Фиона Макинтош

Гобелен

Fiona McIntosh

The Tapestry

Copyright © 2013 by Fiona McIntosh

© Фокина Ю., перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Пролог

Лондон, лето 1715 года

Пальцы тянулись к обнаженному плечу – шаль соскользнула от любовной дрожи, которой была охвачена его милая Нэнси. Глаз он не открывал, но и так видел: мягкая, сливочного оттенка кожа, узкая ложбинка меж упругих грудей, в ложбинке – миниатюрный медальончик, им же и выкованный; да, в этой тесной теплой ложбинке, в целости и сохранности. Они с Нэнси целовались в яблоневом саду на краю родного села; занималась золотая весенняя заря. Было зябко; из разъятых на мгновение губ вырвался пар, яблоневый цвет розовел под ногами, точно конфетти. Он знал: Нэнси мечтает о россыпях конфетти в день свадьбы.

Она потупилась; он ощутил теплую ладошку на своем возбужденном…

– Марвелл!

Крик ворвался в мечты, Нэнси растаяла…

Кузнец очнулся.

– Тут я, мистер Фэннинг! – отозвался он, перекрывая лязг молота по наковальне. Однообразная это работа – бить по полосе металла, потому он и забылся, позволил мыслям унестись в Беркшир, где ждет Нэнси. И будет ждать до следующей осени, до сбора урожая. Если к тому времени кузнец не вернется, Нэнси сочтет себя вправе ответить на ухаживания фермера Джона Бейли.

Марвелл опустил молот – к нему, пальцем тыча куда-то себе за спину, приближался глава кузни.

– Тебя наверх требуют.

Марвелл нахмурился и буркнул:

– Я ж ничего худого не сделал.

Он слишком хорошо знал: наверх так просто не зовут. Либо из жалованья вычтут, либо еще какую-нибудь гадость придумают.

– А никто и не говорит, что ты проштрафился, – рявкнул Фэннинг. – Умойся, прежде чем идти.

– Зачем это?

Его что, прямо сейчас и рассчитают? Марвелл работал усердно, ни на эль денежки не спускал, ни об заклад не бился.

– Я ж, мистер Фэннинг, каждый день с самой зари тружусь!

– Марвелл, давай двигай наверх, я сказал. Да умойся ты, приведи себя в божеский вид. Живей!

Фэннинг протопал прочь. Точно выволочка будет, с тоской подумал кузнец.

Стал умываться, отскребать грязь песком. Снова пошли мысли о невесте.

«Дождись меня, Нэнси, – попросил он тем весенним утром, оторвавшись от милых губ. – Вот увидишь: в Лондоне я наймусь за хорошее жалованье, заработаю столько, что нам с тобой и на свадьбу, и на обзаведение хватит».

Вытираясь полотенцем, Марвелл вспоминал, как Нэнси прильнула к нему, как сладко пахло от нее розами да имбирными пряниками, которые она специально для него напекла перед утренним свиданием, и как с блестящими от слез глазами она заставила его дать клятву верности. «Отправляйся в Лондон, Уильям. Только смотри – вернись к празднику сбора урожая. Дольше двух лет я ждать не буду, так и знай». Вернуться следовало к осени 1717 года.

Нэнси щедро отмерила срок. Двух лет вполне достаточно, чтобы сколотить капиталец.

«Я вернусь с двумя пригоршнями серебра. У тебя будет подвенечное платье из чистого шелка. А уж пир мы с тобой на свадьбу закатим – всем на зависть. А потом купим собственный дом».

Давши это обещание, Марвелл страстно поцеловал Нэнси, не без труда оторвался от нее и направил шаги к Лондону. Высоченный, широкоплечий, мускулистый, он долго еще маячил на дороге.

Марвелл отогнал воспоминания, опустил закатанные рукава и приложил немало усилий, чтобы пригладить волосы. Впрочем, усилия были напрасны. Посреди рабочего дня нельзя выглядеть опрятным, решил Марвелл. Напрасно пытался он отмахнуться от дурных предчувствий, напрасно убеждал себя, что причин для недовольства у хозяина быть не может.

– Мистер Фэннинг, – позвал Марвелл, предварительно постучавшись.

– Входи, – откликнулся Фэннинг. – Вот, сэр, это Уильям Марвелл, – продолжал он с почтительностью.

Фэннинг обращался к пожилому человеку, который с брезгливым выражением инспектировал кузню Джона Роббинса, прославленного на весь Лондон кузнеца. Над головой у него висела кованая табличка: «Кузнечное дело – всем ремеслам мать».

Фэннинг снова обратился к Марвеллу:

– С тобой желает говорить сэр Мозли.

Марвелл сморгнул.

– Доброго утречка, сэр Мозли.

– Я смотрю, у тебя сложение в самый раз для кузнечного ремесла, – обронил сэр Мозли.

Марвелл вскинул бровь.

– Я молотом с двенадцати годков машу, а мехи раздуваю так и вовсе с шести, сэр. Не иначе, это кузня из меня такого силача выковала.

Марвелл повел плечами, стараясь не глядеть на свои огромные ладони, на предплечья, вдвое толще, чем у Мозли. Вдруг очень неловко стало за собственные тугие мускулы и толстые, как веревки, жилы. Чтобы заполнить эдакие кулачищи, как было обещано Нэнси, серебра понадобится много. Очень много.

– Ну, сынок, и давно ты трудишься в кузне Джона Роббинса? – спросил Мозли. На нем была гвардейская форма; в сочетании с преклонным возрастом она создавала впечатление, что Мозли облечен известной властью. К такому выводу пришел Марвелл – и мысленно занял оборонительную позицию.

– Да уж больше года будет, сэр. Я думал пару лет в Лондоне поработать, прежде чем возвращаться домой, в Беркшир.

– И как тебе тут, сынок?

– Тружусь в поте лица, сэр, с дурными людьми компанию не вожу, каждое пенни сберечь стараюсь. Меня невеста дома ждет. Вот вернусь – поженимся, свою кузню открою. Так-то, сэр.

– Сейчас видно порядочного человека, в коем благонамеренность не противоречит честолюбивым помыслам, но побуждает честно зарабатывать себе на хлеб.

Марвелл не понял, что имеет в виду сэр Мозли, и счел за лучшее промолчать – иначе как бы деревенщиной неотесанным не сочли.

– Скажи, Марвелл, а хотел бы ты зарабатывать десять фунтов в день?

Эх! Даже в самых смелых мечтах Марвелл не взмывал к таким высотам; воображения у него не хватало представить, за какой же это труд столько платят. В кузне Джона Роббинса Марвелл за целый год хорошо, если заработает шестьдесят фунтов. Он недоверчиво взглянул на Мозли; стало неловко, что с волос за воротник течет вода; предложение казалось таким заманчивым, что Марвелл невольно ждал подвоха.

– Твоя недоверчивость о многом говорит, – заметил Мозли.

Фэннинг принялся буравить Марвелла взглядом.

– Не придумаю, что и сказать, сэр, – наконец выдавил Марвелл. – Только ежели вы о подозрениях, сэр, так да, уж простите, есть они у меня. – Марвелл утер губы рукавом; сам знал, это признак неотесанности, но что ж делать – он кузнец, а не граф. В конце концов, что, кроме как подковать лошадь, может потребоваться от такого парня, как Марвелл, такому джентльмену, как сэр Мозли, обладателю лейтенантского чина? – Уж не обессудьте, милорд, невдомек мне, к чему эти вопросы да соблазн таким жалованьем.

Мозли качнул головой.

– Мне по нраву твоя честность, Марвелл. Скажу прямо: тебя рекомендовали как человека надежного во всех отношениях. Так что не стану долее скрывать, в чем состоит суть моего загадочного предложения. Дело в том, Марвелл, что мне поручено найти нового городского палача. Прежний мало того что сбежал из долговой тюрьмы, так еще и устроил дебош – мужчину на месте убил, а женщину так отделал, что ей вряд ли выжить. Этот прежний, Прайс его звать, несколько лет исполнял обязанности палача, а ныне сам повешен за неуважение к закону. Небось никто не скажет «Палач без петли», – усмехнулся Мозли. – Не хотелось бы повторения некрасивой истории.

Уильям хватал ртом воздух, как рыба на берегу.

– Стало быть, вы мне должность палача предлагаете, сэр?

– Мы наводили справки. Кузнецы, оказывается, обладают всеми необходимыми навыками для подобной работы. Таким образом, у тебя, Марвелл, очень недурные перспективы стать новым городским палачом.

Уильям начал было отвечать, но сбился, – а Мозли принял его косноязычие за согласие.

– Платим за каждое повешение отдельно. Разумеется, смертная казнь не каждый день свершается. Обычно преступников вешают по шестеро сразу, а то и побольше. Полагаю, твоя рука не дрогнет, если понадобится казнить женщину? – Не дождавшись ответа, Мозли вытащил табакерку и провел отработанный ритуал: открыл крышечку, взял щепоть табаку, шумно втянул носом. Прочистил горло, не обращая внимания на двоих своих собеседников, замерших в ожидании. – Я вот что думаю, Марвелл: если ты молотом орудуешь так, что хозяин твой не нахвалится, значит, и топором размахнуться сумеешь?

Уильям кивнул – говорить он все еще не мог.

Мозли повел плечами.

– Не представляю, когда это конкретное уменье сможет тебе пригодиться, однако должен предупредить: палача время от времени зовут в тюрьму, чтобы обезглавить преступника. Надеюсь, ты сделаешь это не моргнув глазом?

На сей раз Мозли дождался ответа.

– Ежели, сэр, наказание заслуженное, ежели человек против государя да отечества согрешил, я, конечно, не замедлю привесть… привесть в исполнение королевскую волю.

Марвелл видел: его продуманный ответ пришелся Мозли по нраву. Можно было бы просто сказать: «Сделаю, сэр», обойтись без выводов, но Марвелл не пошел по легкому пути.

– Превосходно. Тебе станут платить столько, сколько ты и не мечтал, главное, делай дело чисто и без шума.

«Сколько ты и не мечтал». Уильям все-таки взглянул на свои руки, про себя повторил обещание невесте, а вслух произнес:

– Вообще-то, сэр, я мечтал о больших деньгах.

Мозли криво усмехнулся.

– Двенадцать фунтов за голову тебя устроит? Вдобавок ты имеешь право принимать от смертников подарки. Их обувь также будет доставаться тебе. Коллективные повешения оплачиваются из расчета десять фунтов за полдюжины петель. По-моему, очень недурно. Кстати, первое на твоем счету коллективное повешение состоится через несколько недель.

Уильям Марвелл даже сглотнуть не сумел. Силился выдавить «благодарствуйте, сэр». Рука дергалась – жест, означающий согласие на сделку, никак не удавался. Голос куда-то пропал, руки стали как из сырого теста, да еще и к бокам прилипли. Удалось только кивнуть вконец затуманенной головой.

– Отлично. Поздравляю, Марвелл, с вступлением на новое поприще. Скоро дам о себе знать. И вот что я тебе посоветую – отрабатывай пока точность удара. – Мозли расплылся в улыбке. – На севере нынче неспокойно – значит, твое уменье рано или поздно понадобится Англии. – Он снова взял шумную понюшку табаку, фыркнул и кивком сообщил, что собеседование окончено. Затем швырнул Марвеллу небольшой кошелек. – Вот, возьми. Купи дюжину тыкв и упражняйся.

С этими словами Мозли пошел прочь из комнаты, на почтительном расстоянии сопровождаемый Фэннингом.

Уильям остался стоять как вкопанный. Пенсовики, отпущенные на тыквы, слегка позвякивали в кожаном кошельке, таком крохотном на его огромной потной ладони.

Глава 1

Терреглс, Шотландия, август 1715 года

Она знала: он на крыше, молчит, думает думу, устремив взгляд в южном направлении. Там, на юге, течет река; там граница, там зреет военный конфликт.

– Ты принял решение?

Она постаралась задать вопрос так, чтобы в голосе не промелькнуло ни тени упрека.

Уильям опустил взор при ее приближении, однако не повернулся.

– Выбора нет, Уин, – ответил он с неожиданной жесткостью.

Откашлялся – лишь затем, чтобы она не угадала, что за тяжесть лежит у него на сердце. Уинифред, довольная собственной сдержанностью, вздрогнула. Это его чувство долга… Как же оно ранит! Словно удар в живот нанесли. Она могла бы поклясться: внутренне он еще не свыкся со своим решением – а говорит так, будто решение принято окончательно и бесповоротно.

Уинифред приблизилась, обняла его – давала поддержку и просила поддержки. Какой он мощный, широкоплечий; какое подтянутое тело, как ласкает щеку бархат камзола. Неужели у нее достанет мужества расстаться с ним?

– Выбор есть всегда. Можно проигнорировать приказ. Если ты не поедешь в Эдинбург, это еще не значит…

– Нет, значит! Мое имя в списке. Я – изменник и предатель. Я пошел против Короны. – Уильям качнул головой и усмехнулся. – Указ о преданности Шотландии не предполагает разночтений. С какой стороны ни посмотри, я смутьян и бунтовщик. И у меня всего два варианта – отправиться в тюрьму либо поднять штандарт против английского короля.

Он мягко высвободился из объятий Уинифред и сам обнял ее и поцеловал в то место, где золотистые волосы открывали безупречно белый лоб.

– В обоих случаях участь моя незавидна. Прости, что и тебя краем задело.

Уинифред подняла глаза, посмотрела в лицо человеку, в которого влюбилась без оглядки шестнадцать лет назад, когда жила во Франции, при дворе короля-изгнанника Иакова (протестанты прозвали его Старым претендентом). Вздрогнула – без пышного парика, в котором муж недавно позировал для парадного портрета, он показался в сто раз красивее.

– Уильям, знаешь, почему я вышла за тебя? В числе прочего потому, что ты разделял истовую веру моих родных: рано или поздно законный наследник – католик – воссядет на британском престоле.

– Вон оно что! А я-то думал, всему причиной – моя неподражаемая красота, – самым обыденным тоном ответил Уильям.

Уинифред не сдержала улыбки. Муж обернулся, стал глядеть на вересковую пустошь, но во взоре его была тоска почти материальной природы, и это не укрылось от Уинифред. Сердце заныло от тревоги.

– Теперь, любимый, опасность угрожает и нашим детям.

Плечи Уильяма поникли, словно под тяжкой ношей, имя которой – раскаяние.

– Король Англии знает, что я – якобит. Я никогда не скрывал своей веры.

– И я не скрывала, милый… Пойдем вниз, ты озяб; лето прощается с нами, а ты, если решил воевать за истинного короля, не должен рисковать здоровьем – оно тебе пригодится на войне.

Супруги взглянули друг на друга. Уинифред вспомнила: тогда, во Франции, тот же густо-синий взгляд рослого, ни на кого из знакомых мужчин не похожего шотландца задержался на ней много дольше, чем дозволялось этикетом. Разузнать о шотландце было несложно, его имя с придыханием произносили все дамы якобитского двора: завидный жених, прибыл в Париж засвидетельствовать почтение изгнанному английскому королю.

– Какой красавец, – прикрыв рот веером, шепнула королева Мария-Беатриса потрясенной девятнадцатилетней Уинифред.

Уинифред до сих пор помнила: она покраснела до корней волос, опустила очи долу.

– Полно, милая, – продолжала королева. – Не отворачивайте взор. В данном случае вам даже женские хитрости не нужны. Этот шотландец, кроме вас, никого не замечает, а при дворе вас двоих уже заочно обвенчали. Отличная партия, милочка моя. Так что взгляните ему в глаза и назначьте свидание в саду, если он о таковом попросит. Что до меня, вот вам мое благословение.

С этими словами королева улыбнулась заговорщицкой улыбкой.

После смерти матери, которая была наперсницей ее величества, Уинифред видела со стороны опальной королевы лишь заботу и ласку. Особенное благоволение королева проявила, взяв девушку с собой в Версаль. Они прошествовали через Зеркальный зал, где в ослепительных стеклах отражались не менее ослепительные интерьеры – свидетельства богатства и власти человека, построившего сей дворец. Ибо даже среди зимы он мог позволить себе жечь тысячи свечей; свечи множились в зеркалах, было светло, как в солнечный июльский полдень.

Именно при великолепном дворе Людовика XIV по прозвищу «король-солнце» юная Уинифред овладела всеми тонкостями куртуазного этикета – научилась вкладывать особый смысл в светское щебетанье, лгать изящно и с легкостью, интриговать, вместо того чтобы лезть напролом, действовать с оглядкой и не давать воли языку, флиртовать и быть неотразимой в любое время суток.

Теперь, глядя на мужа, Уинифред гадала: помнит ли он, как более десяти лет назад все придворные дамы только и говорили что о стати и ярко-синих глазах молодого шотландца, о его дорогих и безупречно пошитых камзолах, о копне темных волнистых волос? Уильям был учтив со всеми, но не сводил страстного взгляда с Уинифред, и она, несмотря на недостаток жизненного опыта, сразу это заметила. При ней Уильям смеялся искреннее, вдобавок полностью разделял ее взгляды на якобитов. Подобно ей, он считал внука короля Испании Карла самым подходящим наследником. Уинифред видела, как жадно Уильям впитывает каждое ее слово, – а говорила она не только о вышивании и ведении хозяйства.

– Он заставляет мое сердце смеяться и петь, – наконец призналась Уинифред королеве. В тот день Уильям сделал ей предложение.

Королева Мария-Беатриса усмехнулась.

– Еще минимум дюжина прелестнейших дам могли бы подписаться под твоими словами.

– Ваше величество, мне совсем не хочется последовать примеру моей сестры Люси. Монастырь – это не для меня, – отвечала Уинифред.

– В таком случае я настаиваю, чтобы свадьбу сыграли здесь, в Сен-Жермен-ан-Ле, – снова усмехнулась королева.

Уинифред Герберт венчалась с Уильямом Максвеллом в очаровательной часовенке; венчание прошло тихо. Шестьдесят два шага от церковного крыльца в три ступени Уинифред проделала с едва заметной улыбкой; подруги потом утверждали, что эта улыбка еще много дней озаряла румяные щечки новобрачной. Леденящий холод плиточного церковного пола вонзил свои длинные когти в подошвы расшитых драгоценными камнями туфелек, но Уинифред и бровью не повела. Гостям казалось, что невесте жарко.

После венчания Уинифред расцеловала всех, кто на девять долгих лет заменил ей семью, и отбыла с супругом в Шотландию. Они обосновались в Нитсдейле – долине реки Нит, в родовом замке под названием Терреглс, неподалеку от границы с графством Дамфрис. Замок был построен беспорядочно, в дело пошел и тусклый местный камень, и угольно-черный кремень. Каждое поколение Максвеллов добавляло к замку новое крыло. В одном таком крыле и находилась башня, крышу которой облюбовал Уильям. Оттуда открывался отличный вид на реку, на лоскутное одеяло прилегавших к долине полей. В тумане тонула Англия.

Терреглс представлял собой этакий водораздел между Шотландией и Англией; здесь пролегала невидимая граница, здесь сформировался повстанческий штаб. Отсюда, из приграничных графств, отправлялись всадники в Англию; здесь их встречали по возвращении. Считалось, что в Нитсдейле укрывают разбойников с юга и вообще дают приют сорвиголовам, которые совершают вылазки на юг и всячески противостоят дерзким англичанам, угоняющим шотландских овец, грабящим деревни и даже похищающим женщин.

Не раз и не два Уильям говорил Уинифред: горцы слывут самыми суровыми и опасными людьми в Шотландии, да только обывателям невдомек – такими их сделала жизнь на границе, подразумевающая постоянное участие в стычках.

Уильям не перегружал жену новостями о приграничных разбойниках, чтобы не мешать ей вести дом; в свою очередь Уинифред, не теряя самообладания, перевязывала раны мужа и даже помогала вправлять переломы. В целом Уинифред считала жизнь в Терреглсе размеренной и счастливой, привыкла к своеобразному ритму этой жизни и полюбила его. Так было – до сих пор. Ибо Уильям теперь озвучил свои дурные предчувствия, и одного этого Уинифред оказалось достаточно, чтобы понять: грядущие события будут иметь мало общего с прежними стычками.

Всего год назад Ганноверская династия заявила о своих правах, и Георг I покинул Германию, чтобы воссесть на английском престоле. В Шотландии до сих пор слышались отголоски мятежа.

Уинифред снова попыталась отговорить мужа:

– Если верить вестям, что прислали с юга мои друзья, протестантский король дурно воспитан, неучтив. Говорят, он нуден и неуклюж. В Лондоне ему не нравится, он скучает по родине.

– Милая моя, пусть Георг – далеко не «король-солнце», только, боюсь, жажды власти ему не занимать. Вдобавок он столь крепок в протестантской вере, что не потерпит мятежа католиков. Верные люди из Уайтхолла считают, Георг нарочно носит маску зануды, чтобы скрыть недюжинный ум.

– Но ведь ум не всегда идет рука об руку с воинственностью и коварством? – спросила Уинифред. Уильям как раз взял ее под локоть – они перебирались через небольшой порожек, перед ними была низкая дверь, за дверью – скрипучая лестница. Уинифред подхватила подол вышитой шелковой робы, Уильям помог тем, что сжал пышные фижмы.

С облегчением Уинифред услышала смешок мужа.

– Знаешь, дорогая, тот, кто проектировал выход на крышу, не рассчитывал, что сюда станут наведываться женщины.

– Но я ведь не похожа на большинство женщин.

– Это верно. Сердце твое твердо, как обручи твоего же платья.

От этой шутки стало чуточку легче. Перед скрипучими ступенями Уинифред помедлила.

– Уильям, ты всегда умел развеселить меня тем или иным способом.

Жаль, что слова прозвучали с такой горечью, даром что Уинифред изо всех сил улыбалась.

Уильям поцеловал ей руку. Горечь отражалась и в его чертах.

– Наш немецкий монарх, похоже, намерен приковать Шотландию к Англии.

Уинифред кивнула. Сердце будто стиснул ледяной кулак.

– В таком случае, любимый мой, ты должен исполнить волю истинного короля. Король призвал тебя к оружию; твои арендаторы и вассалы не оставят тебя в бою. С тобой семейная честь, вечная любовь и благословение.

Лестница осталась позади. Супруги переглянулись и поняли: все домашние собрались за дверью, ждут решения главы семейства.

– Те, кто поддерживает нас в Лондоне, только языками умеют молоть. Не приходится рассчитывать на решительность и надежность этих людей. Их попущением все шотландские кланы могут погибнуть. Сомневаюсь я и в доблести лорда Мара. Не годится он в лидеры вождей наших кланов! – Уильям вздохнул, чело его омрачилось тяжелой думой. – Разумеется, он сумеет объединить их – да и кто не сумел бы, когда Шотландия так далеко от Лондона? Легко бахвалиться перед вождями кланов – надо лишь выучить их боевые кличи.

– Думаешь, кланы объединятся?

– Мы все объединимся, ибо этого требует наш король. Однако Мар не из наших, нет в нем шотландского благородства. Трудно будет убедить горцев следовать за ним. – Уильям пожал плечами. – Но это ничего не меняет. Я все равно подниму штандарт, присягну любому вождю. Только, боюсь, мы, жители долины, куда лучше видим ситуацию, чем горцы.

Уинифред взяла мужа за руку. Они пошли узким коридором. Под их ногами вздыхали, гудели старые доски. У двери, ведшей непосредственно в дом, Уинифред помедлила.

– Знаешь, Уильям, я уверена, что ты одержишь победу.

– И откуда же такая уверенность? – поддразнил Уильям. Руки его обвились вокруг талии Уинифред, губы коснулись ее губ.

– Мне во сне приснилось. Обещаю, возлюбленный муж мой: ты не положишь жизнь за Иакова, хотя и дашь ему в том клятву.

Уинифред наблюдала, как медленно кривит губы Уильяма насмешливая улыбка, как расходятся от этой улыбки мелкие морщинки вокруг глаз. Ледяной кулак, сжимавший ей сердце, чуть ослабил хватку.

– Ты что же, дорогая, по звездам читать умеешь? Или в воду глядела? Или изучила линии на моей руке?

Уинифред качнула головой.

– Я только одно знаю, Уильям Максвелл, – что люблю тебя бесконечно. Всегда любила. И всегда буду любить. Ты проживешь долгую и достойную жизнь и умрешь в глубокой старости, когда Господь призовет тебя. Никто и ничто не разубедит меня, ибо так написано в моем сердце.

Уильям хлопнул в ладоши.

– Не знал, что живу бок о бок с настоящей пророчицей!

Уинифред хихикнула.

– Тише, милый, ради святой Марии!

– Хочешь, чтобы я стал паинькой? Это так сразу не получится.

Пальцы Уильяма тем временем теребили шнуровку на корсаже Уинифред.

Она шлепнула мужа по руке. Воскликнула:

– Уильям, ты что!

Но в голосе не послышалось возмущения, а жест был безобидный – словно бабочка взмахнула крылом.

– Есть способ развеять мою печаль. И он тебе известен, – сказал Уильям, проворно расшнуровывая корсет.

– Ты серьезно? – хихикнула Уинифред, беспомощно озираясь. – Нас все домашние ждут! – Она покосилась на дверь.

Уильям вздохнул, отвлекся от шнуровки и задвинул засов.

– Ничего. Подождут. Сейчас мы с тобой одни. Мы в этой башне, как в ловушке. Никто нас не видит, никто нам не помешает.

– Ты овладеешь мною прямо здесь? – изумилась Уинифред.

– Уин, любовь моя, ты же знаешь – я готов ласкать тебя всюду. Так чем же моя собственная башня хуже прочих мест? Ты – моя пленница, зависишь от моей воли. Вдобавок здесь мы можем на время забыть о клятвах якобитов и о шотландской гордости.

Уинифред рассмеялась. Взглянула на платье, распавшееся, словно ореховая скорлупа, и на мужа, который вполне успешно справлялся с завязками в нижней части густо расшитого корсажа.

– О, знакомая вещица. Ты была в этой броне, когда я впервые встретил тебя. В Сен-Жермен – помнишь?

– Ах, немало вечеров я провела с иглою в руке, трудясь над обновкой.

Последняя завязка поддалась ловким пальцам Уильяма. Уинифред вздохнула с тайной радостью, когда муж почтительно поместил часть вышитой «брони» на ближайший столик.

– Опасность подстегивает желание, – прошептал Уильям, жарко дыша Уинифред в шею.

– Ты сумасшедший. В моих покоях огромная кровать, там гораздо удобнее.

– А как же вкус краденых минут? А как же интрига?

– Что, прямо у стены? Тебе так хочется, желанный мой?

Уинифред сама не ожидала, что позволит сделать с собой подобное, и тайно наслаждалась тем, что позволила.

– Я словно блудница. И ты тому виной, – шепнула она, подпустив в голос кокетства.

Уильям расплылся в улыбке, расшнуровал корсаж до конца, спустил с жениных плеч нижнюю сорочку, так что обнажились груди, по-прежнему тугие, налитые, несмотря на то что Уинифред родила пятерых детей. Уильям заурчал, наклонился, стал целовать соски.

– Ох, Уин, от одного взгляда на тебя в моей крови пожар вспыхивает!

По внезапной хрипоте в голосе мужа Уинифред поняла, как сильно его вожделение. Она желала его не меньше; не думая о приличиях, она вся отдалась нахлынувшей страсти, помогла Уильяму добраться до сокровенного местечка сквозь пышные многослойные ткани, сняла юбку на обручах. Взаимные смешки они душили поцелуями; боялись, что их возня слышна за дверью.

Потом они сидели на полу подобно заигравшимся детям, прислонясь к темной деревянной панели, держась за руки. Головка Уинифред покоилась на мужнином плече. Уинифред даже позволила себе испустить стон – так хороши были эти краденые минуты наслаждения.

– Во Франции ты ведь сможешь встретиться с нашим мальчиком, Уильям?

– Конечно. Нынче же напишу Вилли, – отвечал муж. Поднялся, помог встать Уинифред. – Пора тебе одеваться – это процесс долгий. Не понимаю, как вы, женщины, терпите этакую сбрую. По мне, военную стратегию разрабатывать легче, чем разбираться, что у вас каким шнурком к чему крепить.

– Зря ты храбришься, Уилл. Все равно мне за тебя страшно. Очень страшно.

Уильям взял жену за подбородок, нежно поцеловал в губы.

– Успокойся. Со мной да пребудут твои преданность и любовь. Вдобавок ты сама сказала: ничего не случится, звезды благоволят ко мне. Я не положу жизнь за короля, хотя и готов это сделать.

Уинифред хотела было заговорить, но Уильям взглядом остановил ее.

– Это твои слова, разве не так?

– Так. Я готова повторять их вновь и вновь.

– Верю, родная.

Поцелуй, долгий, как заключительный аккорд, не дал Уинифред вернуться к теме.

– Спасибо за то, что произошло в этой башне, милая. Теперь я знаю: главное – не отчизна, не король. Главное – семья. Я люблю тебя, Уинифред Максвелл. Если враги станут одолевать меня, если небо покажется мне с овчинку, я вспомню эти краденые минуты, Терреглс и эту трижды благословенную стену. Мы с тобой, Уин, – беспечные, отчаянные влюбленные, дерзнувшие мечтать о шотландском короле на шотландском престоле.

В эту дверь Уинифред в своей пышной робе прошла без труда. Закатное солнце нежило напоследок стены галереи, бросало золотисто-розовые отсветы на Уинифред и Уильяма.

– Когда ты намерен покинуть Терреглс?

– Вероятнее всего, в начале осени.

Больше Уильям ничего не сказал.

Уинифред внутренне вздрогнула; впрочем, на лице ее страх не отразился. Уильям всегда говорил, что его жена будто создана для игры в триктрак – забавы, развивающей тактическое мышление. В триктрак они играли во Франции – очень тогда суровая выдалась зима.

– Оставь со мной горстку верных людей – и я справлюсь, – попросила Уинифред.

– Нет уж, миледи. Мы войну затеяли, а не прогулку. Ты и наша дочь не останетесь в Терреглсе, не сделаетесь легкой добычей правительственных ищеек. Они не посмеют использовать мою жену и моих детей против меня. Слава богу, Вилли учится во Франции. Надо предупредить твою сестру… Как меня печалит мысль, что передряга, в которую я попал, коснется и тебя, моя дорогая Уини.

– Я готова к любым испытаниям, Уильям. Куда ты решил нас отправить?

– К Мэри, к моей сестре. Траквер станет вам надежным убежищем, а мои родные позаботятся о вас.

Уилл снова поцеловал жену, поцелуй был глубок и влажен, и не имели значения сновавшие по дому слуги.

Нельзя плакать, ни в коем случае нельзя плакать. Уинифред проглотила свой страх, а заодно и дрожь в голосе. Когда поцелуй наконец завершился, слова Уинифред звучали твердо:

– Береги себя ради семьи, что не чает в тебе души, Уильям.

– Крепись, моя дорогая, будь тверда духом, как много лет назад, когда я впервые встретил тебя. Я считаю, вы должны уехать прежде, чем сменится эта луна.

– Пойдем предупредим нашу девочку. И надо написать твоей сестре в Пиблс, – прошептала Уинифред. Щеки ее все еще пылали. Она повела мужа прочь от нежного предзакатного солнца – прямо в смутное будущее, что поджидало дерзнувших восстать против английской короны.

Глава 2

Лондон, декабрь 1978 года

Она поняла: поцелуи Уильяма не отличаются разнообразием. Все они были и будут точь-в-точь такие, как этот конкретный поцелуй, от которого у Джейн, точно у мультяшки, искры из глаз посыпались. Джейн даже забыла, что находится она в Лондоне и сейчас утро – промозглое, серое, отвратительное зимнее утро.

– Нет чтобы комнату снять, а то прямо посреди улицы, – буркнула проходившая мимо женщина. Чары рассыпались.

Джейн смущенно улыбнулась. Они с Уильямом находились в самом сердце Ковент-Гарден, у знаменитой колонны на площади Севен-Дайалс. До отеля, где они сняли очаровательный номер, было рукой подать.

– Я на ней женюсь! – выкрикнул Уилл вслед ворчунье, направлявшейся к Монмут-стрит; впрочем, женщина успела забыть о них, они вызвали только секундное недовольство. Если она и расслышала заявление Уилла, то не сочла нужным отреагировать.

– Уилл, тише!

– Почему это? Пускай весь мир знает, – возразил он, чмокнул Джейн в макушку и обнял еще крепче.

В шелковый кокон, который Джейн столь беспечно позволила Уиллу сплести вокруг себя, проникла мысль, ледяная от чувства вины. Каждый день Уилл добавлял к кокону еще несколько витков прочной эластичной нити, формировал новые слои – любовь, преданность, даже право собственности. Насчет последнего слова Джейн не была уверена. Знала одно: как ни назови этот слой кокона, а Уилл держал ее на привязи, не давал ускользнуть, пока незримая, неозвученная связь не трансформировалась в нечто существенное – обещание выйти за него замуж. На пальце Джейн красовалось безумно дорогое кольцо с бриллиантом – подтверждение намерений Уилла. Почему тогда Джейн все еще сомневается? Почему колеблется? Почему ведет себя не так, как обычно ведут себя обрученные девушки, почему чувствует не то, что должна чувствовать влюбленная невеста? Почему не торопится уцепиться обеими руками за свое счастье? Почему сейчас, при взгляде на восхитительный сияющий бриллиант, дыхание у Джейн перехватило от тревоги, почему она поспешно и чуть ли не со стыдом отвела глаза?

«А вдруг Уилл – не тот человек?»

Проклятый вопрос пробил-таки тугой шелк кокона. Счастливый жених тем временем подхватил свою суженую под локоть и повел завтракать, мурлыча по дороге любовный вздор. Джейн не слушала – перед ней громоздились новые проклятые вопросы. Ей казалось, они образовали крутую, высокую лестницу, которую еще попробуй преодолей.

«Разве чувства наши такого накала, что его хватит на долгую совместную жизнь, на рождение и воспитание детей, преодоление невзгод; не остынут ли чувства в зрелом возрасте; наконец, хочу ли я состариться рядом с Уиллом?»

Джейн подавила смятение, комком подкатившее к горлу. Она слишком хорошо знала вкус этого комка, комок был ее давним проклятием, вроде хронической болезни. Все дело в стремлении – больше того, в потребности Джейн контролировать ситуацию. Любую. Везде и всегда. А когда она сдалась перед искренним чувством Уилла, это выглядело как потеря контроля. «Стань моей», – прошептал Уилл, и в голосе его были страсть и нежность. Почему же теперь эта просьба отдает для Джейн собственническими замашками? В глубине души Джейн знала, что ее страхи недалеко ушли от паранойи, но отделаться от них не могла.

До настоящего момента Джейн позволяла себе решать эту дилемму – выходить или не выходить за Уилла, – лишь когда он спал, лишь когда она бывала предоставлена самой себе. Это благословенное время отныне омрачали жестокие сомнения. Порой Джейн пыталась себя успокоить – мол, обычная картина, все невесты колеблются и нервничают. Даром что Уилл казался решившимся твердо, не проявлял даже намеков на колебания, Джейн говорила себе, что и его пугают масштабы ответственности, особенно заметные теперь, когда в Лондон приехали родители обоих нареченных, когда состоялась официальная помолвка.

Они с Уиллом познакомились совсем недавно.

Завтра будет ровно пять месяцев. По правде говоря, бывали целые дни, когда Джейн ничуть не сомневалась в правильности своего решения и чуть ли не пищала от счастья, – к этим дням она теперь обращалась в мыслях, в них искала уверенности. Но ровно столько же было и других дней, когда внутренний голос неумолимо требовал: «Спроси свое сердце; спроси еще раз. Ты уверена, что Уилл – тот самый мужчина?»

«Подходит ли он тебе?» – вот что интересовало внутренний голос. Причем в данный конкретный момент. Уилл, улыбаясь, шептал о силе своего вожделения, а Джейн переживала очередной приступ неуверенности. Вдруг пришло на ум, что она обманывается в той же степени, что и Уилл; от этой мысли Джейн чуть не задохнулась. На узком тротуаре, пока горел красный свет светофора, Уилл потянулся поцеловать ее, но Джейн осторожно отстранилась, надеясь, что не обидела этим жениха. В качестве утешительного приза она взяла Уилла за руку.

– Пойдем в кафе, про которое рассказывал консьерж. Посмотрим, так ли там хорошо, – промурлыкал Уилл.

– Зря ты приучил меня к мысли, что каждый день следует начинать с шоколада. Теперь я на него подсела.

– А я подсел на твое восхитительное тело, – шепнул Уилл, прежде чем сплести свои пальцы с пальцами Джейн. Между тем по семи улицам струились семь потоков транспорта, развозили людей по Ковент-Гарден и дальше по Лондону. – Я хочу тебя, – продолжал Уилл.

Они шагнули на проезжую часть, перешли на другую сторону, направились к Монмут-стрит.

Перепрыгивая через лужи, лавируя меж пешеходов, они наконец добрались до искомого кафе и со смехом открыли дверь. Стены были черные, и навес тоже черный – казалось, Уилл и Джейн шагнули прямо в логово Греха. По мере приближения к барной стойке в возбуждающем аромате шоколада все отчетливее слышались экзотические нотки свежемолотого кофе. Оба, Уилл и Джейн, нарочито и дурашливо застонали от наслаждения. На барной стойке лежал противень, под ножом в руках у молодой барменши пружинили сочные коричневые квадратики брауни.

– Не желаете ли отведать? Свеженькие, только из духовки, – предложила барменша.

– С удовольствием, – откликнулась Джейн и оторвала взгляд от полок, заставленных нарядными коробками и пакетиками. Что только не покрывают шоколадом, думала она, – лакричные палочки, фрукты, крохотные печенюшки. А сколько видов трюфелей!

– Как насчет сеанса шоколадного боди-арта? – поинтересовался Уилл, беря миниатюрный кувшинчик.

– Пожалей гостиничных прачек, – отвечала Джейн. Прежде чем заказать пухлый квадратик брауни, она вскинула бровь на заулыбавшуюся барменшу. Вкусовые рецепторы уже возбудились, Джейн причмокнула.

– Похоже, ты внесешь в наш брачный контракт следующий пункт: «Чтоб я всегда была в шоколаде», – предположил Уилл, жестом приглашая Джейн за столик.

– Внесу. И если ты будешь неукоснительно выполнять этот пункт, можешь рассчитывать на вечную любовь, – подыграла Джейн.

Когда они уселись за столик с перегородкой, Уилл заглянул Джейн в глаза, причем взгляд его был лишен прежней игривости.

– Вечность – это очень долго. Надеюсь, ты отвечаешь за свои слова, любимая.

Чтобы замаскировать удивление от серьезности этих слов, Джейн схватила руку жениха и поцеловала ее, даром что он не успел снять перчатки.

– Вечность – это, конечно, долго, но недостаточно долго, – возразила она, презирая себя за такой дешевый флирт со столь преданным ей человеком. Ах, как хотелось Джейн ощущать привязанность той же глубины; корни сомнений были ей по-прежнему не ясны.

– Горячий шоколад и кофе, – сказал Уилл подоспевшему официанту. Бедняга, он и не подозревает, какая дилемма мучает его невесту! – Еще принесите мне яичницу-болтунью на тосте. А моей спутнице – один из этих ваших неприлично сладких брауни, да не жалейте шоколадной глазури.

– Вы в отпуске? – поинтересовался официант.

– Нет, на работе, – с улыбкой ответил Уилл. – Через неделю я читаю лекцию в северной Англии. Я правильно выразился?

Официант покосился на Джейн. Она еще рта не раскрыла, но он явно не сомневался в ее британском происхождении. Может, виною была ярко-желтая с синей отделкой куртка Уилла – истинный британец никогда бы не надел такую зимой; может, официанта навел на мысли загар Уилла, только он сразу сделал вывод: перед ним американец. Да плюс южный протяжный выговор.

– У нас принято говорить «на севере Англии», – с улыбкой в адрес официанта поправила Джейн и сняла непромокаемый коричневый жакет.

– А потом я намерен жениться на моей прелестной возлюбленной, – добавил Уилл.

Джейн смутилась, опустила ресницы. Официант смотрел со скрытой насмешкой.

– Поздравляю. Выходит, дел у вас хоть отбавляй. Свадебный переполох. Только знаете что? Для невесты вы уж больно спокойная.

Джейн качнула головой.

– Просто до свадьбы еще много вре…

– Займитесь нашим заказом, приятель. Проследите, чтобы шоколад был насыщенный и горячий. Моя невеста любит погорячее.

Намек не произвел на Джейн впечатления, ничуть не задел. Джейн не понравилось, что Уилл говорит за нее. Стаскивая перчатки и небрежно сдергивая шарф, она с отвращением думала, что утренняя морось к вечеру наверняка преобразуется в гололедицу. Неподходящая погода для американского туриста; впрочем, Уилла и на серфе не представишь, даром что вырос он во Флориде. Наверно, и там не все возле океана живут.

Уилл тоже снял перчатки, помогая себе ровными безупречными зубами, казавшимися еще белее от бронзового загара. Руки его потянулись к рукам Джейн.

– Замерзла, да?

– Уже согрелась, – возразила Джейн.

Уилл поцеловал ей руку.

– Давай после завтрака вернемся в отель, в теплую постельку…

– Мы и так в теплой постельке двое суток провели, – напомнила Джейн.

– Пусть будет трое суток – для ровного счета. И вообще, кому какое дело?

– Твоему отцу, кажется, есть дело, – съязвила Джейн.

– Папа не сомневается в нашей любви, – рассмеялся Уилл. – А на то, что он тогда сказал, не обращай внимания. Он имел в виду, мы торопимся со свадьбой, только и всего.

– Может, и торопимся.

Фраза вылетела прежде, чем Джейн успела прикусить язык. Уилл как-то странно посмотрел на нее, заулыбался, будто знал: на самом деле Джейн так не думает.

– Мы с тобой были возлюбленными в прежних воплощениях, Джейн. Наша встреча в этой жизни предрешена.

– Неужели? А свадьба – она тоже предрешена?

Уилл продолжал, словно не замечая тревоги в голосе Джейн:

– Я уверен: мы в каждом воплощении были любовниками. Умирали – и снова воплощались, и снова в той же ипостаси. И находили друг друга. Иначе почему, как ты думаешь, я влюбился в тебя с первого взгляда?

Джейн стало смешно.

– Грядущую лекцию цитируешь? По-моему, мы и в гостинице на Севен-Дайалс поселились исключительно потому, что семь дорог напоминают тебе твои обожаемые линии лей.

Уилл состроил обиженную гримасу.

– Мы, ученые, предпочитаем термин «прямые пути».

– Прямые пути, или линии, или линии лей… А еще пришельцы, магия, спиритизм, – передразнила Джейн. Потянулась к его рукам. – Не обижайся. Ты же знаешь, под каким я впечатлением от твоих исследований.

– Только ничего в них не понимаешь. Даром что я тебе уже два месяца пытаюсь объяснить.

Официант поставил перед Джейн деревянную тарелочку с брауни, чем вызвал удовлетворенный вздох. Сама Джейн, правда, заказала бы на завтрак что-нибудь посущественнее – и поострее. Но теперь, при виде лакомства, у нее слюнки потекли. Вскоре появились и чашки с шоколадом и кофе.

– Объедение, – констатировала Джейн, откусив крошечный кусочек. Ей очень хотелось вонзить вилку в тост с яичницей на тарелке Уилла. – Ну и что ты намерен поведать коллегам о своих невнятных линиях?

– Они очень даже внятные, – добродушно возразил Уилл.

– Но магическими их не назовешь. Неужели ты действительно веришь в волшебство?

– Я – геофизик, – нарочито важным тоном начал Уилл. – Мое дело – объяснять явления окружающего мира посредством исследований. Ни больше, ни меньше. Природа линий, условно называемых прямыми путями, пока не объяснена, однако у нас имеются теории – главным образом вразумительные, хотя есть среди них и откровенно смешные. Только знаешь что, милая? Когда некоему явлению нет полного объяснения, обязательно найдутся персонажи, желающие удариться в сверхъестественное. Зато мои братья по разуму всегда тяготеют к научно обоснованным теориям – которые сами же и создают.

– Расскажи о том, чего пока не можешь объяснить, – попросила Джейн.

Уилл вздохнул, грустно улыбнулся.

– Многие считают, что линии лей, служащие для связи святых мест, имеют прямое отношение к феномену аномально сильных магнитных полей. В Китае такие линии называют драконовыми; последователи учения фэн-шуй тысячелетиями обращались в своей практике именно к ним. Предположительно, птицы и звери мигрируют именно по этим линиям. Отдельные группы, входящие в движение «нью-эйдж»… не стоит приравнивать этих людей к буйнопомешанным лишь потому, что они позволяют своим мыслям воспарить над научными объяснениями реальности… так вот, отдельные представители движения «нью эйдж» полагают, что эти огромные воронки магнитной энергии не что иное, как порталы, или ворота в параллельные миры.

– Ты шутишь, да?

Улыбкой Уилл дал понять, что прощает Джейн эту реплику, но выразил сожаление, чуть передернув плечами.

– Видишь ли, человек так устроен – не может без веры в чудеса, хоть режь. Только логично, не найдя научного объяснения, навешать на то или иное явление потусторонних качеств. В Шотландии я намерен рассказывать об успехах в исследованиях феномена линий лей.

– А теперь подумай – как бы мы встретились, если бы я не поехала к родственникам в Корнуолл, а тебя не занесло на Лендс-Энд?

Почему она не может остановиться? Почему всячески муссирует тему их случайной встречи? Неужели надеется, как от щипка, очнуться от очередного ответа Уилла; неужели считает, что мечты занесли ее в альтернативную реальность?

«Оглянуться не успеешь, Джейн, как прошествуешь в белом платье по нефу и ляпнешь: «Я согласна». Потом одумаешься, да поздно будет!»

«Да, но я же не уверена. Все считают мой будущий брак идеальным – все, кроме меня, – сама себе мысленно возразила Джейн. – Пожалуй, еще не уверен отец Уилла. А я… я не пойму, почему не влюблена в своего жениха по уши – казалось бы, все предпосылки к этому наличествуют».

«Тик-так, – произнес некий далекий голос. И еще раз, чуть слышно: – Тик-так. Время, Джейн, время».

– Мы с тобой оказались в нужное время в нужном месте, – сказал Уилл. – А знаешь почему? Да потому что нас свела линия лей – та самая, что теперь соединяет наши сердца, – прочная, неподвластная ни времени, ни пространству.

Ну просто законченный романтик этот Уилл.

– И которая же конкретно из многочисленных линий лей свела нас вместе? Которая, Уилл?

– Линия святого Михаила, – оживился Уилл. – Знаешь, какая она длинная? Начинается на корнуолльском мысе, в деревне Маразион – между прочим, она считается старейшим поселением в Европе. Дальше линия святого Михаила движется на северо-восток, проходит через многочисленные древние сооружения, возведенные во славу святого Михаила. Что это, по-твоему, – совпадение? Подтасовка? Или Божий промысел?

Джейн не успела рта раскрыть, как Уилл заговорил снова:

– Но это не все. Есть еще одна линия – она начинается от ирландского монастыря Скеллиг-Майкл, проходит сквозь священную для жителей Корнуолла гору, делит пополам скалистый остров Мон-Сен-Мишель, что во Франции, и продолжает в том же духе – стремится к святым местам вроде Сакра-ди-Сан-Микеле, Ассизи, горный хребет Кармель в Израиле.

Джейн только прищурилась.

– Неудивительно, что адепты движения «нью эйдж» прямо-таки ухватились за эти факты.

Уилл задумчиво кивнул.

– Да, верно, это просто факты. Только дело в том, что даже самые убежденные скептики вынуждены признать: эти святые места пронизывает некая энергия – назовем ее так за неимением лучшего слова – и их можно соединить прямой линией.

Джейн качнула головой, отодвинула остывающий шоколад.

– Звучит убедительно.

– И на том спасибо. Вот почему мы, геофизики, жаждем исследовать этот феномен, узнать о нем все. Вот почему я получил грант на исследования.

– Ну а сам-то ты что думаешь, Уилл? Веришь, что эти твои линии, опутавшие земной шарик, исполнены сакрального смысла? Что тут не без волшебства?

Уилл мягко усмехнулся; впрочем, Джейн сочла такой ответ отрепетированным. По тому, как Уилл отвел взгляд, она поняла – он ни в чем не уверен. В следующую секунду он потряс ее признанием:

– Я не знаю. Я не делаю выводов, пока не увижу что-либо собственными глазами или пока тот или иной феномен не подтвердят мои исследования. Я только в одно верю – в неприемлемость предубежденности. Как бы ни полагался я на свою науку, меня греет тот факт, что сверхъестественное порой являет недюжинную силу, что горячая вера помогает свершить невозможное; наконец, что волшебство существует. Должно существовать, по крайней мере.

Джейн нахмурилась. До сих пор жених казался ей рационалистом до мозга костей; теперь за фасадом мелькнуло нечто потаенное.

– Стало быть, в совпадения ты не веришь?

Уилл улыбнулся, поднял глаза над тарелкой, словно решил не доедать последний кусок яичницы и тоста, и игриво заметил:

– А ты, оказывается, циничная. Вот новость так новость.

– Вовсе я не циничная. Я бы хотела верить в волшебство. Да и кто не хотел бы? Нашему миру ох как не хватает волшебства, да только горькая правда состоит в том, что никаким волшебством не остановишь войны, не избавишь людей от голода, не напоишь свежей водой, не воскресишь. Будь я способна воззвать к потусторонним силам, я бы уничтожила все мерзости в нашем мире – а начала бы, пожалуй, с уничтожения этого жуткого холода. Еще ведь только начало зимы – что-то дальше будет?

– Все потому, Джейн, что тебе нравится контролировать ситуацию – причем любую.

Джейн усмехнулась и спросила, единственно с целью выиграть время:

– Ты о чем?

– Бывают люди, которым по нраву все держать под контролем; ты из их числа. Только и всего. Кстати, это совсем не плохое качество. Я рад, что ты его не скрываешь. Потому что оно придает тебе дополнительное очарование.

– По-моему, ничего очаровательного во властных людях нет, – возразила Джейн.

Уилл улыбнулся, погладил руку Джейн, и она поняла: свое чувство к ней он использует как оружие, перед которым бессильно большинство женщин, включая саму Джейн.

– Так что я вовсе не критикую тебя.

– По-моему, скорее обвиняешь.

Уилл отрицательно покачал головой.

– Это – твоя особенность. Продолжай в том же духе, Джейн. Подозреваю, ты из тех, кто способен одной только силой воли горы сворачивать. – Джейн достался испытующий взгляд. – Давай не будем заниматься самокопанием. Я люблю тебя такой, какая ты есть. Мы скоро поженимся.

«А может, не надо?»

– Прости, Уилл.

– По-моему, лучшее место для тебя – это постель, – поддразнил Уилл, озорно сверкнув синими глазами.

Джейн ощутила прилив некоего чувства; хорошо бы это была любовь. Испугалась, что это не более чем страсть к красивому мужчине; страсть, которой она отдалась практически без сопротивления. Все бы хорошо, если бы этот мужчина несколько дней назад не сделал ей предложение руки и сердца. Она сразу сказала «да» – потому что он все просчитал, выбрал правильное место для объяснения в любви. Пиккадилли, статуя Эроса – кто ж тут устоит? Толпа засвистала, захлопала, когда Уилл опустился на одно колено, кашлянул, обвел площадь мечтательным взглядом – просто выигрывал время, искал в карманах темно-зеленую бархатную коробочку. Затем, по знаку Уилла, бог весть откуда появился скрипач и завел пленительную мелодию; следующим номером развернулось алое шелковое полотнище в форме сердца, чудесным образом зависшее на Эросовом луке. На шелке были вышиты имена «Уилл» и «Джейн».

– Я никогда не встречал женщины, которой мне захотелось бы предложить руку и сердце. И наконец я встретил тебя, Джейн. Сделай меня счастливейшим человеком на земле – стань моей женой, – произнес Уилл.

Толпа взревела от восторга, японские туристы защелкали фотоаппаратами. Джейн прекрасно помнит – лицо ее окаменело от неожиданности, вместо того чтобы беспомощно расплыться в блаженной улыбке.

– Уилл… – пролепетала Джейн. Вокруг мелькали довольные лица, слышался одобрительный гул. – Не знаю, что и сказать…

Только на эту фразу Джейн и хватило. И она была вполне искренна.

Уилл открыл коробочку. Толпа к тому времени успела увеличиться в разы. Как один человек, толпа подалась к коробочке и ахнула при виде великолепного бриллианта, ослепительного на зеленом бархате. В кольце был всего один камень, но зато какой! Бриллиант будто подмигивал Джейн, будто намекал: мне, мол, и солнечного света не надо, я сам по себе могу сиять; ну-ка, посмотрим – устоишь ты перед искушением владеть мною?

Перед этим конкретным искушением Джейн устояла бы. Она не выдержала нежности во взгляде Уилла – от этой нежности она не могла отмахнуться. Ей уже признавались в любви. Искать поклонников не приходилось – сами набегали, привлеченные внешностью Джейн, и оставались, потому что за красивым фасадом обнаруживали личность. Впрочем, никто из претендентов не удостоился любви Джейн. Был один – бедняга Дэвид. Его сердце Джейн разбила вдребезги. Дэвид вообразил, что они поженятся, потому что он способен любить за двоих. Год они были вместе. Только Дэвид переоценил свои возможности. Джейн нравилось разговаривать с ним, заниматься с ним сексом, появляться в обществе – но она не могла представить их с Дэвидом семейную жизнь. Бог знает, что ей было нужно. С Уиллом все иначе. Даже Джейн – даром что не привыкла цепляться за отношения – понимала: такими мужчинами, как Уилл, не разбрасываются. Пыталась придраться к какой-нибудь черте Уилла, особенности – и не могла. Любая из женщин, присутствовавших тогда на Пиккадилли, согласилась бы: этот статный, золотоволосый, синеглазый американец, стоящий на одном колене, – куда как завидный жених. Вдобавок Уилл Максвелл, судя по всему, был до неприличия богат, и доказательством тому служил бриллиант в три, если не в четыре карата – это не считая других драгоценных камушков, расположенных вокруг главного камня. Двумя годами ранее Джейн встречалась с милым еврейским юношей из Хаттон-Гарден, он-то и научил ее более-менее разбираться в бриллиантах, оценивать камни по размеру и чистоте воды. В кольце сиял огромный бриллиант высшего качества – это даже Джейн поняла.

Женщины подталкивали ее локтями, шептали: «Ну что ж вы? Соглашайтесь, соглашайтесь!» Прозвучал вопрос: «Почему вы колеблетесь?» Вот-вот – почему? Джейн действительно колебалась.

– Хочешь, чтобы я еще раз попросил? – шепнул Уилл чуть ли не со смешком – явно не мог представить отказа.

Джейн не отказала. Опрометчивый, спонтанный поступок избалованной девчонки? Хорошо ли, плохо ли, только эти черты, подобно стреле, достигли цели. Джейн оглядела улыбающиеся лица, кивнула почти беспомощно – слишком была не уверена в своих чувствах, чтобы сказать хоть слово. Уилла ее молчание не напрягло – он просто сгреб Джейн в объятия и с жаром поцеловал. Вокруг попискивали от зависти; кое-кто даже всхлипнул. Щелкали фотоаппараты, скрипач заиграл нечто жизнеутверждающее.

– Джейн, я люблю тебя, – шепнул Уилл.

– Я тоже тебя люблю, – ответила Джейн, едва не задохнувшись от удивления и всем сердцем желая, чтобы эти слова были правдой. Они и казались правдой. Вдобавок именно такого ответа ждал Уилл, разве нет? Именно это должна была сказать Джейн, чтобы все встало на свои места. Она прежде никому не говорила «люблю», только родителям, да и то – последний раз еще когда в школе училась. «Люблю» они слышали от дочери или перед поездкой в летний лагерь, или после возвращения с экскурсии.

Теперь и родители Джейн, и Максвеллы-старшие – в Лондоне. При мысли об этом почему-то упало сердце. Джейн допила шоколад. Максвеллы прилетели три дня назад на скромную церемонию по случаю помолвки; ее родителям было ближе добираться – из Уэльса. Все так быстро произошло, Джейн казалось, она угодила в водоворот, ситуацией управляет стихия, а не она сама. Мама и будущая свекровь тут же взялись за подготовку к пышной свадьбе, назначенной через шесть месяцев. Сначала – церемония в Уэльсе, затем, на бис, – во Флориде, в пляжном доме Максвеллов (если, конечно, «пляжный дом» – подходящее название для поместья).

Папа и будущий свекор держались друг с другом настороженно, говорили на общие темы. Оба хлопнули Уилла по спине, пожали ему руку. Мистер Максвелл смягчился, лично увидев, что обожаемый сын выбрал невесту из хорошей семьи, вдобавок ровню Максвеллам по доходам. Словом, свадебный механизм заработал, и Джейн почувствовала себя лишней шестеренкой.

Расплачиваясь за завтрак, Уилл немножко пофлиртовал с барменшей. А Джейн вспомнила, как он, дурачась и пародируя своего отца, ставил «галочки» в воображаемом списке невестиных добродетелей: «не разведенная, без детей, в моем вкусе, молодая, комильфо…»

– Эти качества, сын мой, без сомнения, важны. – Подобно отцу, Уилл сдвинул брови. – Но самое главное – происхождение. Одобряю твой выбор. Грейнджеры нам ровня, – добавил Уилл, чуть понизив голос. – Девушка не польстится на наши деньги, потому что привыкла иметь собственные.

Уилл великолепно подражал отцу: что тембр, что интонации – не отличить. Это Джейн три дня назад поняла, познакомившись с будущим свекром.

И родители Джейн, и Максвеллы считали, что «дети» слишком торопятся с таким важным делом, как вступление в законный брак; однако Уиллу удалось завоевать сердца будущих тестя и тещи. Джейн тоже понравилась Максвеллам. Все шестеро молча подняли бокалы и молча выпили игристого пенного нектара за прочность брачных уз.

Джейн вдруг почувствовала, что Уилл тянет ее за руку.

– Ну и где ты только что витала – в каких эмпиреях?

Уилл улыбался над липким брауни, очевидно, ничуть не беспокоясь за белизну своих великолепных зубов. Джейн поневоле рассмеялась.

– Разве я витала в эмпиреях? – произнесла она, поскольку потеряла нить разговора.

– Я же говорю – лучше всего нам сейчас улечься в постельку.

Джейн пришлось согласиться.

– Верно. В постели с тобой я чувствую себя полностью защищенной. Постель – самое безопасное место.

– Безопасное? Ох, ты меня пугаешь. Неужели ты стала сентиментальной?

– Вообще-то я пытаюсь быть романтичной, – рассмеялась Джейн.

– Тебе нечего бояться.

– Я не привыкла беспокоиться, – призналась Джейн. – До недавних пор я была в ответе только за себя и вообще ни о чем не волновалась. – Она запустила пальцы в волосы оттенка старого золота. – Мама и папа всегда были здоровы, деятельны и щедры, ничего плохого с нами не происходило. Понимаешь, о чем я? – Он кивнул, но Джейн все равно потупилась. – Чувство защищенности не покидало меня, даже когда я путешествовала в одиночестве. А теперь, вместе с тобой, в мою жизнь вошли самые разнообразные страхи и фобии. Теперь чего я только не боюсь.

Значит, вот в чем дело – Джейн боится неких пока неизвестных обстоятельств, событий, неведомых сил, которые могут разрушить ее блаженное состояние – влюбленности? любви? Погасить свет в ее сердце, убить надежды… значит, поэтому Джейн медлит отдаться этому чувству? Или она просто не хочет замуж, а делает вид, в том числе и перед самой собой, что причины нежелания глубоки и сложны?

– Джейн, – начал Уилл, подавшись к ней, – запомни: ни со мной, ни с нашими отношениями ничего не случится. Мы будем вместе. Так суждено. Пойдем растрясем завтрак.

Джейн сделала вид, что не расслышала последнюю фразу.

– Расскажи еще про линии лей. Чтоб потом не говорили, будто я невнимательная невеста, не интересуюсь работой своего нареченного.

Уилл принялся рассказывать; в процессе оживился. Джейн с удовольствием наблюдала его энтузиазм – как горячо он жестикулирует, какие у него изящные кисти рук, какие длинные пальцы; покраснела, вспомнив, как эти же самые руки удерживали, ласкали ее ягодицы, когда она закинула ногу Уиллу на бедро, а затем оседлала его. И волосы красивые, и так приятно касаются кожи. Именно на волосы Джейн обратила внимание в первую очередь. Уилл Максвелл этого не знал. Джейн наклонилась завязать шнурок, Уилл буквально об нее споткнулся. Так вот: волосы очень густые, золотистые – летом они наверняка выгорают и делаются платиновыми. Вдобавок вьются, ложатся прихотливыми волнами. Даже сейчас, при скудном свете зимнего лондонского утра, волосы Уилла каким-то непостижимым образом умудряются сиять. Перед знакомством с будущими родственниками Уилл подстригся – думал, это польстит невесте. Но сам он предпочитает носить длинные кудри, а чтобы не выглядеть лохматым, закладывает их за уши. Локоны ложатся на воротник, обрамляют безупречный овал лица. Кстати, Уилл пользуется не бритвой, а триммером – темно-золотая брутальная щетина бросает на его лицо загадочную тень. Джейн не раз отмечала, с каким восторгом смотрят на Уилла женщины; взять хотя бы сегодняшнюю барменшу, взять официанток – чуть глаза не сломали.

Но все же лучшее в ее женихе – голос. Сочный, мягкий, не слишком низкий по тону. А как мелодично, звонко Уилл смеется – особенно шуткам и колкостям Джейн. К американскому акценту она уже привыкла – он выгодно оттеняет напевный валлийский выговор самой Джейн, исправленный, но не изжитый за годы пребывания в лучших учебных заведениях Британии. Джейн, когда хочет, может говорить как настоящая валлийка; с той же легкостью она копирует протяжный выговор Уилла – истинного американца-южанина, или перенимает интонации своих корнуолльских родственников. Считается, что у нее врожденный дар к изучению иностранных языков.

– Есть черные линии – источники негативной энергии, линии Карри, где скапливается естественная радиация, геопатогенные линии Хартмана…

Голос Уилла звучал убаюкивающе. Джейн не вникала в смысл, только смотрела в его глаза – ярко-синие, как полицейские мигалки, – и думала, какая же энергия свела их с Уиллом вместе. Джейн сравнялось двадцать семь лет, она успела пережить несколько вялых любовных связей и романов, не оставивших ничего, кроме чувства разочарования. Отношения эти никуда не вели; обоснованной стала казаться характеристика, данная Джейн родной сестрой, – «серийная любовница, не способная любить».

Джейн училась на историческом факультете, написала диплом по теме «Социальная и культурная жизнь в Великобритании конца XVIII века»; окончание университета она считала поворотным моментом, неким рубежом. Ей нравилось изучать обычаи и нравы указанной эпохи, копаться в языковых особенностях, делать маленькие открытия. Но много ли пользы знать, что супницу ставили на одном конце стола, а рыбу – на другом, или что пудинги, заварной крем и овощи никогда не помещали посередине? Много ли пользы помнить дату первой вакцинации от оспы или уметь, даже будучи разбуженной среди ночи, поведать о Джоне Уэсли, основавшем методистскую церковь в конце тридцатых годов восемнадцатого века, или о создании Королевской академии художеств, каковое создание, если уж об этом зашла речь, состоялось в 1768 году? Джейн изучала творчество Гейнсборо и Рейнольдса, но находила ироничного, насмешливого Хогарта куда более интригующим. Ей нравилось узнавать новое, обогащать свой внутренний мир, но что могло дать ей исследование? На какую должность могла претендовать Джейн, кроме должности преподавателя английской литературы или английской истории? Преподавание ее не вдохновляло. В дополнительном заработке она не нуждалась. Джейн решила провести лето в Уэльсе, вместо того чтобы присоединиться к родителям, отдыхавшим в загородном доме в Бретани. Кузина пригласила Джейн погостить в Корнуолле, в Пензансе – мол, на берегу моря особенно хорошо думается. Джейн согласилась. Именно в Пензансе оформилось ее решение – предпринять путешествие, о котором Джейн не заговаривала даже с родителями; путешествие непростое и своеобразное. Джейн решила написать роман. Идея захватила ее; роман должен был вывести Джейн из жизненного тупика. Она приготовилась засесть за кропотливую работу. Конечно, это будет художественная проза. Или историческая? Джейн пока не знала.

Всего четыре месяца назад она не представляла, что делать со своей жизнью. Хочет ли она добиться успеха? Если да, то на каком поприще? Поступить в аспирантуру, стать историком? Или заняться коммерцией – семейным бизнесом? Может, лучше годик посвятить путешествиям? Родители, всегда отличавшиеся щедростью, готовы были профинансировать путешествие, вдобавок хотели купить для Джейн дом или квартиру – пусть только определится, где хочет жить. То же самое – дом или городскую квартиру – они предложили и сестре Джейн. Саму Джейн смущало столь полное отсутствие жизненных трудностей; она не спешила выбрать будущее жилье, даром что отец настаивал.

– Лондон, Нью-Йорк, Париж, Рим, Кардиф, – перечислял отец. – Определись, где тебе комфортнее всего, а уж мы обустроим гнездышко для нашей девочки.

Так он заявил по телефону. Джейн слышала – это мама подсказывает названия городов. Наверно, забыла, каковы современные телефонные аппараты – любой звук улавливают. Джейн растрогалась – мама так хочет, чтобы младшенькая расправила наконец крылышки, и в то же время медлит разрезать натянувшуюся пуповину, стремится подольше удерживать дочку возле себя.

– То же самое утверждают лозоходцы, – продолжал Уилл. – При таком раскладе – когда мы знаем об энергетике подземных вод, о том, что звери и птицы тысячелетиями пользуются одними и теми же путями, причем выбирают их инстинктивно, – при таком раскладе неужели у кого-то язык повернется заявить, что братья наши меньшие перемещаются к водопою, на новые пастбища или к местам гнездования наобум, что не повинуются природной энергии?

Джейн улыбнулась своим мыслям, улыбнулась Уиллу.

– Ну, может, у кого и повернется. Может, есть такой скептик, как знать?

– По-моему, ты меня не слушала, – упрекнул Уилл.

– О нет, я ловила и буду ловить каждое твое слово, Уильям Максвелл, граф Нитсдейл.

– Ты что, мое генеалогическое древо изучала?

Джейн пожала плечами.

– Нет – только события в Британии конца восемнадцатого века. Впрочем, кажется, там еще есть чем поживиться. Сам-то ты знаешь, кто твои предки?

Уилл помедлил у витрины, в которой были выставлены запредельно дорогие детские туфельки и сумочки, внезапно привлекшие внимание Джейн.

– Знаю ли я? Да моя мать с нашим предком буквально носится. Ну как же – шотландский дворянин, участник битвы при Престоне, заточен в Тауэр английским королем, приговорен к смерти как предатель, бла-бла-бла…

– Шутишь!

Джейн отвела взгляд от черных туфелек-мокасин и посмотрела на жениха. Он открылся ей с новой стороны – теперь она испытывала к нему профессиональный интерес.

Уилл усмехнулся.

– Я не предатель. И не трепло.

– Ну и что же дальше случилось с твоим пращуром? – спросила Джейн, чуть по-птичьи склонив головку.

– Знаешь, это довольно скучно. Не люблю об этом распространяться. Мама каждой девушке, за которой я ухаживал, сообщала, что мы в родстве с легендарным Нитсдейлом. А ведь тебе известно, как мы, американцы, ценим даже малейшую степень родства с британскими аристократами. Полагаю, большинство моих бывших подруг польстились исключительно на это обстоятельство, а не на мои личные качества, достойные всяческих похвал, – улыбнулся Уилл.

– В таком случае извини, что затронула неприятную тебе тему, – сказала Джейн и чуть язвительно добавила: – Терпеть не могу походить на большинство.

Уилл проигнорировал подначку.

– Ты не похожа на большинство. Ты такая одна. Поэтому я тебя полюбил. С тобой я хочу прожить всю жизнь, вырастить детей, состариться и…

– Отправиться путешествовать по одной из волшебных линий лей? – шутливо закончила Джейн.

– Именно так. Тем более что сейчас мы с тобой определенно находимся на Прямом пути. И даже смерть нас не остановит.

Джейн смотрела скептически, и Уилл со вздохом добавил:

– Пойдем-ка прогуляемся по Тауэру, а потом пообедаем в Клубе искусств. Обед будет роскошный, это я гарантирую.

– Ты что же, член этого клуба?

– Конечно, лишь благодаря щедрости – а также искушенности – моего отца.

На светофоре резко, со скрипом, затормозил «Порше», и тут же двое неизвестных, давно вышедших из подросткового возраста, судя по одежде, панки (панковское движение как раз набирало обороты), появившись бог весть откуда, забарабанили по капоту. Водитель «Порше» был в кислотно-оранжевой рубашке и бордовом пиджаке; не иначе, биржевой маклер, подумала Джейн. Наверняка к пиджаку прилагаются такого же цвета клеши, самый вид которых способен взбесить среднестатистического панка. Водитель явно не решался возмутиться вслух – очень уж угрожающе выглядела эта пара в нарочито рваных фуфайках со свастикой. Джинсы у парня тоже были рваные – как и черные сетчатые колготки его подруги, видневшиеся из-под черной кожаной мини-юбки. И как им не холодно, удивлялась Джейн. Взгляд скользнул по шипованным браслетам и цепям на поясах. Впрочем, живописнее всего были прически-«ирокезы» на бритых головах. Джейн не решилась разглядывать панков, пока они с Уиллом не оказались от них на достаточном расстоянии. Вспыхнул зеленый свет, «Порше» умчался, а Джейн задалась вопросом, каково мнение масс о политическом курсе «на умеренность». Шла так называемая «зима недовольства», множилось количество забастовок, массы волновались. Уход от власти лейбористов, мощный потенциал тори – казалось, вот-вот приступит к делу новая метла и действия ее будут куда как эффективными. Отец Джейн поддерживал Маргарет Тэтчер, восхищался ею, делал на нее ставку.

– Наконец-то настанут перемены, – заявил отец, едва тори начали предвыборную кампанию лозунгом «Лейбористы не работают» [1]. Они и правда не работали – простаивали заводы «Форд», теперь вот водители грузовиков забастовали, а это было уже серьезно, это влияло на все аспекты повседневной жизни.

Отец прав. Скоро всеобщие выборы – глядишь, к власти придут тори и что-нибудь изменится.

«Богатые при любом правительстве наживаются», – как-то обронил однокурсник Джейн. Камень в ее огород; она никогда не говорила о благосостоянии своей семьи, но о нем буквально кричал бренд ее джинсов. Джейн знала – ей лучше не вступать в споры о политике. Никто не принимал всерьез ее мнение.

Они с Уиллом побродили по Севен-Дайалс, заговорщицки переглянулись, оказавшись под окнами отеля, где ждала их уютная спальня, затем пошли к зданию Оперы.

– Знаешь, здесь намечена реконструкция, – пожаловалась Джейн. – А я так люблю нынешний Ковент-Гарден. Надеюсь, они изменят его не слишком кардинально.

Из пабов доносился шум; казалось, там пульсирует жизнь в любое время суток, в любое время года, при любом правительстве. Джейн с Уиллом брели по Стрэнду, мимо катили даблдеккеры. На ярких боках была реклама нового мюзикла «Эвита» с не известной Джейн певицей в роли Эвы Перон. Какая-то Элейн Пэйдж; имя уже попадалось Джейн в газетах. Похоже, талантливая девушка. Музыку написал Ллойд Уэббер – значит, вещь стоящая. Надо будет купить билеты – очень уж заманчиво звучит. В транспортном потоке на удивление проворно сновали черные лондонские кэбы, мигом занимали освободившееся местечко. Джейн и Уилл пересекли Трафальгарскую площадь, на Пиккадилли влились в толпу пешеходов и направились к станции метро.

Ехать им было всего одну остановку, а там они пройдут через Грин-парк прямо к клубу. Внимание Уилла привлекли линейные часы в вестибюле станции, наложенные на огромную карту мира. А вот Джейн сотни раз проходила мимо, не замечала…

– Ну конечно – очередной Прямой путь! – поддразнила Джейн.

– Именно. Время – оно ведь линейно и бесконечно, – сказал Уилл, обнимая Джейн за плечи, прижимая к себе – и не сводя глаз с карты. – Только взгляни на эти часы! – Он вздохнул. – Только подумай: в любой час в какой-то точке мира – полдень.

– Скажи, Уилл, по которой из могущественных линий лей тебе больше всего хотелось бы пройти?

Джейн обеими руками обхватила жениха за талию. Ближе друг к другу оказаться было просто невозможно.

– Хороший вопрос. Только, похоже, ты имеешь в виду главные земные воронки – иными словами, сакральные, святые места, где пересекаются линии лей.

– Ну да, наверно. – Джейн небрежно махнула рукой. – Воронки, линии – не все ли равно. Так ты понял мой вопрос? Отвечай.

– Даже не знаю. В частности, меня манит Рапа-Нуи – в смысле, остров Пасхи у побережья Чили.

– Да, я слышала – там еще эти странные статуи!

Джейн вспомнила фотографии знаменитых полинезийских монолитов, загадочные лица-маски.

– Посетить Лхасу – это на Тибете – тоже было бы очень полезно, – продолжал Уилл.

– Нет, выбери что-нибудь одно, – усмехнулась Джейн. – Кажется, чего проще!

Уилл на несколько мгновений задумался, Джейн любовалась его тонким профилем. Он хмурил лоб – явно серьезно отнесся к ее полушутливому вопросу. Наконец он ткнул пальцем в континент, до которого Джейн еще не успела добраться.

– Пожалуй, первым номером в длинном списке земных порталов, обязательных к посещению, я бы поставил Айерс-Рок.

– Австралийскую скалу?

Уилл кивнул. Взгляд его затуманился, но, когда он снова заговорил, в голосе слышался азарт.

– Каждый день я борюсь с искушением просто поверить, как верят нью-эйджеры. А они, да будет тебе известно, приписывают Айерс-Рок, или Улуру, как называют эту скалу австралийские аборигены, наличие огромных запасов духовной энергии. Уважаю аборигенов, причем не только австралийских; по-моему, они свои верования и обряды не с потолка берут. Что интересно, им самим эти обряды очень даже помогают. Пусть я сам ученый – но, как я уже говорил, отказ от веры в волшебство и магию для меня невозможен. – Уилл поцеловал Джейн и снова заговорил о предмете, столь сильно его занимавшем. – Из всех энергетических воронок на Земле Айерс-Рок представляется мне самой мощной – и самой загадочной. Именно там пересекаются важнейшие линии лей – они-то, если верить нью-эйджерам, и отвечают за магическую силу этого места… Знаешь, милая, – вдохновенно продолжал Уилл, – внешний вид Айерс-Рок меняется в зависимости от времени суток и времени года. Только представь – огромная скала посреди бескрайней пустыни. Этакий остров. Ужасно хочется почувствовать магическую силу – если, конечно, она там наличествует. Типичное желание для скептика, скажешь ты? Пусть. А еще я жажду взобраться на вершину Айерс-Рок и написать свое имя в специальной книге.

– Вот как?

Уилл мечтательно кивнул.

– Знаешь, каков возраст этого монолита? Триста миллионов лет! В голове не укладывается.

– Я бы такой срок назвала вечностью.

Уилл улыбнулся.

– Именно такого возраста моя любовь к тебе.

– Ладно, пойдем, пока народ не нахлынул.

Уилл и Джейн собрались отойти от часов, но вдруг подземный холл огласило эхо грубых выкриков. Целая толпа молодых парней, судя по одинаковым шарфам, футбольных фанатов, вломилась на станцию подземки. На них оглядывались; их количество пугало. Фанаты обменивались тычками, пинками и подзатыльниками – сначала это производило впечатление дружеской потасовки, но скоро слово «дружеская» стало неуместно. Джейн инстинктивно спряталась за своего рослого, широкоплечего жениха. Вдруг путь им преградили четверо фанатов. Возбужденные алкоголем (в руках они держали бутылки), фанаты поначалу не обратили внимания на влюбленную парочку и приблизились к часам с картой.

– Ну и где мы? Кто-нибудь в курсе, где эта гребаная Англия? – вопросил один из фанатов, тыча в карту.

Остальные заржали, стали состязаться в количестве оскорбительных эпитетов. Джейн перехватила взгляд одного фаната – злобный, полный агрессии, вызванной алкоголем. В следующую секунду парень шагнул к ней и Уиллу.

– А вы двое – какого черта пялитесь? Чего вы тут забыли?

– Это мы сами знаем, а другим знать ни к чему, приятель, – примирительным тоном произнес Уилл. – Ну-ка, пропусти нас. Пойдем, Джейн.

И он повел невесту вперед.

– Эй, Джейн, – передразнил другой фанат. – Дай-ка нам свой кошелек, будь такая добрая. У нас бабки все вышли.

Джейн проигнорировала фразу, она шла за Уиллом, но внезапно почувствовала – кто-то дернул сумочку, висевшую у нее на плече. Вместо того чтобы испугаться, Джейн почему-то вспомнила, как баснословно дорого стоила эта сумочка – кстати, только вчера купленная в Найтсбридже. Чисто инстинктивно Джейн потянула сумочку назад, крикнула:

– Отдай!

Уилл резко обернулся.

– Послушайте, ребята, нам проблемы не нужны, – ровным голосом произнес он, разводя руками, – дескать, я мирный человек.

– Да? Зато нам они не помешают! Нам очень кстати пришлось бы небольшое развлекалово. Вдобавок я на дух не переношу гребаных янки.

Парень был крупный, здоровый, ростом с Уилла. Джейн заметила – он гораздо старше остальных. Судя по мышцам на предплечьях и бедрах, регулярно «качается» в спортзале. Парня распирало от энергии – так пыхтит тучами предгрозовое небо, являя людям молнии.

«Оставьте нас в покое, – мысленно молила Джейн. – Мы собираемся пожениться».

Страх не помешал Джейн удивиться той легкости, даже готовности, с какой она теперь, в экстремальной ситуации, приняла мысль о свадьбе.

На них стали оглядываться. Толпа подалась назад; несколько человек бочком направились к телефонам-автоматам – Джейн очень надеялась, что они намерены вызвать полицию. Другие тянули шеи, очевидно, высматривая станционную охрану.

Уилл повел плечами, сохраняя невозмутимое выражение лица.

– В моих жилах течет шотландская кровь. Может, это обстоятельство смягчит вашу ненависть?

Джейн показалось, он произнес эти слова как добрую шутку. Однако в следующий миг сверкнул нож, и стало понятно – Уилл добился обратного эффекта. Теперь агрессия фаната-качка была полностью направлена на Джейн и Уилла. Стало ясно: Уиллу придется драться. Это он умеет – пусть они недавно знакомы, зато успели о многом поговорить; они говорили без конца, часто – до утренней зари. В школе и в университете Уилл занимался спортом; под дорогущей рубашкой и джинсами-клеш скрывалось мускулистое, сильное тело. Уилл регулярно выполнял силовые упражнения, каждое утро пробегал несколько миль и умел боксировать. Он даже был чемпионом школы в среднем весе. Еще он владел несколькими видами восточных боевых искусств – если, конечно, верить его рассказам о Японии. Однако меньше всего Джейн хотелось сейчас воочию убедиться в правдивости слов Уилла.

– Вот, забирайте! – воскликнула Джейн, выхватывая из сумочки и бросая хулиганам старый кожаный бумажник. Все равно она собиралась купить новый бумажник; все равно не носила с собой больше восьмидесяти фунтов наличными. Может, эти отморозки прельстятся деньгами и вернут кошелек; если нет, пускай забирают и кредитную карточку. Подумаешь – Джейн позвонит в банк и попросит аннулировать кредитку; это минутное дело. Жаль мелочовки, что Джейн привыкла носить с собой, только вдруг ей стало все равно. Фанаты ухватили бумажник, стали трясти, швырять в толпу нужные бумажки, в том числе – читательский билет, отцовскую кредитку банка «Американ экспресс», про которую Джейн напрочь забыла – так швыряют в воду плоские камушки. Все происходило в гробовой тишине. Одни пассажиры замерли от ужаса, другие пятились, надеясь, что агрессия не коснется их лично. Последним Джейн завидовала. Они с Уиллом тоже молчали – разумнее было дать фанатам вдоволь натешиться.

– Вот удружила так удружила, Джейн, старушка! – воскликнул накачанный фанат.

– Скотина, – пробурчал Уилл.

Джейн метнула на него испуганный взгляд и поняла: словцо вырвалось спонтанно.

– Что ты сказал, янки? – прошипел татуированный главарь, поигрывая мускулами. Казалось, у него руки чешутся начать драку.

– Ничего, – ответил Уилл. – Ты хотел денег – тебе их дали. Теперь мы пойдем.

Джейн так толком и не поняла, что случилось. Каким-то образом она оказалась за спиной жениха; Уилл дернул головой, тряхнул волнистыми волосами. Затем оглушительно хрустнула его шея, но еще тошнотворнее, еще оглушительнее был хруст его черепа о колонну. Уилл качнулся, как подрубленный вяз. – Джейн все еще цеплялась за его локоть, – а в следующую секунду он лежал на бежевом плиточном полу, и его лицо, такое славное, такое улыбчивое, было перекошено, веки прекрасных синих глаз – опущены, рот приоткрыт, а из прикушенного языка сочилась, стекала по подбородку кровь.

Фанаты с гоготом помчались прочь, предварительно швырнув Джейн пустой бумажник. Джейн хотела только одного – чтобы Уилл вновь открыл глаза и улыбнулся ей. Она не слышала ни взволнованных голосов, ни воя сирены; не видела рук, предлагавших запоздалую помощь.

– Оставьте его, – повторяла Джейн, когда Уилла перевернули на спину, когда стала видна кровавая вмятина на его голове. Господи, зачем эта сирена воет так громко, так несносно? Почему не получается сделать вдох?

Глава 3

В начале сентября лорд Мар открыто призвал якобитов к восстанию: «Принимая во внимание последние распоряжения Его Величества, имеем основания считать, что ныне настало время открыто взяться за оружие во славу Его Величества, ибо избавление отечества от бедствий полагаем своим первейшим долгом, как и подобает преданным и любящим подданным и истинным патриотам, посему не замедлим выступить на врага».

Граф Нитсдейл стоял на крыльце родового замка Терреглс. Проститься с ним вышли все домашние. Как он страшился этой минуты! Куда легче было бы графу, если бы слуги не выстроились сейчас перед ним, если бы дочь его не была наряжена в лучшее платье, а жена – ах, его бедная, милая жена – не глядела на него с такою тоской. Он знал: в сердце Уинифред соседствуют гордость мужем и страх за его жизнь. Ибо речь идет не о приграничной стычке, каких было немало. Речь идет о войне с облаченными в красные мундиры английскими солдатами. Они бьют в барабаны, трубят в трубы; у них настоящее боевое снаряжение, дисциплина и немало военных кампаний за плечами – а шотландские фермеры и кузнецы, пекари и мельники вынуждены обходиться оружием своих отцов и дедов. Граф Нитсдейл отогнал мысли об обстоятельствах, контролировать которые было не в его силах, и сосредоточился на том, чтобы с честью выдержать прощание, чтобы уйти, улыбаясь, оставить домашних уверенными в его скорой победе и возвращении.

Почти сразу за воротами Терреглса начиналось редколесье, а к самым ступеням крыльца подползала вересковая пустошь. Земля была лиловой от бесчисленных крохотных колокольчиков; с мягким ветром, проникшим в долину, до графа донесся густой медовый аромат. Граф глубоко вдохнул, постарался удержать в груди дух любимого Терреглса.

– Мне будет этого не хватать, – сказал он жене.

– Вы скоро вернетесь домой, милорд, – отвечала Уинифред, сжимая его руку. И добавила: – Прощай, мой дорогой Уилл. Да пребудет с тобой удача.

С этими словами Уинифред поднесла руку мужа к губам и страстно поцеловала. Уильям понял: она успела выплакаться наедине с собой. Хорошо, что сейчас, при слугах, не будет ни сцен, ни слез; хорошо, что Уинифред такая сильная. Впрочем, он всегда знал – у жены сил достанет на них обоих.

– Я же говорил – может и так обернуться, – прошептал граф. – Все к тому и шло.

Уинифред кивнула – дескать, понимаю. По всей Шотландии в семьях наблюдался раскол. Одни встали на сторону якобитов, другие оставались верны Георгу. Истина же в том, что большинству шотландцев наплевать, кто засел на английском престоле – слишком далек отсюда Лондон, зато каждый жаждет независимости Шотландии. Уинифред верила в мужа, нашла в себе силы поддержать его стремление выступить под знаменами короля Иакова. Между тем зять Уильяма, Чарльз, владелец поместья Траквер, патриот ничуть не менее ярый, оставался лояльным к Англии и не собирался воевать. Что не помешало ему предложить приют и заботу Уинифред и малютке Анне, пока Уильям сражается под началом лорда Мара. Как же благодарен был Уильям жене за то, что избавила его от чувства вины – ибо это чувство могло оказаться последней соломинкой на его спине, согбенной под бременем сопутствующих событий.

– Чарльзу есть что терять. Вдобавок у него семья больше нашей – не может он оставить домашних без защиты, уйти на войну. Я знаю: он о нас позаботится.

За этой фразой Уинифред скрывался следующий посыл: «Я все понимаю и доверяюсь твоему решению». И граф Нитсдейл без труда разгадал истинный смысл жениных слов.

– А я знаю другое: ты, Уин, обладаешь железной волей, на тебя можно положиться во всем.

Граф нежно поцеловал жену в губы – плевать, что смотрят слуги, а также арендаторы и вассалы, обязанные следовать на войну за своим господином. Не без труда оторвавшись от Уинифред, Уильям опустился на одно колено перед дочерью.

– Милая моя Анна, слушайся тетушку Мэри, – наставительно-ласково напутствовал он и погладил по щечке единственную из выживших своих дочерей. Этим игривым жестом он старался скрыть страх за малышку. – Обещай мне, доченька, что приглядишь за своей матушкой. Обещаешь, родная моя?

Девочка кивнула и смущенно улыбнулась, крепче прижав к груди тряпичного зайку. Хорошо, что Уинифред уверена: их сын не будет взят в заложники в ходе жестоких стычек – таковые стычки неизбежны, ибо Терреглс – самая пуританская местность Шотландии, католиков здесь считают идолопоклонниками, на их дома регулярно совершаются налеты. Граф радовался своей дальновидности, позволившей отправить Вилли за границу – сейчас, когда кругом стоят блокпосты, это было бы невозможно.

В конце концов граф Нитсдейл покинул дом. За ним по извилистой дороге медленным шагом следовали конные его вассалы, далее – пестрая толпа фермеров с пиками и копьями; редко у кого имелся меч. Уильяму сообщили, что герцог Аргайл – убежденный сторонник Ганноверов – уже прибыл в замок Стерлинг и собирает войска, не отказывая никому из добровольцев. Готовится, стало быть, к кровавой жатве. То же самое происходит в лагере лорда Мара.

Уже через два дня граф Нитсдейл участвовал в битве при Перте, насладился первой победой. Кланы двинулись в южном направлении. Путь их лежал на северо-восток Англии, где горячо поддерживали якобитов. Циркулировали слухи, что лорд Дервентуотер, в числе прочих, наконец присягнул королю Иакову, собрал людей и дожидается только прибытия своих шотландских братьев. Первым тяжелым ударом явилась смерть французского короля Людовика Четырнадцатого в канун его семидесятисемилетия; могущественный монарх стал жертвой старческой гангрены, если верить его постельничему, впал в беспамятство и скончался в начале сентября. Наследником объявили его малолетнего правнука, а регентом – женоподобного королевского брата, герцога Орлеанского.

– Этот – не то, что его покойный брат, – сказал Уильям товарищам по оружию. – Наше восстание его не интересует. Не сомневаюсь: он станет умасливать англичан, – добавил Уильям с презрением, зная, что английский посланник в Париже наверняка потребует разгрузки судов, снаряженных Людовиком для шотландских повстанцев. Они рассчитывали на поддержку Франции, но смерть Людовика Четырнадцатого выбила почву у них из-под ног.

Глава 4

Джейн сгорбилась, ссутулилась на диванчике. Справа и слева от нее сидели отец и мать. Диванчик помещался в неожиданно светлой комнате, предназначенной для родственников пациентов. Здесь можно было самим готовить чай и кофе – впрочем, на вкус напитки были немногим лучше, чем «крашеная водица» из автоматов этажом ниже. В коридорах неврологического центра царила бездыханная тишина.

– Джон сказал, они приедут часам к двум, – донеслось до слуха Джейн. Говорил ее отец.

– А далеко ли на север они успели удалиться? – спросила мама.

Джейн казалось, это не имеет значения; потом она сообразила – родители просто пытаются нарушить тягостное молчание.

Отец чуть расправил плечи, завозился рядом с Джейн, выпростал руку, взглянул на часы.

– Кажется, до Аргайла добрались… до западного побережья, насколько я понял. До этого отлично отдыхали. Диана хотела посетить развалины Терреглса.

– В смысле, резиденцию графа Нитсдейла?

– Ну да.

– Наверняка ей не терпелось увидеть имя Джона в Книге пэров.

– Мама, пожалуйста, не надо, – прошептала Джейн.

– Извини, дорогая. Мы все на нервах.

– Врач идет, – пробормотал отец и поднялся навстречу.

– Джейн, – начал бородатый доктор средних лет, улыбаясь мягко и участливо. Джейн отметила широкий галстук – из-за него доктор больше походил на смазливого телеведущего, чем на прославленного нейрохирурга.

Сначала Уилла увезли в больницу Святого Фомы, что в Ламбете; тотчас определили в отделение неотложной помощи. Он был без сознания и практически не подавал признаков жизни. Вскоре стало ясно, что Уиллу понадобится помощь специалиста и следует отправить его в Институт неврологии, что на Квинс-сквер. Джейн заверили: это лучшее заведение для пациентов вроде Уилла.

Но для Джейн словосочетание «Институт неврологии» прозвучало как приговор. Почему Уилл не очнется? Почему не откроет глаза, почему не извинится за то, что на столь долгий срок оставил Джейн одну? Они же отдыхали, планировали свадьбу, знакомились с родителями; они собирались начать новую жизнь вместе, говорили об Австралии. Джейн согласна была взобраться вместе с Уиллом на чертову скалу, провести там хоть весь медовый месяц, если это поможет ему сейчас. Ах, этот его затуманенный взгляд, неподражаемая логика, образованность, знания! Как он хочет верить в волшебство, плотнее всего сконцентрированное в сердце Австралии!

Чувство вины перекрывало, подобно плотине, ее горло, не давало пролиться слезам стыда. Разве нападение на Уилла – не наказание Джейн за то, что она не любила его так, как любил ее он?

И зачем родители нагрянули в их с Уиллом отель? Лучше бы сидели у границы с Уэльсом – так нет, метнулись в Лондон, едва услышав о несчастном случае.

А врач! Этакий миляга; но почему-то Джейн вовсе не хотелось пожимать протянутую ей руку. Не хотелось даже говорить с врачом – это было бы как капитуляция, а Джейн не могла предать надежду на то, что Уилл в любую секунду может очнуться. Джейн хотелось гулять с ним по Лондону, смаковать баранью ногу в Клубе искусств, дышать свежим воздухом в Грин-парке или ехать на поезде в Шотландию, где ученые ждут не дождутся лекции Уилла о линиях лей.

Миляга доктор погладил Джейн по плечу, сказал:

– Давайте присядем.

Джейн не заметила, когда успела встать с дивана, не помнила, когда врач представился ее родителям, которые вели вежливый разговор – заполняли словами пропасть между неведением и страшной правдой. В следующий миг Джейн осознала: ее уже усадили обратно на диван, она тупо смотрит в окно (какой это этаж? – неважно), на продрогшие, оголенные ветки, трепещущие под зимним ветром; такого холода не припомнят с двадцатых годов. Казалось, ветки молят небеса о снисхождении. «Пожалуйста, Господи, пусть он очнется», – вместе с ветками молилась Джейн. Но доктор Харрис – или как там его? – не оставлял попыток достучаться до ее сознания.

– Джейн, я должен вам объяснить суть произошедшего с Уиллом. Очень важно, чтобы вы поняли все до конца.

– Он умирает – это вы хотите сказать? – услышала Джейн собственный голос. Взглянула на доктора с вызовом. Нет, она не даст этому эскулапу порвать кокон, плетением которого занималась последние несколько часов. Однако доктор Харрис и бровью не повел, вообще никак не выдал своего волнения.

– Он уже мертв, – сказал он, и жуткие слова прозвучали в его устах неестественно нежно. – Простите мою прямоту, мне показалось, вы из тех, кто не терпит обиняков.

Харрис оглядел перекошенные ужасом лица, но не стал ни извиняться, ни откашливаться, ни поправлять свой огненного оттенка галстук с мелким и частым узором, от которого у Джейн кружилась голова. Очевидно, Харрис давно привык к подобным ситуациям, потому что продолжал излагать факты:

– Такой удар называется королевским. Подозреваю, что мерзавец, напавший на вашего жениха, отлично сознавал, что делает.

– Но нельзя же убить человека одним ударом? – вмешался отец Джейн.

Харрис изобразил напряженную работу мысли.

– Вообще-то можно, правда, в данном случае было не так. От королевского удара Уилл только потерял сознание. Реальный ущерб он понес, когда ударился головой о колонну, а затем – о плиточный пол. Имели место три фактора, а их сочетание стало роковым.

– У него пятый дан по карате, – заявила Джейн. Она старалась скрыть ярость, но видела: не получается. Это все равно что спорить с инспектором, который уже выписал штраф за парковку в неустановленном месте. Харрис казался непреклонным – железный аргумент Джейн насчет бойцовских качеств Уилла не произвел на него впечатления. – Ничего не понимаю, – Джейн качнула головой. – Он ведь жив?

На сей раз Харрис откашливался в кулак целую минуту.

– Да, жив – но лишь потому, что мы подключили его к аппарату. Однако, Джейн, мне кажется, необходимо принять решение, когда…

– Нет! Ни за что! – Джейн беспомощно оглянулась на родителей. – Даже не говорите. Уилл обязательно очнется.

– А вот в этом я очень сомневаюсь. По крайней мере, в обозримом будущем даже не ждите, – мягким своим голосом заверил Харрис, и Джейн захотелось и ему нанести королевский удар. – Мой личный опыт показывает, что, если даже каким-то чудом ваш жених и очнется, человеком он будет считаться только номинально. Подумайте, сможете ли вы выдержать шок от его состояния. Подумайте о родителях Уилла; наконец, о нем самом. Вы говорили, он активный, деятельный, энергичный. Неужели вы хотите, чтобы Уилл вел существование овоща – ибо именно такие у него перспективы, неважно, сам ли он будет дышать или посредством нашего аппарата?

Даром что Джейн обещала себе больше не плакать – слезы делали ее слабой, когда силы были особенно нужны, – от слов Харриса две предательские слезинки покатились по ее щекам. «Ситуация вышла из-под контроля», – шепнул внутренний голос. Джейн торопливо вытерла глаза.

– Не вздумайте отключать Уилла – это я вам говорю, – жестко заявила Джейн. Стряхнула руки родителей, легшие ей на плечи. – А мне нужно подышать воздухом.

И Джейн распахнула дверь прежде, чем раздались протесты.

За спиной Харрис говорил родителям что-то утешительное, но уже через минуту Джейн перестала его слышать. Она торопливо шла по коридорам, затем – вниз по лестнице, миновала несколько дверей. Глоток ледяного воздуха был ей необходим – только воздух мог вывести Джейн из мерзкого отупляющего ступора, дать уверенность, что Уилл поправится. Джейн выскочила в больничный сад, задышала часто, глубоко и жадно, рукой держась за стену. Сверкнул бриллиант в кольце, и стало чуточку легче. Уилл явно сам разработал дизайн. Надо же, ученый – а сколько креативности, сколько художественного вкуса. Геофизик, который жаждет поверить в волшебство, в магию! Джейн тряхнула головой. Пусть в то утро, у статуи Эроса, она испытала шок и растерянность – но кольцо ей понравилось сразу. Возможно, в тот миг Джейн и полюбила своего жениха – за тревогу во взгляде, за лукавую улыбку. Теперь она вспомнила – с той же хитрой и блаженной улыбкой Уилл надел кольцо ей на палец, когда она играючи приняла его предложение, не понимая, насколько все серьезно. А теперь врач говорит, Уилл мертв. Глупости. Бред. Джейн рассмеялась бы в голос, если бы Смерть не стояла так близко. Сомнения улетучились. Джейн поняла: она может полюбить Уилла; она научилась бы любить его. Со временем. Он забавлял ее, заставлял вскрикивать от наслаждения и дарил чувство безопасности. Их встреча была предрешена, совместная жизнь – тоже. Если они будут вместе, Джейн привыкнет к Уиллу и полюбит его, как любят удобные старые джинсы – прилегающие плотно-плотно, но не стесняющие движений. И только одна Джейн виновата, что не сказала Уиллу, как сильно она его любит. Но ведь она вообще всегда колеблется; нерешительность – ее отличительная черта. Это каждый из ее знакомых подтвердит. Зато теперь Джейн совершенно уверена. Она хочет замуж за Уилла. Она хочет быть с ним всегда, жить с ним, путешествовать по магическим линиям лей.

– Доченька… – раздался над ухом дрожащий голос.

– Мама, оставь меня.

Мать, как всегда элегантная, собранная, волевая, только кивнула.

– Джейн, мы тебе пока ничего не будем советовать.

Слово «пока» мать произнесла еле слышно, так что оно не слишком резануло по ушам. Вероятно, Харрис определил некий временной промежуток для принятия решения и озвучил его родителям. Джейн проигнорировала фразу.

– Максвеллы приехали, – продолжала мать.

Джейн кивнула. Сердце ее сжалось, заныло.

– Где они?

– Пошли сразу к Уиллу. Хочешь с ними увидеться, или, может, лучше я им скажу…

– Нет, нет. В смысле, да, я хочу с ними увидеться. Наверно, им так же больно, как и мне.

Мать обняла Джейн, и от этого к горлу подкатил предательский комок.

– Мы должны поддерживать друг друга, девочка моя. На осознание произошедшего тебе необходимо время. Обещаю: лишь когда ты оправишься, и ни секундой раньше, мы соберемся вместе и обсудим наши дальнейшие действия. Так? Никаких скоропалительных решений не будет.

На заднем плане маячил отец Джейн. Она поняла: родители чувствуют себя не в своей тарелке, потому что, подобно Джейн, привыкли контролировать ситуацию. Никогда прежде она не видела отца таким растерянным; впрочем, когда он приблизился, Джейн усомнилась в этом обстоятельстве.

– Пойдем, дочка. Покажи всем, что у тебя железная воля. Впереди тебя ждет целая полоса испытаний, но ты справишься. Крепись. У тебя все получится, милая.

Джейн шмыгнула носом, кивнула. Именно такие слова были ей необходимы. От соболезнований становилось только хуже. Отец правильно выбрал тон – знал, как действует на дочку бравада.

– Все так быстро произошло… я его обнимала, а в следующую секунду он упал без сознания. Знаешь, папа, ведь Уилл мог убить того типа одним приемом карате. Я не имею права отключать его от аппарата.

– Не думай сейчас об этом, дочка, иначе с ума сойдешь. Мы будем молиться… – Отцовский голос дрогнул, но выражение лица оставалось твердым, как и ожидала Джейн. – Молиться за выздоровление Уилла. – Ветер донес до Джейн запах отцовского одеколона «Олд спайс», и она воспрянула духом. – Но сейчас, в первые дни, когда ты еще пребываешь в шоке, наша задача – привести тебя в чувство, чтобы твой разум прояснился для правильного решения.

Джейн подумала, не Харрис ли выдал столь цветистую фразу – отец так никогда не выражался. Впрочем, какая разница. С проясненным разумом или с затуманенным, Джейн никогда не позволит отключить Уилла от аппарата, который поддерживает в нем жизнь. Потому что Уилл обязательно поправится. Джейн обязательно отыщет способ заставить его открыть глаза и позвать ее по имени своим чудесным, глубоким голосом.

* * *

Почему они все шепчут – сама Джейн в том числе? В конце концов, медперсонал дружно советовал побольше разговаривать с Уиллом.

– Это помогает, – сообщила медсестра, стиснув локоть Джейн. Перед этим она сменила Уиллу повязки. На бейджике значилось имя девушки – Эллен. С виду она была ровесницей Джейн, а больничная униформа не скрывала природной привлекательности. Милое круглое лицо так и светилось добротой, то и дело сверкали в улыбке белоснежные зубы. Кожа была смуглая, и это обстоятельство странным образом прибавляло Эллен внешней доброжелательности.

– Он кажется совсем юным, – всхлипнула миссис Максвелл, и слезы ручьями заструились по ее лицу. – Точь-в-точь как на фотографии, что стоит у нас на рояле.

Джейн проглотила предательский комок, отвела глаза от Эллен и взяла за руку свою несостоявшуюся свекровь – надеялась поддержать ее.

– Медсестры говорят, у нас впереди много испытаний. Советуют не думать о прошлом – только о будущем. Советуют ценить каждое улучшение, пусть крохотное. Считать такие улучшения вехами на пути.

Джейн взглянула на Эллен, та ободрила ее кивком.

– Верно: завтрашний день сам о себе позаботится, так Господь учил, – подхватила Диана Максвелл, прижимая к носу вышитый носовой платок и глядя на мужа, который играл желваками. Мистеру Максвеллу еще предстояло высказаться. Реплика Дианы словно высвободила его ярость.

– Черт возьми, мой сын сам мог кого угодно укокошить! Он пятый дан по карате имеет! Черный пояс – это не шутка! – почти выплюнул мистер Максвелл. – Почему он не защищался? Что там случилось, Джейн? Что случилось?

У Джейн не было сил ни объясняться, ни утешать родителей Уилла.

– Я смутно помню. Я даже не поняла, потому что Уилл заслонил меня. Все произошло в мгновение ока. Наверно, Уилл пытался защитить меня и поэтому не смог защитить себя.

– Уилл отлично владеет приемами самообороны, – прошипел Максвелл-старший. На лице его застыло отвращение. – Просто он так решил – не вредить другим. Для него всегда было тяжело ударить человека. И в кого он такой мягкосердечный? Что толку от его умений, когда он не в состоянии, фигурально выражаясь, спустить курок?

Не отрывая от Джейн свирепого взгляда, Джон Максвелл продолжал:

– Карате – это целая наука, Джейн. Она для того и придумана, чтобы защищать себя и своих близких!

Диана вздохнула, заплакала еще горше. Стало ясно: Максвелл всегда и во всем берет верх. Эта черта была бы отвратительна Джейн, если бы не острое сострадание к невыносимой боли несчастного отца, который буквально потерял контроль над собой и едва ли сознает смысл своих слов. Поэтому Джейн ничего не сказала, только со вздохом кивнула.

– Нельзя здесь оставаться, – прорычал Максвелл. Похоже, в нем прорвало некую плотину. – Ни за что не брошу сына в этом заведении.

Американский акцент придавал речи дополнительную агрессивность. Отец Джейн заморгал.

– Что вы намерены делать, Джон? – спросил он. Голос звучал по-валлийски напевно, акцент смягчил смысл фразы.

– Я заберу сына домой.

Потрясенная, Джейн уставилась на своих родителей. Мама хотела что-то возразить, но Джейн остановила ее движением подбородка.

– Насколько я понимаю, последнее слово за мной, – заявила Джейн. – Потому что, за неимением жены, самым близким человеком является невеста.

– Я уже позвонил кому надо, – начал Джон Максвелл, будто не слыхал слов Джейн. – Связался с одним из ведущих нейрохирургов в Штатах. Он говорит, Уилла надо доставить в клинику Джонса Хопкинса, в Балтимор. Мой мальчик получит лучшее лечение, которое можно купить за деньги.

– Но ведь здешний медперсонал так внимателен… – с мольбой заговорила мама Джейн.

– Здесь, на койке и под капельницей, лежит наш с Дианой сын. Так-то, Кэтлин, – резко оборвал Джон Максвелл. Тон не понравился Джейн. – Если бы вы сейчас были в Штатах, если бы на больничной койке лежала ваша дочь, разве вы не хотели бы забрать ее домой? – Голос его дрогнул, и это решило дело. Спорить с логикой Максвелла никто не рискнул.

– Мы обеспечим ему самое лучшее лечение и уход, – прошептала Диана Максвелл, как бы втолковывая элементарные вещи этим тупицам англичанам. – Нигде нет таких талантливых нейрохирургов, как в клинике Джонса Хопкинса.

Слава богу, подумала Джейн, что ни мама, ни папа не парировали: а мы где находимся? Разве не в лучшей британской клинике? Из-за двери на нее смотрела старшая медсестра отделения интенсивной терапии, милая смуглянка Эллен. Смотрела и улыбалась ободряющей белозубой улыбкой.

– Послушайте, – продолжал между тем Максвелл-старший, тыча пальцем в воздух – ладно хоть не в кого-то конкретного. – Я говорил со здешними медиками. Они хотят отключить нашего сына. Только этот номер у них не пройдет. Я этого не допущу. Так-то! – Он испытующе оглядел Джейн, и ей оставалось только кивнуть. Похоже, кивок благоприятно подействовал на Максвелла – он заговорил теперь мягче, враждебность постепенно улетучивалась: – В Балтиморе лечат передовыми методами, постоянно проводят исследования. Я намерен вернуть вашей дочери жениха. Это же наши дети! Пусть они слишком молоды для женитьбы, пусть недавно знакомы – я знаю, Уилл без ума от Джейн, и уверен, что она любит моего сына с той же силой…

Джейн ощутила новый приступ чувства вины; впрочем, этот мощный вал рассыпался в прах, едва соприкоснувшись с ее болью.

– Моей Диане, – продолжал Джон Максвелл, – было всего восемнадцать, когда мы поженились; не сравнялось и двадцати одного, когда родился Уилл. Нам ли говорить о молодости или опрометчивости? Мы должны сделать все возможное, чтобы обеспечить будущее нашим детям, чтобы они могли подарить нам внуков. – Тяжелый взгляд Максвелла-старшего поочередно пронзил каждого из присутствующих. – Насколько я понимаю, мы все этого хотим? Так вот, дома, в Штатах, я сумею развернуться. Поймите: здесь никто не станет проводить специальных исследований; здесь Уилл так и проваляется, точно овощ. Я ни в коем случае не хочу выкрадывать его у Джейн. Я намерен выяснить, как помочь сыну, и вернуть его вашей дочери живым и здоровым. – Максвелл-старший снова заиграл желваками, будто ожидая возражений, будто готовясь на них ответить. Его тяжелая нижняя челюсть стала от напряжения абсолютно квадратной.

Джейн взглянула на приоткрытый рот Уилла, на слюну, тянущуюся от дыхательной трубки, оставляющую след на обросшем подбородке. Вспомнила, что еще два дня назад подбородок был сексуально-щетинистым. Уилл хотел показать Джейн одну штуку, виденную в кино, и ткнулся подбородком ей в живот. Джейн задергалась, испортила, можно сказать, весь сеанс безумной страсти. Уилл понял, что она боится щекотки, и долго еще гостиничные стены краснели, впитывая мольбы Джейн, которым Уилл никак не хотел внять и все колол, колол ее своей золотой щетиной. Щетина подросла, и Джейн сочла это доказательством, что под маской смерти пульсирует жизнь.

– Когда вы намерены забрать Уилла? – спросила Джейн, очень стараясь не выдать голосом отчаяния.

Джон Максвелл ответил без промедления:

– Как только врач скажет, что он транспортабелен.

– Состояние у него стабильное. Вы что же, прямо завтра улетаете?

– Почему бы и нет, – сказал Максвелл. – Все равно в таком виде тебе, дочка, от него пользы ни на грош. Да и никому. Чем Уиллу так лежать, проще выдернуть из розетки чертов шнур.

Грубость Максвелла покоробила Джейн.

– Здешний врач меня не обнадежил, поэтому мы сами займемся нашим мальчиком. И не здесь, а в Балтиморе или в Нью-Йорке.

– Джейн, деточка, если хочешь, поехали с нами, – пролепетала Диана Максвелл. Похоже, этот вопрос она успела обсудить с мужем.

Джейн взглянула на своих родителей. Оба шокированы, но держатся молодцами. Хорошо, что они молчат, подумала Джейн. Не заметила, как отпустила руку Дианы и взамен взяла руку Уилла. Рука была неестественно сухая.

– Диана, Джон, спасибо вам. Сейчас я пойду в гостиницу, приму снотворное и попытаюсь на несколько часов отключиться. Голова совсем не работает. Потом, как проснусь, дам ответ. Вы ведь подождете?

Джон кивнул.

– Вот и умница. Впрочем, я понимаю: твои слова еще не означают «да». – Джейн открыла было рот, но Максвелл продолжил: – Я рад, что наши мнения совпадают. – Он подался к Джейн, чмокнул ее в щеку. – Ступай отдохни. Сегодня ночью мы с ним побудем.

Джейн взяла в ладони лицо Уилла – бесчувственный, он показался еще красивее – и поцеловала его в губы, жирные от вазелина, заботливо нанесенного медсестрой Эллен.

– Утром увидимся, милый, – шепнула Джейн.

На выходе из палаты ее остановила Эллен.

– Сегодня приедет доктор Эванс, наш гуру в нейрохирургии. Он вам понравится. Прогрессивно мыслящий человек; всегда ратует за то, чтобы предоставить больному организму время на восстановление и создать для этого все условия. – Эллен стиснула руку Джейн. – Доктор Эванс считает, в каждом скрыты особые возможности – только не нужно мешать. Доверьтесь доктору Эвансу.

Джейн кивнула.

– Спасибо, что так хорошо обихаживаете Уилла.

– Ах, тут нет ничего трудного. Он стоит всяческих забот. Поцелую его на ночь – вместо вас.

Джейн слабо улыбнулась и подумала: наверняка Уиллу это понравится.

Глава 5

Шотландия, поздняя осень 1715 года

Экипаж, в котором тряслась Уинифред, выбрался наконец из хвойного леса, принадлежащего барону Эттрику, – и тотчас замаячили впереди башни замка Траквер. В Эттриковом лесу свободно разгуливали олени; замок Траквер гляделся в реку Твид. Выстроенный в свое время для защиты шотландской границы от вторжения англичан, замок был ныне домом Чарльза, четвертого графа Траквера, его жены, Мэри, родной сестры Уильяма, и всех их отпрысков.

Уинифред нашла в чертах Мэри несомненное сходство с Уильямом – тем легче ей было полюбить невестку; вдобавок Мэри обладала добрым и легким нравом и имела дар сразу располагать к себе людей. Также Уинифред сразу поняла, сколь глубокая любовь связывает Мэри и Чарльза.

– Как я рада принять тебя в нашем доме, милая Уинифред! – воскликнула Мэри, горячо обнимая невестку. – Пусть в отсутствие моего дорогого брата Траквер станет тебе домом.

Так началась жизнь в Траквере, с семьей мужа. Уинифред быстро освоилась, и вот уже ведет дом вместе с милой Мэри – нанимает прислугу, составляет списки покупок, которые надо сделать в Эдинбурге.

– Ах, с того дня успели народиться уже две луны, – обронила Мэри, качнув головой.

Уинифред не требовалось дополнительных объяснений – она и так поняла, о чем говорит Мэри. Уильям не покидал ее мыслей днем, снился ей каждую ночь.

– Я стараюсь об этом не думать, – солгала Уинифред. – Кстати, сестрица, мы совсем забыли о пряностях. Давай-ка внесем в список мускатный орех и гвоздику. Вот, так-то лучше, – сказала Уинифред, откладывая перо.

Мэри, конечно, не поверила беззаботному тону невестки – и не попыталась скрыть своего неверия.

– Добавим еще писчую бумагу для моего мужа – ее мы заказываем у Гордонов с Кенонгейт. Чарльз наверняка рассердится, если я забуду про бумагу.

Уинифред лукаво покосилась на Мэри.

– Твой муж, дорогая сестра, не может на тебя сердиться. Он благословляет землю, по которой ты ступаешь.

Мэри широко улыбнулась.

– А знаешь что? Давай сами поедем в Эдинбург и сделаем все покупки! Тебе не повредит немножко развеяться.

Уинифред сразу ухватилась за это предложение.

– Конечно! Заодно сами выберем свечи. Ты говорила, в тех, что нам присылают, фитили никуда не годные. – Уинифред взялась перечитывать список. – Еще нам нужна синька. Потому что скоро явятся прачки-поденщицы, и работы у них будет невпроворот – перестирать все белье к зиме.

Осень сдала позиции, наступила зима. Уинифред радовалась, что Уилл так аккуратно отвечает на ее письма. Каждое письмо она вслух зачитывала Мэри. Чтобы позабавить маленькую Анну, Уильям рисовал в конце письма картинку: вот они с Анной собирают яблоки, вот скачут на лошадях, вот любуются пойманной бабочкой. Анне эти картинки очень нравились. Последнее письмо застало Уинифред на маслобойне – она лично наблюдала за процессом приготовления сыра.

С письмом примчался племянник, Линтон.

– Тетушка Уин, вам весточка от лорда Нитсдейла! – воскликнул мальчик.

Уинифред подхватила юбки и бросилась вслед за Линтоном в дом. Мэри бежала следом.

– Я все слышала, сестра!

Дрожащими пальцами, прямо в гостиной, даже не присев, Уинифред надорвала бумагу. Она читала вслух, жадно, как будто изголодалась по словам.

– «Душа моя, сердцевина моего серд…» – Уинифред запнулась, слегка покраснела и поспешно пропустила пылкое приветствие мужа и вопросы о своем и Аннином здравии.

– Он спрашивает, что слышно от Вилли, – сказала Уинифред. Мэри ответила нежной улыбкой. – Напишу, что наш сын впервые в жизни участвовал в охоте.

– «Армия лорда Мара продвигается на юг, – продолжала читать Уинифред, – и нынешней зимой она подобна снежной лавине, ибо по пути собирает все больше людей. Мы уже взяли Перт, равно как и все города к северу от реки Форт. Наши штандарты реют над графствами Файф, Форфар, Кинкардин, Абердин, Банфф и Морей. С недавних пор якобитам принадлежит Инвернесс. Лорды Кенмур, Карнуорт – и твой любящий супруг – вместе взяли Моффат. Теперь мы движемся к Дамфрису».

Испуг на лицах обеих женщин сменился чувством временного облегчения. Мэри даже выдавила ободряющую улыбку.

– Видишь, сестрица, Уилл жив и невредим, – прошептала она.

Уинифред стала читать дальше. Напряжение, сковывавшее ее плечи, постепенно ослабевало.

– «Увы – армия якобитов не сумела захватить Эдинбургский замок… в решающую минуту верх взяло неразумие… Но мы не теряем надежды, что наш государь, король Иаков, скоро прибудет из Франции с подкреплением, столь нам необходимым, и с оружием. Есть точные сведения, что дюжина кораблей, с двумя тысячами солдат и с военным снаряжением на борту, снаряжена в Гавр-де-Грас и готова отплыть в Дамбартон. Армия лорда Мара стала лагерем в окрестностях Перта. Горцев здесь около пяти тысяч. Некоторые из нас, и я в том числе, считают, что следует действовать, пока удача на нашей стороне. Ибо наши силы значительно превосходят войско лорда Аргайла, посему надо бы вторгнуться в Англию немедля, на волне первых побед – ведь на затяжные битвы и осады у нас не хватит оружия. Дорогая Уин, боевой дух в наших войсках остается на высоте, но удерживать его сложно – так же сложно, как сохранять в сухости трут, находясь на болотах. Тебе известно, сколь непостоянны эти горцы. Если горец не идет маршем или не сражается, ему делается скучно, и он ищет себе иных забав, не связанных с войной».

– Брат совершенно прав, – подтвердила Мэри.

Уинифред перевернула страницу.

– «Погода стоит прескверная, а дороги, по которым мы вынуждены пробираться, поистине ужасны и едва ли подходят для конницы. В иной ситуации я страшился бы этих дорог пуще самого дьявола. Мы мерзнем и мокнем, часто – до нитки, и не успеваем обсохнуть как следует. Но сердца наши исполнены отваги и надежды, любовь моя. Скоро я напишу снова. Уверен, что мое следующее письмо будет уже из Англии – и сообщит моей дорогой супруге о полной победе якобитов».

Голос Уинифред чуть дрогнул, когда она, закончив читать о войне, перешла к более интимным строкам.

– «Поцелуй за меня малютку Анну, уверь в моей любви дорогую сестру и зятя. Шлю тебе мою любовь, дабы ты оставалась сильной духом и телом. Я люблю тебя со всей возможной…»

Уинифред густо покраснела.

Мэри сжала ее локоть.

– Пусть сладкие слова достанутся лишь тебе, милая Уинифред. Пойдем, Линтон, у нас полно забот.

Итак, Уинифред стояла в дверном проеме замка Траквер, озябшими руками сжимая лист бумаги. Руки ныли от холода; Уинифред едва ли чувствовала боль. Она ловила остатки скудного дневного света, чтобы еще раз прочесть письмо, написанное желанным супругом; чтобы запомнить наизусть слова любви, обращенные к ней и к их с Уильямом сыну и дочери.

Уилл невредим, бодр духом; для Уинифред это главное. Закрыв глаза, прижав письмо к груди, она зашептала молитву. Уинифред молилась о том, чтобы никакое оружие не нанесло вреда ее обожаемому супругу.

– Боже милосердный, сохрани Уиллу жизнь; сохрани ему жизнь! – шептала Уинифред.

Глава 6

Лондон, декабрь 1978 года

Джейн как раз ехала в такси, и вдруг – она бы присягнуть в этом могла – раздался некий голос, подобный далекому эху. Возможно, это был ее собственный голос, шепчущий молитву. «Боже, сохрани Уиллу жизнь», – мысленно повторяла Джейн. Смахнула слезинку, готовую устремиться вниз по щеке. Стала смотреть на витрины, мимо которых катил автомобиль; поймала себя на отвращении ко всему вокруг – особенно к чужим слезам, к сочувственным взглядам, к всеобщей жалости, пропитавшей бурлящий хаос, через который теперь лежала дорога Джейн. Даже предупредительный шепот родителей действовал на нервы.

– Детка? – взволновалась мать, когда Джейн попросила таксиста остановиться. В этом слове, произнесенном с вопросительной интонацией, Джейн расслышала, в нагрузку к обычной материнской ласке, еще и назойливое стремление опекать «младшенькую».

– Я возвращаюсь в отель.

Джейн попыталась произнести это дружелюбным тоном, но и сама поняла – вышло агрессивно: дескать, не вздумайте мне перечить, дражайшие родители.

Впрочем, тон не смутил Кэтлин.

– Но ведь до отеля далеко. Вдобавок дождь такой сильный.

– Мам, не надо. Мы на Стрэнде. Идти всего минут десять. Что касается дождя, это обычное явление в Лондоне. И у меня есть зонтик.

– Джейн, ты уверена, что хочешь пойти пешком? – под требовательным взглядом матери спросил отец.

Джейн быстро придумала отговорку:

– Мне нужно воздухом подышать, папа.

Слава богу, мама поняла – Джейн необходимо остаться одной.

– Смотри не заблудись, дорогая.

– Постарайся отдохнуть, – напутствовал отец, уже когда Джейн выбралась из автомобиля. – В смысле, обязательно поспи. Тебе надо от всего отрешиться.

Джейн в знак согласия грустно улыбнулась.

– Прогулка много времени не займет, папа.

Она махнула рукой на прощание, и такси тронулось от бровки тротуара.

Джейн, конечно, понимала, где находится, но шла не разбирая дороги, безо всякой цели. Вскоре она поймала себя на том, что подстраивается под шаги идущего впереди. В частности, она следовала за красными кроссовками, но потом заметила черные туфли на высоких каблуках и сменила направление, подчиняясь ритмичному цоканью набоек, будто эти звуки могли помочь ей сосредоточиться. Голова была совершенно, непривычно пуста. Джейн прекрасно осознавала: у нее нет ни единой мысли, нет желания думать; противно даже поднять взгляд. На черные туфли она переключилась, когда обладатель красных кроссовок бросился в транспортный поток, не дожидаясь сигнала светофора.

«Продолжай идти», – говорила себе Джейн.

Завыла сирена «Скорой помощи»; звуки вывели Джейн из оцепенения, заставили покинуть мир, где не было места нынешнему, искалеченному Уиллу. Ибо до сих пор Джейн пребывала в золотой дымке воспоминаний. Поцелуи Уилла, его любовь, их с Уиллом смех, ласки и наслаждение друг другом… все это сплелось в ее мозгу в один мягкий клубок. Вой сирены пронзил тонкую оболочку, натянутую инстинктом самосохранения, и Джейн совершила путешествие во времени и в пространстве – оказалась возле станции лондонского метро, за три дня до описываемых событий. Полицейские заверили, что поиски хулиганов уже начаты. Если Уилл умрет, главаря будут судить за умышленное убийство – так сказал отцу Джейн полицейский инспектор.

Но Уилл ведь не умрет; значит, какая разница, найдут хулиганов или нет? Джейн не думала о мести. Она хотела только одного – прокрутить пленку своей жизни на три дня назад, вернуть сырое, промозглое лондонское утро, поцелуй на Севен-Дайалс, брауни к завтраку, разговор о магии и планы провести целый день в постели. Почему, ну почему они с Уиллом не отправились прямо в отель? Почему прошли мимо?

Уилл с таким жаром рассказывал о линиях лей. Джейн догадалась: под маской реалиста, привыкшего полагаться только на собственные органы чувств, срывается фантазер и мечтатель. Уилл верит в силы природы… в древние учения, в природные феномены и в знания народов, особенно тех, чьи представления о механизмах Вселенной не менялись веками. Уилл, оказывается, очень высокого мнения об австралийских аборигенах. А геофизикой и археологией он занимается, чтобы лучше понимать смысл древних манускриптов.

Кто-то сунул ей в ладонь флайер – Джейн не заметила, кто и когда. Лишь теперь она обнаружила, что сжимает целых пять листков. Один рекламировал новую пиццерию, другой зазывал на шоу в «Друри-лейн», третий сообщал о зимнем меню какого-то паба, четвертый расхваливал рождественскую ярмарку – на ярмарки как раз пошла мода. А пятый, лиловый листок, приглашал на сеанс ясновидения. Для первых пяти посетителей, предъявивших флайер, сеанс бесплатный.

«Вас мучает некий вопрос? Вы стоите перед жизненно важным выбором? Необходимо принять единственно правильное решение?»

Вот что было написано на листке. Адрес – дом в Ковент-Гарден. Почему бы не пойти? Разве Джейн не мучает некий вопрос? Разве не стоит она перед жизненно важным выбором? Разве не должна принять единственно правильное решение? Быть может, ей станет легче уже от беседы с посторонним человеком. Джейн выбросила в урну остальные флайеры и решительным шагом направилась к Ковент-Гарден. Приемная ясновидца помещалась в мансарде, над марокканским рестораном и магазином готового платья. Это была маленькая комнатка; следовало преодолеть два крутых лестничных пролета, пропитанных запахами восточных пряностей.

Джейн взглянула на часы. Родителям еще рано волноваться, у нее целый час времени. Она постучалась в дверь, выкрашенную сливочно-белой краской, и стала ждать ответа. Снова постучалась, и тут дверь открыл мужчина неопределенного возраста, с ясными, глубоко посаженными проницательными глазами, которые показались Джейн голубыми. Каштановые волосы ясновидца были коротко острижены, что очень шло к продолговатому лицу. Облик дополняла аккуратная бородка – такие носили в далеком прошлом. «Он бы неплохо смотрелся с мечом и в плаще, застегнутом у горла», – подумала Джейн и обрадовалась, что пока не утратила чувства юмора. Вообще она ожидала увидеть что угодно, только не этого подтянутого, аккуратного человека с правильными чертами лица. Наверно, удивление отразилось на ее собственном лице.

– Бьюсь об заклад, вы, когда шли сюда, представляли старуху-цыганку в пестром тряпье? – дружелюбным тоном спросил ясновидец.

Он вдруг улыбнулся, и от этой улыбки все изменилось. Лицо, покрывшееся сеткой лукавых морщинок, блеск глаз, теплота голоса – ясновидец стал буквально лучиться добротой. «Наверно, гей», – сделала вывод Джейн – очень уж женоподобными показались интонации. Она стала мысленно бороться со стереотипами, но отметила субтильность и обтягивающую одежду ясновидца, каковые особенности укрепили ее в мысли о его гомосексуальности.

– Я действительно ожидала увидеть женщину, – призналась Джейн, когда вновь обрела дар речи.

– Извините, что ваши ожидания не оправдались. Я намеренно так поступаю – в смысле, намеренно не помещаю на флайерах мое имя – Робин. Согласитесь – знай вы заранее, что я мужчина, вы бы не пришли.

Джейн кивнула.

Робин улыбнулся светлой, обезоруживающей улыбкой и поддразнил:

– Вот видите. Значит, правильно я делаю, что немножко привираю. Ну, входите.

– Входить?

– Конечно. Это вас ни к чему не обязывает, – мягко произнес Робин. – Вряд ли вы стали бы подниматься по столь крутой лестнице, если бы у вас не было животрепещущих вопросов. Давайте посмотрим, смогу ли я привести вас к ответам. – Снова эта неподражаемая улыбка. – Напоминаю: прием бесплатный. Потому что вы – первая из пяти бесплатных посетителей. Вдобавок я – настоящий профи, можете не сомневаться.

Джейн улыбнулась его настойчивости.

– А почему вы принимаете клиентов бесплатно? – спросила она, делая шаг в комнату.

Робин закрыл за ней дверь и подхватил небрежно сброшенное пальто.

– Ах, как тут у вас тепло! – воскликнула Джейн, забыв, что задала вопрос. Ей очень понравилась светлая, хорошо вентилируемая мансарда. – Отличные окна, – продолжала она.

Окна действительно были достойны восхищения – полукруглые, с витражным узором из квадратных стеклышек пастельных тонов.

– Да, мои окна всем нравятся, – подтвердил Робин.

Джейн размотала шарф; и его Робин взял бережно и почтительно.

Казалось, он читает мысли Джейн.

– Наверно, вы ожидали увидеть нечто вроде цыганской кибитки, где полно магических кристаллов, пыльных драпировок, а пожалуй, еще и опиумные палочки курятся?

Джейн очень надеялась, что не покраснела от столь верного предположения.

– А вот мне по нраву просторные, светлые помещения – свет стимулирует мыслительную деятельность, – продолжал Робин, вешая пальто Джейн на деревянные «плечики», накидывая поверх ее шарф. Всю конструкцию он аккуратно поместил на крюк. – Хотите кофе? Натуральный и очень вкусный. Не какой-нибудь суррогат, знаете ли.

Джейн пришла в полное замешательство.

– Скажите, Робин, на что вы живете?

Он хихикнул.

– Садитесь, устраивайтесь поудобнее. На что я живу? У меня имеются постоянные клиенты, которые платят кучу денег за то, чтобы регулярно выслушивать приятные вещи. Также у меня имеются постоянные клиенты, которые платят кучу денег за правду. – Говоря так, Робин хлопотал у плиты. – Какой кофе вы предпочитаете?

– В маленькой чашке, крепкий, но обязательно с молоком и сахаром. Если вас не затруднит.

– Итальянцы называют такой кофе «ристретто».

Джейн только моргнула.

– В первый раз слышу.

– Теперь вы на него определенно подсядете.

С каждой минутой Джейн проникалась к Робину все большей симпатией – его слова и жесты были как бальзам на ее душевную рану. Стоило ей только увидеть Робина, как тоска перестала мешать говорить… и даже улыбаться.

– Меня зовут Джейн, – представилась она.

Робин отреагировал приветливым взглядом.

– Вы здесь и живете, Робин? – продолжала Джейн.

– Нет. У меня квартира недалеко отсюда. Не люблю смешивать работу и повседневную жизнь.

Джейн не переставала удивляться – как ясновидцу удалось заработать на стильный офис и на квартиру не где-нибудь, а в Ковент-Гарден? Должно быть, этот Робин – обладатель изрядного состояния, а дар к прорицательству – это так, в нагрузку. Или же он гипнотизер, фокусник, мошенник – умеет создать иллюзию, воздействовать на измученные душу и разум. Самое странное – Джейн, по большому счету, не было до этого дела. Она испытывала благодарность к Робину – за то, что он на миг отвлек ее от безысходной боли, что показал себя занятным, милым собеседником. Пока Робин колдовал над кофемолкой и кофеваркой, Джейн молчала. Робин тоже не произносил ни слова. Робин отправил в кофеварку несколько полных чайных ложек свежемолотого кофе, нажал на кнопку. Через пару минут послышался утробный булькающий звук, по комнате распространился соблазнительный аромат живительного напитка, и Робин кухонным полотенцем взялся за ручку миниатюрной емкости.

– Эти зерна я купил в Италии, – сообщил Робин. – Они гораздо лучше фильтрованного кофе – фильтрованный, по-моему, вообще вкуса не имеет. Попробуйте, вам понравится.

Он поставил стаканчик из рифленого стекла на миниатюрное блюдечко, дополнил блестящей ложечкой и поместил всю конструкцию возле Джейн, на столик. Под стаканчиком лежала салфетка. «Надо же, разбирается», – подумала Джейн. Кофе в стеклянной посуде подавали ей только в Турции.

– Молоко я для вас подогрел, – сказал Робин.

– Спасибо. Выглядит очень аппетитно, – признала Джейн.

– Вкус не разочарует вас. Хотя итальянцы, конечно, готовят ристретто гораздо лучше. Пейте же.

Джейн осторожно насыпала в чашечку полную ложку сахара из маленького пакетика на столе. Густой лакричный аромат ударил по рецепторам, и плечи вдруг расслабились сами собой – а ведь Джейн уже начинало казаться, что ледяное, тягостное напряжение никогда ее не отпустит.

Робин и себе налил кофе, стал прихлебывать, улыбаясь.

– Ну как – разве не прелесть, а, Джейн?

Она не удержалась от улыбки – первой за несколько дней.

– Бесподобный вкус. Спасибо вам.

– Выходит, я, по крайней мере, заставил вас улыбнуться. А еще угостил таким кофе, за какой вы бы и заплатили с готовностью, – подытожил Робин, чудесным образом озвучив мысли Джейн.

– А скажите, Робин: почему вы, имея немало богатых и щедрых клиентов, бесплатно возитесь с посторонними людьми вроде меня, да еще и кофе на них тратите?

Робин по-птичьи склонил голову, пожал плечами.

– Знаете, это вроде адвокатской профессии. Я обладаю умениями, которые время от времени бывают необходимы абсолютно всем. К сожалению, не все могут позволить себе такую роскошь, как сеанс ясновидения. Самому-то мне повезло – я не стеснен в средствах, но на улицах я встречаю множество несчастных людей. Поэтому каждые три месяца я бесплатно провожу пять сеансов ясновидения. Ну а если кто-нибудь из моих бесплатных клиентов захочет второй, третьей, четвертой встречи, я ее проведу уже за обычную плату. На свои бесплатные сеансы я смотрю так же, как дипломированный юрист смотрит на благотворительность. Помогать людям – это очень важно. А выделить на это время – совсем не трудно.

– Так вы филантроп, – протянула Джейн.

Робин пожал плечами.

– Зато бессонницей не страдаю.

Одним глотком он выпил чуть ли не треть содержимого своего стаканчика, салфеткой промокнул бороду, на которой зависла молочная капля. – Как вы себя чувствуете?

– В каком смысле?

– С тех пор, как пришли ко мне.

Джейн снова насторожилась.

– Хорошо, спасибо.

Робин мягко улыбнулся, и Джейн в очередной раз удивилась заразительности его настроения и свету в глазах, да и во всем облике.

– Это заметно, да? – смущенно спросила она.

– Что вы хотите задать некий вопрос? Или что вы в глубоком шоке?

– И то и другое, – пролепетала Джейн, вскинув ресницы.

– Да.

– Да? Что – да?

– Я ответил на ваш вопрос. Оба обстоятельства, объединившись, темной тенью следуют за вами по пятам. Вдобавок есть еще и третий компонент.

– Какой?

– Чувство вины.

Слово «вина» обрело плоть, зависло между Джейн и Робином. Лицо Робина надолго усвоило безмятежное выражение. В других обстоятельствах Джейн бросилась бы нарушать тишину.

– Значит, вам нет нужды смотреть на кофейную гущу или на мои ладони?

– Равно как и щупать ваше великолепное кольцо, подаренное по случаю помолвки, – усмехнулся Робин. – Конечно, такая бутафория не для профессионалов вроде меня.

Джейн прицепилась к упоминанию о кольце.

– Всякому видно, что кольцо новенькое, – с вызовом сказала она.

– Да. Но, согласитесь, не всякому видно, что подаривший это кольцо находится между жизнью и смертью.

Джейн едва не задохнулась. Прижала ладони ко рту, чтобы не вскрикнуть – крик застрял в горле. Предательские слезы покатились по щекам – и, разумеется, подтвердили Робину его правоту. Робин сидел перед Джейн, такой аккуратненький, собранный, явно забавляющийся ее недоверием, – Джейн поняла, что он не нуждается в подтверждениях. Он просто знает про нее все, что требуется в данной ситуации.

– Простите. Это все мой несносный характер, мое вечное желание показать товар лицом. Я не шарлатан, хоть меня таковым и считают. Я хочу вам помочь. Как вам помочь, Джейн? С какими вопросами вы пришли ко мне?

Джейн было безразлично, каким образом Робин узнал про Уилла; сам факт ее потряс – но в то же время и успокоил.

С витражной рамы вдруг взвились голуби, послышалось воркование, шелест крыльев. Это показалось Джейн символичным, и она озвучила самый важный для себя вопрос:

– Почему я чувствую себя виноватой?

– Гм… Правда известна только вам. Однако тот факт, что вы об этом спрашиваете, наводит меня на мысль, что под виной вы разумеете не какую-нибудь банальную измену или что-то в этом роде. Нет – вы хотите докопаться до смысла любви, до сути этого чувства.

Джейн сглотнула, надеясь, что Робин не заметил вновь подступивших слез.

– Могу с уверенностью сказать, – продолжал Робин, – что прежде вы не влюблялись, хотя и имели с мужчинами отношения, не позволяющие назвать вас недотрогой. – Под взглядом Робина Джейн перевела дух, но ничего не возразила. – Зато сейчас вы оказались на перекрестке. Вы встретили человека, в которого легко влюбится каждая девушка. – Джейн заморгала. – И вам хорошо с этим человеком. Вам нравится, что он так сильно в вас влюблен. Вы отлично подходите друг другу. Вы оба красивые, обеспеченные; все идеально также и в сексуальном плане. Самое интересное, что и склад ума у вас примерно одинаковый; правда, ваш жених – ученый и притом мечтатель, в то время как вы, Джейн, – реалистка, смотрите на мир с практической точки зрения и вдобавок обладаете более сильной волей. Таким образом, вы прекрасно дополняете друг друга. И вот, с учетом всех факторов – полной совместимости и страстной любви к вам вашего жениха – вы чувствуете страх, ибо должны ответить на животрепещущий вопрос, а именно: готовы ли вы к отношениям, которых ждет от вас этот человек. А вопрос этот проистекает из вашего недоверия к совместимости. Ваше подсознание нашептывает вам, что все слишком хорошо, слишком идеально… слишком просто, если хотите. Возможно, по вашему мнению, большую любовь надо сначала заслужить, заработать, пройти некое испытание, поставить на кон нечто важное.

На этой последней фразе Робин посмотрел на Джейн так пристально, что у нее дыхание перехватило. А затем улыбнулся, кардинально сменив настрой.

– Подытожим, Джейн. Вашему жениху нужны только вы, о других женщинах и речи быть не может. Вы же хотите быть с ним некоторое время – но без колец, венчания, свадебного переполоха и клятв в вечной любви.

Джейн кивнула. Ощущение было, что она на рентгене.

– А это плохо, да?

– Почему вы не хотите довериться мне? Расскажите все, облегчите душу.

– Что ж рассказывать? Вы и так все по полочкам разложили. Уилл – он талантливый и богатый вдобавок, ему есть что предложить. Мы отлично подходим друг другу. К тому же он любит меня и всячески демонстрирует свою любовь. Не представляю женщину, которая на моем месте отвергла бы такого жениха.

– Но вы ведь его и не отвергли.

– Я не испытываю к нему таких чувств, какие он испытывает ко мне.

«Вот я и сказала это вслух», – мелькнуло у Джейн в голове.

– Хочу испытывать, хочу любить его сильно-сильно – а не получается. Что-то мешает мне говорить Уиллу о любви, показывать, что он мне дорог. Я не могу даже в полной мере наслаждаться его любовью.

– Как вы думаете, Джейн, почему это происходит?

Джейн пожала плечами.

– Жаль, что у вас нет никаких соображений на этот счет. Вам следует разобраться в себе.

Джейн сделала глоток кофе. Робин будто загнал ее в угол, и это ей не понравилось.

– Уилл делает заказы за меня.

Робин ждал, вскинув бровь.

– Когда мы приходим в кафе, Уилл сразу говорит: принесите нам то-то и то-то. Меня не спрашивает.

– И вы не возражаете?

– Нет – потому что не люблю спорить по мелочам, тем более при посторонних. Вдобавок Уилл обычно угадывает, чего мне хочется.

– Значит, вам просто не нравится его опека. И демонстрация покровительственного отношения.

– Вот именно. Я привыкла сама за себя отвечать. Надев подаренное им кольцо, я будто сдалась, понимаете? Добровольно лишилась свободы.

– О, это серьезно, – улыбнулся Робин. – Пожалуй, вы правы – свободы у вас действительно стало меньше.

Джейн помедлила несколько секунд, затем выпалила:

– Не хочу превратиться в затюканную домохозяйку, как мать Уилла! Не хочу, чтобы муж об меня ноги вытирал!

Вот и еще одно соображение озвучила; зато будто сбросила с плеч тяжкий груз.

Робин молча ждал.

– Мне кажется, ваше стремление контролировать каждую ситуацию и составляет вашу природную силу, – наконец заметил он. – Вы привыкли получать все, на что положили глаз – будь то вещь или человек.

Джейн дернулась – ей словно наступили на любимую мозоль – и пожала плечами.

– К Уиллу я с этих позиций не подхожу.

– Разве вы не ставили себе цель завоевать его чувства?

– Если и ставила, то совершенно бессознательно.

– Вы верите в любовь с первого взгляда?

– Хотела бы поверить.

– Разве у вас с вашим женихом не так произошло?

– В случае Уилла – пожалуй.

Джейн смутилась, отвела глаза.

– Скажите, Джейн, что, по-вашему, есть любовь?

– Некое волшебство. Химия, – начала Джейн. – Я думаю, ее появление нельзя рассчитать, измерить или предвидеть. Любовь просто врывается в жизнь, и все. Незримо подчиняет себе волю, и ничего с этим не поделаешь. Этому невозможно противиться. Невозможно объяснить, за что любишь, почему любишь. Просто взглянешь на человека, скажешь с ним пару слов – и все, ты в его власти. А почему – непонятно.

– Продолжайте, – с улыбкой подбодрил Робин.

– Уилл безупречен, с какой стороны ни посмотри. Трудно будет жить в отсветах его совершенств.

– То есть вы чувствуете себя задвинутой в тень?

– Не совсем так. Я опасаюсь, что не оправдаю его представление обо мне. Я своевольная – а он считает меня сильной. Он думает, я смелая и отважная – а я всего лишь не терплю опеки. Я не похожа на его бывших подруг, вдобавок удовлетворяю всем его требованиям. – Джейн тряхнула волосами. – Наверно, я говорю как психически ненормальная. А я нормальная. Только…

– Только таковы ваши ощущения, да?

Джейн кивнула.

– Другая женщина повелась бы на его деньги, на родословную, на связи. Меня это практически не впечатляет. – Джейн ударила по подлокотнику кресла. – Мы так приятно проводили время. Зачем Уиллу вздумалось все усложнять?

Робин смотрел выжидательно, молчал.

– Слушайте, Робин, такое ощущение, будто я на приеме у психоаналитика! – мрачно сказала Джейн.

Робин дернул плечом.

– Можно и так оценить нашу с вами беседу. Только вреда от нее нет ни вам, ни мне. Продолжайте.

– Казалось бы, я должна была сразу влюбиться в Уилла. Он обладает всеми необходимыми качествами. Он умный, вращается в научных кругах, добрый, старше меня всего на год; имеет роскошную квартиру на самой престижной улице Нью-Йорка, да еще и виллу за городом. – Джейн состроила недовольную гримаску. – Уилл хочет начать семейную жизнь – но не раньше, чем я дозрею. Он говорил о покупке особняка в городке под названием Ист-Аврора. – Джейн внимательно посмотрела на Робина. – Уилл восхищается моим телом – для него это алтарь, а он – жрец; он подтрунивает над моей язвительностью, улавливает каждую перемену моего настроения и обожает мое непостоянство – кстати, родители всегда считали это самое непостоянство признаком своевольного нрава. Как они обрадовались, когда узнали о помолвке! Кажется, никакое другое событие не сделало бы их счастливее.

– Вы, верно, опасаетесь, что со временем Уилл превратится в подобие своего отца?

– С его отцом я познакомилась всего несколько дней назад. Но вы правы, Робин, я действительно боюсь, что Уилл станет властным. Он говорит про меня «она» – в моем присутствии, заметьте. Меня от этого коробит; надеюсь, это просто особенность американского варианта английского языка. – Робин кивнул с пониманием. – А теперь Уилл мертв… то есть все равно что мертв. Получается, это я накаркала, да? Возможно ли такое?

Робин не ответил, только вздохнул.

– Вы хотите перевести часы назад, верно, Джейн?

– Конечно.

– Сумели бы вы забыть обо всех многочисленных «но», если бы это помогло повернуть время вспять?

Их взгляды встретились, сцепились. Однако на вопрос Робина Джейн ответить не могла.

– Вы же ясновидец, Робин. Вот и объясните, что мне мешает.

– Только ваша закрытость, Джейн, ничего больше.

Робин отхлебнул кофе, глядя на Джейн поверх стаканчика.

– Допустим. А почему я чувствую себя самозванкой? Почему не спешу взять то, что мне предлагают?

– Просто из осторожности. На самом деле вы достойны восхищения, потому что у вас хватает мудрости задаваться вопросами отношений между мужчиной и женщиной. Во всяком случае, лично я вами восхищаюсь. Брак – не пустяк, Джейн. Это подтвердит любой, кто был или состоит в браке. Восторгов, обычно сопровождающих влюбленность, для брака недостаточно.

– Значит, я просто хочу удостовериться в глубине своих чувств?

– Или понять, действительно ли Уилл – тот самый мужчина.

– Но я ведь приняла его кольцо, мы собираемся пожениться. Какие мне еще нужны доказательства? И я не намерена шастать по пабам и ночным клубам в поисках альтернативы Уиллу.

С улицы доносился шум – гудели клаксоны, шуршали шины. Джейн знала – пора уходить. Но Робин заговорил снова.

– Согласен: истинная любовь – это великая тайна. Невозможно определить, почему она имеет место, по какому принципу влюбленные выбирают друг друга. Лично я считаю, контролировать такие чувства и ситуации – вообще не во власти человека, даже такого, как вы, Джейн. И ничего с этим не поделаешь. Бывает, встречаются двое, с точки зрения окружающих, идеально подходящие друг другу – а химии не наблюдается. И наоборот, полно пар, нелепых и на первый, и на второй, и на третий взгляд – но связанных прочными узами любви.

Джейн кивнула.

– Да, и я таких знаю. В жизни бы не подумала, что у них может найтись что-то общее – а они счастливы вместе.

– Вот-вот.

Джейн чувствовала: Робин от нее чего-то ждет. Наверно, ему хотелось, чтобы она подхватила нить разговора. Джейн глотнула кофе, чуть не поперхнулась – но не напитком, а главным своим вопросом. Откашлялась и выдавила:

– Уилл выживет?

– Это от вас зависит, – в тот же миг невозмутимо ответил Робин – будто ждал вопроса, будто знал, что он неизбежен.

Джейн вдруг стало трудно дышать. Салфеткой она промокнула глаза, в салфетку же и высморкалась, не стесняясь неэстетичных звуков.

– От меня? То есть от моего решения?

– Да. Жизнь вообще – не что иное, как постоянное принятие решений. Мы решаемся каждую минуту – когда с легкостью, когда с трудом, – только любое решение неумолимо приближает нас к состоянию, называемому «настоящий момент». Вашему появлению у меня в офисе предшествовал целый ряд решений, принимать которые вы начали много дней назад.

Джейн сглотнула, вспомнив страстный поцелуй Уилла на Севен-Дайалс, и ворчунью, что проходила мимо, и завтрак в кондитерской, и смуту в сердце. Взглянула на Робина, чтобы разорвать цепь воспоминаний, вновь муссировать которые у нее уже просто не было сил.

– Эге, да в ваших прекрасных глазах опять мелькает чувство вины! Только теперь вы считаете, что все изменил несчастный случай. Чувствуете себя в долгу перед Уиллом. Уверены, что любите его не меньше, чем он вас. Или правильнее было бы сказать – можете полюбить?

– Я уверена в одном – я хочу вернуть Уилла к жизни, хочу быть с ним. Чтобы все было как раньше – мы планируем свадьбу, планируем дальнейшую совместную жизнь… – почти простонала Джейн.

Робин смотрел испытующе, склонив голову набок.

– Удивительно, как ловко вам удается уходить от прямого ответа на поставленный мною вопрос, как вы переиначиваете смысл себе в угоду.

– Вы о чем? – возмутилась Джейн – и даже не стала скрывать возмущения.

– Это многое объясняет.

– Робин, я не знаю, что думать. Я совсем запуталась. Я словно плыву в тумане без руля и ветрил. Не потому ли ко мне в руки попал ваш флайер?

– Вы правы – именно поэтому.

Джейн показалось, она отцепила крючок, на который была поймана Робином.

– Вот, я здесь, в вашем кабинете. Скажите, что мне делать. Помогите!

– Я всего лишь ясновидец. Знаете, что это за зверь такой?

Джейн пожала плечами.

– Вы умеете предсказывать будущее, в частности мое?

Робин рассмеялся, но в смехе не было ничего обидного. Впрочем, может, и было – только Джейн расслышала одно дружелюбие.

– Слово старинное, – принялся объяснять Робин. – Состоит из двух основ. Главная основа – «ясно»; на нее падает смысловое ударение. Таким образом, моя работа заключается в том, чтобы помочь вам яснее увидеть открывающиеся перед вами пути. Я не могу решать за вас или давать советы.

– Допустим. Тогда скажите, что у меня впереди.

Робин вскинул руку, раскрыл ладонь.

– Смерть и уныние, – изрек он, выждал секунду и раскрыл другую ладонь. – Или жизнь.

– Вы хотите сказать – счастливая жизнь с любимым человеком? – умоляющим тоном переспросила Джейн. Зачем он вскидывает руки? Это что – трюк такой? Робин вдруг показался хитрющим сказочным эльфом, из тех, что заманивают свои жертвы псевдологическими рассуждениями. Джейн не хотела попасться в эти сети. Она хотела увериться, что правильно поняла смысл слов Робина.

– Разумеется, я имел в виду не одну жизнь, – спокойно отвечал Робин. Прикончил свой кофе, нарочито неторопливо поставил стаканчик обратно на стол. Все это время Джейн не отпускало ощущение, что ею манипулируют. – Что ж вы кофе не пьете? Остынет ведь!

Она повиновалась, допила последние глотки.

– Вы вот все медлите. Почему бы вам не начать прямо с самой животрепещущей проблемы? – подбодрил Робин.

– Я должна принять решение, – призналась Джейн.

– Так-так.

– В известном смысле я даже рада.

– Чему вы рады?

– Тому, что теперь я буду сама контролировать ситуацию. По крайней мере, так мне кажется.

Глаза Робина буквально засветились. Улыбка не тронула его губ, но проступила в глазах, в тонких морщинках.

– Вон оно что! – протянул Робин.

– Что? – смутилась Джейн.

Он откинулся на спинку кресла, изобразил лицом святое неведение.

– Кажется, мы наконец докопались до корня вашей внутренней проблемы.

Повисла пауза. Пожалуй, Джейн всегда подозревала, в чем этот корень, но теперь, когда о нем заговорил посторонний человек, укрепилась в подозрениях.

– По-моему, так гораздо легче жить – в смысле, когда человек сам все держит под контролем.

– Отлично, – отреагировал Робин.

Джейн не поняла, хвалит ли он ее за откровенность или доволен, что она прошла некий предложенный им тест.

– Возвращаясь к решению, которое вы должны принять, – какие у вас варианты, Джейн?

– Позволить родителям моего жениха забрать его в Америку – или не позволять. Они считают, в Штатах Уилл будет иметь больше шансов на выздоровление.

– Разве здесь его шансы совсем плохи?

– Не могу сказать наверняка, – помрачнела Джейн, – только в лондонской больнице нас, мягко выражаясь, не обнадежили. На самом деле врач намекает, что надо бы отключить Уилла от аппарата жизнеобеспечения. Да что там намекает, просто давит на меня – мол, решайтесь, хватит ему тут валяться.

– А за океаном будет иначе?

Джейн закусила губу.

– Родители Уилла хотят поместить его в престижную балтиморскую клинику – там новейшие методы и все такое.

– Не понимаю, что тут думать; какие могут быть сомнения с вашей стороны? – сказал Робин.

Сказал мягко, но смысл был однозначный, и Джейн раскаялась в своих колебаниях.

– Ну… не знаю…

– Вы ведь хотите, чтобы Уилл выжил?

– Конечно, хочу! – Этим вопросом Робин словно под дых ее ударил.

– Тогда вы должны сделать все от вас зависящее, чтобы обеспечить ему такую возможность. Если лондонские эскулапы поставили крест на вашем женихе, значит, надо везти его в Балтимор, пробовать новейшие методы, обращаться к медицинским светилам. Только так вы вернете его.

– Для Уилла я на все готова. Я бы даже собственной жизнью рискнула, будь в этом прок.

Лучистые глаза Робина засветились причастностью к некоей тайне.

– Так уж и на все, Джейн?

Ну просто Румпельштильцхен [2], подумала Джейн; того и гляди, выманит какое-нибудь роковое обещание.

– Да, на все, – прошептала она. – На все, что угодно, если это гарантирует Уиллу полное выздоровление, а нам с ним – счастливую жизнь.

– То есть он нужен вам для вашего будущего удовольствия?

Джейн кивнула. Дело определенно пахло западней; Джейн не рисковала отвечать словами.

– Я хочу, чтобы Уилл был здоров. Если от моих действий хоть что-то зависит, я на все согласна.

По крайней мере, в этой фразе не найти двойного смысла.

Робин усмехнулся.

– Вам воздастся за вашу преданность.

– Вы о чем? – нахмурилась Джейн.

Он подался вперед, на вопрос не ответил.

– Скажите, Джейн, какое место на земле имеет для Уилла особое значение?

Час от часу не легче. Джейн покачала головой.

– Не понимаю, к чему вы клоните.

– По-моему, вопрос простейший. Повторяю: из всех мест на земле должно же быть одно – самое главное для Уилла.

– Для него главное то место, где нахожусь я, – ответила Джейн, очень стараясь скрыть раздражение.

Взгляд, доставшийся ей, был отнюдь не пренебрежительным – даром что Джейн хотелось именно так интерпретировать его, а заодно и кривоватую улыбку. Но нет – Робин выражал сочувствие, вдобавок нечто подсказывало: он не играет с Джейн, не пытается дергать за струны ее души – он ее испытывает. Джейн казалось, под взглядом Робина в ней зреет некое соображение – какое именно, она не могла догадаться.

– Это само собой разумеется – ведь Уилл любит вас. Он знает, вы для него на все готовы, он уверен в вашей любви. Он не сомневается – ваших физических и душевных сил хватит, чтобы снова соединить его с вами. Вы сможете вынести испытания, положенные двоим, вы не потеряете присутствия духа, даже когда ситуация покажется безвыходной.

– А сейчас она какая – разве не безвыходная? – спросила Джейн, впрочем, безо всякой уверенности, что Робин не ударился в метафоричность. Впечатление было, что как раз ударился.

Робин качнул головой.

– Нет, не безвыходная. И никогда таковой не станет, покуда жизнь Уилла зависит от ваших сил, от вашего воображения, от вашего умения абстрагироваться от проверенных фактов и принять на веру нечто вам непонятное и прийти к решению, на первый взгляд странному и сулящему опасности. Жизнь Уилла, ваше счастье с ним зависят еще и от вашей честности.

Джейн совершенно запуталась. Робин что же – имеет в виду американских нейрохирургов?

– Вы хотите сказать, я должна отпустить Уилла с родителями в Штаты? Расстаться с ним?

Робин пожал плечами.

– Я только указываю вам возможные пути. Ваша задача – одолеть стереотипы и прийти к единственно правильному решению. Я – ваш проводник, не более того.

– И по какой же местности вы меня ведете?

Робин грустно улыбнулся.

– Эта местность называется великим гобеленом жизни.

Джейн подняла глаза, в которых скопились слезы. Если Робин их и заметил, то виду не подал. Взгляд его обратился куда-то вдаль.

– Мы все связаны. Нити наших жизней переплетены, перекручены; жизнь каждого в той или иной степени зависит от других людей. Самые прочные нити – конечно, те, что отвечают за кровную связь, что соединяют множество поколений. Кровное родство, Джейн, подобно золотым нитям в гобелене жизни.

Ну вот, теперь метафора в чистом виде.

Кровь… связь поколений… нити? О чем он говорит? Джейн сделала очередной заход, на сей раз максимально точно выразив свою мысль.

– То есть мне следует отпустить Уилла в Америку?

Казалось бы, чего проще – либо «да», либо «нет». Одного из этих слов она ждала от Робина.

– Пока Уилл в коме, вам от него никакого толку, – ровным голосом отвечал Робин, будто очнувшись от сна. Взгляд снова обрел проницательность и почти птичью живость.

Доверять ему или не доверять?

– Точно так же говорит отец Уилла.

– Вашему жениху все равно, где лежать бревном – в Лондоне или в Штатах. Как бы вы ни квохтали над ним здесь, от этого сознание к нему не вернется. Вдобавок, насколько я понял, вы вполне можете себе позволить и в Америке сжимать его безжизненную руку.

– Откуда такие выводы? – резко спросила Джейн. Ее всегда бесили намеки на родительское благосостояние.

– Если бы дело было только в вашем винтажном пальто от Шанель, я бы еще худо-бедно предположил, что вы копили на него всю сознательную жизнь, ну, или получили в подарок. Но вы сбросили это пальто – а заодно и гермесовский шарфик – с такой красноречивой небрежностью, вы даже не взглянули, повесил я ваши вещи на «плечики» или оставил на полу. Значит, вы привыкли к изысканным и очень дорогим нарядам и аксессуарам. Полагаю, сумочка от Шанель с фирменными ромбами стеганого узора тоже обошлась в целое состояние?

Джейн густо покраснела.

– С такими сумками и в таких пальто по Лондону перемещаются одни только поп-звезды да еще девушки вроде вас, которым в жизни не пришлось задуматься, где взять денег. Три названные мною вещи стоят несколько тысяч фунтов и не по карману простым смертным.

Джейн пришлось опустить взгляд на собственные руки, чтобы не выдать смущение. Странно, с какой легкостью Робин назвал бренды, ею предпочитаемые.

– Вы правы, – сказала она. – Я не связана постоянной работой и недостатком средств, я действительно могу быть при Уилле как в Лондоне, так и в Америке.

– Существенной разницы нет, – сказал Робин, смахивая пушинку со своего пуловера оттенка морской воды. При первом взгляде Джейн показалось, у Робина голубые глаза; теперь она поняла – глаза зеленые, как раз под этот пуловер из итальянской пряжи. Робин коснулся узла своего яркого шелкового галстука. «Пол Смит», – узнала Джейн. Удивительно ли, что Робин сразу определил и бренды ее одежды? Точно такой же галстук Джейн на днях купила своему жениху – на Флорал-стрит открылся новый бутик, – но не успела подарить. Очень не хочется, чтобы в этом галстуке Уилла похоронили.

– Ну так что же?

– Решение зависит от вас, – отвечал Робин. – Можете смириться – а можете действовать.

– Я вас не понимаю.

– И вас это раздражает, не правда ли? – усмехнулся ясновидец. – Только такова уж моя роль. Я уже говорил – я лишь указываю пути.

– Тогда почему я ни одного не вижу?

– Ну, зацепку я вам успел дать. Прикиньте, где бы Уиллу сейчас больше всего хотелось оказаться. Конечно, не считая ваших объятий, – поддразнил он.

– Даже не представляю. Где угодно, только не на больничной койке. Нет, честное слово, я не знаю.

– Ну так подумайте хорошенько.

Робин вручил ей визитную карточку; оказывается, у него и визитные карточки имелись.

– Позвоните мне, если возникнет охота еще поговорить.

С этими словами Робин поднялся с кресла. Стало ясно: бесплатный прием окончен.

– Вы так и не показали нужную тропу, – с упреком сказала Джейн, следуя за Робином к вешалке.

Он галантно и ловко помог ей надеть пальто.

– Обещаю: уже по дороге к гостинице ваш разум прояснится. Это позволит вам мысленно вернуться к разговору с вашим женихом и понять, что мною была предоставлена вся информация, необходимая для нахождения тропы. Иными словами – прямого пути, – со значением добавил Робин. – Доверьтесь своей интуиции.

Робин сам повязал Джейн шарф, сам набросил сумочку на ее плечо. Джейн протянула ему руку.

– Спасибо… что потратили на меня столько времени. Очень было занятно.

– Надеюсь, не только занятно, но и поучительно.

– Увидим, – улыбнулась Джейн.

Робин пожал ей руку.

– Заходите еще. Пользуйтесь информацией, которую получили от меня. Пользуйтесь знаниями. Говорю вам – вы одна, без посторонней помощи, сумеете сохранить жизнь Уильяму.

«Уильям». Джейн никогда его так не называла. От нахлынувших чувств она едва не разрыдалась.

– Ох, только бы знать, как это сделать… Только бы знать…

Робин погладил ее ладонь.

– Загляните в себя. Все ответы – в вашей душе. Пусть у вас пока нет моей уверенности – просто знайте: я показал вам путь. Понимаю: вы нуждаетесь в ощущении контроля над ситуацией. Но ведь только вам решать, пуститься ли по указанной тропе или оставить все как есть. Это нелегкий выбор. Вот еще что следует помнить: все в жизни взаимосвязано.

Джейн молчала. Робин тоже замолк, будто ждал чего-то. Джейн передернула плечами.

– Каждое действие обязательно будет иметь последствия, – выдал наконец Робин.

– Ну да, конечно, – подхватила Джейн, чтобы убедить Робина – она улавливает его мысль.

– Брось в тихую воду камушек…

– И круги пойдут по всему пруду! – договорила Джейн.

Метафора была понятна; Джейн не знала только, как ее применить к своей ситуации.

– Верно, – сказал Робин, очень довольный, будто они пришли к некоему консенсусу. – Иными словами, за все надо платить.

– Робин, я… – Джейн осеклась, качнула головой. Робин говорил сейчас как настоящий волшебник; пожалуй, такой тон ей по нраву. Ответов она и не ждала, если уж быть честной. Она пришла, чтобы отвлечься, – и Робин ее отвлек. Джейн покосилась на часы. Родители, наверно, уже волнуются. – Мне пора идти.

Он кивнул, и снова Джейн отметила удивительную проницательность его взгляда. Похоже, Робин читает ее мысли, ориентируется в ее душе лучше, чем сама Джейн, предвидит ее поступки, чувствует ее боль.

– Может, наши пути еще пересекутся, – обронил Робин.

Джейн грустно улыбнулась.

– Вы так тепло ко мне отнеслись, а ведь раньше никогда не видели. Надеюсь, человеку за все воздается – а за добро в первую очередь.

Робин хмыкнул.

– Что верно, то верно. Берегите себя, Джейн. У вас впереди тернистый путь, но вы из тех, для кого нет преград. Всегда об этом помните.

– Можно еще к вам прийти?

– Зачем?

– Вдруг у меня появятся новые вопросы.

Он заметил флайер, торчавший из кармана ее пальто.

– Разумеется, можно.

И Джейн ушла, махнув на прощание рукой; почти сбежала по крутым ступеням. Странный персонаж этот Робин, думала она; однако какую уверенность сумел ей внушить за недолгое время беседы! За эту-то уверенность и надо держаться, из нее надо черпать силы, если и впрямь Джейн ждет тернистый путь.

Шотландия, осень 1715 года

В начале сентября казалось, армию лорда Мара удержать невозможно. Герцога Аргайла отправили в Эдинбург для принятия командования над правительственными войсками. Между тем армия шотландских повстанцев росла как снежный ком; у шотландцев были два огромных преимущества – многочисленность и боевой дух.

Однако уже через месяц горькое пророчество Уильяма Максвелла сбылось. Его слова набатом отдавались теперь в головах товарищей по оружию – да и в его собственной голове. Выяснилось, что новый регент Франции очень ценит дружбу с Георгом I, королем английским; снабжение армии якобитов не входит в его планы. Как и опасались Уильям и его единомышленники, французские корабли распоряжением регента были освобождены от бесценного груза. Поставки оружия и наемников откладывались на неопределенный срок.

Наступил октябрь. С каждым днем становилось яснее – король-изгнанник Иаков III едва ли вернется в Шотландию триумфатором, даром что преданные ему католики успели во многих городах провозгласить его законным государем, даром что к восстанию примкнуло изрядное количество англичан, не отрекшихся от исконной католической веры.

И все же горцы пока были с армией – хотя лорд Мар показал себя плохим стратегом и еще худшим полководцем.

– Мы все погибнем из-за его нерешительности! – ворчал Уильям, греясь у костра.

Они стояли лагерем в окрестностях Перта. Провианта и оружия катастрофически не хватало. Уильям сверкнул глазами на двоих товарищей, с которыми делил скудную трапезу – тощего кролика и жидкий эль. В отсветах пламени оба дворянина показались почти призраками; по лицам их Уильям понял, что не сообщил ничего принципиально нового. И все же он чувствовал себя обязанным произнести эти слова. Пусть лучше его упрекнут в робости, чем в пренебрежении жизнями своих солдат. Уильям указал на россыпь костерков, подле которых пытались согреться его подчиненные. Угрюмые, подавленные, ссутулившиеся от холода, они сидели группками. Одни тянули заунывные песни, другие резались в кости при тусклом свете, но большинство хранило мрачное молчание.

– Вот она, наша армия, полюбуйтесь, – снова заговорил Уильям. – Голодные, озябшие, промокшие бедолаги. В то время как англичане едят досыта, ночуют в тепле и вдобавок хорошо обучены. Вправе ли мы ожидать, что с нами останутся фермеры, отлично знающие, что без них голодают их семьи и хворает скот? – Уильям помолчал, но ответа не дождался. – Вот что – сегодня же напишу к лорду Мару. Он должен понять, что с горцами так нельзя. Горец нуждается в четких указаниях и деятельности – иначе он скучает, а от скучающего горца толку ни на грош.

Увы: отвага, с какой Уильям взялся критиковать полководца, не нашла отклика у его собеседников – с их стороны не последовало никакой реакции.

Октябрь кончился, зима наступала на пятки. Худо-бедно якобиты добрались до английской границы; Уильям чувствовал – это последний бросок, дальше побед ждать не приходится.

Девятого ноября, в среду, на рассвете зарядил мелкий серый дождь. Холод запустил когти под тартаны горцев, заставил ежиться и дрожать даже самых крепких мужчин. Отвратительная погода отнюдь не способствовала росту боевого духа – никто из якобитов уже не надеялся, что марш-бросок завершится триумфом.

Один из вассалов графа, внебрачный сын из семейства Поллок, с которым Максвеллы состояли в родстве, поравнялся с Уильямом. Медленно ехали они в хвосте колонны, удрученно смотрели на промокших, грязных ополченцев.

– Не знаю, милорд, как нам это удается, да только я привык верить собственным глазам, – произнес Поллок. – А солдаты верят, что вы обладаете волшебной силой.

Уильям расхохотался.

– О нет, мой Поллок, не обладаю. Говорят, пути Господни неисповедимы; напомните солдатам эту фразу. Скажите, что мы – лишь свидетели проявлений Господней воли, и пускай держатся за эту веру, а не болтают греховных слов. А если честно, я сам не понимаю, как нам удалось зайти столь далеко при столь скудном снабжении. Вдобавок нерешительность нашего полководца воистину хуже козней наших врагов.

Поллок усмехнулся недоброй шутке.

– И все же за вами, милорд, мы последуем хоть в самое пекло, хоть к английским драгунам и фузилерам; с готовностью станем под дула их пушек.

Уильям тряхнул головой – ответственность давила подобно тяжкому бремени, но еще хуже были дурные предчувствия, в коих Уильям укреплялся с каждым шагом по раскисшей дороге, ведшей якобитов к Престону. Всего пройти предстояло двадцать пять миль.

– Езжайте, подбодрите людей, Поллок. Подымите солдатский дух, вселите в ребят уверенность, что наших сил хватит на взятие Ливерпуля, – сказал Уильям.

В Престоне его ждала хорошая новость – два отряда драгун покинули город с целью отыскать приближающихся шотландцев. Слухи передавались уже не шепотом, а в полный голос, и постепенно переросли в уверенность: королевская армия сопротивления не окажет.

– Кто бы мог подумать? – заметил один из товарищей Уильяма по оружию – они въезжали в центр города, лошади шли голова к голове. – Вот вы ожидали такого, милорд?

– Нет, не ожидал. Не ожидал, что в Престоне столько красивых зданий, – отозвался Уильям, указывая на ратушу и дома местной знати.

– Полагаю, наконец-то наши солдаты смогут компенсировать себе все походные лишения.

Уильям отнюдь не был уверен, что настал час праздновать победу, но счел за лучшее не озвучивать свое мнение.

– Этот город нужно оставить в целости. Попытаюсь поговорить с генералом Форстером – пусть запретит ребятам озорничать сверх меры.

Впрочем, едва ли над Престоном нависла угроза мародерства, подумал Уильям; генерал Форстер, убежденный тори, собрался провести здесь пару дней, отдохнуть от тягостного похода, насладиться прелестями городской жизни – и хотел, чтобы его солдаты занялись тем же. Однако, проспавшись после увеселений и перейдя мост Риббл, генерал с удивлением обнаружил изрядное скопление войск противника.

На Форстера Уильям надежд не возлагал – зато возлагал их на человека, известного как Старый Борлум. Уильям Макинтош, лорд Борлум, дядюшка вождя клана Макинтош, возглавлял две тысячи самых отчаянных и храбрых горцев; именно людям Борлума, от которых правительственные войска терпели наиболее значительный урон, якобиты были обязаны своим до сих пор не поникшим боевым духом.

Со Старым Борлумом Уильям сошелся еще во Франции. Борлум служил в армии Людовика Четырнадцатого, был принят при дворе, где познакомились, полюбили друг друга и обвенчались Уильям Максвелл и Уинифред Герберт. До утра Уильям пил с приближенными Старого Борлума; впрочем, выпили не столько, да и не в том настроении, что другие участники восстания якобитов. Расположились в рощице, чтобы наблюдать за лагерем англичан.

– Безмозглый осел, чтоб ему провалиться! – высказался о Форстере Старый Борлум. – Трус вроде Мара; от него решительных действий не дождешься. Какого дьявола он не охраняет мост? – Макинтош, изрыгая проклятия, приблизился к Уильяму, который потягивал отнюдь не веселившее его вино. – Вот оно, наше слабое место! Так и знайте, Максвелл, – вот оно! Если англичане перейдут мост, нам конец.

Уильям кивнул. Старый Борлум был совершенно прав.

– По вашему совету мы привлекли людей укреплять город. Они работали целый день. Лорд Дервентуотер даже наградил солдат деньгами для укрепления духа, – произнес Уильям, надеясь уверить Макинтоша в боеготовности якобитов.

– Граф засучив рукава работал наравне со всеми, – вставил кто-то. – Являл собою пример радения и рвения.

Макинтош только хмыкнул.

– А Мар покамест расслабляется в Перте; радуется, что прибыли кланы Фрейзер, Макдональд и Маккензи.

Завтра все решится, думал Уильям. Спать он пошел в овин, к своим солдатам. Поллок начал было протестовать, но Уильям осадил вассала:

– На войне все равны, Поллок. Потому что все проливают кровь.

Утро выдалось промозглое, как и накануне, с той разницей, что не капало сверху. Впрочем, дорога успела раскиснуть. Оставив для своих солдат приказ ежеминутно быть готовыми к выступлению, Уильям стал разыскивать Макинтоша.

Старый Борлум заметил его издали, сплюнул под ноги. Уильям оглядел равнину, где заняла позицию английская армия.

– Вам не кажется, что ваш яркий наряд делает вас очень соблазнительной мишенью? – спросил Уильям, указывая на сине-красно-зеленый тартан Макинтоша.

Старик усмехнулся.

– Действительно, с тем же успехом я мог бы нарисовать мишень на собственной спине – да только я скорее дам вражескому копью пронзить свой тартан, нежели умру на бархатных подушках.

Уильям откашлялся, улыбнулся обезоруживающей улыбкой и выдал:

– Безусловно, горцы всякому внушают страх.

– Мар за неделю получил больше людей, чем состоит в армии Аргайла, а по-прежнему колеблется, – отвечал на комплимент Старый Борлум. – Из-за него мои горцы сложат головы.

– Укрепления надежны со всех четырех сторон, – сказал Уильям.

– Ну так молитесь, мой мальчик, чтобы хватило одной надежности укреплений, – сварливо заметил Старый Борлум, – ибо уже к полудню англичане перейдут мост. Как пить дать, перейдут, попомните мое слово.

Глава 7

Джейн направлялась в гостиницу. На Севен-Дайалс нахлынули воспоминания, ей большого труда стоило выдержать натиск.

Дверь открыл консьерж. Слухи явно уже распространились, потому что его «Добрый день, мисс Грейнджер» было произнесено приглушенным, почти скорбным тоном.

Джейн поспешила дальше, избегая смотреть служащим в лица, завернула за угол, вызвала лифт. Бесконечно долго ехала на пятый этаж. Оказавшись в номере, она почти упала на кровать, как была, в пальто и шарфе, и закрыла глаза, будто таким способом могла удержать слезы. Джейн медленно, глубоко дышала, и постепенно бешеное сердцебиение унялось.

Робин был прав. К чему эта борьба, эти метания? Конечно, надо отпустить Уилла в Америку, как хотят Максвеллы. Здесь, в Лондоне, толковое лечение ему не светит. Решение было принято, и с поникших плеч будто свалился тяжкий, почти неподъемный груз. Поскорее, пока не передумала, Джейн стала звонить родителям.

Отец выслушал ее молча, ни разу не перебил.

– Похоже, дочка, ты всерьез решилась.

– Да, всерьез, папа. Потому что мне не нравится, как относятся к Уиллу в здешней больнице. Я дам ему этот шанс. Если же толку не будет – приму следующее важное решение.

Отец вздохнул, зашептал что-то, явно предназначенное для маминых ушей, и уточнил:

– А ты сейчас где – в гостинице?

– Да. Попробую заснуть, только сначала позвоню Максвеллам.

– Я бы на твоем месте сначала поспал, а потом говорил с Максвеллами. Впрочем, поступай как считаешь нужным, девочка моя. Мы с мамой хотели бы, чтобы ты побывала у одного человека, его фамилия Холлик. Нам его рекомендовал дядя Дик.

Джейн слышала, как родители шепотом обсуждали, не показать ли ее профессионалу.

– Папа, этот Холлик – он психиатр, да?

– Психолог, – поправил отец, как будто разница была самая что ни на есть существенная.

– Вот не ждала от вас подвоха. Я не рехнулась – просто мне плохо, – сказала Джейн. Получилось в рифму; при других обстоятельствах они с отцом от души посмеялись бы.

– Никто и не говорит, что ты рехнулась, – поспешно ответил отец, не скрывая разочарования. – На самом деле, немного я знаю людей более здравомыслящих, чем моя младшая доченька. Поэтому я всегда позволял тебе поступать как вздумается – был уверен, что ты не натворишь глупостей. Даже это твое скоропалительное решение, насчет свадьбы с Уиллом…

– Пап, ты к чему клонишь?

– Джейн, – почти диктаторским тоном заговорил отец, но быстро сбавил обороты, – ты всегда была самой собой, ни под кого не прогибалась. А Уилл, похоже, придушил это твое природное стремление быть…

Значит, и у отца такое же впечатление сложилось. Что ж тут удивляться – Джейн ведь папина дочка.

– Какой быть, папа?

– Самодостаточной. Независимой. – Отец вздохнул. – Уилл говорит за тебя – думаешь, я не заметил?

– Так всегда бывает. Влюбленный человек начинает думать, как предмет его любви.

Джейн сама знала, что защищается – или защищает Уилла.

– Да, конечно, детка. Прости, но я привык к открытой, смелой, отважной Джейн. Не знал, что Джейн может стать уступчивой и покладистой.

– Не может. И не станет, – заверила Джейн.

– Вот и хорошо. И не позволяй старшим Максвеллам тобой командовать. Пусть твое решение будет продиктовано твоим желанием. И знаешь что? Пообщайся с психологом, это тебе на пользу пойдет.

У Джейн не было сил на споры. Тем более что спор отвлек бы ее от главной темы.

– Ладно, пообщаюсь. Когда?

– Мама договорилась на завтра, на десять тридцать утра. Его клиника находится на Харли-стрит.

– Где ж еще ей и находиться, – произнесла Джейн, вовсе не собираясь вкладывать в свои слова столько сарказма. – Как скажешь, папа, – смягчилась она. – Если вам с мамой от этого полегчает – я готова.

Она представила родителей, рядком сидящих на гостиничной кровати, этажом ниже, напряженно ловящих каждую ее интонацию.

– Да, нам с мамой от этого полегчает, – подтвердил отец.

– Отлично. Кстати, ужинайте без меня.

Тут вмешалась мать – как и подозревала Джейн, она присутствовала при разговоре.

– Доченька, тебе нужны силы. Вдобавок вечером приедет твоя сестра. Она хочет повидаться с тобой.

– А я хочу отдохнуть. Не беспокойтесь обо мне. Позвоню, если проснусь не среди ночи. Если не позвоню – увидимся завтра за завтраком.

Последовала пауза. Раздался легкий треск – это мать передавала трубку обратно отцу.

– Мы попозже позвоним, Джейн.

Явно родители не верят, что Джейн пребывает в здравом рассудке.

– Отдохни пока, расслабься.

– Спасибо, папа. Я тебя люблю.

Трубка легла на рычаг. Сквозь стены до Джейн смутно доносился шум лифта, вздыхал огонь в камине, гудели под окном автомобили. Но явственнее всего было голубиное воркование. Голуби зигзагами летали перед окном, затем опускались на балконные перила. Внимание Джейн завоевали голубь и горлинка. Они прохаживались по перилам, голубь предлагал подруге всего себя, раскрывал веером хвост, выпячивал грудь, умолял сдаться. Интересно, это правда, что голуби всю жизнь верны одному партнеру? Джейн не могла сказать наверняка, но ей хотелось думать, что да, правда. Насчет лебедей она точно знала. Кажется, орлы тоже однолюбы; а может, совы? Говорят, если одна птица гибнет, другая умирает от тоски; очень романтично. Мысли Джейн блуждали, им не за что было зацепиться. Уилл не умер, шептал внутренний голос, и она размякала, теряла решительность. Уилл просто спит, ждет Джейн.

Ждет от нее неких действий – но каких именно?

В голове прозвучал вопрос Робина: «Где бы Уиллу больше всего хотелось оказаться?»

Действительно, где? Джейн резко села, оперлась на локти. Уснуть в таком возбужденном состоянии нечего было и пытаться – но для размышлений она слишком устала. Хотелось закутаться в плед, спрятаться. Однако опыт подсказывал: действие предпочтительнее бездействия практически в любой ситуации – а в этой и подавно.

Джейн вспомнила про Максвеллов, стала звонить им в отель – они остановились в «Кларидже». Пришлось оставить сообщение, потому что Максвеллы еще не вернулись из больницы.

– Будьте добры, мисс, скажите мистеру Максвеллу, что я приняла решение. Пусть он сам или миссис Максвелл мне перезвонит.

Джейн подождала неизбежного вопроса.

– Да, это Джейн.

Пауза.

– Просто Джейн. Они знают.

Еще пауза.

– Да, номер телефона у них есть.

Джейн прикинула, что Джон Максвелл наверняка успел позвонить в отель ее родителям.

Она сняла наконец пальто, шарф и сапожки, оглядела комнату, полную вещей Уилла. Надо бы принять душ; вместо этого Джейн бессмысленно трогала вещи, зачем-то понюхала свитер Уилла, пахнувший его парфюмом. Погладила старый кожаный портфель, набитый книгами и папками. Проглотила комок в горле, внезапно вспомнив про лекцию. Сообщил ли кто-нибудь в Шотландию, что лекция не состоится? Джейн стала искать записную книжку Уилла.

Через несколько минут она завершила третий на сегодня телефонный разговор. Пришлось снова пережить потрясение – координатор научного семинара слышала о происшествии в Лондоне, но понятия не имела о личности пострадавшего. Повторив историю еще и университетскому профессору, Джейн почувствовала себя буквально выжатой. Дрожащей рукой провела по лицу, вспоминая обескураженное молчание на другом конце провода, соболезнования, выданные с очаровательным шотландским выговором. Джейн понимала: милая, дружелюбная координаторша только и могла, что пособолезновать и выразить надежду на скорейшее выздоровление Уилла – и все же слова показались пустыми и ничуть не облегчили ее боль. От сочувствия, мягких интонаций и пожеланий здоровья стало только хуже.

Джейн нашарила пару салфеток, высморкалась, открыла зеленую папку Уилла, стала быстро листать текст лекции, стоившей Уиллу столько труда. Ах, как досадно, что лекция не будет озвучена. От боли за Уилла заныло сердце. Явилась бредовая идея – поехать в Шотландию, прочесть лекцию вместо жениха; несколько минут Джейн этой идеей тешилась.

Потом здравый смысл вернулся к ней. Нет, об этом и думать нечего. Во-первых, Джейн физически не сможет произносить слова Уилла – или разрыдается, или в обморок упадет уже на вступлении. Во-вторых… Аргументы множились по мере того, как Джейн скользила взглядом по страницам. Джейн почти ничего не знает про линии лей, понятия не имеет о смысле исследовательского проекта; не сможет отвечать на вопросы слушателей или вести дискуссию, которая, возможно, запланирована после лекции. Она не сможет даже сделать вразумительный вывод.

«Плохая идея, Джейн», – сказала она себе и отказалась от поездки в Шотландию.

Взгляд, однако, продолжал скользить по листкам. Внимание привлекли слова, напечатанные крупным шрифтом и дважды подчеркнутые.

«…вернемся к Альфреду Уоткинсу, археологу-любителю, который и предложил термин «линии лей», имея в виду простое описание значимых объектов той или иной местности. Уоткинсу удалось нанести на карту отчетливые прямые линии, которые он объявил древними торговыми путями. Нью-эйджеры, уфологи, лозоходцы, колдуны и маги верят, будто по линиям лей перемещается некая загадочная энергия, почувствовать которую дано лишь немногим. Теперь же линии лей принято считать еще и энергетическими воронками Земли – то есть местами скопления огромных запасов энергии. Главными воронками названы Седона, что в Аризоне, гора Эверест на Тибете, пустыня Наска в Перу, английский Стоунхендж – ну и моя любимая Айерс-Рок в Австралии. Из уважения к австралийским аборигенам племени анангу я предпочитаю называть ее Улуру. Считается, что в наскальных рисунках запечатлены деяния предков нынешних анангу, имевшие место в так называемые Времена сновидений [3], много тысяч лет назад. Улуру связывает людей анангу с их предками, а еще эта скала – красная, как кровь, что до сих пор не смешалась…»

Чтение прервал резкий телефонный звонок. Телефон только что не прыгал на столе. Джейн схватила трубку. Наверно, это мистер Максвелл.

– Здравствуйте, Джон.

– Джейн, детка, извини, что сразу не позвонил. Мне только что передали твое сообщение.

Странно – Джон Максвелл говорит в точности как его сын; впрочем, Джейн отогнала эту мысль, приписала сходство американскому акценту.

Осознала, что держит неловкую паузу. И хотя пауза уместилась в два удара сердца, этого времени хватило, чтобы трансформировать растерянность Джейн в удивительную ясность мыслей. Джейн почти слышала, как пульсирует ее мозг; мелькнул яркий свет – словно луч указал ей прямой путь.

Уилла надо отправить в Америку, где о нем хорошо позаботятся.

А сама Джейн должна ехать в Австралию – только там она спасет своего жениха.

«В каком месте Уиллу больше всего хотелось бы сейчас оказаться?» – спросил Робин, а Джейн не нашлась с ответом. Зато теперь она знает, в каком.

Уиллу хотелось оказаться на Улуру, в сравнительной близости от географического центра Австралии, там, где находится величайшая на земле магическая энергетическая воронка. Из страстного, чуть сбивчивого объяснения Уилла Джейн знала: это священное место, пропитанное духом древних учений. Именно Улуру сразу назвал Уилл, когда отвечал на полушутливый, полусаркастический вопрос своей невесты – вопрос, кстати, странно перекликающийся с вопросом Робина. Как Джейн могла забыть об этом хоть на минуту? Возможно, там, в австралийской пустыне, ее ждут ответы, так ей необходимые. Не к этому ли клонил Робин? Не потому ли так навязчиво повторял слова «тропа» и «путь»? Он давал подсказку – прямой путь к Айерс-Рок, где ждет освобождение от увечья. Неужели спасение в этой энергетической воронке и Джейн его обретет? Если бы не трагизм ситуации в целом, Джейн бы рассмеялась – надо же, как хорошо она усвоила терминологию геофизиков.

– Джейн, ты, кажется, сказала, что… что приняла решение, – неловко напомнил Джон Максвелл.

Джейн очнулась – и сама удивилась, как легко стало на душе.

– Да. Я… я согласна. Забирайте Уилла. Используйте все шансы, чтобы вылечить его.

Облегчение Джона было почти осязаемым.

– Спасибо, Джейн. Знаешь, я от тебя не ожидал. И вот что, детка: я уверен, ты сделала правильный выбор. – Интонации, да и слова били по ушам. – А сама ты с нами летишь, да?

– Нет.

Джейн вовсе не хотела отвечать с такой категоричностью – или с такой быстротой.

– В смысле, я намерена кое-что сделать для Уилла. Только не в Штатах.

Джон Максвелл не сумел скрыть изумления.

– Ты не с нами? Но как ты сможешь помочь Уиллу, если будешь вдали от него? Ты же его неве…

«Только не это слово! Не смейте произносить «невеста»! Иначе я не выдержу!»

Джейн собрала все силы, и голос ее прозвучал уверенно и четко.

– Уилл хотел отправиться на Айерс-Рок.

– В смысле, ему приспичило подняться на чертову австралийскую гору?

«Не гору, а скалу. Монолит», – мысленно поправила Джейн. Впрочем, что взять с американца? Раздражение не помешало ей продолжать спокойную речь.

– Уилл считал себя обязанным посетить Центральную Австралию. В научных целях. Он хотел взять меня с собой.

– Ну и что из этого следует? – Теперь в голосе Максвелла-старшего слышалась агрессия.

– Из этого следует, Джон, что я отправляюсь в Австралию, на Айерс-Рок. За нас двоих, – пояснила Джейн уже более жестким тоном.

– На кой черт?

«Откуда я знаю?! Мне Робин так велел!» – мысленно завопила Джейн, а вслух сказала, притом не без раздражения:

– Я отправляюсь на Айерс-Рок, потому что туда хотелось Уиллу. Мы планировали провести там медовый месяц. – Джейн солгала, медовый месяц показался веской причиной в отличие от остальных – они могли внушить Максвеллу мысль, что Джейн спятила. – Я должна там побывать – ради Уилла. Вдобавок мы с ним говорили про Айерс-Рок… за считаные минуты до того, как его… как он… В общем, решение принято, обсуждать больше нечего. – Джейн сама не ожидала, что будет говорить столь уверенно, в душе она этой уверенности не чувствовала. – Я поднимусь на Айерс-Рок с мыслями об Уилле. Я сделаю это для него. Для его выздоровления.

– Странно, что он с родным отцом не поделился своими планами. Не думал я, что свадьба запланирована на этакой верхотуре.

Слово «верхотура» было как пощечина, однако Джейн не стушевалась – она крепко помнила свое недавнее обещание папе.

– Странно другое, Джон, – Уилл почему-то не сказал своей невесте, что отец его не только тиран, но еще и шовинист. В конце концов, я ведь разрешила вам с Дианой забрать моего жениха. Вы же этого хотели, не так ли?

– Я думал, мы одного и того же хотим, – буркнул Максвелл.

– Конечно. Только в нынешнем состоянии Уиллу от меня никакой пользы.

– Откуда тебе знать? По-моему, любой адекватный врач скажет: пускай нареченная сидит рядом с больным, пускай разговаривает с ним. Пускай делает все, чтобы достучаться до его сознания. – Слово «нареченная» Максвелл произнес с сарказмом. Джейн возненавидела его. Одно было ей непонятно: как этот тиран и грубиян мог зачать и воспитать такого тонкого, вдумчивого, чуткого сына, как Уилл?

– Сама подумай, Джейн, – продолжал Максвелл. – Допустим, влезешь ты на гребаную гору посреди Австралии – а дальше? Моему сыну от этого полегчает, что ли?

– Послушайте, Джон. Еще раз употребите бранное слово – и я перестану отвечать на ваши звонки или вообще не позволю трогать Уилла с места. По-вашему, тащить коматозника через океан – это не авантюра? А ведь вы ее затеяли, не я. – Вот, гораздо легче стало, когда ответила резкостью на резкость. «И всегда буду так поступать», – вскользь подумала Джейн. – Я согласилась расстаться с Уиллом; не хочу, чтобы он упустил хоть малейший шанс, который приблизит его выздоровление. Пусть он – ваш сын, только не забывайте, что я доверяю вам своего нареченного. Вы верите в науку, в медицину – очень хорошо. Так дайте же и мне это ощущение – что я сделала все возможное, что не сидела сложа руки; дайте совершить паломничество, дайте попросить выздоровления у древних, неизведанных сил Земли.

Джейн едва дышала – давил гнев на Максвелла-старшего, но еще больше давило ощущение, что она оправдывается перед этим несносным человеком. Сама она еще недавно вовсе не верила в линии лей и прочую эзотерику, но сейчас решилась – и не собиралась отступать. Или она осадит Максвелла – или всю жизнь будет под него прогибаться.

– Не думайте, что я эту идею с потолка взяла, – продолжала Джейн, намереваясь выдать последний, самый веский аргумент. – Уилл – ученый, исследователь; он ищет факты, но не отрицает мистику. Больше того: ему нравится, когда мистические явления подтверждаются фактами.

– Мистику? Это, в смысле, молитвы всякие?

– Да, – обрадовалась Джейн. Хочет называть это молитвами – на здоровье, пусть называет, если ему так понятнее. Джейн знала: Уилл, конечно, хотел научно обосновать теорию линий лей, но вдохновила его на это исследование необъяснимая магическая сила этих линий, а еще тот факт, что слишком многие в них верят, не требуя доказательств. Идея красной нитью проходит через его лекцию; Джейн, скользя глазами по листкам, буквально читала между строк: «порталы в параллельные миры»; «временные воронки»… – Да, я хочу помолиться за Уилла в особенном месте – на скале, которой Уилл придает огромное значение, исследованием которой собирался заняться. Он не попал на Айерс-Рок – я сделаю это за него. Я совершу паломничество ради его выздоровления.

– Ты еще шамана найми, чтоб вокруг костра сплясал, – усмехнулся Максвелл. – Ладно, Джейн, детка, поступай как знаешь. Главное, ты нашего мальчика с нами отпустила. Когда повыкинешь дурь из головы – я имею в виду магию, нью-эйджеров и прочее шарлатанство, – добро пожаловать к нам в Штаты. Честно говоря, сначала ты показалась мне вполне здравомыслящей девушкой. Будь добра, приди завтра в клинику – надо подписать бумаги, а то нам Уилла не отдадут.

– Хорошо. Все равно полицейские хотят задать пару дополнительных вопросов. Им придется опросить всех возможных свидетелей – продавцов газет и сладостей, да мало ли кого. На Пиккадилли всегда толпа народу – вдруг кто-нибудь видел что-нибудь важное.

Максвелл дождался, пока Джейн закончит фразу, и продолжал более мягким тоном:

– Послушай, детка. Уилл выбрал тебя нам в дочки. У нас не было времени узнать друг друга получше, понять друг друга. Но я уверен – со временем все получится. Извини, если нагрубил, только сейчас для меня на первом месте мой сын. Буду рад, если опасная авантюра поможет тебе собраться с мыслями. Возвращайся скорее – ты нужна Уиллу, чтобы выкарабкаться.

«Я и в Австралию еду, чтобы помочь Уиллу выкарабкаться», – хотела сказать Джейн, но не сказала. Вместо этого прозвучали другие слова:

– Это мой долг, Джон. Мне стало легче, как только я приняла решение. Я уверена – оно правильное. Вы ведь сами говорили – надо все испробовать, ни одну мелочь нельзя игнорировать. Поэтому я отпускаю Уилла в Штаты, соглашаюсь с ним расстаться, а сама отправляюсь искать ответы на важные вопросы.

Затем они попрощались почти в официальных выражениях. Джейн повесила трубку – и тотчас словно свежим ветром пахнуло ей в лицо. Айерс-Рок! По крайней мере, теперь у нее есть план; перед ней – четкий маршрут. Значит, ситуация под контролем – как она и привыкла! Джейн заберется на вершину волшебной скалы, войдет в контакт с древними силами, напишет свое имя и имя жениха в специальной книге. И тогда Уилл откроет глаза, позовет Джейн. Она сама не ожидала, что так легко поверит в возможность подобного исхода, но когда поверила – ей стало казаться, что иначе и быть не может. На это намекал Робин – а на что же еще? И все сбылось – мысли Джейн прояснились. И взор тоже прояснился.

Правда, в глубине сознания попискивал голосок – дескать, ты дура, Джейн, куда тебя нелегкая несет, – но Джейн его не слушала.

Глава 8

Джеффри Холлик оказался моложе, чем ожидала Джейн, – чуть за сорок. Он был даже привлекателен – конечно, для тех, кому по вкусу расчесанные на пробор волосы и идеально гладкий подбородок. Джейн подозревала, мистер Холлик не чудил в юности; вообще ни разу не совершил поступка, подпадающего под определение «забавы молодых», могущего огорчить папочку с мамочкой. При помощи яркого галстука он отчаянно пытался противостоять своей естественной склонности к консервативному облику. Ослабленный узел, по мысли Холлика, намекал на отсутствие чопорности. Зато мистер Холлик умел улыбаться искренней улыбкой, и эта улыбка растопила лед предубеждения. Джейн подумала, так бывает со всеми пациентами доктора Холлика. Вдобавок у него обнаружился легчайший ланкаширский акцент, и Джейн почти прониклась к навязанному родителями психологу.

Джеффри Холлик усадил ее в кресло, предложил чаю. Джейн отказалась, улыбнулась секретарше и согласилась выпить воды. Холлик сам налил ей из запотевшего кувшина. Пока он возился, Джейн сбросила пальто и шарф, уютно расположилась в кресле, стала наблюдать, как адепт психологии громоздит на столике между собой и пациенткой кувшин, в котором позвякивают кубики льда.

Они сидели в глубоких креслах, лицом друг к другу. Доктор Холлик не взял ни блокнот, ни ручку – уже хорошо. Джейн заметила – ему изрядных усилий стоит не поставить ладони «домиком». Она выжидала: что станет делать Холлик, с чего начнет. Они успели поздороваться, обменялись замечаниями о погоде – пора было приступать к делу.

– Ваша мама рассказала мне, какая трагедия произошла в вашей жизни, Джейн. Я рад, что вы нашли время прийти сюда. Беседа подобна клапану, с помощью которого можно выпустить лишнее напряжение.

Холлик замолчал в ожидании ответа.

– Тут главное – не перестараться, доктор Холлик.

– Пожалуйста, зовите меня Джеффри, – сказал Холлик. Затем решил, что для Джейн это недостаточно демократично, и добавил: – А лучше – просто Джефф.

Джейн улыбнулась в ответ на его улыбку. Вот главное, самое сильнодействующее оружие Холлика; жаль, что он едва ли это сознает.

– Знаете, Джефф, я последнее время только и делаю, что говорю… а еще думаю. Надоело – сил нет. Я так измотана. Все мысли – о состоянии Уилла; порой я просто задыхаюсь, как представлю, до чего это несправедливо со стороны судьбы – так обойтись с моим женихом. В голове все время крутится: если бы только, если бы только…

Холлик скроил скорбную мину.

– Посмотрим, смогу ли я научить вас противостоять изнуряющим эмоциям. Я понимаю, что у вас на душе. Вам кажется, что стены смыкаются над вами, не так ли?

Джейн кивнула.

– Все мне сочувствуют. Бедные мои родители! Не могу видеть, как они страдают. Я их люблю, доктор Холлик… то есть Джеффри… то есть Джефф. – Джейн заморгала, улыбнулась, собралась с мыслями. – Только они ничем не могут помочь. Мне кажется, я одна способна найти лекарство для Уилла.

– Вы одна?

– Да, несмотря на то что самой мне очень плохо.

– Поэтому вы решили отпустить Уилла в Америку – чтобы его родители испробовали на нем новейшие достижения медицины? – Джейн вскинула брови, и доктор Холлик поспешил объяснить: – Вынужден признаться, что сегодня мне звонила ваша мама. Она все рассказала о ваших планах.

– Нет, не все. Потому что все ей самой неизвестно. Я не собираюсь ехать с Уиллом в Штаты. У меня собственные соображения насчет того, как убить мою боль.

Холлик, до сих пор невозмутимый, вдруг подозрительно напрягся.

– Именно поэтому, Джейн, мы сегодня с вами беседуем, – наставительно произнес он. – Крайне важно, чтобы вы осознали: ваш разум, ваши эмоции подверглись тяжелому потрясению – пожалуй, тяжелейшему из существующих в природе. А значит…

– Осознала, не беспокойтесь, – оборвала Джейн. – Я прекрасно понимаю: мне остается только смириться. Но смирение, знаете ли, не помогает противостоять боли. Нисколько не помогает. А мне нужно от боли дистанцироваться.

Холлик откашлялся.

– И каким же образом вы намерены это сделать?

Лишь теперь, когда на ее глазах милое лицо Холлика исказилось от страшного подозрения, Джейн поняла, каким набатом, должно быть, прозвучала ее фраза.

– Доктор Холлик, не волнуйтесь – я не собираюсь кончать самоубийством.

– Никто ничего такого и не думал… – замямлил Холлик.

Все вдруг стало понятно. Как Джейн раньше не сообразила – родители боятся ее возможного самоубийства.

– Очень даже думал… думали. Я же знаю: в моих словах «убить свою боль» вы усмотрели намек на суицид. Родители, наверно, считают, что я в таком состоянии могу любой фортель выкинуть. Поэтому и отправили меня сюда. – Джейн, к своему удивлению, говорила с подъемом. – Так вот, Джефф, – добавила она, сопроводив слова просветленным взглядом, – я намерена увидеть, как Уилл откроет глаза, и услышать, как он скажет: «Здравствуй, Джейн». А пока я отправлюсь в одно место – мы хотели поехать туда вдвоем. Там-то я и дистанцируюсь от боли. Это будет вроде паломничества.

– Кажется, понимаю. А куда вы едете, если не секрет?

Джейн все рассказала спокойным тоном, тщательно выбирая выражения. Джеффри Холлик воспрянул.

– Это просто восхитительно, – сказал он, когда Джейн, договорив, пожала плечами.

Она не ожидала такой реакции – думала, Холлик скривится, а у него глаза засверкали от восторга.

– Знаете, Джейн, я вообще-то ни в Бога, ни в магию не верю, да только чем старше становлюсь, тем больше убеждаюсь – нельзя недооценивать силу веры. Я говорю о любой вере – не только в религиозном смысле слова. Можно ведь верить во что угодно – например, друг в друга. Поистине вера творит чудеса. – Холлик покачал головой и добавил: – Но вот выдержите ли вы такое паломничество? Достаточно ли вы сильны – сильны духом, я хочу сказать?

Джейн вздохнула.

– Не хочу сидеть подле Уилла – ни здесь, ни за океаном; не хочу видеть, как в его бесчувственное тело вонзаются иглы шприцев, не хочу слышать, как расшифровывают показания томографа. Мысли не допускаю, что его жизнь кончилась, что мне нужно только решиться выдернуть шнур из розетки. Будь я проклята, если пойду на такое; будь я проклята, если позволю сделать это кому бы то ни было. Я, доктор Холлик, верю в своего жениха. Я считаю, человеческий разум таит пока неизвестные возможности, и собираюсь испытать себя. Душа Уилла отлетела на Айерс-Рок – а я отправлюсь за ней, как бы дико это ни звучало. Я найду его душу, я пробужу его от комы.

Холлик таки поставил пальцы «домиком» – и ему сразу полегчало.

– Джейн, вы упомянули, что вас терзает один вопрос; кошмарный вопрос, на который ни судьба, ни Вселенная не дают вам ответа. Вы мысленно кричите: «Если бы только!..» – и ваш крик натыкается на глухую стену или рассеивается в безвоздушном пространстве.

Джейн кивнула.

– Так вот. Мне нравится ваш план, потому что вы превратили бессильное «если бы только» в «а что, если?». А это – прекрасный знак. Его подают ваше тело, ваш разум. Вы не приемлете роль жертвы, Джейн; вы хотите действовать.

Джейн улыбнулась. На миг возникло желание крепко, по-сестрински, обнять доктора Холлика.

– Я восхищаюсь людьми, которые готовы действовать, людьми, контролирующими свои эмоции. Такие люди не убегают от испытаний судьбы, а бросают судьбе встречный вызов. Кричат «не боюсь!» судьбе в лицо. – От избытка чувств Холлик даже кулаком потряс. Джейн едва сдержала усмешку. – Именно это вы и задумали. Вы повернетесь лицом к чудовищу, вы крикнете «не боюсь!» прямо в смердящую пасть. Ваш замысел может показаться нелепым, безумным, диким, но, по-моему, вы хотите подбросить топлива в костер вашей любви, для того и отправляетесь в святое для Уилла место. Я не говорю «езжайте непременно, лезьте на скалу», но не говорю и «сидите дома, откажитесь от затеи». Если дух ваш силен, если физическое здоровье позволяет, если вы решились всерьез, если не задержитесь в Австралии дольше, чем необходимо, если согласны регулярно звонить родным – не вижу причин отговаривать вас.

– Спасибо, – только и сказала Джейн. Другие слова не шли на ум. Она потянулась к кувшину, налила себе еще ледяной воды, ароматизированной лимонным соком, выпила.

Доктор Холлик покачал головой.

– Хорошо бы каждый, на чью долю выпало суровое испытание, был способен к борьбе подобно вам, Джейн. С другой стороны, нелегко, будучи раздавленным, сломленным, найти в себе достаточно сил. Думаю, из Австралии вы вернетесь другим человеком. В хорошем смысле. Знаете, я ведь тоже кое-что читал про прямые пути, – с доверительной улыбкой добавил Холлик.

– Правда? И что вы думаете об этой теории?

Холлик пожал плечами.

– Думаю, что нет дыма без огня. Что, если люди пока не раскрыли тайну линий лей, – это не повод воротить от них нос. Кстати, для любой теории справедливо. Скажу вам по секрету – мне бы хотелось верить в волшебство. В детстве у меня знаете какая любимая книжка была? «Волшебные сказки народов Европы». Я и до сих пор их почитываю. – Холлик расцвел ностальгической улыбкой, отчего стал еще более симпатичен Джейн. – Но я ведь психолог. Серьезных людей консультирую – такие при упоминании о сверхъестественном только кривятся. В вашем случае моя задача – направить вас к принятию правильного решения, удостовериться, что оно – правильное.

– Иными словами, указать тропу? – уточнила Джейн, намеренно используя лексику Робина.

– Вот именно.

– Вы верите мне?

– Конечно. Не думаю, что вы намерены причинить себе вред; не думаю, что поддадитесь унынию. В вас мне видятся отвага и мужество… а еще – стремление все исправить. В ваших интонациях ни разу не промелькнула тема мести, и это очень хорошо. Вы ни словом, ни намеком не упомянули негодяев, искалечивших вашего жениха.

– А какой смысл их упоминать? Они жестокие, тупые, а главное – пьяные. Мне с ними не о чем говорить. Не желаю ни секунды терять на мысли об этих мерзавцах или на планы мести.

– Вы великолепны. Кого угодно способны на подвиг вдохновить. – Холлик поднялся. – Пообещайте, что будете осторожны там, в Австралии.

– Обещаю, – сказала Джейн, также вставая и пожимая Холлику руку. – Спасибо, что не сомневаетесь в моей… адекватности.

– Когда вы намерены ехать?

– Сразу после Рождества. Раньше мама не отпустит.

– Удачи вам.

– Удача мне понадобится, причем скоро – когда буду излагать план родителям, – вздохнула Джейн.

Ланкашир, ноябрь 1715 года

На сей раз ночевали в приходской церкви. На колокольне выставили часового. Лорд Дервентуотер со своими конными добровольцами обосновался на церковном дворе. Особняк с плоской крышей – собственность сэра Генри Хотона – оккупировали три десятка горцев из полка лорда Мара. Оттуда открывался отличный вид на лощину и мост. На других стратегически важных точках группками окопались прочие якобиты; каждая группка подчинялась приказам исключительно своего предводителя. Уильяму стало казаться, что восстание обречено на провал, – ведь каждый предводитель имел собственное мнение относительно боевой стратегии, а Старый Борлум и вовсе открыто игнорировал распоряжения генерала Форстера.

Уильям знал: разногласия неминуемо обернутся катастрофой. Но выбора не было, и он с дюжиной превосходно вооруженных людей занял один из лучших домов. Дом глядел фасадом на Черч-стрит, с которой англичане и начали штурм.

Перекрывая свист пуль, что летели с чердаков и из окон, Уильям наставлял своих людей.

– Стрелять по моему сигналу! – грохотал Уильям. – Наметьте цель, затем открывайте огонь.

От его слов судорожное щелканье курками прекратилось, и тут красномундирники хлынули сквозь баррикаду. Уильям Максвелл замолк. Добиться метких выстрелов было невозможно, и под дикие вопли горцев Уильям повел людей прочь из дома, на улицу, чтобы начать рукопашную с врагом.

Схватка была в разгаре. Редкие секунды отрезвления от крови окрашивались для Уильяма осознанием: якобиты несут тяжелые потери. Палаш его, как ни часто опускался на головы красномундирников, не наносил существенного урона их армии; преданные вассалы бились не менее храбро, вдохновляемые мрачным упорством своего командира. Англичане попытались поджечь город, но ветер как будто не пожелал вступать в заговор против якобитов. Поджог не удался, хотя дыма оказалось достаточно, чтобы красномундирники получили необходимое им прикрытие. Солдаты генерала Уиллса проникли на задворки особняков – то есть в якобитский тыл. Дом за домом англичане захватывали город. В числе прочих было занято жилище Роберта Паттена – главный наблюдательный пункт.

Уже в сумерках Уильям велел двум разведчикам, в том числе Поллоку, добыть сведения о планах англичан на грядущую ночь.

– Разве не лучше было бы подождать…

– Никого я ждать не собираюсь, Поллок. Насколько я понял, теперь это наша война – то есть война Максвеллов и горских кланов против англичан. Мы отрезаны от прочих, поэтому повиноваться будем лишь собственному рассудку.

Поллок нырнул в дымовую завесу, сгустившуюся к ночи, скрывшую языки пламени – от них осталась только зловещая багровая подсветка.

– Англичанам велено зажечь по свече перед каждым фасадным окном каждого здания, ими захваченного, – выдал Поллок, возвратившись.

– Так давайте их запутаем – зажжем свечи в домах, которые пока принадлежат нам, – сказал Уильям.

В лице Поллока мелькнула неуверенность, однако Уильям, всегда предпочитавший действия раздумьям, сам пошел от дома к дому, лавируя меж огней, ища спасительной тени в предательские моменты вспышек, могущих выдать его врагу. Он принялся зажигать свечи перед окнами зданий, в которых, он твердо знал, засели якобиты.

– Берите в плен всякого, на ком надет красный мундир, – распорядился он перед уходом и подмигнул Поллоку.

Итак, Уильям с риском для жизни вводил в заблуждение вражескую армию; а что же его начальник, Форстер? Форстер спокойно лег спать.

Уильям поздравил якобитов с тем, что потери их невелики; запах крови от собственной одежды и металлический привкус во рту уничтожил порцией вина – и забылся беспокойным сном в доме обедневшего престонского дворянина, в уголке гостиной.

В воскресенье, 13 ноября, события стали развиваться по новому сценарию. На подмогу генералу Уиллсу прибыл генерал Карпентер и привел три подразделения драгун. Фортуна отвернулась от измотанных шотландцев. Англичане взяли их в кольцо, а собственные баррикады оказались западней. Город был осажден.

Уильяма по-прежнему называли не иначе, как героем, – даже когда он предложил предводителям кланов разработать план отступления.

– Зато мы сохраним людей. Битву можно продолжить и завтра, и послезавтра. Не продадим наши жизни за бесценок, – увещевал Уильям, рискуя заслужить прозвание труса.

Впрочем, сроки были упущены. Драгуны Карпентера заняли ливерпульский тракт, храбрые шотландцы оказались в окружении. Якобиты собрали военный совет; Форстер с Макинтошем вяло переругивались до зари, комната пропиталась ядом взаимных обвинений и угроз. В итоге Форстер сдался, к негодованию Уильяма и самых ярых якобитов. О капитуляции было объявлено англичанам; Форстер согласился на все условия правительства.

– Какого черта? – прорычал Уильям. Вопрос был адресован Старому Борлуму.

Тот только вздохнул.

– Их больше, сынок; красномундирников больше, чем нас. Пока они обсуждали условия, я был в числе заложников. Уиллс прямо мне сказал: дернусь – и он устроит в городе резню, ни единого повстанца в живых не оставит. Но вообще-то мы вашему плану последовали, Максвелл. Вы же говорили – продолжить борьбу можно и завтра, и послезавтра.

В версию Уильям не поверил – даром что она, похоже, перешла в разряд официальных.

На следующий день на рыночной площади Престона выстроили более полутора тысяч соотечественников Уильяма. Головы у всех были низко опущены в знак поражения. Повстанцев провели перед генералом Уиллсом и драгунами Карпентера, велели сложить оружие. Скорбная гора копий, палашей, пик и немногочисленных мушкетов, а также вил и топоров росла под хохот и шуточки – красномундирникам было весело, Уильяму – тошно.

– Смеются они! – воскликнул он. – А сами попрятались от фермерских железяк, будто трусливые псы! – Разумеется, выкрик был бессмыслен, безнадежен и грозил усугубить положение Уильяма.

– Милорд! – взмолился Поллок, побледнев от страха за своего командира. – Подумайте о своей семье, милорд!

– Если мне суждена лютая смерть, мой сын, по крайней мере, будет знать: я плюнул в рожи этим протестантам – отродьям блудниц, – с вызовом возразил Уильям.

Выстрел грохнул так близко, что Уильям поневоле опустил взгляд – не его ли ранило? Но нет, он был целехонек. Зато Поллок больше не стоял рядом с ним – он рухнул на мостовую, из-под спины струилась кровь, остекленевшие глаза смотрели в небо.

Уильям скорчился над Поллоком, поместил его голову себе на колени.

– Мальчик мой!

– Простите, милорд… – выдохнул юноша, и голова его свесилась набок, ибо жизнь покинула пределы тела. Сердце Уильяма сжалось от бессильной ярости.

– В вас, милорд, я стрелять не стану, – пообещал английский офицер. В голосе, по-женски тонком и жеманном, слышалась издевка. – Генерал Уиллс сказал, вы – слишком ценная добыча. Но я не потерплю оскорблений, даже от пленника столь высокого ранга. Оскорбление заслуживает наказания, чтобы другим якобитам неповадно было. – Англичанин сплюнул только что не на колено Уильяму. – Вот почему я дал возможность этому юноше принять наказание за вас – как и подобает доброму и преданному вассалу. Уверен: вы доходчиво объясните его родным, при каких обстоятельствах он расстался с жизнью, и они простят вас.

Уильяма трясло от ярости. Подле него остановил своего скакуна генерал.

– Не будьте глупцом, Нитсдейл. За каждое действие или слово, оскорбительное для моих солдат, я велю уничтожать по десятку ваших фермеров.

Уильям взглянул генералу прямо в ледяные, немигающие глаза. Генерал пожал плечами.

– И можете мне поверить, Нитсдейл: добрые престонцы будут только рады, что число нахлебников уменьшилось на десяток-другой. Уведите пленников знатного происхождения, – добавил он, поморщившись.

Раздавленный, беспомощный, Уильям позволил себя увести. Вид офицеров-якобитов, на церковном дворе сдающих оружие, вызвал у него тошноту. Потом их всех отправили в «Митру» – гостиницу, окнами выходившую на площадь.

– Наедине с собой мысли о пережитом унижении особенно мучительны, – съязвил один из офицеров. Уильям не слушал его.

Потому что важнее ему было расслышать шепот лорда Дервентуотера:

– Лучше их не злить; сейчас от этого толку не будет, Максвелл, один только вред. Подозреваю, нас всех скоро отправят по домам, и мы сможем утешаться мыслью, что рискнули ради истинного короля.

Их ввели в низкую сводчатую комнату, пропахшую пивом и табаком. Правда, эти запахи быстро уступили место резкому запаху пота и отчаяния. Генерал Чарльз Уиллс удовлетворенно обозрел связанных, бледных от унижения пленников.

– Где Макинтош? – спросил Уильям.

Вокруг откашливались; человек двенадцать английских офицеров, приставленных к пленникам, звенели мечами.

– Будь он здесь, вы отличили бы его, милорд Нитсдейл, по отвратительной вони, – холодно ответствовал Уиллс. – Видавший виды плащ по ночам служит Макинтошу постелью, а за обедом – скатертью и салфеткой. Отсюда и специфический запах.

Офицеры стали смеяться Уильяму в лицо.

– Макинтош отправлен в Ньюгейтскую тюрьму, – продолжал Уиллс, видимо, настроенный словоохотливо. – Скоро и вы там окажетесь, милейший лорд.

– Я думал, нас отпустят по домам, сэр! – не выдержал Дервентуотер. – Мои родственники готовы заплатить выкуп…

– Ваши родственники, сэр, едва ли располагают суммой, способной загладить вашу вину – ибо вы повинны в измене помазаннику Божьему. Нет, милейший лорд Дервентуотер, домой вас не отпустят. Я уполномочен моим королем привезти повстанцев в Лондон, дабы его величество мог лицезреть изменников живыми до исполнения приговора.

– Вы, вероятно, шутите, – упавшим голосом обронил Дервентуотер, беспомощно оглядываясь на пленных товарищей.

Уильям знал: этого и следовало ожидать. И все же сердце забилось часто-часто. Король Георг, оказывается, заготовил иное наказание изменникам. Решил нарушить традицию; возможно, самоутверждается таким способом в новой стране. Возможно, хочет войти в историю как Георг Жестокий.

– Не понимаю, генерал, почему нас называют изменниками, – мы ведь исполняли приказ нашего короля. Истинного короля Шотландии.

Уиллс только усмехнулся.

– Восхищаюсь вашей отвагой, Максвелл. А также вашей чисто шотландской логикой. Впрочем, вряд ли эти качества спасут вашу шею. – Уиллс задержал на нем взгляд, и Уильяму показалось, что сам Страх своими холодными пальцами прошелся по его хребту.

– Вы что же, хотите вздернуть благородных лордов? – уточнил он.

– Разве я сказал «вздернуть»? Извините, сэр, если ввел вас в заблуждение! – Уиллс медленным взглядом обозрел пленников, встретился глазами с Уильямом. – Нет, пока что, джентльмены, я лишь прослежу, как вы сдаете оружие. Ну, начнем, с вашего позволения. Быть может, вы подадите пример, милейший лорд Нитсдейл?

Когда все пистолеты, палаши и кинжалы были сложены грудой на столе перед Уиллсом, он разразился в адрес пленников издевательской улыбкой.

– Благодарю вас, джентльмены. Эй, Коутсворт, – крикнул он своему подчиненному, – налейте-ка нашим подопечным по кружечке эля. Пускай взбодрятся, а то им предстоит долгий путь верхом. Не допущу, чтобы они гордо въехали в нашу великую столицу. Изменников будет преследовать толпа черни, на них будут сыпаться проклятия, а шеи их будут обвивать веревки, связанные с другими веревками – с теми, что на запястьях. Так-то, милейшие лорды. Ну, что же вы приуныли? Пейте за здравие короля.

Глава 9

Лондон, декабрь 1978 года

«Звезды мне благоволят, – думала Джейн, глядя, как задраивают дверь «Боинга-747». – Хорошо, что рядом никто не сел, наконец-то можно расслабиться». Джейн очень боялась соседства с каким-нибудь словоохотливым персонажем. Но салон бизнес-класса был почти пуст – значит, до Сингапура полет будет проходить в благословенной тишине.

Стюардесса не замедлила озвучить мысли Джейн:

– Славно – в следующие пятнадцать часов никто вам не помешает. – И добавила, поставив на бумажную салфетку перед Джейн стаканчик яблочного сока: – Вот из Азии в Австралию всегда много народу летит. Кстати, меня зовут Перл. Во время полета я буду вас обслуживать, мисс Грейнджер.

Джейн мысленно восхитилась безупречным каре стюардессы, да и самими волосами – гладкими, блестящими, черными как вороново крыло. Не возникало сомнений – даже через пятнадцать часов полета волосы не утратят блеска и не растреплются. Чего, увы, нельзя ожидать от волос самой Джейн – они смялись и наэлекризовались от одного только соприкосновения с синтетическим подголовником. На Джейн по-прежнему были темные очки, скрывавшие опухшие от слез и недосыпаний веки.

– Спасибо, Перл. Я намерена всю дорогу проспать.

Стюардесса понимающе кивнула. Джейн отметила легкий макияж, тонкие, правильные черты лица. Машинально подумала: «Должно быть, Перл – дитя любви китаянки и индуса». Перл тем временем мило улыбалась.

– Разбудить вас к завтраку, мисс Грейнджер?

Джейн отрицательно покачала головой.

– Нет, я уже приняла снотворное. Целых полтаблетки.

– Может быть, желаете что-нибудь перед тем, как заснете? Я могу прямо сейчас принести вам перекусить.

Джейн вымучила улыбку.

– Спасибо, не надо.

Своими изящными ручками стюардесса надорвала пластиковую упаковку, извлекла плед для Джейн. Ноготки у нее были выкрашены лаком сливового оттенка, приятно контрастировавшего с униформой. Джейн надеялась, что Перл не заметила ее собственных ногтей, которые пребывали в плачевном состоянии. Целых две недели Джейн не занималась ногтями, думать забыла про маникюр.

– Сейчас принесу туалетные принадлежности. Возможно, вы пожелаете снять туфли и надеть носочки. А еще вам явно пригодится темная маска на глаза, – мягким грудным голосом произнесла Перл, открывая белоснежные зубы в улыбке, не ответить на которую было просто невозможно. – Потому что верхний свет мы еще часа два не погасим.

С этими словами Перл удалилась – поняла, что Джейн хочет остаться одна. Лайнер стал набирать скорость, и Джейн далеко не сразу заметила возле своего пустого стакана пакетик с нужными в полете мелочами, а также меню – на всякий случай.

Ее уже клонило в сон, она мечтала о нескольких часах полного отдыха. Но прежде, чем заснуть, Джейн последовала совету стюардессы – сбросила туфли, укрылась пледом, положила под голову подушку. Затем она максимально опустила спинку кресла, улеглась. Теперь перед глазами были огни манчестерского аэропорта, мерцавшие сквозь дождь с чернильно-черного неба. До самого Чанги, сингапурского аэропорта, Джейн не поднимется с места, в Сингапуре не выйдет размяться. Нет, она останется в салоне лайнера, и пусть вокруг нее суетятся с пылесосом и тряпками, готовятся к перелету в Сидней.

Джейн убедила себя, что снотворное ей необходимо для физического расслабления. Только бы долететь до Сиднея, а там местный перевозчик мигом доставит ее в Элис-Спрингс, где у нее договоренность насчет аренды автомобиля. Джейн считала, что самостоятельно проедет три часа до Улуру, ведь в Австралии у нее откроется второе дыхание. Уилл, верно, уже в Америке, тихо спит в мэрилендской клинике, в окружении родителей – а значит, Джейн не станет терять ни секунды, значит, выполнит свое обещание, заберется на дорогую сердцу Уилла скалу. И пусть ее желание считают странным и даже маниакальным! Джейн окажется на пересечении линий лей, в одной из самых главных и мощных, если верить нью-эйджерам, энергетических воронок; ощутит магнетическую силу, сквозь толщу тысячелетий расслышит голоса древних людей – предков нынешних австралийских аборигенов.

«Мой пульс будет биться в унисон с пульсом духовных сил Земли, я стану сопричастна древней магии, – думала Джейн. Казалось, ее сознание употребляет выражения Робина. – Кровное родство подобно золотым нитям в гобелене жизни». Тоже фраза Робина; тогда Джейн не поняла, к чему он клонит. Она вообще мало что поняла во время разговора с ясновидцем. Казалось, он-то все знает про Джейн и про Уилла, но хочет, чтобы Джейн дошла до этих сведений своим умом. А Джейн до сих пор не уверена, правильно ли она расшифровала намеки Робина. Наверно, правильно; иначе почему она предприняла путешествие длиной в многие тысячи миль, в Южное полушарие, на другую сторону планеты – причем решение оформилось мгновенно? Почему пестует уверенность (которая больше пристала героине волшебной сказки), что ей по силам изменить судьбу – или судьбы, как намекнул Робин?

Джейн ощущала прилив свежей энергии – и сама сознавала, что фраза отдает безумием. Родители, конечно, возражали против путешествия; тут помог Холлик. Как ему удалось уговорить родителей, Джейн не представляла, но испытывала к Холлику благодарность. Джейн пообещала каждое утро излагать свои планы на день, поклялась ставить отца и мать в известность о каждом своем шаге, начиная с посадки в арендованный автомобиль, дала адрес мотеля возле Айерс-Рок. Отец настоял на том, чтобы в аэропорту Сиднея Джейн встретили на лимузине и сопроводили к терминалу внутренних авиаперевозок. По мнению Джейн, это была перестраховка, но спорить она не стала. Ее слезно просили звонить по утрам и вечерам. Чтобы родители убедились в ее адекватности, Джейн согласилась практически со всеми требованиями. Предложила сестре лететь с ней; сестра, к большому облегчению Джейн, вежливо отказалась. Да, Джейн и Джульетта нежно любили друг друга – но слишком уж различны были их характеры. Услышав о планах насчет восхождения на Улуру, Джульетта скроила такую недоверчивую мину, что Джейн точно рассмеялась бы, не последуй за миной обвинения в эгоизме и ребячестве, не промелькни в тираде Джульетты слова «нелепость» и «посмешище».

Джейн думала об Уилле: рождественское утро он встретил в отрешенности от мира. Вокруг суетились люди, брали анализы, делали томографию, измеряли кровяное давление – готовили Уилла к многочасовому перелету. В то утро Джейн нашептала Уиллу о своих планах улететь в Австралию двадцать седьмого декабря; теперь она надеялась, что шепот каким-то образом дошел до сознания Уилла и что Уилл одобряет всю затею.

– Когда я вернусь, ты очнешься и снова станешь прежним, – шепнула Джейн.

Она стала вспоминать тоскливое Рождество в Уэльсе, приглушенные разговоры, подавленное настроение. Готовила ли мама индейку? Вроде нет. Джейн не могла вспомнить – да и не пыталась. Нет, индейку не запекали – запекали окорок. Потому что он был куплен – не пропадать же продукту. Впрочем, не стоит заново переживать эти тяжелые двое суток. Джейн проспала почти весь День подарков, не спускалась в гостиную, чтобы поздороваться с визитерами, являвшимися выразить соболезнования и разделить с Грейнджерами их печаль.

Джейн чувствовала себя разбитой. Хотелось буркнуть матери: «Отстань, дай поспать»; с другой стороны, мама никогда не называла Джейн «мисс Грейнджер». Пришлось снять темную маску. Только тут Джейн поняла: ее будит Перл. Нужно вернуть кресло в вертикальное положение, сложить пледы и подушки, так как «Боинг» сейчас пойдет на посадку в Сингапуре. Джейн повиновалась. Она проспала около пятнадцати часов – в то время как Уилл по-прежнему находился между жизнью и смертью.

Пассажиры вставали, забирали вещи, спешили прочь; Джейн только зевала. Стюардессы вежливо улыбались. Перл ушла – от Сингапура полетит другая команда. Джейн было неловко, что вокруг нее хлопочет уборщица в синем комбинезоне, с пылесосом за спиной. Она встала, размялась, поправила одежду и волосы, надела туфли. Хотелось почистить зубы, но Джейн знала: это можно сделать лишь когда «Боинг» снова будет в воздухе. Вернулась пара прежних пассажиров, но вскоре салон заполнили новые люди. Рядом с Джейн уселся мужчина в костюме. К счастью, он не выказывал желания поговорить «за жизнь» – только кивнул и сразу углубился в книгу. Вот и отлично, думала Джейн. У нее тоже была с собой книга.

Последняя часть пути прошла незаметно – Джейн следила за судьбой некоего Джейсона Борна, каковая судьба была щедра на превратности разного рода, включая амнезию. Наконец внизу мелькнул ослепительно-белый Сидней, и Джейн задалась вопросом: а не потеряет ли Уилл память, когда очнется? Она не решилась, даже мысленно, добавить: если вообще очнется.

Солнечные блики испещряли океанскую гладь, как в зеркалах, отражались в окнах небоскребов. Джейн и не знала, что Сидней – такой ослепительный, такой современный город. После мрачного во всех отношениях Лондона Сидней казался сюрреалистичным; вдобавок от него так и веяло свежестью.

Перед Джейн ярче забрезжила надежда, и сердце забилось чуть сильнее, когда шасси коснулись посадочной полосы. Было знойное утро двадцать восьмого декабря. Ах, какая жалость, что Новый год Уилл встретит прикованным к постели. Быть может, прежде, чем наступит первое января, Джейн удастся вписать его имя в особую книгу, что хранится на вершине Айерс-Рок. Быть может, ей удастся воззвать ко всем – к духам древних аборигенов, к земному магнетизму и к астральным силам; быть может, удастся вернуться со своим суженым на тропу, от века им двоим уготованную.

* * *

Эллен все никак не могла отойти от рождественских увеселений. В этом году пришлось уделить родственникам несколько больше внимания, чем она планировала. И вот Эллен снова на работе, заступает на дежурство, и как же это тяжко, после праздников-то. Ну да ладно, зато она снова видит Уилла. Бедняга… такой красавец… пропал, можно сказать, во цвете лет. Эллен грустно улыбнулась своему безучастному, осунувшемуся пациенту, прежде чем заглянуть в его больничную карту.

– Привет, Эллен, – поздоровалась с ней другая медсестра из интенсивной терапии.

– Привет, Гейл. Как празднички?

– Дежурила, – пожала плечами Гейл. – Но за мелких не беспокойся – их папаша развлекал. Была его очередь – его и злой мачехи. Завтра их ко мне доставят, и после Нового года тоже.

Эллен сочувственно кивнула и стиснула руку Гейл.

– Значит, в новогоднюю ночь вместе будем дежурить?

– Боюсь, что да, – улыбнулась Гейл.

Эллен снова занялась картой Уилла.

– Похоже, тут никаких изменений, – заметила она, кивнув на пациента.

Гейл покачала головой.

– Твоя правда. На следующей неделе его забирают. Обратно в Америку.

– Так быстро? Я с этими праздниками совсем счет времени потеряла.

– Да, подружка. А жалко. В смысле, жалко, что его потащат в такую даль, когда всякому ясно – он еще долго в сознание не придет.

Эллен нахмурилась, склонила голову набок.

– С коматозниками никогда не угадаешь, как обернется.

– Отец-то у него просто псих невменяемый. Орет на всех, – заговорила Гейл. – Наверняка жену поколачивает.

Эллен выразила взглядом упрек.

– Знаешь, Гейл, у меня нет детей. Но подумай, что чувствуют отец и мать, когда их сын лежит вот так, точно покойник, израненный, избитый, беспомощный. Так что поведение мистера Максвелла вполне понятно. По-моему, он старается хоть что-то полезное сделать. Вдруг через неделю Уилл уже будет сидеть в постели, а его отец будет потрясать кулаком и кричать: «Ну? Видали? А что я говорил!»

Гейл кивнула и как-то странно посмотрела на Эллен.

– Будь он моим мужем, я бы его в таком состоянии держала. А то, не ровен час… – Гейл подмигнула.

Эллен пресекла намеки, прищелкнув языком.

– Ах ты, жадина. Все бы под себя грести. Кстати, как его невеста?

– Как его невеста? Да она свалила отсюда! – Гейл недобро сверкнула глазами. – Мне миссис Максвелл сказала. Послушайте, Гейл, говорит, эта наша… как там ее звать?

– Джейн, – подсказала Эллен.

– Точно, Джейн. Так вот, эта наша распрекрасная Джейн не снесла удара и решила отвлечься – уехать на край земли. Якобы чтобы прийти в себя… или еще зачем. В общем, что-то связанное с мистикой. – Гейл заметила изумление Эллен и добавила с негодованием: – Вот чтоб мне с места не сойти, улетела.

– Я не про то. Я говорила с Джейн утром на Рождество, прежде чем смениться. Мне показалось, она вполне владеет собой, и она действительно упоминала о поездке. Только я думала, Джейн собирается в Уэльс – она ведь оттуда родом.

– Ни в какой не в Уэльс, а в Австралию. Ладно, мне пора. Сегодня красавчик весь твой. Любуйся на него до утра. У меня – мистер Стивенс, а кое у кого – мистер Мечта Медсестры.

Эллен вернулась к бесчувственному Уиллу. Предложение, сделанное ей мистером и миссис Максвелл в самый сочельник, не давало покоя, звенело в голове. Максвеллы просили Эллен поехать с ними в Америку.

«Вы знаете, как ухаживать за нашим сыном», – всхлипывала Диана Максвелл.

Суровый Джон Максвелл передергивал плечами. «Просто помогите доставить Уилла в Балтимор. Останьтесь с ним. Все расходы мы оплатим, и гонорар будет, как за работу в праздники. Домой сможете вернуться, когда захочется».

В последние дни Эллен только об этом и думала. Прежде всего ее очень соблазняла перспектива сменить обстановку. Она хотела обсудить это с Джейн – но Джейн, оказывается, уехала, да еще в такую даль. Впрочем, невеста Уилла Максвелла с самого начала не производила впечатления убитой горем – как ни жестоко это звучит.

Значит, придется решаться без посторонней помощи. И решение прямо-таки напрашивается. Скоро у Эллен отпуск – пожалуй, удастся вытребовать приличный срок. Эллен давно мечтала побывать в Нью-Йорке и Чикаго; может, даже в Лос-Анджелесе и Сан-Франциско. Эти города она успела полюбить заочно, по сериалам и телешоу. Вдобавок она поедет на всем готовом! У Эллен вырвался восторженный вздох. Конечно, она согласна! И сегодня же объявит об этом Максвеллам.

А теперь пора заняться Уиллом. Он сильно похудел, но положение спасала широкая грудная клетка, и мускулы по-прежнему были рельефные, и загар еще не сошел. Эллен подумала о своем дружке, Адаме. О его рыхлом животе и бледной веснушчатой коже, о непропорционально тощих ногах. Адама она не любит. Они встречаются чуть больше года, отношения давно утратили романтичность, стали рутиной. Удобно, да – но как же скучно! Обидится ли Адам, если Эллен уедет? Сорвется ли с крючка? Пожалуй, и то и другое.

– Ничего, я о тебе позабочусь, я умею, – шептала Эллен, мокрой губкой обтирая Уиллу лицо. Эллен всегда разговаривала с коматозниками. Достала гребенку, вспомнила, как Джейн расчесала влажные волосы Уилла, и снова разлохматила.

«Мой жених не любит, когда волосы в полном порядке», – едва сдерживая рыдания, объяснила тогда Джейн.

– Вот видишь – я делаю, как тебе нравится, Уилл, – приговаривала Эллен, причесывая своего пациента. – Кстати, сегодня – самый холодный день в этом году. Семьдесят восьмой год решил ударить побольнее, прежде чем уступить место семьдесят девятому, – мягким, но полным оптимизма тоном продолжала Эллен. – Вечером наверняка пойдет снег, а для меня это плохо – мне утром со смены на автобусе ехать. С другой стороны, может, капельку померзнуть и не повредит – слишком уж много вкусностей я на Рождество съела. Ну вот, Уилл, теперь ты отлично выглядишь. Надо обработать тебя от пролежней, но сначала давай-ка посчитаем твой пульс. – Эллен взяла Уилла за руку. – Знаю, знаю – ты весь истыкан трубками, оборудование новейшее – только кое-что лучше делать по старинке. И вообще – вдруг ты чувствуешь мои прикосновения? – Эллен улыбнулась. – Тсс – я считаю! – добавила она, даром что Уилл сохранял полную безучастность к ее действиям и словам.

Эллен не сводила глаз с секундной стрелки на своих часиках, пульс Уилла едва прослушивался. И вдруг краем глаза Эллен заметила, что Уилл чуть нахмурил лоб – словно крепко о чем-то задумался. В следующий миг лицо стало прежним – и Эллен решила, ей все померещилось. Зато ей точно не померещилось, что Уилл сжал кулак, ведь это движение она не видела, а осязала.

– Уилл? – в волнении воскликнула Эллен. – Уилл! Ты меня слышишь? Это Эллен, твоя поклонница номер один! Давай же, Уилл, покажи, что слышишь меня!

Эллен нажала на кнопку звонка.

Через несколько секунд примчались врачи и медсестры. Хорошо, что нынче дежурит доктор Эванс, думала Эллен. Эванса она очень уважала, вдобавок он был симпатяга. В его обществе ночные дежурства пролетали незаметно.

– Эллен, в чем дело?

– Уилл только что шевельнулся. Причем это было произвольное движение.

– А вот с этого момента поподробнее, – распорядился Эванс, шагнув к аппарату, фиксирующему изменения мозга, и всматриваясь в распечатку.

Эллен все рассказала – четко, без лирики.

Эванс кивнул.

– Да, и аппарат подтверждает.

– Я с ним разговаривала, но вряд ли он отреагировал на мои слова. Когда он нахмурился, мне показалось, он думает о чем-то далеком. – Эллен улыбнулась, пожала плечами. – К сожалению, я могу только рассказать, что видела своими глазами.

– Информация очень ценная, – заверил Эванс. – Порой мы незаслуженно игнорируем визуальные наблюдения. По-моему, мы слишком полагаемся на технику – а зря, – продолжал он, изучая запись аппарата. – Я вижу явные улучшения. Вот что мы сделаем – мы спровоцируем еще одну такую реакцию. Кажется, Уилл Максвелл выходит из комы.

Эллен кивнула. Волна радости за Уилла сменилась разочарованием – неужели теперь поездка в Америку сорвется?

– А сейчас уже можно что-то конкретное спрогнозировать? – спросила Эллен.

– Нет. Не надо обманываться надеждами, – покачал головой Эванс. – Вот удастся простимулировать аналогичную реакцию – тогда и будем выводы делать.

– Давай, Уилл. О чем бы ты там ни думал – продолжай думать, – зашептала Эллен. – Что бы ты ни чувствовал, кто бы ни владел твоими мыслями – не отпускай, цепляйся, как за веревку. Пусть этот Новый год пройдет для меня под знаком Уилла Максвелла!

Глава 10

Джейн поселилась в мотеле, который словно скорчился в тени Улуру. Волшебная скала возвышалась подобно спящему мастодонту. Хозяин мотеля представился Бэзом. Приняв заказ на завтрак, он на неудобоваримом диалекте сообщил, что правительству его «райский уголок» – что кость в горле и скоро оно «прикроет лавочку».

Райский уголок? Джейн никогда не приходилось жить в таком безликом заведении. Впрочем, комната ее была безупречно чиста и оснащена всем необходимым – пусть и не могла похвастаться изысканностью обстановки. Если честно, Джейн именно в этой комнате спокойно проспала всю ночь – впервые после несчастного случая с Уиллом. Ее не мучили ни воспоминания, ни сны, ночь была звонкая, прохладная, с бархатного небосвода сияли миллионы ярчайших звезд. А главное – ничто, кроме возни каких-то мелких зверушек да редких зловещих птичьих криков, не нарушало тишину. Пусть здесь все по-простому – в конце концов, мотель находится на краю света, – но и жаловаться не на что. И вообще, Джейн не за архитектурными изысками приехала, а значит, ей все равно, как выглядит мотель.

– Вот я и говорю, – развивал мысль хозяин мотеля. Он принес грубую фаянсовую чашку, в которой был кофе, дрянной даже с виду. – Они затеяли строить большой гостиничный комплекс, гребаную деревню, как они это называют. Курортец такой, с бассейнами и прочими прибамбасами, с фонтанами, так их и так, с ливрейной прислугой. Только вы вот что учтите… – Бэз выдержал театральную паузу с целью удостовериться, что полностью завладел вниманием Джейн. – Деревня-то будет в четырнадцати километрах от Скалы. А тут вы с утреца выходите – и только что шею себе не ломаете, на Скалу-то на нашу прямо снизу глядя. А из деревни придется автобусом пилить. Так-то.

Джейн пожала плечами.

– По-моему, неплохая идея – сделать национальный парк. – Сообразив, что своим комментарием подлила масла в огонь, она поспешно добавила: – Потому что здесь чудо как красиво.

– Да, прогресс-то все равно не остановить.

Джейн согласно покивала головой. Тип не двигался с места. Джейн ждала, прихлебывала из чашки, – насчет кофе худшие ее опасения оправдались. От работающего кондиционера грохот был, как на взлетной полосе.

Кроме Джейн, в столовой сидели еще трое. Локоть прилипал к клеенке, явно немытой со вчерашнего ужина. Джейн старалась не смотреть на стол.

– В эту пору постояльцев мало, – продолжал Бэз, почесывая пузо. – Жарковато сейчас, вот оно в чем дело. Вы уж поосторожнее – на Скале в середине лета температура за сорок зашкаливает. Странно вообще, что вы приехали; хотя вас, англичан, сам черт не разберет. У вас чуть только пятнадцать градусов – вы до трусов раздеваетесь и ну загорать.

Джейн вяло улыбалась, даже не пытаясь соотнести систему Цельсия с системой Фаренгейта. Впрочем, посыл был ей понятен.

– Значит, вы сегодня на Скалу полезете, для того и проснулись так рано?

Джейн кивнула.

– Хочу оставить свое имя в книге.

– Дело хорошее. Только, знаете, залезть на Скалу трудней, чем кажется. Я сам несколько раз лазал, и вот что я вам скажу – тут тренировки не помогают, всякий раз будто впервые лезешь. Послушайтесь меня – держитесь за цепь, иначе, не ровен час… И вообще, может, лучше не сегодня?

– Почему это? – нахмурилась Джейн.

– Потому что гроза идет. Скоро до нас доберется.

Джейн стала промокать губы салфеткой оттенка яичного желтка, и дешевая бумага тотчас прилипла к коже. Видимо, салфетки находились на столе исключительно ради гармонии с пластиковыми нарциссами в пластиковых горшках «под терракоту», дополненными, в свою очередь, пластиковыми солонкой и перечницей «под хрусталь».

– Скоро – это когда? – уточнила Джейн.

– После обеда, я думаю. Хотя нет – к полудню. Дождь точно будет.

Джейн пала духом. Почему она не узнала заранее прогноз погоды? И вообще – разве в Австралии не круглый год солнце и жара? Разве это не самый засушливый континент в мире? Разве не сплошная пустыня?

– А прогноз вы слышали, Бэз?

– Синоптики обещают дождь к вечеру. Или завтра к утру. – Бэз поглядел сочувственно, забрал грязную тарелку. – Сезон дождей у нас, лапуля; ничего не попишешь. Что ж вы время-то такое выбрали?

– Значит, сегодня будет ветер, а завтра – гроза, да?

Бэз пожал плечами.

– Так гидрометцентр обещает, да только эти дармоеды через раз ошибаются. Я больше на свои коленки полагаюсь. Артрит у меня, лапуля.

Джейн вымучила улыбку.

– Ну и что пророчат ваши колени?

– Что гроза разразится сегодня к полудню.

Джейн отвела жесткий тюль, выглянула в окно. Сейчас без пятнадцати шесть утра; на востоке разгорается заря, тянет ярко-розовые пальцы к мирно спящей Улуру.

– А как же эти люди? – спросила Джейн, кивнув на остальных гостей.

– Это съемочная группа из Токио. Они на Скалу не полезут. Будут делать фильм про наскальные рисунки. Наняли проводником черномазого, он с минуты на минуту явится.

Джейн скривилась. Похоже, в Австралии до сих пор допустимы такие выражения. По крайней мере, в малонаселенных районах. Какой бы скандал разразился в Лондоне, употреби кто-нибудь слово «черномазый»!

Джейн мысленно взвесила предупреждение Бэза.

– Но ведь еще рано. В смысле, небо такое красивое. – Подумала немного и уточнила: – Как по-вашему, я за два часа обернусь – час туда, час обратно?

Бэз пожал плечами.

– Зависит от вашего проворства. И от того, сколько на вершине пробудете. А вообще обычно двух часов хватает. Знавал я одного парня, так он в семнадцать минут с восхождением уложился.

Джейн снова посмотрела на безмятежный небосвод, еще чуть посветлевший за последние минуты.

– Ну тогда рискну. А по горам лазать я умею – в Сноудонии тренировалась.

Баз не отреагировал – явно не представлял, где эта Сноудония находится. Джейн не хотелось ни упоминать, что она родом из Уэльса, ни поднимать новую тему. Она встала из-за стола.

– Начну восхождение с рассветом. К девяти вернусь.

– Я сейчас в Эрлданду, но к вечеру нарисуюсь. Не беспокойтесь – я распоряжусь на кухне, чтоб к девяти чаю вам сделали, – подмигнул Бэз. – Кстати, обедать-то здесь будете? Просто япошки где-то в другом месте перебиваются, вот мы и не стряпаем.

Япошки! Это уже слишком. Джейн, к удовлетворению Бэза, отрицательно покачала головой.

– Нет, я тоже обедать не буду, спасибо. Сразу после восхождения поеду обратно в Элис-Спрингс. Попробую опередить дождь.

Бэз вскинул бровь.

– Так вы что ж – без чаю уедете? Ладно. Будьте осторожны на Скале. Запаситесь водой, пейте побольше.

– Хорошо.

Джейн зашла в номер за легкой непромокаемой курткой, налила воды в маленькую пластиковую бутылочку, но передумала брать лишний груз и не без труда выпила полбутылки. На ней были шорты, прочные кроссовки и футболка с длинными рукавами, чтобы предохранить руки от солнечных ожогов. На голове шляпа с широкими полями сзади – так шея не обгорит. Потом Джейн вспомнила, что Бэз советовал использовать санскрин, и довольно густо намазала нос белой субстанцией с содержанием цинка.

Садясь в арендованный автомобиль, Джейн чувствовала прилив сил; ею овладел даже какой-то необъяснимый восторг. Она быстро доехала до автостоянки у начала маршрута. Эту ночь она проспала спокойно – впервые после несчастного случая с Уиллом; вдобавок нынче было первое утро, когда она не плакала.

– Я уже почти на месте, Уилл, милый, – шептала Джейн, выбирая место на парковке.

Туристические автобусы, она знала, приедут позже; у нее около часа форы. Джейн хотелось оказаться на вершине прежде всех, чтобы никто не отвлекал ее, чтобы посторонние охи и ахи не нарушали ее настроя во время восхождения, а главное – когда она окажется в месте пересечения магических линий лей, то есть в энергетической воронке – Улуру.

Джейн заглушила мотор, вышла из машины. Окружающая тишина потрясла ее. Улуру ждет, поняла Джейн; ждет, все еще окутанная пурпуром ночи. Джейн слегка потряхивало от предрассветной прохлады, но даже теперь она на физиологическом уровне ощущала жар пустыни. В любую секунду солнечный свет, брызнув из-за линии горизонта, может окрасить алым коричневую равнину – и тогда Улуру встрепенется, потянется, как заспанный зверь, стряхнет темное ночное одеяние и засияет навстречу утру.

Крупный геккон с полосками на чешуйчатой спине пробежал по песку совсем близко от Джейн. Замер, прислушался, словно выжидая. Джейн смотрела на длинный тонкий язычок ящерицы, высунувшийся, чтобы облизать огромные выпуклые глаза. Перевела взгляд на Улуру – и решила, что фотографии не передают величественной красоты австралийского монолита. Теперь Джейн понимала, почему Уилл так восхищался Улуру; действительно, скала буквально выросла из-под земли, и разве это не чудо – этакая громадина посреди совершенно плоской равнины! Словно некий маг забросил ее сюда, в сердце материка.

Издали Улуру казалась идеально гладкой, но теперь Джейн разглядела на ее поверхности множество складок и трещин, а также отметин, сделанных природными явлениями; эти отметины казались таинственными письменами, оставленными для людей из Времен сновидений. Верно, это стихии начертали на боках Улуру свои истории, чтобы люди, поколение за поколением, ломали головы над их смыслом. «Интересно, – думала Джейн, – не на самой ли линии лей я сейчас стою; не проходит ли сквозь меня древняя энергия Земли?» Джейн очень надеялась, что так и есть, что она замерла прямо на линии и что линия соединяет ее с крепко спящим сознанием Уилла.

– Отыщи дорогу обратно, – произнесла Джейн, вообразив, как душа ее жениха выбирается на прямой путь, который приведет ее к душе Джейн, к ней самой. Они с Уиллом – древние души; он сам так сказал!

Порыв ветра взъерошил ей волосы, и Джейн невольно оглянулась. Несколько облаков, бог весть откуда взявшихся, кислотно-розовых, как сахарная вата, подтверждали прогноз насчет дождя. Впрочем, пока они выглядели вполне безобидными.

«Если небо красно к вечеру, пастуху бояться нечего. Небо красно поутру – пастуху не по нутру», – вспомнила Джейн. Эти поговорки любила повторять ее бабушка.

Но Джейн не волновалась. Облака были еще далеко, сама же она почти приблизилась к спасению Уилла и отступать из-за каких-то там народных примет не собиралась. «Иди, – велела она себе. – Не теряй ни секунды». Вокруг нее чирикали птички, перелетали с места на место; слышалось стрекотание просыпающихся насекомых. Крохотные следы остались на гладком, мелком, блестящем песке – ночью здесь побывали ящерицы, птицы, грызуны, змеи… У священной Скалы, на дне древнего моря, кипела жизнь задолго до приезда Джейн.

Она вдруг осознала, что озноб прошел. Температура воздуха казалась оптимальной – не жарко и не холодно. Должно быть, ее кровь имеет такую же температуру, иначе почему Джейн стало очень комфортно? Так, верно, чувствует себя эмбрион в материнском чреве. Джейн казалось, она слышит вздохи Улуру; древняя Скала как бы желала поскорее начать общение с новой гостьей. Джейн знала: аборигены против восхождений на Скалу, для них это святыня. «Я быстренько заберусь – и сразу назад, – зашептал внутренний голос. – Только оставлю в Книге свое имя и имя Уилла; ничего не сломаю, не нарушу», – пообещала Джейн всем богам, какие только могли ее слышать.

У самого подножия она подняла взгляд на почти отвесную стену, испещренную оспинами вмятин и трещин. Казалось, под толстой оболочкой песчаника скрыто древнее знание. Не успела Джейн прибыть в Элис-Спрингс, как со всех сторон на нее посыпались зловещие предупреждения.

«Высота Скалы – почти триста пятьдесят футов!»

«Вы слишком субтильная – там такой ветрище, вас просто сдует!»

«А вы знаете, что на вершине многие теряют рассудок?»

«Не стыдно вам так поступать со святыней народа анангу? Разве вы полезли бы на алтарь в приходской церкви?»

«Не забудьте ручку».

Ручку Джейн не забыла, а совесть успокаивала соображением, что намерена осквернить святыню исключительно ради спасения жизни хорошего человека. Джейн не сомневалась: аборигены и их божества простят ее.

В общем, больше размышлять было не о чем. Джейн начала восхождение, предварительно отбросив все посторонние мысли. Она думала только об Уилле и о своем желании вернуть его. Где-то между Лондоном и Австралией в ней родилась уверенность, что восхождение спасет и ее саму; Джейн надеялась вернуться домой другим человеком, с новым отношением к Уиллу в частности и к любви в целом.

Вскоре она миновала скопище красных валунов; вскользь подумала, что это и есть «граница для слабонервных». Накануне вечером насчет этой границы пошутил Бэз.

«Граница для слабонервных?» – переспросила Джейн.

Бэз ухмыльнулся.

«Да, потому что там большинство туристов поворачивает назад. Причем изрядно не дойдя до цепи». – Бэз презрительно фыркнул.

Но Джейн спокойно пересекла эту границу; она сильная, она не похожа на ленивых и трусливых зевак. Что касается цепи, через десять минут использования Джейн сочла ее очень нужным сооружением. Снизу склон казался пологим; обманчивое впечатление развеялось, когда кроссовки Джейн заскользили по гладкому песчанику. Она перехватывала руками толстые металлические звенья, подъем стал медленным и трудным. Солнце светило теперь ярко, однако, несмотря на изматывающие усилия, Джейн по-прежнему радовалась, что компанию ей составляют одни только обитатели пустыни – как облеченные плотью, так и бесплотные. Ветерок приятно охлаждал лицо. Джейн казалось, она не чувствовала себя такой крепкой уже целую вечность – вечность, окрашенную горем и отчаянием. Она мысленно благодарила за поддержку Робина и Холлика.

Говорили, путь к вершине составляет около полутора километров. Внезапно, к неприятному удивлению Джейн, цепь кончилась, причем как раз перед самым трудным с виду участком, а пройдено было не более трети. Улуру будто издевалась над непрошеными гостями, будто намеренно вводила в заблуждение относительно своей высоты, снизу представая легкодоступной.

По мере восхождения ветер крепчал – теперь Джейн казалось, что она открыта всем стихиям, незащищена. Правда, она испытала секундное наслаждение, когда струя воздуха охладила ее разгоряченные щеки. Джейн остановилась, чтобы надеть плотную ветровку и потуже затянуть пояс; пожалела, что не взяла с собой воду, однако лишь вдохнула поглубже и продолжила путь наверх. Новый участок определенно был не так крут, но Джейн успела утомиться, вдобавок ее мучила мысль об оставшемся пути, который, без сомнения, заберет последние силы. В Сноудонии Джейн частенько ходила в походы и знала: когда поднимаешься на гору, нельзя смотреть вверх. Опытный турист думает исключительно о своем следующем шаге, ноги ставит осторожно; медленно, но верно продвигается к цели.

Она не слышала уже ничего, кроме монотонного биения крови в висках. Дыхание с трудом вырывалось из ее рта, но с губ не сходила улыбка, ибо предпринимаемые усилия заставляли Джейн снова чувствовать себя живой. Зря она не заколола волосы; ветер трепал их на все лады, бросал на лицо, застил ими глаза. Джейн вынуждена была сделать еще одну остановку, чтобы спрятать волосы под воротник футболки. Не лучший вариант, но на какое-то время поможет. На этой остановке Джейн позволила себе оглядеть местность. Как же высоко она забралась! Какой захватывающий вид отсюда открывается! Кругом пустыня, поросшая колючей травой под названием «спинифекс», австралийской акацией и тощими местными дубами, о которых Джейн читала в путеводителе. Австралийская весна давно прошла, однако Джейн отлично представляла, как хорошо смотрелись цветы на этом иссушенном холсте оттенка красной охры.

Она продвигалась все выше, очищая сознание от посторонних мыслей, концентрируясь на настоящем моменте, сиюминутных ощущениях – напряжении икроножных мышц, потной спине, щекотке меж лопаток, спровоцированной ее же волосами, обычно такими мягкими. Губы были солоны от пота, глаза саднило, потому что пот катился со лба. Джейн забыла темные очки и радовалась, что день не обещает стать ослепительно солнечным, как накануне, когда больно было смотреть в безоблачное небо. Крик орла вернул Джейн в настоящий момент. Она приставила ладонь ко лбу, всмотрелась в темную, отчетливую тень на небосклоне. Клинохвостый орел, на языке аборигенов – валавуру; Джейн читала об этих птицах. До чего жутко он кричит – словно страдающая женщина. Словно озвучивает чувства самой Джейн. Совпадение показалось зловещим. А ведь всего несколько минут назад Джейн была полна оптимизма. Почему резкий птичий крик всколыхнул в ней чувство необъяснимого ужаса и потерянности?

Джейн присела передохнуть. Воздух успел прогреться, но был удушливый – совсем не такой, как накануне, в день ее приезда. Пока Джейн поднималась на Улуру, в атмосфере копилась влага; ветер теперь ревел в лицо Скале подобно льву. А где-то внизу он свистел, врываясь в пустоты и трещины Улуру.

Ветер усиливался у подножия, но вскоре добрался и до того места, где отдыхала Джейн. Порывы больше не казались ей приятно освежающими. Она жалела, что кончилась цепь. Ну да ничего – она уже близко… слишком близко, чтобы поддаваться унылым размышлениям. Нужно идти вперед. Джейн пощупала карман, убедилась, что не потеряла шариковую ручку. Клинохвостый орел вернулся; теперь его крики звучали словно из потустороннего мира, перекрывали свист ветра, вырвавшего из-под футболки несколько прядей длинных волос.

– Тебе не выбраться из этой пустыни! – крикнул орел, зависнув непосредственно над Джейн.

Она проигнорировала птичью издевку. Ах, как жаль, что цепь кончилась! Вчера Джейн думала, Бэз сильно преувеличивает, рассказывая, как людей сдувает с вершины ветром. Теперь Джейн убедилась: такое вполне реально. Ее пятьдесят семь килограммов – легкая добыча для ветра, особенно в такой опасной точке Скалы; ее запросто может сдуть. И уцепиться не за что будет, если Джейн упадет, если покатится по склону, лишенному как растительности, так и бугорков. Она запрещала себе смотреть вниз и даже вбок, пока не доберется до плоской вершины. Ноги ставила с осторожностью, нагнулась вперед, образовав телом почти прямой угол по отношению к ветру, который жаждал свалить ее, распластать на лике Улуру.

– Дома надо было сидеть, а не святыни наши осквернять! – глумился валавуру.

Медленно, куда медленнее, чем вначале, Джейн продвигалась вперед. Шаг за шагом, шаг за шагом; руки были напряжены, пальцы растопырились, как когти, каждую секунду готовые вцепиться в Скалу. Джейн практически ползла на четвереньках. Она больше не потела – теперь ее трясло от ледяного ужаса. Откуда он взялся? Когда успел охватить ее всю? В мозгу теснились голоса, шептали, дразнили. Джейн не различала слов. Убеждала себя, что это только ветер; ветер да разыгравшееся воображение. Джейн все правильно делает. Робин сказал искать тропу – вот она, тропа. Вот она, линия лей, что соединит Джейн с Уиллом. Вот она, энергетическая воронка, что вернет Уилла Джейн, что направит Джейн к Уиллу.

И наконец – о чудо! – Джейн преодолела последние несколько футов и оказалась на вершине. Легла на живот, попыталась отдышаться. Не думала она, что восхождение отнимет столько сил. Почему она так выдохлась? Родители, наверно, не зря говорили: «Ты слишком слабая»; отец употреблял слово «хрупкая». Мама повторяла: «Ты не спала много ночей, похудела, измучилась; горе изнурило тебя». Сестра намекала, что такой поход Джейн просто не по силам. Но Джейн никого не слушала. Не следовала советам близких людей. Честно, как обещала, позвонила из фойе, когда прибыла в мотель. Связь была плохая, пришлось кричать в трубку. Однако Джейн сумела придать голосу бодрости. Она и вправду чувствовала себя бодрее от мысли, что добралась до места. Пожалуй, родители и сестра успокоились, даром что так и не поняли, зачем Джейн понесло в Австралию, на знаменитую скалу.

Действительно, звучало странно и непохоже на навязчивую идею скучающей чудачки. Теперь, когда Джейн распласталась на вершине, когда над ней завывал ветер и помощи не предвиделось, вся затея предстала ей полным, абсолютным и притом опасным сумасшествием. Где она находится, известно одному Бэзу. А Бэз до вечера не вернется в мотель, не поднимет тревогу, не отправит людей на поиски Джейн. «Ничего не случится», – успокаивала она себя, ища глазами Книгу.

«Сейчас напишу наши имена – и назад», – повторяла Джейн. Дурацкая была затея, наконец признала она. Все ее отговаривали. Убеждали: ты растерялась от чувства вины, ты не способна принимать адекватные решения. Эта способность лишь сейчас пробилась в ее сознание – лишь сейчас, после безумия последних нескольких дней, после одержимости магией и чудесами. Лишь сейчас Джейн в полной мере поняла, насколько опасно ее путешествие.

Джейн попыталась подняться, но сразу же снова упала на колени – унявшийся было ветер только дразнил ее, готовил ей ловушку.

– Я тебя свалю, – свистел ветер. – Твое имя пополнит список жертв Улуру, а то он недостаточно длинный, чтобы образумить других охотников за приключениями… потенциальных осквернителей святынь… любителей прошвырнуться по линиям лей.

Джейн закричала. Без слов, длинным криком. Надо было выплеснуть эмоции. Затем она стала говорить сама с собой.

– Не обращай внимания на ветер, на орла, – увещевала себя Джейн. Собственный голос звучал убедительно, даром что ветер и его хотел заглушить, отнять у Джейн. – Сделай запись – и скоренько назад, домой!

Баз предупреждал: спускаться надо по длинной тропе, зигзагами, как спускался бы осел.

«Тише едешь – дальше будешь. Не стоит соблазняться коротким путем! – сказал Бэз и добавил, подмигнув: – А местами и на собственной заднице съезжать придется».

Джейн собралась с силами. Между тем небо успело приобрести зловещий оттенок, мрачные тучи сгрудились как раз над вершиной Улуру. Казалось, они, будучи в сговоре с ветром, следили за Джейн, только и ждали, когда она окажется на месте, подстерегали ее. Ветер перешел в ураган, от которого у Джейн теперь не было никакой защиты. Обдирая колени, она буквально подползла к заветной книге. Ее хрупкое тело оказалось между двух стихий – с одной стороны на него давил ветер, с другой – воля Джейн, заставлявшая ноги и руки двигаться, а позвоночник – гнуться. Ни ветер, ни воля не уступали друг другу ни на йоту. Наконец дрожащими пальцами Джейн дотянулась до ручки, потертым шнурком прикрепленной к переплету книги. В других обстоятельствах Джейн непременно прочла бы предыдущие записи, но сейчас она была вне себя от страха. Она просто прижала стержень к линованной бумаге, чтобы внести дату восхождения в соответствующую колонку.

Ручка почти прорвала лист, но не оставила следа – чернила кончились. Джейн царапала, черкала как безумная, но ничего не добилась.

– Черт побери! – воскликнула Джейн, отбросила ручку и полезла в карман. Как пригодился ей совет Бэза!

Она достала свою ручку. Дыхание перехватывало от волнения. Зубами сорвав колпачок, Джейн снова приставила стержень к бумаге. Она только собиралась вписать дату, как вдруг вскрикнула от неожиданности: резкий порыв ветра толкнул ее в грудь. Позднее водитель туристического автобуса назвал его внезапным шквалом.

У подножия Скалы, там, где грелись ящерицы и перелетали с места на место пичужки, ветер лишь сорвал несколько панамок под выкрики их обладателей да заставил большинство туристов со смехом отказаться от восхождения.

Но на голой, открытой стихиям вершине великой Улуру тот же самый ветер поверг ниц хрупкую молодую женщину, ибо дул в три раза сильнее; туристам было бы не до смеха, окажись они на месте Джейн. Как подкошенная, она упала, точно от удара под дых, на гладкую поверхность, стала звать на помощь, но ветер уносил крики в глубь пустыни.

Джейн покатилась вниз, больно ударяясь о жесткую скальную породу, и после нескольких переворотов приблизилась, гонимая ветром, к краю площадки. У Джейн не осталось сомнений, что ее ждет верная смерть. Ах, почему она не послушалась близких людей!

Она отпустила Уилла в Америку и теперь находится еще дальше от него, чем была бы в Британии, и наверняка умрет раньше, чем он. Несчастные любовники! Трагедия, достойная пера современного Шекспира.

«Теперь, если я погибну, никто не сможет отключить Уилла от аппарата жизнеобеспечения, никто не даст ему умереть с миром, – думала Джейн. – Родители будут поддерживать в нем пародию на жизнь, уверенные, что в этом и заключается любовь и преданность, а он у них на глазах превратится в жалкую тень себя самого. Нет! Пусть лучше Уилл умрет, чем влачит растительное существование».

Внизу расстилалась пустыня, полная тайн и древних знаний. Выходит, этого хотела величайшая на Земле энергетическая воронка? Заманить к себе Джейн лишь затем, чтобы уничтожить ее? Ветер гнал Джейн к краю, за которым ждала смерть, и Джейн воззвала к древней магии, в которую столь многие верили на этой земле, которую практиковали здесь тысячелетиями… или миллионами лет… в общем, очень давно.

– Как мне спасти тебя, Уилл? – в отчаянии вопрошала Джейн.

«Вам понадобится мужество», – прозвучало в мозгу.

Ответ пришел в форме мысли. Словно ветер принес эту мысль, вогнал в голову Джейн с такой силой, что она задохнулась от боли.

«Есть у тебя мужество, Джейн? Есть или нет?»

«Для Уилла я могу быть сильнее и отважнее любого из героев и любой из героинь, когда-либо живших на земле!» – последовал независимо от воли Джейн ответ ее разума.

«За магию нужно платить».

– Я заплачу! – крикнула Джейн. – Только пусть он выздоровеет!

Ветер взвыл по-волчьи, тучи разверзлись над Улуру, и сгорбленная скала, еще недавно, на рассвете, кроваво-красная, под пеленой ливня сделалась лилово-сизой. Целые ручьи и водопады низвергались, лились по трещинам; в мгновение ока поверхность Скалы стала скользкой, как лед.

Но Джейн уже ничего не чувствовала. Она знала только одно: она падает, ибо ветер наконец-таки сдул ее с вершины Улуру. Крик растворился в ливне, вокруг была тишина и пустота, и Смерть кивала снизу, раскрыв для Джейн объятия. Джейн только об одном жалела – что не успела написать в Книге ни свое имя, ни имя Уилла. Значит, ни она, ни он больше не существуют. Они оба вычеркнуты из жизни. Надеяться остается лишь на то, что их души встретятся когда-нибудь на линии лей, которая для Джейн стала прямым путем к смерти, – путем, где все подвластно древним силам космоса.

Глава 11

Пиблс, ноябрь 1715

Откуда-то издалека доносились женские голоса. Один прерывался от волнения, другой, вступивший чуть позже, звучал твердо и в то же время нежно.

– Она в обмороке. Сесилия, скорее дай нюхательную соль.

Резкий запах нашатыря мигом привел Джейн в чувство, она закашлялась, изо рта полетели брызги слюны. Джейн стала отмахиваться от двух пар женских рук, пытавшихся помочь ей. На периферии сознания возник вопрос: почему эти женщины так странно одеты?

– Мэри, она очнулась, хвала небесам.

Джейн сделала глубокий вдох, распахнула глаза.

– Где я?

Возле нее суетились две незнакомые взволнованные женщины. Джейн хлопала глазами, недоумевая, почему на них старинные костюмы. Одна из женщин взяла Джейн за руку.

– Тебе лучше? – спросила она.

У нее были темные жесткие волосы и глаза оттенка растаявшего шоколада. Виднелся только прямой пробор, остальную массу волос скрывал льняной чепец, отделанный кружевом. Правда, вдоль щек свисали локоны, обрамляя лицо с довольно резкими, хоть и правильными чертами. Джейн назвала бы эту женщину скорее величавой, нежели хорошенькой. Вторая женщина, сжимавшая бутылочку с нашатырем, по контрасту казалась куколкой – синеглазая, с шелковистыми волосами оттенка спелой пшеницы и с обезоруживающей улыбкой. На ней не было чепца, волосы она сколола на затылке.

Обе женщины производили впечатление участниц костюмированной драмы.

Впрочем, внимание Джейн уже переключилось на окружающую обстановку. Джейн находилась в комнате с массивными деревянными панелями, с камином, сложенным из крупных камней, и с многочисленными книжными шкафами. Сладковатый аромат горящей древесины и отвратительную вонь нашатыря перекрывал другой запах – верно, его издавали пергаментные книжные переплеты.

– Где я? – повторила Джейн.

– В нашей библиотеке, душенька, – отвечала синеглазая блондинка. Личико у нее было округлое, украшений она не носила, но платье свое словно стащила со студии Би-би-си.

– Кто вы? – прошептала Джейн.

– Ты не узнаешь меня, милая Уинифред? Это же я, Мэри. Ты упала в обморок. Да, знаю – новость ужасная. Крепись, моя дорогая сестрица.

– Уилл… – пролепетала Джейн.

– Да, милая Уинифред, мы все знаем, – заговорила женщина в чепце. – Пожалуйста, лежи, не двигайся. Ты была так плоха. Еще бы – столько волнений об Уилле и наконец этакий кошмарный поворот событий. Ничего – главное, что он невредим.

– Так он очнулся? – спросила Джейн, потрясенная не столько обстановкой, сколько вероятностью того, что Уилл, возможно, пришел в сознание.

Ответа Джейн не получила, потому что обе женщины повернулись на звук шагов. В библиотеку вошел высокий темноглазый мужчина в огромном парике, представлявшем собой каскад длинных каштановых буклей. Джейн только ахнула – это было и забавно, и жутковато одновременно.

– У него царапины и синяки, ничего серьезного, – сообщил вошедший, заметив, с каким нетерпением смотрят на него три пары женских глаз. – Но ситуация – не приведи господи. Его уже везут в Лондон.

Джейн нахмурилась, ибо только сейчас заметила: на ней тоже надето старинное шелковое платье с глубоким декольте и тесный вышитый корсаж. Может, она спит? Но разве сны бывают столь реальны?

– Почему Уилл снова в Лондоне? Он ведь должен быть в…

– Он не снова в Лондоне, сестрица, – сказала Мэри. – Он еще только направляется в Лондон с английской армией. Умоляю, не терзай себя. Ты была на грани жизни и смерти – знаешь, как мы переволновались?

Джейн только моргала. Она просто оцепенела от ужаса. Конечно, это ей снится; это сон, и больше ничего. Джейн попыталась проснуться; увы, безуспешно. Постепенно возвращались смутные воспоминания о восхождении на Скалу, о штормовом ветре, поставившем ее на колени, о падении. Джейн цеплялась за эти образы, продвигалась к реальности, надеясь выбраться из бутафорской обстановки. Ее попытки были прерваны высокой худощавой брюнеткой – та уселась на край дивана, на котором, оказывается, лежала Джейн, и с неожиданно нежной улыбкой взяла Джейн за руку.

– Уинифред, ты всегда отличалась стойкостью и мужеством. Теперь тебе нужно быть сильной ради Уилла и детей.

О чем она говорит? Кто такая Уинифред? И вообще…

– Кто вы? – снова спросила Джейн, нахмурившись.

Брюнетка смотрела с тревогой, глаза ее увлажнились.

– Я – Сесилия. Сесилия Эванс, твоя давняя подруга. Неужели ты не узнаешь меня?

– Я не знакома ни с вами, ни с этими двумя, – сухо ответила Джейн, садясь на диване.

Сесилия поджала губы.

– Не иначе, с ней сделалась горячка, – заключила она, обернувшись к Мэри и к мужчине в парике. Затем снова взглянула на Джейн. – Несколько дней назад мы думали, тебе не выжить, а сейчас, похоже, ты потеряла память.

Джейн казалось, накануне она выпила слишком много вина – такая тяжелая, словно ватой набитая, была у нее голова.

– Не представляю, где я; не понимаю, почему на мне эта нелепая одежда и почему вы изъясняетесь так, будто сошли со страниц романа Джейн Остин. А еще я не понимаю, откуда вы знаете Уилла и, главное, почему он в Лондоне.

Сесилия округлила глаза в неподдельном страхе.

– Уин, дорогая! Верно, твоим сознанием завладел враг рода человеческого! Хоть ты и выглядишь почти здоровой, боюсь… боюсь, от хвори твой разум помутился.

– Уинифред! – подскочила к ней Мэри.

– Меня зовут не Уинифред. Меня зовут Джейн. Я вообще где – в сумасшедшем доме или на костюмированном спектакле?

Мэри и Сесилия обменялись многозначительными, встревоженными взглядами.

– Она, случайно, не падала? Головой не билась? – уточнил мужчина в парике.

– Нет, Чарльз, она не падала. Она отдыхала на кушетке, когда гонец принес весть об Уильяме. Уинифред прочла письмо лежа. Впрочем, это пустяки. Главное, что к милой сестрице возвратился ее свежий румянец.

Чарльз и его огромный парик подались к Джейн, чтобы удостовериться насчет румянца.

– Действительно, мадам, вы выглядите в десять раз лучше, чем вчера. Кажется, горячка вас отпустила, вы вновь полны сил. И хвала за это Господу, ибо в новых обстоятельствах силы вам понадобятся.

Джейн больше не могла сдерживать смех – Чарльз навис над ней, тугие бутафорские букли болтались у самого ее лица.

– Нет, в самом деле, парик явно великоват. Чарльз, неужели вы не понимаете, насколько нелепо в нем выглядите?

Чарльз смотрел с сожалением: дескать, здоровье-то вернулось, а вот разум помутился навек.

– Послала бы ты за доктором, Мэри. Пожалуй, ей не повредит кровопускание.

– Кровопускание? – вспыхнула Джейн.

Она вскочила – правда, тугие шелка сковывали движения, – провела рукой по плотному корсажу, сдавившему грудную клетку словно тисками, и лишь теперь заметила, что помимо корсажа на ней надета широченная юбка.

– Мне в этой сбруе дышать нечем. Кто-нибудь, помогите избавиться от нее, или я действительно в обморок упаду.

Мэри взглянула на Чарльза – дескать, выйди.

– Конечно, дорогая Уинифред, – сказала она Джейн и принялась ослаблять шнуровку корсажа.

– Пожалуйста, скажите, что с Уиллом! – взмолилась Джейн. – Скажите всю правду!

Слово взяла Сесилия.

– Ничего не стану от тебя таить, милая подруга, ибо знаю: тебе всего дороже истина. Твой супруг и повелитель написал, что его люди разгромлены. Сам он и другие лорды, в том числе сторонник якобитов лорд Дервентуотер, обезоружены в Престоне, в «Митре», и взяты под стражу.

Джейн все еще переваривала выражение «твой супруг и повелитель»; взор ее затуманился. Сесилия сделала паузу, рассчитывая, что Джейн что-нибудь скажет; не дождалась реакции и заговорила снова:

– Когда гонец покидал Ланкашир с этим письмом, Уильям уже несколько суток томился в Престоне, хотя четверых офицеров успели осудить военным судом и, насколько мы поняли, подвергнуть казни.

Джейн расширила глаза. Она не понимала, о чем речь, да и не стремилась понять. Она хотела только одного – выяснить, что с Уиллом. Его собирались везти в Америку, а теперь выходит, что он возвращается в Лондон. Выдержав очередную вежливую паузу и снова не дождавшись от Джейн ни звука, Сесилия продолжала:

– Нам сказали, что пленников разделили, а Уильям вместе с остальными лордами помещен в карету и с эскортом драгун едет в Уиган.

– В Уиган, – повторила Джейн с недоверчивым смешком, отчаянно стараясь извлечь хоть какой-то смысл из этого шквала информации.

– На самом деле их везут в Лондон, – подала голос Мэри, все еще возившаяся с завязками. – Они остановились на заставе; там-то Уильям и сумел передать письмо для тебя. Наверно, ты потеряла сознание прежде, чем прочла письмо до конца. Уильям просит выслать денег в Барнет с гонцом.

– А еще он считает, тебе надо отправиться в Лондон, – добавила Сесилия.

Мэри покончила со шнуровкой и встала перед Джейн. Наконец-то можно было свободно вдохнуть. Сесилия и Мэри неуверенно улыбались – ждали.

– Послушайте, вы обе, – с расстановкой начала Джейн. – Я считаю, вы меня с кем-то путаете. Я спрашивала про Уилла Максвелла.

Улыбки женщин стали печальными. Первой заговорила Мэри:

– Конечно, дорогая. Про Уилла Максвелла, графа Нитсдейла. Он – мой брат, а твой обожаемый супруг, отец юного Уильяма и Анны.

Голос Мэри звучал ободряюще, будто заставлял Джейн согласиться. Однако Джейн отреагировала непонимающим взглядом, и Мэри заторопилась объяснить, зачастила так, что золотистые кудряшки запрыгали вокруг пухлых щечек:

– Мое сердце жаждет возрадоваться твоему исцелению, милая сестрица, но, увы, я должна нарисовать перед тобою полную картину произошедшего. Уильям попал в беду во имя истинного короля. Король Георг наверняка пожелает примерно наказать лордов, затеявших восстание. – Мэри помедлила, на сей раз явно рассчитывая, что Джейн уяснила страшный смысл ее слов. – У правительства – шесть высокородных пленников.

– Граф Нитсдейл, – медленно повторила Джейн. В тоне было недоверие, будто Джейн не слыхала ни единого слова Мэри, последовавшего за словом «Нитсдейл». Этот Нитсдейл был предком Джона Максвелла; это им так гордилась несостоявшаяся свекровь Джейн. Упоминания об этом человеке искали Максвеллы в Шотландии, когда на их единственного сына было совершено нападение! Уилл ничего толком не рассказывал, отмахивался от вопросов – видно, ему порядком надоел материнский снобизм. Но что же все-таки случилось? Уилл так и не поведал Джейн историю своего предка, обвиненного в государственной измене!

– Этого не может быть, – пробормотала Джейн. У нее голова шла кругом.

Сесилия и Мэри снова переглянулись с недоумением. Теперь заговорила Сесилия:

– Уинифред, ты, должно быть, и впрямь ударилась головой. Как же мы это проглядели?

Джейн сделала глубокий вдох и незаметно ущипнула себя изо всех сил. Ногти вонзились в плоть, но, против ожидания, Джейн обнаружила, что не проснулась – то есть по-прежнему находится в затхлой, душной библиотеке, в компании двух странно одетых женщин. Обе проявляли к ней доброту, но, увы, лишь еще больше запутывали Джейн. Она вспомнила: утром двадцать девятого декабря 1978 года она поднялась на вершину Айерс-Рок.

– Пожалуйста, скажите, какое сегодня число? – взмолилась Джейн.

– Конечно, милая. Сегодня девятнадцатое ноября.

Бред, подумала Джейн. Разве могла она перенестись на месяц с лишним назад?

– Девятнадцатое ноября тысяча девятьсот семьдесят восьмого, – повторила она вполголоса.

Сесилия с Мэри горько усмехнулись. На лицах застыла тревога.

– О нет, душенька, сейчас вовсе не тысяча девятьсот семьдесят восьмой год. Святые небеса, мы были бы уже давно мертвы! Сейчас тысяча семьсот пятнадцатый год, – заверила Мэри.

Джейн чуть не задохнулась.

– Что?! Тысяча семьсот пятнадцатый?! – воскликнула она. Женщины согласно закивали, явно озабоченные душевным здоровьем Джейн. – Да этого просто быть не может!

– Вот, взгляни, – Мэри протянула ей письмо. – Уильям сообщает, что некому похлопотать о его освобождении, что ему запрещены любые сношения с внешним миром. Умоляет тебя приехать в Лондон – ради вашей любви.

Несмотря на полное смятение разума и чувств, Джейн усилием воли заставила себя принять как данность простейшее объяснение. Неважно, спит она или не спит, главное, что эти люди сейчас – единственная ее реальность. И придется ей им подыгрывать – до тех пор, пока она не разберется в происходящем с ней, и особенно с Уиллом.

– Так мне позволят увидеться с ним? – спросила Джейн. Собственный голос прозвучал словно издалека. Никогда еще она не чувствовала себя такой растерянной – а лучше сказать, потерянной в пространстве и во времени.

– Да. Ты ведь его жена.

– А вы поедете со мной, да?

Мэри изобразила удивление.

– Я не посмею, сестрица. Ты же знаешь – мы с Чарльзом официально поддерживаем короля Георга. Мы ведь это обсуждали, не так ли? Неужели не помнишь?

– Я… я… – замялась Джейн.

Пока она вымучивала ответ, густая пелена, окутавшая ее разум, понемногу рассеивалась. И вот наконец зацепка, некое воспоминание – принадлежащее не ей, Джейн Грейнджер, но другой женщине, по имени Уинифред, – той, за которую Джейн принимают Сесилия и Мэри. По этой зацепке, как по ниточке, Джейн продвигалась дальше, в глубины памяти – и вызвала образ мужчины, непохожего на ее Уилла, но носящего его имя. Этот Уилл был ее супругом, ходил в парике, объяснял, что по рождению обязан встать на сторону истинного, шотландского короля. Разговор всплыл в подробностях, Джейн вспомнила даже свое горячее согласие с мужем: да, Нитсдейлы из Терреглса поддержат якобитов, ибо им, Нитсдейлам, терять особенно нечего, а приверженность католической вере в них сильна. Джейн слышала эхо собственного голоса.

«Чарльзу все равно, кто занимает английский престол – до тех пор, пока Лондон не вмешивается в дела Шотландии», – вот что сказала Уинифред, вот какие слова отозвались сейчас в мозгу Джейн.

«Да, и потому лучше нам встать под знамена нашего короля-изгнанника Иакова – тогда мы сможем рассчитывать на помощь моей сестры и зятя», – отвечал Уильям. Голос не настолько отличался от голоса ее Уилла, чтобы Джейн со всей определенностью могла сказать: «нет, это не мой жених»; впрочем, доказательством, что Уиллов – двое, служил густой шотландский акцент. Теперь, когда память четко нарисовала ей графа Нитсдейла, Джейн уже не могла отрицать – он улыбается почти так же, как ее Уилл. Разве эта чуть кривоватая усмешка – не отражение усмешки человека, прикованного к больничной койке?

«Оба Уилла – твои», – шепнул внутренний голос.

Вскоре и другие воспоминания стали тесниться в мозгу: совместная жизнь с Уильямом, графом Нитсдейлом, невыношенные младенцы, скорбь по детям, которых они с мужем крестили – и почти сразу хоронили. Но у них остался сын, здоровый, крепкий мальчик; он учится во Франции, под присмотром своей тети. Не тети Джульетты – сестры Джейн, с таким скептицизмом отнесшейся к плану с Айерс-Рок, а другой сестры – из альтернативной реальности. Еще у нее с Уильямом Максвеллом, графом Нитсдейлом, есть дочь, Анна. И воспоминания эти настоящие, и мысли – тоже настоящие. Они принадлежат одной женщине – не Джейн, а той, кем она стала.

– А где Анна? – вдруг спросила Джейн.

– Благодарение Богу! Уинифред, память вернулась к тебе! – воскликнула Сесилия. – Анну мы отправили к нашей подруге, Бесс. Там девочке спокойнее. Незачем ей было видеть тебя хворую, незачем слышать, как ты путалась в мыслях. Но скажи, милая, – раз ты вспомнила свою славную доченьку, то и нас тоже узнала, да?

Сесилия и Мэри ждали, затаив дыхание. К ужасу Джейн, то есть Уинифред, превращение в которую происходило с головокружительной скоростью, она действительно вспомнила обеих. Туман рассеялся. Странный мир больше не казался чуждым, непонятно только было, почему так случилось и почему она вообще сюда попала.

– Да, я узнаю тебя, милая сестрица Мэри, и тебя, Сесилия – преданнейшая из подруг, – выдала Джейн-Уинифред, причем именно в таких выражениях, каких от нее ждали. Это не составило труда.

Женщины бросились обнимать ее, обменивались восторженными восклицаниями в знак облегчения.

Мэри покачала головой.

– Жизнью клянусь, твое исцеление – истинное чудо. На прошлой неделе доктор сказал, что тебе не выжить.

– Правда?

Сесилия и Мэри закивали.

– Все, что мы могли, – это устроить тебя поудобнее. Ты непременно хотела быть одетой.

Сесилия улыбнулась.

– Ты говорила, что желаешь встретить смерть в лучшем шелковом платье, глядя на дорогу, по которой может вернуться Уилл, а не в постели. – Сесилия хлопнула в ладоши. – А теперь взгляни на себя! Ты румяна и бодра, как всегда!

– Значит, мне нужно ехать в Лондон?

Мэри кивнула.

– Я только боюсь, Уини, что ты еще не совсем окрепла.

– Сил мне не занимать, – последовал ответ. Удивительно, как легко выплыло это устаревшее выражение – раньше Джейн его не употребляла. – Многие дни я провела в душных комнатах – сейчас я жажду вдохнуть свежего воздуха, – продолжала Джейн. – Думаю, прогулка мне не повредит.

Мэри смотрела с сомнением, зато Сесилия, кажется, сразу согласилась: так будет правильно.

– Погоди, я принесу твой плащ. Прогуляйся у реки, только недолго. Составить тебе компанию, милая Уинифред?

Джейн отрицательно покачала головой.

– Благодарю. Единственное мое желание сейчас – собраться с мыслями.

* * *

Джейн знала: за ней наблюдают из окна, но изображала счастливое неведение. Стояла промозглая сырость. На Джейн, помимо бархатного плаща с огромным капюшоном, был теплый шарф, и она чувствовала себя Джейн Эйр и Лиззи Беннет в одном лице; а может, даже и Кэтрин Эрншо [4]. Отороченные мехом перчатки, пушистая муфта и ботинки с высокой шнуровкой довершали образ. Джейн могла бы убедить себя, что идет полями навстречу мистеру Дарси – даром что он еще не родился. Однако шутки в сторону – уединение необходимо, чтобы как следует обдумать сюрреалистическую ситуацию, в которую Джейн угодила.

Это всего лишь сон, настаивал здравый смысл; увы: органы чувств подсказывали, что пробуждения не предвидится. Там, на Айерс-Рок, случилось нечто, и вот Джейн – в Шотландии начала восемнадцатого века, а ее супруг, Уильям Максвелл (она истерически хохотнула при этой мысли), приговорен к смертной казни. Как бы дико это ни звучало, все так и есть. У Дианы Максвелл, наверно, голова закружилась бы от восторга. Еще бы: Джейн встретилась с драгоценными предками снобов Максвеллов! Они по Шотландии ездили, искали исторические записи и прочие свидетельства, притом Джон Максвелл знал лишь одно – что является отдаленным потомком графа Нитсдейла.

Но почему Джейн перевоплотилась в Уинифред Максвелл?

Что случилось с настоящей Уинифред? Сесилия и Мэри говорят, она была на краю могилы. Появление Джейн, наверно, изменило трагическую судьбу этой женщины. Неужели здоровье Джейн спасло Уинифред от смерти?

И как ей снова стать Джейн Грейнджер?

Бредя без цели, Джейн подняла взгляд лишь возле прачечной и только здесь поняла, что бессознательно следовала туда, куда направлены были мысли Уинифред. А Уинифред, видимо, крепко помнила, что должна отследить работу прачек-поденщиц. Нынче стирали только две женщины.

Одна из них, та, что склонялась над бельевым катком, распрямила спину и внимательно посмотрела на Джейн.

Вторая женщина выступила вперед и сделала книксен.

– Доброго утречка, миледи. Я погляжу, хворь вас отпустила? – произнесла первая прачка тоном столь удивленным, что Джейн рассмеялась.

– Ну да, отпустила.

– Не иначе, сам Господь вас благословил. Мы-то, грешным делом, думали, помрете вы.

Джейн пожала плечами и улыбнулась.

– А я вот выздоровела.

– Хвала за это небесам, миледи, – сказала прачка. Джейн вспомнила, что ее зовут Эйлин.

– Не холодно тебе, Эйлин? – спросила она, заметив, что обнаженные до локтя руки Эйлин покраснели, а от погодных явлений ее защищает только шаль, наброшенная поверх платья.

Эйлин смущенно хихикнула.

– О холоде не думаю, потому – привычные мы, – отвечала она.

Джейн поняла, что шагнула за невидимую грань, разделяющую госпожу и прачку. С целью поправить положение она улыбнулась.

– Просто, глядя на тебя, я сама замерзла, будто без плаща вышла из дому, – пояснила Джейн, зная, что лишь усугубляет неловкую ситуацию.

Эйлин проявила чуткость.

– Вы, ваша милость, страсть как хворали. Не годится вам на холоде быть. А нам не привыкать. Да и кончаем уж.

Джейн ответила кивком, шагнула под навес и провела рукой по бельевому катку, удивляясь простоте и эффективности устройства. Она улыбнулась второй прачке. Та была моложе Эйлин, но определить ее возраст Джейн затруднялась. Прачка не сводила с госпожи любопытного взгляда прозрачных зеленоватых глаз. Миниатюрная, с безупречной кожей, она кого-то напоминала Джейн.

– То, что вы поправились, – просто чудо, – вдруг произнесла молодая прачка. Интонация также показалась Джейн знакомой.

– Не обращайте внимания на Робин, – сказала Эйлин. – Она у нас новенькая. Мурдина захворала, а Робин – товарка ейная. Мурдинина, значит. Вот я ей и говорю – не хочешь, говорю, поработать в господском доме…

Джейн нахмурилась, внимательно посмотрела на Робин.

– Где я могла тебя видеть?

Робин улыбнулась странной улыбкой – будто что-то знала и не хотела открыть. Шагнула к бельевому катку, и Джейн заметила, какая воспаленная кожа у нее на руках – без сомнения, раздражена едким щелоком, который используют для отбеливания простыней. Джейн не представляла, каким образом в ее голову попали сведения, известные Уинифред. Ну да пускай всплывают в памяти – тогда, глядишь, Джейн и преодолеет посланное на ее долю испытание, какой бы смысл в нем ни заключался. До сих пор она гнала воспоминания, принадлежащие Уинифред; отныне гнать не будет, ведь без них Джейн не влиться в чуждую среду. Лишь Уинифред способна подсказать Джейн, какова ее истинная задача, с какой целью она заброшена в восемнадцатый век. Тут Джейн поймала себя на том, что пялится на прачек.

– Прощенья просим, ваша милость, – смущенно заговорила Эйлин, присев в очередном книксене. – Надобно белье в дом отнесть. – Действительно, в руках у нее была груда белья как раз такой степени влажности, какая нужна для глажки.

– Конечно, Эйлин, ступай, – отвечала Джейн, кивком отпуская прачку.

Эйлин ушла. Джейн чувствовала: ей тоже пора, но что-то заставляло ее медлить возле Робин, тянуть время. Джейн была уверена: Робин что-то про нее знает.

– Ты ничего не хочешь мне сказать? – наконец выдавила Джейн. Молчание явно затянулось. Робин продолжала работу, но воздух между служанкой и госпожой положительно искрил.

– Я думаю, миледи, у вас ко мне вопрос.

– И он уже озвучен. Ну ладно, повторю: где я могла тебя видеть?

– Точно не в этой жизни, – без запинки ответила Робин, и от ее слов у Джейн дыхание перехватило.

Робин смотрела изучающе. Джейн открыла рот, но заговорить смогла не сразу.

– Ты – Робин? Ясновидец Робин, да?

Молодая женщина пожала плечами.

– Я – прачка, ваша милость. Простая прачка.

– Это ты меня сюда забросила? – в ужасе спросила Джейн.

Робин покачала головой, улыбнулась невесело.

– Нет, миледи Нитсдейл. Вы тут и были.

– Но тебе я известна как Джейн. Мой жених… он…

– Мне известно, что путь ваш странен и труден, миледи. Но вы сами его избрали. Сами.

– Это ты меня на этот путь направила! То есть направил… – процедила Джейн.

Робин оставалась невозмутимой.

– И впрямь, вам был дан намек. Да только решение вы сами приняли.

– Ну и что теперь?

– Идите вперед! – В голосе Робин прозвучал вызов.

– Мой жених лежит в коме, в клинике.

– О нет, миледи. Пока не лежит. До этого еще пара веков. Зато супруг ваш – пленник английского короля Георга Первого.

Ноги в ботинках из тонкой кожи начали зябнуть. Тем более вызывающе выглядела прачка с обнаженными руками, которые несколько мгновений назад пребывали в ледяной с виду воде. Дыхание тяжело вырывалось из груди Джейн и превращалось в клубы пара.

– Может, зайдем в дом?

Робин покачала головой.

– Прачке не место в господском доме.

– Ну, тогда на маслобойню? Или в другую хозяйственную постройку? Я должна с тобой поговорить, но я ведь только-только выкарабкалась после горячки. Я могу снова заболеть, а это было бы некстати. А тебе не повредит руки погреть. Пойдем. Тебе госпожа велит.

Робин согласилась: дескать, как будет угодно вашей милости. В молчании прошли они несколько шагов по направлению к главному дому. Джейн прекрасно представляла, куда идти; ей большого труда стоило не пытать собственное сознание насчет источника информации. «Просто иди, – говорила себе Джейн. – Как будто ты – Уинифред». Она привела Робин на задний двор.

– Жди здесь, – велела Джейн, втолкнув прачку в дверь конюшни, где находились только конь да осел. Внутри было сухо и на удивление тепло, сладко пахло свежей соломой.

Джейн выскользнула обратно во двор, быстро отыскала служанку.

– Милочка, принеси-ка на конюшню кружку сладкого чаю.

На лице служанки ясно отпечаталось: «А миледи наша не зря в горячке лежала – вот разумом-то и повредилась».

– Делай, как я велю, – добавила Джейн. – Там одной прачке дурно.

Она не стала дожидаться ответа и просто пошла на конюшню, где вперила в Робин подозрительный взгляд.

– Ну и кто ты? Отвечай!

– Я – то, что видят ваши светлые очи, миледи.

Нет, так дело не пойдет. Из этой женщины… или мужчины, попробуй разберись, правды не вытащишь. А ведь Робин располагает необходимыми Джейн ответами, тут можно не сомневаться. Джейн решила не терять время на темы, не связанные напрямую с жизнью Уилла.

В напряженной тишине раздался крик осла – и столь же внезапно смолк.

– Я нужна Уиллу, – почти простонала Джейн.

– Вы нужны обоим Уиллам, – последовал ответ.

Джейн заморгала.

– Не понимаю.

– А вы попытайтесь понять.

Послышались шаги.

– Я сказала служанке, что с тобой обморок, – поспешно сообщила Джейн. Робин кивнула и почти повисла на перегородке, изображая головокружение.

– Спасибо, Катриона, – сказала Джейн. Она не успевала удивляться скорости, с какой поступала в ее сознание информация от Уинифред – в том числе информация об интонациях, годных для прислуги. Джейн взяла с подноса оловянную кружку.

Катриона округлила глаза.

– Что это тебе вздумалось от работы отлынивать да еще госпожу беспокоить? – вопросила она Робин.

– Ступай, Катриона, – оборвала Джейн. – У тебя у самой полно работы. Госпожа разберется без твоей помощи.

Служанка с поклоном удалилась. Джейн не предполагала, что Катриона вместе с другими не в меру любопытными служанками отныне будет шпионить за ней.

– Все это вовсе не сон, не так ли, – с утвердительной интонацией произнесла Джейн.

Впрочем, Робин продолжала запираться.

– Конечно, нет. Вы отправились в место скопления энергии Земли.

– Это было вроде паломничества, – чуть не всхлипнула Джейн. – Я хотела сделать что-то для Уилла – что-то настоящее, осязаемое.

– Вы дерзнули приблизиться к одной из самых сильных временных воронок на Земле. Вы встали на линию лей и воззвали к скрытой в ней магии. И вы удивляетесь, что ваша мольба была услышана?

– Ничего себе – услышана! Меня забросили в тысяча семьсот пятнадцатый год! До моего рождения еще почти триста лет! Не пытайся убедить меня, что именно здесь я найду ответы на вопросы.

– И тем не менее ответ на вашу мольбу – именно в этой эпохе, – загадочно отвечала Робин. – А главное, именно здесь начинается путь к спасению Уилла. – Эта фраза прозвучала подозрительно спокойно. Робин прихлебывала сдобренный медом чай, смотрела на Джейн. – Леди Нитсдейл была при смерти. Уинифред всегда отличалась силой духа – но, увы, не обладала крепким здоровьем. Если хотите, чтобы выжили оба Уильяма, Уинифред и вы сами – преодолейте болезненность и хрупкость леди Уинифред.

– С какого боку здесь мой Уилл?

– Ваш Уилл не с боку. Он – прямой потомок Уильяма Максвелла, графа Нитсдейла.

Джейн ничуть не удивилась.

– И что с того?

– А то, что граф приговорен к смертной казни как изменник, – сообщила Робин, озябшими ладонями охватывая горячую оловянную кружку. – Его везут в Лондон для исполнения приговора.

– Но какое отношение это имеет к моей жизни и к жизни Уилла?

– Если графа Нитсдейла казнят, ваш Уилл также умрет. Их, чтоб вы знали, связывают прочные и запутанные узы крови.

– Что? – едва не задохнулась Джейн.

– Кровное родство подобно золотым нитям в гобелене жизни. Вы ведь уже слышали от меня эти слова, не так ли?

– Ну да… ведь ты – это он… Только… – бормотала Джейн без всякого смысла.

– Успокойтесь, ваша милость. Вам понадобятся силы.

– Уилл умрет, да?

– Умрет, если вы не выручите из беды его предка. Точнее, их обоих – Уильяма и Уинифред. Иначе не видать вам больше Уилла. Время здесь течет иначе. В вашем мире прошло несколько минут – а здесь это много дней, даже недель. Впрочем, периодически время замедляет или убыстряет ход. Точно не скажу, когда и при каких обстоятельствах это происходит. Такова природа магии, ничего не поделаешь.

Джейн едва слушала. Все сказанное после фразы «Иначе не видать вам больше Уилла» благополучно миновало ее уши.

– Почему, ну почему это случилось именно со мной? – воскликнула она, цепляясь за деревянную перегородку стойла. Осел отпрянул, недовольный близостью Джейн, захрапел с угрозой.

Робин направилась к выходу.

– Вы искали у меня ответов. Хотели сделать нечто, что изменило бы ход вашей жизни. Готовы были на все ради спасения Уилла.

– Да, но…

– Никаких «но», – оборвала Робин. – Теперь у вас достаточно сил, чтобы изменить саму историю. Вы, и только вы, выбираете будущее себе, Уиллу, Уинифред и Уильяму. От вашего выбора зависят сразу четыре жизни.

– Я об этом не просила! Путешествие в Австралию было чисто символическим!

– Так, должно быть, вы сказали родным. Но в душе-то вы считали, что ваше паломничество изменит судьбу Уилла.

– Допустим. Но это все… – Джейн огляделась. – Все это бред и кошмар!

– Тише, миледи, а то слуги сбегутся. Вас ведь предупреждали – за магию надо платить. Причем цену она сама назначает. Вы же воззвали к древней силе ради себя самой; именно о себе вы думали, желая вернуть Уилла. Так что ж вы теперь хнычете? Зачем жалуетесь на трудности и страх? Это бесполезно, поверьте мне. – Робин встряхнула Джейн, и та обмякла в сильных руках мнимой прачки. – Послушайте меня, Джейн; крайне важно, чтобы вы все поняли.

Джейн подняла голову, заглянула в зеленоватые глаза.

На лице Робин появилась грустная улыбка.

– Никогда не бывало, Джейн, чтобы магическая сила давалась человеку легко или бесплатно. Теперь вы – Уинифред, графиня Нитсдейл. А Джейн Грейнджер еще не родилась. И пока супругу Уинифред, Уильяму Максвеллу, не будет гарантировано избавление от топора на Тауэрском холме…

Джейн шумно вдохнула, рука ее взлетела к груди, к самому сердцу, которое, казалось, готово было выпрыгнуть из клетки ребер и корсажа.

– …жизнь, которую вы хотите вернуть, даже не зародится. Так-то.

Робин поставила кружку из-под чая на земляной пол и взяла Джейн за руки.

– Вы должны жить за Уинифред. Если у вас получится то, для чего вы попали в эту эпоху, Джейн Грейнджер и Уилл Максвелл снова встретятся. Остальное будет зависеть от вас.

– Честно? – переспросила Джейн, едва дыша.

Последовал уверенный кивок.

– Думайте только о сегодняшнем дне. Завтра настанет – никуда не денется. А сейчас мне пора.

– Робин! – взмолилась Джейн, хватаясь за пальцы прачки. – У меня не получится!

На сей раз Робин улыбнулась мягко и сочувственно – улыбкой Робина-ясновидца с Ковент-Гарден.

– Вы сами удивитесь скрытым в вас силам. Именно поэтому вы здесь, Джейн. Возьмите ситуацию под контроль – вы же это любите! Для этого вы нужны Уинифред… и эта ваша способность позволяет Уиллу на вас полагаться. Точнее – обоим Уиллам. Ой, сюда идут! Если хотите избегнуть маловразумительных объяснений своей золовке и подруге – нам лучше расстаться. – Робин высвободила пальцы из пальцев Джейн. – Крепитесь. И будьте смелее.

Джейн едва сдерживала рыдания – так ужасны были одиночество и страх, заполонившие ее разум. Потом она услышала голоса – кликали Уинифред – и ощутила прилив душевных сил. В реальной жизни от Джейн ничего не зависело – но здесь, в Британии, в начале зимы тысяча семьсот пятнадцатого года, от нее зависело немало.

Джейн должна спасти человека. Она его не знает – зато его хорошо знает Уинифред. Неужели Уинифред умерла, когда появилась Джейн? Надо было задать этот вопрос Робин; жаль, Джейн не сообразила вовремя. Возможно, ее душа переселилась в тело Джейн, и теперь в ней живут две женщины.

– Уинифред! – снова послышалось снаружи. По мощеному двору стучали башмаки. – Ах, вот ты где, дорогая! Мне сказали, ты ушла с прачкой. Не стоило этого делать; право, не стоило.

Взволнованный голос принадлежал Сесилии, а через секунду и сама она возникла в дверном проеме.

– Да… прости… я… я думала об Уилле.

Сесилия заключила Джейн в объятия.

– Знаю, душа моя. А ты должна вот что знать: твоя подруга, обожающая тебя, будет с тобой до конца. Что бы от тебя ни потребовалось, что бы ни случилось, преданная Сесилия не бросит дорогую Уинифред.

– Правда?

Сесилия, высокая, почти как мужчина, с тяжеловатой нижней челюстью и добрыми густо-карими глазами, нежно улыбалась, сверху вниз глядя на Джейн.

– Честное слово, – заверила она и крепче обняла Джейн. – Я поеду с тобой в Лондон, если пожелаешь. А наша подруга миссис Миллс будет счастлива приютить нас на такой срок, какой нам понадобится.

– Спасибо тебе, милая Сесилия.

Сесилия качнула головой.

– Нужно собрать вещи, все продумать. Нам ведь предстоит зимний путь, притом неблизкий. Шутка ли – Лондон! Идем, ты здесь совсем озябла. Несколько дней понадобится на то, чтобы разработать план. Чарльз и Мэри наверняка захотят помочь.

«Тебе не отвертеться, – мысленно говорила Джейн. – Так что давай, спасай Уильяма Максвелла. И себя. И Уилла!»

Глава 12

Весть о поражении граф Нитсдейл услышал из саркастических уст своего старого врага – того самого женоподобного офицера, который застрелил Поллока. Уильяма везли на юг вместе с другими шотландскими лордами, в числе которых были два пэра, один из них – лорд Дервентуотер. Карета с благородными пленниками следовала под конвоем драгун, не имевших намерения упускать столь ценную добычу.

– Ну, джентльмены, вынужден вас оставить. Надеюсь, вы успеете как следует поразмыслить о своей участи, – изрек женоподобный офицер, заглянув в окно кареты. Для этого ему пришлось нагнуться в седле. Взгляд задержался на Уильяме. – Желаю благополучно добраться до места назначения.

С этими словами офицер ускакал.

– Всему виною наша нерешительность, – проворчал Уильям. Перед его мысленным взором все еще мелькали сцены уличных боев в Престоне. – А вас мне жаль, лорд Дервентуотер, – продолжал Уильям. С Дервентуотером обращались как с особо ценным пленником. До сих пор Уильям едва перемолвился с юным аристократом парой слов. – Ваш батюшка был очень добр к родным моей жены – еще во Франции, в Сен-Жермен-ан-Ле.

– Мы с вами там не встречались, не так ли, сэр? – уточнил лорд Дервентуотер. – А я ведь во Франции родился.

Уильям покачал головой.

– Нет, не встречались – иначе я бы помнил.

– Я ни о чем не жалею, – с пафосом произнес юный аристократ. – Я сражался за веру и короля.

– Вам едва ли грозит казнь, милорд. Вы молоды, богаты; ваша семья пользуется огромным влиянием на севере. Король помилует вас, наверняка помилует, – подбодрил Уильям.

Зато самого его постиг новый приступ страха за свою семью… и за собственную шею.

– Вы уже попросили родных о помощи? – поинтересовался Дервентуотер.

– О да. Надеюсь, моя добрая жена, Уинифред, получила письмо, в котором я умоляю ее прибыть в Лондон.

– Для слабой женщины это тяжкое испытание – ехать в этакую даль да в этакие холода, – заметил Дервентуотер.

Уильям не мог не согласиться. Похоже, этот юноша до сих пор склонен воспринимать ситуацию с романтических позиций. Что касается Уильяма, настороженность женоподобного офицера, скрытая под сарказмом, и алчные взгляды драгун-конвоиров сказали ему более чем достаточно. Англичане предвкушают изрядный выкуп за своих благородных подопечных – вождей якобитского восстания. Уильям подозревал, что избежать монаршей расправы будет отнюдь не просто.

– Более, чем своей жене, я ни одному человеку в жизни не доверяю. Вдобавок лишь она владеет бесценным даром – способностью убеждать и находить протекцию.

– Как по-вашему, граф, станет ли Корона марать руки и терять время на казнь людей, что остались в тюрьмах на севере? – спросил Дервентуотер, явно с целью сменить тему.

– Едва ли, милорд. Для того чтобы донести до народа простой посыл – о неугодности католиков, Короне вполне достаточно казнить аристократов, – ответил за Уильяма лорд Кенмур, до того молчавший. – Мы с вами, джентльмены, придемся его величеству королю Георгу как раз кстати. Послужим примером прочим якобитам.

В Барнете лорд Дервентуотер обратился к офицеру из конвойных:

– Куда нас везут?

– Большинство направлены в Маршалси и Флит, кое-кто – в Ньюгейт; например, вождь горцев и его грязные приспешники, коим что баба, что овца – все едино. А вас, милорды, поджидает Тауэр – таково распоряжение его величества.

– Мне сказали, завтра мы поедем верхом, – вставил лорд Уинтон.

На следующий день Уильям заметил, что конвойные сменились и число их увеличилось.

– Явно опасаются, как бы сторонники короля Иакова не пришли к нам на подмогу, – обронил Уильям самым что ни на есть обыденным тоном, в то время как мысли его были заняты Уинифред и почти непосильной задачей, которую он поставил перед женой. Выдюжит ли она? Милая Уинифред всегда отличалась мужеством – но, увы, обладала хрупким сложением. В любом случае размеры толпы, собравшейся глумиться над про́клятыми, убеждали графа Нитсдейла: положение у него незавидное. Вскоре всем пленникам связали руки.

– Как же нам держать поводья, когда мы повязаны, точно куры, которых несут на рынок? – возмутился Уильям.

– Держать ничего не придется – даже собственную попранную честь, – процедил ближайший к нему офицер и глумливо добавил: – Все, что осталось изменникам, это удерживаться в седле, если, конечно, они на такое еще способны.

Связанные, точно рабы, конвоируемые конными гренадерами и пешим взводом, шотландские аристократы вступили в столицу, где чернь встретила их зловонием глумливо разинутых ртов.

Под надсадный гром победного марша процессия мерно продвигалась по лондонским улицам. К барабанщикам присоединились волынщики, и их веселые мотивы привлекли новых зевак. Толпа росла, лондонцы, прихватив из домов всю металлическую утварь, какую могли унести, на свой лад поддерживали военный оркестр.

Уильям заметил среди утвари подкладные судна. Их звон вливался в общий грохот.

– Да здравствует король Георг! Да не увидит Подкладень британского престола! – скандировала толпа.

Уильям скривился. Столько лет прошло, а лондонская чернь до сих пор верит гнусной сплетне – дескать, королева Мария-Беатриса, так старавшаяся забеременеть, вовсе и не производила на свет сына. Протестанты уцепились за чей-то домысел, будто бы Иакова каким-то образом тайно пронесли на родильное ложе королевы в подкладном судне, даром что Иаков был рожден в Сент-Джеймсском дворце, на глазах у множества свидетелей.

Впрочем, Уильям не дал ходу своей ярости. Перед ним стояли более важные задачи. Несмотря на промозглый холод, атмосфера накалилась от воплей лондонской черни, а также от зловония немытых тел и от коллективной жажды мести изменникам. При въезде в Тауэр-Хамлетс [5] Уильяму сказали, что он и его «сообщники» будут определены к лейтенанту-коменданту и завтра же доставлены в Вестминстер для допроса.

«Отыщи меня, Уинифред, – мысленно молил Уильям. – Теперь мое спасение по силам лишь тебе одной».

* * *

В усадьбе Траквер царила суматоха – Уинифред готовили к отъезду в Лондон. Джейн в тот вечер отказалась от ужина и от компании, ибо жаждала остаться наедине со своими мыслями. Убранство элегантной спальни, куда ее поместили Мэри и Чарльз, было ей знакомо. Текстиль оттенка шалфейных листьев – парчовые занавеси, густо расшитые золотыми нитями (излюбленный материал лионских ткачей), толстый восточный ковер – явно часть приданого милой сестрицы Мэри…

Понизу стены были обшиты деревянными панелями, потолок украшала изысканная лепнина. Джейн все это уже видела, и не раз. Интерьер был словно из костюмной драмы – только без намека на бутафорию. За обоями с изящным рисунком в виде зеленых трилистников скрывалась настоящая штукатурка, а под ней – надежная каменная кладка.

Слышался скрип половиц, встревоженные голоса в гостиной, звон посуды в кухне и буфетной. Естественные звуки для особняка восемнадцатого века. Тело Джейн с равными промежутками времени сотрясала жестокая судорога. Точно так же дрожал фоксик по кличке Пикси, что был у Джейн в детстве. Пикси ужасно боялась грозы. Тряслась, как от холода, даже зубы стучали. Джейн увещевала собаку, гладила – все было без толку. Теперь с ней происходит то же самое – родственники Уинифред стараются изо всех сил, сама Джейн призывает на помощь здравый смысл, но дрожь не проходит, дрожь – словно реакция на ее шок.

В качестве последней проверки Джейн пребольно ущипнула себя за руку. Если это сон, от такого щипка она точно проснется.

– Очнись! – шепнула себе Джейн. От боли выступили слезы.

Джейн глядела на побелевшую кожу, наблюдала, как возвращается нормальный оттенок, как медленно разглаживается защип. Коснулась руки, ощутила отзвук боли и наконец смирилась с ужасной мыслью: она в ловушке, она останется здесь, пока не придумает способ выбраться. Джейн села к столу красного дерева, вперила взор в заоконные сумерки. Садилось солнце, догорал самый нелепый, невозможный, ужасный день в ее жизни… Полно, да ее ли это жизнь? И потом, разве не принес этот день и ободрение? Выходит, Джейн похитила жизнь Уинифред? Кстати, это имя ей совсем не подходит. Джейн приблизилась к туалетному столику, стала изучать в зеркале свое новое обличье и заодно рыться в памяти своей «хозяйки» в поисках ответов на разные вопросы.

Джейн выяснила, что Уинифред тридцать пять лет. В зеркале отражалась миниатюрная, хрупкая блондинка с нежным овалом лица и мягкими правильными чертами, способными ввести в заблуждение относительно характера их обладательницы, известного теперь Джейн по мыслям и воспоминаниями Уинифред. Пожалуй, ее «хозяйка» – действительно болезненная, слабая женщина, зато силы духа ей не занимать. В Джейн уже поселились чувства Уинифред – страх за мужа и досада по поводу провала восстания католиков.

Серия продуманных вопросов привела Джейн к выводу, что ее «хозяйка» жива. Уинифред просто впустила в себя дух Джейн. Может, не могла сопротивляться, потому что ослабела; не зря же говорили, что она была на краю могилы. А может, Уинифред нуждалась в физической силе и усмотрела эту силу в Джейн. Или от ее воли вообще ничего не зависело и все решила судьба? В любом случае – теперь Джейн это ясно понимала – ей придется жить за Уинифред, чтобы поддерживать жизнь в своей «хозяйке» и в себе самой.

О текущем историческом периоде Джейн ничего не знала; ее университетские изыскания касались эпохи, до которой оставалось еще более полувека.

– Сейчас тысяча семьсот пятнадцатый год, – шепнула Джейн, приблизив губы к зеркальному стеклу. Стекло запотело, и Джейн написала на нем свои инициалы, чтобы помнить: где-то в космосе все еще обретается Джейн Грейнджер.

Теперь она вплотную займется обдумыванием ситуации; никакие посторонние сомнения ей не помешают.

Итак: если Джейн откажется жить жизнью Уинифред, если не попытается спасти Уильяма Максвелла, пятого графа Нитсдейла, тогда Уилл Максвелл из Флориды не только не выйдет из комы – он вообще не явится на свет. Более того: если умрет еще и Уинифред, простится с жизнью и сама Джейн. Так что выбора у нее нет.

– Объединим силы, Уинифред! – сказала Джейн своему новому отражению. – Нас ждут великие дела.

Джейн сознавала: ей придется умолять, унижаться ради Уильяма. А это возможно только при личном контакте. Если она правильно поняла насчет почтовых отправлений, на них рассчитывать не следует. Письма идут неделями, а кто хочет быстрого результата, тот должен хорошо заплатить конному гонцу, который помчит весточку, невзирая на град и зной, и доставит в собственные руки адресата.

Джейн тряхнула волосами и обратилась к себе самой – к своей душе, скрытой за светло-карими глазами «хозяйки».

– Давай, Джейн, учись думать как женщина, которая слыхом не слыхивала об эмансипации. Вспомни: на дворе начало восемнадцатого века. Ты теперь Уинифред – преданная жена, скромница, благовоспитанная дама; ты не знаешь ни единого грубого слова!

Раздался тихий стук в дверь.

– Уинифред, милая, к тебе можно?

Это была Сесилия.

Джейн пошла открывать. За ней влачился тяжелый шлейф необъятной робы; тугой корсаж, снова тщательно зашнурованный, сдавливал ребра. Угораздило же попасть именно в эту эпоху, досадовала Джейн; нет чтобы оказаться в конце восемнадцатого века, когда платья были отрезные под грудью и не стесняли движений! Она открыла дверь, и Сесилия озарила ее нежнейшей улыбкой.

– Бедняжка, совсем извелась. По крайней мере, об Анне можешь не волноваться.

Про Анну Джейн вовсе не думала с того первого момента, когда в ее разум вторглись воспоминания Уинифред.

– Ни об Анне, ни о Вилли я не волнуюсь, – заверила Джейн, очень кстати вспомнив имя мальчика. – Ведь оба они под защитой людей, которые их любят. Все мои тревоги направлены на моего супруга и повелителя.

Удивительно, как легко приходят на ум подобающие слова!

– Ты написала письмо в Лондон, к миссис Миллс?

Джейн немалого труда стоило не улыбнуться очередному воспоминанию.

– Да, вот оно, – сказала Джейн, подходя к бюро, за которым она еще недавно мучилась с гусиным пером и чернильницей, радуясь, что в детстве занималась каллиграфией. Что интересно: стоило ей открыться для Уинифред, как появились и навыки писания пером, и ничего сложного Джейн в этом деле уже не видела. Сами собой приходили на ум вежливые обороты эпистолярного жанра. Джейн боялась только, что у миссис Миллс не найдется свободных комнат.

– Гонец уже здесь. Давай же письмо, я его отнесу.

– Мы можем поспеть в Лондон раньше письма, – вслух размышляла Джейн.

– В такой-то снегопад? Нет, лично меня погода не страшит. Надеюсь, кто бы ни прибыл в Лондон раньше – мы или гонец с письмом, – это никак не повлияет на успех задуманного нами.

Джейн кивнула.

– Спасибо тебе, дражайшая Сесилия. Не представляю, что бы я без тебя делала.

Сесилия улыбнулась, стиснула пальцы Джейн.

– Отдыхай, душенька. Сейчас распоряжусь, чтобы тебе принесли кружку поссета.

– Только без пряностей, – поспешила вставить Джейн, радуясь, что и тут мысли Уинифред пришли ей на помощь.

– Разумеется. Яйцо, патока, мускатный орех и молоко, ничего больше. Обещаю. Этот напиток поможет тебе уснуть.

– Когда мы выезжаем?

– Послезавтра. Чарльз велел готовить экипаж и уже наставляет кучера, который нас повезет.

– Очень хорошо. Надо будет поблагодарить доброго Чарльза. Спокойной ночи, Сесилия.

Джейн с радостью освободилась от неудобной робы и надела ночную сорочку из хлопка, с изящной вышивкой, застегнув бесчисленные пуговицы. Служанка еще несколько часов назад положила в постель грелку, так что сырость простыней Джейн не грозила. Огонь в камине почти догорел, холод скребся в рамы крохотных окошек. Джейн задумалась о путешествии с севера на юг, что предстояло ей так скоро. К счастью, в детстве она училась верховой езде; с другой стороны, этому учили всех воспитанниц частных школ, расположенных в сельской местности. Джейн хорошо скакала верхом, но как же она радовалась сейчас при мысли, что в Лондон ее повезет экипаж!

Джейн скользнула под перину, со вздохом приятного удивления коснулась щекой пуховой подушки и стала думать о муже Уинифред. Где-то он нынче спит? Должно быть, ему страшно. И наверняка холодно. Веки отяжелели, Джейн уже предвкушала сонное забвение, но вдруг одна мысль – мысль Уинифред – заставила ее подскочить. Глаза широко открылись, Джейн запаниковала. В Терреглсе остались компрометирующие Уильяма бумаги. Их нужно спрятать. Джейн должна опередить солдат правительства, готовых нагрянуть в родовое гнездо Нитсдейлов; должна избавиться от всех документов и вещей, могущих бросить тень на Уильяма, еще более осложнить положение его семьи. Также надо спрятать деньги, драгоценности и другие бумаги, которые не должны попасть в цепкие лапы Короны.

В считаные секунды Джейн стряхнула расслабленную сонливость, которой так жаждало ее тело, и бросилась вниз по лестнице, нимало не заботясь, что волосы у нее распущены, а на плечах – лишь захваченный в спешке пеньюар. Джейн даже не обулась и теперь высматривала чьи-нибудь ботинки и одновременно выкликала имена своих друзей. Все трое выскочили из гостиной, лица их были встревожены, а лицо Чарльза носило еще и отпечаток стыда за неодетую невестку.

– Уинифред! – воскликнула Мэри. – Что стряслось?

– Прошу прощения, – начала Джейн.

– Горячка снова мучит тебя, да? – спросила Сесилия, бросаясь навстречу подруге.

– Нет, нет. Простите, что причиняю вам беспокойство. Завтра я должна ехать в Терреглс.

Поскольку все трое выглядели потрясенными, Джейн поспешила объяснить свое решение.

– Ты совершенно права, Уинифред, – объявил Чарльз. К слову, без своего гигантского парика, в одном жилете и бриджах, с расстегнутым воротом сорочки, он выглядел куда привлекательнее. В руке Чарльз держал рюмку хереса. – Тебе следует выехать завтра. Нельзя терять ни секунды.

– Дорогая, успеешь ли ты собраться к утру? – спросила Мэри.

– Я бы выехала хоть сейчас, будь это позволительно, – отвечала Джейн.

– О нет, сейчас слишком опасно. Я распоряжусь, чтобы экипаж подготовили к рассвету. Тогда на вечерней заре ты будешь уже в Терреглсе, – заверил Чарльз.

Джейн взглянула на Сесилию, та ответила ободряющим кивком.

– Спасибо, дорогие мои. – Джейн подавила зевок, напомнивший ей, как она измотана. Знали бы эти трое, какое путешествие у нее за плечами! Джейн смущенно улыбнулась и прошептала: – Доброй ночи!

* * *

Уильям Максвелл сгорбился в тесной камере. Думы о собственной судьбе тяготили его душу. Лорды-якобиты разделены; неужели, по мнению Короны, они представляют опасность, даже заключенные в Тауэр? Уильям усмехнулся. Кампания по возвращению истинного короля, приверженца католической веры, полностью, безнадежно провалена.

Уильям понимал: и граф Мар, и сам король-изгнанник, во имя которого они сражались, скорее всего, счастливо избегнут тяжелой участи, в то время как благородные смельчаки с шотландской границы, а также якобиты-англичане примут на свои головы ярость английского монарха в полном объеме. Уильям старался гнать эту мысль, но она прорывала кордоны. В конце концов Уильям смирился: да, вероятнее всего, он распрощается с жизнью в угоду королю Георгу.

На рассвете пленникам разрешили прогулку; тогда-то Уильям и перебросился словцом со своим товарищем. Старший йомен, охранявший Уильяма, уверял, что крыша, на которой они сейчас дышат воздухом, была излюбленным местом прогулок молодой Елизаветы во время ее заключения. Уильяма эта информация не впечатлила; он, в конце концов, католик; могут ли его занимать жизненные вехи прославленной протестантской королевы?

– Если суждено отправиться в мир иной, дай Господь сделать это на поле боя, истекающим кровью, измученным, но чтобы в душе пылал огонь глубокой веры, а на устах было имя истинного короля. Вот что я называю славной смертью, – сказал Уильям своему товарищу по оружию. – Но томиться в клетке подобно зверю, ждать унизительного суда, который суть не более чем фарс, – губительно для христианской души.

– Подозреваю, что суд – еще не самое плохое, – вздохнул лорд Кенмур. – Я слыхал от охраны, что королевская месть будет в том состоять, чтобы нас вывели в Тауэр-Хамлетс, а чернь швыряла бы в нас тухлую рыбу да гнилые плоды и глумилась бы над нами. Изменники, дескать, должны снести самую страшную муку и найти бесславнейший конец. Знаете, какой? Головы наши будут посажены на колья и выставлены за пределами Тауэра.

Сердце Уильяма упало, однако голос звучал по-прежнему твердо:

– Только не говорите об этом Дервентуотеру. Он пребывает в счастливой уверенности, что освобождение ему гарантировано.

Лорд Кенмур кивнул.

– Надеюсь, так и будет. Кстати, вы слыхали, что Старый Борлум сбежал?

Уильям не смог сдержать смеха.

– Неужели?

– Мой охранник не прочь почесать языком. Оказывается, для старого пса даже ньюгейтские стены недостаточно прочны.

– Что ж, горцы показали себя храбрейшими из нас. И погибших среди них больше всего. Да пребудет со Старым Борлумом удача.

И вот Уильям один, смотрит в крохотное оконце – единственный зазор в непробиваемой стене Королевского дома, где он в полной мере прочувствовал тяжесть страха перед лютой казнью. Впрочем, надо отдать справедливость констеблю – он проявил благородство, обеспечив аристократам сносные условия. В конце концов, страшнее Тауэра тюрьмы не сыскать во всем королевстве. Уильяма вполне могли определить в сырой каземат, где его товарищами были бы крысы, которые, по слухам, заплывают туда во время прилива. А так в его камере, по крайней мере, сухо, потому что пол дощатый; есть приток свежего воздуха и даже вид из окна. Правда, окно выходит на Ворота предателей; впрочем, не любо – не гляди.

Однако Уильям глядел – и вспоминал, как заныло у него под ложечкой, когда в сумерках баржа, на которой везли по Темзе пленников, остановилась перед массивными деревянными воротами. Над пленниками нависла каменная арка футов в пятьдесят, а то и все шестьдесят шириной. Уильям знал: дважды эта арка обрушивалась, – и чувствовал себя школяром, напуганным россказнями о призраках – неприкаянных душах страдальцев, безвременно отправленных к Господу за этими деревянными воротами. И пока баржа проплывала под аркой, Уильяма трясло от мощи стен; казалось, каменное чудовище по имени Тауэр со зловещей неспешностью разевает пасть, чтобы сомкнуть челюсти за Уильямом, как давным-давно сомкнуло их за другим католиком, преподобным сэром Томасом Мором. Почти два века назад печально известный советник Генриха VIII проделал тот же мучительный путь по реке, миновал Ворота предателей. А из своей промозглой камеры вышел лишь затем, чтобы над ним свершилась казнь. «Тебе уготована такая же судьба», – нашептывал внутренний голос, но Уильям старался не слушать.

Вместе с другими аристократами его пригласили отобедать нынче с констеблем; совместные трапезы были обещаны им до конца пребывания. Что ж, так и до́лжно поступать с джентльменами их положения.

Но каково звучит – «до конца пребывания»! Будто они – почетные гости, а на самом деле именем Короны им снимут головы с плеч, как только свершится суд. Бедняга Дервентуотер. Он так молод. И сражался храбро, даром что Уильям вызнал: Дервентуотер присоединился к восставшим исключительно в угоду молодой жене, которая заявила, что иначе станет почитать его последним трусом. Дервентуотер красив, обезоруживающе обаятелен и на диво богат; увы – ни одно из этих благ не поможет ему сохранить голову.

Мысли Уильяма перекинулись на детей. Он думал теперь о юном Вилли, о его честных и доверчивых глазах. Мальчик принес отцу щенка, только что родившегося у его собаки. Уильям отложил перо, взял тряпицу, в которую был завернут малыш, и стал тереть слабенькое тельце, пока ангелы не заулыбались с небес и не вдохнули жизнь в заморыша. И сын смотрел на него со священным трепетом и восторгом; можно ли забыть такой взгляд? Вилли считал отца непобедимым. Вправе ли Уильям разочаровать сына? А маленькая Анна, личиком подобная херувиму; Анна, чей кроткий нрав способен растопить самое суровое отцовское сердце! Уильям извлек из нагрудного кармана подарок дочери – первую в ее жизни вышивку. Анна сама придумала вышить его инициалы. Уильям обещал девочке взять подарок в бой – дескать, это будет его талисман. Теперь он поцеловал мятый лоскут, молясь на него как на икону или ладанку.

Взгляд его рассеянно следовал за светящейся точкой – огоньком на носу какого-то суденышка, пересекавшего Темзу, а мысли были заняты Уинифред. Новый приступ тревоги охватил Уильяма. Его трясло от пронизывающего холода, царившего в камере; холод напомнил о здоровье Уинифред, которое в лучшем случае можно было назвать хрупким. Что за бремя он взвалил на жену, поставив перед ней такую задачу! Поистине ему нет прощения. Для изнеженной дамы пересечь Британию с севера на юг даже при благоприятной погоде – тяжкое испытание; а каково это в зимнюю стужу? Уильям почти не сомневался: Уинифред заболеет уже на третий-четвертый день пути. Его сестра и зять способны предложить лишь невидимую помощь – например, золотые монеты, но не должны показываться в обществе жены своего родственника-якобита.

Теперь поздно раскаиваться в просьбе. Миновало уже несколько дней. С Божьей помощью письмо Уильяма передано Уинифред. Он достаточно знает свою жену; можно не сомневаться, что она ни секунды не потратила на колебания и мысли о собственной безопасности. Уильям грустно улыбнулся, представив, как его обожаемая супруга отбрасывает письмо, порывисто хватает плащ и вскакивает на коня, чтобы мчаться прямо на юг, не тревожась о таких пустяках, как платье и прическа. Уинифред – бесстрашная; из этой данности и надо черпать силы. Уильям должен оставаться бодрым и спокойным – ради жены.

* * *

Вместе с Джейн в Терреглс отправилась Сесилия – верная служанка Уинифред. Настолько верная, что правильнее было бы назвать ее подругой. Тронулись в путь, едва забрезжила заря, и с самого начала ехали в молчании. Джейн наслаждалась редкой здесь роскошью – предаться собственным мыслям. А мысли возвращались к ее первому утру в Шотландии восемнадцатого века.

Одевшись с помощью Сесилии (ужасно неловко было просить ее зашнуровать тугой корсет из китового уса), Джейн в очередной раз вперила взор в зеркало. Она смотрела на благородную леди, истерзанную страхом за мужа, предположительно, томящегося в Тауэре. Джейн случалось там бывать: несколько раз – в детстве, во время экскурсий, но чаще она приезжала в Тауэр как гостья. В другой жизни у Джейн была университетская подружка – дочь боевого офицера, который, выйдя в отставку, получил должность коменданта Тауэра. А это означало, что вместе с женой и дочерью, Эмили, он переехал жить в Тауэр. Много счастливых уик-эндов провела Джейн, гуляя по Дому королевы, выстроенному Генрихом VIII; именно там, среди прочих высокородных особ, содержались в заключении Анна Болейн и Елизавета I. Джейн проникала в уголки Тауэра, недоступные другим посетителям – например, в одиночку любовалась сокровищами Короны, – и прекрасно понимала, что с одиннадцатого века Тауэр выполнял функции не только и не столько проклятого места притеснений, пыток и казней, сколько королевской резиденции и крепости. Будь отец Эмили комендантом Тауэра в Средние века, немного нашлось бы в Британии людей, равных ему по влиятельности; шутка ли – главный защитник столицы, а значит, и всего королевства!

С особенным удовольствием Джейн вспоминала церемонию передачи ключей: мама Эмили каждый вечер напоминала мужу, что пора переодеваться в старинный костюм, готовый к шоу. Ритуал закрытия ворот Тауэра йоменской стражей проводится каждый вечер начиная со Средних веков, единственное исключение было сделано во время бомбежки во Вторую мировую войну. Традиция насчитывает целых семь веков – а кто лучше британцев поднаторел в соблюдении традиций? Джейн пряталась за спиной отца Эмили, сдерживала смех при виде подпрыгивающего плюмажа на церемониальной шляпе. Вот старший страж отдает честь коменданту и под щелчки фотоаппаратов шагает дальше, чтобы быть остановленным окриком часового: «Стой, кто идет?» После подобающего ответа ключи проносят через последний пост, а там уж вручают коменданту. Раздается звучный сигнал рожка – в Тауэре все спокойно.

Джейн с Эмили устраивались на крыше Королевского дома, курили. Эмили ныла: дескать, моему-то новому только секс и нужен, нет чтоб в кино со мной сходить или на вечеринку. А Джейн мерещились шаги высокородной узницы, Елизаветы I, вздумавшей подышать воздухом.

Джейн не считала, сколько часов провела на приоконной кушетке в семейной гостиной, с кружкой чаю, приготовленного мамой Эмили, радуясь успешно сданному экзамену или отдыхая после учебной недели. Эту кушетку Джейн предпочитала всем прочим предметам мебели – с нее был виден залитый огнями Тауэрский мост и Ворота предателей, впустившие в Тауэр множество обреченных.

Теперь из зеркала на Джейн смотрела Уинифред, и внезапно Джейн осознала: граф Нитсдейл, пожалуй, уже проследовал через проклятые ворота и попал в руки начальника йоменской стражи. Джейн отшатнулась, не в силах вынести страдания во взгляде Уинифред.

Джейн казалось, еще длится ночь, но тут раздался бой массивных французских часов, подхваченный пением петуха, и Джейн поняла, что заблуждается. Она насчитала пять ударов.

На цыпочках она пробежала по толстому шелковому ковру, отдернула шторы – и на дальнем краю зимнего неба заметила тонкую розовую полоску. Там начинался день. В комнате было холодно, стекло запотело от дыхания Джейн, и в этом кружке она вновь вывела пальцем буквы «Дж. Г.», как бы для того, чтобы не дать ускользнуть своему альтер эго. Тело Уинифред дрожало от холода… нет, это ее, Джейн, тело дрожало, это перед ней вырисовывалась унизительная перспектива использовать ночной горшок. Никогда, никогда больше не будет Джейн принимать как должное блага цивилизации, которые прежде едва замечала!

Одевшись, заколов волосы шпильками, уложив сменное платье в тканый мешок, Джейн клятвенно пообещала женщине из зеркала перевоплотиться в нее. Джейн больше не существует. Отныне она станет дышать, жить, думать как Уинифред. В этом ее единственная надежда.

Карета подпрыгнула на колдобине, зубы лязгнули, и Джейн думать забыла про Уинифред.

– Мы почти на месте, душенька, – произнесла Сесилия, стиснув ее локоть.

Так и было. Джейн узнала местность, еще несколько минут назад для нее совершенно новую.

– Нужно соблюдать осторожность, Сесилия. Люди короля, чего доброго, уже обшаривают дом.

Сесилия кивнула и постучала в потолок кареты.

– Что прикажете, ваша милость? – последовал приглушенный ответ. Кучер не понял, кто именно пытается привлечь его внимание.

– Посмотри, не видно ли людей или коней возле господского дома? Или, может, там стоит карета?

Кучер ответил не сразу.

– Все спокойно, миледи.

– Очень хорошо, – ответила Сесилия. – Езжай дальше.

Женщины смотрели друг на друга. Фактически Сесилия была служанкой Уинифред, но их связывали узы детской дружбы; а теперь Сесилия еще и сообщница своей госпожи. Чем и как вознаградить подобную преданность?

– Каков наш план? – спросила Сесилия.

Уинифред покачала головой.

– Плана пока нет. Чарльз и Мэри советовали запереть дом, чтобы избегнуть расходов; вдобавок мой добрый зять ссудил мне достаточную сумму на адвоката, который защищал бы Уильяма. Мэри поклялась забрать Анну и заботиться о ней во время моего отсутствия.

– По крайней мере, мысли о дочери не лягут на тебя тяжким бременем.

– Разве только тяжким бременем ляжет на меня мысль о возможном сиротстве моей Анны.

– Молчи! Мы даже упоминать не станем о таких вещах, – предостерегла Сесилия.

Уинифред согласилась с ней.

– Верно. Лучше подумаем, как сохранить хозяйство. Ведь должен кто-то управлять фермой. У нас коровы – за ними нужен уход. Не велеть ли жене садовника жечь огонь в каминах, чтобы дом за зиму не пропитался сыростью?

– А кто присмотрит за усадьбой?

– Честно говоря, Сесилия, судьба Уильяма сейчас волнует меня куда больше, чем его усадьба. Он просил отправить деньги в Барнет; думаю, уже поздно делать это. Хоть бы на лондонские нужды хватило.

– Приехали, миледи, – Терреглс, – крикнул кучер. Карета уже миновала массивные железные ворота, ведущие к дому Уинифред.

Женщины обменялись понимающими взглядами, словно желали друг другу крепости духа. Ветер завывал в их шляпах, трепал подолы, когда они с помощью кучера выбирались из кареты. От парадного входа навстречу госпоже спешила экономка, она же старшая горничная.

– Добро пожаловать домой, ваша милость! Мы тут сердцем изболелись по вам да по милорду, – закудахтала экономка и, желая защитить Уинифред и Сесилию от пронизывающего ветра, почти потащила их к главной двери, за которой приветливо светился очаг.

Уинифред перевела дух.

– Боюсь, Сара, мы приехали ненадолго. Завтра мне нужно отбыть в Лондон.

Сара опешила, но промолчала.

– Я должна добиться свидания с мужем.

– Конечно, миледи. Дайте-ка сниму с вас эти шали да плащ. Сейчас велю, чтоб в гостиную чаю принесли. И закуску. У нас только холодный окорок, но вы хоть его съешьте, а то пока еще другое кушанье сготовится. Огонь зажечь прикажете?

– Сара, не будем церемониться. Я пройду в гостиную. Там всегда тепло. Кроме того, – добавила Уинифред, чтобы несколько разрядить обстановку, – мне понадобятся Бран и Горди, а у них башмаки вечно грязью облеплены.

– Горди нынче на дальних полях, миледи. Заночевал в сторожке – очень уж непогода разгулялась. – Уинифред кивком дала понять, что так и предполагала. – А Брана я вам мигом сыщу. Ох, надо же воды вскипятить. Подойдите ближе к камину – вон как у вас обеих пальчики-то озябли!

Сара наконец прекратила досадную болтовню и стала говорить по делу – давать отчет о хозяйстве. Уинифред узнала, что старая леди Нитсдейл теперь так слаба, что нуждается в особом уходе, а поскольку из прислуги в доме почитай никого не осталось, она и перебралась к родственникам. Почти все слуги распущены; Сара предусмотрительно заперла большинство комнат и взвалила на себя всю черную работу. Уинифред мысленно восхищалась Сарой, которая, говоря о насущных проблемах, успевала еще и снимать пробу с варева в глиняном горшке.

Стараясь не чувствовать себя несчастными (и зная, что выглядят таковыми), женщины сели за стол и взялись за куриный суп с луком-пореем и черносливом. Уинифред жевала хлебную корочку; мысли ее были заняты предстоящим испытанием.

– Что Горди думает – будет завтра снегопад? – вдруг спросила она Сару, готовившую овсяный поссет, хотя ей было сказано, что госпожа не желает этот напиток.

– Думает, что будет, миледи. Говорят, местами снег уж в три фута толщиною!

Уинифред взглянула на Сесилию.

– В карете ехать нельзя. Это слишком опасно.

– Ты ведь не собираешься путешествовать верхом, дорогая! – воскликнула Сесилия и даже ложку уронила в миску, позабыв про голод.

Уинифред пожала плечами.

– Придется. Мужайся, Сесилия. Сама подумай, могу ли я пойти на такой риск – завязнуть в снегу? Если надо ехать верхом, я поеду верхом. Доберемся с Божьей помощью до Ньюкасла – может, пересядем в карету.

Сара подвинула госпоже большую кружку.

– Выпейте это, миледи. Я добавила капельку виски – чтоб лучше спалось. И вы пейте, мисс Сесилия. Вот ваш поссет, – продолжала Сара, ставя на стол вторую кружку. – Шутка ли – этакий путь впереди… – Хлопнула дверь. – А вот и Бран.

Вслед за стариком в грязном килте в комнату ворвался поток ледяного воздуха. Бран потопал на пороге, стряхивая снег с башмаков. Вокруг него образовалась лужица талой воды. Он с поклоном снял шапку, открыв копну всклокоченных седых волос.

– Доброго здоровьичка, миледи Нитсдейл. Страсть как жалко, что с милордом этакая история вышла.

– Здравствуй, Бран, – усталым голосом произнесла Уинифред. – Спасибо, что явился по первому зову.

– Мы завсегда к услугам вашей милости, – вторично поклонился Бран и взглядом поблагодарил Сару за кружку горячего молока с виски, которую она сунула в его замерзшие руки.

Уинифред принялась за поссет исключительно из вежливости. Напиток, густой, как полноценное кушанье, обжег ей горло; от алкогольных паров на глазах выступили слезы. Уинифред не могла не признать бодрящих свойств поссета и сделала еще глоток, прежде чем поставить кружку на стол.

– Бран, мне нужна твоя помощь. Хочу закопать семейные документы, чтобы, упаси бог, не попали в лапы Короны. Если другого проку от них не будет, по крайней мере, они обеспечат нашего Вилли.

– Ловко придумали, ваша милость. А я местечко подходящее знаю. Сей же час прикажете идти?

Уинифред улыбнулась.

– Так и быть – допей спокойно свой поссет.

Позднее Уинифред вместе с Браном вышла на лужайку позади дома. Летом здесь буйно росла трава, а теперь снега было по щиколотку. Сверху снег успел подернуться ледяной коркой. Уинифред одной рукой придерживала юбки, башмачки ее проваливались, следы наполнялись водой. В другой руке она сжимала толстую папку с фамильными бумагами – купчими на дом и поместье и завещанием на имя юного Вилли. Чтоб Уинифред не знать покоя ни на этом, ни на том свете, если она позволит королю Георгу заграбастать имущество, которое принадлежит ее сыну по праву рождения! Также Уинифред решила спрятать драгоценности и деньги.

Бран тащил фонарь и лопату, а когда госпожа увязала в снегу – еще и госпожу. Уинифред полностью доверяла и старику, и Саре – оба служили еще родителям ее мужа, знали Уильяма с детства и были ярыми якобитами.

– Копай вот здесь, – сказала Уинифред. – Я отсчитала семьдесят четыре шага. – И в ответ на недоумевающий взгляд Брана добавила с лукавой улыбкой: – По шагу на каждый год наших с милордом жизней.

– Даже спрашивать не стану, сколько из этих лет принадлежат вашей милости. Вы так же свежи, как в тот день, когда лорд Уильям привез вас сюда.

Глаза Уинифред увлажнились. Она сделала вид, что причиной тому – ветер и холод; понадеялась, что в неверном свете фонаря слезы не слишком заметны. Указала Брану место, где нужно копать, – пусть отвлечется от ее лица.

– Вот, Бран, приступай. Сможешь пробить землю? Она, должно быть, сейчас тверже камня.

– Попробую, – обещал Бран и занялся делом. Некоторое время он не разгибал своей старой спины, и вот госпожа и садовник, забывшие даже про ледяной ветер, стоят перед узкой, но достаточно глубокой канавкой, а вокруг валяются комья мерзлой почвы. Уинифред велела аккуратно снимать верхний слой, чтобы потом водрузить пласты на место.

– Ну как – подойдет? – спросил Бран, рукавом утирая нос.

– Отлично подойдет.

Уинифред стала на колени, не обращая внимания на грязь и снег, и с трепетом поместила на дно ямы драгоценные бумаги, завернутые в промасленную льняную тряпицу.

– А теперь закапывай, Бран.

Бран сделал как велено. Закапывать получалось быстрее, чем рыть яму. Через несколько минут все было готово.

– Положи торф сверху, будто и не бывало никогда здесь никакой ямы. С Божьей помощью, они не найдут наши сокровища, – наставляла Уинифред старика садовника.

Она лично передала Брану три торфяных квадрата, которые он с благоговением вернул на прежние места, а затем для верности потоптался на них башмаками.

Уинифред улыбнулась.

– Отличная работа, Бран. А теперь вот что: эти документы можно откопать лишь по моему распоряжению; никто не должен знать, где они спрятаны. Смотри же: я тебе доверяю.

– Будьте покойны, ваша милость. Я вас не выдам.

Уинифред стиснула костлявое стариковское плечо.

– Семьдесят четыре шага на север, по прямой линии, от большой урны.

Бран коснулся шапки.

– Я уже забыл, сколько, куда и откуда, миледи.

Уинифред усмехнулась.

– Да защитят эти бумаги мою семью – и семью моего верного слуги Брана.

* * *

Джейн спала; на сей раз она точно знала, что спит. Но то, что она видела… сон ли это был или обрывок иной реальности, вернуться в которую она стремилась?

Сара расстаралась устроить госпожу поудобнее, но Уинифред приехала без предупреждения, а протопить ее просторную спальню – дело долгое, да и воздух там успел застояться. В хозяйской спальне было не только холодно, но еще и пахло плесенью.

Уинифред легла спать в детской своей дочери. Перед отходом ко сну Сесилия погладила ее по руке и пообещала:

– Клянусь: разбужу тебя с рассветом, милая Уинифред.

Как следует разворошив угли в камине, чтобы заплясало веселое пламя, Сесилия и Сара наконец-то удалились. Джейн прислушивалась к шипению и щелчкам пламени, к зловещим крикам сов, которые вылетели на промысел. Она поместила пятки на постельную грелку и уже балансировала на грани забытья, когда в ее сознание вторгся бред наподобие горячечного, и она очутилась в некоем третьем состоянии, которое не является ни сном, ни бодрствованием.

Джейн смотрела на Уилла. Она не чувствовала влаги на лице, но знала, что плачет. Впрочем, то были не слезы печали – то были слезы острой, мучительной радости оттого, что Уилл еще не совсем потерян для Джейн. Уилл лежал на больничной койке, в той самой палате лондонской клиники, что было странно, ведь его собирались забрать в Америку. Джейн напомнила себе: она понятия не имеет, какое там, в ее реальности, сегодня число; хватились ли ее уже, ищут ли в окрестностях Улуру? Может, она просто исчезла, растворилась в пространстве? Или ее труп распластан у подножия магической Скалы? Джейн мысленно нахмурилась. Почему вокруг Уилла столько суеты? Обычно в отделении интенсивной терапии тишь да гладь, медсестры молча оперативно обслуживают «лежачих», меряют давление и пульс, вводят лекарства, с коматозниками вроде Уилла говорят приглушенными голосами. Раньше Джейн не видела, чтобы ее жениху уделяли столько внимания. Она запаниковала. Вдруг Уилл умирает? Вдруг его пытаются реанимировать, но организм отказывается возвращаться к жизни? Джейн убедила себя, что дело не в этом. Узнала одного из врачей; страшные мысли сбавили темп. Она вспомнила: этого невролога зовут Эванс. Он не кажется ни встревоженным, ни удрученным. Скорее уж заинтригованным. Внимательно изучает показания аппарата жизнеобеспечения. А вот и милашка медсестра, Эллен, – промокает лицо Уилла. Другая медсестра настраивает телеметрический аппарат, видимо, хочет узнать, какие у Уилла давление и уровень кислорода в крови. Эллен начала читать показания датчиков, автоматически проставляемые каждые несколько минут. Третья медсестра держит шприц, готовится что-то впрыснуть Уиллу. В обычных обстоятельствах Эллен бы одна прекрасно справилась – и вымыла бы своего пациента, и поменяла бы мочеприемник, и проверила бы, как функционирует назогастральный зонд. Почему же сейчас этим заняты сразу четыре человека? И ни один не суетится? Наоборот – все с явным оптимизмом ждут чего-то.

Джейн пыталась докричаться до них, звала Уилла по имени – в ответ не было ни звука. Придется, видно, быть благодарной и за эту малость – шанс увидеть жениха. Если, конечно, картинка реальная. Джейн очень надеялась, что так и есть. Тогда, значит, Уилл еще жив, еще борется за жизнь.

А потом окошко в реальность Уилла погасло, и Джейн провалилась в горячечный сон. При пробуждении чужая комната испугала ее. Однако мало-помалу в сознание просачивались чужие воспоминания. Джейн поняла, что находится в детской Анны, в Терреглсе – и все еще в теле Уинифред. Джейн окончательно проснулась, потому что Сесилия мягко трясла ее за плечо, но зубы ее стучали совсем не по этой причине.

– Дражайшая Уинифред, боюсь, нынче мы не сможем ехать.

Однако в Джейн еще свежи были впечатления сна об Уилле, и нетерпение горело не хуже лихорадочного румянца на ее щеках.

– Сесилия, с тобой или без тебя, а я нынче же отправляюсь в Ньюкасл. Помоги мне встать.

– Не так сразу, душенька! – умоляюще воскликнула служанка и преданная подруга в одном лице. – Пусть огонь в камине как следует разгорится. Я только что вновь зажгла его для тебя.

Джейн не стала спорить. Поразительно, как ломит бедра. Не рановато ли артрит начинается – ведь Уинифред всего тридцать пять? Конечно, все от родов – многовекового бича всех замужних женщин. Она села на постели. Это что же – голова теперь всегда будет так кружиться по утрам? Благоразумнее переждать, не пороть горячку. Тем более что бдительная подруга за ней наблюдает.

– Нет, не могу я пестовать свои хвори, – заявила Джейн прежде, чем Сесилия успела возразить, и чихнула. – Каждая минута на счету.

– Едва ли твоя безвременная смерть от лихорадки спасет графа, – резонно заметила Сесилия.

– Верно. Да только я скорее умру, чем соглашусь сидеть сложа руки, – сказала Джейн.

Перед ее мысленным взором был Уилл, на больничной койке, окруженный медсестрами и врачами. Джейн не ожидала, что в таких подробностях запомнит свое видение. Что же все-таки случилось? Может, ее жених явил признаки возвращения к жизни? Скорее всего, так и есть. И медики ждут продолжения. Наверно, Уилл моргнул или пошевелил пальцами ног. Джейн в зубах навязли советы: дескать, не питайте ложных надежд. Сколько сил у нее ушло на то, чтобы научиться игнорировать любимую фразу скептиков от медицины – «Это просто рефлективные сокращения мышц»!

Сесилия между тем протягивала ей руку, и Джейн оперлась на нее, проковыляла к камину.

– Сейчас, сейчас мне станет лучше, милая Сесилия. Только надо согреться, а потом умыться, привести себя в порядок…

– Посиди у огня, дорогая. Я принесу теплую воду и мочалку.

Сесилия, наверно, уловила ее кивок и бесшумно выскользнула из комнаты. Джейн знала: пора слиться с Уинифред. Причем сделать это надо быстро.

– Давай, Уинифред. Вспоминай, – умоляла она – ей казалось, что молча. На самом деле Джейн еле слышно шептала. – Давай – ради наших с тобой Уильямов.

* * *

Усилия не пропали даром – к тому времени как вернулась подруга с кувшином горячей воды, мылом и фланелевой тряпицей, а также с подозрительной вязкой серой субстанцией, Джейн вынуждена была признать, что Уинифред выглядит молодцом, а сама она, Джейн, отлично умеет скрывать страх. Держась поближе к камину, Джейн вымылась с мылом и воззрилась на серую субстанцию.

«Это зубная паста», – подсказала Уинифред. Джейн взяла фаянсовую мисочку, понюхала. Пахло свежей мятой; Джейн даже различала кусочки мятных листиков. Она попробовала пасту на вкус. Жестковата; наверно, от крупинок соли и бог знает от чего еще. Обмакнув в мисочку край фланельки, Джейн стала с энтузиазмом натирать зубы Уинифред, не забывая круговыми движениями массировать десны.

«Ты еще мне спасибо скажешь, – печально думала Джейн, глядя в зеркало. – У тебя зубы выпадут не так скоро, как у твоих ровесниц».

Она состроила гримасу, обнажив десны. Зубы Уинифред не идеальны, но и гнилыми их не назовешь. Уинифред, как-никак, аристократка, из богатой семьи, а значит, с детства ей было обеспечено здоровое питание; относительно здоровое, конечно.

Одевшись, Джейн почувствовала себя еще чуточку лучше. Все-таки великое дело – чистое белье! Пусть даже оно трет и стесняет движения. Волосы Джейн аккуратно собрала на затылке. Но больше всего ее радовало, что можно надеть амазонку. Опытная наездница, Уинифред, наверно, усидела бы на лошадином крупе даже в пышной и тяжелой робе, и Джейн очень полагалась на эти ее навыки, но облегающий костюм, в который она была облачена, вызвал ее восторг. В гардеробе Уинифред имелся и другой наряд для верховой езды – парчовый, во французском вкусе, но Джейн выбрала жакет темно-зеленого сукна и длинную, сравнительно узкую юбку в тон. Правда, несколько раздражали пышные рукава, да еще брыжейка, повязанная ей на шею Сесилией, но Джейн не роптала.

Ее мучил насморк. А когда стало ясно, что простуда уступает место настоящему врагу, Сесилия побежала за «эликсиром» и притащила увесистую, далекую от изящества мутно-зеленую бутыль с толстой пробкой. «Эликсир Даффи», гласила наклейка. Чудодейственного темного снадобья оставалось полбутылки. В свободной руке Сесилия держала большую серебряную ложку.

– Капелька старого доброго «Даффи» вмиг твою лихорадку излечит, – с нажимом произнесла Сесилия. – Я его пару лет назад выписала для графа, и вот гляди, сколько еще осталось. Граф это лекарство всегда употреблял от колик и запоров, а я использую от дурного пищеварения и ночных потов.

Джейн подавила позыв на рвоту.

– Нет, Сесилия, оставь. Я не смогу это проглотить.

Дедуктивные способности Джейн быстро определили предназначение эликсира, больше похожего на деготь: слабительное, и только. Запах говорил о наличии целого букета ингредиентов. Тут и анис, и сенна, и ревень, и даже опилки гваякового дерева – словом, все необходимое для очищения кишок.

Джейн отрицательно покачала головой и сжала губы.

– Лучше не надо, – наконец выдавила она. Вот только диареи ей в пути и не хватало. – У нас с тобой, Сесилия, и так врагов хоть отбавляй; к чему нам лишние остановки?

– Уж и не знаю, что тебе предложить. Может, мятные пастилки?

Джейн согласилась на пастилки, главным образом чтобы успокоить подругу.

– Пойду соберу вещи для моего супруга и повелителя. Уж конечно, ему понадобится свежая сорочка. – Джейн диву давалась, как ловко она выучилась ускользать, не обижая окружающих. Она стиснула руку Сесилии. – Я мигом справлюсь. – И солгала: – А ты пока распорядись, чтобы сварили овсянку.

Вообще-то Джейн не хотелось завтракать – у нее не было аппетита. Утро прошло под знаком ужаса перед необходимостью воспользоваться стульчаком, каковой, она знала, находится не где-нибудь, а возле столовой. Еще Джейн знала, что справить нужду лучше до выхода из дома. При мысли о шершавой газете с очень нестойкой типографской краской у нее сердце кровью обливалось. А кто пойдет выносить горшок? Сесилия, кто же еще! Подруга детства, преданная компаньонка, получающая жалованье за то, что обслуживает свою госпожу. Имеет широкий круг обязанностей – от беготни по поручениям до выплескивания ночного горшка в выгребную яму, что вырыта на краю сада.

С внутренним содроганием Джейн ретировалась в узкий и короткий коридорчик, ведший в покои графа Нитсдейла. К нужной двери ее направила Уинифред. Джейн повернула ключ в замке и очутилась в графской спальне, убранство которой представляло собой какофонию стилей. Уинифред с Уильямом все вынашивали планы заново отделать помещение.

Уильям сопротивлялся любым инновациям в своей спальне; максимум, на что Уинифред удалось раскачать мужа – так это на бумажные обои в серо-голубую полоску. Их клеили прямо на штукатурку. Однако Уильям все равно вернул на место два огромных гобелена, которые совершенно не сочетались с обоями, чтобы жена помнила: он не потерпит иных произведений изобразительного искусства.

Кровать массивная, с вышитыми занавесями на четырех опорах. Джейн вспомнила – эту кровать, в числе прочего, им подарила на свадьбу королева-изгнанница. С оконными шторами балдахин не сочетался – те были сшиты из более плотной материи насыщенного тона и говорили о том, что хозяин спальни – настоящий мужчина. Глубокие кресла и широкий стол создавали зрительный противовес для ложа. Без сомнения, графская спальня являлась образчиком смешения стилей, но почему-то впечатление оставляла приятное. Возможно, потому, что Джейн оглядывала помещение глазами Уинифред, которая испытывала горькую радость, находясь в комнате любимого мужа. Пахло помадой, которую Уильям использовал, когда не носил парик; Джейн невольно провела пальцами по его гребню и щетке для волос. Выдвинула несколько ящиков – ей вдруг стало необходимо узнать все об избраннике Уинифред. Джейн трогала сорочки Уильяма, на миг прижала к щеке его мягкий шарф, вдохнула запах. Она гладила бархатные и парчовые камзолы, зная, что этим одеяниям Уильям предпочитает «фермерский наряд» – то есть костюм для верховой езды. Воспоминания нахлынули, как паводок, ибо сильна была любовь Уинифред к мужу.

Джейн задержалась возле миниатюр на фарфоре. То были портреты; Уинифред заказала их недавно, к годовщине свадьбы, как особенный подарок Уильяму. Четыре овала – два побольше, два поменьше; семейство Максвеллов в полном составе. Разумеется, стены Терреглса увешаны портретами, но у Джейн мало времени, некогда их разглядывать. Она до сих пор не оправилась от шока, который испытала в Траквере, в библиотеке невестки и зятя.

Теперь она без труда узнала каждого из изображенных. Вот Вилли – смотрит серьезно и горделиво, явно перенял это выражение лица от взрослых. Вот скромница Анна с целым каскадом золотистых кудряшек, очень похожих на кудряшки тети Мэри. А личико строгое, как у матери, которая во время позирования позволила себе лишь намек на улыбку. Джейн знала: Уинифред умеет смеяться от души; особенно часто она смеется, когда рядом Уильям. А вот и он сам, пятый граф Нитсдейл, – взирает на жену с последнего из четырех фарфоровых овалов.

Джейн представила Уильяма без парика – и сердце у нее чуть не выпрыгнуло. Как граф Нитсдейл похож на ее Уилла! Кажется, что граф с трудом сдерживает улыбку, добродушием лучится его спокойный и уверенный взгляд. Он словно видит Джейн насквозь. В лице ум и задор и капелька скуки – не иначе, Уильяму надоело позировать. Художник, изобразив графа в полном боевом вооружении, придал романтизма своей модели. Немножко нелепо для семейного портрета, но зато в тему, ведь Уинифред потеряла мужа в бою, избежать которого граф не мог, а Джейн лишилась жениха в неожиданной и противной ему схватке.

Поразительно, как зеркальны их с Уинифред судьбы! Джейн пришлось прислониться к комоду и переждать, пока схлынет натиск мыслей. Вспомнились слова прачки: мол, ваш путь к спасению Уилла начнется здесь. «Вы нужны обоим Уиллам» – вот что сказала прачка.

«Если графу не будет гарантировано спасение из тюрьмы, Уилл умрет. Избавьте графа от топора».

Джейн закрыла ладонями лицо Уинифред. Дрожь, охватившая ее, ничего общего не имела с простудной лихорадкой.

Топор! Все, буквально все рассчитывают, что Джейн остановит руку палача в кожаном колпаке; руку, занесенную над шеей Уильяма Максвелла! Какое варварство – рубить людям головы! Ужас просто. Джейн выдвинула ящик комода, обнаружила стопку отутюженных носовых платков с вышитыми графскими инициалами – без сомнения, работа Уинифред. На двух платках красовался фамильный герб. Был здесь и платок с неумелой вышивкой. Джейн вспомнила – это Анна старалась. Она взяла образчик вышивки девочки и еще один платок, высморкала распухший нос и оба платка спрятала в карманы. Джейн не представляла, какие вещи понадобятся Уильяму – наверняка он лишен самого необходимого, ведь его захватили прямо на поле боя. Впрочем, Джейн надеялась, что, будучи высокородным пленником, Уильям пользуется некоторыми привилегиями, в частности, услугами прачки. Допустим; а все-таки лучше положиться на интуицию Уинифред. Джейн взяла одну сорочку и смену белья – путешествие верхом не предполагает объемистый багаж.

Уже спускаясь по лестнице в гостиную, Джейн чувствовала себя гораздо лучше – в комнате мужа Уинифред взбодрилась; впрочем, она притворялась еще более сильной, чтобы застраховаться от воркотни Сары и Сесилии. Для полноты впечатления Джейн с энтузиазмом взялась за жидкую овсянку в мелкой оловянной миске, которую поставила перед ней Сара. Очень довольная аппетитом госпожи, Сара указала на солонку, но Джейн отрицательно качнула головой.

– Лучше дай мне меду, Сара, – сказала Джейн.

Служанка не сумела достаточно быстро скрыть удивление, но с готовностью отправилась в буфетную и вернулась с горшком меда.

– Знала бы – растопила бы мед, ваша милость, а то он, должно быть, загустел.

Вязкая сладость в сочетании с жирным свежим молоком, с которого Сара только что сняла сливки, сделала овсянку менее противной. Джейн очень хотелось лимонно-медового напитка – он смягчил бы ее воспаленное горло. Впрочем, она знала: требовать лимон в Шотландии начала восемнадцатого века – все равно что в этих же обстоятельствах места и времени рассчитывать добраться до Лондона поездом, за одну ночь, в комфортабельном купе.

– Что прикажете подать – эль или чай? – встряла Сара в мысли Джейн.

«Эль?»

– Чай, конечно. Спасибо.

Чай был очень крепкий, без сахара и с одной-единственной каплей молока. Впрочем, это не имело значения – напиток согрел Джейн, прогнал противную дрожь.

Затем Джейн намекнула, что ей понадобится уединиться в нужнике, и Сесилия поспешно ретировалась из столовой.

Явился Бран.

– Вот, принес для миледи, как ты велела, Сара, – сказал он и вручил экономке некую вещь.

Уинифред знала, что это такое. Она взяла из рук Сары серебряный ларчик и сразу ощутила исходящее от него тепло.

– Этого на несколько часов хватит, миледи, – заверил Бран, стаскивая шапку и продолжая топтаться на пороге.

– Спасибо тебе, Бран, – улыбнулась Джейн. Без сомнения, эта рукогрейка, способная уместиться в кармане ее жакета, сослужит в дороге хорошую службу. – Похоже, лихорадка отпустила, – бодро добавила Джейн. Она действительно чувствовала себя сильной после завтрака и чая.

– Лошади готовы, миледи, – сказал Бран.

– И все-таки я слишком нарядно одета, – раздумчиво обронила Джейн в адрес Сесилии.

Сесилия в знак согласия прикусила губу.

– Да, но что же делать?

Джейн порылась в воспоминаниях Уинифред.

– Мне нужен длинный плащ – такой, чтобы скрывал фигуру до самых пят. Мой плащ слишком легкий и короткий. Вдобавок плащ должен быть самого простого покроя и неброского цвета.

– Есть синий, и как раз нужной длины.

– Синий плащ с розовой шелковой подкладкой! Раз увидишь – не забудешь! Нет, не пойдет.

– Тогда возьми мой, – самоотверженно предложила Сесилия.

– Глупости! А ты в чем поедешь?

– У меня есть очень старый плащ, миледи, – вставила Сара, сама испугавшись собственной дерзости. – Ежели не желаете, чтоб вас кто заметил либо запомнил, он в самый раз будет. Да только очень уж он поношенный, да и надеваю я его, лишь когда в коровник иду. Зато он толстый и длинный. Возьмите, коли не брезгуете.

– До брезгливости ли мне, Сара? Да я рада с тобой поменяться! – И Джейн сунула Саре в руки свой плащ пунцового оттенка.

– Господь с вами, миледи, нешто я посмею этакую красоту принять?

– Брось, Сара. Сейчас мне от этакой красоты вреда больше, чем пользы. Бери. Не мерзни в коровнике и думай о своей госпоже. А сюда принеси свой старый коричневый плащ. Я его помню. Лучше не придумаешь для моего плана.

Сара поспешила прочь из столовой и скоро вернулась с длинным бархатным плащом. В подол давным-давно въелась грязь, Сара пыталась ее отчистить.

– То, что надо! – воскликнула Джейн, едва взглянув на широченные полы и огромный капюшон. Взяла плащ у Сары, которая, получив с хозяйского плеча обнову, сама стала под цвет подарка. Джейн завернулась в плащ, завязала ленту под подбородком. Плащ спадал донизу, обметал мысы кожаных башмаков. Джейн надела капюшон, щелкнула застежкой.

– Ну, как я выгляжу?

– Точь-в-точь жена фермера! – с лукавым смешком воскликнула Сесилия.

– А теперь, дорогая подруга, надень что похуже, и мы будем отлично смотреться вместе, – не осталась в долгу Джейн, довольная, что шуткой можно разрядить тягостную атмосферу прощания.

– Миледи… – заговорила Сара.

– Ни слова больше. Плащ плотный, теплый и неброский, а это самое главное для дела, которое я затеяла.

Экономка прикусила язык.

– Пора, – сказала Джейн, оглядываясь на Сару, Сесилию и Брана.

Вскоре она уже наблюдала, прижимая к простуженному носу платок, как Сара вручает Сесилии нечто завернутое в льняную салфетку и наставляет:

– Не знаю, что за хворь приключилась с моей госпожой, да только надобно следить, чтоб она кушала досыта.

Сесилия отвечала улыбкой.

– Сара, Бран, пожелайте мне удачи, – прошептала Джейн, в то время как Уинифред привычно вывела из стойла кобылу, проехала через боковую калитку и устремилась по тракту, который был для нее не просто дорогой на юг.

Глава 13

Дорога ни на миг не позволяла расслабиться. Дважды спотыкалась кобыла Уинифред, приученная к дамскому седлу, – под свежим снегом скрывался лед, а снег местами доходил глубиной до фута. Уинифред подсказывала: лошадка надежная и храбрая, будет скакать, пока угодно госпоже – или пока не остановится ее преданное сердце.

Как радовалась Джейн, что с раннего детства брала уроки верховой езды; спасибо за это маме. Но сейчас полагаться приходилось на навыки Уинифред. Правда, Джейн тоже случалось ездить в дамском седле, но ее опыта явно было недостаточно. Помнится, она готовилась к ежегодному балу; тренер учил ее держать позвоночник параллельно лошадиному крупу и не допускать перевеса собственного тела ни на правую, ни на левую стороны. Седло, хоть и непривычное для Джейн, оказалось поношенным и на удивление удобным, а воспоминания Уинифред быстро помогли найти оптимальное положение и установить баланс, а заодно и правильно расположить складки юбки.

Часа через два скачки в южном направлении Джейн перестала владеть мимикой. Лицо словно застыло под ледяным ветром, что без перерыва свистел в ушах. Джейн отпустила уздечку, надвинула на рот и нос шерстяной шарф, подоткнула его под воротник. Плащ Сары оказался гораздо плотнее и теплее, чем пунцовый, который она отдала взамен; Джейн мысленно благословляла Сару за удачную идею. И все равно утренний холод проникал сквозь меховую опушку перчаток, жалил щеки, которые никак нельзя было защитить от его жестокости.

Давным-давно Джейн перестала восхищаться пейзажем. А ведь всегда считала, что свежему снегу дано волшебное свойство – самую прозаическую местность, например, ее родной Уэльс, превращать в страну фей. Поля и холмы сверкали восхитительной белизной в тусклом свете занимавшегося дня. В другой реальности эта картина заворожила бы Джейн, но сейчас она только досадовала на снег и ждала от него подвоха. Достаточно ли быстро они едут? Не сгинут ли бесследно на этой опасной дороге? Не станет ли очередной снегопад непреодолимым препятствием? Не падут ли лошади? Не замерзнут ли они с Сесилией насмерть? Утихнет ли когда-нибудь этот надсадный ветер?

По всей видимости, Сесилию терзали те же страхи.

– Может быть, зря мы не поехали прямым путем, милая Уинифред? – спросила она, стараясь перекричать ветер.

Джейн обернулась.

– Бран советовал держаться подальше от Дамфриса и Карлайла. Там кишмя кишат королевские солдаты.

– А сколько до Ньюкасла?

Джейн чихнула и утерла нос платком, прихваченным из мужнина комода.

– Около ста миль.

– В отличие от тебя, дорогая Уинифред, я никогда не была сильна в арифметике, – призналась Сесилия.

– Если будем ехать с такой же скоростью, часов через двенадцать доберемся, – пояснила Джейн.

Повисла пауза, во время которой Джейн с ужасом вникала в смысл собственных слов.

– Тогда нужно прибавить скорости, Уини, – пролепетала Сесилия.

– Передохнем на первом же постоялом дворе, какой попадется после того, как минует самое теплое время дня, – распорядилась Джейн.

Она бросила на подругу Уинифред лукавый взгляд. К счастью для Джейн, глаза Сесилии сверкнули – она еще способна была понимать шутку. Сесилия улыбнулась сквозь шарф – теплого времени день не сулил вовсе.

Хвала Господу, ветер унялся. Ехали теперь в тишине, нарушаемой только храпом коней да кашлем и тяжким дыханием обеих женщин. Увы, отдых от ветра оказался недолгим, ибо Господь весьма изобретателен. Ветер сменился снегопадом. Пухлые снежинки замелькали в воздухе; поначалу редкие и мягкие, за час они превратились в колючий буран. Температура воздуха понизилась. Джейн едва различала дорогу – и то лишь благодаря прутьям живых изгородей, кое-где выглядывавшим из-под снега. Им встретился только один всадник; коснулся шляпы при виде дам и проехал мимо, не проронив ни слова; последнему обстоятельству Джейн очень порадовалась. Для разговоров было слишком холодно. Уж конечно, мороз сделал людей заложниками домов и каминов; мало кто покинул сегодня свое жилище, а кто покинул, того крайняя нужда заставила. Еще примерно через час они поравнялись с телегой, в которой ехало семейство с шестью маленькими детьми, закутанными в тряпье. Джейн и Сесилия рады были, что приближаются к городу – наверняка Ньюкаслу – не одни, а в компании приличных людей.

– Мой муж здесь работает, – сообщила мать семейства. По крайней мере, Джейн так послышалось – акцент был слишком сильным даже для ушей Уинифред.

Джейн кивнула.

– Наши – тоже, – сказала она, не придумав в ответ ничего лучшего.

– Какая у вас надобность? – спросила женщина в телеге и принялась расстегивать платье, чтобы покормить младенца грудью.

– Хочу в гувернантки наняться, – сказала Джейн, надеясь, что ответ пристойный и в меру расплывчатый. Действительно, если забыть про старый плащ, она вряд ли сойдет за жену фермера – и кобыла у нее чистокровная, и перчатки на меху.

Женщина кивнула и забыла про Джейн – дорога сделала поворот, вдали замелькал город Ротбери. Однако внимание путников отвлек тошнотворный запах, а затем и зловещий вид – виселица на перекрестке.

Дети захихикали, стали показывать пальцами на виселицу. Мать семейства и Сесилия отвернулись, а Джейн обнаружила, что не может отвести глаз от разлагающегося трупа. Воняло тухлыми яйцами и гнилым мясом; сочетание было такое, что Джейн потянуло на рвоту, и она плотнее закрыла нос шарфом.

– Хорошо, что у нас с собой мятные пастилки, – пробормотала Сесилия. – Наверняка это не последний висельник, что попадется на пути.

Джейн подстегнула кобылу, стремясь скорее миновать зловещее зрелище, еще более отвратительное от скопища ворон, успевших пролезть в клетку к трупу.

– Кто бы это мог быть?

Уинифред, конечно, знала ответ; Джейн поняла это, лишь когда слова сорвались с языка.

От жуткого смрада глаза у нее слезились. Сесилия, более привычная к таким зрелищам, пожала плечами.

– Наверняка это разбойник с большой дороги. Бедняжка Уинифред! Тебе всегда делается дурно, как увидишь подобное.

Джейн поглубже вдохнула ледяного воздуха, и тошнота чуть отпустила.

– Придется привыкать, – ответила она и пришпорила кобылу, чтобы висельник поскорее остался позади.

* * *

Эллен пряталась за спиной доктора Эванса, когда на пороге отделения интенсивной терапии возникли Максвеллы-старшие. Отец того и гляди взорвется, мать совсем поникла, бледная, губы в нитку.

У труженицы соцслужбы, которая привела Максвеллов, вид измученный. Вокруг Уилла толпятся врачи, каждым движет личная и профессиональная заинтересованность. Тут и диетолог, и специалист по респираторным заболеваниям, и терапевт, и фармаколог, и медсестры, которые обслуживают Уилла. Не хватает только регистратора да больничного священника; впрочем, отец Уайли может в любую секунду появиться, так его ситуация зацепила.

– Что, черт возьми, происходит, Эванс? Вы мне обещали…

– Мистер Максвелл, пожалуйста, успокойтесь, – начал доктор Эванс, раскрыв ладони в подтверждение своей честности.

– Успокоиться? – Максвелл дернул рукой, за которую цеплялась его жена. – А не пошли бы вы сами знаете куда, мистер Эванс?

Эллен переглянулась с коллегами – на всех лицах было неодобрение. Впрочем, от Максвелла ждали подобной реакции – не он первый позабыл о вежливости, когда его сын попал в беду.

– Джон, не надо, – проблеяла Диана Максвелл.

Роберт Эванс, краснолицый валлиец, телосложением напоминающий шкаф, даже бровью не повел. Эллен с удовольствием отметила, что полную невозмутимость сохраняют и остальные ее коллеги. Все они привыкли к эмоциональным срывам, которые особенно часты именно в отделении интенсивной терапии.

– Чего не надо? – рявкнул на жену Максвелл. – Не надо говорить этим британским эскулапам, этим рыбам заторможенным, что у них задницы загорятся, а они и знать не будут – без соответствующих инструкций?!

Эванс выжидал, пока Джон Максвелл закроет рот. Смысл слов ничего не значил; главное было добиться его замешательства. Как же – он, Максвелл, изощряется к красноречии, а реакции от окружающих никакой!

Максвелл начал второй заход.

– Ну, мистер Эванс, чего молчите-то?

В его тоне было столько сарказма, что Эллен подумала, не приклеить ли Максвеллу кличку – например, «Ковбой». Физиономия от ярости стала багровой. Неужели она, Эллен, всерьез рассматривала перспективу поехать в Америку с такими людьми, как Максвеллы? Правда, ее не звали дальше Балтимора, где Эллен должна была передать своего подопечного на руки местным медикам.

– Какого черта вы и сегодня отказываетесь отпустить моего сына? Мы уже и так торчим здесь двое лишних суток! – продолжал разоряться Максвелл.

– Миссис Максвелл, может, присядете? – предложила Эллен, указывая на стул рядом с кроватью Уилла, ибо Диана являла все признаки того, что вот-вот хлопнется в обморок.

– Постоит, небось не развалится! – рявкнул Джон Максвелл. О с каким удовольствием он бросился бы на доктора Эванса, будь у него хоть малейший повод! Но доктор Эванс такого повода ни за что не даст. – Я требую отпустить моего сына сегодня же. Он отправится с нами в Штаты, где для него еще есть надежда.

– У меня тоже, – будничным тоном заговорил Роберт Эванс, – имеются для вас обнадеживающие новости. Не хотелось бы вселять в вас ложную уверенность в слишком быстром развитии событий, однако я могу со всей определенностью сообщить, что ваш сын являет признаки выхода из комы.

Эллен отметила, что доктор Эванс очень тщательно подбирает слова и точно дозирует оптимизм.

Первой отреагировала Диана Максвелл – она разрыдалась, прижимая ладонь ко рту в безуспешной попытке скрыть свою слабость. Джон Максвелл выпучил глаза; Эллен ответила победным взглядом и наконец усадила Диану.

– Вы с самого начала не хотели отдавать нам Уилла, так ведь? – догадался Джон Максвелл.

Все врачи и медсестры знали: ярость – нормальная родительская реакция. Но только в первые несколько дней. Затем шок уступает место скорби и тоске. Но и эти эмоции постепенно проходят (как скоро – зависит от времени нахождения пострадавшего в отделении интенсивной терапии), и несчастные родители в большинстве своем заканчивают кротким смирением. Только, думала Эллен, едва ли Ковбою Максвеллу грозит впасть в кроткое смирение.

Эванс наживку не заглотил. Он продолжал говорить так, будто перед ним стоял человек, жаждущий услышать новую информацию, а не лопающийся от гнева.

– Позвольте объяснить подробнее, – произнес Эванс. И спокойным, твердым голосом, без медицинских терминов, начал перечислять признаки, свидетельницей которых Эллен стала двое суток назад и которые с тех пор были подтверждены серией анализов и результатами круглосуточных визуальных наблюдений вкупе с показаниями точнейших приборов. – О чем бишь я? Да, о ложной уверенности и быстром развитии событий, – продолжал Эванс. – Впрочем, рад сообщить, что мы зафиксировали целый ряд признаков того, что организм Уилла имеет некий настрой.

Максвелл чуть успокоился – это было заметно по положению тела, по жестам и мимике, – хотя агрессия еще не отпустила его.

– Предположим. Только не пойму, почему мы должны менять планы? Если Уиллу суждено очнуться, разве не лучше будет ему открыть глаза в Америке… на родине?

– Ваш ход мыслей вполне логичен, – осторожно продолжал Эванс. – Однако многолетняя врачебная практика подсказывает иное, а именно: начался очень важный период для организма Уилла. Ваш сын сейчас особенно уязвим. Попробую объяснить понятнее. Сознание Уилла как бы пробивается на поверхность. Изменить окружающую среду, в которой борется за жизнь организм вашего сына, означает бросить вызов всем позитивным изменениям.

– Да? А может, вы просто раскатали губу на какую-нибудь медицинскую сенсацию? Хотите прославиться через моего сына?

Любой другой на месте доктора Эванса уж точно явил бы признаки обиды. Но Эванс, если и оскорбился, ничем этого не выдал. Выражение его лица оставалось непроницаемым. Скорее, оборвать наглеца готовы были незаметные труженики от медицины; те, на кого ложится основной груз по уходу за больными и кому ни с какой стороны не светит прославиться. Вся команда интенсивной терапии испытывала праведный гнев на человека, не нашедшего для этих самоотверженных людей ни единого доброго слова. Что до Эллен, она с нетерпением ждала, когда же доктор Эванс предъявит Максвеллу свой главный козырь.

Эванс снова заговорил. Теперь в голосе были доброта и всепрощение. Впрочем, он явно прочел мысли Эллен, поскольку игра с козырной картой уже началась. Прежде Эллен слышала об этом событии из жизни Эванса лишь краем уха, а другие медсестры, с меньшим стажем, наверняка и вовсе были не в курсе.

– Мистер Максвелл, мне вполне понятно ваше отчаяние. Я сам потерял сына при трагических обстоятельствах. Все мои знания и умения оказались бессильны перед тяжелой болезнью, унесшей его. Ни до, ни после я не чувствовал себя таким беспомощным, как в те тяжелые часы, когда умирал мой Чарли. Но мне и в голову не приходило винить в чем бы то ни было врачей и медсестер, всеми силами старавшихся его спасти. Разумеется, убитому горем отцу всегда кажется, что врачи делают недостаточно, в то время как они выкладываются на все сто процентов.

Эллен заметила, что Максвелл от этих слов как бы сдулся и даже рот приоткрыл. Ковбой в шоке. Так ему и надо! Эванс продолжал:

– Пожалуй, американские врачи могут предложить вам некие методы. Лично я всегда обеими руками за слом стереотипов и барьеров. Но именно сейчас, когда организм Уилла дает понять, что выздоровление возможно, я прошу вас довериться моему опыту, который, кстати, исчисляется более чем двадцатью годами работы с пациентами, имеющими черепно-мозговые травмы. Изменить сейчас окружающую среду Уилла, транспортировать его в другое место, да еще в этакую даль, собрать новую команду врачей, не наблюдавших его с самого начала, – значит подвергнуть вашего сына неоправданному риску. Вот вам мое компетентное мнение.

Все воззрились на Джона Максвелла, который пыхтел как паровоз, Эллен же, кроме гнева Максвелла, видела еще кое-что. Ее любимый доктор продолжал уверенное наступление.

– Я вам больше скажу, мистер Максвелл. Сейчас производить с Уиллом какие бы то ни было действия, допускать любое вмешательство извне означает подвергать его смертельному риску. Мы должны оставить его организм в покое – пускай сам, постепенно, медленно, но верно ищет способ вынырнуть из комы на поверхность. Я уверен, именно этим он и занимается. Так не будем же ему мешать.

Диана Максвелл шумно вдохнула, Джон Максвелл был близок к инфаркту.

– Понимаю, такая информация способна шокировать. Но я уверен: ваш сын балансирует над пропастью. А кто лучше пациента знает, когда выныривать из комы? Никто! Одному Уиллу известно, когда его организм будет полностью готов к такому прыжку. Мы не применяли никакой стимуляции, кроме разговоров, которые наши замечательные медсестры вели с вашим сыном. Послушайте моего совета – оставьте Уилла в покое. Мы будем за ним наблюдать, мы не упустим момент, когда нынешняя фаза сменится новой.

– Вы намекаете, что везти сейчас Уилла в Штаты – значит убить его? – дрожащим голосом уточнила миссис Максвелл.

– Не то чтобы убить. Но, по-моему, риск реален и очень велик, – отвечал Эванс, глядя, впрочем, не на Диану, а на Джона Максвелла. – Разумеется, последнее слово за вами. Мы ждем вашего решения. Хотите забрать Уилла – мы его подготовим, даже вопреки здравому смыслу и врачебному опыту.

Эллен очень хотелось захлопать в ладоши – так мастерски и притом с безупречной вежливостью доктор Эванс перебросил бремя ответственности на плечи Максвелла-старшего. Если Ковбой и теперь проигнорирует доводы врача, Эллен собственную униформу за ужином скушает. Да, она мечтала посмотреть Америку – но не ценой же жизни Уилла! Она все эти дни ходила за ним, она к нему прикипела, а он никогда еще не казался таким красивым. Вот здорово будет, если лицо Эллен будет первым, что увидит Уилл, когда наконец откроет глаза; а вдруг это произойдет буквально на днях?! «Хватит, Эллен, не раскатывай губу раньше времени!»

– Сколько еще мой сын должен здесь пробыть? – выдавил Максвелл.

Эванс пожал плечами.

– Это ему решать. Как я уже говорил, два дня назад Уилл пошевелил пальцами. Вчера ночью Эллен и еще одна наша медсестра слышали, как он стонет, и видели, как он поджал пальцы ног. Мы считаем, это было сделано им намеренно. Показания аппарата, фиксирующего состояние его мозга, также изменились. Мы ни на минуту не прекращаем наблюдений. Однако необходимо набраться терпения. Сейчас очень ответственный период, все хрупко и неопределенно и обернуться может как угодно.

Максвелл кивнул.

– В таком случае, мистер Эванс, я подожду до Нового года, а потом все-таки заберу сына в Штаты. Даю вам срок до второго января.

«Три дня, – подумала Эллен. – Давай же, Уилл, очнись! Очнись ради всех нас!»

* * *

Клинику Максвеллы покидали под бой Биг-Бена – было одиннадцать утра. В это время мать Джейн выбежала из сада при фамильном особняке Грейнджеров, на границе Уэльса и Англии, в Уэлшпуле, чтобы взять телефонную трубку. В саду Кэтлин Грейнджер рвала кервель – единственную пахучую травку, что росла в это время года. Гости обыкновенно принимали кервель за петрушку – но лишь с виду. Сомнения рассеивал вкус растения и нежный анисовый аромат, чем-то напоминающий аромат базилика. Кэтлин обожала приправлять кервелем яичницу. Сегодня она не позавтракала, поэтому проголодалась и хотела устроить себе питательный ланч. Не будь Кэтлин уверена, что звонит Джейн, она не метнулась бы в гостиную, не дала бы яичнице перестоять. Пусть бы телефон надрывался себе на здоровье.

Кэтлин схватила трубку и одновременно бросила взгляд на часы. Моментально высчитала, что в Австралии, в Элис-Спрингс, сейчас восемь тридцать вечера. Значит, Джейн звонит сообщить, что цель ее, столь же нелепая, сколь и благородная, достигнута – в особой книге на вершине скалы написано теперь имя ее жениха. Иными словами, можно расслабиться. Перед отъездом Джейн нашла фото дурацкой скалы, показала родителям. Им большого труда стоило не выбранить дочь, не рассмеяться в голос, не обменяться перепуганными взглядами – мол, девочка от горя в уме повредилась.

Нет, Кэтлин хорошо знала свою дочь. Джейн раздавлена горем, это правда, но такую же суровую уверенность она явила несколько лет назад, сообщив родителям, что намерена получить высшее образование не в Кардифе, не в Манчестере и даже не в Дареме, а в Лондоне. С таким же самообладанием она поставила родителей перед фактом: отправляюсь в путешествие, хочу посмотреть мир, понаблюдать жизнь, отсутствовать буду год. Путешествие, к слову, растянулось на два года.

Джейн всегда ставила перед собой цели, ею всегда двигала внутренняя собранность, которую так просто не отметешь. И путешествие в Центральную Австралию, без сомнения, принадлежало к категории замыслов, исполнению которых лучше не препятствовать. Это Кэтлин Грейнджер знала по опыту. Разумеется, как и всякая мать, Кэтлин ужасно волновалась за свою деточку – что она уезжает одна, измученная горем, подвергается многочисленным опасностям, которые сулит подобное путешествие. Наверняка сейчас Джейн звонит, чтобы сообщить дату возвращения. По крайней мере, об этом успела помолиться Кэтлин, прежде чем сняла трубку.

– Алло!

В трубке была привычная гулкая пустота. Кэтлин услышала эхо собственного голоса, и сердце ее подпрыгнуло от радости.

– Алло! Джейн? Это ты, дорогая?

– Это миссис Гранджер?

Неизвестный мужчина говорил с густым австралийским акцентом. Казалось, он пытается докричаться до Кэтлин со дна морского. Обычное дело – с Австралией всегда такая связь. Он и фамилию произнес неправильно, чем задел Кэтлин. Впрочем, ей было сейчас не до мелких обид.

Кэтлин нахмурилась.

– Да, это Кэтлин Грейнджер. Будьте любезны представиться.

Каждое слово сопровождалось эхом.

– Миссис Грейнджер, меня зовут Бэз.

Тут зазвонили в дверной звонок, и Кэтлин не расслышала, что еще сказал австралиец.

– Извините, в дверь звонят. Пожалуйста, оставайтесь на линии, мистер…

Кэтлин не стала дожидаться ответа. Кто бы ни трезвонил на пороге, почти полное совпадение обоих звонков по времени сильно ее напрягло. Похоже, что-то стряслось. Входная дверь особняка в георгианском стиле, где жили три поколения Грейнджеров, была застеклена; за дверью маячили двое.

Один из посетителей принялся стучать в дверь кулаком.

– Иду! – крикнула Кэтлин.

Раздражение на австралийца, исковеркавшего старинную фамилию, уступило место негодованию на местных вандалов, устроивших такой переполох. И надо же было мужу именно сегодня уехать в Кардиф, а Джульетте – залечь в очередную расслабляющую ванну! Конечно, у них есть помощница по хозяйству, Шелли, которая является почти каждый день, – только она отпущена на новогодние каникулы. Все приходится делать самой! Тут телефон, тут в дверь барабанят, а яичница уже, наверно, дошла до консистенции резины. В руке Кэтлин все еще теребила хрупкие головки кервеля.

Она распахнула дверь, и перед ней предстали двое полицейских, в том числе женщина. Личико у нее было на редкость хорошенькое, его обрамляли белокурые волосы, завязанные в хвост, но полицейская форма лишь подчеркивала колени с наплывами жира да толстые лодыжки, а еще акцентировала внимание на безобразных, зато практичных башмаках. Женщина заговорила первой.

– Вы – миссис Грейнджер? – спросила она, безупречно произнеся старинную фамилию. Кэтлин отметила отсутствие валлийского акцента. Может, она ирландка?

– Да… у меня там телефон, – промямлила Кэтлин, махнув себе за плечо, на серо-зеленый аппарат, установленный на столе. В спальне у нее серо-голубой телефон, в гостиной – бежевый. Обязательно надо установить еще один в кухне, мрачно подумала Кэтлин, чтобы не бежать из сада прямо в гостиную. Внезапно она горько пожалела, что решила ответить на звонок. Да и к двери не следовало подходить. Женщина в полицейской форме что-то говорила, Кэтлин не вникала.

– Вам лучше попросить вашего собеседника перезвонить в другое время, – заметила женщина. Кэтлин знала, что оба полицейских представились; она сама виновата, что не дала себе труда запомнить имена, она спряталась в мыслях об испорченной яичнице и спаренных телефонах.

– Кажется, это из Австралии звонят, – пролепетала Кэтлин. – Моя дочь… она сейчас там…

Кошмарный миг между двумя ударами сердца растянулся, завис в пространстве, и Кэтлин Грейнджер, застигнутая врасплох между звонком и посетителями, внезапно поняла: и австралиец Бэз, и двое в полицейской форме вошли с ней в контакт по поводу Джейн. Что-то случилось – иначе Джейн позвонила бы сама.

– Кэтлин, – мягко заговорила женщина в форме, – может, впустите нас?

– Нет. Нет! – вскрикнула Кэтлин. Стебли кервеля выпали из ладони, рассыпались по светлому плиточному полу прихожей, чтобы через секунду раскрошиться под тяжелыми ботинками обоих полицейских, бросившихся поддержать Кэтлин.

В кухне догорала яичница. По прихожей распространился свежий анисовый аромат. Кэтлин Грейнджер лишилась чувств.

* * *

Уинифред и Сесилия провели в «Трех полумесяцах» благословенную бессобытийную ночь. Хозяин постоялого двора был уверен, что они – гувернантки, направляются в Ньюкасл.

Утро наступило не такое угрюмое, как накануне. Снегопада не было и ночью, однако городок Ротбери надежно укутало пышное белое покрывало, а под конскими копытами хрустел ледяной настил, когда Уинифред и Сесилия скакали на юго-восток, в сторону Ньюкасла. На постоялом дворе пришлось выпить по кружке сыворотки; у Джейн крутило живот, подступала тошнота.

– Теперь мне не до пирога с индюшатиной, – констатировала Джейн.

Уинифред сразу пустила свою кобылку быстрой рысью, задала ритм. Померзнув всего четыре часа, женщины въехали в Ньюкасл. По дороге им попались еще двое висельников, таких же, как на подступах к Ротбери. Поравнявшись с третьим трупом, Джейн собрала волю в кулак, задержала дыхание, закрыла рот платком и отвела глаза.

Ньюкасл являл признаки процветания за счет добычи угля, а также признаки преданности Короне. Повсюду были расклеены листовки, сулящие награду всякому, кто сообщит о местонахождении «смутьянов». Медленно продвигались Уинифред и Сесилия по широким улицам, меж солидных строений из кирпича и камня. Снег смело ветром, грязца быстро превращалась в ледяные заплаты. Неброская одежда и низко надвинутые капюшоны (естественная мера в этакий холод) вполне защищали женщин от излишнего внимания. Они остановились лишь раз – спросить у трех служанок дорогу до постоялого двора.

Когда хозяин постоялого двора объявил, что все места в дилижансе выкуплены, сердца Уинифред и Сесилии оборвались.

– Сэр, мне необходимо быть в Лондоне. Я не могу ждать, – заговорила Джейн, полностью полагаясь на способности Уинифред улаживать дела и радуясь, что Уинифред полностью лишена шотландского акцента. В Сесилии, напротив, можно было без труда узнать валлийку, стоило ей раскрыть рот. И все же Уинифред оставила на подругу лошадей и поиски места в стойле. Потому что не собиралась продавать свою храбрую верную кобылку.

– Сочувствую, мисс Грейнджер, да только нынче все с севера бегут. Очень уж лютая выдалась зима.

Джейн ощутила приступ паники.

– Мне непременно надо в Лондон, – умоляла она. – Речь идет о жизни и смерти! – Слова вырвались у нее по слабости, она тотчас возненавидела себя за то, что излишне раскрылась вознице. И не ему одному – разговор слышал некий джентльмен, он стоял неподалеку, ждал чего-то, а когда Джейн возвысила голос, посмотрел на нее.

Она не обратила бы внимания на незнакомца, но их взгляды встретились, и Джейн со смущением увидела в его темных глазах сочувствие. А ведь она так не хотела вызывать интерес к своей особе.

– Мисс Грейнджер, теперь я чувствую себя в ответе за вас.

– Я вовсе не хотела вас утруждать, сэр, – тихо ответила Джейн.

– Кстати, следующий дилижанс отправится не раньше чем через три дня.

Джейн открыла было рот, собираясь возмутиться, но хозяин постоялого двора поднял руку – дескать, ни слова.

– Вы умеете ездить верхом, мисс Грейнджер?

– Разумеется, – сказала Джейн, очень надеясь, что возмущение не слышно в ее тоне. Сейчас ее мысли занимало правое бедро Уинифред, жестоко набитое о лошадиный круп.

– И лошади при вас?

– Мы с подругой прискакали из Ротбери. Лошади устали, им нужно отдохнуть хотя бы одну ночь.

Хозяин постоялого двора кивнул.

– Тогда дерзну посоветовать вам, мисс Грейнджер, скакать с вашей подругой в Йорк, где у вас будет больше шансов сесть в дилижанс, направляющийся на юг.

– В Йорк? – воскликнула Джейн. – Но ведь отсюда до Йорка несколько дней пути, сэр. – Теперь Джейн точно знала, что в голосе ее звенит страх перед путешествием.

– Верно, – с виноватым видом согласился хозяин постоялого двора.

– Сударыня, – послышался новый голос.

Джейн оглянулась и только теперь рассмотрела джентльмена, стоявшего поодаль. Поскольку ее взгляд был направлен на него, джентльмен снял треуголку, слегка поклонился и сделал пару шагов к Джейн. С виду чуть старше Уинифред, то есть лет сорока, и обезоруживающе привлекателен, причем не вписывается в общепринятые стандарты мужской красоты. Глаза при скудном освещении кажутся лакричными, лучатся теплом и смотрят всезнающе. Правильные некрупные черты лица подчинены этим испытующим глазам и высокому лбу. Волосы, слава богу, аккуратно зачесаны назад и заплетены в косицу, которая придает завершенности тонкому, умному лицу. Будь этот человек в парике с буклями, Джейн бы истерически расхохоталась, несмотря на тревогу. Впрочем, она видела: джентльмен не гонится за модой, если не считать уступки в виде плаща. Плащ он носит с восхитительной небрежностью, не украшает ни брыжами, ни побрякушками, в отличие от других мужчин.

– Прошу меня извинить, – мягким голосом произнес неизвестный. – Я случайно услышал, что вы в большом затруднении.

Джейн ждала, рассматривала украдкой его тесный, без отделки, камзол для верховой езды. Камзол был суконный, песочного оттенка. Другие мужчины предпочитали длинные парчовые камзолы и жилеты. Странным образом даже в этой простой одежде неизвестный джентльмен производил впечатление очень состоятельного человека.

– Простите мою прямоту, голос у вас совсем больной. Едва ли вам следует продолжать путь.

– Чепуха. Обычный насморк, – солгала Джейн.

Он отвел глаза, чтобы скрыть смущение.

– Пусть так. И все же разумнее дождаться следующего дили…

– Сэр, я очень ценю вашу заботу, но выбора нет. Я должна быть в Лондоне, и как можно скорее. – Джейн улыбнулась. Она рассчитывала толикой правды о себе стереть морщинки озабоченности с его чела. – Мне бы очень пригодились крылья, сэр.

Он не улыбнулся в ответ. Напротив – толика правды усугубила его беспокойство. Почему этот незнакомец так близко к сердцу принимает проблемы Джейн? Лучше бы задвинул свое безупречное тело и прекрасное лицо обратно в угол.

– Видите ли, сударыня, я сам направляюсь в Йорк, – заговорил незнакомец. – Причем выезжаю немедленно. Ибо тоже хочу добраться до Лондона в дилижансе.

– И что мне в этом за прок? – спросила Джейн, по-прежнему легкомысленным тоном.

Незнакомец кашлянул. Наверно, не привык иметь дело с такими прямолинейными женщинами. «Не забывай, Джейн, на дворе 1715 год, а вовсе не 1978-й!» Вот досада – проворонила начало фразы!

– …вероятнее всего, я доберусь до Йорка раньше, чем вы и ваша спутница, – говорил между тем кареглазый красавец, кивая на дверной проем, где ждала Сесилия. – Я не намерен останавливаться, даже для приема пищи, пока не обеспечу себе место в дилижансе. Я мог бы забронировать и два дополнительных места – для вас, сударыня, и для вашей подруги. Эй, хозяин, когда, вы говорите, отправляется дилижанс из Йорка?

– Лондонский дилижанс пойдет в пятницу, сэр.

– У вас четыре дня. При известной толике удачи я рассчитываю добраться за два дня, но, скорее всего, путь займет все три.

Джейн была в полной растерянности. Через секунду растерянность сменилась волнением.

– Даже не знаю. Это так великодушно с вашей стороны, сэр, – пролепетала она, не найдя других слов.

Незнакомец пожал плечами.

– Мне это не составит труда, сударыня.

Он снова слегка поклонился и выдавил скупую улыбку, которая покинула его лицо, едва мелькнув.

– Джулиус Саквилль, к вашим услугам.

– Ммм… мисс Грейнджер, – почти не задумываясь, солгала Джейн, а легкую заминку заполнила улыбкой. Незачем выдавать себя с головой первому встречному. – Я вам очень признательна за помощь. Мы с моей спутницей постараемся не опоздать. Сделаем все, что от нас зависит.

Джейн буквально таяла под его пристальным взглядом. Гадала, понял ли Саквилль, что она лжет, и не только насчет имени. Взгляд Саквилля создавал иллюзию отсутствия посторонних людей, проникал на дно души Уинифред и, казалось, видел душу самой Джейн, временно поселившуюся в чужом теле. Джейн поймала себя на том, что задерживает дыхание своей «хозяйки», умышленно лишает ее возможности сказать что-нибудь еще – что-нибудь, способное раскрыть правду.

– Доброго дня, мисс Грейнджер, – произнес Джулиус Саквилль. – Желаю вам и вашей спутнице безопасного пути, хотя, боюсь, вы будете страдать от холода. Надеюсь к концу недели вновь вас увидеть – уже в Йорке. Позволю себе дать совет: выезжайте завтра с зарей, ибо на рыночной площади будет публичная казнь. – Саквилль перевел взгляд на возницу, наконец-то освободив Джейн от своих чар. – Доброго дня.

– Лорд Саквилль! Сэр! – позвал слуга и приподнял шляпу в знак прощания.

«Лорд Саквилль». Джейн перевела дух, обернулась к хозяину постоялого двора.

– Полагаю, у вас найдется комната на одну ночь?

– О да, мисс Грейнджер, вам повезло. Завтра казнят смутьянов – про то и говорил лорд Саквилль, – так народ издалека приехал, чтоб дань уважения отдать.

Джейн хотела попрощаться с Саквиллем, обернулась – но его и след простыл.

– В котором часу начнется экзекуция? – спросила Джейн, сама удивляясь обыденному тону – так впору интересоваться погодой.

– Когда часы пробьют девять, сударыня.

– Мы освободим комнату к семи утра. Будем готовы с первым петушиным криком.

* * *

Никогда Джейн не видала такой погоды – даже в детстве, во время каникул, которые проводила в Сноудонии с двоюродными братьями и сестрами. В конце концов, она – валлийка, привыкла к суровому климату, к зимам более долгим, чем в Англии; иными словами, Джейн всегда считала себя достаточно морозостойкой особой. Но нынешнее путешествие ежедневно бросало вызов – каждый следующий серьезнее предыдущего; Джейн надоело испытывать свои силы. Они с Сесилией, поддерживая друг друга, шли на конюшню за лошадьми; сквозь шарф, закрывавший теперь лицо по самые глаза, Джейн ворчала: дескать, только психи в такую погоду верхом катаются.

Выслушали конюха; Уинифред было заподозрила, что его слова продиктованы корыстным желанием получить лишнюю монету, но здравый смысл все же взял верх. Графиня Нитсдейл приняла разумное решение – оставить своих лошадей в стойле, а взять новых, более крепких. Оценивая выносливость широкогрудого жеребца, Джейн уловила во взгляде конюха почти полную уверенность, что он имеет дело с женщиной на грани сумасшествия. Конюх едва ли осознавал, что это соображение написано у него на лбу; он не переставая осведомлялся, взаправду ли дамы не желают обождать следующего дилижанса.

Все было обговорено, сделка заключена. Конюх водружал седло на вторую лошадь – и вдруг предпринял последнюю попытку отговорить женщин.

– К тому времени, мисс, как вы до Йорка доберетесь, отсюда следующий дилижанс отправится. Стоит ли себя мучить?

Довод был исполнен здравого смысла; если бы от скорости передвижения Джейн не зависели человеческие жизни, она, да и Уинифред тоже, конечно, последовала бы совету доброго конюха. Но Джейн почти насильно сунула ему очередную монету и поблагодарила за беспокойство.

– Не могу я полагаться на следующий дилижанс, – заговорила Джейн, надеясь выставить Уинифред вполне благоразумной дамой. – А вдруг дороги заметет? Вдруг пресловутый дилижанс не доберется до Ньюкасла? Тогда я потеряю драгоценные несколько дней.

– Сдается мне, мисс, печетесь вы вовсе не о том, как бы чужое чадо не пропустило урок музыки или, к примеру, латыни. Уж простите, что не в свое дело лезу, – предпринял конюх последнюю попытку.

– Я вам очень благодарна на заботу, – молвила Джейн. На секунду пожалела явно расстроенного конюха, но сразу же прикрылась циничным соображением – дескать, он-то от их проблем внакладе не останется.

Конюх откашлялся.

– Коли так, обождите минутку, мисс.

Джейн тревожно переглянулась с Сесилией. Конюх прохромал в глубь конюшни и скоро вернулся, держа в руках пергаментный сверток.

Поверху крупным почерком с сильным наклоном вправо было написано: «Для мисс Грейнджер».

– Мне велено передать вам это, мисс, ежели решитесь ехать в Йорк.

Сверток был тщательно запечатан воском.

– От кого это, любезный?

– От лорда Саквилля. Он был здесь вчера. Ты, говорит, дружок, уж постарайся, отговори добрых леди ехать верхом. Ну а ежели не согласятся – передай вот это в собственные ручки. Так и сказал: в собственные ручки. Не смею ослушаться благородного лорда, мисс, – добавил конюх.

Джейн сунула палец под восковую печать, подергала. Бумага поддалась, развернулась. Джейн метнула на Сесилию и конюха довольно мрачный взгляд и пошла к двери, где было светлее. Правда, она раскаялась сразу же, едва с улицы пахнуло ледяным холодом, ибо в конюшне воздух согревало дыхание животных.

Тем же уверенным почерком была лаконично изложена цель послания и приведен перечень надежных постоялых дворов.

«Дражайшая мисс Грейнджер,

буде вы, вопреки доводам безопасности, сочтете необходимым ехать в Йорк, примите совет друга – ночуйте лишь на тех постоялых дворах, кои перечислены ниже, ибо они надежны и проверены.

Преданный Вам

Саквилль».

К ней нерешительно приближалась Сесилия с конюхом.

Джейн повела плечом, чтобы Сесилия могла прочесть письмо.

Конюх закивал.

– До первого постоялого двора, что лорд Саквилль советует, отсюда миль двадцать пять. Быть не может, чтоб его милость всерьез думал, будто вы туда нынче же доберетесь.

– Неужели? – фыркнула Джейн.

Конюх моргнул.

– А до следующего сколько миль?

Конюх проследил за пальчиком Джейн, уставился на письмо. Затянувшееся молчание говорило о том, что он не обучен грамоте.

– Здесь написано «Корона и скипетр», – подсказала Джейн.

– Это сразу за Даремом, мисс, к северу.

– Пожалуй, удивим лорда Саквилля – доберемся туда к вечеру.

Джейн сложила письмо и сказала конюху:

– Благодарю за хлопоты, любезный.

Конюх привычным жестом коснулся шапки.

– Дайте-ка, мисс, я вам лошадок выведу.

Пока они ждали, притопывая зябнущими ногами, Сесилия не сводила со своей госпожи и подруги встревоженного взгляда.

– Уин, дорогая. Прошу тебя, подумай еще раз. Спроси себя: действительно ли мы должны пуститься в путь?

– Сесилия, я слова худого о тебе не скажу, даже в мыслях; ни на миг не усомнюсь в твоей доброте и преданности, если ты останешься здесь, дождешься дилижанса и уедешь домой, в Терреглс. Но не задавай мне больше таких вопросов, милая подруга. Ты же видишь: в отличие от тебя, я не вольна выбирать. – Последнюю мысль Джейн повторила медленно и четко: – Я не вольна выбирать, Сесилия.

Ей достался взгляд, полный боли.

– А если ты погибнешь в пути?

– Если я погибну, Уилл не скажет, что я недостаточно любила его, – отвечала Джейн. На сердце лег ужас отчаявшейся женщины, вынужденной в одиночку добиваться правосудия.

Сесилия заключила ее в объятия.

– Мы вместе пройдем это испытание. Я никогда не брошу тебя, дорогая.

Вернулся конюх с двумя коренастыми жеребцами.

– Я надел на них шоры, мисс. В этакую непогоду с шорами надежнее будет.

* * *

Джейн так продрогла, что не чувствовала поводьев в пальцах Уинифред. Она была уверена: контроль над скакуном потерян, и запоздало благодарила конюха за то, что выбрал такое спокойное животное. Каждый вдох причинял боль; когда Джейн поднимала голову, чтобы посмотреть на дорогу, от белизны саднило глаза. Без сомнения, Сесилия чувствовала себя не лучше, но не жаловалась, как и положено преданной подруге. Зря Джейн храбрилась в Ньюкасле – они с Сесилией действительно не сумели добраться к ночи до рекомендованного Саквиллем постоялого двора «Корона и скипетр». Совершенно обессиленные, они рухнули на общую кровать на другом постоялом дворе. Джейн мысленно проклинала Саквилля за правоту – и благословляла хозяина, который разжег камин, сунул им с Сесилией по кружке горячего чаю, чтобы согреть онемевшие пальцы, и принялся жарить курицу. Обед они пропустили; к счастью, дальновидный хозяин учитывал погодные условия и готовил ужин, по питательности не уступавший обеду.

Едва приняв горизонтальное положение, путешественницы провалились в глубокий сон; им и свеча-то понадобилась исключительно, чтобы снять верхнюю одежду. Они заснули в обнимку – в комнате было холодно.

Следующий день также оказался изматывающим; впрочем, не таким изматывающим, как предыдущий. К вечеру Джейн с Сесилией достигли «Короны и скипетра» – а ведь думали, что никогда не доберутся. С каким восторгом они увидели впереди очередной городок, суливший отдых и тепло! Настал третий день пути, считая от Ньюкасла; Джейн всерьез рассчитывала к вечеру достичь Рипона, ведь небо было нынче повыше и обещало проясниться. Они ехали на хорошей скорости, в приподнятом настроении. Казалось, даже лошади скачут бодрее. Сесилия вслух вспоминала детство, тот эпизод, когда Уинифред надумала бежать из дому. Обе женщины смеялись; Джейн пришлось вытащить воспоминания Уинифред. Действительно, как не смеяться: маленькая Уини тщательно упаковала необходимые вещи, включая отцовский ножик для чистки фруктов, которым намеревалась рубить сучья.

– Чтобы построить для нас убежище от опасностей ночи, – хихикая, цитировала Сесилия.

Джейн тоже улыбалась воспоминаниям Уинифред о тех безмятежных временах – и вдруг улыбка сползла с ее лица. Ибо к ним приближалась повозка с двумя мужчинами. За последние дни Джейн и Сесилия успели привыкнуть к безлюдности дорог; странно, почему Джейн не радовалась перспективе перекинуться словцом с попутчиком. Видимо, причина была во взглядах, которыми их мерили незнакомцы. Возможно, сознание жительницы двадцатого века вселяло в Джейн подозрительность по отношению ко всякому встречному и поперечному. Нет, это не воображение разыгралось. Сесилия тоже заметила нездоровый интерес незнакомцев и мигом помрачнела.

– Не сбавляй скорость и не отклоняйся от курса, – шепнула Джейн.

Ловя ответный взгляд Сесилии, Джейн увидела третьего мужчину, которого прежде скрывали спины его приятелей. Этот третий выпрыгнул из повозки и преградил дорогу всадницам.

– Вот так встреча! Доброго здоровьичка, леди, – сказал неизвестный.

Джейн, повинуясь интуиции Уинифред, вымучила приветственный кивок. Ей ничего не оставалось, кроме как натянуть поводья, ведь конь испугался неожиданного прыжка и все равно попятился бы. Джейн не собиралась вступать в разговоры: даже если абстрагироваться от неряшливого вида троих неизвестных, несытые взгляды ясно говорили опытной Джейн, что движет мужчинами отнюдь не недостаток пищи. Волна нового ужаса окатила ее; риск быть ограбленными постоянно маячил на горизонте, но лишь сейчас Джейн в полной мере ощутила, насколько уязвимы на большой дороге две молодые женщины. Предупреждения доброжелателей реяли в ее сознании, сбивались в плотную стаю, как вороны на голом от мороза дереве, как подтверждение ее глупости и неосмотрительности; каркали: «А мы тебе говорили! Мы говорили!»

Ужас продолжал накатывать волнами. А что, если их изнасилуют? Что, если эти типы изголодались по женской плоти? Кто они? Наверняка разбойники, отщепенцы, охотящиеся на беспечных путников. Это же надо было додуматься – пуститься верхом в такую даль, без мужской охраны! И надо глупее, да некуда. «Дура! Ох, какая дура!» – мысленно кляла себя Джейн.

Ей казалось, она слышит мысли бандитов: «Зачем платить, когда можно взять даром? На дороге ни души, зима в разгаре, две глупые курицы сами лезут на рожон!»

От следующей фразы бандита Джейн вздрогнула.

– Ну и куда мы направляемся, а, мисс?

Негодяй при этом вскинул руки, дополнительно напугав коня.

– Не уверена, что вам есть до этого дело, – ответила Джейн, надеясь, что надменный тон Уинифред спугнет мерзавцев. Ее собственный внутренний голос буквально надрывался. «Эти трое – отбросы общества, опаснейшие люди!» – вопил он. Иначе почему они преградили дорогу?

– Ну-ну, не надо кукситься, – продолжал негодяй, снова взмахнув рукой и вынудив Джейн еще сильнее натянуть поводья. Джейн была уверена, что и Сесилия сделала то же самое.

Перед мысленным взором возник ньюкаслский конюх. Как он старался отговорить ее! Теперь Джейн не сомневалась: конюха научил Джулиус Саквилль; пожалуй, и приплатил ему за дополнительные увещевания и даже запугивания.

– Эй, любезный, сойдите с дороги! – воскликнула Джейн, подпустив в голос металла.

– Нет уж, мисс, лучше вы сойдите с коня.

Повозка остановилась, двое других пялились на Джейн и ухмылялись. Конечно, они давно просекли, что на уме у их приятеля.

– Вы меня вынуждаете затоптать вас конем, – сказала Джейн, поднимая хлыст.

– А товарка ваша, значит, с нами останется? – с глумливым испугом уточнил мерзавец.

Джейн ощутила противную сухость во рту Уинифред. Разбойник больше не скрывал своих намерений.

– Гляньте, мисс, как она струхнула. Уж конечно, вы ее не бросите. Сами скумекайте: к примеру, я дам вам дорогу. Да только, пока вы свою животину успокоите да хлестнете, мы с ребятами товарку-то вашу в кольцо возьмем.

Не часто Джейн испытывала настоящий панический ужас. Случаи сильного волнения и гнева были – например, потеря паспорта, посадка не в тот поезд, кража бумажника. Ощущения в таких ситуациях путешественник, пожалуй, назовет паническим ужасом. Только это не ужас, потому что всегда вокруг люди – полиция, начальник вокзала, да мало ли кто! На самом деле речь идет о досадной задержке в пути, о нудных формальностях. Вдобавок существуют кредитные карты, очень помогающие выбираться из затруднительного положения. А в случае Джейн есть еще и богатая, влиятельная семья, на которую можно положиться.

Зато, чтобы пересчитать случаи полной потери контроля над ситуацией, Джейн хватило бы и двух пальцев. Первый случай – когда бесчувственный Уилл лежал в «Скорой», которая под вой сирен неслась по лондонским улицам к ближайшей больнице. Джейн забилась в угол, смотрела, как двое санитаров хлопочут над ее женихом, понимала, что совершенно бессильна – и окуналась в панический ужас, как в волну.

А второй случай имел место сейчас. Джейн еще не попадала в такие ситуации, не могла опереться на прошлый опыт. Не было такого опыта и у леди Нитсдейл. Джейн подозревала, что доводы рассудка окажутся бессильны. Эти трое живут в мире, где нет законов, где крепкие парни в униформе не патрулируют дороги, где не построены на каждом шагу следственные изоляторы, куда можно поместить мерзавца в ожидании справедливого приговора. Страх Уинифред подсказывал: у них с Сесилией нет ни оружия, ни физических сил, чтобы противостоять разбойникам. И главарь совершенно прав: одна из них может сбежать, но другая тогда останется в лапах троих отморозков, соскучившихся по женскому телу.

– Сэр, настоятельно рекомендую вам со всей тщательностью обдумать свой следующий шаг!

Надменность Уинифред прорвалась прежде, чем Джейн успела отредактировать фразу. Уинифред привыкла к подчинению окружающих, в то время как Джейн отлично знала: людей, живущих беззаконием, подчиняться не заставят ни титул, ни богатство потенциальной жертвы.

– Как-как? Сэр? – разбойник хохотнул. – Мне до сэра как до луны, мисс; незачем такое про меня думать.

– Я про тебя вообще не думаю. Зато требую уважения к своей особе.

– Ай, как жалко, мисс! Никак не могу вас уважить!

– Почему?

– Потому что я одинок, а встретить в этакую пору в этаком пустынном месте смазливую бабенку – редкая удача.

Джейн, как могла, выпрямилась в седле, загнала поглубже все беспомощные доводы Уинифред. Это оказалось нетрудно – ее «хозяйка» очень ослабела. Джейн чувствовала, как воля Уинифред уступает ее воле, и гадала: дожила бы леди Нитсдейл до этого дня, если бы Джейн не подоспела так вовремя?

– Ты одинок? Ну а у меня есть спутница. Зато нет времени на праздные разговоры. Я спешу в Йорк по важному делу. Пропусти же нас! – Хоть бы голос не дрожал от страха! Джейн надеялась, эти ноты слышны только ей. – Кто ты такой? Как твое имя?

Бандит уже смотрел в сторону. Затянувшийся обмен любезностями ему наскучил.

– Начнем, пожалуй, с ваших кошельков, добрые леди. Давайте-ка их сюда.

– Не дождешься, мерзавец!

Мужчина сделал шаг вперед, поскреб мошонку.

– Ах вот как. То «сэр», а то сразу «мерзавец», – усмехнулся он. – Лучше уж зовите меня «любезный». Вы ведь с «любезного» начали?

– Лучше оставь нас в покое, – наконец подала голос Сесилия. – Моя спутница – не та, кем может показаться мужлану вроде тебя.

– Показаться? Эй, парни, – кем она вам показалась?

– Служанкой, Том. Служанка и есть. Небось работы ищет в Йорке, в домишке побогаче, – отозвался самый молодой из троих.

– По-моему, она – камеристка знатной леди, – возразил третий бандит, наслаждаясь спором не меньше, чем видом стушевавшихся всадниц.

Том взглянул на приятеля. Изо рта его ленивыми кольцами шел пар, хотя сам Том не казался озябшим.

– Нет, бери выше. Сама-то она себя куда как высоко ставит. Экономка, что ли? Погодите, ребята. Гувернантка? Пожалуй, гувернантка. По выговору слыхать, что образованная. Ну да это пустяки. Вам, мисс, корсет уж больно тесен, так я кумекаю. Дайте подсоблю со шнуровкой.

Все трое заржали.

Теперь, когда негодяи озвучили свои истинные намерения, Сесилия больше не могла сдерживаться. С ее уст сорвалась мольба о спасении, обращенная к Господу. Увы – благочестивые слова лишь заставили бандитов громче рассмеяться. Но Сесилия была не из тех, кого можно смутить глумливым хохотом.

Онемевшие от холода пальцы, саднящие от ветра скулы – что за пустяки! От гнева кровь прихлынула к лицам обеих женщин.

– Ты низкий человек! – выкрикнула Сесилия. – Ты так глуп, что любой деревенский юродивый заткнет тебя за пояс! Перед тобой не служанка и не экономка! Сделаешь еще шаг к ней – считай, что тебя уже вздернули!

Напрасно Джейн делала Сесилии знаки, уверенная в том, что вспышка гнева лишь усугубит ситуацию, которая и так уже из опасной превращалась в безвыходную. Джейн беспомощно огляделась, как бы рассчитывая обнаружить в окрестностях веский и убедительный аргумент.

– Кошельки, говорю, давайте, – повторил Том. Теперь в его голосе не было намека даже на глумливую почтительность.

Несправедливость происходящего застила разум Джейн. Да, при ней имеется золото – но это главным образом деньги, одолженные у Чарльза, и будь она проклята, если отдаст их первому встречному отморозку. Джейн заморгала. Уинифред не права. Им с Сесилией есть что противопоставить бандитам. Этот Том, хмырь лет пятидесяти, сейчас узнает, каковы в гневе женщины из другого мира. Джейн Грейнджер, в конце концов, помолвлена с парнем, имеющим черный пояс и пятый дан по карате. Выше – только сенсей, а Уилл – мастер-практик, как процедил в адрес Джейн его отец. Джейн с удовольствием слушала объяснения Уилла: дескать, боевые искусства – оружие скорее духовное, нежели физическое. Родители отвезли Уилла в Японию, когда ему исполнилось девять; целый год он трижды в неделю проделывал путь в шестьдесят миль, чтобы брать уроки у единственного в регионе обладателя девятого дана. Чем дальше продвигался Уилл в познании приемов, тем более философскую направленность носили уроки мастера. Еще два года Уилл провел в Японии, чтобы усовершенствовать технику, но главное – чтобы завершить духовный путь. Джейн умоляла жениха показать ей несколько приемов. Уилл, конечно, не хотел с ней драться, но согласился обучить трем базовым, классическим приемам, годным для самозащиты. Джейн уже прикинула, который из трех она сейчас опробует – поскольку оптимистичное «если вдруг, когда-нибудь, по чистой случайности» Уилла успело обрести вид грязного бандита с гнилыми зубами и зудом в районе ширинки.

Джейн высвободила ногу из стремени, спрыгнула в снег.

– Ну и дела! Похоже, ты ей приглянулся, Том Уайатт! – донеслось из повозки.

Том выругался и погрозил приятелю, столь необдуманно назвавшему его имя.

Джейн тем временем, к его изумлению, развязала и сбросила плащ. Она видела, что немало ошарашила негодяя – тот даже губы облизнул, так они пересохли. Что у нее на уме, он даже отдаленно не представлял.

– Уинифред! – воскликнула потрясенная Сесилия.

– Молчи! – велела Джейн, ловя взгляд Тома Уайатта.

Юбка сковывала движения. Уж конечно, эта деталь одежды не даст как следует замахнуться, если Джейн решится на атаку. Без дополнительных размышлений Джейн рванула подол; скорее угадала, чем услышала, как на снег посыпались пуговицы. На белом фоне они казались вороньими глазами, отслеживающими каждый шаг Джейн. Жакет придется оставить; ну да ничего – от львиной доли издержек георгианского стиля Джейн избавилась, вдобавок на ней прочные ботинки, словно созданные для ударов, а Том отродясь не видывал каратистов и уж точно не подвергался ни приему под названием «блок коленом», ни удару по ребрам.

Когда юбка упала к ногам Джейн, негодяи на миг потеряли дар речи. На периферии сознания раздавался лепет шокированной Сесилии. Куда яснее Джейн ощущала отсутствие на себе белья, привычного для женщины из двадцатого века. Холод жалил бедра сквозь тонкую хлопчатобумажную ткань. Если сейчас Том сорвет с нее нижнюю юбку, Джейн останется обнаженной от пояса до пят. Самое смешное, что в мозгу пронеслась мысль, едва ли уместная при подобном раскладе, а именно: как бы Уинифред отнеслась к восковой эпиляции в области бикини? Мимолетная улыбка, вызванная этим вопросом, как ни странно, помогла Джейн сфокусироваться; в следующую секунду она подумала, что скорее обречет Уинифред (а заодно и себя) на смерть, чем позволит этому выродку овладеть телом своей «хозяйки».

– Уинифред, не надо, – лепетала Сесилия, едва шевеля губами от ужаса. Впрочем, ее мольбы был грубо прерваны хохотом Тома. Вероятно, он очень быстро справился с первым шоком.

– Сдается мне, Уинифред на меня запала! Как по-вашему, парни? Сейчас малость охлажу ее сочную задницу. На снег завалю; я не я буду, если не завалю.

– Заодно и член свой охладишь, Том, а то он аж дымится! – выкрикнул самый молодой из мерзавцев – и сам испугался своего голоса, резко прозвучавшего в ледяном безмолвии.

Теперь все трое были возбуждены, Джейн ясно это видела. Ими владели ярость и похоть, и они не сомневались, что с минуты на минуту вполне удовлетворят свои потребности.

Джейн изобразила презрение, задействовав лицевые мышцы Уинифред; сосредоточила внимание на Томе, от которого ее отделяли считаные шаги.

– Я – леди Уинифред Максвелл, графиня Нитсдейл. Полагаю, Том Уайатт, ты не хочешь навлекать на себя гнев моих родичей? Поверь, ты взмолишься о виселице, когда мой муж и его вассалы доберутся до тебя.

– Хорош врать, мисс, – усмехнулся Том, хотя и не без заминки. Теперь он избегал прямого взгляда на Джейн. – Ежели вы – графиня, где тогда ваши кольца да сережки? И почему вы одеты как служанка?

Джейн начала кружить вокруг Тома, выбирать место для атаки, прощупывая почву – нет ли под снегом сучьев или крупных камней.

– Внешность обманчива, Том Уайатт, – сказала она. Может, действительно следовало надеть драгоценные кольца Уинифред, вместо того чтобы закапывать их вместе с другими украшениями? – Ты же сам признал, что выговор у меня не как у простолюдинки.

Том поднял взгляд.

– Кто бы вы ни были – мне нужен ваш кошель.

– Я дам тебе денег на еду, – предложила Джейн. Прозвучало бы куда лучше, если бы фраза дважды не была нарушена чиханием.

Пришла очередь Тома усмехаться.

– Голосок-то у вас совсем больной. Чего доброго, насмерть простудитесь, коли будете задницей светить. Хотя лично мне ваша задница по вкусу.

Джейн чувствовала: Том все еще в легком замешательстве от ее действий. Тем лучше! Пусть продолжает в том же духе.

– Ну а ежели вы и впрямь богачка, так я на вашу милостыньку не согласный – все золото давайте! – На этих словах Том осклабился. – А еще я заберу вашу честь – отчего не забрать, коли предлагают? Сдается мне, ваш благородный муженек не часто вас ублажает, да и не особо усердствует.

Последняя фраза очень понравилась двоим бандитам в повозке.

Джейн проигнорировала подначку. Ох, как ей хотелось исколотить мерзавца – даже слабыми кулачками Уинифред.

– Разве я сказала, что я богата? Я лишь сообщила, кто я такая.

– Ах да – благородная леди. Ладно, поверю на слово. Ну а ежели благородная, значит, денежки у вас водятся. Иначе зачем мы тут разговоры разговариваем? Хватай ее, ребята.

Джейн напряглась, но в следующий миг инстинктивно приняла боевую стойку, как учил ее Уилл. «Вся соль – в равновесии, – объяснял он, бережно устанавливая ее ноги таким образом, чтобы одна располагалась по отношению к другой диагонально. – А руки держи вот так, – продолжал Уилл, придавая рукам нужное положение. – Тело расслаблено, однако мышцы должны быть готовы напрячься и выплеснуть хранящуюся в них энергию. Знаю: это противоречивое объяснение. Ничего – сейчас покажу на практике, и ты все поймешь». Джейн действительно поняла.

Двое бандитов выпрыгнули из повозки, но набросились не на Джейн. Они кинулись к Сесилии, сдернули ее с лошади и волоком потащили, вопящую и визжащую, подальше от дороги. На снегу остался глубокий след; Сесилия цеплялась за все, что попадало под руки, боролась до конца.

– Эй, ребята, за кусты ее тащите, вон за те! – раздраженно крикнул Том. – И ради всего святого, засуньте ей что-нибудь в рот, а то эта сука уж больно растявкалась.

– Я знаю, что ей засунуть, – отвечал находчивый юнец – все старался произвести впечатление на главаря.

– Держись, Сесилия! – взвизгнула Джейн.

Все трое исчезли из виду, крики Сесилии стали сдавленными, приглушенными; потом обрушилась тишина. Какое-то время до Джейн доносились звуки борьбы, затем последовал мужской вопль. Джейн надеялась, что Сесилия дала отпор насильнику. Впрочем, все ее внимание было сейчас сосредоточено на Томе. Сначала нужно расправиться с ним; лишь потом Джейн сможет выручить Сесилию.

– Не иначе, юный Джон выполнил-таки свою задумку, а товарка вашей милости возьми да и тяпни его зубами. Сука и есть, – вслух рассуждал Том. Вопль и последовавшая тишина явно его позабавили.

Джейн вскинула голову.

– Вели своим гребаным ублюдкам убрать свои поганые лапы от моей подруги, – прошипела Джейн, давая волю женщине двадцатого века. Уинифред от таких слов скукожилась и отступила на задний план.

Том аж за живот схватился – так рассмешило его ругательство.

– Значит, говорите, благородная леди? Где это видано, чтоб леди сквернословила, что твой сапожник? Такой ротик небось и отсосать у простого парня не побрезгует, а?

И Том подскочил к Джейн.

Она была готова к атаке. Нет, она, в отличие от Уилла, не поколеблется применить к мерзавцу смертоносный прием. Джейн перенесла вес собственного тела на одну ногу и изобразила почти безупречный удар ногой с разворота. Бедро оказалось практически под прямым углом к опорной ноге, пятка сработала как оружие, направленное, подобно снаряду, в мягкую, уязвимую плоть – в область мошонки Тома Уайатта. Он согнулся пополам, некоторое время не мог сделать вдох – но Джейн требовалось закрепить результат. «Если придется применять этот прием – иди до конца. Не позволяй обидчику очухаться», – наставлял Уилл словами своего сенсея. Джейн уже стояла на обеих ногах. Она подняла колено, собираясь ударить Тома в челюсть. Но промахнулась, потому что Том Уайатт, оказавшийся сильнее, чем можно было подумать, глядя на него, и вдобавок учившийся драться не где-нибудь, а в городских трущобах, сообразил, что за первым ударом последует второй. Том выпрямился, все еще морщась от боли, но боль не помешала ему схватить Джейн за поднятое колено, дернуть и толкнуть.

Под рухнувшим телом Джейн захрустел снег; казалось, из легких выкачали весь воздух. Несколько секунд Джейн лежала пластом, оглушенная болью. Затем сознание вернулось к ней, она поняла, где находится, попыталась подняться, не подумав про ушибленный при падении копчик, который не замедлил напомнить о себе. Джейн опоздала – над ней, пыхтя, навис Том Уайатт. Изо рта его вырывался пар, под носом висели сопли. Воняло отрыжкой. Джейн знала: мошонке Тома куда больнее, чем копчику Уинифред, и дивилась выносливости мерзавца.

– Ах ты сука! – прошипел негодяй, вытирая сопли замызганным рукавом. – Я еще и язык себе чуть не прокусил.

Он сплюнул в непосредственной близости от Джейн. В слюне чернел гнилой зуб; на белом снегу кровавый комок выглядел особенно зловеще.

– За то, что ты сделала, я тебя придушу, а потом трахну твой теплый труп.

Прежде чем Джейн успела перевести дыхание, тяжелый башмак опустился ей на горло.

– Умирать ты будешь медленно, тварь, потому что я так хочу.

В этом Джейн не усомнилась ни на секунду. Давление на горло усиливалось, Джейн едва дышала, почти агонизировала от нехватки воздуха. Жизнь уходила из тела Уинифред. «Нет! – мысленно взмолилась Джейн. – Держись, Уини!» Увы – хрупкость ее «хозяйки» не давала шансов на выживание и ей самой. Невидимая душа Уинифред приготовилась отлететь. Леденящий холод показался благом, глаза закатились, впереди замаячил пресловутый туннель, тьма сгустилась. И вдруг Джейн отчетливо услышала пистолетный выстрел, который, подобно раскату грома, взорвал застывший от холода воздух. Приподняв веки прежде, чем потерять сознание, Джейн увидела стаю вспугнутых птиц – птицы с шумом снялись с голого дерева. Впрочем, возможно, то были вороны, недавно кричавшие в ее мозгу: «А мы предупреждали!» Или с голых веток сорвались две души – ее и Уинифред.

Глава 14

Онемевшие от потрясения родные Джейн сидели в просторной кухне уэльского фамильного особняка. Телефонный аппарат находился в нескольких дюймах от главы семейства, на табурете, куда его перенес Хью Грейнджер. Полицейские наконец-то уехали, оставив Грейнджеров привыкать к известию о том, что Джейн не вернулась с Айерс-Рок. Выданную полицейскими информацию можно было назвать обрывочной; вдобавок полицейские заверили Грейнджеров, что Джейн отсутствует всего несколько часов. По их словам, они и визит нанесли только потому, что на этом настаивал владелец отеля, – Джейн, дескать, в случае чего-нибудь экстраординарного просила позвонить по соответствующему номеру.

– Когда полиция нагрянула, как раз звонил владелец отеля, – нарушила тишину Кэтлин Грейнджер. – Я еще попросила его оставаться на линии. – И несчастная мать снова заплакала.

– С ним же говорила эта женщина, ну, из полиции, – принялась утешать Джульетта. – Она ему все объяснила, не волнуйся.

– Говорить надо было мне. Я бы сообразила, какие вопросы задать. Этот Бэз – в Австралии, а полицейские – здесь, в Уэльсе. Что они могут знать? А ему наверняка известны подробности.

– Хватит! – прикрикнул мистер Грейнджер. – Они же нам сказали: прошло всего несколько часов. Джейн еще даже не считается пропавшей без вести. Ну? Сказали или нет? Джейн, скорее всего, уже вернулась. Вдруг ей захотелось проехаться по окрестностям Скалы? Вдруг она наняла гида и еще немножко погуляла? – Глава семейства передернул плечами. – Да она где угодно может быть. Не плачь, милая. Ты же знаешь – у нашей девочки независимый характер. Она вполне могла взять напрокат машину и поглазеть на другие достопримечательности, а в мотель просто не сообщила – забыла, с кем не бывает.

– Джейн бы не забыла, – всхлипнула Кэтлин Грейнджер.

– Папа, ее машина обнаружена возле Скалы. Значит, Джейн где-то там.

Мистер Грейнджер сделал Джульетте страшные глаза – дескать, придержи язык, пощади чувства матери. Джульетта поняла, что сболтнула лишнего.

– Мама, наша Джейн сейчас немножко не в себе, – заговорила она в надежде отвлечь мать от факта наличия машины возле Айерс-Рок. – Она растеряна, может, немного забывчива от горя; все ее мысли об Уилле, а не о нас. Сама она, конечно, так не считает, да только с нашей стороны было безумием отпустить ее. Она могла заблудиться даже во время обычной прогулки. – Джульетта покачала головой. – Как, ну как нас угораздило ее отпустить? Почему я с ней не поехала?

– Не начинай, Джульетта, – сказал отец.

– Я должна была поехать с Джейн. Я или ты, папа, или мама.

Мистер Грейнджер вскочил, забегал по кухне.

– Как вам известно, Джейн – разумная, практичная и храбрая девушка. Раз она оставила наш телефон хозяину мотеля, значит, и другие меры предосторожности приняла. Я совершенно уверен: с минуты на минуту зазвонит телефон и мы услышим голос нашей Джейни. И если я не ошибаюсь насчет моей доченьки, она будет очень смущена, а пожалуй, и недовольна всей этой шумихой вокруг ее мнимой пропажи.

– Пойду приготовлю чай, – сказала Кэтлин. Было ясно – чаю никому не хочется, и ей самой – менее всех. Чай недавно пили, но это повод сделать что-то, сосредоточиться на чем-то постороннем.

– Джейн следовало родиться мальчиком, – развивал мысль мистер Грейнджер.

– О чем ты говоришь, Хью? – плаксивым голосом переспросила Кэтлин, прежде чем насыпать в чайник заварку.

Хью Грейнджер пожал плечами.

– Еще школьницей Джейн во всем состязалась с мальчиками. Помнишь, какой она нам скандал закатила, когда мы определили ее в школу для девочек? Она у нас крепкий орешек, особенно в этой области, – добавил мистер Грейнджер, постучав себя по виску.

– Это все твои гены, папа. По-моему, ненормально быть одновременно отчаянной – и запредельно красивой.

Попытка Джульетты разрядить обстановку не удалась. Ее замечание отдавало завистью, она это поняла по изумленным лицам родителей.

– А что я такого сказала? С внешностью Джейн можно любого заполучить; любого, кто приглянется. Моя сестра запала на мистера Бесподобного, решила, что должна его вытащить, и очертя голову бросилась в Австралию. Иными словами, она в своем репертуаре – стремится контролировать ситуацию.

Хью Грейнджер тряхнул головой.

– Ты не права, Джульетта. Джейн всегда искала чего-то особенного. Наверно, она надеется, что Уилл откроет ей некие новые горизонты, только вот…

– Что – только? – почти выкрикнула Кэтлин. – Не смейте говорить о Джейн в таком тоне.

– Я всего лишь имел в виду, что Джейн искала мужчину сильнее себя, – сказал Хью Грейнджер так, словно выдал наконец страшную тайну. – Ей нужен человек, на которого она бы смотрела снизу вверх, человек, которым она не могла бы командовать, человек, готовый о ней заботиться, любить ее… – Хью вздохнул.

– Папа, не говори ерунды. Любая нормальная девушка мечтает, чтобы перед ней встал на колени парень вроде Уилла Максвелла. Я первая назвала бы Джейн сумасшедшей, не ответь она взаимностью Уиллу. Сам Уилл – мечтатель, что, впрочем, только добавляет ему шарма. С виду – типичный сердцеед, красавчик-плейбой, на самом деле – скромник и философ, насколько я могла понять. Джейн с ним крупно повезло, поэтому она пошла на такой риск ради его спасения.

Грейнджер слегка смутился. Откашлялся и заговорил еще более серьезным, авторитетным тоном:

– Нам сказали, австралийские власти объявят Джейн в розыск не раньше чем через двадцать четыре часа. А пока прошло только восемь часов с тех пор, как она уехала из мотеля.

– Ты прав. Она скоро вернется и задаст жару всем, кто так нас напугал, – сказала Кэтлин, наливая кипяток в заварочный чайник.

Зазвонил телефон; Грейнджеры подскочили. Кэтлин тихо вскрикнула, Хью схватил трубку.

– Хью Грейнджер слушает! – выпалил он.

Джульетта и Кэтлин прижались друг к другу, сцепили руки. Они не сводили глаз с главы семейства – ждали, что он улыбнется. Он не улыбнулся.

– А, Джон. Добрый день, – с виноватым видом произнес в трубку Хью Грейнджер. – Извини. Да. Да, мы ждали звонка Джейн.

Джон Максвелл что-то говорил, Хью молча слушал.

– Нет, мы до сих пор путаемся, когда надо определить, сколько сейчас времени в Австралии.

Последовала еще одна пауза. Женщины разъяли объятие, обменялись разочарованными взглядами. Кэтлин накрыла чайник стеганой салфеткой.

– Я тоже надеюсь, что у Джейн эта блажь скоро пройдет, – произнес Хью, не сводя глаз с жены и дочери. – Да, нам тоже очень хотелось бы, чтобы Джейн была сейчас с нами. Как Уилл? Изменения есть?

Последовала реплика Джона Максвелла.

– Правда? А доктор что говорит? Что это явный позитив? – Хью кивнул, еще послушал, еще раз кивнул. – Но это же прекрасно. Да, знаю, знаю. Хорошо. Если Джейн позвонит… В смысле, когда Джейн позвонит, я непременно ей сообщу. Да, скажу, чтоб вам позвонила; правда, с этим Элис-Спрингс ужасная связь. – Хью еще подождал. – Хорошо, скажу, чтоб позвонила из Сиднея. Послушай, Джон, я очень рад за Уилла. Мы все очень рады. Спасибо, что сообщил. Обязательно. Конечно. И Диане тоже большой привет.

Он повесил трубку и взглянул на жену и дочь.

– Уилл очнулся, да? – уточнила Джульетта.

Хью покачал головой.

– Пока не очнулся, но Джон звонил сказать, что наметились позитивные сдвиги.

– Насколько позитивные? – спросила Кэтлин.

– Настолько, что Джон с Дианой решили пока не везти его в Америку. – Хью потер глаза, женщины вздохнули с облегчением. – Максвеллы отложили отъезд. Лондонские врачи советуют не трогать Уилла, потому что он сейчас в фазе выныривания. Джон так и сказал – фаза выныривания. Он не употребляет слово «очнуться». – Хью вздохнул. – Максвеллы надеялись, Джейн уже летит домой.

Кэтлин кивнула.

– Ей следовало быть с Уиллом, особенно сейчас, когда ее присутствие могло бы ему помочь.

– Я нарочно не сказал, что с Джейн пока нельзя связаться. Максвеллам и без того досталось.

– А давайте сами позвоним в Австралию, – предложила Джульетта.

– Полицейские сказали, нас будут держать в курсе.

– Мама, до чего ж ты у нас законопослушная! Все, я звоню в мотель. Напомни, как зовут владельца?

– Только без паники. Подождем еще несколько часов. Если до полуночи ничего не прояснится, тогда и будем звонить в Элис-Спрингс, – распорядился Хью Грейнджер.

* * *

Сначала Джейн почувствовала прикосновение к лицу свежего ветра. Сам факт, что ее занемевшие от холода щеки способны что-то чувствовать, удивил ее. Еще Джейн казалось, что она вдруг стала легкой, как перышко. Полное сознание вернулось к ней, и она поняла: ее несут на руках. Джейн открыла глаза – и встретила взгляд темных глаз человека, которого меньше всего ожидала увидеть.

– Мисс Грейнджер, как вы?

– Мистер Саквилль! – простонала Джейн.

– Прошу вас, молчите и не шевелитесь.

Саквилль произнес эти слова мягким тоном, однако Джейн почувствовала, что это отнюдь не просьба.

Он нес ее безо всяких усилий; его мощное тело излучало волны тепла и давало ощущение защищенности. В глубине души Джейн радовалась не только тому, что ее спасли, но и тому, что спас ее именно Саквилль – как бы нелепо это ни звучало. Джейн коснулась ладонью своей шеи.

– Лучше вам пока не разговаривать, мисс Грейнджер, – произнес Саквилль с такой нежностью, что Джейн улыбнулась. На миг она уловила в его взгляде усмешку, а когда, секундой позже, усмешка исчезла, обычно прохладный, чуть ироничный взгляд Саквилля все еще оставался согрет ею.

– Я счастлив, что вы не пострадали, – продолжал Саквилль так тихо, что слышать его могла одна Джейн.

– Благодарю вас, мистер Саквилль, – прошептала она. Взгляд Саквилля проникал глубоко в душу. Ни дать ни взять бабочка и коллекционер: она – пригвождена к бархату и беспомощна, он – упивается очередным трофеем. – А что с Сесилией?

– Дорогая, я цела и невредима, – послышался знакомый голос, и Сесилия возникла рядом с Саквиллем, вся всклокоченная, но улыбающаяся. – Мистер Саквилль пришел мне на помощь прежде, чем негодяи содеяли непоправимое, – продолжала Сесилия, с благодарностью глядя на своего спасителя.

Зато Саквилль только что не тонул в глазах Уинифред, а Джейн чувствовала странное влечение между своей «хозяйкой» и своим спасителем. Саквилль бережно опустил ее на землю, в объятия Сесилии, и отвернулся. Джейн проследила его движение. Саквилль смотрел на Тома Уайатта, стоявшего на одном колене и, по всей вероятности, возвращавшегося в сознание.

– Что произошло? – прохрипела Джейн. Голос пропал.

– Мистер Саквилль ударил мерзавца рукоятью пистолета, и тот потерял сознание. Теперь у него рана на голове, – шепнула в ответ Сесилия.

– Мало он еще его ударил, – буркнула Джейн.

Джулиус Саквилль не спеша проверил пистолет, не спеша прицелился прямо в сердце Уайатта.

– Я очень меткий стрелок, – предупредил он ровным тоном, не меняя выражения лица. – Один из твоих приятелей уже мертв. Юнец сбежал. Полагаю – точнее, надеюсь, – что у него сломана челюсть. А у меня достаточно времени, чтобы перезарядить пистолет персонально для тебя, негодяй.

Уайатт замахал руками – дескать, не надо. Саквилль метнул на Джейн тревожный взгляд.

– Вы уверены, что этот висельник не причинил вам вреда, мисс Грейнджер?

Джейн перевела дыхание.

– Я в порядке, отделалась парой синяков.

Тут она сообразила, что на ней по-прежнему только жакет и нижняя юбка, которая промокла от снега и уж наверняка стала почти прозрачной.

– Давай я помогу тебе одеться, милая Уинифред, – зашептала Сесилия. Джейн не реагировала – ее внимание было захвачено разговором Саквилля и Уайатта.

– Выходит, вреда-то никакого и нет? – воспрянул несостоявшийся насильник. Голос, однако, дрожал, а взгляд был устремлен на дуло пистолета. Десна его кровоточила из-за выбитого зуба, кровавая слюна тянулась по небритому подбородку.

– Ты действительно так думаешь? – мрачно уточнил Саквилль. – Вот что я тебе скажу: спасайся бегством. Беги без оглядки.

Джейн подняла взгляд на своего избавителя.

– Неужели вы отпустите его, милорд?

Уайатт тем временем пятился к повозке.

Саквилль прищурился и нажал на курок. Кремниевый пистолет выстрелил, на сей раз спугнув пару кроликов, что вылезли было из норы. Обе женщины поморщились от дыма и пламени, которые исторгло дуло, а Уайатт подпрыгнул чуть ли не на пять локтей. Саквилль не собирался его убивать – это Джейн поняла по лукавому блеску темных глаз. Уайатт этого блеска не видел. Он обернулся, и Джейн, к своему удивлению, прочла на грубом лице уверенность в полной безнаказанности.

– Сдается мне, не такой уж вы меткий стрелок, мастер Саквилль. Пожалуй, успею сделать ноги, покуда вы перезаряжаете свою кремневку.

Саквилль с трудом сдержал смешок.

– Это я примеривался.

Он достал из кармана второй кремневый пистолет и снова прицелился. Теперь лицо его было серьезнее некуда.

– Этот пистолет заряжен. И я не промахнусь, даже не надейся, Том Уайатт. Я тебе велел бежать без оглядки. Колымага твоя здесь останется. И помни: мне известно твое имя. А после того как я обеспечу безопасность этим леди, сие гнусное имя будет известно и всем констеблям во всех окрестных приходах. К имени я присовокуплю описание твоей наружности и рассказ о нападении. Как видишь, Уайатт, я намерен действовать по законам нашей великой державы. Имей в виду: ты предстанешь перед праведным судом, даже если мне придется лично травить тебя, как бешеного пса.

Уайатт поскользнулся, оступился, руки дернулись. Негодяй отпрыгнул в сторону и наконец исчез из виду.

Все внимание Саквилля переключилось на Джейн; правда, он избегал смотреть на нее.

– Мисс Грейнджер, мне кажется, с вашей стороны было весьма опрометчиво лягаться, будучи в одном белье; не говоря уже о том, что вы могли простудиться насмерть.

– Принеси мою юбку и плащ, Сесилия, – попросила Джейн и, чтобы не дать смущению овладеть ею, обратилась к Саквиллю: – Скажите, а тот висельник, что напал на Сесилию, действительно мертв?

Тем временем вернулась Сесилия с одеждой и целой пригоршней пуговиц.

– Я сама видела, как он упал замертво, когда раздался выстрел, – ответила за Саквилля Сесилия. – Впрочем, мне все равно. Ах, милорд, не случись вы поблизости… – заговорила она, впрочем, не рискнув закончить фразу.

– Не думайте об этом, мисс…

– Эванс, – подсказала Сесилия.

– Кстати, почему вы оказались поблизости? – заинтересовалась Джейн. Она была уже одета, правда, юбка держалась лишь на двух оставшихся пуговицах. Пульс постепенно возвращался к норме; действие адреналина закончилось. Джейн снова чувствовала себя уязвимой, зябко куталась в плащ. Холодало – если, конечно, дальнейшее понижение температуры воздуха было возможно в принципе. – Я думала, милорд, вы направляетесь в Йорк.

– Я и направлялся. Я из Йорка приехал, – отвечал Саквилль и пошел выпрягать лошадь Уатта из повозки.

Джейн дрожала от холода.

– Я вас не понимаю, милорд.

Саквилль по-прежнему избегал смотреть на нее.

– Я вернулся из-за вас. – Он кашлянул и продолжал: – Я хотел сказать, из-за вас с мисс Эванс.

Наконец-то темные глаза вновь остановились на лице Уинифред.

– Почему? – захлопала ресницами Джейн.

Саквилль напрягся. Казалось, прямой ответ его сконфузит. Джейн очень по вкусу было его явное замешательство от подобных вопросов; особенно ей нравилось, что замешательство прорывается сквозь оболочку невозмутимости.

– Потому, мисс Грейнджер, что я, не в пример этим висельникам, умею отличить благородную леди от крестьянки!

– Значит, будь я простой крестьянкой, вы бы не поспешили мне на помощь?

Рационализм Саквилля изрядно покоробил Джейн; впрочем, она быстренько напомнила себе, какой на дворе век. О женской эмансипации еще и не слыхивали. Первых намеков на реформы женщинам придется ждать лет сто с хвостиком.

– Я этого не говорил.

Поджатые губы и молчание Джейн заставили Саквилля продолжать:

– Перестанемте играть в шарады. Я знаю: вы – леди Максвелл, графиня Нитсдейл. Вы сами так себя назвали.

– Да, милорд, это она, – встряла Сесилия, впрочем, не рискуя встретиться глазами с Джейн. – А я – компаньонка и служанка ее милости.

Саквилль пронзил Джейн очередным взглядом.

– Пока я в здравом рассудке, я не мог оставить вас, миледи, одну на дороге, опасной даже для такого безрассудного человека, как я. – Саквилль помедлил и продолжал с запинкой: – Хватит с вас и трудностей, которые неминуемы для леди, пустившейся в путь без мужского сопровождения. Едва узнав, что рейс до Лондона отложен, я решился вернуться, встретить вас на пути из Ньюкасла и проводить до Йорка. – Казалось, с каждым рациональным доводом уверенность Саквилля крепнет. – В четырех милях отсюда есть приличный постоялый двор. Предлагаю немедленно туда отправиться и там переночевать. Завтра, если не будет снегопада, мы продолжим путь в Йорк.

Оба, Саквилль и Сесилия, ждали решения Джейн, которая не могла отделаться от мысли, что совсем рядом, под живой изгородью, лежит мертвец.

– Похоже, мистер Саквилль, вы больше печетесь о повозке, чем о человеке, – наконец выдала Джейн.

– Об этом человеке я вовсе не пекусь, – скривился Саквилль. – А вот лошадь мне жаль – она никому не причинила вреда. Бедняжка заслуживает теплого стойла и свежего сена, в то время как тот, кто погонял ее, заслуживает лишь того, чтобы его смрадный труп растащили по кускам дикие звери.

– Не могу не согласиться с милордом, Уинифред. Человек, о котором ты говоришь, был подлецом и разбойником, охотился на беспечных путников. Ты сама знаешь, как отзывался о таких молодчиках лорд Уильям.

Джейн, к облегчению Сесилии, наконец согласно кивнула.

– Лорд Саквилль совершенно прав – ты простудишься насмерть, если останешься на холоде. И не только ты – мы все умрем от простуды.

Джейн и сама уже не чувствовала пальцев на руках и ногах.

– Предлагаешь оставить его, Сесилия?

Подруга взглянула на нее как на умалишенную.

– Боже мой, Уини! Этот висельник напал на меня, хотел обесчестить. Ты была бы следующей. Он бы взялся за тебя сразу после негодяя Уайатта. Лорд Саквилль пристрелил его в целях самообороны. Ты сама видела – он отпустил двоих других. Не думай о них больше. Это низкие, дурные люди.

– Отлично сказано, мисс Эванс, – похвалил Саквилль.

Джейн шокировали эти слова, однако она позволила подвести себя к лошади.

Саквилль не замедлил предложить свои услуги.

– Я помогу вам, миледи, – сказал он, подхватил легкое тело Уинифред и водрузил в дамское седло. Ладонь задержалась на башмачке, и Джейн даже сквозь телячью кожу почувствовала тепло и трепет. О нет, это не галлюцинации – Саквилль и вправду подает ей безмолвные знаки, делится теплом и отвагой.

– Вы сможете ехать верхом, леди Нитсдейл? – спросил Саквилль.

Джейн кивнула, обезоруженная участием в его тоне и в темных проницательных глазах, а еще молчанием, которое красноречивее слов, если сопровождается столь бережными жестами.

– Прошу вас, называйте меня Уинифред, – сказала Джейн. – А еще лучше – Джейн, – добавила она и под мрачным взглядом, что метнула на нее Сесилия, поежилась и уточнила: – Незачем окружающим знать, кто я такая на самом деле. Буду скрываться под именем Джейн Грейнджер.

– Джейн, – повторил Саквилль и склонил голову – но не прежде, чем в очередной раз сжал ножку Джейн.

Она сглотнула, сердясь на себя непонятно за что, и проследила, с какой легкостью вскакивает на коня Джулиус Саквилль. Лошадь разбойников он привязал к своей собственной, и они тронулись в путь. Ни Саквилль, ни Сесилия даже не подумали посмотреть, что находится в повозке, которая так и осталась на обочине. Ехали быстро; Саквилль чуть впереди, женщины следом.

Позднее, уже на постоялом дворе, пока Сесилия распоряжалась насчет горячей воды, которой следовало наполнить медную ванну для Джейн, ее госпожа внезапно обнаружила, что доедает пирог с голубятиной в компании одного только Саквилля. В голове вертелись первые строчки из детского стишка о двадцати четырех дроздах, запеченных в пирог, а сама Джейн предпринимала изрядные усилия, чтобы не пялиться на своего сотрапезника.

– Вам лучше, гм… Джейн? Вы больше не думаете о волнительных событиях нынешнего дня?

Джейн фыркнула.

– Честное слово, я в полном порядке. Мне бы от насморка избавиться, а так я здорова, вот разве что копчик ноет. Все-таки я сильно ушиблась, когда упала.

Саквилль кивнул с довольно мрачным видом. Джейн едва знала своего спасителя и не могла представить, как бы звучал его искренний смех. Оставалось гадать, позволяет ли он себе до такой степени раскрыться и при каких обстоятельствах это происходит.

– Разрешите узнать, каков род вашей деятельности, лорд Саквилль.

– Род деятельности? Такового не имею, зато имею достаточно дел, – отвечал Саквилль, несколько смущенный вопросом. – Я живу в Мартлетсе – это на севере – и занят по большей части тем, что управляю своим поместьем.

– Вы женаты?

– Нет, – резко ответил Саквилль и продолжал уже мягче, глядя на свой кубок: – Я вдовец. – Джейн прикусила язык. – Мы с моей покойной супругой повстречались совсем юными, а скончалась она безвременно. Потеря была так болезненна, что я больше не решился связать себя подобными узами.

– Но ведь очень часто любящие супруги и старятся вместе.

– Вы правы, да только у меня, видимо, другая судьба. Кстати, вы ведь тоже пытаетесь свернуть горы, чтобы спасти своего мужа от безвременной смерти.

Джейн изменилась в лице, и Саквилль инстинктивно потянулся к ее ладони. Прикосновение было подобно ожогу – оба отдернули руки. Но жар остался, и продолжал греть руку Джейн, которую она положила себе на колени.

– Простите меня, Джейн. Я сделал это под влиянием секундного порыва. Я не имел в виду ничего дурного.

– Я знаю, что вы имели в виду. И я не обиделась, – заверила Джейн. – Мою печаль вызвала мысль об одной моей подруге, которая обратилась к потусторонним силам с целью спасти от безвременной смерти своего мужа.

Саквилль помрачнел.

– Почему этому человеку угрожает ранняя смерть?

– Он ударился головой и лежит без сознания.

– Оцепенел, значит? Должно быть, с лошади упал?

– Вроде того, – промямлила Джейн. Врать насчет Уилла ей было противно. Хотелось поведать Саквиллю правду.

– Мне искренне жаль вашу подругу. Я слыхал о таких состояниях – их еще называют параличом. Непонятно, что происходит с человеком в это время, да только, говорят, пробуждение возможно. Бедняга может очнуться через годы – и, вообразите, в полном неведении о причинах случившегося. И живет себе дальше, не тужит.

Джейн поежилась. Ей хотелось сменить тему.

– Я еще толком не поблагодарила вас за то, что вы нынче совершили, лорд Саквилль.

– Полагаю, любой джентльмен на моем месте совершил бы то же самое, – произнес Саквилль, чуть покачивая кубок со сладким вином. В следующую секунду его тихий голос превратился в едва слышный шепот: – Я не католик, Джейн, но очень дружен с лордом Дервентуотером. Я намерен вступиться за него, – продолжал Саквилль. – Буду держать речь в его защиту – если, конечно, добьюсь соответствующего разрешения.

До сих пор Джейн не могла отвести взгляд от крупных, превосходной лепки рук, вертевших кубок; теперь ее взгляд переместился на честное лицо Саквилля.

– Ради всего святого – что вам известно?

Джейн знала: граф Дервентуотер является одним из самых важных пленников, захваченных вместе с Нитсдейлом.

– Лишь то, что известно каждому, а именно: лорд Дервентуотер вместе со своими товарищами по оружию, включая графа Нитсдейла, скоро предстанет перед судом. – Саквилль потупил взгляд. – Примите мои соболезнования. Увы, я не вижу счастливого исхода ни для моего друга, ни для вашего мужа.

– Не говорите так, – шепотом взмолилась Джейн.

– Простите меня, я чудовищно нечуток. Я давно не имел дела с женщинами вашего круга; я позабыл о том, как ранимы настоящие леди.

Джейн едва сдержалась, чтобы не рассмеяться. Знал бы он про ее круг!

– В сегодняшней ситуации вы проявили удивительную чуткость. А также огромное великодушие.

– Вы говорите так, потому что ради вас я убил человека?

Джейн округлила глаза, но в следующую секунду поняла – Саквилль демонстрирует остроумие.

– Вашей рукой, лорд Саквилль, двигало само Правосудие – хотя я не была готова к таким его проявлениям.

– Должен признаться, что и вершить правосудие таким способом мне тоже не случалось, – скорбно констатировал Саквилль.

На этот раз Джейн не стала возражать, зато, когда Саквилль поднял печальный взгляд на ее лицо, Джейн ощутила прилив теплой волны, который начался от колен, где вздрагивала ее рука, и поднялся до самых щек. Краска прилила к ее лицу; Джейн надеялась, что в тусклом свете лампы румянец не заметен. Она поймала себя на том, что едва дышит от волнения, и намеренно громко вздохнула.

– Ах, впереди еще столько дней пути!

– Я провожу вас до Лондона. Слово джентльмена.

– Джулиус… можно называть вас Джулиусом?

– Прошу вас именно так ко мне и обращаться, – произнес Саквилль, в упор глядя на Джейн. От этого взгляда мысли ее смешались.

– Джулиус… спасибо вам, – пролепетала Джейн, избегая смотреть на него. – Я хотела сказать, что вовсе не собиралась возлагать на вас ответственность за мою особу. В смысле, ответственность за безопасность – мою и Сесилии. Но вы уже проявили себя как надежный друг.

Саквилль продолжал смотреть на нее, пока его близость и общее молчание не стали томительными. Джейн собралась разрядить атмосферу какой-нибудь фразой, но Саквилль заговорил первым.

– Друг. Какое хорошее слово вы подобрали. Спасибо.

Джейн нахмурилась, пожала плечами.

– Просто я не хочу, чтоб вы чувствовали себя связанным обязательствами.

– Уверяю вас, я вовсе не чувствую себя связанным.

Саквилль, к изумлению Джейн, поднялся; к еще большему изумлению, взял ее руку. Впервые в жизни ее запястья с благоговением коснулись губы на редкость красивого мужчины. Правда, с одной поправкой: это была не ее рука. Это была рука Уинифред, мягкая, изнеженная, бледная; это к руке Уинифред приложился своими соблазнительными губами лорд Саквилль. Всю сцену Джейн наблюдала как бы со стороны – и в то же время ощущала жаркое дыхание, дразнящее позаимствованную плоть. Это было странно, это лишало сил, но, если говорить начистоту, это было восхитительно.

Последнее обстоятельство Джейн не желала признавать, но и игнорировать не могла. Джулиус Саквилль производил на нее совсем нежелательное впечатление. Этот жар его рта, возбудивший плоть, заставивший Джейн затрепетать, когда Саквилль выпрямился, чтобы уйти. Джейн не хотела отпускать его – такой он был серьезный, такую проявлял романтичность натуры, но и хотела, чтобы он ушел, потому что в нем усмотрела дополнительное осложнение и без того непростой своей ситуации.

– Доброй ночи, Джейн, – вежливо сказал Саквилль. – Надеюсь, после столь напряженного дня вы будете спать крепко и спокойно.

Новая волна трепета пробежала по телу от проникновенного взгляда лорда Саквилля, от глубокого звучного голоса, с такой интонацией произнесшего истинное имя Джейн.

– Доброй ночи, – вымучила она, избегая взгляда темных глаз.

– Выезжаем завтра на рассвете.

– Благодарю вас, мы с Сесилией будем готовы.

Джейн наконец подняла глаза, но Саквилль успел повернуться спиной, а в дверях возникла Сесилия. Она улыбнулась выходившему Саквиллю, тот учтиво кивнул.

– Горячая ванна, теплая постель и медовый поссет придадут тебе сил, дорогая, – молвила Сесилия.

Джейн позволила увести себя в их с Сесилией общую спальню, раздеть (о, это блаженное освобождение от корсета и прочей сбруи!) и усадить в ванну, где ее обняла теплая пенная вода.

Джейн убеждала себя, что противоречивые чувства, владеющие ею, вызваны потрясением, а также непривычной обстановкой. Теперь ей хотелось, чтобы Джулиус Саквилль не был столь благородным джентльменом, не вернулся с полпути встретить их. И почему перед глазами все время стоит его лицо, и почему она с такой ясностью видит безупречность его кожи, лишенной оспин, которые есть даже у Сесилии? Почему в память врезались пальцы, обтянутые перчатками и оплетенные поводьями; почему от пальцев воображение скачет дальше – к прикосновению его руки за ужином? Ах, эта рука! Длинные сильные пальцы с идеальными полумесяцами на выхоленных ногтях. Почему Джейн избегала смотреть в умные глаза Джулиуса Саквилля, но зато не сводила взгляда с его восхитительных губ; почему заметила тоненький серебристый шрамик в уголке рта? Интересно, откуда он? Почему-то эта подробность его жизни стала очень важной. Отчего умерла его жена? Почему он больше никого не любил?

Далее мысли Джейн обратились к Уиллу. Жаль, у нее нет фотографии жениха. Не хочется забывать его улыбку, его стройное сильное тело. Нужно помнить его запах, его прикосновения. Уилл так далеко; Джейн с трудом вызывала в памяти его черты. Вот бы они всплывали с такой же готовностью, как черты лорда Саквилля! Она закрыла глаза, чтобы не дать пролиться слезам. Соленая влага защипала веки, и Джейн стала молиться о том, чтобы Уилл продержался до ее возвращения, а Джулиус Саквилль завтра не уделял ей внимания сверх того, что предписывает вежливость.

Глава 15

Постоялый двор «Черный лебедь», где они заночевали, представлял собой пару островерхих двухэтажных строений с эркерами на втором этаже, с видом на заливной луг. Сначала здание принадлежало некоему купцу, о чем с гордостью поведала нынешняя хозяйка, а теперь это было нечто вроде вокзала для дилижансов, следовавших по маршруту Лондон – Йорк и обратно. Последнюю информацию Сесилия выяснила у слуг, что принесли в комнату ванну и натаскали горячей воды. Вдобавок, по их словам, в «Черном лебеде» водились привидения, так что пускай леди не пугаются, ежели ночью заметят на лестнице пару мужских ног без туловища.

Может, под влиянием этих россказней Джейн всю ночь снились отделенные от тела руки, которые летали вокруг Айерс-Рок, держа голову графа Нитсдейла. Джейн разбудил отдаленный крик петуха. Еще не рассвело. Сесилия заворочалась рядом с Джейн, пробормотала что-то насчет дилижанса, отправляющегося не в шесть, а в пять утра, и насчет того, что надо немедленно подниматься. Джейн встала, зевая, быстро оделась. Аппетита у нее не было, зато она чувствовала себя гораздо бодрее, чем в предыдущие дни. Определенно, горячая ванна расслабила напряженные мышцы бедер, а крепко уснуть помог поссет с капелькой бренди.

Теперь Джейн предстояло оценить все прелести езды в общественном транспорте на заре его развития. Багаж был уложен на крыше, а в дилижансе, помимо Джейн, уселись еще семеро пассажиров. Если бы в этот миг ее спросили, не предпочла бы она продолжить путешествие верхом, Джейн, пожалуй, сгоряча ляпнула бы «да». Причин хватало: у пожилого мужчины, сидевшего напротив нее, было зловонное дыхание, долетавшее до обоняния Джейн и побуждавшее ее распахнуть окно, впустить свежий воздух. Парик с длинными буклями был так густо напудрен, что в лучах солнца Джейн видела, как в смрадных струях дыхания вьются пылинки. Супруга неприятного джентльмена держала на коленях, в полотняной сумке, визгливую собачонку и без конца квохтала то над ней, то над мужем, покачивая старомодной высоченной прической с многочисленными гребнями. Вдобавок супруги Бейли отличались непомерным любопытством, а миссис Эдвина Бейли – еще и пагубным пристрастием к сплетням. По крайней мере, такой вывод сделала Джейн.

Сесилия сидела рядом. Как выяснилось, она очень недурно владеет навыками ведения светской беседы ни о чем. Джейн по большей части симулировала жестокую мигрень и не принимала участия в пустом разговоре. Мистер Бейли из кожи вон лез, чтобы втянуть в дискуссию Джулиуса Саквилля, но тот был как кремень – на все вопросы отвечал «Не берусь судить», шла ли речь об упорном нежелании короля говорить по-английски, о том, можно ли смириться с наличием у него двух любовниц, ядовито прозванных «Слон и Ярмарочный столб», или о том, повлияет ли ссора короля с принцем Уэльским на перспективы британского престолонаследия.

Джейн, даром что не выказывала интереса к разговору, на самом деле ловила каждое слово о короле. Впрочем, она заметила, что Саквилль угрюмо отвернулся и смотрит в окно, на снег, на слишком медленно меняющийся пейзаж. Так миновало несколько часов. Саквилль не обращал на Джейн ни малейшего внимания – так же, как и на остальных пассажиров, – и она вполне уверилась в том, что вчерашняя близость между ними ей пригрезилась. Правда, облегчение сопровождалось досадой, но Джейн мысленно закрыла глаза на это обстоятельство.

Было еще двое пассажиров – джентльмен средних лет и его маленькая племянница. Девочка всю дорогу нянчила куклу, мурлыкала ей колыбельную. Дядюшка понюхал табаку, несколько раз оглушительно чихнул и уткнулся в потрепанную книгу. Джейн не понимала, как он различает буквы при такой ужасной тряске. Дышать стало невозможно – к зловонной отрыжке мистера Бейли примешивался приторный запах духов его жены, вдобавок воняло пудрой для париков, мокрой кожей, залежалой одеждой и еще более залежалыми человеческими телами, которые следовало бы мыть и тщательнее, и чаще.

Одна нога у Джейн затекла, потому что в течение нескольких часов она не могла поменять положение; челюсти стукались друг о друга благодаря деревянным колесам безрессорного дилижанса, катившего по участку дороги, известному особенной ухабистостью.

Решившись наконец оторваться от созерцания бескрайней заснеженной равнины, намозолившей глаза своим однообразием, которое только подчеркивал снеговой покров, Джейн обнаружила, что все пассажиры спят, включая собачонку миссис Бейли. Слышалось пощелкивание хлыста и приглушенная ругань – это возница понукал лошадей, увязавших в снегу. Помимо этих звуков, Джейн различала только храп мистера Бейли. Она покосилась на Сесилию – та тоже дремала. Сон стал одолевать и саму Джейн, но она не поддалась – относительная тишина и тот факт, что попутчики не видят ее, давали шанс тайком рассмотреть Джулиуса. Таким образом, взгляд Джейн остановился на единственном из присутствующих, действительно ее интересовавшем.

Джулиус Саквилль отличался истинно мужской красотой, без намека на женоподобность. Пропорции его были идеальны – ни к плечам, ни к бедрам не придерешься. О эти широкие плечи, обтянутые черным камзолом без дополнительных украшений! Джейн не обнаружила ни драгоценных пуговиц, ни часов на цепочке. Саквилль не носил парика, не напяливал плоеных воротничков. Волосы были аккуратно причесаны и заплетены в косу с черной ленточкой. Шляпа покоилась на коленях, Саквилль придерживал ее руками. Джейн казалось, она отлично знает эти руки. Она помнила их тепло, до сих пор чувствовала, с какой силой они сжимали ее ногу в башмачке. Предательский жар зародился внизу живота, и Джейн поспешно перевела взгляд на подбородок Саквилля – мужественный, довольно резко очерченный, но не квадратный. Затем посмотрела на уши, плотно прилегающие к голове, и залюбовалась двумя щеточками темных ресниц, которые идеальными полумесяцами лежали на чисто выбритых щеках. Джейн вспомнился обезоруживающий взгляд темных глаз, скрывающихся под этими густо опушенными веками. Она стала в деталях восстанавливать прошедший вечер, полные горечи слова Саквилля о покойной жене. Интересно, как она выглядела? Наверняка во всем ее облике сквозила ангельская кротость. Идеальная супруга для богатого землевладельца. Происходила, конечно, из старинного, родовитого семейства, с детства ни в чем не знала отказа, умела петь, играть на клавесине (воображение Джейн живо нарисовало элегантный инструмент в стиле барокко), изящно исполнять фигуры контрданса, вышивать шелком – в общем, развлекать и развлекаться в соответствии со вкусами эпохи и сословия. Джейн так думала, потому что Уинифред тоже преуспела в этих искусствах. Большую часть навыков она усвоила еще при французском дворе. Например, Уинифред легко изъяснялась на языке дамского веера и умела с самым нежным выражением выдать фразу, ранящую подобно бритве. Покойную жену Саквилля Джейн буквально видела перед собой. Россыпь золотистых локонов, шелковые ленты, молочно-белая кожа, влажные глаза с лукавинкой, мягкая, податливая плоть, уступающая напряженному…

– Дядя, дядя, а если на нас нападут разбойники, они мою куколку отнимут, да? – вдруг пропищала девочка, сидевшая слева от Джейн. Все пассажиры так и подпрыгнули.

Саквилль открыл отнюдь не сонные глаза, взгляд которых сразу устремился на Джейн. К счастью, она уже смотрела на девочку. Саквилль не поймал ее с поличным, но Джейн не могла отделаться от опасения, что он подслушивал ее мысли и отлично знает, почему она так покраснела. Что с ней происходит, откуда эти желания? Наверно, в ней борются два мира, и именно эта борьба всему виной. Борьба миров, стало быть, а вовсе не плоть Джейн Грейнджер.

Почтенный дядюшка, также всполошенный неожиданным вопросом племянницы, попытался загладить впечатление очередной понюшкой. Большим и указательным пальцами он взял щепоть табаку. По дилижансу распространился свежий аромат, которого так не хватало Джейн. Досадным и неизбежным дополнением к пряной струйке явился оглушительный дядюшкин чих.

– Ни в коем случае, детка, – заверил дядя, сморкаясь в огромный платок. – Не забивай свою хорошенькую головку подобными страхами.

Мистер Бейли тоже проснулся, подергал пропыленные букли, сморщился и изрек:

– Возницы вооружены кремневыми ружьями!

– Нынче тех, кто едет на юг, не грабят. Разбойники поумнее предпочитают передвигаться верхом, чаще всего по двое, и опустошать тугие кошельки путешественников, волею злосчастной судьбы направляющихся из столицы на север.

Впервые за многие часы томительного путешествия Джулиус выдал столь длинную тираду. Выдал – и сразу отвернулся к окну, правда, задержав взгляд на Джейн.

– Отличный у вас табачок, сэр, – похвалила Сесилия, определенно желая сменить тему.

– Испанский. Самый лучший, – поделился подробностями почтенный дядюшка, пряча табакерку в карман жилета.

– С корицей! – воскликнула Джейн неожиданно для себя самой. Несколько минут название пряности вертелось у нее на языке – и вот вырвалось.

– Верно, мисс Грейнджер. Браво! Табак мне шлют прямо из Севильи, а над композицией специй трудится настоящий парфюмер.

– Что до меня, я предпочитаю немецкий табак, – вступил в беседу мистер Бейли. – А вы, сэр? – обратился он к Саквиллю. – Если выскажетесь в пользу французского зелья, мы, пожалуй, скоротаем времечко в познавательной дискуссии. Какой табак вам больше по вкусу, милорд?

– Я не нюхаю табак, мистер Бейли, поскольку сия привычка притупляет обоняние. Впрочем, ваше и без того не отличается остротою, – произнес Саквилль самым невинным тоном, однако не понять намека было просто невозможно. Саквилль снова взглянул на Джейн, которая тщетно прятала усмешку. Бедный Саквилль, угораздило же его усесться рядом со старым вонючим Бейли. Наверно, терпит из последних сил.

Следующие два дня прошли точно так же, как первый. Путешественники ночевали на постоялых дворах с жесткими кроватями и неудобоваримыми ужинами и завтраками. Джейн по-прежнему делила комнату с Сесилией, чтобы свести дорожные расходы к минимуму. На вторую ночь Джейн не спалось – от голода сводило живот. На ужин подали такую жирную свинину, что Джейн не смогла проглотить ни кусочка. На цыпочках, в плаще поверх ночной сорочки, она прокралась в кухню, рассчитывая стащить краюшку хлеба и, если повезет, кусочек засохшего сыра. В непривычно тихой кухне нашлось и то и другое. Джейн отрезала тонкий ломтик от большой сырной головы, надеясь, что урон не будет заметен, и поспешила в столовую, где догорал камин. Утром огонь вернут к жизни с помощью свежих поленьев. К удивлению и радости Джейн, в столовой также никого не обнаружилось. Странно, ведь постоялый двор забит под завязку. Джейн почти прижалась к каминной решетке. Ее потряхивало; она с жадностью впитывала вялое, угасающее тепло и жевала хлеб с сыром. Тлеющие угли составляли единственное освещение комнаты; свечей не было. Джейн подула на угли, они засветились, но возродить пламя уже не смогли.

Джейн доела свой жалкий сэндвич. Надо было прихватить в кухне кружку воды; зря она об этом не подумала. Возвращаться за водой не хотелось. Наконец Джейн заставила себя оторваться от теплой каминной решетки. Томимая жаждой, она уже шагнула на первую ступеньку лестницы, ведшей в кухню, но тут из тени выступил некто.

Джейн вздрогнула, покачнулась, вернула равновесие, ушибив при этом большой палец ноги. Шипение от острой боли она вовремя трансформировала в имя.

– Джулиус! Что вы здесь делаете в этакую пору?

– Предаюсь размышлениям, мисс Грейнджер. Я боялся напугать вас, поэтому и не заявил сразу о своем присутствии. Вы, верно, считаете меня вуайером? Еще бы: затаился в темноте, подсматривает. Когда вы собрались уходить, я решил, мне следует сделать то же самое.

В неверных отсветах камина Джулиус казался почти гигантом. Он не раздевался на ночь, только избавился от камзола и расстегнул воротник, открыв стройную шею и ключицы прекрасной лепки. Подол сорочки не был заправлен в панталоны, однако свисающая ткань не скрывала стройных бедер. Джейн мигом вспомнила, как тверды и напряжены были эти бедра, когда Джулиус нес ее на руках. Щеки ее вспыхнули; слава богу, в столовой темно, румянец не виден.

– Снова прошу простить меня, мисс Грейнджер.

Джейн кашлянула.

– Вы действительно меня напугали. Похоже, на каждом постоялом дворе водятся привидения.

Джейн показалось, Джулиус улыбнулся; впрочем, наверняка она не могла сказать, ведь было темно. Просто он как-то по-особенному расправил плечи и откинул голову, словно собирался рассмеяться.

– Вам не спалось, мисс Грейнджер?

– Сон бежит от меня, – вздохнула Джейн.

Джулиус подался вперед, и в полумраке Джейн увидела, что волосы у него распущены. Они доставали почти до плеч. Память Уинифред подсказывала, что и Уильям Максвелл не любит париков. Впрочем, Уильям покорялся обычаям, в то время как Джулиус (теперь это было ясно) балансировал на грани дозволенного. Несмотря на это, Джулиусу был обеспечен самый теплый прием в самых изысканных кругах. Без сомнения, причина крылась в его богатстве.

– Я тоже дурно сплю, – признался Джулиус.

– Вчера в дилижансе вы спали как младенец, – заметила Джейн. Она не думала, что тон окажется таким обиженным – она хотела всего лишь уколоть Джулиуса на прощание.

– Вы уверены? Ну так я вам скажу – я притворялся.

Взгляд, сопроводивший это признание, смутил Джейн. Выходит, Саквилль чувствовал ее страстный интерес?

– А вот о чем вы думали, Джейн, – продолжал Саквилль (при звуке своего имени Джейн вздрогнула), – когда рассматривали меня, якобы спящего?

– Я… я вас не рассматривала. Просто заметила, что вы спите. Я радовалась за вас.

– Радовались?

– Мне тоже хотелось отключиться от шумов, запахов и неприятных взглядов.

– Надо было просто закрыть глаза, притвориться.

– Я не привыкла притворяться.

Джулиус ничего не ответил и с интересом поглядел на нее.

Джейн хотела замолчать – это ведь удается нормальным людям, когда их загоняют в угол, – но слова сами слетали с языка.

– На самом деле я думала о вашей покойной жене, – выдала Джейн и тотчас мысленно раскаялась, ибо открыла ларец, который следовало держать запертым.

– О моей жене? – ровным тоном переспросил Джулиус. – Вы ее не знали – как вы могли о ней думать?

Джейн улыбнулась в надежде, что сумеет сгладить впечатление и выпутаться, если наговорит комплиментов.

– Я пыталась представить, какая она была.

– И какую же картину нарисовало ваше воображение?

Джейн плотнее закуталась в плащ. Взглянула на лестницу – дескать, сейчас уйду, просто не хочу быть грубой.

– Ну, как вам сказать… Покойная миссис Саквилль представлялась мне хорошо сложенной и грациозной. Думаю, она была одаренной музыкантшей, изящно танцевала, умела вышивать. Конечно, она была очень хороша собой – золотистые локоны, фарфоровая кожа, глаза – как сапфиры.

По замыслу Джейн, такой словесный портрет должен был польстить самолюбию безутешного вдовца.

– Ничего подобного, – ледяным тоном возразил Саквилль. – Ваше воображение пребывает под влиянием светских критериев, определяющих идеал женщины. Кстати, я не разделяю общественные вкусы, то есть не испытываю восхищения перед подобными женщинами. О нет, моя жена была совсем другой. Миниатюрная, с волосами как вороново крыло, у нее были удивительные глаза. Мне они всегда напоминали морскую гальку – порой становились черными, как смола, порой – серыми, как гравий. Она была родом из Венеции. Вы бы, пожалуй, назвали ее чернавкой; я считал божеством. Необычная, загадочная… а временами и опасная женщина. – Джулиус тряхнул головой, заговорил так, будто был один: – Что за необузданный нрав! – Он осекся, вспомнил, где находится. – Моя жена не вписывалась в английское высшее общество, высмеивала английских аристократов. Не умела вышивать, не малевала этюдов, не бренчала на клавесине. Думаете, я взял в жены дочь какого-нибудь венецианского дожа? Ничего подобного. Мы познакомились в Европе; я путешествовал, она служила моей переводчицей. Знала несколько европейских языков – но милее всего была мне, когда шептала по-итальянски в супружеской постели.

Джейн густо покраснела от столь откровенного признания, а в следующий миг ощутила болезненный укол ревности.

– Она умела меня рассмешить, – продолжал Джулиус, – что мало кому удается. А еще она заставила меня рыдать от горя. После ее смерти я ни разу не смеялся и ни разу не плакал, ибо два эти полюса человеческого настроения находились в ее ведении. Она забрала с собой в могилу и мой смех, и мои слезы.

Джейн едва осмеливалась дышать – так близко подошел к ней Джулиус, так страстно говорил ей прямо в лицо.

Они уставились друг на друга; внезапно Джейн будто окаменела под его взглядом, почувствовала себя совершенно беспомощной. Что за власть у него над нею? Джейн понимала: стоит ей сейчас моргнуть, сглотнуть, вздохнуть – и наваждение исчезнет, чары рассыплются. И она не шевелилась. Напротив – когда Саквилль запечатлел на ее губах нежнейший поцелуй, она на него ответила. Мягкий и ласковый, поцелуй внушил ей чувство защищенности, но губы Джулиуса стали настойчивее, увлажнились. Джейн едва сдерживалась, чтобы не ответить на его страсть, и все-таки в считаные секунды, что длился поцелуй, на внутренних веках у нее заплясали цветные вспышки. Джейн поверить не могла в свои ощущения. До сих пор такого с ней не случалось; ни с кем не видела Джейн разноцветных вспышек. Уж не их ли имеют в виду, когда говорят о звездочках перед глазами? Пока Джейн раздумывала, Джулиус отпрянул, больно ранив ее душу своей поспешностью.

– Боже, что со мной? Простите меня, – сказал он. Голос сорвался, будто Джулиус собрал эмоции в ладонь и стиснул кулак. – Мое поведение недостойно джентльмена.

– Вам удалось рассеять мои тревоги, – молвила Джейн, рассчитывая, что этой фразой смягчит смущение Джулиуса, не открыв своих чувств.

Джулиус действительно вздохнул с облегчением – но все-таки сделал шаг от Джейн.

– Должно быть, я в помрачении рассудка, если позволил себе воспользоваться ситуацией.

А ведь они всего-навсего поцеловались! Поцелуй длился несколько секунд. Джейн вспомнилась новогодняя вечеринка на дискотеке. Там парни полагали, раз во время поцелуя можно успеть досчитать до десяти в обратном порядке, значит, позволительно засунуть девушке язык в рот, а руки – под блузку.

– Жаль, что вам это причиняет такую боль, – вымучила Джейн, проигнорировав внутренний голос (возможно, голос Уинифред), вопящий, что поцелуй, хоть и краткий, в откровенности не уступал полноценному сексуальному контакту.

– Что вы имеете в виду? – нахмурился Саквилль.

– Воспоминания о вашей жене.

Он тряхнул головой.

– Минуту назад я о ней не думал. Я думал лишь о вас, Джейн. Кроме того, я радуюсь боли, сопровождающей мысли о моей жене, – печально продолжал Саквилль, – ибо эта боль напоминает мне, что я еще жив – даром что временами чувствую себя мертвым.

– Мне знакомо это ощущение, – призналась Джейн.

Саквилль сдвинул брови.

– Как такое возможно?

– В настоящий момент, – принялась объяснять Джейн, – я нахожусь в растрепанных чувствах, во власти страха и под действием… – Она хотела сказать «под действием адреналина», но спохватилась – ни Джулиус, ни Уинифред не знают таких слов. – Под действием тревоги за мужа, которому угрожает смертельная опасность.

– Разве человек, поднявший оружие и знамя на законного правителя, не соглашается тем самым пожертвовать жизнью – неважно, от меча или от приговора судьи?

Она прикусила язык. Да не сорвется сейчас с него ни одно слово, ибо Джейн в словах Джулиуса слышалась только правда, в то время как Уинифред, даром что слабая физически, успела разозлиться – главным образом на Джейн, которая лгала ее устами.

Джейн сделала медленный вдох, мысленно переступила через возражения и гнев Уинифред.

– Разумеется, вы правы, Джулиус. Однако ваша правота не отменяет моего страстного желания спасти мужа. И вы – человек, переживший кончину любимой супруги – должны как никто понимать меня.

Джулиус немало удивил Джейн, стиснув ее плечо.

– На что вы надеетесь? Чего добьетесь в Лондоне, явившись вот так, с бухты-барахты? Вы рискуете жизнью – а есть ли в этом смысл? Разве леди в вашем положении способна влиять на решения короля или парламента?

Саквилль говорил искренне; в вопросах звучала мольба, без сомнения, исходившая из самого сердца.

Джейн подняла взгляд на его руку, все еще сжимавшую ее плечо.

– Чего я добьюсь, спрашиваете вы? – Она выдержала паузу, взглянула на Саквилля, улыбнулась. – Ровно того же, чего на моем месте добился бы мужчина. – Сейчас в ней говорила жительница двадцатого века.

Саквилль округлил темные глаза, хватка пальцев ослабла, из груди вырвался стон.

– О, сколь сильна ваша любовь! Еще раз прошу простить меня за мой поступок.

– Не будем о нем вспоминать.

Саквилль, теперь смотревший на Джейн с расстояния в несколько шагов, мог с тем же успехом находиться в другом полушарии. Пропасть между ними расширялась с каждой секундой.

– Думаете, мы можем сделать вид, будто ничего не произошло?

Джейн не знала, какого ответа он ждет. Опечалится ли он, если она скажет «да»? Рассердится ли, если она скажет «нет»?

– Мы можем попытаться, Джулиус.

– Что вы намерены предпринять в Лондоне?

– Все, что понадобится для спасения мужа.

Саквилль склонил голову.

– Вы храбрая женщина, Уинифред Максвелл… а ваш супруг – счастливейший из мужчин, – молвил он и наконец-то выпустил Джейн из-под своего цепкого взгляда. – Еще раз прошу прощения. Доброй ночи.

– Доброй ночи, – шепнула Джейн.

Саквилль удалялся по лестнице; Джейн смотрела ему вслед. Он еще не скрылся в темноте, а сердце уже затосковало по нему.

Глава 16

Заснуть так и не удалось. Лежа в постели, Джейн считала часы, пока до нее не долетела первая птичья трель. В то утро она поднялась и оделась первая, и первая вошла в столовую с темными панелями на стенах. Завтрак оказался неожиданно аппетитным; правда, Джейн не чувствовала голода.

Однако надо было поесть – еда подкрепит хрупкую плоть Уинифред. Джейн приступила к булочкам, щедро смазанным маслом и джемом, и попросила себе чашку горячего шоколада. Шоколад с пышной пенкой был на удивление вкусный, хоть зерна смололи недостаточно мелко. По насыщенному аромату Джейн определила, что напиток приготовлен из растопленного шоколада. Юная служанка держала перед ней сахарницу с таким благоговением, словно в емкость были насыпаны золотые монеты. Джейн не дали прикоснуться к щипчикам; служанка сама отколола кусочек сахара и сама плюхнула его в чашку.

В ожидании отправления дилижанса Джейн стала рассматривать картины, развешанные в столовой. На них были сцены из жизни крестьян – весенняя пахота, сенокос. Имелся этюд – маленькие рыбаки на речке, а также несколько натюрмортов с предметами обихода. Художник не ладил с законами перспективы, однако созерцание вещей и действий, привычных для современников Уинифред, странным образом успокоило Джейн. Горели свечи – еще не рассвело. Небо было словно залито лиловыми чернилами с редкими просветами. В столовой собирались пассажиры.

Ворвалась, лобзая свою моську, миссис Бейли и сразу потребовала для питомца блюдце свежего молока. Джейн скривилась, допила шоколад.

– Доброе утро, мисс Грейнджер! Хорошо ли вы спали?

– Благодарю вас, миссис Бейли, вполне хорошо. А вы?

– Ах, душенька, я способна спать где угодно. К сожалению, мистер Бейли беспрерывно храпит. Похоже, он делает все возможное, лишь бы не дать мне отдохнуть.

Джейн кисло улыбнулась и хотела улизнуть под благовидным предлогом, но миссис Бейли сцапала ее за локоть.

– Вы уже видели нынче лорда Саквилля?

– Я? Нет, не видела, – замялась Джейн, сердясь на себя за эту ложь, а также за возбуждение, вызванное ложью. – А почему вы спрашиваете?

– Просто так. Знаете ли, у нас с мистером Бейли есть сынок; он хочет пойти по купеческой части, вот мы и подумали, что лорд Саквилль, будучи успешным предпринимателем и толковым землевладельцем, мог бы дать нашему Джеймсу парочку дельных советов. Джеймс живет в Лондоне, а лорд Саквилль как раз туда и направляется.

– Ах вот оно что, – протянула Джейн и ободряюще улыбнулась, хотя и не верила в успех замысла миссис Бейли.

– Он такой несносный мизантроп, этот лорд Саквилль, – продолжала миссис Бейли. – Никогда не знаешь, как подступиться к человеку, который не только не заводит разговор, но и не желает поддержать, когда другие заводят.

– Верно, он не слишком дружелюбен, – согласилась Джейн – больше для того, чтобы что-нибудь сказать и исчезнуть.

– Я рада, что застала вас одну, мисс Грейнджер.

– А это еще почему? – удивилась Джейн, недовольно взглянув на дородную миссис Бейли и впервые заметив комки свалявшейся пудры на ее парике. Какой гадостью они посыпают эти рассадники вшей?

«Крахмалом или порошком из корневищ аронника – у него приятный запах», – сообщила Уинифред. Джейн только прищурилась – парик миссис Бейли выглядел заношенным и пованивал.

– Потому, что вы, мисс Грейнджер, похоже, поладили с лордом Саквиллем, – отвечала миссис Бейли.

Джейн решила не реагировать, пропустить реплику мимо ушей.

– Простите, не понимаю.

– Я говорю, вы с лордом Саквиллем, кажется, находитесь в сердечных отношениях.

Тут Джейн поняла, куда клонит старая сплетница.

– Мы едва знакомы, миссис Бейли. Мы соблюдаем элементарную вежливость, раз уж приходится путешествовать в такой тесноте.

Миссис Бейли подняла палец, похожий на сардельку.

– Может, вы и недавно познакомились, да только вы, мисс Грейнджер, по нраву лорду Саквиллю. Я заметила, как он на вас смотрит. Этакий, знаете, несытый взгляд. А на других-то свысока взирает.

У Джейн упало сердце.

– Не выдумывайте! То есть я хотела сказать, миссис Бейли, что вы глубоко заблуждаетесь.

– Э нет, душенька! Я достаточно пожила на свете, чтоб по взглядам определять, хочет мужчина возлечь с женщиной или не хочет.

Джейн потянулась за шарфом и перчатками, чтобы миссис Бейли не заметила побледневшего лица Уинифред.

– Вы говорите непристойные вещи, миссис Бейли, – произнесла она вежливым, но холодным тоном. Чуть не сказала «Я замужем», но вовремя спохватилась – это заявление вызвало бы новый, нежелательный виток разговора. – Я помолвлена с человеком, которого люблю больше всех на свете, и ни за что не стала бы поощрять ухаживания посторонних мужчин. Не знаю, что вы там заметили – лично я ничего не заметила. Лорд Саквилль внимателен и учтив, но такое поведение обычно для джентльменов его круга. Уверяю вас, что никаких непристойных предложе…

– Ах, деточка, да разве я о непристойных предложениях говорю? – Миссис Бейли сделала вид, что оскорбилась, недовольно передернула плечами. – Я не знала, что вы помолвлены. Я просто подумала, что одинокой женщине с вашей внешностью ничего не стоит вскружить голову одному из самых влиятельных и, дерзну добавить, самых богатых холостяков севера Англии. Да только Джулиус Саквилль, как бы это помягче выразиться, холоднее льда, когда речь идет о дамах. Не знай мы про его страсть к покойной жене, честное слово, заподозрили бы его в богопротивных наклонностях.

Заметив, как шокирована Джейн – ей не требовалось объяснять, что такое «богопротивные наклонности», – миссис Бейли доверительно хихикнула.

– Нет-нет, он не такой. Лорд Саквилль не занимается подобными глупостями. Если уж на то пошло, он никому не уделяет внимания – ни мужчинам, ни женщинам. Вот разве что вам, мисс Грейнджер, душенька.

– К вашему сведению, миссис Бейли, – недовольным тоном заговорила Джейн, – лорд Саквилль повстречался нам с мисс Эванс в Ньюкасле, проникся жалостью к двум одиноким женщинам, вынужденным пуститься в дорогу среди зимы, и предложил забронировать для нас места в дилижансе до Лондона. – Джейн смягчила тон. – Вот и все, что нас с ним связывает; вот пределы, до которых простираются наши отношения, – солгала она, стараясь не думать, как близко к ней находился Саквилль всего несколько часов назад. Улыбка, трепет ресниц – любой знак спровоцировал бы тогда Саквилля сорвать с Джейн одежду. У нее перехватило дыхание от одной мысли об этом секундном сопротивлении страстям; Джейн радовалась, что они с Саквиллем оба устояли. – Словом, он истинный джентльмен, – заключила она вслух, абстрагировавшись от нежного, сладкого и волнующего поцелуя, который весь остаток ночи не давал ей забыться сном.

– То есть вы ничуть не интересуетесь лордом Саквиллем?

– Ничуть. Все мои мысли – о том, как бы благополучно добраться до Лондона, где меня ждет хорошая работа, – солгала Джейн. На самом деле в тот момент все ее мысли были о том, как бы поскорее избавиться от назойливой миссис Бейли. Джейн поднялась. – А теперь позвольте мне откла…

– Знаете, мисс Грейнджер, ведь в обществе считают, что лорд Саквилль убил свою жену.

Джейн от неожиданности снова плюхнулась на стул.

– Что?!

Подбородки миссис Бейли удовлетворенно всколыхнулись. Она прижала палец к губам. Как раз в эту минуту перед ней поставили завтрак. Впрочем, миссис Бейли на время забыла о еде. Она смерила Джейн лукавым взглядом.

– Поставьте блюдце с молоком на пол, – распорядилась миссис Бейли в адрес прислуги. Следующая реплика была обращена к визгливой моське: – Честер, лапонька, сейчас позавтракаешь, мой сладкий!

Молоденькая служанка подняла глаза на Джейн, встретила сочувственный взгляд и повиновалась распоряжению миссис Бейли. Судя по всему, девушка привыкла к причудам богатых постояльцев.

Дождавшись, когда служанка уйдет, миссис Бейли принялась за подогретые булочки с сыром и джемом. В качестве напитка она заказала кофе. Джейн старалась проявлять вежливость, но все-таки отводила глаза, когда миссис Бейли разевала набитый пищей рот, чтобы выдать очередную тираду. Сама миссис Бейли считала, что такая мимика свидетельствует о согласии собеседницы со всем, что ей излагают.

– Да-да, мисс Грейнджер, убил, – продолжала миссис Бейли страшным шепотом.

– Не верю, – сказала Джейн.

– Вы и не обязаны верить. Доказательств нет, да только знаете, как говорят: дыма без огня не бывает.

– Да, есть такая пословица, – согласилась Джейн, злясь на миссис Бейли за искреннюю готовность раздуть этот дым.

– Его жена была родом из Италии. Этакая красавица смуглянка. Правда, сама я с ней не встречалась, говорю с чужих слов. Лорд Саквилль навлек на себя скандал, женившись на неровне. Добро бы хоть взял девушку из обедневшей дворянской семьи! Звали ее Мадолина [6]; недоброжелатели утверждали, что имя вполне подходит, учитывая недуг покойной миссис Саквилль.

– А чем она болела?

Заинтересованность Джейн была для миссис Бейли как бальзам на душу.

– Ах, милая мисс Грейнджер! Мадолина Саквилль страдала нервным расстройством. Особенность этой болезни – в чередовании периодов просветления с периодами, когда человек ведет себя неадекватно. Постепенно первые становятся все короче и наступают все реже. Так было и с Мадолиной – пока она окончательно не впала в безумие.

– Какая печальная судьба, – молвила Джейн, вспомнив слова Джулиуса о нраве покойной жены.

– По слухам, лорд Саквилль столь сильно любил свою жену, что не мог выносить так называемые периоды затмения. И вот однажды, когда Мадолина, приняв успокоительное лекарство, погрузилась в сон, подобный параличу, лорд Саквилль накрыл ее лицо шелковой подушкой и дождался, пока она задохнется. – При слове «задохнется» миссис Бейли устремила на Джейн многозначительный взгляд. – То было проявление великой любви. Романтично, не правда ли, мисс Грейнджер?

– Вы сами сказали – это всего лишь слухи, – с вызовом произнесла Джейн.

Тут в столовую вошел мистер Бейли, зевая от недосыпа и ворча, что его слишком рано разбудили.

– Извините, мне нужно собрать вещи, – заключила Джейн и поспешила прочь из столовой.

Навстречу ей по лестнице спускалась Сесилия.

– Ты уже встала? В такую рань? – удивилась мисс Эванс.

Джейн заставила себя улыбнуться.

– Я отлично выспалась и пробудилась, кажется, даже раньше петухов, – солгала она. – Пойду прослежу, как грузят наш багаж.

– Ты уже позавтракала, дорогая? – уточнила Сесилия.

– Да. А тебе советую поторопиться, а то после почтенной четы Бейли, чего доброго, ни крошки не останется, – поддразнила Джейн.

Джейн ступила за порог. В тусклом свете фонарей возницы проверяли сбрую, ворча и позевывая. Казалось, сейчас не утро, а глухая ночь. Лошади выдыхали густые клубы пара, людские голоса звучали слишком громко, ибо действие происходило во дворе, окруженном каменной стеной, которая создавала почти зловещее эхо. Ветра не было, день грозил морозом.

– Доброе утро, – произнес знакомый голос. Джейн обернулась и увидела Саквилля.

Она кивнула ему довольно сухо, даром что все ее существо охватил радостный трепет от встречи с Саквиллем. Джейн пришлось чуть притопнуть ногой, якобы от холода, на самом деле – чтобы скрыть волнение.

– Доброе утро. Знаете, сегодня источник, близкий к достоверному, сообщил мне, что вы убили свою жену.

Джейн произнесла эти слова почти со смешком – хотела посмотреть на реакцию Саквилля. Он и бровью не повел. Правда, ухмылка была готова тронуть уголки его рта, но Джулиус Саквилль намеренно стал смотреть на возниц и работников, закреплявших тюки и саквояжи на крыше дилижанса.

– Да, эти слухи и до меня доходили, – вздохнул он. – Честно говоря, демонизация моей персоны мне даже нравится. – И Саквилль взглянул на Джейн.

Они оба заулыбались. О это сладкое чувство общей тайны, вызванное доверительным взглядом!

– И мне нравится, – признала Джейн. – Нынче к вечеру мы должны добраться до Линкольна, да? – уточнила она и поспешила достать носовой платок, чтобы в очередной раз чихнуть.

– Именно.

– Мне будет вас недоставать, лорд Саквилль, – сказала Джейн, на случай свидетелей называя его согласно титулу.

– А мне – вас, мисс Грейнджер, – отвечал Саквилль. Джейн знала, официальное обращение он использует с той же целью, что и она, – только ей очень хотелось услышать из его уст свое имя. – Ибо единственно благодаря вам это путешествие было сносным.

– Где вы остановитесь, когда прибудете в Лондон?

– В своем клубе на Честерфилд-стрит. А вы?

Джейн подумала про Клуб искусств, до которого они с Уиллом в тот день так и не дошли.

– Моя подруга сдает комнаты; у нее мы с мисс Эванс и поживем.

– На какой улице?

– На Дьюк-стрит.

– Да, знаю.

Саквилль не стал выяснять подробности – слишком много было свидетелей их светской беседы. Он лишь кивнул в сторону дилижанса.

– Похоже, все готово.

– И впрямь.

– А мы, мисс Грейнджер? Готовы ли мы?

В словах Джулиуса был двойной смысл, но Джейн пришлось его проигнорировать – она ведь не хотела выставить себя дурой.

– Нам нужно потерпеть еще только один день, – улыбнулась Джейн.

Раздались посторонние голоса. Джейн и Саквилль почти отшатнулись друг от друга. Обоих, похоже, одолевала одна и та же мысль. Джейн вовсе не хотела давать миссис Бейли новую пищу для сплетен, поэтому она прервала доверительный разговор с Саквиллем. Снова они оказались в тесноте и духоте закрытого пространства. На сей раз Джейн села подальше от Джулиуса, напротив Чарльза Лидбеттера и его десятилетней племянницы. Дядюшка, по обыкновению, уткнулся в книгу, что вполне устраивало Джейн. Напротив Джулиуса оказалась Сесилия; впрочем, на все ее вежливые улыбки и уместные замечания Джулиус реагировал нехотя и односложно. Вскоре он отворотился к окну, уткнулся носом в стекло и стал выражать крайнюю заинтересованность однообразным пейзажем.

Так текли часы. Задремала даже племянница мистера Лидбеттера. Разговоры всем давно наскучили, каждый погрузился в свои мысли. Пассажиры мерно качались в дилижансе, и однообразие нарушалось только тогда, когда лошади замедляли ход из-за снеговых заносов.

– Интересно, где мы сейчас? – вдруг спросила миссис Бейли.

– К Грэнтему подъезжаем.

То была первая фраза, произнесенная Джулиусом Саквиллем после того, как он поздоровался с Сесилией утром и утвердительно ответил на ее вежливый вопрос о том, хорошо ли почивал.

В эту минуту дилижанс вдруг сильно качнуло, пассажиры попадали с мест, и обжитое, даром что тесное, пространство превратилось в хаос вскинутых рук, сорванных париков, лягающихся ног, кряхтенья и стонов.

Джулиус первым выскочил на снег, распахнул дверь с гневным возгласом: «Что здесь происхо…» Он не закончил фразы, но Джейн увидела, как поникли его плечи, и уловила выдох: «Боже всемогущий!»

Теперь уже и остальные выбрались из дилижанса. Возница, сняв шапку, скреб скулу. Его помощник – форейтор – лежал на снегу, рядом с ним суетились двое путешественников, верхом ехавших за дилижансом. Судя по всему, форейтор получил травму.

К нему поспешили попутчики Джейн. Сама она обнаружила, что башмаки увязают в снегу на целый фут. Дилижанс определенно застрял, требовалось срочно выпрячь лошадей.

– Да он совсем мальчик, этот форейтор. Сколько ему лет? – спросила Джейн.

– Он еще только учится нашему делу, – ответил возница. – Летом ему исполнится шестнадцать. Ваша правда – парень мелковат для своих годков, да только это его и спасло. Легонький он, а то бы сильнее расшибся.

– Что теперь делать? – мрачно спросил мистер Лидбеттер.

– Придется откапывать дилижанс, – отвечал возница.

– Откапывать? – возмутился мистер Бейли. – Уж не хотите ли вы сказать, что мы должны взяться за это дело?

– Ежели вам больше по нраву замерзнуть насмерть, так никто вас не неволит, сэр, – совершенно серьезным тоном парировал возница. – Все должны тащить дилижанс, однако надо и кого-нибудь за подмогой отправить. Джон Беллоу наверняка лодыжку сломал, бедняга, когда лошадь на дыбы встала. Упряжь порвалась, так что нам от этой животины толку негусто, вдобавок она перепугана, лучше ее пока не трогать.

– Но как же нам быть? – снова спросил мистер Лидбеттер, глядя на корчащегося от боли Джона Беллоу.

– Юноше нужна срочная помощь, – заявил Саквилль. Он решил взять контроль над ситуацией в свои руки. – Ты, любезный, – обратился Саквилль к вознице, – выпрягай лошадей. Мистер Бейли, мистер Лидбеттер и вы, джентльмены… – Саквилль указал на двоих крепких мужчин, ехавших рядом с возницей. У обоих губы посинели от холода, оба кутались в шарфы. – Будете откапывать дилижанс. Вам, миссис Бейли, и юной мисс Лидбеттер лучше забраться внутрь. Ваших сил недостаточно для помощи, а ваша смерть от переохлаждения только усугубит ситуацию.

Миссис Бейли с готовностью схватила девочку за руку и полезла обратно в дилижанс. Саквилль обратился к Джейн.

– Быть может, кто-нибудь из вас, леди, умеет вправлять переломы? – с надеждой спросил он, меж тем как юный форейтор стонал от невыносимой боли.

Джейн и Сесилия отрицательно покачали головами.

– Я могу наложить шину, – вызвалась Сесилия. – Я видела, как это делается.

– А я могу поехать за подмогой, – подхватила Джейн.

Саквилль растерялся.

– За подмогой я хотел отправить кого-нибудь из джентльменов.

– Разве их физическая сила не будет нужнее здесь, лорд Саквилль? – возразила Джейн.

Саквилль кивнул в знак согласия, покусал губу. Джейн продолжала:

– От меня пользы мало – я слаба физически, но зато я могу быстро добраться до Грэнтема.

Саквилль обдумывал предложение, но тут вмешался мистер Бейли:

– Не годится леди отправляться одной, лорд Саквилль, места здесь неспокойные, мало ли что!

– Неужели вы подумали, мистер Бейли, что я отправлю мисс Грейнджер одну?! Увы, юноша долго не протянет без врачебной помощи – не от раны умрет, так от переохлаждения. Смотрите, как он побледнел. Очень обяжете, сэр, если велите своей доброй супруге дать Джону хлебнуть из фляжки. Я знаю, у нее в сумке полная фляжка бренди. Надеюсь, глоток этого напитка облегчит страдания бедного юноши.

Смерив Бейли мрачным взглядом, Саквилль переключил внимание на Джейн и Сесилию.

– Сколько миль до Грэнтема? – спросила Джейн.

Мистер Бейли тем временем послушно брел за бренди, косясь на Джейн с таким видом, будто она была всему виной.

Джулиус Саквилль глубоко вдохнул и воззрился на заснеженную равнину, словно в поисках неких вех, помогающих произвести вычисления. Джейн никаких зацепок не видела. Перед ней простиралась плоскость, белизну которой не нарушали ни куст, ни дерево, ни строение. Казалось, равнину плотно укрыли белым одеялом, подоткнув его со всех сторон.

– Как по-твоему, любезный, – обратился Саквилль к вознице, – до Грэнтема миль шесть будет?

Возница покачал головой.

– Все семь, милорд.

Каждый был втайне доволен, что Саквилль взвалил ответственность на себя.

– Придется мне отнести в город этого юношу, – заявил Саквилль. – Лошади слишком напуганы, лучше их сейчас не трогать, а то как бы не было новой беды. Мастерить сани тоже нет смысла – дорога ухабистая, мы только растрясем беднягу. Он легкий, как дитя; я понесу его на спине. Однако со мной может что-нибудь произойти, поэтому мне нужен попутчик, который в крайнем случае либо побудет с пострадавшим, либо пустится впереди меня за подмогой.

Все стали переглядываться. Желающих оторваться от группы, дающей чувство относительной безопасности, не наблюдалось.

– Я пойду с вами, – заявила Джейн.

– Нет! – выдохнула Сесилия. – Это слишком опасно.

– Не опаснее, чем сидеть тут без дела. Если лорд Саквилль не доберется до города, подмога к нам не придет. Он хорошо придумал. По крайней мере, один из нас сумеет позвать на помощь, да и форейтор скорее попадет к лекарю. Пожалуйста, Сесилия, останься возле дилижанса. – Джейн взглянула на маленькую мисс Лидбеттер, и в ней возопил материнский инстинкт Уинифред. – Позаботься о девочке, проследи, чтобы у миссис Бейли не сдали нервы. Мы полагаемся на твои благоразумие и выдержку. Нужно потерпеть всего часа четыре. Встретимся на постоялом дворе.

Сесилия продолжала отрицательно качать головой.

– Ваша несговорчивость, мисс Эванс, может повлечь смерть этого юноши, – заметил Джулиус. – Мы уходим. Мисс Эванс, прошу вас проследить за справедливым распределением бренди и съестного, что дала нам в дорогу хозяйка постоялого двора.

Сесилия кивнула, не смея возразить. Вид у нее был разнесчастный.

– Хватит ли у тебя сил, моя дорогая? – вздохнула Сесилия в ответ на ласковый взгляд Джейн.

– Это лучше, чем бездействие, – отвечала Джейн.

– Надеюсь, мисс Грейнджер, мы требуем от вас не слишком многого? – спросил Саквилль. Джейн чувствовала, как хочется ему назвать ее по имени.

– Вы ничего не требовали от меня, сэр. Я сама вызвалась.

В глазах Саквилля мелькнула искра азарта, которую Джейн расценила как гордость за свою отвагу.

– Достойный ответ, мисс Грейнджер.

Глава 17

Они двинулись в путь. Джулиус, подобно Гераклу, взвалил на плечи худосочное тело юного форейтора. Сесилия наложила ему на ногу шину, вдобавок бедняге дали хлебнуть бренди, так что он на время отключился. Миниатюрную серебряную фляжку Сесилия тайком сунула Джейн в карман.

– Я брала это на всякий случай, дорогая, – шепотом пояснила она в ответ на удивление в глазах подруги. – Бренди наверняка понадобится тебе в пути. – Вслух Сесилия произнесла: – Вот еда – больше выделить не могу. Эта малость подкрепит ваши силы.

Джейн оглянулась, вскинула руку. Остальные помахали ей на прощание. Саквилль до подобной формальности не снизошел.

– Тяжелый? – спросила Джейн про форейтора.

– Не тяжелее ребенка, – покачал головой Саквилль. – Но в пути даже ребенок постепенно становится неподъемным бременем.

– Мы справимся.

– Вы совершили смелый поступок, Джейн.

– Я подумала, именно этого вы от меня хотите.

Саквилль взглянул с тревогой.

– Я никогда не пожелал бы вам оказаться в опасной ситуации. Надеюсь, вы сами приняли решение.

– Разумеется, сама. Я никогда не делаю того, чего не желаю, и заставить меня невозможно.

– Я это запомню, – сухо произнес Саквилль.

Джейн не знала, улыбаться ей или пугаться. Впрочем, ею уже овладело радостное возбуждение, по телу бежали мурашки. Такое случалось теперь всегда, стоило ей оказаться наедине с Саквиллем.

– Расскажите о своем муже, – попросил Саквилль, как бы чувствуя, что пора перевести разговор в безопасное русло.

– Что ж, если это поможет скоротать время…

– Поможет, даже не сомневайтесь, – подтвердил Саквилль. Он взглянул на Джейн, и она увидела, что веселый настрой улетучился, глаза горят напряженным вниманием.

Тут застонал Джон Беллоу.

– Кроме того, ваш голос убаюкает беднягу, – добавил Джулиус.

И Джейн начала рассказывать об Уильяме Максвелле, собирая по крупицам воспоминания Уинифред.

– Он попросил меня привезти деньги для адвоката – и вот я здесь, на пути в Лондон.

– Вам не следовало отправляться в дорогу. Подобные путешествия не для женщин, – проворчал Джулиус. – А со стороны вашего супруга было безумием просить вас об этом, тем более в зимнюю пору! Из-за холода вы рискуете распрощаться с жизнью!

– Уильям Максвелл тоже рискует распрощаться с жизнью. Что со мной может случиться? В худшем случае – простужусь. Он – потеряет голову.

Саквилль отвел от Джейн сердитый взгляд. Они продолжали идти молча. По подсчетам Джейн, миновало не больше десяти минут. Тишину нарушали только тихие стоны Джона Беллоу да крики ястреба. Впрочем, эти звуки лишь добавляли остроты ощущению заброшенности, охватившему путников на этой ослепительно белой пустоши, в нехоженых снегах. Очень скоро Джейн стал ненавистен хруст снега под подошвами. Литераторы, всякие там лирики описывают снег как некое чудо; в реальности это явление природы вовсе не романтично. Нет ничего завораживающего в неуклюжем, медленном передвижении по замерзшей равнине, когда каждый вдох причиняет боль, а каждый шаг дается с трудом и грозит падением или вывихом.

До сих пор и сама Джейн воспринимала снег как нечто волшебное. В детстве она лепила снеговиков, играла в снежки; снег также ассоциировался у нее с Рождеством, каникулами, лакомствами и подарками. Но то была другая жизнь. В той жизни люди перемещаются в теплых автомобилях по асфальтированным трассам, прогноз погоды передают на каждый час суток, при угрозе снеговых заносов рейсы отменяются, а если человек ломает ногу, его эвакуируют на вертолете, притом в считаные минуты.

Не так дела обстоят в этом мире. Здесь сломанная нога означает неминуемую смерть.

Джейн знала: выбора нет, останавливаться нельзя, даром что мышцы ноют, а ноги как свинцом налиты. Она оступилась, но быстро восстановила равновесие.

– Что с вами? – нарушил молчание Саквилль.

– Ничего страшного. Под снегом какой-то камень или сук, и я об него запнулась.

– Простите меня. Мне не следовало применять к вам подобный тон. Вы – самая храбрая женщина из всех, кого я знаю, раз пустились в подобное путешествие. Я не говорю уже о погодных условиях. Будь вы моей женой, я бы гордился вами бесконечно.

Джейн сглотнула.

– Благодарю вас. Просто… просто я должна спасти его. Должна, и все.

– Думаете, вам разрешат свидание с мужем?

– Не уверена. Впрочем, не советую недооценивать женские уловки.

Саквилль поднял на нее глаза, и Джейн уловила усмешку в его взгляде. Между тем дышать ей становилось все труднее. Они с Саквиллем шли уже два часа; теперь Джейн заметила, что и его дыхание вырывается из легких с надсадным свистом. Когда разговор зашел об уловках, оба бессознательно остановились и стали глядеть друг другу в лицо. Клубы пара слетали с их уст – лишь теперь они это заметили. Юноша очнулся и застонал от нового приступа боли.

– Если мне не изменяет память, вон за тем поворотом начинается тропа, которая ведет к заброшенному домику. Прежде там останавливались дровосеки. Мы могли бы передохнуть, обогреться, а пожалуй, и выпить пару капель бренди, что мисс Эванс тайком сунула в ваш карман, Джейн, – лукаво предложил Саквилль.

Джейн изобразила святое неведение, но была вынуждена беспомощно улыбнуться.

– Это было бы славно. Прошу вас, Джулиус, ведите меня к этому домику.

– Значит, будет привал, – молвил Саквилль.

Расстояние оказалось значительнее, чем прикидывал Саквилль. По подсчетам Джейн, до домика добирались не меньше получаса. Распахнув наконец дверь, оба почувствовали, что находятся на последнем издыхании от холода и усилий.

Джулиус плотно закрыл дверь, когда они вошли, но ледяной ветер врывался в щели дощатых стен. Для Джейн это не играло роли. Пристанище дровосеков показалось ей, без преувеличения, тропическим раем – по сравнению с пронизанной холодом заснеженной пустошью. Джона Беллоу уложили на утоптанный земляной пол, проверили, не съехала ли шина, не обращая внимания на то, что юноша бился и подвывал от боли. Увы – эти протесты отнимали у бедняги последние силы.

Джейн тронула его лоб, почувствовала, что у Джона поднялась температура. Снова надела перчатки, достала из кармана заветную фляжку. Сделал два глотка, передала бренди Джулиусу.

– Вот, выпейте, только не увлекайтесь. Фляжка почти полна, но бо́льшую часть бренди мы должны оставить Джону. Ему лучше без сознания – вызвано ли забытье болью или алкоголем.

– Вы правы, – согласился Джулиус и стал, морщась от боли, растирать затекшие и озябшие руки, которые в течение нескольких часов не меняли положения. – Вот те на! Чертовы мурашки!

Джейн рассмеялась.

– Вас забавляют мои телодвижения? – возмутился Джулиус, беря флягу.

– Нет – ваши выражения. Не перестаю удивляться многообразию способов сказать, что испытываешь боль, в то время как существует одно нормальное слово.

Джулиус несколько опешил, задумался над сказанным. Глаза его постепенно округлялись.

– Мне жаль, что я оскорбил ваши уши, Джейн. Леди вашего положения не должна выслушивать такие слова.

– Не надо пафоса, Джулиус. Пейте лучше бренди.

Джулиус повиновался, сделал три глотка.

– Еще! – скомандовала Джейн.

Он покачал головой.

– Нельзя, а то опьянею. Напоите Джона. Бедняге пока ни к чему ясное сознание.

Джейн влила обжигающий напиток в рот с побелевшими губами. Ее покоробило, что вкус бренди оказался знаком юноше – едва живой от боли, Джон Беллоу, тем не менее, жадно приложился к фляжке. Джейн шептала Джону успокаивающие слова, пока голова его не поникла. Он пробормотал что-то нечленораздельное и погрузился в сон.

– Вот и хорошо, – заключил Джулиус.

– Сколько у нас времени на отдых?

Он полез в жилетный карман за часами на цепочке, щелчком открыл крышечку, вздохнул.

– Любая цифра, которую я назову, разочарует вас, Джейн. Впрочем, обещаю следить за течением минут. Хотите вздремнуть?

Джейн дрожала мелкой дрожью. Теперь, когда наметилась передышка, несчастное тело Уинифред получило возможность восстать против испытаний, которым его столь жестоко подвергали.

– Думаю, лучше не расслабляться.

Джулиус шагнул к ней, скорчившейся на полу, взял за руку.

– Да у вас лихорадка!

– Обычный озноб.

– Я мог бы согреть вас, если, конечно, вы не усматриваете в этом предложении дурного подтекста.

Джейн нервно хихикнула.

– Опять вы надо мной смеетесь, – смутился Джулиус, помогая ей распрямить спину.

– Простите.

Джейн как раз вспоминала, в каких выражениях мужчины предлагали ей близость. Фраза Джулиуса оказалась самым удачным вариантом.

Джулиус распахнул свой просторный плащ, обнял Джейн за плечи, привлек к себе на грудь, и Джейн обнаружила, что совершенно неосознанно обвила его великолепный торс слабыми руками Уинифред Максвелл. Так они стояли, молча и недвижно, впитывая тепло, но осознание близости тел было настолько острым, что домишко вдруг показался крохотным и тесным до удушья. С другой стороны, Джейн мысленно признала: это единственное место в мире, где ей хочется находиться в данную минуту.

– От вас очень приятно пахнет, – вздохнул Саквилль. – Что это за аромат?

– С французского переводится как «Пепел фиалок», – отвечала Джейн. – Два флакончика этих духов подарила мне во Франции королева Мария-Беатриса. Духи по ее распоряжению были изготовлены специально для меня, когда я осиротела. Просто моя матушка любила фиалки, а ее величество любила мою матушку, вот и заказала парфюмерам аромат, который напоминал бы мне о покойной родительнице.

– Сколько вам было лет, когда скончалась ваша матушка?

– Девятнадцать [7]. Я тогда еще не знала Уильяма.

– Жаль, что я не встретил вас в ту пору.

– Интересно, что думает о нашем уходе миссис Бейли? – усмехнулась Джейн, чтобы разрядить атмосферу, чересчур сгустившуюся в тесных стенах приюта дровосеков. Щекой Джейн прижималась к груди Джулиуса; говорить было легче, не видя его проницательных глаз.

– Наверняка миссис Бейли подозревает какую-то интрижку, – заметил Саквилль.

– Джулиус…

– Да?

– Вы верите в судьбу?

– Верю.

Он поменял позу, чтобы видеть лицо Джейн. Его черты исказила внутренняя борьба – он явно хотел сказать нечто важное, но прежде отвел Джейн от спящего Джона Беллоу – в самый дальний угол домишки, куда не достигал дневной свет, сочившийся из оконца, под которым, в густых тенях, были свалены поленья. Спиной Джейн ощутила бревенчатую ребристость стены, когда руки Джулиуса прижали к этой стене ее плечи. Глаза привыкли к сумраку, но Джейн запуталась в просторном плаще… а может, погрузилась в другой мир – не свой мир, тысяча девятьсот семьдесят восьмого года, и не мир Джулиуса, тысяча семьсот пятнадцатого года, а мир совершенно новый, не насчитывающий ни веков, ни тем более тысячелетий. Этот мир принадлежал только им двоим.

– Я верю, что наша встреча была предопределена судьбой, – прошептал Джулиус.

У Джейн дух занялся. Вот оно! Она допустила ситуацию; более того – сама напросилась, вызвавшись сопровождать Саквилля. Теперь он распахнул перед ней сердце, и она должна решать – принять ли его страсть или дать от ворот поворот. В последнем случае, чувствовала Джейн, Саквилль навсегда замкнет свою душу. Сосредоточиться мешал страх Уинифред перед тем, что могло вот-вот случиться, а также бессилие «хозяйки» тела Джейн препятствовать этому событию. Вдобавок над Джейн тяготела ответственность за жизнь Уильяма Максвелла и за жизнь его далекого потомка, полностью зависящую от спасения графа. Все эти люди зависели от нее – да еще и Сесилия, которая уже, должно быть, ногти грызет от волнения за свою подругу.

Получается, Джейн все ставит на карту из-за своей женской слабости.

– До встречи с вами я никогда не теряла контроль над собой от близости мужчины, – произнесла Джейн, подведя итог всем своим колебаниям.

Именно этой фразы и ждал Джулиус Саквилль – ибо не успели смолкнуть последние звуки, как он потянулся к подбородку Джейн.

– Мне необходимо вновь отведать ваших губ, Джейн. Знаете, в дилижансе я чуть с ума не сошел. Что за пытка – сидеть в такой близости от вас, думать только о вас – и слушать глупую болтовню пассажиров!

Почему эта возмущенная тирада прозвучала как любовное признание? Почему любовные признания и клятвы Уилла никогда не имели на Джейн подобного воздействия? Почему рядом с Уиллом Джейн постоянно мучили противоречия, а здесь, в убогом приюте дровосеков, с почти чужим мужчиной, ее охватила нежность – и непреодолимое желание принадлежать ему, любить его?

– Там, в дилижансе, вы были словно вожделенное пламя очага, – призналась Джейн. – Я жажду вашего тепла. Я не выдержу, если не получу его.

О, как медленно и нежно он взял в ладони ее лицо! Именно ее лицо, а не лицо Уинифред. Это глаза Джейн упивались видом Джулиуса, это рот Джейн тянулся к его рту, это руки Джейн охватили его шею, чтобы наконец сблизились губы для глубокого, поначалу осторожного поцелуя. Но, стоило устам отведать друг друга, осторожность исчезла, языки горячо соприкоснулись, а руки Джулиуса стали развязывать тесемки корсажа Джейн.

Джулиус целовал ее шею, уши, веки… каждый дюйм кожи, не прикрытый одеждой. Было ясно, что на этом он не намерен останавливаться.

– О моя любовь, – шептал Джулиус. – Я уж думал, ледяная корка, что покрыла мне сердце, никогда не растает!

«Джейн, ради всего святого!»

Упрек донесся издалека, словно приглушенный расстоянием вопль, но «хозяйку» удалось «задвинуть», ибо в эту минуту Джейн владела ее телом, страсть Джейн рвалась наружу, а Уинифред не осталось места.

Они опустились на пол, и Джулиус расшнуровал оставшиеся тесемки, освободив Джейн от «сбруи». Джейн была рада, что он такой ловкий, – сама она возилась бы слишком долго, ибо пальцы ее дрожали. Внезапно рухнул барьер меж ними, и Джейн ощутила напор требовательной, сильной плоти, и разум ее помутился. Она принадлежала Джулиусу. Джулиус принадлежал ей. Их близость была предрешена судьбой, и они со сладким стоном отдались страсти, столь долго тлевшей меж ними во время утомительного пути. Единственный возможный свидетель крепко спал. «Никто не узнает, – повторяла про себя Джейн, запуская пальцы в волосы Джулиуса, отбивая бедрами бешеный ритм по твердому земляному полу. – Никто не узнает».

По телу Джулиуса прошла долгая сладкая судорога, и Джейн открыла глаза, чтобы увидеть и запомнить миг его оргазма. Черты милого лица не исказились (Джейн этого ужасно не любила); наоборот – на губах появилась улыбка, знаменующая облегчение, притом не только на физиологическом уровне. Джейн поняла: их безрассудство неким образом изменило Джулиуса. Он пережил эмоциональное освобождение, простился с тенью жены, что преследовала его подобно призраку, вернулся в мир, полный радостей и удовольствий.

Джейн забыла о потребностях собственной плоти, привлекла Джулиуса еще ближе к себе, встретила губами его губы.

– Прости меня, – простонал он, впервые за все время проявив слабость, и отстранился.

Джейн почувствовала себя, как умирающий от жажды путник, которому протянули было кувшин с водой – и сразу же забрали. Джулиус помог ей подняться на ноги, несколько долгих мгновений молча удерживал возле себя. Никогда еще ни один мужчина не проявлял больше восторга по отношению к Джейн, чем проявил Джулиус этим объятием; по крайней мере, ей так казалось.

– Прости меня, – снова взмолился Джулиус.

Она отстранилась и шепнула:

– Ты прощен.

Джейн начала зашнуровывать корсет и надевать платье; Джулиус тоже приводил себя в порядок. Обоим было неловко. Джейн смущалась, но в то же время еле сдерживала смех – она будто стала героиней дешевого дамского романа, стилизованного под восемнадцатый век, с обязательным соблазнением главной героини. Джейн дала себе слово никогда больше не фыркать в адрес таких произведений литературы.

– Пойду проверю, как там Беллоу, – сказала она, только чтобы нарушить неловкое молчание, и двинулась к спящему юноше.

Саквилль застыл в дверном проеме.

– Я воспользовался ситуацией, я…

– Нет, Джулиус… все было не так. – Джейн шагнула к нему, обняла. – Я – сама себе хозяйка. Я, и только я, решаю, как поступать. Жаль, я не могу объяснить.

– Ты можешь попытаться.

Джейн вгляделась в несчастное лицо Джулиуса.

– Мне очень нравится, когда ты называешь меня Джейн, – начала она, – потому что, когда я с тобой, я и есть Джейн Грейнджер. Уинифред Максвелл – это другая женщина. Ты понимаешь?

Джейн пристально смотрела в его темные глаза, словно пытаясь на телепатическом уровне передать Джулиусу ключ к своей шифровке.

Джулиус кивнул, немало ее удивив.

– Это очень странно, только я не воспринимаю тебя как Уинифред. Имя «Уинифред» для меня ничего не значит. Ты – Джейн и останешься для меня Джейн. Ты не такая, как все, никому не принадлежишь. Ты только притворяешься леди Нитсдейл.

От этих слов Джейн чуть не задохнулась. Джулиус встревожился.

– Я хотел сказать, что предпочитаю думать о тебе как о Джейн Грейнджер, каковой ты называешься в целях конспирации, нежели как об Уинифред Максвелл. Порой я поклясться готов, что в тебе идет внутренняя борьба.

– Например, так было несколько минут назад?

Джулиус кивнул, встретился с ней взглядом.

– Когда ты проявляешь любовь ко мне, я верю, что ты – не Уинифред.

– Что такое? Где это я? – простонал Беллоу. Глаза его были закрыты, но он определенно приходил в сознание.

– Нужно идти, – сказал Джулиус. Слова прозвучали отрывисто и неуклюже. Он сунул руку в карман, извлек визитную карточку. – До Грэнтема осталось около часа пути. И мы пройдем этот путь, Джейн, клянусь вам. А в Грэнтеме нас ждет разлука. Вероятнее всего, я больше вас не увижу. Но, если во мне возникнет нужда, вот мой адрес – лондонский клуб и поместье на севере Англии. Если во мне возникнет нужда, я… я ваш покорный слуга. Навсе…

В подтверждение Джулиус поклонился.

– Навсегда – долгий срок, – сказала Джейн, полагая, что именно это слово Джулиус пытался произнести. Точно так же когда-то выразился Уилл.

– Пусть долгий. Все равно я – к вашим услугам, – молвил Джулиус так нежно, что у Джейн сердце защемило. Она вовсе не стремилась сделать его своим рабом.

Джейн взяла визитную карточку, не взглянув на нее, сунула в карман.

Перевела дыхание. Готовой фразы у нее не было, она доверилась интуиции.

– Джулиус, скажите – если однажды к вам обратится незнакомая женщина по имени Джейн Грейнджер из графства Поуис, выслушаете ли вы ее? Позволите ли ей объясниться?

Джулиус округлил глаза.

– Не понимаю, о чем вы.

Джейн грустно улыбнулась.

– Я и сама не понимаю.

Он нахмурился, начал было говорить, но Джейн шагнула к двери, не дав ему шанса вызнать подробности столь странной просьбы. Боль от скорой разлуки была столь же велика, сколь и шок от внезапного озарения: наконец появился человек, о котором Джейн мечтала всю сознательную жизнь, – и она должна отказаться от него и от его любви.

До самого Грэнтема бедняга Джон Беллоу находился в полном сознании и не таил ни страха, ни боли. Отдельный от прочих мир Джейн и Джулиуса распался, они могли только обмениваться вежливыми фразами о расстоянии и погоде. Когда же впереди замаячил город, невысказанная тоска по утраченным возможностям стала острее, чувство невосполнимой утраты охватило, взяло в петлю их обоих.

На постоялом дворе они расстались, и Джейн больше не видела Джулиуса вплоть до благополучного прибытия первой группы попутчиков, включая Сесилию и дядюшку Лидбеттера с племянницей. Джулиус отвесил обеим женщинам вежливый поклон.

– Доброго дня, мисс Грейнджер. Мисс Эванс, рад видеть вас в добром здравии.

– Пять часов пролетели незаметно, милорд, – отвечала Сесилия. – Я попросту спала. Нас довезли без происшествий. Не представляю, каких издержек вам стоило столь быстро отрядить людей и транспорт.

Джулиус только рукой махнул – дескать, пустяки.

– Я слыхал, чета Бейли едет следующим дилижансом. Пойду встречу их. Однако должен предупредить вас, леди: все дилижансы до Лондона отменяются. Лучше вам передвигаться на лошадях. От Грэнтема путь верхом не столь труден. Впрочем, я уже взял на себя смелость выбрать двух крепких жеребчиков – на случай, если вас это устроит. Кстати, больше лошадей нет.

– А как же вы продолжите путь?

– Вам важнее скорее добраться до Лондона, чем мне. Вас ждет супруг, – отвечал Саквилль, и Джейн уловила в этих словах затаенную боль. Видимо, они нелегко дались Саквиллю. Он откашлялся и обратился к Сесилии. – Полагаю, вам удалось выспаться впрок, мисс Эванс, – произнес он, чуть улыбнувшись. – Вероятно, происшествие, случившееся на подступах к Грэнтему, скоро изгладится из вашей памяти, – продолжал он, избегая глядеть на Джейн. Впрочем, она и так чувствовала, что посыл фразы предназначается для нее.

– Вы очень добры, милорд. Пойду заберу наш багаж, чтобы мы сразу же тронулись в путь.

Они снова остались одни. Джейн поняла: больше такого случая не представится.

– Джулиус… быть может, в другой жизни все будет иначе… Я знаю, вы верите в судьбу; но верите ли вы в другие реальности, в другие миры?

Губы Саквилля тронула непривычная для него улыбка.

– Я никогда не думал о других мирах, но сейчас мне бы хотелось верить, что в другом мире мы с вами могли бы… – Он осекся, смущенный.

Джейн поспешила заполнить неловкое молчание:

– В другом мире живет женщина по имени Джейн Грейнджер, и ей очень жаль, что она не может узнать вас поближе. Не забывайте ее. Наверно, именно об этом я просила вас сегодня.

– Могу ли я ее забыть? Ведь она оживила часть моего сердца, которую я привык считать мертвой. – Саквилль посмотрел на Джейн. Лицо у него было как тогда, в приюте дровосеков, перед решающим шагом.

– Не произносите это слово, Джулиус, – взмолилась Джейн.

– Тогда я скажу, что надеюсь на нашу встречу, моя храбрая Джейн.

– И я надеюсь, – вымучила Джейн вопреки воле Уинифред, одолеваемая чувствами, которые не смела анализировать. – Вот, возьмите на прощание. – Она неловко протянула Саквиллю миниатюрный стеклянный флакончик. – Я достала это из дорожной сумки. Надеюсь, эта мелочь станет для вас источником приятных воспоминаний.

Аромат просачивался сквозь плотно пригнанную стеклянную пробку.

– Но ведь вам самой нужны духи…

– У меня есть второй флакон. А этот пусть останется у вас.

– Этими духами я орошу подушку и буду воображать, что вы рядом со мной, – пообещал Саквилль. Голос его сорвался от сдерживаемых эмоций.

Возвратилась Сесилия, и Саквилль был вынужден отвести глаза от Джейн.

– Берегите вашу госпожу, мисс Эванс, – сказал он почти деревянным голосом, пряча флакончик в карман, и слегка поклонился Сесилии.

Сесилия позволила себе вольность, не предусмотренную этикетом, – по-сестрински обняла Саквилля.

– Надеюсь, вы не против, милорд, – сказала она в ответ на его изумленный взгляд. – Я обнимаю вас за нас обеих, ибо мы слишком многим вам обязаны.

Явился слуга, доложил, приподняв шапку:

– Все готово, милорд.

– Спасибо, – бросил Саквилль. Когда слуга ушел, он позволил себе скрипнуть зубами. – Что ж, мне пора, леди.

Джейн протянула руку в перчатке – она не собиралась давать Сесилии повод для подозрений.

– Путешествовать с вами было истинным удовольствием, сэр, – сказала она, позволив себе дождаться многозначительной улыбки Саквилля.

Он взял ее пальчики, склонился над ними, нежно поцеловал.

– Мисс Грейнджер, я вечно буду помнить вас, – молвил Саквилль, как бы подтверждая данное ранее обещание.

Джейн хотелось, по примеру Сесилии, обнять его, но она лишь спрятала поцелованную руку под плащ, как прячут в ларчик ценную реликвию. Еще Джейн позволила себе лишний взгляд на Саквилля, закрепила в памяти его правильные черты и божественный торс – ведь отныне с нею будет только образ, только разбитая мечта.

Саквилль наклонил голову, отвернулся. Провожая его взглядом, Джейн внезапно поняла, что любит этого мужчину. Нахлынули предательские воспоминания о его поцелуе, о его руках, его упругой плоти, горячащей ее плоть, его страстных речах. Джейн замкнула эти воспоминания в самом потаенном уголке, куда не было доступа даже Уинифред.

– Дорогая, – лепетала Сесилия, едва поспевая за Джейн. Они направлялись на конюшню, примыкавшую к постоялому двору «Ангел и король». – Дорогая, ты уверена, что это благоразумно – ехать прямо сейчас? Не лучше ли переночевать здесь?

– Не лучше, – отрезала Джейн. – Мы слишком далеко зашли. Остается только двигаться вперед.

– Тебе необходим отдых.

– В седле отдохну. Мы ведь не галопом поскачем – по такому-то снегу.

– Но, милая…

Следующая фраза попахивала предательством по отношению к Саквиллю.

– Они его казнят, Сесилия! Этот протестантский узурпатор…

Сесилия прижала палец к губам и тревожно огляделась на предмет возможных свидетелей. Джейн понизила голос до шепота.

– Он проследит, чтобы граф Нитсдейл и его голова расстались.

«И тогда Уилл умрет». Джейн подумала об Уилле, подключенном к аппаратам жизнеобеспечения, зависшем между жизнью и смертью; подумала о неподъемной своей вине перед Уиллом за связь с Джулиусом. Это что, новая разновидность вины, которой судьба вздумала ее пытать? Отогревая руку в кармане, Джейн нащупала визитную карточку Джулиуса. Конечно, ей бы не составило труда просто заучить адрес наизусть, но важнее было само наличие карточки – вещественного доказательства. Джулиус прикасался к этой бумажке, носил в своем кармане, затем вручил Джейн. На миг они оказались соединены посредством визитки – оба держали ее за краешки. Джейн отдалась этому мужчине. Отдалась, будучи помолвленной с Уиллом. А Уинифред вообще – жена Уильяма.

«Прекрати, Джейн!» – велела она себе.

Выпустила из пальцев визитку, взамен нашла и стиснула руку Сесилии.

– Милая, если ты откажешься ехать, я пойму.

– Не спеши с выводами относительно моих намерений, – возразила Сесилия. – Я поехала с тобой, чтобы ты не была одинока на этом полном опасностей пути, и я не оставлю ни тебя, ни твоего бесценного супруга теперь только потому, что надвигается метель!

Джейн кивнула.

– Не будем даже упоминать о метели, сквозь которую нам предстоит ехать, – произнесла она, устремляя взор на застывшую пустошь, где снег переливался подобно перламутру. Джейн уже слышала, что с севера идет снежная буря. – Мы должны добраться до Линкольншира прежде, чем наступит Новый год. Тогда до Лондона останется всего сто миль, которые, я надеюсь, нам удастся преодолеть в дилижансе.

– По-моему, в нашем положении не стоит загадывать дальше, чем на час вперед, – предостерегла Сесилия. – Будем преодолевать препятствия по одному, а Господь не оставит нас на нашем тернистом пути.

– Аминь, – чуть слышно подытожила Джейн. Вздохнула, посмотрела на подругу. – В таком случае поскачем в Стамфорд.

Выяснилось, что Саквилль не только «застолбил» для них жеребчиков, но и оплатил их. Джейн с Сесилией выехали из городских ворот. Дорога действительно казалась не такой ухабистой и обледеневшей, как тракт до Грэнтема, однако Джейн не собиралась тешиться иллюзиями. Несомненно, путь таил изрядное количество опасностей, а путешествовать верхом Джулиус предложил исключительно потому, что знал: Джейн не задержится на постоялом дворе ни на одну лишнюю минуту – чего доброго, пешком пойдет, если не обеспечить ей транспорт.

– Сесилия, тебе когда-нибудь казалось, что ты живешь жизнью другого человека? – спросила Джейн.

Подруга в ответ фыркнула.

– Это ощущение не оставляет меня в последние дни.

– Будешь ли ты смеяться надо мной, если я признаюсь, что с некоторых пор мне кажется, будто в моем теле поселилась душа другой женщины?

Лицо Сесилии приняло сочувственное выражение.

– Полагаю, милая, что от потрясений все мы начинаем вести себя странно. Ты, главное, верь: нет и не может быть любви более великой, чем ваша с Уильямом любовь. Как думаешь, почему я отвергла все предложения руки и сердца? – Сесилия придержала коня, чтобы взглянуть Джейн прямо в глаза. – Потому что хотела таких же чувств, как у тебя с твоим супругом. Я хотела при виде избранника слышать соловьиные трели; хотела вспыхивать, как вспыхиваешь ты, когда Уильям нашептывает тебе нечто, предназначенное только для твоих ушей; хотела, чтобы избранник улыбался мне особенной улыбкой, чтобы у нас с ним был свой язык жестов и взглядов – для тайного общения при посторонних. Ведь вы с Уильямом придумали такой язык. Увы, пока мое сердце молчит.

Вот так Сесилия озвучила чаяния, точившие душу Джейн с тех пор, как Уилл сделал ей предложение. Именно этих ощущений ждала Джейн от любовного романа. Наконец-то она встретила мужчину, подарившего ей все вышеперечисленное, – но отношения с этим мужчиной были невозможны.

Глава 18

Был канун Нового года – последнего года семидесятых. День клонился к вечеру. В марокканском ресторане «Риад» тон задавал кус-кус – блюдо, о котором большинство британцев даже не слыхивали, не говоря уже о том, чтобы пробовать. Однако владелец «Риада», бербер в шестом поколении, имел твердое намерение украсить грядущее десятилетие этим базовым блюдом марокканской кухни.

Нынче, думал Махмуд, у него в заведении девушки будут исполнять традиционные танцы, удерживая на головах подносы с серебряными чайниками, полными свежезаваренного мятного чая. Плясуньи эти яростно вращают бедрами, как бы презрев все законы гравитации. По случаю праздника Махмуд задействовал четырех девушек. Они нарядятся в прозрачные, подобные паутинкам костюмы, золоченые нити и украшения которых поблескивают в такт волнообразным движениям тел и ритмичному перестуку барабанов. Британцы уверены, что арабские женщины исполняют танец живота. Махмуд вздохнул. Если бы эта уверенность помогла заполнить его ресторан, он был бы счастлив. Хорошие сборы в период с Рождества по Новый год означают, что вместе с женой и малыми детьми Махмуд сможет провести невыносимо холодную британскую зиму на родине, в Марокко. Ресторан сегодня выглядит даже экзотичнее, чем обычно, – служащие добавили драпировок и терракотовых таджинов, чтобы создать истинно берберский колорит, об отличительных чертах которого, впрочем, посетители понятия не имеют. Махмуд передернул плечами. Не беда – главное, чтобы угощение понравилось. Он с наслаждением вдохнул ароматы зиры и куркумы, паприки и корицы; улыбнулся, встал и пошел на кухню.

– Вы уж постарайтесь нынче, друзья мои, – сказал Махмуд поварам.

Запах корицы между тем поднимался к помещению на втором этаже, сдать которое под офис Махмуд не оставлял надежд. Действительно: местоположение – лучше не придумаешь, район престижнейший. Почему бы второй этаж не снять какому-нибудь рекламному агентству? Не реже раза в неделю Махмуд показывал помещение потенциальному клиенту, но почему-то ни один не спешил заключить договор столь выгодной на первый взгляд аренды.

Махмуд из кожи вон лез – перекрасил стены, когда несостоявшийся клиент назвал помещение мрачноватым, нанял профессионалов из клининговой компании, когда другой клиент пожаловался на запах тления. В отчаянной попытке придать комнате свежий вид Махмуд даже заменил паркетные полы. Новые светильники, новые двери, новый ковер… Все усилия шли прахом, арендаторы один за другим срывались с крючка.

Стоило потенциальному клиенту шагнуть через порог, он начинал ежиться и бормотать: «Что-то здесь как-то холодно». Махмуд извинялся – мол, несколько месяцев отопление не включали. Он лгал. Отопление работало, но воздух бог весть почему не нагревался до такой температуры, которую сам Махмуд назвал бы подходящей. Над Махмудом трунили сантехники и газовики – он надоел им частыми вызовами. Стоило явиться специалистам, как батареи начинали исправно работать.

Махмуд ломал голову над этим феноменом и наконец стал склоняться к мысли, что на верхнем этаже орудуют привидения.

Чем, если не присутствием нечистой силы, объяснить шаги, которые регулярно слышат официанты и повара Махмуда; чем объяснить запах свежемолотого кофе? Одна официантка уверяла даже, будто сверху доносился мужской голос.

А еще… еще иногда – очень редко – по ступеням поднимались обычные с виду люди. В помещение на втором этаже был отдельный вход, невидимый из ресторана, однако Махмуд, едва заслышав шаги, выскакивал навстречу потенциальному арендатору – лишь для того, чтобы убедиться: в помещении пусто. Вот и несколько дней назад посудомойка, девчонка лет восемнадцати, с панковским розовым «ирокезом» и ослепительной улыбкой, чуть припоздала, влетела в кухню и ошарашила сообщением: по лестнице поднимается хорошо одетая молодая женщина, в руке у нее флайер лавандового оттенка. Мрачный Махмуд поспешил на второй этаж, но в несостоявшемся офисе, конечно, никого не было, только пахло свежайшим кофе и дорогими духами.

Все, с него довольно. Вот только закончатся новогодние праздники – Махмуд пригласит муллу. Пусть прочтет молитву, покадит благовониями… на всякий случай.

* * *

А тем временем наверху, там, где вились ароматы марокканской кухни, субтильный, аккуратно одетый человечек неопределенного возраста глядел в потускневшее от старости зеркало на каминной полке. Вдруг до него донеслось эхо Махмудовых мыслей.

– Не стоит тратиться на муллу, – пробормотал Робин в адрес незадачливого ресторатора. – Скоро меня здесь не будет.

Затем внимание человечка вновь обратилось к женщине, смотревшей из зеркального сумрака. Женщина была похожа на Робина, как родная сестра.

– Она уехала? – спросил Робин.

Женщина, носившая то же самое имя, кивнула.

– Сейчас она на пути в Лондон.

– Я рад, – сказал Робин.

– Почему ты выбрал именно ее?

– А почему бы и нет?

Две ипостаси одного и того же существа, которых разделяли столетия, буравили друг друга взглядами.

– Нет уж, говори начистоту, – потребовала женщина по имени Робин.

Робин-мужчина пожал плечами.

– Просто я проникся ее непростой ситуацией. Сама подумай: молодая женщина наконец-то находит нечто, стоящее борьбы, но в душе у нее тоже идет борьба, бедняжке требуется ясность, четкая директива. Непредвзятый взгляд, этакий прогноз, если хочешь. Богатство не поможет спасти жениха, используя гобелен жизни, и женщина это понимает. Ей брошен вызов – отказаться от привычной обстановки, от легкой жизни, положиться лишь на свои силы. Притом неизвестно, с чем она столкнется в пути. Ну и потом, нам с тобой обоим симпатична Уинифред Максвелл, разве не так? Можно было, конечно, не вмешиваться в жизнь Джейн. Пусть бы все шло своим чередом. Но я, видишь ли, не сдержался.

– Мы здесь не для того, чтобы влезать в чужие жизни.

– А все равно, нет-нет да и влезем – на дюйм-другой.

– Сейчас речь не о дюймах, а об изменении хода истории. Это запрещено.

– О чьей конкретно истории ты говоришь?

– Об истории любого персонажа, жизнью которого тебе вздумалось поиграть.

– Я предоставляю каждому возможность выбора, только и всего.

– Нет, ты меняешь жизнь Джейн, и другие жизни, потому что одну за другой закрываешь лазейки. Ты не оставляешь Джейн выбора!

– Ты сама-то в свои слова веришь? Джейн еще только предстоит сделать самый главный выбор. Я дал ей шанс взглянуть на собственную жизнь с другой точки зрения. Вот она думает: мне нужно то-то и то-то. А на самом деле ей нужно нечто другое. Нечто, пока ею отвергаемое.

Женская ипостась Робина хотела было возразить, но мужская ипостась жестом остановила ее, хитро улыбнулась.

– Я тебе больше скажу: на самом деле Джулиус Саквилль мог бы…

– Хоть с его жизнью не играй! – оборвала Робин-женщина.

Робин-мужчина поднял руки – дескать, сдаюсь – и хихикнул.

– Ты здесь не для этого, – недовольным тоном продолжала его женская ипостась.

– А для чего? – с вызовом спросил он.

– Для того, чтобы включать людям интуицию, когда им это необходимо. Но не для того, чтобы давить.

– Минутку! Джейн сама ко мне пришла, ответов искала. По-моему, человек, у которого расширяются пределы сознания, который готов к духовному пробуждению, заслуживает награды.

– То есть ты это наградой считаешь?

– Она бы так и хлюпала носом у постели умирающего жениха, если б не я.

– А если она сама умрет – простудится или попросту замерзнет в снегах – в Британии тысяча семьсот пятнадцатого года?!

– Тысяча семьсот шестнадцатого, – поправил Робин-мужчина. – Новый год наступает, забыла? Умрет – значит, умрет. Так-то, душенька Робин. Джейн Грейнджер очень скоро сделает выбор. А до тех пор Уинифред Максвелл предоставляется возможность, каких еще не бывало у смертных; до тех пор будут живы оба Уильяма Максвелла.

– А если она не вырвет их из когтей смерти?

Робин-мужчина передернул плечами.

– Моей вины в том не будет.

– А как же Джулиус Саквилль?

– Похоже, ты к нему неровно дышишь.

– Честное слово, Робин, он такого не заслуживает. Он достаточно вынес от женщин.

Робин промолчал. Вынес он, подумаешь! Сердца каждый божий день разбиваются, и Робин за это не в ответе. Теперь он ждал следующей фразы своей женской ипостаси.

Фраза последовала незамедлительно.

– Может, надо было дать Уинифред спокойно умереть; может, смерть была бы для нее лучше, чем спячка в собственном теле?

– Не исключено. Только знаешь, порой очень занятно наблюдать за действиями смертных, которым вдруг открылась новая дорога. Уинифред нужны силы Джейн, чтобы выжить. Теперь от Джейн и от Уинифред зависит…

– Эй? Кто здесь? – послышался новый голос. Это был Махмуд. Он подергал дверную ручку. Заперто. Зазвенели ключи, и Робин поспешила восвояси. Ее отражение замутилось, расплылось, сгинуло. Робин-мужчина тоже исчез.

Махмуд ворвался в помещение.

– Послушайте, вы, это мое последнее предупре… – начал было он, но напоролся на глухую тишину, холодную пустоту и легкий стук, с каким опрокинулось на каминную полку и треснуло старое зеркало.

Глава 19

До Стамфорда они доехали прежде, чем вьюга набрала силу. В канун Нового года погодные условия были таковы, что даже Джейн согласилась – лучше переждать разгул стихии на постоялом дворе. Первого января, за трапезой чуть более лакомой, чем обычно (ели жареного гуся, выпили по капельке хереса), Джейн попросила бумагу, перо и чернила и взялась за обстоятельное письмо к Мэри Траквер, в котором заверяла невестку, что находится в добром здравии, хотя еще не прибыла в Лондон. Сочиняя письмо, Джейн полностью полагалась на голос Уинифред – ее собственный стиль, несомненно, смутил бы бедняжку Мэри.

«Снеговой покров отличался такою глубиною, что вчера наши лошади неоднократно грудью рассекали сию ослепительно белую пелену. Я сочла благоразумным прервать путешествие; некоторое время мы провели в тягостном бездействии на постоялом дворе, но уже завтра намерены снова тронуться в дорогу. Признаюсь тебе, милая Мэри: едва ли какая женщина до меня подвергалась подобным испытаниям в этакую пору. Мое нетерпение оправдывается лишь святостью цели, коей я, с Божьей помощью, надеюсь достичь. Смею заметить, что до сих пор не встретила иных препон, кроме вынужденных задержек, несносных для путешественницы, движимой столь острою нуждою, хотя, положа руку на сердце, скажу: знай я, чем окажется чреват сей зимний путь, – усомнилась бы в способности моего немощного тела снести все тяготы…»

Так писала Джейн – а сама усмехалась выспреннему стилю. Впрочем, это был стиль Уинифред. Водя по бумаге рукой своей «хозяйки», Джейн рассыпалась в благодарностях Мэри за доброту к ее дочери, точнее, к «малютке», как велела выразиться Уинифред. «Моя малютка давно погибла бы от несносного холода, имей я безрассудство взять ее с собою».

Наутро были забронированы места в почтовом дилижансе, направлявшемся сначала в Питерсборо, где планировалось перекусить, забрать груз писем и посылок и поменять лошадей. Из Питерсборо дилижанс следовал в Кембридж, расстояние равнялось почти половине пути до Лондона. По мере приближения к столице хозяева постоялых дворов, кои встречались теперь через каждые двадцать миль, становились все расторопнее и в считаные минуты меняли усталых лошадей на свежих. За это время нужно было погрузить очередную порцию почты и взять новых пассажиров, так что пассажиры старые едва успевали перехватить пирожок да кружку чаю.

– Завтра будем в Лондоне.

Сесилия вполголоса озвучила мысль, вертевшуюся у Джейн в голове с того самого момента, как она села в почтовый дилижанс.

– Да, – кивнула Джейн рассеянно, стараясь не показать, как беспокоит ее скорая встреча с графом Нитсдейлом. Она понятия не имела, что за человек предстанет перед нею; все попытки «разговорить» на эту тему Уинифред походили на битье лбом в закрытую дверь. По некоторым причинам Уинифред пожелала сохранить в секрете эту часть своей жизни. Джейн такое стремление уважала, но, учитывая обстоятельства, нуждалась в подробностях, чтобы не вызвать подозрений мужа Уинифред. Однако «хозяйка» упорно отказывалась сотрудничать с ней. Измученная мыслью о практически неизбежном обезглавливании, Джейн не имела ни сил на внутреннюю борьбу, ни желания конфликтовать со своим вторым «я».

Почему, например, Уинифред не рассказала Джейн о голосе Уильяма, о его повадках, о том, что он любит и чего не любит? Джейн привыкла относиться к подобному обмену информацией как к сплетням, но в предстоящем испытании ей просто необходимы были самые сокровенные воспоминания и мысли Уинифред о муже.

«Ну а что потом?» Джейн не знала, Уинифред ли задала этот вопрос, или он принадлежал лично ей. Действительно, что потом? Джейн покинет Британию восемнадцатого века? Уилл очнется? Как она узнает о его выздоровлении – или о его смерти? Как вернется в свою эпоху и жизнь, не убив Уинифред? А главное – вдруг Джейн не сумеет спасти графа Нитсдейла? Что будет означать такое развитие событий для ее жизни – никак не связанной с жизнью Уинифред Максвелл? Придется ли Джейн жить как Уинифред и в конце концов умереть под именем Уинифред? Неужели в этом – весь смысл трансформации? Джейн смахнула предательскую слезинку; впрочем, жест не остался незамеченным.

– Ах, милая Уини, – зашептала Сесилия. – Прости, я не хотела тебя огорчить.

Джейн слегка покачала головой.

– Меня огорчили вовсе не твои слова, Сесилия, – заверила она. – Мы с тобой, после стольких испытаний, приближаемся к пункту назначения – но вот как насчет нашей цели? Стала ли она ближе хоть на дюйм? Я боюсь за Уильяма, за детей, за наше будущее.

Сесилия погладила обтянутую перчаткой руку Джейн.

– Мало кому из женщин достало бы отваги свершить то, что уже свершила ты, моя милая подруга.

– Кембридж! – возвестил сверху возница.

Пассажиры дилижанса почти одновременно издали облегченный вздох. Завтра они будут в Лондоне; завтра начнутся настоящие испытания. Все мысли о Саквилле нужно задвинуть подальше. Им надлежит храниться в памяти, пока затеянная Джейн авантюра не получит то или иное разрешение. Лишь тогда Джейн позволит себе углубиться в анализ случившегося, в анализ своих чувств.

Глава 20

Возница протрубил в рожок, возвещая приближение к постоялому двору «Золотой крест», что на Чаринг-кросс, и сразу словно тысячи крылатых существ затрепетали в теле Джейн. Въезд в столицу подействовал на нее подобно гипнозу; она неплохо ориентировалась в городе, но познания относились к Лондону двадцатого столетия, а сейчас Джейн ждали совершенно новые впечатления.

Чьи-то сильные руки помогли ей выбраться из дилижанса. Смеркалось; воздух был сырой и серый. Джейн стояла рядом с Сесилией, наблюдавшей, как выгружают их багаж. Внимание Джейн занимала городская панорама, едва ею узнаваемая. Чаринг-кросс двадцатого века – место пересечения Стрэнда и Уайтхолла; краем он захватывает Трафальгарскую площадь. Чаринг-кросс, где колорит обусловлен зданием Национальной галереи, стаями голубей, бесчисленными автомобилями, оживленным потоком пешеходов и множеством магазинов и магазинчиков, еще не явился миру.

Глазами Уинифред она видела конную статую Карла I, а рядом с ней – позорный столб с полуживым беднягой. Голова и руки были надежно зафиксированы деревянными колодками. Джейн не могла разглядеть надпись, уведомлявшую о преступлении этого человека, зато видела, что его лицо и волосы выпачканы тухлыми яйцами, гнилыми овощами… и наверняка другой гадостью, думать о которой Джейн не хотелось. Никто не обращал внимания на несчастного – наверно, пик интереса к нему прошел, унижения были позади. Джейн знала: нельзя пялиться, нельзя выказывать удивление. Она качнула головой – Чаринг-кросс казался тесным и малолюдным, – в то время как Сесилия возбужденно и испуганно шептала:

– Святые небеса, что здесь за давка! Уини, милая, умоляю – наймем экипаж!

– Нет, мы пойдем пешком, – рискнула Джейн. До нужного дома было от силы десять минут ходьбы.

– Ты уверена, дорогая?

– Конечно. Стоит ли тратиться на четвероногое, когда у нас на двоих четыре ноги?

Сесилия рассмеялась.

– Ах, Уинифред, ты стала совсем другой. Честное слово, временами я совсем не узнаю тебя!

И они пошли пешком. Джейн благоразумно пропустила Сесилию вперед. Она не хотела сразу врываться на Стрэнд, в это скопление людей, лошадей, экипажей, тележек и повозок, запряженных пони. Джейн потряхивало. Она надеялась, что Сесилия не заметит ее состояния. Между тем легкое головокружение явно свидетельствовало о приближающейся горячке.

«Только не сейчас, Уини, – мысленно молила Джейн свою «хозяйку». – Ты должна быть сильной… Потерпи еще несколько минут».

– Берегись лоточников, милая Уини, – предупредила Сесилия. – Знаешь, в дилижансе я разговорилась с одной леди, и она много чего порассказала про повадки этих проныр. Так и норовят оскорбить порядочную женщину действием, а заодно и от кошелька избавить.

Джейн не сдержалась – хихикнула. Она смотрела на ряды лоточников. У каждого был широкий шейный платок, означавший принадлежность к сословию мелочных торговцев. Каждый нахваливал свой товар: фрукты, овощи, рыбу, напитки.

Джейн с Сесилией шли мимо, не обращая внимания на зазывные выкрики, предлагавшие взглянуть, остановиться, приобрести.

– Сюда, сюда, леди! Посмотрите, что за груши! Что за яблоки! Полдюжины за полпенни!

Впереди маячил другой товар, недоумевать по поводу которого было нельзя. Джейн видела уголь, обычный и древесный; но что это за мешки с пылью?

Неопрятный мужчина ответил на ее немой вопрос:

– Не смущайтесь, леди, подойдите, поглядите. Пыль отличная, пыль кирпичная, ножеточная, беспорочная! Нынче купите, не упустите! Завтра придете – меня не найдете!

Джейн с удовольствием постояла бы, понаблюдала за колоритными лоточниками, послушала рекламные кричалки на забавном кокни.

– Очень надеюсь, что миссис Миллс получила твое письмо, дорогая, – сказала Сесилия, резко останавливаясь.

– Думаю, раз мы бросили вызов снегу, почтовый дилижанс уж наверное опередил нас на неделю. Впрочем, наша заботливая подруга в любом случае разместит нас с всегдашним гостеприимством.

– Ты права, Уини. Поклясться готова: миссис Миллс крайне расстроилась бы, выбери мы с тобой другое пристанище в Лондоне.

Джейн кивнула. Внезапно в нос ей ударил целый букет запахов, которых так недоставало в маленьких городках. Джейн различила аромат свежемолотого кофе, смешанный с запахом табака (надо сказать, отличное было сочетание). Благоухали жареное мясо и хлеб, только что вынутый из печи. Джейн с Сесилией шли по узкой улочке. В отдалении слышались звуки, издаваемые домашними животными. Пешеходов прибавлялось, дорога сужалась, дома становились все выше. Набежали дополнительные лоточники – носы распухли от простуды, лица небритые, шапки надвинуты на глаза, катят ручные тележки, хотя и без них не пройти, и кричалки у них свои, и товар другой.

Джейн предусмотрительно приподняла юбки – булыжную мостовую заливали отходы человеческой жизнедеятельности, создавали отвратительную и скользкую ледяную корку на буграх, воняли и не думали замерзать во впадинах. Неудивительно, откуда здесь столько экскрементов – лоточники глушат эль целыми пинтами. Впрочем, Джейн их не винила: попробуй-ка покричи на морозе целый день – пересохнет в горле, да и согреваться как-то надо.

Они с Сесилией завернули за угол, в лицо повеяло свежим ветерком, по глазам резанул вид яркой зелени. За время путешествия Джейн примелькался белый снег, а в этом конкретном месте Лондона она вообще привыкла наблюдать многоэтажные здания, поэтому зеленый газон стал для нее не просто неожиданностью, а настоящим шоком.

Джейн застыла на месте; увы – через миг «панорамное окно» перед ней захлопнулось. В северном направлении простиралась площадь Линкольнс-Инн-Филдс; поняв это, Джейн с трудом сдержала удовлетворенный вздох узнавания. Все-таки здорово побродить по Лондону восемнадцатого века!

Джейн очень хотелось броситься вперед, отыскать место, где три столетия спустя построят клинику, в которой будет лежать в забытьи ее жених. Ей необходимо было узнать: ощутит ли она некую связь с ним сквозь время? Ощутит ли вообще что-нибудь?

Мысли Джейн укрылись от Сесилии.

– Нам сюда, дорогая, – сказала она. – Сейчас снова выйдем к Стрэнду. Там улицы пошире. Скоро эта несносная толчея останется позади.

Джейн последовала за подругой. Разум ее был занят Уиллом. Теперь Джейн не сомневалась: Уилл знает, что она предприняла путешествие по линиям лей, и эти линии привели ее обратно в Лондон. Они с Уиллом в одном городе, только разделены почти тремя столетиями. Джейн, даром что прежде не пылала страстью к жениху, ощущала с ним связь более крепкую, чем когда-либо. К сожалению, это была не та любовь, которой ждал от нее Уилл. И все-таки чувство Джейн имело право называться любовью, ведь ради Уилла она рисковала жизнью.

Вместе с искрой надежды, вспыхнувшей в сознании, Джейн ощутила и прилив свежих сил.

– О моя дорогая подруга, зачем ты так себя утомляешь? – воскликнула в тревоге Сесилия, почти бегом догоняя Уинифред, которая вдруг пошла в два раза быстрее.

Широкий бульвар оборвался, и перед Джейн возникла просторная площадь с рядами высоких домов. Воздух здесь был свежее, а экипажи, всадники и повозки перемещались куда как упорядоченно. В центре площади юноши упражнялись в стрельбе из лука и в игре, которая, наверное, являлась прообразом боулинга. Джейн ощутила нечто странное. Какое значение для нее имела эта часть Лондона? Здесь, на Линкольнс-Инн-Филдс, подсказала Уинифред, жили когда-то лорд и леди Поуис; у них был великолепный особняк – один из первых, построенных во время правления Иакова II. Душу Джейн затопила скорбь Уинифред по семье, изгнанной за приверженность истинной вере и за преданность истинному королю.

С трех сторон площадь окружали прекрасные особняки – жилища аристократов. На северной стороне находились большие ворота, ведшие в густонаселенный район, где обитали ремесленники всех мастей – от башмачников до дамских портных. Джейн знала: они с Сесилией идут в южном направлении, к арке, за которой находится Дьюк-стрит – цель их пути.

* * *

– Госпожа графиня! – воскликнула высокая статная женщина средних лет, следом за служанкой вбежавшая в холл. – Я вас третий день поджидаю. Боже милосердный! Да вы еле на ногах держитесь!

– Миссис Миллс, – поздоровалась Джейн, полностью положившись на память и манеры Уинифред. – Благодарю вас, я тоже очень рада нашей встрече.

– Входите же скорее, – суетилась миссис Миллс. Она поспешно захлопнула дверь, чтобы не выпустить из дому жалкое подобие тепла. – Дженнер, вели срочно приготовить полный кувшин горячего шоколада и сообщи мисс Кэмбри, что наши гостьи из Шотландии прибыли. Пускай согреет для них постели.

Джейн повели через сводчатый холл, затем вверх по лестнице; она шла как в забытьи. Она оказалась на втором этаже, где из великолепного окна лился мягкий предвечерний свет. Нижняя половина стен была обшита деревянными панелями бледно-голубого оттенка, верхняя половина – выкрашена в еще более светлый, кремово-серый тон. Пахло свеженачищенным столовым серебром и воском, которым натирали мебель.

Столь здоровая атмосфера показалась Джейн почти нереальной в сравнении с неряшливыми постоялыми дворами английской провинции.

– Благодарю вас, миссис Миллс, мы не сомневались, что письмо Уин… то есть письмо ее милости графини Нитсдейл нас опередит.

– Так и произошло. Ах, как изболелось по милой графине мое бедное сердце! Мисс Эванс, скажите честно – графиня в добром здравии или нет? По-моему, у нее начинается жар. О бедная моя! Вижу, вижу, как увлажнились ваши глаза!

– Не удивлюсь, если ваша догадка верна, миссис Миллс. Но вам ведь известно об упрямстве ее милости. Я не раз уговаривала графиню переждать непогоду на постоялом дворе или, по крайней мере, ехать помедленнее. Увы, мое красноречие и доводы рассудка пропали втуне. – Сесилия обернулась к Джейн. – Сейчас, милая, ты примешь горячую ванну и наконец-то преклонишь свою головку в теплой и чистой постели.

Джейн покоробил сюсюкающий тон – Сесилия говорила с ней, как с безнадежно больной.

– Хорошо бы перекусить, миссис Миллс, – продолжала Сесилия. – Ее милость госпожа графиня в дороге ела точно птичка.

Джейн мотнула головой Уинифред. «Хозяйка», по всей видимости, выходила из тени; правда, пока она диктовала только мысли Джейн. Физические силы Уинифред были почти на нуле.

– Вы обе можете сколько угодно принимать ванны и лакомиться шоколадом. Можете отдыхать и обмениваться новостями, но я ни минуты не уделю своим личным надобностям, пока не увижу Уильяма.

Голос сорвался, она закашлялась. Джейн в полной мере поняла, насколько хрупка и уязвима Уинифред. Обе ее подруги едва сдержались, чтобы не броситься к ней, не заключить в объятия.

– Мне даже неизвестно, жив ли мой дражайший супруг, – прохрипела Уинифред.

– Боже мой! Дорогая графиня, конечно, он жив. Простите великодушно, что лишь теперь говорю об этом; этой вестью мне следовало встретить вас. Суд назначен на начало февраля, насколько мне известно.

Джейн вздохнула с облегчением. Все тяготы пути, включая переохлаждение, которому постоянно подвергался ослабленный организм Уинифред, стоили конечной цели. Правда, времени на вызволение Уильяма Максвелла, дающее шанс Уиллу Максвеллу, оставалось совсем мало.

– Миссис Миллс, я выпью чаю с медом, без молока. Прошу вас нанять для меня экипаж. Я намерена срочно ехать в Тауэр – ведь Уильяма держат в Тауэре?

Миссис Миллс бросила тревожный взгляд на мисс Эванс и грустно улыбнулась.

– Конечно, ваша милость. Графа разместили в Лейтенантской квартире. Уверяю вас, он ни в чем не знает нужды и, несмотря на свое положение, сохраняет присутствие духа.

– Благодарю вас. А теперь извините – я должна удалиться, чтобы привести себя в порядок.

Миссис Миллс кивнула.

– Мисс Эванс, комната графини на третьем этаже, в конце коридора; ваша комната – рядом. Сейчас распоряжусь, чтобы чай принесли туда.

По сравнению с убогими и неопрятными комнатенками на постоялых дворах комната в заведении миссис Миллс показалась Джейн поистине роскошной. Джейн села, освободила от башмаков свои измученные, стертые ступни. Взгляд ее был прикован к визитной карточке Джулиуса Саквилля. Джейн опустошила карманы, когда миссис Миллс озвучила свое соображение: мол, хоть ей и понятен маскарад с коричневым плащом, а не годится графине Нитсдейл ездить по Лондону в этакой одежде.

Разумеется, Джейн меньше всего волновал собственный внешний вид, однако она поняла: даже пустяк вроде позаимствованного плаща может вызвать целый шквал подозрений. Поэтому она с радостью согласилась на замену – зеленый, словно мох, бархатный плащ миссис Миллс. Он был подбит мехом и казался теплее, чем коричневый плащ, в котором Джейн преодолела такое количество миль по заснеженным пустошам и который значил теперь для нее столь много. Итак, Джейн достала из карманов все содержимое, в том числе визитку Саквилля.

Пальцы заскользили по клочку плотной бумаги, по тисненым буквам – и вот уже стена, которую Джейн так старательно возводила между собой и Саквиллем, обрушилась. Джейн снова ощущала вкус его спонтанного поцелуя, его дыхание на своей обнаженной шее, бездну наслаждений, которую сулили его пальцы, когда касались участков ее тела, все еще прикрытых одеждой. Джейн облокотилась на туалетный столик, уронила лицо в ладони. Она ненавидела себя за то, что от одной мысли о Джулиусе утратила контроль над ситуацией, – но продолжала смаковать эту мысль. Хотела отречься от этой мысли – только стоило ли лгать самой себе? Чувства Джейн разделились на два лагеря – в этом была истина, которую требовалось признать. Выходило, что, согласившись проживать одновременно две жизни, Джейн посвятила одну половину себя Уиллу, а другую – Саквиллю, человеку, почти ей неизвестному.

Полно – а жива ли Джейн вообще?

Уинифред – да, жива и реальна.

Джейн признала: тело Уинифред оккупировано ею, она крадет ее жизнь. При таком раскладе, кто из них двоих подпал под чары Джулиуса Саквилля – Джейн или Уинифред? В кого влюбился Саквилль – в Уинифред, оболочку которой видел, или в Джейн – женщину, с которой говорил, которой касался? Джейн хотелось с уверенностью сказать: Джулиус влюбился в Уинифред – и тем сложить с себя всякую ответственность за то, что поставила под сомнение целомудрие своей «хозяйки», а заодно и избавиться от вины, что, подобно удару тяжелого кулака, запечатлелась на ее вероломном сердце.

Увы, Джейн отлично знала: сопротивлялась страсти одна Уинифред, и лишь Уинифред негодовала по поводу случившегося. Именно измена Джейн заставила «хозяйку» закрыться для нее с того самого момента, как в пристанище дровосеков состоялась сексуальная близость с Саквиллем.

– Мне очень жаль, – шепнула Джейн. – Все случилось так спонтанно. Не понимаю, что на меня нашло.

«Спонтанным был поцелуй на постоялом дворе. А тот факт, что ты отдалась Саквиллю, – не что иное, как предательство». Мысль эхом донеслась до сознания Джейн сквозь толщу времени и миров, смела остатки сопротивления. От кого она прилетела – от Уилла, от Уильяма или от Уинифред, Джейн не могла бы сказать наверняка. А может, мысль отправил ей Робин… или его женская ипостась. Кто бы это ни был, обвинение больно резануло по сердцу. Джейн знала: виновата она одна.

Она отчетливо ощущала раздвоение личности. Одна Джейн находилась рядом с Уиллом, с родителями и сестрой, Джульеттой, в двадцатом веке. Другая Джейн была бесплотная, невидимая, обезличенная – или правильнее назвать ее честной, в отличие от первой Джейн?

Джейн бежала от своей вины, от неуверенности с того самого момента, как Уилл в знак помолвки надел ей на палец бриллиантовое кольцо. Джулиусу Саквиллю достаточно было бросить на Джейн взволнованный, смятенный взгляд – и ее бастионы пали. Джейн очень надеялась, что мысли ее никому не слышны, ведь, упиваясь именем Джулиуса на визитке, она забыла даже о распухших ногах Уинифред. Ей хотелось только одного – чтобы Джулиус целовал ее. Чтобы его пальцы справились со шнуровкой корсета, чтобы…

«Проклятье!» Могла ли она презирать себя сильнее, чем в эту минуту? Нет. Невозможно чувствовать большего отвращения к Джейн Грейнджер, думала она. Джейн глотнула, мысленно поблагодарила Уинифред за подсказку – обморожения надо врачевать водой, в которой варился картофель, – и сконцентрировалась на делах первостепенной важности. Сейчас нельзя сдаваться, нельзя терять веру в свои силы, в успех предприятия, ради которого Джейн проделала такой путь. Всю энергию нужно бросить на спасение мужа Уинифред. Не исключено, что, оказавшись у изголовья Уилла, Джейн забудет связь с Джулиусом, как забывают сон, когда сознание полностью пробуждается.

Эта мысль понравилась Джейн. Все, что было у нее с Джулиусом, вылетит из памяти, когда она очнется на вершине Айерс-Рок. Да, так и будет. И чувство вины, и беспомощная влюбленность скоро исчезнут, потеряют значение.

«Для тебя, Джейн, может, и потеряют», – эхом отозвалось в голове. Без сомнения, это говорила Уинифред.

«Я не властна над своими чувствами, – мысленно оправдывалась Джейн. – Придется тебе простить меня. Я стараюсь для тебя, для Уильяма и для ваших с ним потомков».

Плечи Джейн напряглись.

«Забудь про боль, – уговаривала она себя. – Давай же, надевай башмаки – пора ехать к графу».

В дверь постучалась Сесилия и вошла, не дождавшись разрешения.

– Уинифред, ты всерьез намере… О, дорогая, взгляни на свои ножки!

– А я что делаю? – съязвила Джейн. – Хватит охов и ахов. Я уже велела принести воду из-под вареного картофеля.

– Я как раз хотела сказать, что моя тетушка, опытная травница, считала лучшим средством от обморожений смесь корней фенхеля с яйцами и портвейном.

Джейн улыбнулась. Интересно, как бы отреагировал ее отец, предложи она ему врачевать распухшие пальцы ног таким зельем.

– Обязательно испробую рецепт твоей тетушки – только позже. По крайней мере, ситуацию с собственными ногами я могу контролировать.

Сесилия нахмурилась.

– Экипаж подан. Хочешь, чтобы я поехала с тобой?

Джейн зашнуровала башмаки, поднялась. Как манила ее широкая кровать с шелковым одеялом на лебяжьем пуху! Однако Джейн устояла перед искушением, шагнула к подруге, обняла ее.

– Ты явила чудеса преданности, Сесилия, но сейчас я поеду одна. Эта часть непростого пути займет около двух часов – едва ли Уильяму дозволены более продолжительные свидания. Отдыхай, дорогая. Ты это заслужила. Твоя энергия мне еще понадобится.

И Джейн пошла прочь. Сесилия, стоя на лестнице, смотрела вслед своей госпоже и подруге, которая скользила по ступеням, кутаясь в темно-зеленый плащ на меху. В холле Джейн тепло поблагодарила за него дородную миссис Миллс.

Той пришлось наклониться, чтобы на миг заключить Джейн в неловкие объятия.

– Сердцем мы с вами, госпожа графиня.

Джейн с достоинством улыбнулась. Она понимала: нет смысла просить хозяйку называть ее миссис Максвелл, или, упаси Боже, просто Уинифред. Миссис Миллс явно наслаждалась, произнося ее титул, а пожалуй, и хвасталась знакомым, что у нее гостит столь знатная особа. Впрочем, миссис Миллс, дочь одной из лучших подруг покойной матери Уинифред, была славной женщиной.

Служанка помогла Джейн усесться в экипаж и велела вознице трогаться с места. Тот повиновался, и скоро Джейн оказалась в гуще оживленных лондонских улиц, полных пешеходов, тягловых лошадей и карет.

Экипаж проезжал лондонские трущобы. Джейн едва узнавала эти места, с недоумением смотрела на ряды развалюх, на подозрительные переулки и тупики, где дюжины семей ютились по соседству с борделями и питейными заведениями самого низкого пошиба. Здесь, в трущобах, мужчины без стеснения мочились прямо в сточные канавы, за чумазыми полуодетыми детьми никто не присматривал, а тачки лоточников отчаянно подпрыгивали на колдобинах.

Джейн заметила маленькую девочку, торгующую вразнос какой-то зеленью, наверно, кресс-салатом, и мальчугана, предлагавшего рыбу. Экипаж на мгновение качнулся к обочине, и Джейн расслышала слова «Покупайте макрель!».

Она инстинктивно стала дышать через нос и принялась шарить по карманам в поисках надушенного платка, который, конечно, на ее месте непременно прижала бы к лицу Уинифред. Неудивительно, что в этакой грязи столь долго свирепствовала Великая Чума [8].

Пейзаж изменился. Джейн увидела собор Святого Павла, и хотя он был далеко и направлялась она в противоположную сторону, собор показался ориентиром, маяком, вселяющим столь необходимую уверенность.

Экипаж катил быстрее, чем Джейн хотелось бы; цель опасного путешествия приближалась. Джейн предстояло встретиться с графом и убедить его, что она – Уинифред.

А вдруг он сразу заметит подмену? До сих пор Джейн воображала, будто Сесилия из личной преданности сквозь пальцы смотрит на необычное поведение Уинифред. Едва ли Уильям Максвелл проявит такую же лояльность. Почему Джейн не нашла способа вызнать побольше об Уильяме – да хотя бы от той же Сесилии? Теперь придется играть вслепую.

Паника поднялась в груди, словно забила крыльями, намереваясь взлететь, крупная птица. Джейн вскинула руку, чтобы стукнуть в крышу экипажа, велеть остановиться. Надо все продумать. Надо больше узнать об Уильяме Максвелле. Но, не успела Джейн сжать пальцы в кулак, в мозгу раздался чей-то голос.

«Успокойся, – сказал голос. – Все необходимые сведения – внутри тебя».

Низковатый тембр Джейн не узнала; впрочем, говорил явно не Робин и не его женская ипостась. То не были и собственные спонтанные мысли Джейн, которые могли бы ее запутать. Стоило ли попытаться выяснить, кому принадлежал голос?

«Уинифред, это ты?» – спросила Джейн. Молчание было ей ответом. Она попробовала снова – на сей раз более уверенным тоном, рассчитывая если не упросить, так заставить «хозяйку» признать за Джейн некие права.

«Уинифред, отвечай!»

Снова тишина. Менять тон или настрой было поздно. Лошади замедлили шаг, возница крикнул:

– Приехали!

Вот именно, приехали, поняла Джейн. Она оказалась аккурат в той точке пространства и времени, где Некто приготовил формы, чтобы отлить в них судьбу Джейн и судьбу Уилла. Джейн открыла окно и увидела йомена.

– Я – графиня Нитсдейл, прибыла на свидание с супругом, – твердо сказала Джейн. – Мне известно, что он содержится в Лейтенантской квартире.

Глава 21

У жаровни грелся высокий худощавый мужчина с рыжеватой бородкой и пронзительными синими глазами, которые удачно оттенял синий камзол. При появлении Джейн он расплылся в улыбке.

– Сэр Джордж Мозли, лорд-констебль Тауэра, к вашим услугам, миледи, – сказал он, склонившись над ее рукой.

Джейн в ответ вежливо улыбнулась.

– Благодарю вас, сэр Мозли, за то, что дозволили этот визит.

– Госпожа графиня, я восхищен вашим стоицизмом. Мне сказали, что вы прибыли из Шотландии.

По насмешливому тону Джейн поняла: сэр Мозли не верит в возможность такого путешествия.

– Вас не ввели в заблуждение, сэр Мозли. Я прибыла из Терреглса, замка, принадлежащего моему мужу на юге Шотландии, в Приграничье. Я покинула Терреглс, едва получив вести из Престона.

Сэр Мозли молча кивнул, однако его губы изобразили гримасу – он явно был смущен вероятным приговором Уильяму Максвеллу.

– В добром ли здравии пребывает мой дорогой супруг? – осведомилась Джейн.

– В самом что ни на есть добром, миледи. Уверяю вас, граф содержится в условиях, подобающих его титулу; к сожалению, мне приказано лишить его общества товарищей. Надеюсь, вы понимаете, что граф Нитсдейл…

– Конечно, – перебила Джейн. Уинифред слишком хорошо знала, в чем обвиняют ее мужа.

– Как поживают ваши дети, госпожа графиня?

– Мы не раскрываем им истинного положения дел, сэр Мозли. Наш сын воспитывается за границей; наша дочь осталась в Шотландии у друзей семьи. Она слишком мала, чтобы разбираться в политике; слишком мала, чтобы понять, почему ее отец оторван от нее. У вас есть дети, сэр?

– У меня их девять душ, из коих семь – дочери, – отвечал сэр Мозли.

– Без сомнения, вы приложили бы максимум усилий, чтобы уберечь своих дочерей от всего дурного, будь они совсем крошки или девицы на выданье?

– Разумеется, миледи.

Джейн изрядно надоел этот вежливый разговор ни о чем, даром что сэр Мозли явно старался ее успокоить.

– День суда уже назначен, сэр Мозли?

Он мрачно кивнул.

– Его величество обратится к парламенту через три дня, миледи.

– И что тогда? – Джейн затаила дыхание.

Мозли вздохнул.

– Желаете чего-нибудь, госпожа графиня? Стакан воды? Или, может быть, вина?

– Благодарю вас, ничего не нужно. Я сыта и не чувствую жажды, – заверила Джейн, осознавая, что по виду бледной, исхудавшей Уинифред можно сделать противоположные выводы.

– Быть может, вы хотите обогреться у огня?

– Сэр Мозли, я хочу увидеть мужа.

– Дело в том, что мои полномочия не позво…

– Прошу вас, сэр. Какой от этого вред? Мой супруг все равно уже приговорен. Можете обыскать меня, если подозреваете.

– В этом нет нужды, миледи.

Джейн извлекла из кошелька монету.

– При мне немного денег, которые, надеюсь, могут облегчить моему супругу тяготы тюремного быта. Прошу вас, возьмите деньги и проследите, чтобы граф был должным образом обихожен.

Мозли уставился на золотые гинеи. Джейн не хотела афишировать, что перед ним – последние деньги семьи Нитсдейл. Впрочем, по ее подозрению, Мозли и сам это знал. Знал он также, что имеет место подкуп.

– Надеюсь, вы понимаете, с каким нетерпением я жду встречи с мужем, – сказала Джейн.

– Конечно, конечно. Видите ли, госпожа графиня, если, гм, вести речь о моих собственных прогнозах, я бы сказал, что правительство склонно проявить снисходительность. – Заметив, как просияла Джейн, сэр Мозли жестом длиннопалой руки охладил ее энтузиазм. – Однако требуется примерно наказать смутьянов. Простите мне, графиня, мою прямоту. Боюсь, что троим пленным аристократам придется нести бремя ответственности за своих товарищей, коим удалось скрыться, а также за прочих вождей восстания, преследовать коих правительство не видит нужды.

– Понимаю, – молвила Джейн. – Значит, король будет настаивать на смертной казни.

– Никоим образом не хотел лишить вас покоя, госпожа графиня. Крепитесь, миледи, крепитесь.

– Когда?

Мозли качнул головой.

– Полагаю, в начале февраля.

Уильям молил о помиловании; Джейн решила прощупать почву.

– Мне уже рекомендовали адвокатов, которые могли бы выступить в защиту моего супруга. Лорд Нитсдейл, насколько я поняла, оплатил услуги одного из этих достойных джентльменов и даже несколько раз встретился с ним.

Мозли взял деньги.

– Благодарю вас, сэр. Могу я теперь пройти к мужу?

– Да, графиня.

По знаку Мозли появился стражник.

– Графиню Нитсдейл необходимо проводить в камеру ее супруга и в течение одного часа, данного ей на свидание, выказывать всяческое уважение к святости супружеских уз, – изрек Мозли.

Стражник поклонился и пошел вперед, Джейн последовала за ним.

– Я к вашим услугам, миледи, – повторил лейтенант вдогонку.

Джейн обернулась, одарила лейтенанта исполненным благодарности взглядом и продолжала путь по промозглым, освещенным факелами коридорам. В тюдоровские окна, расположенные справа от нее, виднелся Тауэрский луг, где менее двухсот лет назад молодая королева по имени Анна [9] лишилась головы. Джейн поежилась, сама не понимая от чего – от страха или от осознания столь непосредственной близости к историческому месту. Встречавшиеся по пути стражники кланялись ей. Наконец она добралась до лестничного пролета.

Джейн вдруг захотелось ущипнуть себя – нахлынули воспоминания о подруге студенческих лет, той самой Эмили, дочери коменданта Тауэра. Семья Эмили как раз квартировала в Доме королевы. Это строение было тюрьмой для целого ряда исторических личностей, начиная с сэра Томаса Мора и заканчивая Гаем Фоксом. Осознание того, что перед нею не жилище счастливой семьи, а тюрьма, на пару секунд вызвало почти священный трепет перед Историей, так что Джейн забыла даже о невероятном, пугающем положении дел, приведшем ее сюда.

Джейн ухватилась за перила, как за якорь, способный возвратить ее в опасную реальность. На глаза ей попались тауэрские во́роны, неуклюже разгуливающие по лужайке. Джейн насчитала четырех птиц. От мыслей ее отвлек новый йомен. Он появился из каморки, в которой, как Джейн догадалась, несли службу стражи, надзиравшие за Уильямом Максвеллом.

– Один час, – вполголоса сообщил второму йомену первый.

– Спасибо, – поблагодарила его Джейн и улыбнулась новому провожатому.

– Следуйте за мной, миледи, – сказал тот и повел ее через просторный сводчатый зал с большими окнами в частых свинцовых переплетах, характерных для эпохи Тюдоров. Под шагами почти невесомой Джейн поскрипывали половицы. Голова кружилась от воспоминаний – именно в этом зале Джейн с Эмили готовились к экзаменам или строили планы на уик-энд.

– Мы в зале Совета, миледи, – сообщил йомен.

Джейн и без него знала, где находится. Знала, что именно в этом зале Гай Фокс отказался назвать имена своих сообщников, после чего подвергся пыткам.

Йомен взялся за массивный ключ, который висел у него на поясе на железном кольце. Ключей было всего два; йомен выбрал один, тот, что находился справа от чеканного узора, смыкавшего кольцо.

Затем йомен, повинуясь уставу, повторил:

– Миледи, вам дозволено свидание с лордом Нитсдейлом длиной в один час, – и добавил: – Ваш супруг пользуется уважением среди йоменов – он учтив и неизменно щедр, если вас это утешит, миледи.

«Щедр! При его-то скудных финансах!» – прорвалась в сознание Джейн горькая мысль Уинифред. Однако Джейн улыбнулась йомену.

– Господь вознаградит вас за доброту к графу. Мой супруг оказался здесь не потому, что он – изменник, а потому, что он – патриот. Все зависит от угла зрения.

Йомен наморщил лоб. Джейн поняла, что аргументация малоубедительна.

– Я так думаю, миледи: незачем проявлять жестокость, коли можно и без нее обойтись. Дни графа сочтены, вы уж простите за прямоту; зачем же больше мучить его?

Джейн слабо кивнула. Взгляд ее был прикован к ключу, лязгавшему в замке.

– Милорд, к вам посетительница, которую вы долго ждали, – провозгласил йомен, делая шаг в сторону и пропуская Джейн к порогу камеры.

Джейн глубоко вдохнула и переступила порог.

* * *

Эллен принялась брить Уилла. Ей нравилось совершать ритуал бритья над «своими мальчиками», как она называла мужчин-коматозников. Со времен ее учебы в медицинском колледже многое изменилось. Теперь медсестра имеет дело с «бумажками», а львиную долю времени дежурства занимают наставления младшему медперсоналу. Однако Эллен никогда наставлениями не увлекалась и в больницу пошла работать не ради того, чтобы «строить» подчиненных. Она хотела заботиться о беспомощных людях.

– Наша главная задача – обихаживать пациентов, – внушала Эллен практиканткам. – Помните об этом. Мы должны заботиться обо всех наших подопечных, будь они стары, грязны, пьяны, безумны, растеряны или агрессивны. Те пациенты, чье сознание временно не работает, не являются исключением.

– Они же ничего не понимают, – ляпнула молоденькая практикантка, когда Эллен с недовольством спросила, почему Уилл Максвелл зарос щетиной и не умыт. Эллен так глянула на девушку, что та затряслась. – В смысле, они не знают, чистые у них подмышки или потные.

– А ты можешь поручиться, что не знают? – возмутилась Эллен. – Или у тебя есть сведения, что конкретно думает и чувствует Уилл? Что тебе известно о его ощущениях?

Практикантка опустила глаза, отчего вид у нее стал еще более угрюмым и вызывающим, чем в тот момент, когда с губ сорвались презрительные слова.

– Мне ничего об этом не известно, – процедила она.

– Вот именно, Лиза. Тебе ничего об этом не известно. Как и о многом другом, учитывая, что ты – восемнадцатилетняя практикантка. – Лиза смотрела исподлобья, молчала. – Ты забыла главное. Мы – сестры милосердия. Ты удостоена чести работать в отделении интенсивной терапии; заметь, далеко не каждую практикантку сюда допускают. Уилл надеется на нас, так же как и его убитые горем близкие. Они уверены, что мы как следует обиходим Уилла, ведь сам он беспомощен. Причесать его, почистить ему зубы – какая это малость в сравнении с тем, что ты действительно можешь сделать. Прямо скажем, ты пока не сильно напряглась. – Эллен почувствовала, как глаза ее сузились помимо воли. – Знаешь что, Лиза? Сделай-ка лицо попроще. Надеюсь, ты хотя бы дала себе труд списать показания приборов?

– Дала, – с вызовом ответила Лиза.

Эллен отвернулась, как бы говоря Лизе: «Ты свободна». Сердце Эллен переполняло презрение к этой белоручке.

Пришлось завершить целый ряд проверок и выполнить еще уйму дел, прежде чем Эллен смогла наконец, согласно своему же обещанию, обмыть Уилла. Близилось утро, самые спокойные часы в палате интенсивной терапии. Практикантки по ночам не работали, в больнице были только профессионалы. Из соседнего отделения пришла Тина, пронзила тишину своим звонким голосом. До сих пор слышались только тихие увещевания Эллен, адресованные ее безмолвным пациентам.

– Вот ты где! – воскликнула Тина. – Как ни приду в твое дежурство – все время ты цацкаешься с этим спящим красавцем.

– Ну да, он красавец, мой Уилл, – тихим голосом, с улыбкой, подтвердила Эллен. – Вдобавок кроткий, как ягненок.

Обе медсестры рассмеялись.

– Изменений нет? – уточнила Тина.

Эллен покачала головой, обмакнула бритвенный станок в мыльную воду и продолжила бритье. Станок мягко скользил по мужественному подбородку Уилла.

– Скоро Уилл вынырнет на поверхность, – приговаривала Эллен. – Процесс небыстрый, но подвижки есть. Проблема в том, что его родители выделили нам всего несколько дней. Если к этому сроку Уилл не даст доказательств, что скоро сознание вернется к нему, – его заберут в Америку.

Эллен не добавила, что Максвеллы звали ее с собой. И что времени осталось всего ничего – к завтрашнему утру надо принять решение.

– Давай чайку попьем, – предложила Тина, кажется, потеряв интерес к Уиллу.

– Давай. Сейчас, только причешу его.

* * *

К Джейн шагнул высокий мужчина, выдохнул: «Уинифред!» Еще прежде, чем она увидела его лицо, нечто странное произошло в ней.

Душа Уинифред воспрянула, потеснила и «задвинула» душу Джейн. Явилось, подобно лавине, осознание, что любовь Уинифред к мужу не знает преград. Любовь эта буквально бурлила. Джейн поняла: она – свидетельница великого чувства, дарующего все лучшее, что может испытать человек, – ласки солнечного света, ощущение защищенности, радости плоти, всплеск положительных эмоций, восторг от мысли, что любишь и тебя любят в ответ.

В следующую секунду она поняла, что ничего из перечисленного не испытывает рядом с Уиллом, по отношению к Уиллу; ну разве что сексуальное удовлетворение. Неужели ее согласие выйти за Уилла основывалось только на плотских удовольствиях? Положа руку на сердце, в недосказанностях между Джейн и Джулиусом Саквиллем было больше страсти, чем во всем, что произошло у нее с Уиллом за шесть месяцев отношений.

Хуже того: Джейн поняла, что всю гамму чувств Уинифред к Уильяму Максвеллу она сама пережила за один короткий, потрясший все ее существо поцелуй Джулиуса.

В два шага узник преодолел расстояние до дверей камеры и привлек Джейн к себе на грудь. Ей показалось, что ее обнимает не только Уильям Максвелл, пятый граф Нитсдейл, но также и Уилл Максвелл, американский мечтатель и геофизик. Сходство было ошеломляющее.

Он бросился целовать ее шею, щеки, наконец, губы.

– Дорогая моя, – совершенно счастливым голосом повторял Уильям. – Ты со мной. Ты приехала.

Джейн знала: нужно отрешиться от себя, подчиниться воле и чувствам Уинифред. Она ведь обещала стать Уинифред.

И она сдержала это обещание.

* * *

Эллен расчесывала влажные волосы Уилла – и вдруг его тело задергалось, забилось, затрепетало. У Эллен вырвался глубокий вздох.

– Да-да, я тоже это видела, – поспешила заверить Тина, не дожидаясь вопроса Эллен.

Недвижно и молча Эллен смотрела на распростертого Уилла, ждала, что движения повторятся. Ее пальцы по-прежнему стискивали расческу.

– На моей памяти такого еще не бывало. Пациенты, случается, подергивают конечностями, иногда издают гортанные звуки, но чтобы всем телом извиваться… Надеюсь, это хороший знак, – молвила наконец Эллен. – Тина, будь добра, сбегай к Сандре, скажи, чтоб скинула сообщение на пейджер доктору Эвансу. Или сама скинь, если Сандру не найдешь. Эванс нам нужен, и чем скорее, тем лучше. Я останусь с Уиллом, буду наблюдать.

Тина поспешила выполнить просьбу. Эллен не сводила глаз с Уилла, ждала новых признаков, что сознание готово пробудиться. Взглянула на часы, потянулась к его медицинской карте, быстро сделала запись, указав точное время произошедшего.

– Давай же, Уилл. Возвращайся. Ради меня, – шептала Эллен, уверенная в том, что Уилл движется к поверхности сознания, выныривает из неведомого состояния, в котором до сих пор пребывал. Едва ли Эллен сознавала, что в ее голосе звучат собственнические нотки.

* * *

Граф Нитсдейл глядел на жену, чуть отстранив ее от себя, словно не верил, что она в его объятиях. Джейн остро чувствовала его проницательный, оценивающий взгляд. Внутренне трепетала: неужели догадается, заметит подмену?

– Как я счастлив видеть тебя, родная! – Уильям снова прижал ее к себе. – Что малютка Анна? Здорова ли?

Джейн кивнула.

– Я писала к Вилли. Наша девочка, бедняжка, никак не возьмет в толк, что такое происходит. Но она в добром здравии, окружена непрестанными заботами милой Мэри и любовью кузенов. Впрочем, в этом ты, конечно, даже не сомневался. Но как ты сам? Ты очень похудел, – сказала Джейн, отступив на шаг и оглядывая Уильяма.

Сходство с ее Уиллом было большое, его не мог скрыть полумрак одиночной камеры, не искажали густые тени, которые давал тусклый светильник. С удивлением Джейн отмечала общие особенности: рост, форму головы, даже тембр голоса. Все, буквально все в облике графа Нитсдейла казалось ей знакомым. Правда, граф имел другой цвет глаз; правда, волосы ее Уилла были гораздо светлее графских. Однако фамильные черты прорывались сквозь поколения, сквозь преграду в двести шестьдесят лет; жениха Джейн природа создавала по тому же лекалу и расписывала той же кистью, что и обожаемого супруга Уинифред.

– Не тревожься о моем здоровье, родная. Если о чем и следует тревожиться, так это о моей голове. – Уильям потер шею, криво улыбнулся.

От этого юмора висельника Джейн поежилась. Острое осознание перспективы, которую видели сейчас Уинифред и Уильям, потрясло Джейн до глубины души. Рубить людям головы! Что за варварство! Отдает фильмом ужасов самого низкого пошиба. Нет, оборвала себя Джейн, все не так. Обезглавливание осужденных – это историческая реальность! И вот перед ней человек, приговоренный к такому дикому способу умерщвления. Ее затошнило, в груди поднялась волна паники – Джейн совершенно не подготовлена, не представляет, что делать, как предотвратить казнь.

– Уильям, чем я могу тебе помочь?

В спокойном голосе Уинифред послышалось эхо ужаса Джейн перед будущим.

– Я решил прибегнуть к услугам адвоката. Придется тебе заплатить ему десять гиней.

Джейн кивнула, отлично зная от Уинифред, что это громадная для Нитсдейлов сумма.

– Нам поможет твой зять, – молвила Джейн.

Уильям подвел ее к окну, к единственному в камере стулу. Сам он облокотился на подоконник, вздохнул.

– О да, без финансовой помощи Чарльза нам не обойтись.

Теперь Джейн вспомнила эту камеру. Здесь была гостевая спальня; здесь Джейн ночевала, когда приезжала на выходные к подруге. Правда, тогда, в двадцатом веке, стены были оклеены обоями с позитивным зелено-розовым растительным орнаментом. У окна, где сейчас сидела на стуле Джейн, помещался туалетный столик, сбоку от двери – сосновый платяной шкаф-купе, а спала Джейн на железной кровати вроде тех, что ставят в больницах, правда, выкрашенной в модный кремовый цвет. Они с Сарой любили сидеть на полу, у камина (конечно, отсутствовавшего в тюремной камере), листать журналы или слушать пластинки, обсуждая университетскую жизнь или прикидывая, в каком бутике Вест-Энда заняться шопингом.

В камере, где томился граф Нитсдейл, пол был устлан соломой, а в углу, там, где двумя веками позднее появится умывальник, воняла бадья, на четверть заполненная желтой жидкостью.

Джейн отвернулась от бадьи; желая отогнать воспоминания, посмотрела в окно – лишь затем, чтобы увидеть печально известные Ворота предателей. Не часть музея под открытым небом, а действующие ворота для узников, дни которых сочтены. Джейн оглядела также Темзу – насколько позволяло узкое окно.

– Тебя доставили в Тауэр через эти ворота, милый?

Уильям кивнул и поморщился от отвращения.

Джейн посмотрела налево, пытаясь совладать со своим изумлением, – однако ее ждал новый сюрприз. Лондонского моста не было – по крайней мере, в том виде, в каком она его знала. Чтобы эта развалюха превратилась в нормальный мост, понадобится еще сто лет. Интересно, не этим ли жалким зрелищем вдохновлен известный стишок о том, что Лондонский мост падает? [10] Секундное любопытство Джейн сменилось ужасом, когда она разглядела на мосту целый ряд кольев, каждый из которых был увенчан полуразложившейся человеческой головой. Издали мост походил на чудовищную подушку для булавок. Впрочем, Уильям не дал ей прочувствовать весь спектр отрицательных эмоций, возникающих от видов из окна его камеры – помещения максимум в шесть шагов длиной и в три шага шириной. Потолок был низкий, скошенный, его поддерживали балки. Каменные стены покрывала штукатурка. Такое же видела Уинифред в Париже – стены штукатурили, чтобы защитить их от пожара.

– Адвокат советует мне признать себя виновным, – произнес Уильям, чем отвлек Джейн от мыслей, не относившихся к делу.

Она наморщила лоб.

– Каким образом это поможет?

Уильям принялся мерить камеру шагами. Лишенный парика и изящного камзола, он все-таки умудрялся выглядеть аккуратным, был чисто выбрит. Только сейчас Джейн осознала, какой спертый воздух в камере. Впрочем, могло быть и хуже – Уильям все время держал окно распахнутым, подставлял себя гневу лютой зимы.

В камеру ворвался порыв ледяного ветра.

– Уильям, ради всего святого! Ты можешь насмерть простудиться! И пожалуйста, оставь свою браваду – дескать, стоит ли тревожиться о горячке, когда под угрозой голова. Хотя бы передо мной не разыгрывай черную комедию.

Уильям закрыл окно.

– Видишь ли, дорогая, когда лица моего касается ледяной ветер, когда члены мои стынут, открытые стихии, я, как это ни странно, острее ощущаю себя живым, а главное, вижу причины не падать духом.

Уинифред, а не Джейн, при этих словах взяла Уильяма за руку, прижала эту руку к своей щеке. А может, обе женщины существовали теперь в слаженном тандеме. «Хозяйка» определенно проявляла дальновидность. Джейн задумалась: что, если Уинифред имеет тот же доступ к ее мыслям и воспоминаниям, какой есть у Джейн к мыслям и воспоминаниям Уинифред? Уильям между тем ждал ответа.

– Еще не все потеряно, любимый. Расскажи, что тебе известно, не таись передо мной.

Уильям снова зашагал по камере.

– На следующий день после того, как мы были помещены в Тауэр, нас допросили лорды Совета. А потом палата общин обвинила нас в государственной измене.

– И после этого адвокат видит смысл в признании тобой своей вины? – изумилась Джейн.

– Адвокат – впрочем, как и мои товарищи, – считает необходимым признать, что мы действовали по велению совести и готовы понести любое наказание.

Джейн тряхнула головой.

– Но это же безумие! Тогда уж лучше бы он посоветовал вам самим оттяпать собственные головы и на блюде поднести королю! – Слова принадлежали Уинифред; Джейн подивилась, что в такую минуту «хозяйка» способна выражаться саркастически.

– Ну вот, теперь ты говоришь, точно персонаж черной комедии, – мрачно усмехнулся Уильям. – Любовь моя! Я тоже не разделяю мнение адвоката!

Джейн тяжело дышала, пульс участился; волнение Уинифред росло.

– Прости меня, милый.

– Приговор будет объявлен в первую неделю следующего месяца.

Джейн, под влиянием отчаяния Уинифред, заломила руки. Как, как ей спасти графа Нитсдейла? Уилл, думала она, сейчас как никогда близок к смерти.

– А что же король?

– А что король? – снова усмехнулся Уильям. – Мятеж подавлен, можно спать спокойно.

Джейн кивнула. Выражение лица у нее было разнесчастное. Судя по воспоминаниям Уинифред, «Старый претендент» недавно прибыл в Шотландию. Джейн рассказала Уильяму все, что было ей известно.

– Закат его древнего королевства подсыпал соли на рану, которая образовалась от разгрома восстания. Король захворал, у него лихорадка. Мне пришлось уехать, и больше я ничего не знаю.

– Тут и знать нечего. Претендент прибыл в Шотландию, но его визит был недолог. Он только одного добился – обрек на смерть преданных ему людей. Теперь король примерно накажет нас, лордов.

Джейн кивнула. Не было смысла оспаривать слова графа, делать вид, что все не так плохо.

– По-моему, Уинифред, нам следует смириться с нашей участью, принять ее. Давай лучше обсудим будущее наших детей, нашего поместья. Давай поговорим о твоей безопасности и твоем будущем.

– О нет, любовь моя! Ради всего святого, оставь эти речи! – Джейн, беспомощно повинуясь воле Уинифред, бросилась на грудь к Уильяму. Он крепко обнял ее. Она радовалась, что граф не видит слез, что смочили его рубашку. – Давай обратимся непосредственно к королю Георгу. Не верю, что ему хочется запачкать руки кровью английских пэров [11].

Уильям с нежностью поцеловал ее в лоб.

– Проявив снисходительность, король покажет себя слабым правителем.

– Король не возьмет такой грех на душу.

– Нет, мой адвокат не обратится к королю с подобным прошением, – твердо сказал Уильям.

– Тогда я обращусь.

– Ты?

– А почему нет? Я жена, я мать детей обреченного на смерть человека; кого и жалеть, как не меня, да и кто вызовет больше сочувствия?

– Едва ли нынешний английский король проявит сочувствие к жене либо к семье католика – особенно если этот католик сам восстал против его величества.

– А попробовать все-таки надо. И знаешь что? Я не пойду на попятную, пока не…

– Пока не иссякнет надежда?

Судя по интонации, граф Нитсдейл совсем сник.

– Уильям, хотя бы ради меня – не падай духом. Я вступаю в неведомый мир, – произнесла Джейн голосом Уинифред. Кажется, никогда еще она не говорила столь правдивых слов. – Если ты сдашься, подумай, останется ли у меня надежда, смогу ли я помочь тебе? Прошу, не отказывайся от пищи, старайся занять свой разум и не давай обмякнуть телу. А о твоей защите позабочусь я.

Уильям послушно кивнул. Впрочем, видно было, что в успех он не верит.

– Ты говорил с лордом Дервентуотером или с лордом Кенмуром?

Уильям передернул плечами.

– Говорил – еще до того, как попал в эту камеру. Как видишь, нас содержат по отдельности. Мы ужинаем с констеблем; он радушный хозяин, но сама подумай, уместно ли за его столом обсуждать политику, а тем более строить планы? – Граф невесело рассмеялся. – Вчера, например, мы говорили о поэзии. – Затем Уильям нашел светлую сторону в своем положении: – По крайней мере, дорогая, мое окно выходит на реку, а не на Тауэрский луг с плахой.

Джейн сглотнула комок в горле. Смысл сказанного был ей понятен. В то же время она знала: если казнь так называемых изменников состоится, король вместе со своей протестантской кликой захочет максимальной публичности. Тогда графа Нитсдейла и его товарищей обезглавят на Тауэрском холме. Джейн снова ощутила приступ дурноты. О, как хотелось ей поскорее выбраться из этой камеры со спертым воздухом, из гнетущих тауэрских стен!

– Стражник сказал, мне дозволено побыть с тобой совсем недолго. Но я вернусь, как только смогу, и принесу вести. – Джейн запустила руку в карман, извлекла матерчатый кошель. Там оставалось еще несколько монет. – Вот, милый, возьми. Это поможет тебе снискать сочувствие охранников. Я уже подкупила привратника. Значит, меня вновь пустят к тебе.

Уильям взял кошелек и обнял ее.

– Ты столько для меня делаешь, дорогая. Спасибо тебе. Я ведь даже не спросил, как ты доехала, как тебе удалось пробраться сквозь снега и метель. Не спросил, где ты поселилась; не спросил…

Уинифред прервала дальнейшие речи поцелуем, в то время как Джейн поспешила «задвинуть» подальше предательские, крамольные воспоминания.

– Я с тобой. Все остальное неважно. Главное – чтобы ты вернулся ко мне живым и невредимым, – молвила Джейн, руководимая своей «хозяйкой».

– Я люблю тебя, Уинифред.

Джейн, попустительством Уинифред, ощутила прилив нежной страсти; прилив столь мощный, что он воодушевил и одновременно испугал ее. Уилл прикован к больничной койке; Уилл ее любит и ждет, он постоянно в ее мыслях. В очередной раз бешенство Джейн вызвал тот факт, что Джулиус по-прежнему нейдет из ее головы, нарушает связь с Уиллом. Возможно, Джейн почти неспособна защищаться от мыслей о Джулиусе потому, что Уинифред совсем ослабела.

Возница, как и договаривались, дожидался у ворот. На Дьюк-стрит Джейн ехала, ничего не видя и не слыша вокруг. Уже вся охваченная ознобом, она расплатилась с возницей, постучала, дождалась, пока Сесилия откроет.

Джейн почти упала в объятия Сесилии. Теперь спасти ее мог только отдых в постели, причем значение имела каждая секунда.

Глава 22

Роберт Эванс взглянул на Эллен, которая ничем не выдавала своих уязвленных чувств.

– Считайте, я этого не слышал, мистер Максвелл. Я уверен, вы сгоряча обвинили нашу сотрудницу в заведомой лжи.

Максвелл моргнул.

– Извините, – процедил он, скользнув взглядом сначала по Эллен, затем по Эвансу. – Просто я хочу, чтобы мой сын выкарабкался.

– Все, что я предлагаю, служит на пользу как Уиллу, так и вам с вашей супругой. А если хотите знать мое профессиональное мнение, вот оно: конвульсия Уилла является показателем, что он скоро очнется.

– Он слышит нас? – спросила Диана.

– Лично я считаю, миссис Максвелл, что все пациенты, подобные Уиллу, слышат и понимают человеческую речь, – осторожно вставила Эллен. – Поэтому я говорю с Уиллом во время процедур. Какой от этого вред?

Диана Максвелл грустно улыбнулась.

– Вы очень добрая девушка, Эллен. Конечно, от этого не может быть вреда. Так что для нас значат движения Уилла, доктор Эванс?

– Они значат, что вашего сына следует оставить здесь. Ненадолго, будьте уверены.

Максвелл было заиграл желваками, но на сей раз сумел проконтролировать себя – не выдал ничего обидного.

– Откуда нам знать, как на данной стадии отреагирует на вмешательство извне организм Уилла? Его жизнеобеспечению ничто не угрожает – то есть «выныривание» зависит только от него. И он сам выберет для этого время. Нам остается верить и терпеливо ждать.

– А как же мозговая травма? – снова спросила Диана Максвелл.

– Миссис Максвелл, пока Уилл не придет в сознание, любые прогнозы насчет травмы просто неуместны. Ваш сын пробуждается, но это медленный процесс. Вдобавок тут все сугубо индивидуально, каждую травму и каждого человека надо рассматривать отдельно, ведь сколько травмированных, столько и сценариев. Кстати – от мисс Грейнджер есть новости?

– Эта чокнутая девчонка предприняла какую-то паломническую экспедицию. Думает, надо к высшим силам воззвать, тогда они Уилла спасут, – выдал Максвелл.

На лице Дианы неоновыми буквами было написано: «Простите моего мужа! Такой уж у него характер, ничего не поделаешь». Вслух Диана сказала:

– Наш сын исследует какие-то линии… или прямые пути. В общем, что-то древнее. Правда, я в этом ничего не смыслю.

– Прямые пути? – оживился доктор Эванс. – Я о них читал.

– Джейн отправилась в одно место… туда, куда Уилл мечтал поехать с ней. Как же оно называется? – Диана беспомощно оглянулась на мужа, тот по привычке скривился. – Словом, говорят, там можно достичь духовного просветления.

– Она надеется, что Уилла спасет магия, доктор Эванс. Магия, а не медицина, – съязвил Максвелл.

Эванс и бровью не повел.

– В ситуациях, подобных вашей, мистер Максвелл, люди обращаются к религии, духовным практикам, язычеству и магии. На самом деле это одно и то же. Под влиянием стресса всем нам свойственно возлагать надежды на один из перечисленных мною аспектов. Лично я считаю, годится все, что помогает. – Эванс просиял лицом, улыбнулся. – А теперь позволю себе предвосхитить ваш следующий вопрос и дать ответ. Итак: завтра или послезавтра ситуация с Уиллом прояснится.

– Очень хорошо, – сказал Максвелл. – Можно нам побыть с нашим мальчиком?

– Конечно, – в один голос ответили Эллен и Эванс, но сначала переглянулись. В их глазах было торжество – Максвелл больше не назначал жестких сроков.

* * *

Джейн часто-часто моргала, но все вокруг было как в тумане. Где она находится?

Над нею склонилась Сесилия, и взор наконец прояснился.

– С возвращением, дорогая!

– Что произошло? – прохрипела Джейн.

– Вот, попей водички!

Сесилия придержала голову Уинифред, тяжелую, как набивной мяч, и поднесла к ее губам чашку.

– Наконец-то лихорадка тебя отпустила, Уин!

– У меня была лихорадка?

– Да, дорогая, – повторная лихорадка. Да и чему удивляться! Ты подвергла себя непосильным испытаниям – вот тело и взбунтовалось.

– Я ничего не помню… постой, я ведь была в Тауэре. Я видела Уильяма.

– Да, мы знаем. С тех пор минуло тринадцать дней.

Несколько мгновений Джейн потребовалось, чтобы переварить информацию. Но едва это случилось, она резко оттолкнула склянку с микстурой.

– Ты сказала – тринадцать дней? – выпалила Джейн.

– Да, тринадцать, – со вздохом подтвердила Сесилия.

– Но…

– Но все равно в этот период ты бы ничего не смогла сделать. Успокойся, не шевелись, а то изнуришь себя и лихорадка, упаси Господь, вернется. Сейчас я тебе все расскажу – все, что знаю сама.

Джейн без возражений откинулась обратно на подушку. Не возразила она лишь потому, что комната перед ее глазами начала вращаться, словно по команде Сесилии. Однако Джейн нашла в себе силы предупредить подругу:

– Сесилия, не вздумай что-нибудь утаить.

Сесилия взглядом заверила, что и в мыслях такого не имела.

– Вот что мне известно. Оглашение приговора назначено на девятое февраля, – прямо сказала она. – То есть осталось восемь дней. – Прежде чем Джейн раскрыла рот, Сесилия взяла ее за руку. – Ты, конечно, хочешь встретиться с Уильямом. Увы, король запретил свидания до дня приговора. Также ты, конечно, хочешь присутствовать на суде. Поэтому послушай меня, дорогая Уинифред: употреби эту неделю на восстановление сил. Путешествие отняло у тебя гораздо больше, чем ты готова признать.

Начался бессмысленный период бульонов, обтираний губкой, бессонных ночей и вычеркнутых из жизни дней, которые Джейн проводила в изнуряющем полузабытьи. Однако через шесть дней ее покорность процедурам и желание Уинифред выздороветь спасли их общее хрупкое тело. Джейн теперь могла сама себя обслуживать и передвигаться по дому, не опираясь, подобно немощной старухе, на дружескую руку.

День оглашения приговора был отмечен зловещей стужей. Февраль и без того самый тяжелый зимний месяц, пережить который дано не всем; февраль тысяча семьсот шестнадцатого года не стал исключением. От мороза пальцы Джейн липли к чугунным перилам, когда она вышла на крыльцо, чтобы вдохнуть свежего воздуха. И все-таки Джейн дала понять: Уинифред не отступится, при любых обстоятельствах пойдет на суд.

Впрочем, Сесилия и не пыталась ее остановить.

– Темза наверняка замерзла, – сказала она за завтраком, наливая Джейн горячий шоколад.

Миссис Миллс явилась с большим блюдом, на котором лежали ломтики фунтового кекса и горячие булочки.

– Только что мальчишка-посыльный сказал, что на Темзе ярмарка. Прямо на льду, представляете? Схожу, пожалуй, поглазеть.

– Для меня это было бы слишком экстравагантное развлечение, – тихо молвила Джейн. Краем глаза она заметила, что Сесилия выразительно смотрит на миссис Миллс.

– Простите, госпожа графиня, я вовсе не имела в виду…

Джейн покачала головой.

– Забудемте об этом. Как я устала от тоски, от того, что вгоняю в меланхолию близких людей! Надеюсь, нынче будут новости, от которых воспрянет мой дух.

Джейн произносила типичные для Уинифред слова – и сама ощущала их неискренность. Миссис Миллс поспешила перейти к насущным делам.

– Скоро прибудет наемный экипаж, в котором вы поедете в Вестминстер, – сообщила она.

– Председатель суда пэров уже назначен? – мрачно спросила Сесилия.

– Приговор лордам – участникам восстания будет выносить лорд Каупер.

Сесилия кивнула – информация была исчерпывающая. Пробили каминные часы, и она, поведя плечом в сторону Уинифред, произнесла:

– Пойду принесу наши плащи. Пора собираться.

Уинифред вовсе не хотелось есть, но Джейн знала: слабое тело «хозяйки» нуждается в усиленном питании.

– Сейчас, Сесилия. Только съем булочку, пока горячая.

Сесилия просияла.

– Как я рада, милая подруга, что у тебя проснулся аппетит! Кушай на здоровье!

Дорогу к Вестминстерскому дворцу Джейн не помнила. Не могла ни на чем сосредоточиться, пока экипаж, в очередной раз причинив боль ее измученному телу, не подпрыгнул, потому что возница натянул поводья.

– Вестминстер! Приехали, – донеслось с облучка.

Навстречу Джейн шагнул человек, представившийся адвокатом ее мужа. Имя – Джон Фицуильям – было ей знакомо, она ведь сама распорядилась, чтобы адвокату заплатили. В парике и мантии он выглядел достаточно мрачно. «Будто на похороны явился», – подумала Джейн.

– Вынужден предупредить вас, госпожа графиня, что виги убедили его величество в необходимости сделать из сегодняшнего события поучительное зрелище, – произнес Джон Фицуильям, глубиной тембра отчасти компенсируя официальность выражений.

– Что вы имеете в виду? – Джейн почувствовала приступ тошноты.

Адвокат откашлялся и заговорил несколько смущенным тоном:

– Весь Вестминстерский зал отдан под галереи, куда набилось огромное количество желающих.

Джейн сникла.

– Да, понимаю, – пролепетала она – надо же было как-то реагировать.

– Лорд Каупер только что прибыл в своем экипаже, вместе со свитой, и скоро займет место в зале. Госпожа графиня, через короткое время вы увидите всех обвиняемых, за исключением лорда Уинтона, которому посчастливилось убедить правительство в своем безумии. – Увидев замешательство во взгляде Джейн, адвокат пожал плечами. – Я подумал, вам нужно об этом знать.

Меньше всего Джейн интересовал лорд Уинтон (она даже толком не знала, кто это), однако она оценила стремление Фицуильяма к точности в деталях. Впрочем, Джейн все равно презирала адвоката за то, что он советовал графу признать себя виновным. Уж конечно, такое признание только облегчило бы королю дело – он бы с чистой совестью отправил Уильяма на плаху.

– Могу я спросить, что вам известно о лорде Каупере?

Джон Фицуильям сразу отвел взгляд, усилив дурные предчувствия Джейн.

– Не смею вводить вас в заблуждение, графиня. Лорд Каупер имеет репутацию строгого судьи. Я рекомендовал вашему супругу покаяться, ибо сей джентльмен весьма отзывчив к тем осужденным, что признают свою вину, особенно же по нраву ему искреннее раскаяние.

Джейн мысленно порадовалась, что Уильям отказался.

– Вынуждена вас разочаровать – мой супруг не станет раскаиваться в том, что желал видеть на английском престоле истинного наследника, а не пришлого немца. Так-то, сэр.

Вызов бросала Уинифред, в то время как Джейн с ужасом заметила вспышку ярости в глазах Фицуильяма. Стало понятно: обнадежить клиентов с таким настроем адвокат не может.

Говорить было больше не о чем; Фицуильям молча, хотя и учтиво, повел Джейн в Вестминстерский зал, сохранившийся с одиннадцатого века. Восхищение стариной вытеснил ужас перед рядами наскоро сколоченных помостов для лондонской публики, каковая публика не замедлила их занять. Зрители буквально сидели друг у друга на головах – как и предупреждал адвокат. Шум был невыносимый – в предвкушении зрелища люди обменивались мнениями. Вообще на вынесение смертных приговоров аристократам, будь они шотландцы или англичане, публика всегда валом валила, точно в театр. В воздухе висел запах немытых тел – кислая нота в букете настроения Джейн.

Фицуильям направлял Джейн и Сесилию на предназначенные для них места. Джейн чувствовала, что все указывают на нее пальцами. Она упорно смотрела только вперед, не желая скрещивать взгляд ни с кем, кроме Уильяма. Впрочем, его еще не привели. Джейн подняла глаза на высокие готические своды с консольными балками. Увы: их вид вселил в нее новую порцию ужаса. Если графу Нитсдейлу сегодня вынесут смертный приговор, закончится и ее жизнь, и жизнь Уилла. Тошнота усилилась.

– Уинифред, как ты? – пролепетала Сесилия, трепещущей от волнения рукой касаясь плеча подруги.

Джейн глотнула пряного, выражаясь приличными словами, воздуха. Люди входили с мороза, совокупное тепло их тел вырабатывало неприятный запах, к которому примешивалась вонь париков, какими только субстанциями не напудренных – от мышьяка до мела, а также заскорузлой одежды, потных подмышек, гнилых зубов.

– Я выдержу, – молвила Джейн. – Просто голова закружилась. Мне уже лучше, – заверила она.

Наконец Суд королевской скамьи призвал к тишине и порядку, и Джейн, хоть и удрученная, с любопытством пронаблюдала, как прошествовали на свои места пэры палаты лордов, как расселись члены палаты общин. Вошел принц Уэльский; его приветствовали вставанием. Весьма мрачный, принц занял особую ложу. С его появлением чаяния Джейн отодвинулись еще дальше – присутствие принца Уэльского подчеркивало безнадежность ситуации. Тягостная театральность грядущего суда усугубилась осознанием, что Смерть скоро возьмет за плечо мужа Уинифред.

Рядом с Джейн раздался шепот: мол, обратите внимание – нынче все лакеи и герольды в новеньких алых ливреях. Король Георг явно решил не упускать случая произвести впечатление на народ, продемонстрировать, что новый правитель могуч и шутки с ним плохи.

Рядом с Джейн притихла Сесилия. Джейн мысленно благодарила ее за молчание. Сесилия слишком хорошо знала подругу, чтобы занимать ее пустой болтовней или призывами к смирению. Паузой перед началом действа Джейн воспользовалась, чтобы подавить тревогу и страх. Подняла глаза к зальным сводам, вспомнила другой мир, другой век – и занятия йогой, где учили концентрироваться на себе. Знаменитый сводчатый потолок Вестминстерского зала, как и обещали путеводители, вгонял в священный трепет. Раньше Джейн сюда не заходила. По массивным дубовым балкам, поддерживающим стены из камня, ее взгляд скользил теперь вверх, под самый купол шириною более шестидесяти футов.

Интересно, сколько это будет в метрах, подумала Джейн – только потому, что жаждала переключить внимание. Быстро подсчитала в уме – почти двадцать, или…

Вдруг взгляд ее упал на знакомое лицо. Джулиус Саквилль смотрел на Джейн с самого верхнего, самого людного и шумного яруса. Внимание остальных было приковано к дверям, откуда ждали узников, но Джулиус видел одну только Джейн. Глаза защипало от горючих слез. Джулиус казался спокойным, но за спокойствием угадывался целый вихрь эмоций. Лицо было точно вход в темную, полную тайн пещеру. Джейн захотелось броситься к нему, обнять, сказать, что она…

– Смотри – вот Уильям! – шепнула Сесилия, стиснув ей локоть.

Джейн отвлеклась от Саквилля, стала искать глазами мужа Уинифред. Он вошел вторым по счету; всего ввели шестерых лордов. Все были в парадных камзолах и, за исключением Уильяма, в париках. Его же волосы, чисто вымытые, как с удовольствием отметила Джейн, свободно рассыпались по плечам. Камзол также был вычищен – Уильям постарался предстать перед народом в пристойном виде. Снова в Джейн поднялась волна нежности, внушенная «хозяйкой». Расстояние до узников было изрядное, оно могло, пусть на секунду, обмануть Джейн, заставить поверить, что это ее Уилл стоит пред грозным судьей. Секунды оказалось достаточно, чтобы собственное горе Джейн комком подступило к горлу. Она проглотила комок, загнала поглубже. Нет, она не опозорит рыданиями ни себя, ни Уинифред.

Взгляд Уильяма шарил по рядам зрителей, наконец нашел Джейн, остановился на ней, замкнул треугольник. Джейн вдруг стало нечем дышать – она остро осознала, что третий угол этой геометрической фигуры представлен находящимся справа от нее Джулиусом. Она не смела даже покоситься вправо, зато улыбнулась в ответ на ободряющую полуулыбку и едва заметный кивок Уильяма Максвелла. Он держался молодцом – конечно, ради нее.

Уильям отвернулся, вперил взгляд в членов судебной комиссии – и тотчас Джейн, как последняя предательница, стала искать глазами Саквилля. Его не было на месте, Джейн поняла, что он ушел. Ощущение пустоты от этого факта быстро сменилось облегченным вздохом – теперь все внимание можно сосредоточить на Уильяме.

Сесилия снова стиснула ей локоть, на сей раз сильнее.

– Вот он, лорд Каупер!

В едва слышном шепоте Джейн уловила напряжение, с каким подруге давался самоконтроль.

Теперь она полностью отвлеклась от Саквилля, уступила инициативу «хозяйке». Уинифред пожирала глазами мужчину в алой мантии, шествовавшего за герольдмейстером ордена Подвязки с белым жезлом в руках. За лордом Каупером следовал «Черный жезл» – герольдмейстер палаты лордов. Джейн мысленно благодарила Уинифред за подсказки.

Лорд Каупер был средних лет. Несколько рыхлое, как комок теста, лицо с выдвинутым вперед раздвоенным подбородком, упиравшимся в жесткую шелковую мантию, венчал темно-каштановый парик с буклями такой длины, что Джейн пришлось подавить нервное хихиканье. Вот интересно, эти типы в париках – они что, собственное отражение вообще не способны адекватно оценить? Вид нелепейший! Впрочем, Уильям Каупер, судья и член парламента от партии вигов, вот уже восемь лет занимающий пост лорд-канцлера Великобритании, а также председательствующий на суде над вождями якобитского восстания, не подозревал, что вызывает смех у Джейн Грейнджер. С высоты своего положения он гордо озирал притихшую, возбужденную публику.

Приглушенные призывы к абсолютному вниманию и полной тишине прошелестели по Вестминстерскому залу. Дождавшись, когда этим призывам повинуются все до единого, лорд Каупер начал речь.

– Милорды узники, я намерен сообщить вам, что, когда представится случай держать слово, вам следует обращаться ко всем лордам сразу. Это же касается любой персоны, коя станет нынче говорить с нашего соизволения.

Затем верховный судья перечислил поименно всех лордов-узников: Дервентуотер, Нитсдейл, Кенмур, Карнуорт, Нэрн и Уиддрингтон. Каждое имя он произносил так, что по залу еще несколько секунд блуждало эхо похоронного звона.

– Палата общин Великобритании, созванная на заседание парламента, обвиняет вас в государственной измене. Пункты обвинения были зачитаны вам ранее. Каждый из вас в отдельности признал свою вину и на этом основании приговорен к казни в соответствии с мерою преступления.

Признал вину? Признал вину! Выходит, пока Джейн хворала, Уильям уступил советам адвоката? В Джейн росла паника – теперь, конечно, нечего и думать о новом слушании, об апелляциях. Как наивна она была! Этот председатель суда пэров, этот Каупер, находится здесь нынче лишь затем, чтобы еще раз огласить «преступления» лордов-якобитов и решить, как бы поэффектнее с ними расправиться.

Пульс ускорился, даром что такое казалось невозможным; к горлу Уинифред поднялся комок, имеющий омерзительный кислый вкус – вкус страха. Будто завороженная злыми чарами, Джейн наблюдала за Каупером. Тот дозволил каждому из осужденных держать речь. Лорд Дервентуотер выступал первым – таково было распоряжение. Джейн поразили юный возраст и горячность этого богатого пэра, друга Саквилля. Суду он заявил, что участие в восстании было для него продиктовано чисто религиозными соображениями. С какой страстью говорил юный лорд о своей жене и маленьких детях, умолял верховного судью помнить о его близких при вынесении приговора! Дервентуотер также заверил собравшихся, что всей душой предан Британии.

Публика «разогрелась», загудела. Джейн не была уверена, что от тревоги разберет хоть слово из речи Уильяма. «Прояви раскаяние, – мысленно молила она. – Растопи каменное сердце верховного судьи».

Взгляд маленьких глаз лорда Каупера переместился на мужа Уинифред.

– А что скажешь ты, Уильям, граф Нитсдейл, в свое оправдание, какие аргументы приведешь, чтобы отстранить от себя карающую длань Правосудия?

Сесилия стиснула пальцы Джейн – мол, крепись, дорогая, я с тобой. Порыв достиг обратного эффекта – Джейн стало еще страшнее, она, затаив дыхание, следила, как Уильям расправляет плечи, поводит головой.

– Милорды, я уже говорил, что, будучи шотландскими пэрами, мы обязаны подчиняться клану. Возможно, следует признать наши представления о верности вассала феодалу, а не осуждать их. Мы – верные пэры Британии; если Британия будет иметь во мне нужду, я послужу ей. Я признаю себя виновным в том, что примкнул к восстанию, хотя, милорды, никогда не обольщался заключением, будто злоба и вражда способны решать проблемы. Вверяю судьбу его величеству королю Георгу. Хочу заверить многоуважаемых милордов, что никогда не злоумышлял и не строил козней ни против особы его величества, ни против правительства и ничего для этого не предпринимал. К армии, каковая состояла из моих соседей, я присоединился под влиянием порыва, руководствуясь единственно неразумною гордыней, притом я был одним из последних присоединившихся. Милорды! В Престоне генерал его величества вселил в меня надежду на то, что сдача на милость его величества есть первый и главный путь снискать милость его величества. Я сдался, милорды, под многократные заверения, и по сию пору полностью полагаюсь на палату общин, коя может ходатайствовать за меня перед его величеством. Твердо обещаю, милорды, весь остаток жизни моей служить его милостивому величеству верою и правдою, а также превозносить и восхвалять ваши имена, о добрейшие и благороднейшие милорды, вкупе с именами добрейших и благороднейших милордов – членов палаты общин.

Джейн вся сжалась, физически ощущая уязвленную гордость Уинифред. В то же время ей было по нраву, что Уильям борется за свою жизнь. Положа руку на сердце, Уинифред тоже не променяла бы истинного короля-католика на английском престоле на жизнь своего обожаемого супруга. Джейн почувствовала, как ослабло внутреннее напряжение – это отбросила религиозные принципы Уинифред. Принципы – но не решимость бороться до конца.

Место религиозного рвения недолго оставалось пустым – его занял новый костер. Неважно, чем закончится нынче суд – в голове Уинифред зреет собственный сценарий. И уж конечно, в финале не будет фигурировать несчастная вдова, наблюдающая, как голову ее супруга насаживают на кол, чтобы потешить толпу.

Потом выступали остальные пэры. Джейн покорных речей не слушала – их заглушали удары сердца Уинифред. Судья, облаченный в алую мантию, спросил каждого из пэров, не желает ли он сказать что-нибудь еще в свое оправдание.

Джейн ждала, что ответит Уильям. Наконец гул и перешептывания были заглушены его голосом.

– Нет, не желаю, – объявил Уильям.

Когда последний из лордов-якобитов также ответил отрицательно, лорд Каупер выдержал вторую паузу – мучительную, еще более напряженную, чем первая. Удовлетворившись степенью тишины, он начал финальную речь. Джейн опустила глаза, не уверенная, что способна глядеть на этого самодовольного мерзавца и на его гротескный парик.

– Джеймс, граф Дервентуотер; Уильям, граф Нитсдейл; Уильям, лорд Уиддрингтон; Уильям, лорд Нэрн; Роберт, граф Карнуорт; Уильям, виконт Кенмур! Палата общин Великобритании, собравшись на заседании парламента, обвиняет вас в государственной измене, в преступном злоумышлении и покушении на бесценную жизнь его милосердного величества…

В ушах звенело, не хотелось слушать напыщенную речь Каупера. Каким счастьем было бы сейчас приникнуть к Саквиллю, спрятаться под его ширококрылым плащом от всего и всех – от обоих Уильямов, от слабосильной Уинифред, от преданной Сесилии. Но Джейн лишь отрешилась от происходящего в Вестминстерском зале, отвела взгляд, который внезапно упал на паучка, что пробирался вдоль ее ботинка.

Паучок напомнил Джейн об Уильяме и Уилле. Собственный ботинок представился лордом Каупером. В мгновение ока Джейн может одним движением, подобным взмаху судейского молотка, уничтожить обоих, буквально убить их не хуже палача с его топором. Джейн приподняла ногу над беззащитной крохотной тварью. Раздавить или смилостивиться, вот в чем вопрос. У нее тоже есть власть, как и у лорда Каупера; они с Каупером сейчас вершат судьбы, словно боги, могут проявить непреклонность, а могут найти в себе гуманное начало, понять, что эти люди просто были верны…

Мрачную игру ее ума прервало новое соображение.

«Уинифред, послушай меня, – мысленно зашептала Джейн, взывая к «хозяйке». – Лорд Каупер – не конечная инстанция. Он лишь рупор, марионетка, покорная воле кое-кого другого. Есть человек повыше Каупера!» – убеждала Джейн.

Неважно, какой приговор будет вынесен сегодня – Джейн почувствовала, как в Уинифред шевельнулась надежда. Она подняла глаза, прямо взглянула в лицо Кауперу.

Каждый, кто посмотрел бы сейчас на Джейн, решил бы, что взгляд ее исполнен ненависти к верховному судье. Но сама Джейн знала: своим немигающим взглядом Уинифред бросает вызов Кауперу. Посмеет ли он сделать худшее, на что способен в данной ситуации?

«Я не сдамся, – безмолвно сигнализировала она. – Победа будет за мной. С Божьей помощью я отведу от Уильяма топор».

В ушах Уинифред звенело от страстной решимости, кровь бурлила в жилах, пульс участился от возрожденной надежды. Джейн больше не слушала судью, хотя и знала, что Каупер завершает речь перечислением милостей, явленных государственным изменникам-якобитам. В частности, говорит об исповеди по римско-католическому канону, в связи с чем отдельно упоминает Уильяма. Тщательно подготовился, негодяй, не придерешься.

Лорд Каупер сделал красноречивую паузу, медленно набрал в грудь воздуха – и вся публика, включая Джейн с Сесилией, в едином порыве подалась вперед, словно повинуясь колдовской силе этого вдоха.

На миг все замерли. Стало так тихо, что Джейн казалось, она слышит шелест паучьих лапок по каменному полу.

– Остается, милорды, лишь огласить приговор, выносимый по всей суровости закона, равно применимого как к низкородным преступникам, так и к его высокородным нарушителям. На меня возложена мрачная обязанность стать глашатаем этого приговора. По высочайшему повелению нашего монарха к позорному и мучительному наказанию приговариваются высокородные Джеймс, граф Дервентуотер, и ты, Уильям, граф Нитсдейл…

У Джейн кружилась голова, пока верховный судья перечислял титулы повстанцев. Она предпринимала огромные усилия, чтобы не дрожать.

– …да возвратитесь во прах. Вы будете повешены за шею и удавлены, но не до смерти, а затем ваши тела вскроют, извлекут кишки и сожгут их на ваших глазах. Потом вас умертвят усекновением главы, а тела четвертуют, и его величество распорядится ими по своему усмотрению…

Раздались одобрительные вопли. Наверно, Джейн все-таки потеряла сознание, потому что вдруг поняла, что опирается на руку Сесилии. Пока она была в беспамятстве, лорд Каупер поднялся и, сопровождаемый свитой, прошествовал к выходу из Вестминстерского зала.

Джейн собралась с силами как раз вовремя – пора было уходить. Она так крепко стиснула кулаки, что костяшки побелели; взяла перчатки, успела перехватить взгляд Уильяма. Среди хаоса, который создала покидающая зал чернь, подгоняемый стражниками Уильям пытался успокоить жену взмахом руки. Джейн действительно чуть воспрянула духом. Снова взглянула на паучка – тот улепетывал в сторону от крушащих ног.

«Паучок спасен, – мысленно констатировала Джейн. – И тебя, Уильям, я вызволю».

Глава 23

Полицейские, усевшиеся в «салоне» (так Кэтлин называла гостиную), сообщили, что на всей территории национального парка «Айерс-Рок» начаты усиленные поиски пропавшей Джейн Грейнджер.

– Задействованы десятки полицейских с собаками, два вертолета и целая армия аборигенов. Вашу Джейн обязательно найдут, – обнадежил полицейский.

– Живую или мертвую, – буркнула Джульетта. Глаза отца сверкнули укоризной, в глазах матери погас огонек надежды.

Атмосфера и без того была тяжелая, но красноречивое молчание, с каким встретили ее слова, лишь подстегнуло Джульетту к новому всплеску откровенности.

– А что? Мы все так думаем – зачем же лицемерить, перед кем притворяться?

Старший из полицейских откашлялся.

– По-моему, не следует спешить с выводами. Лично я верю…

– Можете верить во что вам заблагорассудится, – перебила Джульетта, не в силах больше поддерживать атмосферу ледяной вежливости, обычную для подобных случаев. – Мы, в отличие от вас, хорошо знаем Джейн. Она бы никогда не заставила родных волноваться – если бы могла выйти на связь.

– Я об этом и говорю, – мягко продолжал полицейский. – Возможно, Джейн получила травму.

– Или ее похитили, – взвизгнула Джульетта, не желая слышать обнадеживающих слов. Раз открыв свои страхи, она уже не могла остановиться. – Похитили и надругались над ней, и убили, и оставили гнить в какой-нибудь дальней пещере. А может, наскоро закопали в пустыне. Которая занимает миллионы квадратных миль.

– Пожалуйста, не надо, – подала голос женщина в полицейской форме. – Зачем вы себя растравляете?

– Затем, что врать надоело! Только не говорите, что сами не думали о таких вариантах. Хватит прикидываться, будто есть надежда! В отличие от меня, мои родители верят вам. Они вообще привыкли верить во все официальное – принимают то, что доктор прописал, и никогда не заглядывают в собственные медкарты, не смотрят на рентгеновские снимки! Господи, да они послушные, как овцы! – Тут голос Джульетты сорвался, и она разрыдалась. – Простите меня…

Джульетта вскочила и побежала прочь из «салона». Впрочем, недостаточно быстро побежала – успела расслышать слова матери:

– Пожалуйста, извините мою дочь. Она во всем винит себя. Видите ли, мы просили ее поехать с Джейн, но…

Джульетта взлетела вверх по лестнице, кипя отвращением. Мать сказала правду. Она действительно во всем винила себя. Будь она с Джейн, сестра бы не пропала без вести. Джульетта стала взглядом гипнотизировать телефон. «Давай, Джейн, позвони нам!» – безмолвно умоляла она.

* * *

В новом для Джейн мире время текло с другой скоростью. Через три дня после оглашения приговора – пусть и предсказуемого, но от этого не менее ужасного – был подписан указ о казни графа и отклонены все апелляции.

Уинифред сидела возле окна в гостиной миссис Миллс, смотрела на оживленную улицу, но занята была лишь своим горем. За столом тихо разговаривали мистер и миссис Миллс, служанка внесла поднос с чайником и чашками. Головы супругов клонились друг к другу. На короткой косице белого напудренного парика мистера Миллса красовалась широкая черная бархатная лента; прическу миссис Миллс венчал бант из такой же материи. Служанка в чепце на цыпочках прошла по восточному ковру тонкой работы, вручила хозяину чашку с блюдцем, улыбкой ответила на его вопрос о том, положен ли уже сахар в чай.

Джейн хотелось завопить. Ей равно претили и домашний уют, и оживление на улице, ибо ни тут, ни там никто не разделял ее тревоги и тоски. Собственное бессилие стало еще горше, когда Джейн отхлебнула чаю.

Нынче утром они узнали, что казнь назначена на будущую пятницу.

– Всего пять дней, – бормотала Джейн. – Пять дней, чтобы спасти две жизни.

– Что ты сказала, дорогая Уинифред? – насторожилась Сесилия. Ей было неловко подавать голос в присутствии подруги, как бы онемевшей от горя.

Джейн вздрогнула. Последнее соображение она не могла озвучить Сесилии из опасения, что та уложит ее в постель и объявит, что Джейн от горя повредилась в уме.

– Я сказала, что Уильяма, из уважения к его титулу, обезглавят мечом, а не топором, как простолюдина.

Сесилию пробрала дрожь.

– Милая Уинифред, не лучше ли тебе эти пять дней провести с Уильямом в Тауэре, презрев ужасающие бытовые неудобства? Побыть с мужем до тех пор, пока… – Закончить фразу Сесилия не смогла.

Джейн тряхнула головой.

– Нет. Решение принято несколько недель назад. Я знала, меня попытаются запереть – и тем связать мне руки. Не выйдет.

– Но в камере ты, по крайней мере…

– Как я смогу вызволить мужа, если буду в заточении вместе с ним?

– Дорогая, разве осталась надежда на вызволение? Почему ты не хочешь хотя бы напоследок…

– Пока Уильям дышит, а я способна ясно мыслить, есть и надежда, что мой муж избегнет меча, – сказала Джейн больше для себя самой, чем для бедной Сесилии.

– Дражайшая Уинифред, боюсь показаться тебе жестокой. Вчера мы с миссис Миллс встретили ее добрую подругу. Эта леди хорошо осведомлена о политическом климате, ибо ее супруг является судьей, коллегой лорда Каупера.

– Вчера, вернувшись, ты об этом не упомянула.

– Потому что считала, что бремя твое и так слишком тяжело, дорогая, – дрогнувшим голосом молвила Сесилия.

– Говори все без утайки, – велела Джейн, отвернувшись от окна и холодным взглядом пригвождая Сесилию к месту. С портретов на Джейн взирали предки мистера Миллса, за розово-золоченой ширмой скрывался стульчак. Джейн очень надеялась, что больше ей не придется им пользоваться.

– Говорят, король намерен добиться народной любви с помощью заявления, что весь доход от собственности осужденных якобитов пойдет на дальнейшее подавление восстания.

Джейн нахмурилась, пропуская эту информацию сквозь недюжинный ум своей «хозяйки».

– То есть они заберут наш Терреглс?

В голосе Уинифред слышался шок самой Джейн. Она-то тревожилась только за Уилла, а вот ее «хозяйка» думала еще и о семейной собственности, о будущем своего сына, который наследовал графский титул. Над семьей нависла новая угроза – финансового характера.

Сесилия виновато кивнула.

– Полагаю, план именно таков.

– Я думала, общее прошение жен осужденных разжалобит парламент.

– Боюсь, на это не хватит времени. Вдобавок – я говорю об этом с ужасом – в народе сильны настроения, что Уильям должен понести кару. Если ему сохранят жизнь, ты лишишься всех денег.

Слова шокировали Джейн.

– Деньги для меня ничего не значат, – заявила она, прекрасно понимая, что говорит исключительно за себя. Уинифред приходилось выбирать между любовью к мужу и любовью к детям, особенно к сыну, который должен был унаследовать все семейное достояние. Джейн почувствовала гнев «хозяйки», смешанный со страхом за будущее детей.

– Дорогая, умоляю, выслушай меня, – пролепетала Сесилия.

– Только не вздумай сказать, что на Уильяме пора ставить крест, – предостерегла Джейн.

– Выслушай меня, – повторила Сесилия дрожащим голосом. – Тебе не хуже моего известно, что католическая вера Уильяма, а также его симпатии к якобитам давно уже вызывают недовольство правительства. Допустим, жены остальных лордов-якобитов и сумели бы добиться снисхождения – но в случае с Уильямом это невозможно.

Страх захлестнул мысли Джейн – но она вспомнила о паучке, а также о своем наблюдении: мол, лорд Каупер – всего лишь марионетка для вышестоящих лиц.

– Пусть так, – сказала Джейн. – Только не забывай: дело Уильяма будет считаться проигранным не ранее, чем на его шею обрушится меч. Я немедленно сажусь писать прошение.

– Для чего?

– Конечно, для того, чтоб передать его королю! Я уповаю на его милосердие.

* * *

Вечер понедельника был не менее черным и зловещим, чем во́роны, которых Джейн видела на Тауэрском лугу; сумерки спустились ледяные, как вороний взгляд.

С помощью подруг Джейн облачилась в черный плащ поверх черного платья, надела черный капор – казалось, она уже в трауре. Сесилия, миссис Миллс и ее подруга, которую Джейн представили как миссис Морган, и, конечно, сама Джейн уселись в наемном экипаже и покатили к Сент-Джеймсскому дворцу. Джейн не сомневалась: молчание, воцарившееся между ними, можно резать ножом и подавать на тарелках – такое оно было густое. Казалось, с ними в экипаже едет некто пятый – зловещая темная тень.

– У меня есть полное право подать эту петицию королю, – заявила Джейн, нарушая тягостную атмосферу. Остальные женщины вздрогнули.

– Конечно, госпожа графиня, – вкрадчиво заговорила миссис Миллс. Уверенность в том, что ничего не получится, была написана на ее нахмуренном лбу. – Так уже бывало, да только, боюсь, придворные подозревают, что вы на это пойдете, и, пожалуй, имеют распоряжение не пускать к его величеству несчастных жен осужденных.

– Посмотрим, что у них из этого выйдет, – сказала Джейн. В голове у нее зрел план. Едва узнав, что можно подать петицию, она все силы бросила на этот фронт. То была отчаянная попытка воспользоваться последним из всех доступных юридических средств защиты, и Джейн не желала думать о таких пустяках, как соблюдение правил приличия.

– Это очень дерзкий шаг, дорогая, – заметила миссис Морган.

– У меня нет выбора. Чтобы вызволить мужа, я должна использовать все способы – все до единого, – спокойно сказала Джейн, внутренне готовая к запоздалым попыткам поколебать ее решимость. Тон был так тверд, что ее подруги потупились. – Насколько я поняла, миссис Морган, вы бываете при дворе? Я хочу сказать, вы сразу его узнаете, я ведь никогда его не видала.

– О да, разумеется, – оживилась миссис Морган. – Я ни с кем не спутаю короля. У него глаза типичного представителя династии Ганноверов, руки тонкие, холеные, а нос длинный и прямой. Простите, милая графиня, этот вопрос: вы уверены, что поступаете мудро? Вы ведь не хотите прогневать его величество?

– Прогневать? Боже упаси! Я хочу воззвать к его милосердию. Неужто он не пожалеет убитую горем женщину? Впрочем, даже если я и навлеку на себя недовольство его величества, положение моего супруга не ухудшится.

Видимо, каждая из женщин живо вообразила жуткую картину публичной казни, неизбежной для мужа Уинифред – ни у одной не нашлось контраргументов. Джейн была довольна, что никто больше не пытается отговорить Уинифред. Тряский холодный экипаж катил дальше в полной тишине.

Джейн становилось все труднее дышать. Карета миновала Сент-Джеймсский парк и выехала на Молл; показалось знакомое краснокирпичное здание – Сент-Джеймсский дворец, типичный образчик тюдоровской архитектуры; к слову, самый невыразительный из европейских королевских дворцов. Джейн вспомнила, что дворец построен Генрихом XVIII; именно здесь его дочь, Елизавета I, получила весть о разгроме Непобедимой армады. Уинифред добавила подробностей: в этом дворце, в результате тяжелейших родов, в присутствии многочисленных придворных, под шепот и пересуды, появился на свет король, за которого пошел воевать Уильям, за которого завтра должен сложить голову.

Дилижанс остановился. Джейн вслед за подругами вышла из экипажа.

– Знаете, при виде гвардейцев Первого гренадерского полка я всегда ощущаю прилив особой гордости. Что за молодцы! А эти их алые мундиры! – зашептала миссис Морган. – Правда, и другие полки чудо как хороши.

– По-моему, на принадлежность к тому или иному полку указывает расположение пуговиц на мундирах, – задумчиво заметила миссис Миллс.

– Совершенно верно. Кстати, все пуговицы – с королевским вензелем, – уточнила миссис Морган.

Пока подруги шептались, Джейн поглубже запрятала страх. Они миновали суровых гвардейцев в медвежьих шапках, прошли сквозь помещение под часовой башней и, наконец, вместе с остальными представителями лондонского высшего света, попали на территорию дворца. Джейн вздохнула с облегчением. А когда разнеслась весть, что король все еще в своих покоях, Джейн показалось, удача на ее стороне.

– Сядем здесь, – предложила миссис Морган и повела подруг в зал с низким сводчатым потолком. Стены там были отделаны панелями. – Путь короля всегда лежит через эти покои.

Беглым, почти отсутствующим взглядом Джейн окинула комнату. В отделке преобладали нежнейшие оттенки зеленого, ковер являл собою впечатляющее сочетание густо-зеленых и густо-синих тонов. В комнате было три окна, под каждым стояла широкая скамья, обитая темно-фиолетовым бархатом. Миссис Морган выбрала центральную скамью, они сели, Уинифред оказалась между Сесилией и миссис Морган. Тянулось время; развлекались тем, что разглядывали придворных и лакеев, привычно снующих туда-сюда. По залу степенно перемещались дамы в шелковых платьях с широкими кринолинами и джентльмены в напудренных париках; шептались, сплетничали. Все ждали появления короля, каждый рассчитывал успеть поклониться ему, а может быть, даже удостоиться монаршего взгляда.

Джейн глаз не сводила с двери, откуда, по заверениям миссис Морган, должен был выйти король. Подруги тихо переговаривались, обсуждали придворных, делились светскими сплетнями. Джейн потеряла счет времени; вероятно, минуло не меньше часа, прежде чем заветная дверь распахнулась. Джейн ожидала увидеть высокого, величавого мужчину, а в дверном проеме возник коренастый, крепко сбитый персонаж в парике с длинными, седыми от пудры буклями. Парик был сдвинут практически на затылок, максимально открывал широкий лоб и щеголял прямым пробором. По обе стороны от пробора клубились букли. Джейн глубоко вдохнула, опустила взор перед тучным немцем, державшим в руках судьбу ее мужа.

По знаку миссис Морган она поднялась, сделала глубокий реверанс. Так же поступили все дамы. Король приближался к ним. Джейн потрясли его пронзительные голубые глаза и то обстоятельство, что щеки, розовые сами по себе, были еще и густо нарумянены и совпадали по оттенку с толстыми чувственными губами.

«Не дай себя обмануть, Джейн. Король обладает острым умом», – прозвучало у нее в голове. Чей это был голос? Уинифред? А может, мнимой прачки Робин? Раздумывать Джейн не могла – ее подталкивала вперед миссис Морган. Джейн скользнула навстречу королю Георгу, отдаваясь на его милость.

– Он почти не говорит по-английски. Зато владеет французским, хотя, конечно, отдает предпочтение немецкому, – прошипела ей вслед миссис Морган.

Джейн немецкого не знала, но учила в университете французский. Что касается Уинифред, она владела французским в совершенстве. Поэтому Джейн без дополнительных размышлений обратилась к королю на этом языке. Сама не понимая от чего – от страха или от желания задобрить короля, – она бухнулась на колени и в этой подобострастной позе протянула ему бумажный свиток.

Вокруг раздались вздохи, прошелестел шепот – наметанный глаз истинного придворного ничего не упускает. Поведение Джейн потрясло абсолютно всех, а многих и напугало – здесь не привыкли к такому самоуничижению. Но Джейн более не заботило, как она выглядит в глазах общества.

– Ваше величество, пред вами – женщина, имеющая несчастье быть графинею Нитсдейл. Умоляю, выслушайте мою нижайшую…

Король вздрогнул, но, услышав слово «Нитсдейл», напрягся, подпустил отвращения во взгляд, поджал свои толстые губы и продолжал идти, будто никакой просительницы вовсе не было. Он лишь бросил несколько слов ближайшему придворному.

– Ваше величество! – воскликнула Джейн, возвысив голос, презрев здравый смысл. – Пожалуйста, смилуйтесь над моим мужем! Вот, я принесла прошение. Мой муж…

Король шел мимо. Уинифред запаниковала. И тогда Джейн, чувствуя ужас своей «хозяйки», подползла к королю и схватила его за полу темного парчового камзола. Ей показалось, что послышался треск рвущейся материи. Присутствующие замерли – возможно, камзол действительно порвался. Джейн не было до этого дела.

– Ваше величество! – снова воскликнула она и попыталась засунуть петицию в монарший карман. Однако король продолжал движение.

Тут Джейн пришла в ярость. Нет, она не отстанет! Не отцепится от камзола, заставит короля обратить на нее внимание. И пусть она смешна в глазах придворных, пусть все видят, как коленопреклоненную графиню Нитсдейл тащат по скользкому паркету. Джейн больше не молила с колен Уинифред – она ехала на своем подоле, намертво вцепившись в короля, который по-прежнему умудрялся делать вид, что ничего необычного не происходит.

Лишь когда один из придворных советников шагнул к Джейн, взял ее за талию и потянул прочь от короля, Джейн почувствовала, что пальцы Уинифред разжались. Не потрудившись ни оглянуться, ни остановиться – только еще выше подняв голову, – король Георг поправил на себе камзол. С точки зрения здравомыслящего наблюдателя, монарший поступок выглядел неслыханной грубостью.

Низко опустив голову, поддерживаемая за талию учтивым джентльменом, Джейн тихо плакала. Слезы жгли ей глаза. Петиция валялась на полу. Впрочем, ее быстро поднял другой придворный и передал третьему.

Остальные придворные уже тянулись прочь из зала, вслед за удалявшимся монархом, точно пчелы, увлекаемые ароматом единственного медоноса. Даже у джентльмена, который отцепил Джейн, нашлось для нее совсем немного слов.

– Вы не ушиблись, графиня?

Джейн отрицательно покачала головой, слишком потрясенная, чтобы говорить. Джентльмен кашлянул.

– Желаю вам доброго вечера, миледи, – выдал он, слегка поклонился и поспешил вслед за остальными. Дамам, бросившимся к Джейн, достался его неодобрительный взгляд.

– Дорогая графиня, кажется, вы произвели впечатление на придворных, – сокрушенно констатировала миссис Морган.

– А на короля? На короля я произвела впечатление? – прошептала Джейн, не в силах скрыть эмоций и за это злясь на себя.

– Боюсь, что да, притом далеко не то, которое хотели, – вступила миссис Миллс.

– Дорогая Уинифред, ты цела? Должно быть, ты отбила себе колени! – принялась квохтать неизменно верная Сесилия, оправляя на подруге платье.

– Ничего я не отбила. Миссис Морган…

– Да, графиня?

– Не знаете ли вы джентльмена, который взял мое прошение… после того, как оно упало на пол?

– Знаю – это лорд-постельничий.

– В силах ли он помочь мне?

– Не могу сказать, моя милая. Разве что за вас вступятся ангелы Господни. Нынче вечером постельничим будет лорд Дорсет – мой старинный друг. – Прежде чем Джейн открыла рот, миссис Морган остановила ее жестом. – Зная об этом, а также убедившись, что вы непреклонны в своем намерении просить монаршего снисхождения, я несколько часов назад написала письмо лорду Дорсету.

– Он уже получил письмо? – выдохнула Джейн, ощущая, как расправила крылья надежда в ее душе.

– Пока нет. Но я сейчас сама поговорю с лордом Дорсетом. Сегодня он играет в карты с принцем Уэльским, о чем мне доподлинно известно.

– Как мне благодарить вас, миссис Морган? – пролепетала Джейн, обнимая новую подругу. – Я ваша должница.

– Тогда я немедленно иду к лорду Дорсету. Полагаю, мы и так уже злоупотребляем гостеприимством сих стен, – с нажимом произнесла миссис Морган; впрочем, глаза ее сверкнули улыбкой в адрес Уинифред. – Не будем же упорствовать.

Джейн кивнула.

– Верно, леди, нам пора.

С опущенными веками, чтобы не наткнуться на осуждение тех, кто видел ее позор, Джейн пошла прочь из зала. Впрочем, она таки перехватила глубоко оскорбленный взгляд герцога Монтроза. Джейн сообразила, что поведение короля вызвало бы подобные чувства в любом аристократе. Герцог Монтроз, давний знакомый Уинифред, предпринял попытку приблизиться к ней, но Джейн качнула головой: мол, не надо афишировать нашу дружбу. Кто знает, как может пригодиться герцог, если петиция все же будет прочтена королем? Лучше, чтобы его попытки порадеть не имели для посторонних отношения к дружбе с графиней Нитсдейл.

На следующий день миссис Морган прислала записку, в которой заверяла, что петиция доставлена куда следует и принц Уэльский ее прочел, притом «с изрядной благосклонностью». Также миссис Морган писала, что его высочество показал петицию «всем сочувствующим». Несмотря на атмосферу неприязни, царившую накануне, все свидетели безобразной сцены потрясены грубостью короля. Рассказы об унижении королем благородной леди уже циркулируют по Лондону. «Иными словами, дражайшая графиня, вы завоевали симпатии лондонского общества – а вовсе не осуждение. Говорят, в истории Англии еще не бывало, чтобы монарх не принял прошения о помиловании – пусть даже поданного самой жалкой нищенкой. И на площадях, и в светских салонах, и в модных кофейнях твердят одно: нельзя так обращаться с благородной леди, поведение короля непростительно. Подозреваю, давешними действиями вы, душа моя, немало испортили монаршую репутацию».

Увы: прочтя эту последнюю фразу, Джейн не знала, торжествовать ей или плакать.

Глава 24

Миновали еще четыре мучительных дня, в течение которых Джейн заламывала руки и металась по комнатам. Наконец стало известно, что в полдень палате лордов будет представлена общая петиция.

Чтобы избежать внимания прочих постояльцев, они уселись в отдельной гостиной миссис Миллс. Джейн почти упала в кресло, едва ли заметив, что обтянуто оно ослепительной оранжевой и золотой парчой, а ножки, как не преминула похвастаться миссис Миллс, щеголяют резным узором в виде листьев плюща. В следующую секунду Джейн вскочила – оставаться в неподвижном положении она просто не могла.

– Святые небеса! Уильяма завтра казнят! Должно быть, они и меня решили свести в могилу!

Не только тревога за жениха говорила в Джейн – она чувствовала теперь и боль Уинифред.

У подруг не нашлось слов, чтобы утешить ее; они продолжали тихонько переговариваться, в то время как Джейн металась по ковру, каковой ковер, по заверениям миссис Миллс, был вывезен из Константинополя, прямо из знаменитого сераля.

– Ты сделала все, что могла, дорогая Уинифред. Много ли найдется жен, которые решились бы на такое? – принялась увещевать Сесилия, обеспокоенная метаниями подруги.

– Разве? – усомнилась Джейн, бросилась к окну, которое выходило на сад. Обнесенный стеной, он, казалось, тоже дрожит от холода. Взгляд блуждал, ни на чем конкретном не останавливаясь, мыслями Джейн была в лондонской клинике, где, беспомощный, недвижный, ждал приговора Уильяму Максвеллу другой мужчина. – А по-моему, я сделала не все.

Джейн подумала об отце Уильяма, который цеплялся за каждую соломинку, способную поддержать очаг надежды, когда умудренные опытом врачи только качали головами – дескать, все кончено. До сих пор Джейн не задумывалась, что напористость и грубость Джона Максвелла – это на самом деле отказ поставить крест на сыне, что бы ни говорили гуру от медицины. Джону Максвеллу плевать, наживет ли он врагов, станет ли объектом насмешек, заставит ли краснеть свою жену, оскорбит ли специалистов или пройдется тяжелыми башмаками по хрупким от скорби сердцам. Джон Максвелл хочет, чтобы сын его открыл глаза и улыбнулся, и заговорил, и продолжал жить, – каких бы финансовых, физических или эмоциональных затрат это ни стоило. И Джейн поняла: не осуждать ей надо своего несостоявшегося свекра, а восхищаться им и подражать ему, ибо, покуда жив граф – пленник Тауэра (Уилл тоже пленник – своей комы), есть шанс спастись от смерти, по общему мнению, неминуемой.

– Что еще я могу сделать? – спросила Джейн сама себя и поняла, что сказала это вслух, когда послышался ответ миссис Миллс:

– Увы, дорогая графиня, – ничего.

Значит, миссис Миллс вошла, а Джейн и не заметила. Вместе со служанкой она принялась расставлять чайную посуду на боковом дубовом столике.

– С вашего позволения, госпожа графиня, – продолжала миссис Миллс, явно желая поделиться новостями, – весь Лондон восхищается отважной супругой, что не побоялась ни насмешек, ни ушибов и дерзнула обратиться к королю. Вот, дорогая, выпейте горячего шоколаду. Раз вы кушать как следует отказываетесь, может, хоть шоколад…

И она подвинула к Джейн фарфоровую чашечку. Джейн взяла ее, чтобы не обидеть миссис Миллс.

– Спасибо. Дорогие подруги, я очень ценю вашу поддержку. Но я также думаю, что, когда на кон поставлена человеческая жизнь, слова «больше ничего нельзя сделать» просто неуместны.

Джейн подошла к камину, поближе к миссис Миллс и Сесилии, уселась на краешке стула.

– Графиня, вы больше никак не можете повлиять на ситуацию, – заверила миссис Миллс. – Герцог Ричмонд клятвенно обещал, что нынче же представит ваше прошение.

– Вчера не представил, – возразила Джейн, мрачно глядя на огонь, все еще злясь на герцога, который так ее подвел.

– А нынче представит.

– Понимаете ли вы, что завтра будет поздно? Если у герцога Ричмонда не получится, попрошу вмешаться герцога Монтроза.

– Ну вот, опять, – сокрушенно заметила миссис Морган, перехватывая взгляд Сесилии. В ее глазах отразилась боль. До сих пор Сесилия помалкивала, тихонько вышивала у окна в уголке, прислушивалась, подбирая иголки нужной толщины. Но теперь она встала и взяла чашку шоколада, обхватила ее озябшими пальцами.

– Уинифред, дорогая, к твоим услугам были сильные мира сего. Они ли не старались ради тебя?

– Сильные – но не сильнейшие, – уточнила Джейн. – Боюсь, своими действиями я вызвала мстительность в сильнейшем.

Миссис Миллс качала головой, ждала, когда чуть остынет горячий шоколад.

– О нет, графиня. Король Георг не хочет раздувать это дело. Он не желает уделять вам внимание.

Джейн отодвинула нетронутую чашку, поднялась. Сесилия и миссис Миллс (последняя только что с комфортом уселась) заметно встревожились.

– Уинифред, ты куда?

– В Вестминстерский дворец.

Обе женщины так и ахнули.

– Зачем, дорогая? – воскликнула Сесилия.

– Чтобы перехватить пэров на входе и воззвать к ним! – Джейн погрозила пальцем, произнесла решительно: – Я добьюсь внимания!

– Но, госпожа графиня, ваше здоровье столь хрупко! Не опасно ли вам стоять на улице, на этаком холоде и ветру?

– Миссис Миллс, вы были очень добры, вы проявили себя истинным другом. Только не могу я греться у вашего камина, стараясь не сойти с ума от тревоги. А здоровье мое вполне поправилось за эти дни, когда ничто не мешало мне отдыхать, – солгала Джейн. – Теперь я намерена использовать свои восстановленные силы для новой атаки. – Она грустно посмотрела на подруг и неожиданно для себя простонала: – Нужно попытаться!

Миссис Миллс и Сесилия со вздохом переглянулись.

– В таком случае, дорогая, я пойду с тобой, – вполне предсказуемо заявила Сесилия.

– Я тоже пойду, – сказала миссис Миллс, явно не желавшая пропустить очередное зрелище.

Они выдвинулись из дому, кипя энергией, но возле Вестминстерского дворца сникли, ибо тут уже собрались родственники других узников – естественно, удрученные, раздавленные, – и Джейн почувствовала себя одной из многих. Толпа прибывала, прирастала заинтригованными зеваками. Впрочем, как отметила миссис Миллс, «благородных дам» тоже хватало: они, как и сама миссис Миллс, были охочи до зрелищ.

Уинифред старалась отделиться от толпы, чтобы ее заметили. К ней проявляли уважение, не выходившее, впрочем, за рамки простой вежливости. Лорд Пембрук, связанный родством с семьей Уинифред, заранее подсуетился послать ей письмо. Его доставили как раз перед тем, как Уинифред с подругами покинула дом на Дьюк-стрит. Лорд Пембрук просил родственницу не приближаться к нему на публике – «по причинам, надеюсь, для вас понятным», – однако обещал похлопотать за нее перед королем.

Убедившись, что на подступах к парламенту ей ничего не светит, Джейн поспешно отделилась от толпы у входа.

Подруги быстро последовали за ней.

– Полагаю, Уинифред, мы идем слушать дебаты?

– Вот именно. По крайней мере, при мне эти люди лгать не посмеют, не запятнают свою совесть.

Женщины устремились к галерее для зрителей, устроенной в палате лордов.

Лорд Пембрук сдержал обещание. Джейн поедала глазами человека, которого Уинифред не видела с раннего детства. Ему было за шестьдесят; седину скрывал великолепный темно-каштановый парик с пышными локонами. Уверенным тоном оратора, привыкшего к уважительному вниманию аудитории, лорд Пембрук напомнил, что не во власти короля прощать узников, осужденных парламентом, не его величество должен обращаться с ходатайством к парламенту, а парламент – к его величеству. Пембрук настаивал, что следует нижайше просить короля о помиловании.

Джейн закрыла глаза своей «хозяйки», впервые за много дней испытав чувство облегчения. Ей хотелось услышать, что предложение Пембрука будет принято и прошение о помиловании направят королю. Надежды, впрочем, разбились в прах, и очень быстро, когда поднялся другой лорд-парламентарий и заявил о необходимости сделать оговорку: помилование будет распространяться не на всех бунтовщиков, а лишь на тех, что заслуживают снисхождения.

Лорды-пэры согласно закивали, затрясли своими париками. Джейн чувствовала, как тают надежды Уинифред. Покопавшись в мыслях «хозяйки», Джейн поняла: монаршее снисхождение, какую бы форму оно ни приняло, распространится исключительно на покаявшихся преступников.

Как бы издалека, сквозь шум в ушах, бог весть откуда взявшийся, Джейн разобрала, что за лордов-якобитов замолвят слово нынче вечером – то есть накануне казни.

Уинифред поднялась, и сразу к горлу подступила тошнота. Тошнило сегодняшним завтраком. Чтобы не опозориться на весь Лондон, не дать пищи сплетникам, Джейн бросилась прочь с галереи за глотком воздуха. Глоток воздуха – ледяного, отравленного равнодушием – вот и все, чем могло ее попотчевать лондонское утро.

Дружеские руки поддержали Джейн, верная Сесилия, славные миссис Миллс и миссис Морган увели ее подальше от любопытных взглядов, усадили в экипаж, повезли на Дьюк-стрит – ждать, не смилостивится ли король. По напряженному молчанию Джейн поняла: ни одна из ее подруг не надеется на снисхождение для графа. Джейн решила, что подруги просто пали духом.

Но и в этой напряженной тишине Джейн не отказалась от намерения брать пример с Джона Максвелла. Тут-то ее и осенила новая идея, проникла в каземат мрачных мыслей с той же легкостью, с какой булавка протыкает воздушный шарик, освободила сознание Джейн от стереотипов чуждой эпохи.

«Надеюсь, Уинифред, ты меня слышишь, – телепатировала Джейн, глядя в окно (проезжали по малолюдным улицам). – Так вот: судьбы наших с тобой мужчин слишком долго были в чужих руках. Больше я этого не потерплю. У меня есть план – мой собственный план! – Прежде, чем выпустить следующую мысль, Джейн мрачно улыбнулась. – Отныне я беру ситуацию под контроль».

– Остановите экипаж! – велела Джейн и, вскочив с места, застучала в потолок, чтобы возница услышал ее немедленно.

* * *

В Уэлшпуле семья Грейнджеров внимала все той же паре полицейских. Полицейские принесли отчет о поисках Джейн.

– Значит, надежда еще есть? – уточнил Хью Грейнджер.

– Разумеется, есть. Мы с ними сегодня утром говорили, – заверила хорошенькая толстушка по имени Энн, подкрепив слова осторожной улыбкой. – Сейчас в Австралии ночь. Когда мы звонили, нам сказали, что поиски будут продолжены завтра с раннего утра. Знаете, они настроены куда оптимистичнее, чем поначалу. Они уже нашли ручку Джейн, ветровку, другие вещи. Не хочу обольщать вас ложными надеждами, – продолжала она, – но, по-моему, главное – это их оптимизм. Видите ли, поскольку до сих пор не обнаружено те… – Энн запнулась, явно не желая произносить это слово.

Джульетта пришла ей на помощь:

– Не обнаружено тело, вы хотите сказать?

– Да, именно так, спасибо. Тела нет, никаких следов борьбы тоже нет – отсюда растущая уверенность, что Джейн жива. Она просто заблудилась.

Кэтлин Грейнджер стала заламывать руки, Хью нежным и уверенным жестом уложил их ей на колени, накрыл своими ладонями.

– Раз она заблудилась, значит, ее найдут? – спросил он, озвучив мысли жены.

– Такое логично предположить. К сожалению, наши австралийские коллеги несколько смутили нас, сообщив, какова площадь национального парка «Айерс-Рок». Кроме того, непонятно, куда могла направиться Джейн, – сказал полицейский.

Энн поспешила развеять мрачное впечатление:

– Они задействовали следопытов из числа представителей местных племен.

Заметив изумление четы Грейнджер, Энн поспешно улыбнулась. «Ишь, как старается», – с досадой отметила Джульетта.

– Австралийским аборигенам нет равных, когда нужно кого-нибудь или что-нибудь отыскать – да хоть иголку в стоге сена.

Хью и Кэтлин Грейнджер беспомощно кивали, Джульетта не повторяла их движений. Больше сообщить было нечего, поэтому она проводила полицейских до дверей и внятно поблагодарила (родители вымучили только «спасибо»). Затем Джульетта вернулась в гостиную. Ей показалось, что впервые после исчезновения Джейн атмосферу страха чуть разрядил светлый лучик.

Раздался телефонный звонок. Все подскочили, словно ужаленные.

– Я отвечу, – сказала Джульетта, жестом успокаивая родителей. Отец кивнул. Она взяла трубку. – Джульетта Грейнджер слушает.

– Привет, это Джон Максвелл.

– Здравствуйте, – сказала Джульетта, и ее разочарованный тон вкупе с движением головы сообщили отцу и матери все, что они хотели знать. Мать обмякла на стуле, а отец включил обогреватель. – Как дела, Джон? Как здоровье Дианы?

– Держимся. Знаете, у нас новости.

– Неужели?

– Наш Уилл скоро очнется. Существуют определенные признаки; так вот, он их выказывает.

– Правда? Это же замечательно!

– Не то слово. Конечно, пока врачи ничего не говорят о состоянии его разума… ну, в смысле, поврежден ли мозг, если да, то до какой степени…

– Еще ведь рано, Джон.

– Насколько я понимаю, от Джейн вестей нет?

Накануне Джульетта взяла на себя ответственность – позвонила в гостиницу и честно объяснила Максвеллам, почему Джейн не выходит на связь. Шок Джона Максвелла ощущался физически. Но Джульетта считала, что они больше не вправе скрывать от Максвеллов страшную правду.

– Только что приходили полицейские, обнадежили нас. Они полагают, что Джейн заблудилась в национальном парке, ее обнаружение – это вопрос времени. Задействованы следопыты, собаки, вертолеты и все такое.

– Послушайте, я сюсюканья не люблю, да только знаю – и Диана знает, – как наш сын любит вашу сестру. Мы с женой уже за одно это полюбили ее и очень беспокоимся.

– Поберегите нервы для Уилла, а за Джейн мы будем переживать. Надеюсь, наша влюбленная пара воссоединится в самом скором будущем, – вымучила Джульетта. Звучало пафосно, а что поделать? Что еще можно сказать в такой ситуации?

– Я завтра позвоню, – пообещал Максвелл.

– Спасибо вам, Джон. Передайте привет Диане… мы все ее любим.

Джульетта повесила трубку, повернулась к родителям.

– Я подумала, вы не в том настроении, чтобы говорить.

Отец с матерью согласно кивнули.

– Кажется, у Максвелла хорошие новости, – заметил Хью Грейнджер.

– Да, Уилл скоро очнется.

* * *

Сесилия выскочила из экипажа вслед за Джейн.

– Уинифред! Что ты делаешь?

– Ловлю портшез. Так быстрее.

– Что быстрее?

– Добираться до Тауэра. Я должна встретиться с Уильямом.

Миссис Миллс тем временем отчаянно жестикулировала, высунувшись из экипажа.

– Госпожа графиня, вы уверены, что вас к нему пустят в день, когда… – Миссис Миллс хотела сказать «в день перед казнью» или что-нибудь в этом роде, но смутилась и закончила фразу: – В день, когда рассматривается апелляция?

– Полагаю, пустят. Деньги, миссис Миллс, способны убедить даже самого усердного стража. – Следующая фраза была обращена к Сесилии: – Возвращайся на Дьюк-стрит и жди меня. Видишь, портшез уже подали. Я быстро обернусь. Нужно кое-что сказать мужу.

Джейн забралась в портшез, несомый двумя дюжими молодцами.

– В Тауэр! – крикнула им Джейн.

Ну и конструкция – точно гроб, поставленный вертикально! Молодцы ухватились за шесты, подняли портшез. Джейн успела помахать изумленным подругам, прежде чем попросила носильщиков двигаться быстрее.

Они повиновались, побежали, срезая расстояние, по узким улочкам, где не проехал бы никакой экипаж. Они перепрыгивали через сточные канавы, рявкали на ребятишек, намеревавшихся забросать портшез гнилыми фруктами или чем-нибудь похуже. До Джейн доносились выкрики, помогавшие носильщикам не сбиваться с ритма. Нести легонькую Джейн было нетрудно; перемещались на хорошей скорости. Портшез был нарядный, наверху красовался зонтик, способный защитить пассажиров в париках и в шляпах с пышными перьями. Боковые окна закрыты шторками, чтобы зеваки не заглядывали внутрь. Трясло немилосердно, портшез раскачивался на длинных упругих шестах. Джейн чувствовала, когда дорога шла под гору, а когда – в гору. На одном участке пути попалась лестница между узкими улочками, и Джейн поневоле приняла горизонтальное положение. «Отличное транспортное средство, – думала Джейн. – Надо будет и дальше пользоваться портшезом».

Это соображение сменила менее приятная мысль – о цели поездки в Тауэр. Время работало не на Джейн; если она решила рискнуть со своим дерзким планом, нужно подготовиться, а главное – предупредить Уильяма.

Уинифред явно восхищалась ее отвагой. Зато именно «хозяйка» сообразила нанять портшез, а теперь, когда до Тауэра оставались считаные ярды, велела Джейн натянуть счастливую улыбку. Джейн все поняла. Умница Уинифред! Она расплатилась с носильщиками и выбралась из портшеза куда элегантнее, чем забиралась в него.

– Подождите здесь, – сказала Джейн. – Скоро поедем на Дьюк-стрит.

– Подождем, миледи, всенепременно подождем, – живо согласился старший. Он был явно рад получить лишнее пенни за передышку.

Джейн просияла улыбкой навстречу йоменам.

– Доброго вам дня! Я принесла счастливую весть для узников! Парламент подал его величеству прошение об их помиловании!

Йомены пропустили Джейн, но она пока боялась верить в свою удачу. Снова она остановилась у входа в Лейтенантскую квартиру. Джейн была теперь слишком близко от Уильяма – никто бы не помешал ей увидеть его. Она повторила лучезарную улыбку и бодрые слова, на сей раз дополнив их фразой: «Мне милостиво дозволили лично сообщить мужу о монаршем снисхождении. Не могу сдержать радости!»

– Откуда у вас такие вести, миледи? – насторожился пожилой йомен, которого Джейн видела здесь в первый приход и который, как ей казалось, проникся сочувствием к графине Нитсдейл.

– Нынче лорд Пембрук воззвал к пэрам и убедил их благодаря своему красноречию, – сказала Джейн вслух, а мысленно добавила: «Прости меня, Томас».

Имя лорда Пембрука произвело ожидаемый эффект.

– Сообщайте, только поскорее, миледи. Посетителей пускать не велено.

– Знаю, знаю! Но ведь распоряжение было дано прежде, чем стало известно о помиловании. Никто не ожидал такого поворота, – щебетала между тем Джейн, поторапливая йомена, не давая ему собраться с мыслями. – А где лорд-комендант? Дома?

– Нет, миледи. Но скоро должен вернуться из дворца.

Скоро! Как бы время не опередило Джейн. Как бы йомены чего не заподозрили.

– А когда именно? – спросила она, устремляясь к лестнице. Голос звучал беззаботно, словно на самом деле графине Нитсдейл никакого дела не было до срока возвращения лорда-коменданта.

– Самое позднее – через час.

– Жаль, что мы разминулись, – весело лгала Джейн. – Я покину Тауэр гораздо раньше.

– Да уж, миледи, тут лучше не задерживаться, – пробормотал йомен.

Они миновали холл, где стены были обшиты панелями. Здесь собирались стражники, приставленные к Уильяму. Джейн сунула монету в йоменскую ладонь.

– Новость меня буквально окрылила, поэтому, прошу вас, выпейте на эти деньги за здравие нашего милосердного короля.

Йомен удивился. Что касается суммы, ее определила Уинифред: не символическая, но и не настолько крупная, чтобы принять ее за подкуп.

– Вы очень щедры, графиня.

Джейн изобразила смущение. Взгляд ее был прикован к стражнику, приставленному охранять Уильяма. Стражник держал алебарду, древко которой превышало его собственный рост. Лезвие даже на вид было очень острым. Этого стражника Джейн не видела в прошлый раз. Большого труда ей стоило скрыть испуг, сохранить счастливое выражение лица.

– Караульные были добры к моему супругу, – молвила Джейн, обращаясь к сопровождавшему ее йомену. – Он сам так говорил. Поэтому разрешите выразить вам искреннюю благодарность.

Йомен чуть поклонился и жестом велел стражнику уйти с дороги.

– Нынче мы с ребятами и за вас выпьем, миледи!

Джейн улыбнулась, кивком веля открыть камеру.

– Пейте на здоровье. Ах, неужели я не смогу побыть с мужем наедине? – промурлыкала Джейн как бы для себя самой. Ее изрядно напугал мрачный алебардщик, пусть и отступивший на шаг.

– Таковы правила для приговоренных, миледи, – объяснил старший йомен, смущенно поджав губы.

– Что ж, – начала Джейн, подпуская веселости в голос. – Через час услуги этого молодца не понадобятся, ведь мой муж будет помилован.

Не дожидаясь ответа, Джейн проскользнула мимо обоих мужчин в знакомую комнату. Навстречу ей поднялся от стола изумленный Уильям.

– Ах, дорогая моя Уини! Я как раз писал тебе письмо.

Уильям заключил ее в объятия, а йомен деликатно закрыл дверь. Джейн отошла на задний план, уступила место «хозяйке». Вообще с тех пор, как она приехала в Лондон, дух Уинифред крепнул с каждым днем. Возможно, тому способствовала территориальная близость графа. Джейн чувствовала, что Уинифред возвращается, заявляет о себе. Вполне логично, что Уинифред ищет путь из неведомых краев, куда удалилась – или была удалена – после появления Джейн. Но каковы перспективы для самой Джейн? Она очень надеялась, что возвращение «хозяйки» – это добрый знак. Может, намечается парад планет или два мира наконец приблизились к равновесию? Не взывают ли к Джейн линии лей, не говорят ли о том, что цель ее близка? Не готовятся ли вести ее домой, к выздоровевшему Уиллу?

– Святые небеса, у тебя такой довольный вид! Не иначе, ты принесла добрые вести, милая моя жена! А я… я писал прощальное письмо нашим детям.

Красивое лицо Уильяма озарилось надеждой, глаза вспыхнули при мысли, что Уинифред явилась с вестью о помиловании, пусть даже на определенных условиях – Уильям рад был бы и такому исходу. Он вгляделся в карие глаза жены, и Джейн с тоской проследила, как гаснет свет в его лице, уступая место горечи. Уильям отпустил жену, отвернулся. Вид у него был затравленный.

– Значит, вести худые? – выдавил он, не понимая, почему еще минуту назад так сияла его жена.

– Есть вероятность, что некоторых якобитов помилуют, – начала Джейн, повинуясь воле Уинифред, знавшей, как разговаривать с Уильямом.

– Но только не меня, – оборвал граф.

Джейн перевела дух.

– Ты прав, мой милый. Едва ли король смилуется над тобою.

Впрочем, времени у Джейн не было – ни на выражение нежных чувств, ни на слезливую жалость. Сейчас или никогда. Нужно собраться с силами; нужно дерзнуть.

Уильям сжал кулак, шарахнул по непробиваемой стене.

– На иное я и не рассчитывал, – прохрипел он. Затем откашлялся, как бы стряхнул ярость. – Прости меня, родная. Я обманулся, увидев твое счастливое лицо.

– Я притворялась счастливой.

– Зачем? – искренне изумился граф.

«Как он хорош – именно потому, что уязвим!» – подумала Джейн. Небритое лицо искажено страданием, рубашка наполовину расстегнута, волосы распущены по плечам. Поистине пятый граф Нитсдейл пребывал в расцвете мужской красоты.

– Затем, что у меня есть план, и, чтобы он сработал, притворяться надо уже сейчас. Лишние подозрения нам не нужны.

– В чем притворяться? – помедлив, спросил Уильям.

– В том, что тебя помилуют.

Уильям расширил глаза.

Джейн изложила идею, осенившую ее по дороге к Сент-Джеймсскому дворцу, обросшую подробностями в парламенте, на заседании палаты лордов.

– Значит, им нужен козел отпущения.

– Да, и, подозреваю, не один. В любом случае ты попадаешь в число тех, кого решено примерно наказать. Это моя вина. Это я прогневила короля.

– Нет, Уини. Я много лет был для протестантской короны как бельмо на глазу. Если бы не моя стойкая приверженность католической вере, мы бы с тобой жили в Приграничье, не зная ни забот, ни тревог. – Уильям отвернулся, вздохнул. – Нет, любимая, наше восстание для Лондона – просто хороший повод избавиться от целого ряда надоевших проблем. Не обременяй свои хрупкие плечи чувством вины. Ты сделала больше, чем осмелилась бы преданнейшая из жен. Проявила отвагу, какая и не снилась сильнейшим из мужей. Я уже написал моей сестре, Мэри, поблагодарил ее и Чарльза за доброту. Надеюсь, они будут привечать тебя и дальше. Помнишь, я упоминал отца Скотта?

– Священника?

Граф кивнул.

– Отец Скотт ежедневно навещает меня, благодаря ему мир воцарился в моей душе. Я готов встретить смерть. – Уильям поежился. – Я даже простил своих врагов. Видишь, я вполне смирился, дух мой спокоен. Расскажи Вилли, что отец его взошел на эшафот с чистой совестью, радуясь в сердце скорой встрече с Господом.

Эти слова напугали Уинифред, и Джейн моментально почувствовала ее страх. Она поднялась, но Уильям взял ее за плечи, снова усадил на стул. Принялся нежно целовать, и Джейн отошла на задний план, ведь поцелуи предназначались только Уинифред. Наконец Уильям отнял губы от губ любимой жены, чуть отстранился, заговорил тихо, почти шепотом:

– Родная, ты была и остаешься любовью всей моей жизни. Со дня нашей первой беседы – в саду Сен-Жермен ан-Ле, помнишь? – я молился на тебя, милая Уини. Твой образ я унесу с собой в могилу.

– Уильям, прошу тебя, перестань! – выдохнула Уинифред. Слезы жгли ей глаза, она боялась лишиться чувств. Джейн перехватила инициативу – голос «хозяйки» зазвучал тверже. – Послушай меня. Как по-твоему – ситуация безнадежная? Ты обречен, да?

– Нет нужды говорить об этом вслух, любовь моя, – молвил граф, грустно улыбнувшись. Он вновь привлек жену к себе на грудь, стал целовать ее руки, затем заглянул в лицо. – Не приходи на казнь. Уезжай из Лондона нынче же вечером, а лучше днем. Возвращайся в Шотландию, собери вещи. Вместе с Анной ты должна отплыть во Францию. Там ты поселишься при французском дворе вместе с нашей дочерью и нашим сыном. Я знаю, тебя и детей ждет радушный прием.

– Не уверена в этом, милый. И знаешь что? Не торопись отделаться от меня.

Уильям нахмурился.

– Мне будет еще тяжелее, если ты воочию увидишь, как…

– Выслушай меня, Уильям. Сядь, – сказала Джейн, подталкивая графа к стулу.

Он позволил себя усадить. Уинифред по приказу Джейн взяла в ладони лицо мужа.

– Зачем мне жить без тебя? Лучше смерть.

Слова оказались самые правильные.

– Уини…

– Тише! – Взглядом светло-карих глаз своей «хозяйки» Джейн пригвоздила графа к месту. – Ты беспомощен, это верно. Ты – но не я. Теперь слушай очень внимательно, не перебивай, ибо скоро мне велят уходить.

Недоумение на лице Уильяма сменялось заинтригованностью, пока Джейн пылко и торопливо излагала свой безумный, дерзкий план. Она слова не дала вставить ошарашенному графу. Наконец через пять минут Джейн замолкла и перевела дух.

– Ты предлагаешь бежать? – переспросил граф, будто слово «бежать» было для него абсолютно новым.

Джейн кивнула, натянуто улыбнулась.

– Бежать? – повторил Уильям. – Бежать из лондонского Тауэра? Из крепости, которая смиряла буйный дух и не таких людей, как я? Бежать, когда стены так прочны, замки так тяжелы, а стражи так многочисленны!

Джейн сузила карие глаза Уинифред, безошибочно уловив сарказм в словах графа.

– Уильям, в противном случае тебя ждет страшная смерть.

– Да, конечно. Но твой план – чистое безумие.

– Может, и так. Только знаешь что, милый? Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Ты можешь погибнуть во время побега или от рук палача – за попытку побега; или ты можешь просто пойти завтра на закланье. Из тебя сделают козла отпущения, подвергнут позорной и мучительной казни. Выбирай!

Граф потер лоб.

– Уинифред, ты сошла с ума! – прошептал он.

– Это твой последний шанс. Воспользуйся им! Я все подготовлю. Техническая сторона дела полностью на мне. А выдержки у меня хватит. От тебя требуется лишь следовать моим наставлениям. Ты будешь спасен нынче же!

Уильям снова вгляделся в лицо жены, качнул головой – дескать, план очень уж дерзкий.

– Не понимаю, как ты все провернешь. Да это просто сюжет для комедии!

– Ну и что? Может, когда-нибудь потом и появится такая комедия; может, о твоем избавлении будут петь куплеты. Пойми, Уильям: вся соль моего плана и заключается в детской простоте. Сработает эффект неожиданности. Тауэрским стражам такое и во сне не приснится – поэтому они изначально ничего не заподозрят. В конце концов, тебе терять нечего.

– Кроме головы, – сухо признал граф. – А она все равно считай что потеряна.

– Нет! – страшным шепотом выдала Джейн. – Ничего не потеряно. Мы выкрутимся, если ты во всем положишься на меня.

В дверь постучали – это явился симпатяга йомен.

– Милорд, миледи, ваше время истекло, – сказал он извиняющимся тоном.

– Что ж, дорогой мой супруг, – молвила Джейн. – Ты видишь, как я счастлива. Нынче же напишу нашим детям, сообщу благую весть.

– Не стоит ликовать раньше времени, любовь моя, – подхватил Уильям. – Дождемся сначала официального подтверждения. Узнаем, на каких условиях король дарует мне жизнь – если дарует.

– Ты прав, мой повелитель! – Джейн коснулась его щеки, вдруг крепко обняла графа. – Но на всякий случай, любовь моя, умойся и обязательно побрейся, чтобы в достойном виде встретить счастливое известие. – Взглядом ободряя Уильяма, Джейн прочла в его глазах: «Намек понял!» – До свидания, милый.

Она расцеловала графа в обе щеки.

Уже идя вслед за йоменом, Джейн бросила на Уильяма дополнительный ободряющий взгляд.

Оказавшись вне стен камеры, она поспешила подстраховаться:

– Сэр, вы проявили к нам с мужем неслыханную доброту. Могу ли я обременить вас еще одной просьбой? Дело в том, что нынче я хотела бы привести к графу близких друзей.

Йомен нахмурился, и Джейн поспешила пояснить:

– Сама я совершенно уверена, что моего супруга помилуют, но можно ли в наши дни полагаться на капризную фортуну? В присутствии графа я не осмелилась говорить о своих опасениях. Что, если лорд Пембрук неправильно истолковал какое-нибудь слово или жест? Когда я узнаю об этом, будет слишком поздно. Я должна быть готова к любому повороту событий. Поэтому я и прошу вашего позволения привести к графу двух дам, которых связывает с семьей Нитсдейл давняя дружба. Эти дамы лишь пожелают графу удачи и сразу удалятся.

Разговор происходил в коридоре, при тусклом свете факелов. Йомен слушал внимательно. Джейн ждала, честно глядя ему в лицо распахнутыми глазами. Под таким взглядом никто не усомнился бы в благонадежности графини Нитсдейл.

– Речь идет о леди, графиня? – уточнил йомен.

– О да, сэр. О благородных леди, получивших деликатнейшее воспитание; о леди, знающих графа с юных лет, – вдохновенно лгала Джейн.

Йомен поскреб бороду и пробормотал:

– Нужно посоветоваться с комендантом.

У Джейн наготове уже была монета, но вручать ее она не спешила.

– Пожалуйста, Хью. Вас ведь так зовут – Хью?

Йомен кивнул, воззрился на деньги, которые графиня сунула ему в кулак.

– На всякий случай. Как я уже говорила, жизнь непредсказуема. Я буду крайне огорчена, если мой супруг не сможет попрощаться с дамами, к которым питает поистине братскую любовь. Всего несколько минут нынче вечером, Хью! Услыхав новость, я бросилась прямо сюда, совсем позабыв, что есть и другие люди, жаждущие видеть графа. Не рискну играть с судьбою в кости, ибо за считаные часы ситуация может кардинально измениться.

На сей раз Джейн дала йомену серебряную монету. Ему не требовалось даже напрягать зрение в полумраке – монета была слишком увесистая.

– Будь по-вашему, миледи. Только помните – дамы должны входить в камеру строго по одной. По одной, а не обе сразу.

Джейн, вполне разделяя ощущения Уинифред, растянула в улыбке ее губы и за них обеих пылко произнесла:

– Разумеется, сэр!

Глава 25

Когда Уинифред вновь появилась на Дьюк-стрит, щеки ее выглядели так, словно жестокий мороз долго и мучительно щипал их своими ледяными пальцами – или словно вернулась лихорадка. Впрочем, подруги скоро поняли, что яркий румянец вызван избытком энергии.

– Извини, дражайшая Уинифред, если мои слова покажутся тебе пошлыми, да только после встречи с бедным графом у тебя, судя по всему, улучшилось… ммм… настроение.

Джейн улыбнулась, сбросила капюшон, расстегнула пряжку плаща. Рассеянно отметила, насколько комфортнее ей теперь в теле графини. «Осторожно, Джейн, – предупредила она себя. – Спастись должен не только граф – ты тоже находишься в заточении».

– Вынуждена просить вас обеих об одолжении, – произнесла Джейн, поймав взгляд миссис Миллс.

– Пройдемте в гостиную, графиня. Нас трое, миссис Морган только что откланялась. В гостиной нам будет удобнее говорить.

– Благодарю вас, миссис Миллс. Не будете ли вы столь добры, не попросите ли миссис Морган вернуться в ваш дом? Она необходима для исполнения моего замысла.

Миссис Миллс наморщила лоб.

– Неужели? Вы нас заинтриговали, графиня. – Она взглянула на Сесилию. Та ответила легким наклоном головы. – Я немедленно пошлю записку миссис Морган. А пока она собирается, прошу вас, сообщите причину вашего радостного настроения.

– Нет, миссис Миллс. Сил у меня хватит только на один рассказ, поэтому я стану говорить не раньше, чем приедет ваша подруга. К ней есть особая просьба. Пусть выберет свое самое просторное, самое длинное платье, а еще плащ.

Миссис Миллс и Сесилия изумленно переглянулись.

– Вы хотите, чтобы миссис Морган надела самое просторное, самое длинное…

– Нет, дорогая миссис Миллс, я хочу, чтобы миссис Морган привезла с собой платье и плащ. Желательно, чтобы плащ был без отделки и украшений, но обязательно с капюшоном.

– Боже мой, графиня! Я сгораю от любопытства! Впрочем, будь по-вашему.

Миссис Морган, вероятно, наняла портшез сразу, как только получила записку, – не прошло и получаса, как она водворилась в гостиной миссис Миллс. Вещи, нужные Джейн, были при ней. Когда все три женщины наконец уселись (каждая – с кружкой горячего пряного напитка, сдобренного бренди), Джейн сделала глубокий вдох.

– Обращаюсь к вам, дорогие мои подруги и верные помощницы, со странной просьбой, – начала Джейн, поочередно встречая взгляд каждой из женщин.

Все три кивнули. В расширенных от любопытства глазах плясало пламя свечей.

– Сейчас я все расскажу. Пожалуйста, не перебивайте меня. По некоторым причинам мне придется излагать свой план…

– Какой план, дорогая графиня? – немедленно перебила миссис Морган.

Губы Уинифред тронула снисходительная улыбка.

– План спасения графа из тауэрских стен.

Женщины заахали, заохали; Джейн замахала руками.

– Умоляю вас, леди, дайте досказать. Но прежде я спрошу: готовы ли вы помочь мне в этом предприятии? Без вашей помощи и поддержки я не справлюсь, и бедный граф примет жестокую, варварскую казнь.

Все три кивнули – Уинифред явно обладала даром убеждения.

Джейн сообщила, как договаривалась с йоменом, как обманула остальных стражников, заверив их, будто помилование практически гарантировано, чем усыпила их бдительность. Она не умолчала и о подкупе, и о своем расчете: стражники теперь устроят пирушку, станут пить за здравие короля и графа Нитсдейла и вовсе позабудут о своих прямых обязанностях. Подруги переглядывались, и Джейн видела: они под сильным впечатлением.

– Я добилась разрешения провести вас в камеру к Уильяму, правда, не всех сразу, а по одной, чтобы попрощаться с ним.

Женщины подались вперед, утроили внимание.

– Но, графиня, к завтрашнему дню все будут знать, что о помиловании и речи нет. Охране Тауэра станет об этом известно уже нынче вечером.

Джейн кивнула.

– Да, понимаю. Но главное – это разрешение на посещение Уильяма. Мне будут так сочувствовать, что пропустят без звука. И вас – вместе со мной. Они поверят, что ваша цель – навек проститься с обреченным на смерть узником. Говорю вам, стража меня не подведет.

– Предположим. Тогда объясните, в чем соль плана, – попросила миссис Морган.

– Извольте. Сесилия и миссис Миллс останутся у ворот, я же поведу вас, миссис Морган, к Уильяму. На вас, поверх вашей одежды, должны быть платье и плащ, о которых я просила.

Женщины расширили глаза, стали переглядываться.

– Стража ничего не заподозрит, не волнуйтесь, – заверила Джейн. – Вас, миссис Морган, Господь наделил высоким ростом; вы стройны, даром что находитесь в интересном положении. Никто не заметит лишнюю одежду. А еще вы с миссис Миллс одного роста. – Джейн хотелось добавить «и одних габаритов», но этим она обидела бы миссис Миллс, упитанность которой объяснялась вовсе не беременностью.

– А почему это важно? Вы меня вконец заинтриговали, дорогая графиня, – спросила миссис Морган.

– Потому, что, оказавшись в камере графа, вы снимете дополнительную одежду, обменяетесь с моим мужем несколькими фразами и уйдете.

– Будь по-вашему. – Миссис Морган наморщила лоб, явно желая повторить инструкции на случай, если она чего-то недопоняла. – Значит, я иду в камеру, снимаю лишнее платье и плащ и ухожу прочь из Тауэра?

– Совершенно верно.

– А что дальше?

– На этом ваша важная роль заканчивается, миссис Морган. Вы наймете портшез и отправитесь домой.

– Что ж, – проговорила миссис Морган, поправляя узел темных волос. – Вроде ничего сложного.

Джейн очень рассчитывала, что и остальные подруги найдут задание сравнительно легким.

– Далее на сцену выходите вы, дорогая миссис Миллс. Вам придется рыдать, прижимая к лицу платок. – Джейн наглядно продемонстрировала, как это делается, используя платок с монограммой Уильяма Максвелла. Рыдания получились поистине истерические. – Ваше лицо должно быть полностью скрыто. Чтобы стражники вас не узнали.

Миссис Морган непонимающе оглядела подруг, прежде чем задать вопрос:

– Зачем это нужно, графиня?

– Сейчас объясню. В камере Уильяма вы, миссис Миллс, должны будете переодеться. Вы снимете свое платье и плащ и наденете вещи, оставленные миссис Морган.

Все три женщины недоуменно покачали головами. В окна забарабанили крохотные ледяные бусины.

– Град пошел, – не по делу констатировала Сесилия и поежилась. Миссис Миллс подбросила в камин несколько полешек.

– Хорошо, дорогая графиня. Только мне нужно полностью понять свою задачу. Итак, я снимаю платье и плащ и надеваю вещи миссис Морган. А что дальше?

– Дальше вы покидаете камеру.

– И на этом моя роль заканчивается?

– Да. Когда выйдете из Тауэра, поскорее возвращайтесь домой, желательно – по людным улицам. Вам надо затеряться в толпе.

– А как же мои вещи? Они останутся в камере, да?

– Мы приблизились к самой сути моего плана, – с торжествующим видом изрекла Уинифред, а Джейн заметила, что лица подруг озаряются светом понимания.

– Миссис Миллс, вы войдете в Тауэр, громко рыдая; оставите одежду в камере, а удалитесь с открытым лицом, демонстрируя выдержку и стойкость. Иными словами, вы создадите у стражников впечатление, что вы – не вы. Они примут вас за первую женщину, что ходила прощаться с графом, потому что вы и одеты будете, как она. Впрочем, вряд ли кто заметит покрой или цвет платья.

Джейн обвела взглядом всех подруг по очереди. Ее внимательно слушали; подобно Уильяму, подруги нашли план простым и потому обнадеживающим. Ловкий трюк, обман зрения – так фокусник дурачит наивную публику, заставляет видеть то, чего нет на самом деле. Отвлекающий маневр – вот залог успешности трюка, это каждый мошенник знает.

– А мой супруг и повелитель облачится в вашу одежду, – продолжала Джейн. – Разумеется, предварительно переступив через себя, – с грустной улыбкой добавила она, умолчав о том, что платье крупной, статной миссис Миллс придется впору ее мужу. – Какая удача, что вы высоки ростом, дорогая моя подруга; ваш кринолин и плащ вполне скроют большие ступни графа.

– То есть граф покинет Тауэр под видом миссис Миллс, – подытожила миссис Морган.

– Именно так, – просияла Уинифред, а Джейн облегченно вздохнула – подруги не сочли ее план безумием. – Граф также будет рыдать, словно убитая горем миссис Миллс; рыдая, он закроет лицо платком. Вот и весь смысл этого балагана.

Женщины заахали.

– Как ты ловко придумала, Уинифред! – воскликнула Сесилия. Обычно бесстрастное лицо ее теперь сияло от предвкушения авантюры. – Значит, граф, притворяясь одной из нас – женщин, явившихся с ним проститься, выйдет к воротам, где мы будем ждать его?

– Вот именно! – подтвердила Джейн. – Надеюсь, стражники к тому времени совсем расслабятся. Наша задача – разыграть спектакль продолжительностью в несколько минут.

– А что будешь делать ты, Уинифред? – спросила Сесилия.

– Я должна справиться с ролью безукоризненно. Миссис Морган права, уже нынче вечером в Тауэре узнают, куда ветер дует. Если король и помилует кого-нибудь из лордов-якобитов, то уж точно не моего супруга. Следовательно, к тому времени, как мы прибудем, все успеют проникнуться ко мне сочувствием. И я оправдаю ожидания, то есть скажу, будто приехала попрощаться с мужем, пока мои подруги и моя компаньонка находятся на финальном слушании дела, в Палате лордов. Стражники не будут к нам излишне внимательны, не волнуйтесь.

– Понятно, что у вас отличный повод не задерживаться в Тауэре, дорогая графиня, но что же станет делать ваш супруг, когда мы совместными усилиями вызволим его из темницы? – спросила миссис Миллс.

– Тут я полностью полагаюсь на вас, дорогие мои. Уильяму потребуется надежное пристанище. Вы, миссис Морган, и вы, миссис Миллс, увезете его с собой в экипаже, а Сесилия останется ждать меня. Впрочем, как и положено компаньонке.

Миссис Морган всплеснула руками.

– Найти надежное пристанище нетрудно. Но, дорогая графиня, что вы будете делать в Тауэре одна, когда все мы разъедемся?

– Разыгрывать спектакль, – заявила Джейн.

– Давайте проясним, – подала голос Сесилия. – Наш расчет – что подвыпившие стражники не заметят, как в камеру вошли две женщины, а вышли – три?

– В общем, да. – Джейн по очереди оглядела подруг. – Понимаю, это рискованно. Но в то же время очень просто.

– А вдруг стражники вздумают нас обыскать? – спросила миссис Морган, инстинктивно прикрывая руками чрево, в котором росло ее дитя.

Джейн поняла чувства подруги.

– Я об этом думала. Если стражникам и вздумается нас обыскивать, скорее всего, их выбор падет на вас, дражайшая миссис Миллс, – сказала она, одарив миссис Миллс полным сочувствия взглядом. – И тогда они поймут, что перед ними – женщина, и сомнений в этом быть не может.

– Графиня, по-моему, нам не обойтись без посторонней поддержки, – сказала миссис Миллс. – Давайте задействуем моего мужа. Он за вас переживает, считает, что графа следует помиловать. Пусть мистер Миллс в экипаже ждет нас возле Тауэра. Тогда наше отбытие станет гораздо безопаснее. Вдобавок мистеру Миллсу, как мужчине, легче найти приют для графа. Пожалуй, надо нанять и второй экипаж, для нас с миссис Морган. Мы бы поехали в одну сторону, а мой муж и граф – в другую, чем сбили бы со следа возможных ищеек.

Предложение имело смысл, и Джейн согласилась включить в план еще одного человека. Она знала: мистер Миллс заслуживает доверия. Уж конечно, двоим мужчинам куда легче перемещаться по Лондону, чем компании женщин.

– Прекрасно придумано. Спасибо, миссис Миллс.

– Сейчас позову моего супруга, – отвечала довольная миссис Миллс.

Мистер Миллс казался спокойным, рассудительным человеком, пожалуй, довольно мрачным по натуре. Возможно, причиной были резкие морщины, избороздившие лицо моряка, отставного капитана. Впечатление рассеивали ярко-синие, смеющиеся глаза. Джейн делала ставку на природный авантюризм мистера Миллса.

– Ну что ж, – изрек он, выслушав наперебой говоривших женщин. – Похоже, будет забавно.

Мистер Миллс извлек из жилетного кармана плоскую черепаховую табакерку с инкрустацией из слоновой кости, щелкнул крышечкой, взял щепоть табаку, сунул в ноздрю. Женщины ждали, пока он глубоко вдохнет, пока повторит процедуру со второй понюшкой. Начихавшись и проморгавшись, мистер Миллс привычным движением спрятал табакерку.

– А что думает о вашем хитроумном плане сам граф?

Джейн перевела дыхание.

– Подобно вам, мистер Миллс, мой супруг находит план сулящим развлечение.

Миллс хохотнул.

– Аплодисменты вашей настойчивости и отваге, графиня!

– Вынуждена признаться – мне стыдно втягивать в это дело вашу супругу и миссис Морган, но, сэр, без них план провалится. Всем сердцем я верю, что сумею вывести этих леди из Тауэра и что они не подвергнутся ни досмотру, ни допросу. Что касается вас, добрейший мистер Миллс, ваша задача – просто дожидаться в экипаже вместе с мисс Эванс, пока не выйдет мой супруг, а затем подыскать для него пристанище, пусть скромное, даже нищенское. В данном случае убожество нам только на руку.

– Вы правы, графиня, – согласился Миллс и снова взял понюшку. – Кажется, я знаю подходящее место.

– То есть вы согласны участвовать? – переспросила Джейн. Волосы Уинифред при этом зашевелились у корней.

– Разумеется! – Миллс взял руку жены, погладил ее. – Смогу ли я допустить, чтобы моя супруга одна разъезжала по Лондону, с риском для жизни и репутации, спасая достойного человека, а я бы в это время грелся у камина? Дражайшая графиня, я глубоко уважаю графа Нитсдейла. Я также разделяю мнение большинства лондонцев: король не имел права столь грубо обходиться с благородной дамой.

Джейн вовсе не хотелось вдаваться в подробности своего недавнего унижения.

– Вы так добры, мистер Миллс! – воскликнула она, вскакивая и хлопая в ладоши. – Значит, друзья мои, вы согласны участвовать?

Видимо, находясь по-прежнему под действием чар Уинифред, все четверо закивали.

– Когда? – спросила миссис Морган.

– Нынче вечером, – решительно объявила Джейн, не желая давать подругам времени на раздумья. – Прямо сейчас, только сначала соберем нужные вещи.

Миссис Миллс раскрыла перед Джейн платяной шкаф, выдвинула ящики комода. К ее удовольствию, графиня быстро нашла подходящий носовой платок – огромный, щедро отделанный кружевом.

– Мне понадобятся также некоторые ваши туалетные принадлежности, – заявила Джейн, радуясь, что Уинифред вовремя подсказала подходящие слова.

– Простите, графиня, – что вам понадобится?

– Пудра, румяна и прочее в том же духе.

– Разумеется, берите. Вот мое добро. – Миссис Миллс провела Джейн за ширму, к туалетному столику.

Джейн собрала косметику в полотняный мешочек, предложенный для этой цели хозяйкой.

– Сесилия, вызови два экипажа. Мы отбываем немедленно. Мистер Миллс, сопроводите в экипаж миссис Миллс и миссис Морган. Поторапливайтесь, дамы! – распоряжалась Джейн. – Миссис Морган, не забудьте надеть дополнительные платье и плащ.

Через несколько минут Уинифред и две ее подруги сидели в одном экипаже, а мистер Миллс и Сесилия – в другом. Они должны были добираться до Тауэра разными маршрутами.

Всю дорогу Джейн следила, чтобы у Уинифред не закрывался рот. «Хозяйке» следовало болтать без умолку, не давая подругам возможности задуматься о рисках и последствиях предприятия. Джейн намеренно выбрала более длинный путь до Тауэра, мимо одной из трех главных лондонских достопримечательностей. Проезжали собор Святого Павла. Джейн с изумлением увидела, что даже в темное время суток он остается наполовину церковью, наполовину – базарной площадью. Конечно, сейчас, вечером, народу было меньше, но и книготорговцы, и влюбленные парочки наличествовали, даже несмотря на промозглый холод. Днем же к собору Святого Павла тянулись все – от поденщиков, жаждавших наняться на работу, до адвокатов, поджидавших клиентов.

– Сэр Кристофер Рен каждый день поднимается в особой корзине, все прикидывает, как бы приладить крышу на эту конструкцию. А под фундаментом-то – мокрый песок да гравий! – сообщила миссис Морган и, вздохнув, добавила: – Неужели этот собор когда-нибудь будет достроен?

Экипаж катил по лабиринтам средневековых улочек. Одни были кое-как освещены фонарями, другие довольствовались миганием свечей в окнах обшарпанных построек. Свечи горели главным образом в нижних этажах, где были игорные дома, бордели и пивные.

Джейн уже сказала все, что могла; в экипаже зависла тишина, позволившая женщинам осознать, во что они ввязались. Тауэр был все ближе, и Джейн, понимая, что ей нужно успокоиться и очистить разум от всего лишнего, стала смотреть в окно. Она не позволяла себе думать о риске, бояться. Из окна она наблюдала уборщиков нечистот, которые опорожняли выгребные ямы и грузили «добычу» в тачки. Крысоловы со своими специально обученными небольшими собаками бесстрашно входили в кишащие грызунами трущобы. Миссис Миллс заметила, что крысоловам очень хорошо платят.

– А на востоке Европы крысоловы без собак управляются, – авторитетно заверила миссис Миллс. – Зубами крыс грызут. Да-да, мне муж говорил.

Карие глаза Уинифред, которыми смотрела Джейн, замечали проституток, подпиравших стены. То одна, то другая вела клиента лабиринтом переулков; порой проститутки собирались стайками и болтали, совсем как болтала Джейн со своими подругами на вечеринках. По статистике, вспомнила Джейн, в Лондоне начала восемнадцатого века проституцией занималась каждая пятая женщина. Еще Джейн вспомнила, как, будучи студенткой, сетовала: дескать, Лондон – премрачный город, скрывает грязь за великолепными фасадами и помпезными обычаями. Ни одна страна так не умеет. Сейчас, глядя в окно, она гадала, сколько еще продержится в смрадном, отравленном заразой, кишащем преступниками городе. Один запах чего стоил – при том, что стояла зимняя стужа! Глаза щипало от вони нечистот, кошачьих и собачьих трупов, гниющих в сточных канавах; свою мерзкую ноту вносили отходы скотобоен, которые мясники имеют привычку выбрасывать прямо на проезжую часть, и ночные горшки, содержимое которых выплескивают прямо из окон, на головы прохожим. Джейн пришлось научиться сдерживать рвотные позывы, она поняла, зачем дамы берут с собой мешочки с ароматными смесями и, чуть что, прикладывают их к носу. Так же поступали ее лондонские подруги.

Попадались полусонные сторожа с фонарями; они бродили по лабиринтам улиц, покрикивая на мальчишек, явно промышлявших карманными кражами или прочими видами воровства.

В тот вечер пахло еще и дымом костров, горящим углем и древесиной. Внезапно в ноздри ударил смрад раздутого мужского трупа, прислоненного к стене. Возница зачем-то сбавил скорость, в экипаже стало нечем дышать.

– Скорее закройте окно, дорогая! – вскричала миссис Миллс.

Джейн повиновалась, и стекла тотчас запотели от горячего дыхания.

По мере приближения к башне Байворд Джейн убеждалась: нынче усиленный караул, вон даже возле колокольни стоят стражники. К счастью, ее узнали, а выяснив у коменданта, что графиня Нитсдейл имеет разрешение привести к мужу двух подруг, пропустили в ворота. Под аркой стук лошадиных копыт был оглушительным; Джейн вновь показалось, что ее заживо глотает серое каменное чудовище. Экипаж въехал на холм, повернул к Кровавой башне. Джейн успела махнуть на крохотное оконце камеры Уильяма, прежде чем они подкатили к Лейтенантской квартире.

Взглядом карих глаз своей «хозяйки» Джейн окинула подруг.

– Что ж, каждой из вас ясна задача, – сказала она, и странное спокойствие охватило ее.

Женщины закивали. Обе казались перепуганными, но Джейн того и надо было. Подходящее настроение для дам, явившихся прощаться с обреченным на смерть другом.

Возницу они отпустили, зная, что в другом экипаже ждут особого пассажира мистер Миллс и Сесилия.

– Миссис Миллс, прошу вас, побудьте здесь, не ходите дальше холла, – сказала Джейн. – Вы готовы, миссис Морган?

Та кивнула. Глаза у нее были круглые от страха.

– Там два лестничных пролета, – предупредила Джейн.

– Я справлюсь, – заверила миссис Морган. Джейн взяла ее под руку – как-никак, подруга в положении. – Жаль, что я не знала графа прежде, – шепнула миссис Морган. – Тогда было бы легче.

Джейн стиснула ей руку.

– Граф будет обязан вам жизнью, так что не стоит извиняться. – Понизив голос, она добавила: – Сейчас поднимемся, затем повернем налево, а там двадцать шагов – и камера Уильяма. Напустите на лицо побольше скорби, дорогая миссис Морган, и старайтесь не глядеть в глаза стражам.

Джейн провела миссис Морган через уже знакомый зал, затаила дыхание, когда проходили мимо комнаты для караульных. Один взгляд внутрь сообщил Джейн, что навестить доблестных стражей явились жены и дети. Вся компания грелась у камина. Два стражника узнали ее и подняли руки в знак приветствия. Джейн сразу поняла: ее деньги пошли в дело. Йомен по имени Хью отсутствовал в комнате, но появился из-за угла. Джейн чуть не подскочила от неожиданности, однако вовремя сдержалась.

– Графиня, – скорбным тоном начал Хью, перевел глаза на миссис Морган, поклонился. – И вы, миледи, выслушайте печальную весть, которую я вынужден сообщить вам.

Джейн шмыгнула носом.

– Увы, Хью, мои надежды рухнули. Впрочем, не следовало уповать на милость короля. Сейчас единственное, чего я хочу, это заключить моего бедного супруга в прощальные объятия.

– Двоих все-таки оправдали, – промямлил Хью, не рискуя смотреть графине в глаза. И это тоже было удобно Джейн.

– Да, я об этом слышала, – солгала она.

Хью откашлялся.

– А вот лорд Дервентуотер, лорд Кенмур и… ммм… ваш супруг завтра в полдень будут препровождены на Тауэрский холм. Я добился разрешения для вас, миледи, и для ваших подруг нанести графу короткий визит.

Джейн сглотнула, затолкала страх подальше.

– Как вы добры, Хью. Благодарю вас за эту привилегию – она послужит мне утешением.

Джейн всячески старалась удерживать внимание йомена на себе и не давать ему толком разглядеть миссис Морган.

Хью все-таки решился поднять глаза.

– Простите нас, графиня, за это неуместное застолье. Ваша щедрость очень обрадовала и стражей, и их жен с детишками.

– Ах, не надо извинений. Уверена: звонкие детские голоса скрасят моему бедному супругу последние часы на этой несчастной земле, – изрекла Джейн и шагнула к двери, пропустив вперед безмолвную миссис Морган. – Видите, я поступаю, строго как вы велели, – вожу подруг по одной.

Хью склонил голову, однако заметил неподдельный интерес в глазах дюжего охранника, что стерег дверь камеры Уильяма.

– Посторонись, – распорядился он. – Пропусти графиню и ее спутницу.

«Пока все идет по плану», – подумала Джейн.

– Доброго вам вечера, Хью, – молвила она. – Еще раз спасибо.

Ей показалось, йомен хочет еще что-то добавить, однако он лишь молча поклонился и ушел. Дверь была открыта, Джейн, волоча за собой миссис Морган, проникла внутрь. Тюремные своды поглотили обеих.

Уильям стоял возле столика, у стены. Рубашку он застегнул доверху, чисто побрился, как и просила Джейн, волосы расчесал и заплел в косицу. Образ дополнялся полурасстегнутым жилетом; вычищенный камзол висел на спинке стула. Взгляд у графа был затравленный, точь-в-точь как у йомена Хью; лицо при свете единственной свечки казалось еще бледнее. В течение секунды они смотрели друг на друга, наконец Уинифред шагнула к мужу.

– Я не был уверен, что тебя снова ко мне пустят, – прошептал Уильям, уткнувшись ей в шею.

Она страстно поцеловала его, чуть отступила.

– Уильям, перед тобой храбрая миссис Морган, наш преданнейший друг.

Граф поцеловал гостье руку.

– Миссис Морган, если план удастся, я до гроба буду перед вами в неоплатном долгу.

Миссис Морган растаяла от этих слов. Джейн успела узнать от Уинифред, какое действие производит граф на всех женщин без разбору, причем не прилагая особых усилий. Вдруг она осознала, что видела Уильяма только в тюремной камере. Приятно было посмотреть, как его воспринимают другие люди. Миссис Морган, например, вскинула поцелованную руку к горлу и густо покраснела.

– Я не могла отказать вашей достойной всяческого восхищения жене, милорд. Она говорила так убедительно; и я вижу почему, – промурлыкала миссис Морган. Страх ее как рукой сняло. – А теперь, милорд, я вынуждена воззвать к вашей скромности. Мне необходимо переодеться, поэтому, пожалуйста, отвернитесь, – добавила она, хихикнула было, да вовремя оборвала смешок.

Джейн ушам и глазам не верила. Это что же, беременная миссис Морган с мужем Уинифред флиртует?

– Уильям… давай-ка, пока миссис Морган переодевается, повторим наш план.

Граф отвернулся от гостьи, прикусив губу.

– Все равно не понимаю, почему ты так уверена в успехе, – озвучил он шепотом свои прежние сомнения.

– Умоляю тебя, Уильям, просто делай, как я велю. Помни, у меня связи на воле. Я подружилась с большинством… с большинством стражников. Сейчас они пьют на наши деньги, причем вместе с женами. Путь открыт. Доверься мне. У нас всего несколько часов на спасение твоей головы.

Уильям вздохнул.

– Я в твоих руках, милая моя жена.

– Делай только то, что я говорю, – предупредила Джейн. – Никаких экспромтов.

Граф приложил руку к груди.

– Обещаю.

– О, миссис Морган уже справилась. Сейчас мы удалимся. Жди, скоро твой выход. Я вернусь.

– Вернешься? Откуда? – прошептал Уильям.

– Доверься мне, – повторила Джейн.

Концентрация адреналина в крови Уинифред позволяла ощутить новый прилив энергии. Джейн знала: эту энергию надо контролировать, иначе из-за драйва недолго и потерять способность к трезвым рассуждениям и адекватным реакциям. Меньше всего ей сейчас нужно, чтобы ослабленный организм Уинифред не справился с нагрузкой. Подруги и муж Уинифред – полностью во власти Джейн; один неверный шаг может обернуться катастрофой. Джейн не стала дожидаться, пока Уильям ответит. Она взяла ситуацию в свои руки, почти вытолкала из камеры миссис Морган и повела ее к выходу, не переставая говорить громко и горячо, чтобы отвлечь внимание стражников и вообще всех, кто мог ее слышать.

– Пожалуйста, умоляю вас, – повторяла Джейн, подгоняя впереди себя миссис Морган. – Прошу вас, поскорее отыщите мою служанку. Нужно успеть подать петицию. Сегодня или никогда! Нужно попытаться в последний раз! – всхлипнула Джейн.

Миссис Морган миновала вход в комнату, где веселились стражники. Никто на нее даже не оглянулся. Женщины благополучно спустились по лестнице, вышли из Лейтенантской квартиры. Вздохнули с облегчением.

– Наймите портшез, миссис Морган! – сказала Джейн. – Должно создаться впечатление, будто вы весь вечер провели дома. И пусть ваши слуги будут того же мнения.

Она поманила миссис Миллс. Сердце так и прыгало – эта часть спектакля была ключевой.

– Рыдайте, дорогая подруга, – сказала Джейн, обхватила миссис Миллс и повлекла ее к лестнице.

Миссис Миллс послушно закрыла лицо огромным носовым платком и стала подвывать. Получалось очень натурально: опущенные плечи миссис Миллс говорили о неутешном горе. Возможно, миссис Миллс было страшно, так же как и остальным, или она просто вошла в роль; в любом случае Джейн испытывала благодарность к подруге. Стражники провожали их взглядами столь сочувственными, что Джейн едва не хихикнула.

Алебардщик возле камеры Уильяма потупил взор, вероятно, смущенный воплями чувствительной дамы, и Джейн поспешила втолкнуть миссис Миллс в дверной проем и закрыть за собой дверь.

Сердце Уинифред билось гулко, удары отдавались в висках. Джейн надеялась, что организм «хозяйки» выдержит; насчет ее душевной стойкости сомнений не было.

– Продолжайте рыдать, – шепнула она подруге. Уильям казался смущенным. – А ты отвернись, милый.

Уильям резко отвернулся, а Джейн продолжала:

– Переодевайтесь, дорогая миссис Миллс!

Подруга отлично справлялась с ролью – подвывания сменились всхипываниями.

– Вот платье и плащ миссис Морган. Умоляю вас, поспешите!

Пока миссис Миллс переодевалась, Джейн делала Уильяму макияж.

– Уинифред, ты уверена, что без этого нельзя? – упирался граф.

– Не противься, милый! Помни, что ты обещал!

Не без отвращения Джейн напудрила и нарумянила графа, а также попыталась замазать его темные брови белилами. Закончив, она отступила на шаг, чтобы оценить свою работу.

– Конечно, если пристально рассматривать, сразу понятно, что это маскарад, – констатировала она. – Но не бойся – стражников я к тебе не подпущу. А теперь, Уильям, слушай внимательно.

Она поспешно, но внятно объяснила, что грядет выход Уильяма, и ему надо проявить мужество подобно миссис Морган и миссис Миллс. Последняя тем временем справилась с застежками и прочим. К слову, она ни на миг не прекращала рыданий.

– Вы готовы, миссис Миллс? Молодчина!

Миссис Миллс улыбнулась, снова заголосила и передала Джейн свой платок.

– Ну, родной мой, ты знаешь, что нужно делать?

Граф скривился, однако кивнул.

– Знаю: рядиться в женскую юбку, – проворчал он.

– А еще тебе вот это понадобится, – сказала Джейн, протягивая графу кружевной платок. – Чтобы убедить стражников: ты – та самая безутешно рыдающая дама, которая вошла сюда. Ты слышал, как рыдает миссис Миллс; старайся подражать ей – и будешь свободен.

Джейн взяла миссис Миллс под руку.

– Я скоро вернусь, Уильям. Поспеши с переодеванием.

И Джейн повела подругу прочь из камеры, мимо стражей. Снова она отвлекала внимание от своей спутницы громкими мольбами:

– Дорогая миссис Кэтрин, я вынуждена просить вас поскорее отыскать мою служанку. Похоже, она не понимает, что на счету каждая минута; возможно, забыла, что нынче – последний шанс для меня подать петицию. Если упустить его – тогда уж ничего не поправишь. Умоляю, поторопите служанку. Я тут как на иголках, а ей и дела нет!

Джейн и ее спутнице удалось благополучно пересечь зал. Никто их не остановил. Первый лестничный пролет Джейн миновала бегом; сзади пыхтела миссис Миллс. На прощание Джейн стиснула ей руку.

– Вы отлично справились, дорогая! – прошептала она, вся светясь от чувства благодарности. – А теперь бегите, только не забудьте предупредить вашего доброго супруга, что скоро нам понадобится вся его смекалка и отвага. Благослови вас Господь!

Миссис Миллс улыбнулась, сказала:

– Удачи вам, дорогая графиня!

И уже в одиночестве поспешила преодолеть оставшийся лестничный пролет.

От сердцебиения Уинифред кровь пульсировала не только в висках, но уже и в районе сонной артерии, однако Джейн себя вполне контролировала. Оставалась самая главная и самая трудная часть плана. Джейн собрала волю в кулак и пошла обратно к Уильяму, на сей раз предусмотрительно сгорбив спину Уинифред и беспомощно прикладывая к глазам платок.

К сцене, которая разворачивалась в камере, Джейн не была готова. Ей пришлось сдерживать «хозяйское» хихиканье. Граф тщетно пытался напялить платье. Истерические смешки стражники восприняли как рыдания. Джейн заставила Уинифред прикусить собственный палец, чтобы успокоиться.

Уильям обернулся, жестом предвосхитил саркастические комментарии. Впрочем, прежде, чем он успел что-либо сказать, Уинифред приникла губами к его руке.

– Осталось совсем немного – и ты будешь свободен, мой дорогой. Главное – верь мне.

Граф помрачнел, грустно улыбнулся, поцеловал жену в губы.

– А что мне остается? Благодаря твоим усилиям я кажусь себе храбрее, чем есть на самом деле. – Он вздохнул. – Сейчас принесут свечи. Приговоренному к смертной казни в последнюю ночь полагается дополнительная свеча.

Джейн покосилась на догоравший огонек. Фарс, придуманный ею, следовало завершить прежде, чем появится тюремный служитель. Она торопливо завязала тесемки серого плаща и надела графу на голову капюшон.

– Все время держи у лица платок и рыдай так же, как миссис Миллс.

– Не знаю, получится ли…

– Получится! – оборвала Джейн, стискивая его запястья. – Помнишь, как я оплакивала выкидыши? Помнишь, как убивалась по нашим бесценным младенцам? Так вот, твоя задача – подражать этим звукам, только и всего. Поверь, тебя постесняются тронуть.

– Весь Лондон станет говорить, что я сбежал в женском обличье.

– Лондон будет нам аплодировать! – заверила Джейн.

Внезапно Уильям тряхнул головой.

– Я не могу этого сделать.

Джейн расширила глаза, одновременно испуганная и обескураженная.

– Не можешь или не станешь?

– И то и другое! – отрезал граф. – Неужели ты хочешь, чтобы твоего мужа считали трусом, который скрылся за женской юбкой, не имея мужества снести последствия собственного поступка?

– Что ты настоящий мужчина – ты доказал на деле. Потеря головы не добавит аргументов в пользу твоей мужественности.

– Но я стану посмешищем!

– Нет, супруг мой и повелитель, вы лишь натянете нос протестантскому королю.

Уильям поднял взгляд и снова качнул головой.

– Таким способом – ни за что, – заявил он, и Уинифред узнала непреклонные нотки в голосе мужа. Граф начал стаскивать платье.

Звонкая пощечина удивила Джейн еще больше, чем графа и графиню Нитсдейл. Гнев горячил кровь Уинифред похлеще лихорадки, которая, к слову, могла возобновиться в любую секунду. С одной оговоркой: гнев был не «хозяйский», он закипел в сердце самой Джейн.

– Да как ты смеешь, твою мать! – прошипела она, подозревая, что ее лексикон напугал графа сильнее, чем пощечина. – Ради него четыре храбрые женщины ставят под удар свое честное имя, репутацию, жизнь – а он юбки стесняется! В случае провала мне и моим подругам грозит разделить твою страшную судьбу – да-да, Уилл, именно так, и не вздумай убеждать себя в обратном. Мы тоже злоумышляем против Короны. Вовлечен мистер Миллс, вовлечен человек, который предоставит тебе пристанище. У тебя есть шанс выбраться из тюрьмы, из которой до сих пор ни один несчастный не выбирался! – Граф не сводил с Джейн изумленных глаз, на напудренной щеке ясно был виден след пятерни. – Откажешься – будешь последним трусом, так и знай. Пойдешь со мной – останешься героем, презревшим короля-самозванца и его тюремщиков. Быстрее! Уходим немедленно, и чтоб больше никаких возражений.

В темноте Джейн ничего не могла прочесть на его лице. Впрочем, вздох сказал ей, что внутренняя борьба окончена.

– Прости меня, Уини, – вымучил граф.

Джейн торопила его.

– Явись перед ними истеричкой, вой, рыдай, всхлипывай – и через несколько минут избегнешь меча. Обещаю тебе, Уилл! На свободе ты куда больше сделаешь для якобитов! Совсем не обязательно становиться мучеником, тем более что для публики твоя казнь – просто очередное развлечение! Давай же, милый, – ради наших детей, ради нашей любви!

– Я готов, Уин. Обведем смерть вокруг пальца.

– Вперед, – скомандовала Джейн, беря графа под локоть и вынуждая приложить платок к лицу. – Начинай рыдать. Помни: ты – женщина, только что навек попрощавшаяся с человеком, который дорог ей, как брат.

Джейн открыла дверь, выскочила. Неожиданно для нее, алебардщик переместился. Вместе с тремя другими стражами он возник возле караулки, преградил дорогу. Уильям напрягся, Джейн это чувствовала.

– Нагни голову, продолжай рыдать, – шепнула она.

Уильям зарыдал на удивление натурально, а Джейн разразилась громкой утешительной тирадой.

– Простите, джентльмены, – взволнованным тоном произнесла она, волоча графа мимо дюжих йоменов. – Мне надо проводить мою несчастную подругу.

Приближался момент истины; или стражи поверят Джейн, или все пропало. Нужно убедить их, что она идет к выходу не в третий, а только во второй раз.

– Дорогая миссис Бетти, моя служанка меня в гроб вгонит, честное слово! Пожалуйста, передайте ей, чтоб срочно шла ко мне на квартиру. Вы знаете, где я остановилась. Заклинаю вас всем святым, поспешите! Вы же видите, в каком я положении.

Наверно, следовало дать Уильяму пройтись по камере, приноровиться к женскому платью. Увы, время поджимало. На подступах к залу граф с непривычки запутался в пышной юбке. Он покачнулся, ударился плечом о стену, однако сумел охнуть тонким, соответствующим облику голосом. К ним поспешили йомены, Хью в том числе.

Джейн хотелось взвыть. Уинифред содрогнулась от ужаса.

– Миледи, ваша спутница сильно ушиблась?

Уильям зарыдал, а Джейн поняла смысл выражения «ноги как ватные». До сих пор она считала это гиперболой. Ноги у нее действительно подкосились, потому что, вдобавок, капюшон соскользнул с графской головы. Хью приближался. Одного взгляда на грубо загримированное лицо Уильяма будет достаточно, чтобы миляга Хью все понял.

Джейн испустила вопль под стать женщине, которую довели до ручки. Впрочем, она не слишком рассчитывала на нужный эффект – от разоблачения их с Уильямом отделяли считаные секунды. Однако йоменов слишком потрясло столь бурное проявление чувств графини Нитсдейл, которую они привыкли видеть собранной и вполне владеющей собой. От неожиданности бедняги застыли на месте. Джейн быстро сориентировалась, зачастила срывающимся голосом:

– Миссис Бетти, прошу вас, не оставляйте меня в такую минуту, – умоляла Джейн, мимоходом поправляя на громоздкой «Бетти» капюшон. – Я должна спасти мужа. Отыщите мою служанку!

Приговаривая так, Джейн вместе с графом лавировала по коридору, избегая света факелов. Лестница была уже близко.

– Миледи? – с вопросительной интонацией повторил Хью.

– Простите, Хью. Я с ног сбилась, – не оборачиваясь, бросила Джейн. – Видите, мне надо проводить подругу, миссис Бетти.

Уильям, всхлипывая и подвывая тонким голосом, пряча лицо под капюшоном и весь сжавшись, чтобы казаться ниже ростом и у́же в плечах, мелкими шажками семенил за Уинифред, пока Джейн раскланивалась с Хью. В зале Джейн охватило ощущение мерзкого дежавю. Кружилась голова, стучало в висках. Наконец они достигли лестницы. В лицо ударил ледяной уличный воздух. Еще несколько минут – и Уильям будет свободен, спасен! У них получится! Нет – у них уже получается!

До свободы всего несколько шагов.

Спотыкаясь, рискуя упасть, они побежали вниз по ступеням.

– Продолжай рыдать, не снимай капюшон, – шептала Джейн.

Внизу маячили стражники. У Джейн сердце чуть не остановилось. Откуда они взялись? Уильям зарыдал громче. Это подействовало. В бледной от ужаса женщине стражники узнали щедрую графиню, отворили дверь и выпустили обоих.

– Ступай к Байвордским воротам, – велела Джейн, провожая графа по лужайке. Ни на прощальный поцелуй, ни на напутствие времени у них не было. Уильяма ждали Сесилия и мистер Миллс, прятались в тени. Джейн передала с рук на руки свой драгоценный груз, махнула вслед удаляющемуся экипажу, готовому затеряться в лабиринтах Ист-Энда. В ушах Уинифред стоял звон, щеки горели; графиня с трудом подавляла позывы на рвоту. Несмотря на эти «мелочи», Джейн и ее «хозяйке» пришлось сдерживать крик восторга.

«Мы это сделали, Уинифред!» – ликовала Джейн.

«Подожди, Джейн, остался последний рывок», – напомнила Уинифред.

Последний рывок! Самая сложная часть дерзкого плана, требующая огромной выдержки!

Имитировать подавленное состояние духа Джейн не пришлось – бежать обратно к воротам и подниматься по лестнице теперь, когда в камере никто не ждал ее, а рядом не было верной подруги, оказалось куда страшнее, чем в предыдущие разы. Джейн заставила Уинифред проделать весь путь, вернуться в Лейтенантскую квартиру, хотя единственное ее желание было – броситься без оглядки, скрыться в ранних сумерках, среди прохожих. Даже промозглые, вонючие лондонские улицы казались безопаснее казематных стен. Миновав первый лестничный пролет, Джейн почуяла запахи разных кушаний, что готовились в караулке; неожиданно резко зазвучали голоса, детский визг, утробный женский смех, шаги снующих повсюду людей. Прежде она ничего этого не воспринимала, слишком занятая исполнением задуманного. Теперь Джейн почувствовала себя в западне реальности. Настал момент поставить точку в деле. Она миновала второй лестничный пролет – словно проникла в душную пасть каменного монстра; напомнила себе, где находится. Тауэр легко мог сделать ее своей узницей.

В очередной раз Джейн заставила свою храбрую «хозяйку» пересечь знакомый до отвращения зал. Промокнула одни на двоих карие глаза, убедилась, что вид у «хозяйки» подавленный, однако такой, будто она собирает силы для заключительной слезоточивой сцены. Возможно, йомены уже на такую сцену настроились – не надо их разочаровывать.

Алебардщик околачивался не возле входа в камеру, а под дверью караулки.

– Мне дозволено войти еще раз, – сказала ему Джейн. – Чтобы попрощаться с супругом, – добавила она так скорбно, что йомен отвел взгляд и закашлялся.

– Не стану вам мешать, миледи.

– Благодарю вас, – шепнула Джейн и шагнула в пустую камеру.

Прислонилась к двери, пытаясь успокоить бешено бьющееся сердце Уинифред. От напряжения началась мигрень, а Джейн, как никогда, нужна была ясность мыслей.

«Давай! – мысленно приказывала она. – У тебя получится, Уин! Он уже на свободе. Он ждет тебя. Он жив. Наши с тобой мужчины живы. Оба!»

По приказу Джейн «хозяйка» несколько раз глубоко вдохнула. Постепенно головокружение унялось. Теперь голос будет звучать твердо.

«Вперед, Уини. Это наш финальный выход».

И Джейн начала разыгрывать сцену обмана, по дерзости превосходившую даже трюк с переодеванием. Она знала: все держится на силе внушения. Да еще на доверии к ней простоватых йоменов.

– Уильям, любовь моя, – срывающимся голосом заговорила Джейн. – Обними меня в последний раз!

Джейн изменила тембр и ответила за отсутствующего графа:

– Успокойся, родная. Не плачь. Я иду к Господу с чистой совестью.

В таком духе Джейн лицедействовала, перемещаясь по камере, а сама представляла, как Уильям садится в экипаж, как едет переулками. А может, они с мистером Миллсом уже идут пешком, пробираются сквозь тьму, холод и вонь, а пустой экипаж катит прочь. Джейн не представляла, куда поведет графа мистер Миллс; в любом случае чем темнее и грязнее будет убежище, тем лучше. Главное, чтобы оно было вне досягаемости короля.

Минут через пятнадцать Джейн бросила взгляд на темное лондонское небо и вспомнила, что должен прийти служитель со свечой. От этой мысли горло Уинифред сдавил спазм. Джейн определенно предоставила графу достаточно времени, чтобы удалиться от Тауэра на безопасное расстояние. Пора было удаляться самой. Дрожащим голосом пожелав Уильяму спокойной ночи, Джейн приоткрыла дверь.

– Мне пора уходить, любимый, – сказала она, оглядываясь на пустую камеру. – Похоже, моя служанка попала в беду. Петицию подать должна я сама, никому больше не могу это доверить! – Джейн улыбнулась. – Если лорд-комендант разрешит, я приду нынче еще раз. Если же нет – буду здесь с первыми лучами солнца. Ах, любовь моя, как я надеюсь принести завтра добрую весть!

Алебардщик стоял совсем рядом, правда, из деликатности повернувшись к двери спиной. Был еще один человек, судя по всему, прислужник. Он как раз подготавливал свечи – налаживал фитильки. Джейн предстояло изловчиться и опустить щеколду, которая крепилась на клочке бечевки. Маневр удался, щеколда опустилась беззвучно, угодила куда надо. Теперь ее можно поднять только изнутри.

– Любезный, – обратилась Джейн к прислужнику. Дрожь в голосе была совершенно натуральная. Оглянулись оба, прислужник и алебардщик. Прислужник поклонился.

– Да, миледи?

– Мой супруг сейчас молится. Он просил не беспокоить его до утра. Дорогу к Господу он отыщет и без свечей.

Прислужник оторопел.

– Его что ж, вовсе не тревожить, миледи? А как же вечерняя трапеза?

– Граф не голоден, – молвила Джейн, дрожа всем телом. – Он просит дать ему спокойно помолиться. В темноте.

Прислужник поклонился.

– Как прикажете, миледи.

Джейн взглянула на алебардщика, тот кивнул, шагнул к двери, преградил вход своим оружием: дескать, никого не пущу, миледи, будьте покойны.

– Благодарю вас обоих. Доброй ночи. Не спешите завтра войти к моему супругу, ибо я не теряю надежды подать прошение о помиловании. В последний раз.

Возле караулки Джейн поджидал Хью.

– Примите мои соболезнования, миледи.

Джейн сделала книксен. Хоть бы скорее выбраться отсюда!

– Дозвольте проводить вас, – продолжал Хью, и Джейн ничего не оставалось, кроме как согласиться. Хью пошел с нею не только до Лейтенантской квартиры, но и до самых ворот, где ждали экипажи, и помог усесться в один из них. Джейн стало жаль простака-йомена. Она надеялась, что ему не придется слишком жестоко расплачиваться за бегство графа.

У ворот она подняла взор на оконце камеры, как бы желая запечатлеть в памяти эту малость, и с чувством произнесла:

– Милый Хью, Господь наградит вас за вашу доброту!

Йомен поклонился.

– Трогай! – велел он вознице.

Лошади рванули с места. «Интересно, когда обнаружится исчезновение графа?» – подумала Джейн и поймала себя на странном желании – стать мухой, влететь в камеру и посмотреть на реакцию йоменов.

Глава 26

Хэппи-энды по душе всем без исключения; что касается Эллен, она вполне поверила: Уилл Максвелл непременно очнется. Стиснув руку его матери, Эллен шепнула:

– Ну вот, миссис Максвелл, мы его отключили от аппарата жизнеобеспечения. Ваш храбрый мальчик теперь все делает сам.

Действительно, больничная палата выглядела гораздо позитивнее. Из приборов оставались только монитор, фиксировавший пульс пациента, капельница и пакет, прикрепленный к койке. Новому человеку Уилл показался бы просто спящим. Он дышал глубоко и ровно, выражение лица было безмятежное, но с некоторых пор к безмятежности прибавилась сосредоточенность. Эллен знала такие лица, наблюдала у других пациентов. Приходящие в себя коматозники обычно выглядят так, будто уже вынырнули из небытия.

Никогда еще Эллен не была так счастлива. Она не скрывала своего настроя и надеялась только, что будет первой, кого увидит Уилл, открыв глаза. Конечно, медсестре не пристали такие мысли, но что поделаешь? В течение долгих ночных дежурств Эллен особое внимание уделяла Уиллу Максвеллу. Стоит ли удивляться, что в ее сердце зародились особые, опасные чувства? Восхищение красавцем американцем, во цвете лет принявшим такой удар, Эллен до сих пор успешно маскировала, но с каждым часом влюбленность ее усиливалась. Эллен думать забыла про перспективу побывать в Штатах; пусть накроется ее отпуск, пусть Уилл очнется в Лондоне; услышать бы его голос, и больше ничего не надо. Кто знает, быть может, когда Уилл окрепнет, они вместе попьют чаю, и у него будет возможность как следует поблагодарить Эллен за заботу. Она улыбнулась при этой мысли. Ах да, конечно, – в природе есть некая Джейн, невеста прекрасного коматозника; в природе, но не в мечтах Эллен. Это ее мечты, она там хозяйка – и не пустит к себе никого, кроме Уилла. Эллен кашлянула, спустилась с небес на землю. Губы Уилла шевелились, глазные яблоки двигались под сомкнутыми веками. Эти движения, пусть редкие, были менее «рефлекторными», а весь облик утратил вялую расслабленность, свойственную «овощам». Определенно, сознание Уилла просыпалось.

Диана Максвелл скривилась, собралась заплакать; Эллен знала – это слезы облегчения и счастья. Отчаяние сдавало позиции. Эллен взглянула на мистера Максвелла. За эти дни она прониклась уважением к этому человеку. Он был груб, но Эллен научилась общаться с ним, не обижаясь на резкости. Накануне вечером Джон Максвелл посмотрел ей прямо в глаза и с чувством извинился за свое поведение.

– Вряд ли вы, Эллен, сумеете меня простить, да и ваши коллеги тоже, – сказал Максвелл. – Мне очень стыдно. Вы все силы положили, чтобы мой сын очнулся.

Особенно Эллен переменилась к Максвеллу, когда он впервые за все время проявил теплые чувства к жене. Сейчас Максвелл шагнул к Диане, крепко обнял ее.

– Он возвращается, дорогая моя! Держись, не теряй надежды.

– Верно, мистер Максвелл, он приходит в сознание, – не утерпела Эллен. – Вы вырастили крепкого парня, миссис Максвелл. Он прокладывает себе дорогу домой. Посмотрите, как он красив! – добавила Эллен с восторгом, не желая думать о возможных страшных последствиях травмы.

Диана Максвелл, в отличие от Эллен, помнила про последствия.

– Я очень волнуюсь за его разум, – пролепетала она. – Не могу представить сына беспомощным.

– Еще вчера мы боялись, что он больше не сможет сам дышать. Погляди на него сейчас! – вразумил жену мистер Максвелл. – Мы справимся, Диана, лишь бы только наш сын очнулся, лишь бы открыл глаза!

Однако Максвелл испуганно взглянул на Эллен – вдруг сболтнул лишнего?

Эллен ободряюще кивнула.

– Вам обоим нужно отдохнуть. У меня сегодня ночное дежурство, а вы знаете, что Уилл – мой любимый пациент. Я просижу с ним всю ночь, – пообещала Эллен, улыбнувшись Диане.

Миссис Максвелл сглотнула комок, невесело рассмеялась и погладила руку мужа.

– Спасибо вам, деточка. Мне кажется, вы для нашего сына – просто ангел-хранитель.

Эллен понравились эти слова.

– Про Джейн что-нибудь слышно?

– Мы каждую минуту ждем вестей, – отвечал Джон Максвелл.

* * *

Джейн прислонилась к кожаной обивке экипажа, отгородившись от всего и всех, даже от уличных звуков. Кровь Уинифред пульсировала с такой силой, что у Джейн разболелась голова. От стука в висках ломило уши, ныло сердце. Невидящим взглядом Джейн уставилась прямо перед собой. До сих пор в сознании не укладывалось, что они провернули этакое дело. И вдобавок каждому участнику заговора удалось скрыться тихо, не будучи ни замеченным, ни раненным.

Лихорадка Уинифред прогрессировала по мере того, как ее тело удалялось от мрачной крепости. Клацанье «хозяйских» зубов не способствовало тому, чтобы Джейн успокоилась; впрочем, она до сих пор пребывала в состоянии эйфории. Детская наивность, даже комичность плана сработала!

«Все закончено, да?» – мысленно спросила Джейн.

«Нет, пока не все, – последовал ответ. – Завтра состоится казнь. Нужно пережить этот день, нужно спрятать Уильяма, обеспечить ему полную безопасность».

«Полную безопасность?»

«Она возможна только за пределами Англии».

«В Шотландии?»

«Нет, в Европе. Там, где нас защитит католическая церковь».

Джейн отдалась потоку мыслей. Лишь теперь она поняла, что сама страшно рискует. Если Уильям Максвелл окажется в безопасности, то и Уиллу ничто не будет угрожать; по крайней мере, так обещал Робин. Но что же насчет самой Джейн? Она по-прежнему в чужом теле, неприкаянная. Как ей спастись? Как вернуться в свое тело?

Экипаж остановился возле дома на Дьюк-стрит, навстречу Джейн выскочили сияющие миссис Миллс и миссис Морган.

– Дорогая, вы были великолепны! – защебетала миссис Морган прямо в ухо Уинифред, чтобы не вызывать лишних подозрений возницы.

Джейн пригласили в дом, хотя знали: она не останется. Миссис Миллс уже распорядилась упаковать вещи графини.

– Вот, милая моя, возьмите, – сказала она, вручая Джейн записку. – Портшез ждет. Дайте носильщикам этот адрес. Не называйте своего имени. Я велела им стать за углом, так что они не увидят, из какого дома вы вышли.

Джейн обняла подруг.

– Не знаю, как вас благодарить, родные мои!

– Нам достаточно нездешнего света, каким сияет ваше лицо, – заверила миссис Миллс. – Ступайте, дорогая, не медлите. Не показывайтесь на улицах. Нужно переждать. Сесилия сейчас с графом.

Джейн еще раз обняла обеих дам.

– Обнимите за меня вашего доброго супруга, миссис Миллс. Обязательно напишу, когда мы с Уильямом мало-мальски устроимся.

Подруги проводили Джейн до дверей, и через несколько минут она уже качалась в портшезе, на сей раз направляясь в лондонские трущобы. Путь лежал через Смитфилд, по Байворд-стрит, на которую бросал тень зловещий Тауэр.

Джейн тошнило, она еле сдерживала позывы на рвоту. «Почему именно здесь, в этом районе?» – задавалась она вопросом, на который некому было ответить.

– А вам не боязно, миледи? – спросил носильщик, когда Джейн назвала адрес.

Они втроем искали нужный дом, который оказался в самом конце улицы. Джейн затолкала поглубже и страх, и отвращение Уинифред.

– Ничуть не боязно. Здесь живет моя давняя подруга. Я надолго не задержусь.

– Может, обождать вас, миледи? А то люди в Ист-Энде лихие.

Джейн отрицательно покачала головой. Хорошо, что плащ с капюшоном, да еще с таким огромным. Незачем носильщикам запоминать адрес, незачем смотреть в лицо Джейн.

– Спасибо за заботу, но это лишнее.

Джейн заплатила больше, чем требовалось, – рассчитывала, что носильщики закончат на сегодня свои труды, пойдут в паб и размоют воспоминания пинтой-другой доброго эля.

Они приподняли шапки в знак почтения и скрылись. Джейн ступила на порог обшарпанного дома, провонявшего мочой и грязной ветошью. Ее встретила женщина в несвежем чепце, обтрепанном платье и фартуке с пятнами неизвестного происхождения.

– Вас звать Мари? – спросила хозяйка.

Джейн опешила.

– Гийомова жена? – уточнила женщина, с трудом выговаривая непривычное имя.

Гийом – французский вариант имени «Уильям»; так называли графа при французском дворе.

– Да-да, я – Мари, – заулыбалась Джейн.

Мари, или Мэри – имя сестры Уильяма.

– Где мой супруг?

– В мансарде оба, и он, и сестрица ваша. Там тесновато, ну да зато мимо никто не шастает. Сколько пробыть изволите?

– Самое большее – двое суток.

– Оттудова вид знатный открывается, как муженек ваш и заказывал, – сообщила хозяйка, втянув воздух со свистом, причиной которому были отсутствующие нижние передние зубы.

– Вид на Лондон? Как любезно с вашей стороны. Спасибо.

– Не на Лондон, ваша милость! – усмехнулась женщина. – Не на Лондон, а на место казни лордов-якобитов.

Уинифред, уже стоявшая на расшатанных ступенях, похолодела; Джейн знала, что озноб не имеет отношения к лихорадке.

До сих пор Джейн полагала, что мистер Миллс нашел для Уильяма место, где никто его не знает. А тут хозяйка трогает себя за кончик носа, заговорщицки усмехается.

– Ну вы и умница, миледи. То-то светлая головка! Подумать, как этот наш король с вами поступил. Может, у них в Германии знатные леди и терпят этакое обхожденье, да только здесь ему не Германия. Не извольте беспокоиться, миледи, будете в целости и сохранности. Вы среди друзей.

Джейн перевела дыхание.

– Вы очень добры, спасибо, – пролепетала она.

– Точно мышка в мансарду мою забьетесь, да и переждете, покуда шум уляжется. Мы вас ни за какие деньги не выдадим.

Уинифред, даром что устала и измучилась, вдруг сбросила изнеможение, позабыла о собственной слабости и чуть ли не бегом бросилась в мансарду. Она с легкостью преодолела четыре пролета узкой лестницы, поскреблась в дверь. В висках стучала кровь – то ли от физических усилий, то ли от волнения.

– Кто там? – спросил Уильям.

– Я.

Дверь распахнулась, и Джейн увидела графа – бодрого, плечистого, улыбающегося.

Уинифред захлестнули эмоции.

– Ты румяна не до конца смыл, – всхлипнула графиня, а в следующий миг засмеялась сквозь слезы. Рука ее взлетела к тому месту, куда пришлась пощечина Джейн. – Прости меня, милый!

– Ничего, любовь моя. Это было необходимо, чтобы сбить мужскую спесь.

Джейн отступила, и граф обнял Уинифред, и долго не отпускал ее. Супруги не нуждались в словах, незначительных по сравнению с объятием. Они стояли, тесно прижавшись друг к другу, щека к щеке, взаимно впитывая тепло. Граф и графиня вдобавок поздравляли друг друга с победой. Ощущения были совершенно новыми для Джейн, зависшей между мужем и женой, достаточно любящей и преданной, чтобы поставить на кон собственную жизнь, репутацию, финансовое положение и даже будущее своих детей.

Третья лишняя в этом объятии, Джейн преступным образом мечтала прикоснуться к Джулиусу. Пока супруги блаженствовали, она отдалась воспоминаниям. Правда, их портила одна мысль: как выбраться из тела Уинифред? Нужно возвращаться в свою жизнь, в свое тело. Джейн сомневалась в правдивости Робина/Робин; хотела выяснить, не лгал ли ей этот многоликий персонаж.

Идиллию влюбленной пары нарушила Сесилия.

– Извините, – сказала она, выступив из темного угла комнатушки, кашлянула и вытерла слезы умиления. – Сейчас я вас покину. Здесь вино, хлеб и сыр на ужин. Завтра принесу еще еды, потому что вам обоим придется пережидать в этой каморке несколько дней.

– Дорогая Сесилия! Не было, нет и не будет подруги преданнее, надежнее и отважнее тебя! – воскликнула Джейн, а руки Уинифред потянулись обнять Сесилию. – Спасибо за все!

– Позаботьтесь о ней, милорд, – продолжала Сесилия, кивая на изможденную графиню. – Никогда я не видала женщин столь волевых и столь храбрых. Графиня каждую ситуацию брала под контроль, была сильной за всех нас.

– Я – счастливейший из людей, – констатировал граф, целуя руку Уинифред и кланяясь Сесилии. – У меня такая жена и такой друг!

Сесилия, кажется, покраснела; впрочем, в каморке, освещенной единственной свечкой, наверняка сказать было нельзя.

– До завтра, дорогая подруга, – молвила Сесилия. – Отдохни как следует.

По лукавой улыбке было ясно: Сесилия понимает, что отдых в прямом смысле слова не фигурирует в планах Уинифред. Джейн замерла. Нет-нет! Только не это! Так нельзя! Она что же – ляжет с графом, а сама будет думать о благе Англии? Точнее, Шотландии.

К счастью, Уильям сам настоял на том, чтобы Уинифред как следует выспалась.

– Я действительно совсем без сил, – призналась она.

– Нет, это не про тебя, – возразил граф. – Но, кажется, лихорадка вернулась. Слава богу, я опять могу заботиться о тебе, дорогая.

Уинифред не без труда заставила Джейн выдать:

– Уильям, больше я тебя никуда не отпущу.

– Я и сам никуда не пойду и ни во что не ввяжусь. Я, конечно, католик, милая Уини, но Господь простит меня за то, что ты и наши дети мне дороже истинной веры.

Все еще возбужденные от дневных событий, супруги долго шептались, потом выпили вина из единственного стакана и поели, но совсем чуть-чуть – когда разговор зашел об участниках восстания, которым повезло меньше, чем Уильяму, аппетит улетучился. Джейн хотелось оставить их одних, но Уинифред была еще слишком слаба, даром что храбрилась.

– Уильям, почему ты выбрал этот клоповник? – спросила Джейн, оглядывая сырую каморку. – Честное слово, твоя тауэрская камера и то была просторнее.

– Верно – я ее шагами измерил. Тюремная камера больше. Мистер Миллс подыскал приют в Смитфилде, но мне хотелось быть ближе к месту казни.

– Ты считаешь, здесь безопаснее?

– Сама подумай, Уин: неужели лорд-комендант бросится обшаривать окрестности Тауэра?

Джейн поняла.

– Даже если твое отсутствие уже обнаружено, стража потеряла несколько часов на пустые поиски. Наверняка первым делом они направились в порт.

– Вот именно. Только, подозреваю, Мозли откроет пропажу самое раннее завтра на рассвете, а тогда уж он и вовсе не станет меня преследовать. Решит, что я уже высадился во Франции.

– Значит, по-твоему, здесь можно отсидеться?

– Через несколько дней, когда пройдет казнь и потускнеют впечатления от нее, мы выйдем отсюда. – Из груди графа вырвался тяжкий вздох. – Лорд Дервентуотер так молод. Я, по крайней мере, успел пожить, познал счастье любви.

– Когда зачитывали приговор, лорд Дервентуотер держался молодцом.

– Это потому, что мужества у юного лорда больше, чем у всех нас, вместе взятых. Конечно, за исключением тебя, дорогая моя жена. Самое скверное, что Дервентуотер никогда не был ревностным католиком. Бедняга уступил требованиям жены и ее родичей, которые отличаются фанатизмом, если речь идет о вере. – Граф скривился. – Дервентуотера ждало блестящее, безоблачное будущее. Он примкнул к восстанию, в глубине души не считая его необходимым или перспективным.

– Знаешь, по пути в Лондон я познакомилась с другом лорда Дервентуотера.

– Неужели?

– Это Джулиус Саквилль. Лорд Саквилль, если точнее. Ты слышал о нем?

Уильям наморщил лоб.

– Да, слышал. Он сказочно богат; кажется, наши отцы были дружны. Если я правильно помню, Дервентуотер упоминал Саквилля. Надеялся встретиться с ним. Свидание запретили. Наверно, Саквилль был на оглашении приговора; впрочем, я не знаю его в лицо.

– Жаль, что и мне не представился случай встретиться с ним в Лондоне, – пробормотала Джейн больше для себя, чем для графа. – Полагаю, Саквилль ехал специально ради встречи с Дервентуотером. – Не желая больше говорить о Джулиусе, Джейн сменила тему. – А как попал в ряды восставших лорд Кенмур?

Уильяма, мужа Уинифред, легче легкого было отвлечь от мыслей о Саквилле.

– Кенмуру далеко за сорок; он – один из заговорщиков, разрабатывал план с вторжением французской армии. Он был нашим связным с королевским двором в Сен-Жермен-ан-Ле.

– Иными словами, его роль в восстании значительна и он за это поплатится?

– Я не считаю, что хоть один восставший должен подвергнуться наказанию! Впрочем, Кенмур сам выбрал свою судьбу. Хотел участвовать в свержении английского монарха, собирался впустить в страну французов. А Дервентуотер в известном смысле невиновен. Он даже в битве казался почти ребенком.

– У Кенмура есть семья?

– О да. Его трагедия в том, что, не имея опыта ведения военных действий, он взялся командовать войском. Поражение было неизбежно. У Кенмура осталась жена, с которой он прожил всего пять лет, и четверо детишек – три сына и дочь. – Уильям снова вздохнул. – Ах, если бы только я мог…

– Не нагнетай, Уильям, – велела Джейн. – Мне даже неизвестно, где размещены остальные узники.

– Наверно, жены просто недостаточно их любят, – произнес граф, пытаясь разрядить атмосферу, ибо тоска сгущалась вокруг них. – Ляжем спать, дорогая моя Уини. Дай я обниму тебя, чтобы удостовериться – это все не сон, а явь.

Они легли, не раздеваясь, на узкую койку, прижались друг к другу, нашли удобную для обоих позу. Впрочем, такую позу находят все влюбленные. Даже вонь вареной капусты, разносившаяся по каморкам доходного дома, не могла испортить настроение Уинифред и Уильяма. Еще бы – ведь граф избегнул меча! Несколько минут супруги лежали тихо, наконец граф рискнул заметить своим глубоким голосом:

– Уин, любовь моя, я даже не представлял, что тебе известны такие колоритные выражения!

Граф имел в виду сцену с пощечиной.

Койка затряслась от их общего хихиканья. Интересно, думала Джейн, сможет ли Уинифред когда-нибудь загладить впечатление от слов «твою мать»?

Через несколько минут Джейн поняла, что Уинифред погрузилась в глубокий сон. Она радовалась тишине, трепетала, слушая ровное дыхание красавца графа рядом с собой и ощущая прикосновение его сильного, мускулистого тела, обвившего «хозяйку». Джейн представляла, как будет нежиться в объятиях своего Уилла. К ее досаде, в мечты постоянно вторгался образ Джулиуса Саквилля. Это мускулистый Саквилль обнимал Джейн, это он грел ей спину в постели. Джейн разозлилась и, преисполненная чувством вины, отпустила сознание, скользнула в сон Уинифред.

* * *

Уильям Максвелл, граф Нитсдейл, проснулся резко. Причиной был звон погребального колокола – и странный сон. Графу снилось, будто он тонет или уже утонул. Он лежал на дне реки, а может, моря, видел солнечный свет, преломленный толщей воды. Графа окружала тьма, но тем отчаяннее он искал выход к свету, наверх. Подробности забылись сразу, граф не помнил, действительно ли к нему с небес протянулась рука, действительно ли некто велел ему за эту руку ухватиться. Все расплылось, разум был как в тумане. Наверно, граф принял-таки помощь, ведь недаром же он с нездешней силой вдруг устремился вверх, взломал телом зеркальную поверхность воды. Фоном для всех действий служил странный звук, этакий надсадный, пронзительный писк на одной ноте. Ничего подобного граф прежде не слышал и потому не мог понять, откуда доносится звук и кто или что его издает.

Внезапно глаза его открылись в ужасе, легкие возопили о глотке свежего воздуха. Граф повернулся на бок и с облегчением увидел спящую жену. Дорогая Уинифред! Сон улетучивался, рассеивался, как щупальца тумана под утренним солнцем. Явственно слышался погребальный звон.

* * *

Не сбавляя шага, он взглянул на часы. Биг-Бен, словно услыхав его мысли, отозвался полновесным ударом. Время выправилось; впрочем, Робин в этом и не сомневался. Ресторанное окно, мимо которого проходил Робин, отразило отнюдь не щуплого человечка в дизайнерском полосатом шарфе. Оно отразило женщину из иной эпохи, прачку-поденщицу. Женщина улыбнулась Робину. Часы на Биг-Бене пробили еще раз, и Робин понял: оба Уильяма Максвелла очнулись.

* * *

С последним ударом Биг-Бена вынырнул на поверхность сознания Уилл Максвелл. Сначала он подумал, это колокол вызванивает свою погребальную песнь. Уилл протянул руку – казалось, его тащат сквозь толщу воды, – стал шарить по одеялу. Что это было? Что он искал? «Колокол звонит по мне», – мелькнуло в мыслях Уилла. В следующий миг он окончательно очнулся. Впрочем, сразу открывать глаза было страшно. Слишком много информации обрушилось на него. Звук, который он принял за похоронный колокольный звон, оказался писком медицинского аппарата! Вокруг говорили приглушенными голосами; суетились возле койки, на которой лежал Уилл; к слову, койка была очень неудобная. Слева падал свет – тусклый, подобный голосам собравшихся. И вдруг голоса смолки совсем, люди отступили прочь.

Одновременно с ними отступила и отвратительнейшая мысль. Уильяму казалось, он прошептал имя – Уинифред. Но и оно сгинуло, вытесненное звучным голосом:

– Он возвращается! Привет, красавчик!

Уилл Максвелл открыл глаза и увидел незнакомое лицо.

– Привет, Уилл. Меня зовут Эллен, я медсестра. С возвращением! Твои родители тоже здесь.

Прехорошенькое личико медсестры с великолепной белозубой улыбкой скрылось. Над Уиллом склонилось другое лицо – знакомое до мельчайших деталей.

– Здравствуй, сынок!

Впервые на памяти Уилла отцовский квадратный подбородок задрожал от волнения. Как постарел отец, отметил Уилл.

– А где мама? – просипел он.

– Я здесь, – всхлипнула Диана Максвелл.

Уилл чуть повернул голову, чтобы видеть мать. Она также казалась старше на добрый десяток лет. Волосы не уложены в прическу, макияжа нет, только нос наскоро напудрен; глаза заплаканные.

Чуть дальше, за спиной матери, улыбалась сквозь слезы хорошенькая медсестра. Уилл сумел прочесть надпись на бейджике.

– Привет, Эллен, – сказал он.

Девушка засмеялась, коснулась груди в области сердца, отбила пальчиками дробь – дескать, теперь, специально для Уилла, сердце бьется чаще.

Уильям Максвелл ответил широкой улыбкой.

Глава 27

Джейн проснулась от голоса Уильяма. Веки Уинифред слиплись, она не сразу поняла, где находится. Первой реакцией была паника; еще бы: над Уинифред смыкались стены тесной каморки. В следующую секунду она все вспомнила и испугалась уже пустоты у себя под боком.

– Уильям! – позвала она.

– Я здесь, дорогая! – Уильям тотчас возник рядом. – Наша добрая хозяйка прислала свежей воды, – сказал он, протягивая жене кружку. – На, попей. Тебя, наверно, жажда мучает.

Она стала пить. Сон постепенно слетал с век, она смотрела на графа, особенно стройного в одном исподнем. Граф вернулся к узкому окошку, где стоял до ее пробуждения. Почувствовав озноб Уинифред, Джейн потянулась за коричневым плащом, который ночью служил одеялом. Именно в этом плаще граф сбежал из Тауэра. Джейн набросила плащ на плечи, встала, волоча его по полу, огляделась в поисках ночного горшка. Надо же, как далеко она зашла – не только привыкла пользоваться горшком, но и готова это сделать в присутствии мужчины.

– Он за ширмой, – улыбнулся граф, догадавшись, что жене приспичило. Не оборачиваясь, он указал в угол, где действительно помещалось нечто вроде ширмы.

Вскоре Джейн уже стояла рядом с Уильямом возле единственного грязного окошка. Толстое стекло несколько искажало вид. Джейн переплела пальцы Уинифред с пальцами графа. Проследить его взгляд ей было страшно – ведь она знала, на что именно так пристально смотрит Уильям. Однако Джейн собрала мужество в кулак, закусила губу, напомнила себе, что сможет выдержать и это. По пути в Лондон она видела достаточно мертвецов. Их образы окончательно прогнали сон, и Джейн стала смотреть на место скорой казни, где уже собиралась толпа. Хозяйка не обманула – мансарда действительно была отличным наблюдательным пунктом.

Джейн беспомощно оперлась на руку Уильяма. Силы вдруг покинули ее. Граф обнял жену за плечи, прижал к себе тесно-тесно, поцеловал в темечко, чтобы приободрить.

Однако Джейн почувствовала, что поддержка и ободрение должны исходить от нее.

– Не вини себя, – шепнула она.

– Знаешь, я проснулся с целым спектром чувств, но чувства вины среди них не было. Именно поэтому я ощущаю себя виноватым. Я думаю: какое счастье, что я здесь, а не там, с ними. Я достоин презрения, да?

Джейн покачала головой. Мысль о том, что ожидало графа, вызвала тошноту.

– Нет, это естественная реакция, милый. Если бы ты проснулся не здесь, а в Тауэре, ты бы с гордостью и достоинством встретил своих палачей.

Граф вздохнул.

– Надеюсь, так бы и случилось. Ну а если нет? Если бы мужество меня покинуло, если бы я…

– Уильям, прекрати! Ты здесь, а не там. Ты ничего не можешь изменить. Не в твоих силах спасти друзей от страшной судьбы.

– Меня ждала такая же участь, – мрачно гнул свое граф.

– Твою судьбу изменила я. Да будет так. Это наш триумф – обвести палача вокруг пальца.

Уильям кивнул.

– Надеюсь, Дервентуотер и Кенмур придерживаются того же мнения.

– Больше мы к этой теме возвращаться не будем. Мы сделали выбор; я сделала выбор.

Уильям поцеловал ее в губы, отвернулся.

– Верно. Однако, как бы тебя это ни раздражало, я буду смотреть казнь. До конца.

– Зачем? – простонала Джейн, уступая место Уинифред.

– Затем, что так надо. Эти люди проявили храбрость в Престоне, стойкость – на оглашении приговора, а сейчас собирают остатки отваги, чтобы выдержать позорную казнь. В моих силах проявить такую же отвагу, пусть и на расстоянии.

По всему было ясно: граф ждет от жены того же самого.

– Не уверена, что мне хватит сил на такое зрелище.

– Это наш с тобой долг.

* * *

Королевский секретарь вскинул темную бровь.

– Его величество очень гневается.

Во рту лорда-коменданта Тауэра, сэра Джорджа Мозли, давно пересохло от страха, но бедняга не решался даже сглотнуть колючий ком, застрявший в горле, словно инородное тело. Мозли позволил себе лишь осторожно откашляться.

– Происшествие полностью на моей совести.

Секретарь умудрился вскинуть бровь еще выше, так что она превратилась в совершенно прямую линию, этакую миниатюрную стрелу, расположенную высоко на лбу.

– Его величество убежден, что побег произошел из-за преступного небрежения охраны своими обязанностями.

Мозли набычился. Слова оправдания не лезли в голову, так велико было изумление перед формулировкой. Секретарь жестом прекратил усилия Мозли, а заодно и охладил гнев.

– Сэр Мозли, ваша преданность Короне не вызывает вопросов, однако я вынужден препроводить вас к его величеству, с тем чтобы вы объяснились. Настоятельно рекомендую быть лаконичным. Вам известно, что король не любит английского языка, берусь переводить ваши слова на французский.

– Благодарю вас, господин секретарь, – выдал Мозли. Ему претило говорить по-французски при английском дворе, однако он отвесил вежливый поклон.

– Следуйте за мной, сэр Мозли.

Мозли привели в роскошные королевские покои. На короле, по обыкновению, был седой парик с длинными буклями, сильно сдвинутый на затылок – таким способом Георг I визуально увеличивал свой скромный рост. Его величество расположился у камина, лицом выражая полное равнодушие к температуре воздуха. Красные вислые щеки, впрочем, говорили о том, что король кипит от гнева. Лицо с прямым и широким носом, характерным для представителей ганноверской династии, было густо напудрено – тем ярче выделялся румянец. Король обладал сочными, пухлыми, как у херувима, губами, но в этот ранний час, когда даже птицы еще и не думали возвещать рассвет, монарший рот представлял собой крохотную точку.

Георг I направил на сэра Мозли взгляд непроницаемых темных глазок, еще меньше казавшихся то ли от недосыпания, то ли от едва скрываемой ярости. Мозли заморгал.

Король хранил молчание, впрочем, вполне по ситуации. Вопрос поставлен, остается ждать, что скажет Мозли. Последнему вопрос представился плененным чудовищем, которое рвется с цепи, удерживаемой монаршей рукой.

Пока Мозли кланялся, почти распластываясь на узорном паркете, секретарь рискнул чуть улыбнуться, но сразу оставил попытки. Секретарю показалось, что шеи коснулась намыленная веревка виселицы – тут не до улыбок.

– Сэр Мозли, – заговорил секретарь деревянным от страха голосом, – вы, вероятно, готовы дать его величеству полный отчет.

Мозли рад был нарушить молчание. Он кашлянул, не позволил себе осмотреть великолепное помещение, щеголявшее обоями, занавесями и обивкой густо-зеленого оттенка со щедрым добавлением позолоты. Нет, сэр Мозли нашел в себе достаточно мужества, чтобы взглянуть прямо в острые королевские глазки. Он повторил перед королем отчет главного йомена, делая паузы лишь для того, чтобы секретарь успевал переводить.

Король не сводил с Мозли пронзительного взгляда. В покоях, подобно грозовым тучам, сгущался монарший гнев. Шевелились только языки пламени в камине да губы секретаря.

Король почти выплюнул какую-то фразу по-французски. В тоне чувствовалось отвращение.

– Его величество требует прогнать взашей всех пятерых йоменов, попустительством коих свершен побег из Тауэра.

Сэр Мозли подумал о семьях злополучных йоменов, каковые семьи вынужден был обречь нищете. Может, удастся устроить ребят на другую службу. Особенно жаль терять Хью, главного йомена. Он порядочный человек, с уважением относится к узникам. Король выплюнул еще несколько слов, которые сэру Мозли не перевели. Мозли мысленно сложил года увольняемых йоменов. Получилось почти сто лет. Сто лет безукоризненной службы честных и опытных стражей!

Никто из пятерых не заслуживал увольнения. Леди Нитсдейл измыслила план, до которого и мужчина не додумался бы; план, простой до комичности. Йоменов ввела в заблуждение мнимая беспомощность графини. С виду сдержанная, глубоко скрывающая эмоции, леди Нитсдейл ни намека не дала на собственное хитроумие. Кто бы подумал, что в этой хрупкой, болезненной женщине скрыты такие возможности! А ведь его, Мозли, мог бы насторожить тот факт, что графиня предприняла путешествие из шотландского Приграничья, да еще в такую пору, когда энергии практически любого мужчины хватило бы максимум до ближайшего постоялого двора.

Сейчас, думая о графине, сэр Мозли чувствовал даже некую гордость. Да и кто бы не восхитился этой женщиной, обманувшей короля, который обошелся с ней столь грубо?

Король закончил инструктировать секретаря. Мозли откашлялся.

– Прошу вас, сообщите его величеству, что я также прошу отставки.

Король удивил Мозли, обратившись непосредственно к нему, причем по-английски.

– В этом нет нужды, – сказал он мягким голосом, несообразным с сердитым выражением лица.

Если сия монаршая милость была для Мозли неожиданной, последовавшие монаршие слова окончательно сбили с толку незадачливого лорда-коменданта.

– Лучшее, что мог сделать человек в положении Нитсдейла, – продолжал король по-английски, делая долгие паузы между словами, – это сбежать.

Король отвернулся, а Мозли, повинуясь жесту секретаря, поспешил прочь из покоев.

– Боюсь, к супруге преступного графа его величество не проявляет такой снисходительности.

– Графиня поступила как вернейшая и преданнейшая из жен. Другое дело, что не у всякой жены достало бы мужества и смекалки на такой поступок.

– Верно, – согласился секретарь равнодушным тоном. Они двигались по длинным коридорам к главному выходу из дворца. – И тем не менее графиня задела гордость его величества, не говоря уже о том, что изрядно скомпрометировала его в глазах двора.

Мозли вздохнул.

– Я уверен, графиня хотела только привлечь к себе монаршее внимание.

– И вполне преуспела. Помимо монаршего внимания, графиня завоевала сочувствие почти всех придворных, каковое сочувствие имеет оборотную сторону – недовольство правителем. Впрочем, побег Нитсдейла избавил его величество от большой проблемы. – На лице секретаря появилась – и не сразу исчезла – грустная улыбка. – Я не шучу. Некто слышал слова короля: дескать, графиня оказала ему огромную услугу, каких не оказывала ни одна женщина в христианском мире. Подозреваю, что казнь мужа оскорбленной женщины ослабила бы популярность его величества, и без того не слишком высокую.

Мозли снова вздохнул. К черту монарший гнев, направленный не столько на доверчивых йоменов, сколько на прелестную хрупкую валлийку, чья любовь к мужу вынудила ее рискнуть абсолютно всем! Король, похоже, разделяет мнение и своего секретаря, и сэра Мозли – лучшим решением проблемы было бегство Нитсдейла.

– Знаю, вам следует дождаться официальной бумаги, сэр Мозли, однако хочу сообщить уже сейчас: лорды Уиддрингтон, Нэрн и Карнуорт удостоились королевского снисхождения. Его величество уже подписал приказы о помиловании.

Мозли издал невольный вздох облегчения.

– А что насчет Кенмура и Дервентуотера? – с надеждой спросил он.

Секретарь качнул головой.

– Увы, для этих двоих помилования не будет. Не было бы его и для Нитсдейла. Надеюсь, прозорливый граф уже плывет во Францию, к своим обожаемым католикам, – ибо за его голову назначено внушительное вознаграждение.

Мозли быстро забыл о графе – в конце концов, тот спасен. Если у жены его достало смекалки, чтобы вызволить супруга из самой неприступной английской крепости, провести под носом у целого отряда йоменов, уж конечно, она сумеет и дальше обеспечивать графу безопасность.

Нет, грустные мысли лорда-коменданта были теперь с двумя оставшимися узниками, которым предстояло принять жестокую смерть. Дервентуотер почти не сомневался, что его помилуют. Он – англичанин, а не шотландец; сказочно богат и очень влиятелен. Уж наверное, думал Дервентуотер, королю он нужнее живым, его новоиспеченная преданность пригодится на северных рубежах.

– Надо будет сказать лорду Дервентуотеру, чтоб готовил предсмертную речь, – пробормотал Мозли на выходе из дворца. – Не думаю, что он уже взялся за это дело.

Секретарь пожал плечами.

– Казнь назначена на сегодня, на десять утра.

Мозли кивнул. Оставалось пять часов.

* * *

Стражники явились заранее, ходили кругами, балагурили со зрителями, удерживали толпу на положенном расстоянии от эшафота. К нему вел коридор, завешанный черной тканью – чтобы смертников никто не видел на их самом долгом пути.

Джейн отвела глаза от зловещего коридора, стала смотреть на эшафот, также затянутый черной саржей. Доски настила терпеливо дожидались своих жертв, в то время как вокруг нарастало волнение. Скоро все внимание собравшихся сконцентрируется на эшафоте. Чтобы убить время, Джейн представляла эшафот разумным существом, ухмыляющимся при виде узника, который не спешит рухнуть на колени.

Начался очередной приступ тошноты. Просить Уильяма избавить ее от зрелища было бесполезно. Джейн могла сколько угодно симулировать обморок или биться в истерике, могла даже выбежать из каморки – ее всюду, при любых обстоятельствах преследовали бы слова графа: это наш долг, мы обязаны смотреть, как станут умирать Дервентуотер и Кенмур.

– Первым идет Дервентуотер, – выдавил Уильям. Джейн еще не слышала, чтобы он заикался. Голос графа вернул Джейн в кошмарную действительность – она снова остановила взгляд на деревянном помосте, куда молодой английский аристократ вышел из черного коридора и где остановился, бледный и внешне спокойный.

Дервентуотер развернул бумажный свиток и стал читать вслух. Все, что он имел сообщить, заняло, по подсчетам Джейн, не больше минуты. Слов, конечно, слышно не было. Беспомощно Джейн наблюдала, как черную саржу сняли с плахи, как шагнул к ней молодой красавец. Наклонился, осмотрел плаху, даже потрогал.

В душе нарастал ужас. Снова закружилась голова. Джейн чувствовала, что ритм дыхания изменился и у «хозяйки»; если уж быть точным, бедняжка Уинифред едва дышала. Грудная клетка превратилась в силок для воздуха, самой Джейн было больно вдыхать. С извращенным любопытством она смотрела, как Дервентуотер вручает бумагу шерифу Лондона, предварительно обменявшись с палачом несколькими словами и указав на плаху высотой в шесть дюймов.

* * *

С того дня он повесил нескольких человек (все они были негодяи и преступники), так что успел привыкнуть к новой работе, в известном смысле зачерстветь душой. Попытки приговоренных уцепиться за жизнь не трогали его. Однако до третьей недели февраля тысяча семьсот шестнадцатого года ему не приходилось рубить головы.

Значит, сегодняшний день станет проверкой.

Уильям Марвелл не отличался брезгливостью или особой чувствительностью. Он рассуждал: животные родятся и умирают, и с людьми так же. Но рубить людям головы – дело совсем другое. Гадкое дело, иначе не скажешь. А уж когда требуют не просто обезглавить человека, но еще и расчленить – это вовсе гнусность. Однако требование исходит от самого короля, а Уильям Марвелл обещал сэру Мозли, что справится, не подведет. Вдобавок Марвелл получил, как ему казалось, целое состояние в оплату трудов. Он поспеет домой задолго до праздника сбора урожая, он женится на Нэнси.

– Сделай все чисто, – велел Мозли. Он вызвал Марвелла несколько часов назад, был мрачнее тучи. – На плаху пойдут достойные люди. Люди, преданные своим принципам. К сожалению, они восстали против английской Короны и должны заплатить за государственную измену. Так что постарайся, Марвелл, обойтись одним ударом. Не вздумай схалтурить. Публике это не понравится.

Марвелл молча поклонился.

«Я вот что думаю, Марвелл: если ты молотом орудуешь так, что хозяин твой не нахвалится, значит, и топором размахнуться сумеешь?» Фраза преследовала его. Действительно, теперь бывший кузнец умел как следует размахнуться топором. Однако человечья шея – это не тыква и не бревно (Марвелл предпочитал отрабатывать палаческие умения на бревнах).

Он не сводил глаз с красавца лорда, которому явно не исполнилось еще и тридцати лет. На аристократических губах трепетала неловкая улыбка. Где этот человек, отроду видавший лишь роскошь да почет, находит силы улыбаться собственному палачу? Марвелл не знал ответа на свой вопрос. Он просто наблюдал, как изнеженный палец щеголя-смертника прикасается к плахе в том месте, где сделала выемка для шеи.

На эшафот этот узник всходил, имея затравленный вид, однако после предсмертной речи воспрянул духом. В речи лорд утверждал, что примкнуть к восстанию его подговорили друзья, что он раскаивается, хотя и клялся умереть за своего короля. Марвелл отметил, что лорд не уточняет, за какого именно короля.

И вот приговоренный шагнул к нему.

– Как твое имя, палач? – вопросил Дервентуотер, взглядом ярко-голубых глаз пригвождая Марвелла к месту. Глаза остекленели от страха, что, с точки зрения Марвелла, было вполне объяснимо.

Он назвал свое имя.

– И чем же ты занимаешься, Марвелл, когда не убиваешь людей?

– Я кузнец, милорд.

– Достойная профессия.

Марвелл промолчал. Его предупреждали: смертники любят поговорить, расположить к себе палача. Беспечность обычно вымученная, подбитая страхом, как подбит мехом плащ; впрочем, персонажи вроде молодого лорда заводят светскую беседу с палачом, чтобы не позорить свою семью. Рисуясь при многочисленных свидетелях, они заставляют потенциальных сплетников признать: такой-то взглянул смерти в глаза – и не дрогнул.

– Есть у тебя семья, Марвелл?

– Нет, милорд, но после нонешнего… – Марвелл запнулся.

– После того как тебе заплатят за мою голову, – подсказал Дервентуотер, как бы стараясь приободрить палача.

– Да, милорд. После нонешнего денег хватит, чтоб вернуться в деревню, обвенчаться с моей суженой да собственную кузню завесть.

– Хорошее дело, Уильям Марвелл. Приятно узнать, что моя голова не пропадет даром. И вот что я посоветую: люби свою жену, а пуще того люби детей, если Господь пошлет их тебе. Жена и дети – самое главное. Дороже ничего нет.

– Я это запомню, милорд, – обещал Марвелл.

– А теперь, палач, будь добр, убери этот сучок с плахи, не то он мне шею оцарапает.

Марвелл шагнул к плахе, ощупал выемку для шеи, послушно срубил сучок.

– Спасибо, – с улыбкой поблагодарил молодой аристократ. Впрочем, взгляд у него был уже как у мертвеца, а голос срывался. – Прошу тебя, Марвелл, сделай все быстро, – шепнул Дервентуотер. – В моем кармане ты найдешь две гинеи – это тебе плата за труды.

Лорд отвернулся, снял камзол и жилет. То и другое было сшито из угольно-черного бархата.

– Да, вот еще что, – добавил Дервентуотер, сдергивая белокурый парик и вручая его палачу. – Возьми его. Мне он больше не понадобится.

Марвелл вдруг понял: в течение всего разговора со смертником, в течение мини-драмы, что разыгрывалась на эшафоте, он не услышал ни единого возгласа из толпы. Нынче публика вела себя непривычно тихо. Палач оглядывал толпу, чтобы не смотреть на молодого лорда, не видеть, как тот преклоняет колени, как устраивает голову и запястья. По лицам собравшихся Марвелл понял, что приговоренному сочувствуют. Женщины сникли, иные даже утирали слезы. Мужчины глядели набычившись. Марвелл растерялся, занервничал. Гораздо проще было бы обезглавливать первую жертву под одобрительные выкрики толпы – тогда бы и остальные казни пошли как по маслу. Но Марвелл дал слово сэру Мозли и надеялся, что не подведет его.

Марвелл взял топор, который нарочно был положен в сторонке. Дервентуотер примеривался к плахе: распластанный на животе, поворачивал голову, старался устроиться так, чтобы не видеть палача. Начал читать молитву.

Время настало.

Марвелл в последний раз оглядел лезвие (как оно сверкнуло в водянистом зимнем свете!), с помощью пальца убедился: наточено на совесть.

Теперь от него требовались скорость и напряжение мускулов. Однако не следует бить слишком сильно: направленный вниз удар, резкость и тяжесть головки топора сделают дело. Нельзя допускать, чтобы пот застил глаза или чтобы рука дрогнула из-за сочувствия к приговоренному. Марвелл ясно видел то самое место на стройной шее лорда, куда следовало ударить. Он примерился. Толпа вздохнула, как один человек. Не обращать внимания на толпу; не слушать вздохов! Марвелл сдержит обещание – безбольно обезглавит щедрого лорда.

Он набрал в легкие побольше воздуха, задержал дыхание, шагнул к плахе, занес топор над собственной головой. Расстояние отмеряно точно, сила удара рассчитана.

Лорд пробормотал: «Прими душу мою», – вытянул руки. Это было сигналом. Марвелл обрушил топор.

* * *

Джейн лишь однажды видела смерть вблизи. Их обожаемый пес, четырнадцати лет от роду, давно больной артритом, «попросился обратно на небо». Именно так Грейнджер-старший объяснил все своим дочерям-подросткам.

– Мы должны это сделать, потому что любим нашего Пирата!

Джульетта рыдала в голос, Джейн тихонько всхлипывала.

– Пират все понимает. Он хочет освободиться от боли, девочки мои. До сих пор он терпел ради нас… потому что мы его не отпускали. Но больше так нельзя. Надо отпустить его.

Джульетта взвыла, а Джейн вытерла слезы и кивнула.

– Не хочу, чтобы Пират и дальше мучился, – прошептала она.

Отец ответил мягкой, печальной улыбкой.

– Вот и правильно. Я знал, что ты у меня храбрая девочка.

Джейн не отвела взгляда Уинифред от плахи с распростертым Дервентуотером. Лорд шевельнул рукой – вероятно, это был знак палачу обрушить роковой удар. И Джейн не вскрикнула, когда топор описал в воздухе дугу, взлетев в мощных руках палача, а затем на огромной скорости, которую сообщили страшному орудию сильные, мощные руки, отсек голову, не причинив юному лорду лишних страданий.

Джейн знала, что голова отсечена, даром что та не покатилась по помосту, не упала. Джейн боялась, что ее стошнит, когда, строго следуя протоколу, палач поднял за волосы отрубленную голову. Где-то она читала, что делается это не для убеждения зрителей в успешности удара и не для увеселения толпы. Вовсе нет. Голову поднимают по иной причине. Считается, что человеческий мозг работает еще девять секунд после физической смерти; иными словами, способен осознать случившееся. Монарху угодно использовать эти секунды для продления страданий приговоренного, дабы тот уяснил весь ужас своей участи.

И вот Джейн смотрит на палача. Этакий здоровенный детина, ручищи как у штангиста, темная косица, такая же борода. Палач склоняется, берет отрубленную голову, поднимает за разлохмаченные белокурые волосы, сначала демонстрирует потрясенной толпе, как гаснет взгляд Дервентуотера, затем демонстрирует Дервентуотеру его же обезглавленное тело.

Ужас охватил Джейн, когда она увидела искаженные черты некогда жизнерадостного, по-мальчишески большеглазого лорда. Она схватилась за горло Уинифред, бросилась за ширму, к ночному горшку.

– Кончено, – бормотал Уильям срывающимся голосом. – Надеюсь, Дервентуотеру не сообщили о моем спасении.

Джейн знала: Уинифред хочет быть возле мужа, и со вздохом взяла графа за руку. На эшафот всходили родичи Дервентуотера в траурных одеждах. Волоча ноги по опилкам, медленно приблизились они к отрубленной голове, завернутой в белое полотно. Голову заворачивал палач, проявляя при этом неожиданное почтение. Интересно, как его зовут, думала Джейн. И каково это – быть палачом? Мучают ли его ночные кошмары? Или он получает удовольствие от работы? Может, он это делает, чтобы с голоду не умереть? Из башенки не видны были черты его лица, но Джейн поняла, что палач отнюдь не чувствует себя героем. Значит, совесть у него все-таки есть.

«Кто-то должен это делать», – отозвалось в мозгу. И лучше, если казнить людей будет честный человек. Рассеянно наблюдая, как тело Дервентуотера заворачивают в черную накидку, по всей видимости, подбитую мехом (скорее всего, собольим), Джейн раздумывала о семье палача. Любит ли он своих родных? Знают ли они, чем он зарабатывает на хлеб? Качает ли палач на коленях детишек, вернувшись с работы? Переодевается ли после рубки голов, чтобы не осквернить свое жилище кровью убиенных?

«Если не остановишься – сойдешь с ума», – сказала себе Джейн. Глубоко вдохнула и выдохнула. Плечи Уинифред поникли, зато и напряжение спало.

– Он был настоящим храбрецом, – шепнула Джейн, стискивая руку графа. Она знала: ему необходима словесная поддержка.

– Надеюсь, я бы принял смерть точно так же, как бедный Джеймс. Он до самого конца держался на диво стойко.

Граф заиграл желваками.

– Король в итоге остановился на простом усекновении головы. Спасибо и за это. Представь, что было бы, если бы бедняг вешали, а затем, полуудушенных, расчленяли и вспарывали им животы!

Уильям пропустил эти слова мимо ушей.

– Какие люди гибнут! Какая невосполнимая утрата!

– Да, это утрата, а значит, мы с тобой больше не будем обсуждать твой побег. Это бессмысленно, Уильям, – говорить о том, что и тебе следовало взойти на эшафот. Взгляни на толпу, милый! Эти люди уже забыли о твоем друге Дервентуотере. Они готовы к новому зрелищу – казни Кенмура. Зря мы надеялись дождаться от короля справедливости. Он казнил твоих друзей из чувства мести, а также с целью развеять собственный страх перед якобитами, которые столь далеко зашли в своей борьбе. Этот немец утверждает, что казнил якобитов ради сохранности государства, но в действительности эшафот служит другой цели. Немец хочет втолковать британцам, что останется править в этой стране и даже не потрудится выучить английский язык, а кто вздумает бунтовать, тот об этом пожалеет.

– В таком случае мой побег – дополнительное унижение для короля. Он пошлет погоню, он убьет меня – рано или поздно!

Джейн покачала головой, прикидывая, прав ли Уильям.

– Думаешь, королю не все равно? Он уже шокировал англичан, обезглавив двоих народных любимцев. Что за беда, если третий узник сбежал? Подозреваю, мы с тобой даже оказали королю услугу. Насколько я поняла, своим поступком я завоевала симпатии придворных, в то время как король, унизив меня, стал еще неприятнее и двору, и черни. Возможно, он даже рад, что не надо казнить супруга женщины, которая стала в некотором смысле народной героиней.

Теперь вздохнул Уильям.

– Пожалуй. Но простит ли тебя король?

Джейн передернула плечами.

– В этом я очень сомневаюсь. А значит, нам надо бежать.

– Когда?

– Нас будут искать. Впрочем, думаю, не раньше чем на эшафоте высохнет кровь лордов-якобитов. Не раньше чем утихнет досада от твоего побега. Не раньше чем рана, которую король сам себе нанес, унизив меня, затянется, а струп отпадет. Король дождется, чтобы случай изгладился из памяти лондонцев. Через несколько дней он отзовет шпионов из порта и с дорог, ведущих на север, а пока у нас есть время подумать, каков будет наш следующий ход.

– Куда мы направимся?

– Наверняка король ожидает, что мы уедем либо в Шотландию, либо во Францию. Мы же понимаем: оставаться в Англии – значит провоцировать Корону на повторный арест графа Нитсдейла.

– Значит, ни в Шотландию, ни во Францию нам пути нет.

– Скажу Сесилии, пусть изыщет способ переправить нас в Италию.

Глава 28

Поздно вечером в узкую дверь промозглой каморки протиснулась миссис Миллс.

Уинифред снова нездоровилось. Когда раздался тихий стук, она мягко отстранила руку графа.

Обезглавливание лорда Кенмура по всем статьям отличалось от той же процедуры, проведенной над лордом Дервентуотером. Во-первых, Кенмур явился на казнь в скромной одежде, во-вторых, был спокоен и немногословен – даже когда пришла пора произнести предсмертную речь. Дервентуотер хватался за каждую соломинку, даром что надежды не было; Кенмур, напротив, все соломинки отмел и только наскоро помолился.

Джейн было видно, как лорд Кенмур послал воздушный поцелуй своим сторонникам и самостоятельно, без помощи явно смущенного палача, снял камзол и жилет. Палач подал ему полоску белого полотна, и Кенмур повязал голову, чтобы волосы не падали на шею и не мешали палачу определять место для смертельного удара. Затем в ладонь палача легла монета – очевидно, плата за труды, и прошелестело несколько слов с обеих сторон.

Лежа на кровати, Джейн вспомнила, в какой момент из желудка к горлу подступила отвратительная кислота. Это случилось, когда палач указал Кенмуру на плаху. Палач проявлял почтение, он как бы говорил: ничего не поделаешь, такая работа. Уильям замер, окаменел. У Джейн иссякли слова, способные успокоить графа и оправдать его в собственных глазах.

Казалось, лорд Кенмур не желает длить агонию ожидания – он тотчас послушно шагнул к плахе, лег, вытянул руки. Палач, явно не готовый к такому поведению, занес топор, однако на этот раз либо сам он промазал, либо дернулся Кенмур. О причинах происшествия, думала Джейн, пускай судачат в пабах и борделях, в кофейнях и питейных заведениях, а также в светских салонах за чашкой чаю. В общем, тело Кенмура содрогнулось, брызнула кровь, но упрямая голова осталась на месте. Джейн помнила, как пылили опилками ноги смертника, с какой судорожной поспешностью палач снова поднял топор. На сей раз голова отлетела, а палач выполнил гнусное задание – явил стекленеющему взору Кенмура его же обезглавленное тело.

Уинифред поплелась за ширму, где ее снова вырвало. Потом, опустошенная, обессиленная, она села на кровать. Одна мысль не давала ей покоя. Происходило нечто неправильное. Джейн достаточно времени провела в теле Уинифред, чтобы понять: нынче привычное недомогание имеет иной характер.

Слишком сильно ее тошнит. Внутренний голос подсказывал, что тошнота вызвана не только зрелищем казни. Когда последний раз была менструация? Уинифред не помнила. Последние месяцы она все время хворала и этому обстоятельству приписывала отсутствие кровотечений. Возможно, она покинула Шотландию, уже имея под сердцем нового маленького Максвелла?

«Ты беременна?» – спросила Джейн, но Уинифред не ответила. Внимание ее поглощал граф.

– Понадобилось целых два удара, чтобы лишить Кенмура головы. Успокойся, Уильям, любовь моя, забудь об этом.

Уинифред не призналась, что перед вторым ударом сомкнула веки – и правильно сделала. О том, что второй удар был успешным, ей сообщила дружно выдохнувшая толпа: слава богу, отмучился страдалец.

Гул толпы все еще стоял в ее ушах, пока миссис Миллс возилась с перчатками – сняла их, почувствовала, что в каморке ужасно холодно, и снова натянула на свои длинные бледные пальцы.

– За мной никто не следил, будьте покойны, – задыхаясь после подъема на лестницу, пропыхтела миссис Миллс. – Более того: все, кому было известно, что вы, дорогая графиня, остановились в моем доме, считают, что вы давно покинули Лондон. Я сама распространила этот слух.

Уинифред поднялась, обняла подругу.

– Вы рисковали, идя к нам, милая миссис Миллс. Почему?

– Причин много. Я слыхала, нынче вечером за вашу голову, милорд, назначена изрядная цена.

Джейн с Уильямом обменялись испуганными взглядами.

– Вы совершили дерзкий и смелый поступок, дорогие мои, но, боюсь, не стоит и дальше испытывать судьбу. Вы оба должны бежать из Англии.

– Мы с вами говорили об Италии, миссис Миллс.

– Верно. И я даже взяла на себя смелость связаться с одним человеком. Он служит в посольстве Венеции. Уверена, вас обоих удастся переправить во Францию, где вы должны обратиться за помощью к королеве Марии-Беатрисе. Ее величество не откажет, и тогда вы без промедления уедете в Италию. Отправляться нужно завтра, до рассвета.

– Поедет один Уильям, – заметила Джейн, даже себя удивив этой фразой. Похоже, Уинифред вступала во владение собственным телом.

Уильям округлил глаза, миссис Миллс чуть приоткрыла рот.

– Похоже, вы забыли про малютку Анну. Кроме того, раз мы отправляемся в изгнание, значит, нужно забрать документы и драгоценности, которые я зарыла в саду. Только так мы сможем обеспечить будущее нашему сыну.

– Почему бы не послать за Анной надежного человека? А Мэри, моя сестра, я уверен, без труда отыщет бумаги и драгоценности. Едва ли следует рисковать… – Тут Уильям запнулся.

Видимо, он, как и миссис Миллс, по лицу Уинифред понял: в этом вопросе перечить ей не стоит. Это было странно. Идея снова ехать в Шотландию исходила не от Джейн – она-то с радостью сбежала бы из Англии из чувства самосохранения, увеличила бы расстояние между собой и людьми короля, затаилась бы и все силы бросила на возвращение в тысяча девятьсот семьдесят девятый год. Увы: власть перешла в руки Уинифред. Конечно, Джейн уже некоторое время чувствовала: Уинифред крепнет, неизвестная стихия, в которой она до сих пор пребывала, отпускает ее душу. Но сегодня впервые Джейн ощутила, что Уинифред наличествует в их общем теле – и контролирует это тело.

«Дорогая Джейн, – прошептала Уинифред, – прошу тебя, потерпи еще чуть-чуть – мы должны съездить за Анной и документами».

«А ты достаточно окрепла?»

«Я сильна твоей силой».

«Тебе, наверно, неприятно, что я в твоем теле. Мне бы на твоем месте было неприятно».

«Ты спасла моего мужа, измыслив хитроумный план; ты проявила отчаянную храбрость. Ты спасла заодно и меня, и будущее нашей семьи. Откуда же взяться неприязни?»

«Но теперь-то ты вернулась!»

«Думаю, да».

«Следовательно, и я могу вернуться в свой мир».

«Кто знает, милая? Надеюсь, так оно и есть, и так было бы лучше и мне и тебе. Да только я должна ехать в Шотландию. Ты ведь меня не оставишь?»

– Надеюсь, ты поедешь не одна? – произнес Уильям, вмешиваясь в странный разговор. Голос звучал чуть надменно. Джейн видела: граф осторожничает. В конце концов, его супруга уже неоднократно доказала, что не принадлежит к категории обычных женщин. А пощечина, которую она отвесила графу! А выражение «твою мать»! Джейн чуть ли не хихикала, вспоминая эти инциденты. Однако граф, похоже, вздумал вернуть себе главенство в семье, право на последнее решение.

– Я поеду одна, – заявила Джейн спокойным, твердым голосом Уинифред. – Я сама заберу нашу дочь. Подумай, ведь ее могут взять в заложницы! А со мной и Анна и документы будут в безопасности.

– Тогда и я…

– Нет, Уильям, об этом и речи быть не может!

«Определенно, Уинифред скоро совсем меня задвинет», – подумала Джейн.

– Ты теперь просто обязан заботиться о своей безопасности. Ради тебя рисковали жизнью достойнейшие люди – поэтому сам ты рисковать не должен. Не имеешь права. Так что забудь про свою гордость. За тобой охотятся, поэтому мы немедленно поручим тебя заботам венецианского чиновника. Я присоединюсь к тебе через несколько недель, только сначала обеспечу наше будущее.

Джейн взглянула на опешившую, неловко молчавшую миссис Миллс.

– Как скажете, дорогие мои. Я все устрою. Будьте готовы ехать завтра перед зарей. Пришлю за вами два портшеза. Попрощайтесь здесь, ведь ваши пути временно разойдутся.

Джейн кивнула. Она радовалась перспективе сняться с места, продолжать движение; ей казалось, она скоро достигнет перекрестка, в который вплетен и ее путь. Джейн жаждала вступить на него. А еще ей хотелось избавиться от графа. С ним приятно, он хорош собой, но в жизни Джейн и так все запутано. Ей бы только продержаться до утра, не позволить графу реализовать супружеские права и при этом не разрушить отношения Нитсдейлов.

Граф и графиня обняли миссис Миллс.

– Итак, в пять утра. Вот, я принесла вам еду и вино. – Миссис Миллс указала на корзинку с крышкой. – Ни в коем случае не выходите на улицу. Здесь, по заверению моего мужа, вы в безопасности, но в Лондоне полно людей, готовых выдать вас за корку хлеба. В газете «Флаинг пост» опубликовано описание вашей внешности, милорд. Умоляю, послушайтесь моего совета.

Когда миссис Миллс ушла, Джейн начала отчаянно охать.

– Нам надо отдохнуть, – повторяла она.

Было, наверно, часов девять вечера. Уильям зажигал вторую свечу. Молчал; возможно, обиделся. «Надо утешить его», – нашептывала Уинифред. Джейн не реагировала.

– Поешь, милый. Я совсем не голодна.

– Мне тоже не до еды, – отвечал Уильям, глядя на Джейн. Она догадалась, на что он намекает.

– Не сейчас, милый, – зачастила Джейн. – Разве это хорошо – после кровавого зрелища, которому нынче мы стали свидетелями?

– Супружеская близость лечит раны, – шептал Уильям, беря руки Уинифред, покрывая их нежными поцелуями. Очень быстро он перешел к шее и мочкам. О, как сильны были его объятия! У Джейн снова закружилась голова.

«Я не могу!» – стонала она.

«Ты должна», – отрезала Уинифред.

«Это касается только вас двоих! – Джейн чувствовала, как растаяла Уинифред от прикосновения знакомых губ. – Пожалуйста, избавь меня от этого. Так нечестно. Все слишком запуталось, к чему новые осложнения?»

«Джейн, милая, а не ты ли осложнила мою жизнь? Помнишь, как я просила избавить меня от участия в интимнейшем из процессов? Помнишь лорда Саквилля? Или ты забыла, что повинна в моем падении?»

Джейн вздрогнула от этого упрека. Верно: тогда они с Саквиллем были не одни. Как ей удалось уломать «хозяйку»?

Уинифред прочла ее мысли.

«Постарайся затеряться, не думай обо мне, пока я стану ублажать моего супруга… и мое тело».

Все произошло быстро. Джейн удалось «затеряться». Когда она вернулась, Уильям уже тихонько похрапывал в ухо жене, а Уинифред лежала, свернувшись калачиком, прижавшись к нему. Однако Джейн предстояло прояснить один важный вопрос.

Граф и графиня лежали одетые, открытыми оставались только лица и кисти рук. По каморке свистели сквозняки, холод проникал сквозь рассохшуюся оконную раму, искал обнаженную человеческую плоть.

«Который час?» – спросила Джейн.

«Почти четыре утра», – отвечала Уинифред.

«Откуда такая точность?»

Уинифред усмехнулась.

«Этим странным даром наградила меня природа. Жаль, что умение определять время не годится для зарабатывания денег. Деньги, милая Джейн, мне бы не помешали – скоро мы с Уильямом станем изгнанниками, полностью зависящими от щедрости европейских католиков».

«Их там предостаточно», – хмыкнула Джейн.

Повисла неловкая пауза.

«Прости, что принудила тебя участвовать в акте супружеской близости».

Итак, Уинифред сама начала. Возможно, ее готовность объяснялась тем, что Джейн необходимо было расставить все точки над «i». Вопрос висел в воздухе между ними – его следовало озвучить.

«Уинифред, ты теперь уже не та бледная тень, какой была, когда появилась я».

«Верно».

«Я очень рада. Надеюсь, это значит, что недалек час моего возвращения».

«Откуда ты пришла, Джейн? Я время от времени слышала обрывки твоих мыслей. Я ничего не понимала. Мне все чаще кажется, что ты из будущего!» – Уинифред будто не верила своей догадке.

Джейн сообщила, из какого конкретно будущего ее занесло.

«То есть ты будешь жить через двести лет после меня? В голове не укладывается!»

«Да, в это трудно поверить. Но объяснять я не стану».

Впрочем, Джейн рассказала о причинах и обстоятельствах своего появления.

«Значит, ты собираешься замуж за Уилла Максвелла?» – недоверчиво уточнила Уинифред.

«Твой муж и мой жених тесно связаны через поколения», – сказала Джейн, уклонившись от прямого ответа.

«Удивительно! Я бы ни за что не поверила, если бы на себе не испытала. Но ты не ответила на мой вопрос. Ты действительно хочешь выйти за Уилла? Дело в том, что я физически ощущаю твое нежелание это делать».

«Я должна стать его женой».

«Почему?»

«Сама подумай, на какие жертвы я ради этого пошла».

«Это не ответ, Джейн».

Джейн скривилась.

«Ты живешь в такое время и в таком обществе, где все дышит романтизмом. И тем не менее твои современники заключают браки с равными себе по богатству и родовитости».

«Лично я вышла замуж по любви. И знаешь что? По-моему, в каком бы веке люди ни жили, важнее любви ничего нет. Ибо к чему все остальное, когда отсутствует любовь?»

«Любовь», – протянула Джейн – так произносят слово, смысла которого не понимают.

«Ты любишь Уилла Максвелла?»

«Я должна его любить».

«Звучит неубедительно. Любовь – в смысле, любовь мужчины и женщины – подобна сумасшествию. Влюбленный не заботится о собственной безопасности; если понадобится, умрет за предмет своей любви».

«Вот именно. Я рисковала жизнью ради Уилла».

«Ты рисковала жизнью ради себя, Джейн. Ты думала о своем будущем, а не о будущем Уилла».

«Не говори так». – Обвинение резануло по сердцу.

«Нет уж, скажу. Потому что таково мое мнение. За время наших странных отношений я успела тебя узнать, Джейн. Ты пытаешься сама спастись, а не спасти Уилла Максвелла. Ты хочешь выйти за него потому, что тогда, как тебе кажется, жизнь наполнится смыслом. А не потому, что понимаешь, как нужно любить этого человека».

«Все иначе».

«Это твое право. Но я видела тебя с другим мужчиной – и читала твои мысли об Уилле. О, Джейн, как велик разрыв между этими двумя! Твои чувства к жениху ни в какое сравнение не идут с чувствами к Джулиусу Саквиллю. Можешь сколько угодно думать, что загнала Саквилля в самый дальний угол памяти, да только это теперь и моя память тоже, и я знаю: Саквилль постоянно присутствует в твоих мыслях. Ты ощущаешь его прикосновения, его поцелуи. Ты никогда не забудешь, что возлегла с ним».

«Ты не права, Уинифред».

«Неужели? Тогда почему мои щеки пылают от стыда – твоего стыда?»

Ну вот и настал момент истины.

«Уинифред, у меня нет опыта в таких делах. Скажи – вчера ты намекала, что беременна?»

Замешательство графини не заняло и двух секунд.

«Я перенесла достаточно выкидышей, Джейн. Но я всегда чувствую, что забеременела, причем с первых часов. И меня всегда жестоко тошнит».

«Ты уверена, что тебя тошнит от беременности, а не от вида казни?»

«В этом даже ты уверена».

Джейн вздохнула. Уинифред, судя по всему, не даст ей сорваться с крючка. Впрочем, разумнее отложить допрос до лучших времен. В животе бурлило и булькало, поднималась тошнота – так из трясины выходит на поверхность болотный газ. Довольно разговоров о Джейн и Уилле. Джейн не станет спорить – Уинифред причинила ей достаточно боли, уличив во лжи. Уилл – он как спасательный круг; Джейн повиснет на нем, а иначе она с ума сойдет. Ей казалось, на оставшемся участке пути по линии лей она сумеет убедить себя, что Джулиус и все с ним связанное – просто сон, навеянный магией. А сны не считаются. Никто – и тем более Уилл – никогда не узнает, что Джейн оставила здесь, а она сама со временем научится думать, будто все произошло с Уинифред, а не с ней. Действительно: Джулиус смотрел в лицо Уинифред, ласкал тело Уинифред. Джейн он вообще не знал.

«Я рада за тебя. Надеюсь, это дитя ты благополучно произведешь на свет. Впрочем, для женщины в твоем положении путешествие в Шотландию, а затем во Францию может представлять опасность».

«Я не стану думать об опасности – просто поеду, и все».

Кое-что оставалось непонятным для Джейн. Она не хотела спрашивать напрямую, но вопрос возник в ее мыслях, и Джейн не успела скрыть его.

«Я думала, токсикоз – так у нас называют тошноту – бывает только в первые месяцы беременности».

«Так и есть, насколько мне известно».

«Значит, ты всю дорогу была беременна?»

«Нет».

Уинифред ответила с легким стеснением, в то же время как бы подводя Джейн к разгадке.

«Не понимаю».

«А мне кажется, отлично понимаешь!»

Джейн мысленно нахмурилась – собственные слова показались путеводной нитью, с помощью которой она сопоставила факты и вычислила связи. Ее словно током ударило. «Он жаждал обладать телом Уинифред, – повторила Джейн. И добавила: – И тело Уинифред он…» Не нужен был ни ангельский хор, ни дневной свет, чтобы оформилась страшная догадка. Кислота подступила к горлу Уинифред, окатила краешки языка – а повинна в этом была Джейн, и только Джейн. Таким оказался вкус осознания: сначала шок, потом – легкий шум в голове. Дислокацию шума Джейн не могла определить, потому что он сопровождался усиленным сердцебиением Уинифред.

«Так это ребенок Джулиуса?» – выдохнула Джейн. Между ней и Уинифред словно натянулся телеграфный провод.

«Вне всякого сомнения», – отвечала Уинифред со спокойным достоинством.

Джейн издала невольный вздох, не нашедший отзыва у «хозяйки», которая полностью контролировала разговор.

«Ты уверена?» – упиралась Джейн, отлично зная, что Уинифред не станет лгать.

Уинифред все-таки ответила.

«Ты отдалась Джулиусу, когда я была слишком слаба, чтобы противостоять ему или тебе».

«Уинифред… я…»

Стыд, гнев, разочарование – все смешалось в Джейн.

«В тот день я просто себя не контролировала».

«Что верно, то верно».

«Ты сердишься?» – прозвучал очередной дурацкий вопрос.

«Сержусь ли я на то, что ношу дитя под сердцем? Ничуть. Сержусь ли я на то, что это дитя не от моего супруга? О да! Сержусь ли на то, что чувствую себя опороченной, оскверненной? Трижды да!»

Уинифред произнесла эту тираду без гнева, продолжая подавлять эмоции – возможно, этим она занималась с той памятной ночи в Йорке. Или же она просто не могла тогда заявить о своих чувствах, потому что Джейн ее «задвинула». «Да, пожалуй, так и есть», – подумала Джейн.

«Что ты намерена делать?» – спросила Джейн вслух, чуть слышным от смущения голосом.

«А что мне остается, кроме как произвести на свет это дитя и любить его? В конце концов, это моя плоть и кровь. Буду считать, что провидение испытывает меня, проверяет, хочу ли я снова стать матерью, дать жизнь и обожать эту новую жизнь, несмотря ни на что».

«У тебя часто случались выкидыши; быть может, ты не сумеешь выносить и этого ребенка».

«Ни одной женщине не пожелала бы такого несчастья».

«Да, конечно».

Джейн прикусила бы язык, не будь это язык Уинифред. Зачем Джейн говорит такие глупости, она же взрослая женщина! Особенно странно это, если учесть, что Джейн и за Уилла согласилась выйти, чтобы завести детей.

«Сумеешь ли ты простить меня, Уинифред?»

«Без тебя, Джейн, я бы лишилась обожаемого супруга, и некому было бы растить со мной наше дитя».

«А как же Джулиус?»

«Сказанного и содеянного не воротишь. Это относится к каждому мгновению жизни. Джулиус – твое прошлое, а не мое».

«Только не считай меня распутной женщиной. Я сама не знаю, что на меня нашло. Как будто это была не я, а кто-то другой».

Обе невесело рассмеялись.

«Пожалуй, над этим стоит подумать. Вероятно, все наши поступки имеют смысл. У меня будет ребенок. Я всегда хотела большую семью; мы с Уильямом схоронили достаточно детей, изрядно испили из этой горькой чаши. Уильям немало претерпел – незачем ему знать, чье это дитя. И знаешь что, Джейн? Если уж я приняла новую беременность, то тебе пора бы прекратить нытье по этому поводу».

Уинифред упрекала Джейн – но с каким великодушием! Есть ли пределы ее благородству?

«Если родится девочка, я назову ее Джейн».

«Не знаю, что сказать. Уини, я доставлю тебя в Шотландию!»

«Спасибо, дорогая Джейн. Боюсь, мне вновь придется положиться на твои силы».

«Мы больше не упомянем о Джулиусе Саквилле», – заключила Джейн, очень надеясь, что с этой историей покончено.

«Конечно. И что за беда, если ты будешь помнить о днях, проведенных с Джулиусом, всю оставшуюся жизнь, в какой бы эпохе, в чьем бы теле ты ни оказалась?»

Глава 29

Остаток ночи Джейн не спала. В эти часы она чувствовала, что дух Уинифред снова сдает позиции, а тело охватывает обычная слабость. В очередной раз от Джейн требовалась стойкость ради Уинифред. Времени на споры не было, хотя Джейн знала: Уильям не удовлетворен исходом последнего разговора. Перед рассветом в каморку постучался мистер Миллс, вошел и изложил план побега Уильяма.

– Вас спрячут в венецианском посольстве, в комнате для прислуги.

– Сколько я там пробуду? – помрачнел Уильям.

Мистер Миллс пожал плечами, а Джейн ответила:

– Столько, сколько понадобится. Мы слишком рисковали – нельзя, чтобы теперь все пошло насмарку. Ты должен благополучно пересечь Ла-Манш.

Было видно: Уильям недоволен тоном жены, гордость его уязвлена. Радость от того, что удалось избегнуть смерти, теперь уступила место обычному страху беглеца и изгнанника. Похоже, отныне чувство вины будет следовать за графом как тень. Неужели ему стыдно перед палачом, которого он обвел вокруг пальца?

– Уильям, прошу тебя: ради дела якобитов, в успех которого ты веришь, ради нашего сына, который будет благоговеть перед твоей отвагой, ради достойнейших леди – и достойнейшего джентльмена… – Джейн поглядела на мистера Миллса, – которые рисковали и продолжают рисковать абсолютно всем, – оставайся в живых, чего бы это ни стоило!

Во взгляде Уильяма появилась боль. Мистер Миллс отошел к двери. Джейн не собиралась повторять пощечину, даром что, по ее мнению, это очень помогло бы привести графа в норму.

Она подтолкнула Уильяма к окну.

– Похоже, я беременна, милый.

В груди поднялся ужас «хозяйки»; Джейн напрягла мысли, чтобы рассеять его.

– Не спрашивай, откуда я знаю. Женщины это чувствуют, я же много раз носила под сердцем детей.

– Но ведь прошло всего несколько часов! – воскликнул Уильям, вглядываясь в лицо Уинифред.

– Я сказала «похоже». Ты же знаешь, с какой легкостью случаются мои беременности. Уже ради одного этого счастливого события ты должен остаться в живых. Я люблю тебя, Уильям. Чего ты добьешься бессмысленным риском? Гораздо больше шансов тебе представится, если ты избегнешь преследования, окажешься вне досягаемости людей короля.

Уильям согласно опустил голову. Гнев его развеялся. Он обнял жену.

– Моя неблагодарность чудовищна. Прости меня, дорогая, – сказал граф, поверх головы Уинифред глядя на мистера Миллса. – Это непросто – позволять рисковать другим.

– Понимаю, милорд, – отвечал Миллс.

Джейн отстранилась.

– А теперь давай выслушаем план нашего друга.

– В Дувр вас отвезет карета, – начал Миллс. – Там будет ждать брат нашего венецианского посла. В целях безопасности вы, милорд, примете облик ливрейного лакея и поедете на запятках. Ливрея, конечно, будет венецианского образца.

– А дальше? – спросила Джейн.

– Наш друг – его зовут Веццози – договорится с капитаном судна, следующего через Ла-Манш. Вас возьмут на борт.

– Вы очень добры, мистер Миллс, – склонил голову Уильям. – Я направлюсь в Париж, в Шотландский колледж – там меня примут мои племянники.

– А как же королевская семья? – снова спросила Джейн.

– Разумеется, я буду счастлив, если ее величество удостоит меня аудиенции в Сен-Жермен ан-Ле. Быть может, король Иаков даже пригласит меня в Авиньон.

– Портшезы, наверно, уже ждут. Идемте, милорд; идемте, графиня. Путешествие начинается, – молвил Миллс.

Джейн поцеловала Уильяма, графа Нитсдейла, очень надеясь, что это в последний раз, не обращая внимания на щемящую тоску Уинифред, а затем подтолкнула его к выходу на лестницу.

– Я спущусь через минуту. Да хранит тебя Господь, любовь моя, – шепнула Джейн вслед графу.

* * *

Голову графа Нитсдейла оценили в умопомрачительную сумму – две тысячи фунтов. Однако еще страшнее были новости от миссис Миллс. При дворе говорили, что за спасение графа ответит головой его жена.

– Затаитесь, дорогая графиня, – предупреждала миссис Миллс. – Слишком многим известно, что мы с вами дружны, поэтому мы сменим квартиру, переместим вас на Друри-лейн, где никто даже не заподозрит вашего присутствия.

Уинифред нахмурилась, и миссис Миллс поспешила добавить:

– Разумеется, моя репутация ничуть меня не волнует. Однако власти могут начать слежку за моим домом, я же никоим образом не желаю, чтобы вас арестовали, когда вы так близки к благополучному завершению вашего плана. Побудьте на Друри-лейн несколько дней, а затем отправляйтесь в Шотландию. Вы знаете – я всегда к вашим услугам.

Сесилия ждала по новому адресу. Вместе они отсиживались на Друри-лейн два дня, пока миссис Миллс не принесла новость: Уильям без приключений добрался до Дувра, покинул Англию и уже высадился на французском берегу. Три женщины обнялись и пролили немало слез радости по случаю этого события.

– Мы это сделали! – повторяла Джейн.

– Нет, Уинифред, – это ты сделала. Твой план был безупречен, хитроумен, прост. Граф наверняка гордится тобой.

– Ах, мне бы твою уверенность, Сесилия, – вздохнула Джейн. – Ну да теперь мы можем тронуться в путь. Надеюсь, своим письмом к герцогине Баклей я вымостила гладкую дорожку в Шотландию.

– Все-таки я не уверена, милая Уинифред, что ты мудро поступила, доверив бумаге информацию о своем возвращении.

– Сесилия, не забывай: нет доказательств моей причастности к побегу графа. Я не выдала себя ни мольбами, ни ликованием. Герцогиня знает, что я не намерена появляться на людях. Возможно, если ей удастся донести эту мысль до генерального стряпчего по делам Шотландии, меня пустят в Терреглс без сопровождения.

Сесилия вздохнула.

– Не пойми меня неправильно, дорогая. Сама я считаю, что всегда следует предпринимать эту меру – писать заранее о своем прибытии. Но как бы в данном случае предупреждение не обернулось против тебя. Тебя ведь могут арестовать; даже наверняка арестуют.

– Поэтому мы с тобой поедем инкогнито. Я надену темный парик.

– Мы отправимся в дилижансе? – с надеждой уточнила Сесилия.

Джейн сложила крохотный ротик Уинифред в хитрую гримасу.

– Нет, верхом. Мы выжили в зимнюю стужу, прорвались сквозь снега. Весной поездка будет приятнее.

Джейн ничего не сказала о новом физическом состоянии своей «хозяйки». Она его проигнорирует, как и раньше, а весеннее тепло облегчит задачу.

Она стала думать о Южной Европе, где вскоре поселится Уинифред. Уж конечно, большое количество солнечного света благотворно повлияет на здоровье графини.

* * *

В Терреглсе сестра Уильяма уже начала подготовку к тому, чтобы заколотить дом.

Джейн и Мэри обнялись, прослезились, выслушали дурную весть от старого садовника.

Верный Бран стоял, понурив голову, мял в руке шапку, ждал, когда женщины наплачутся. Первой его заметила Сесилия.

– Уинифред, похоже, есть новости.

– Здравствуй, Бран, – сказала Джейн.

Бран провел пятерней по волосам, поклонился.

– Вот это радость так радость! Дождался я своей доброй хозяйки! То-то мы ликовали, как прослышали про господина графа да про ваше возвращение, миледи!

Джейн почувствовала, как растягиваются в улыбке губы Уинифред.

– Славный Бран! Ну, выкладывай, какие новости?

– Южный ветер, миледи, – он все дует, дует, все смердит, простите за выраженье. И нынче то ж. Я слыхал, солдаты границу перешли.

Джейн напряглась, вычисляя, когда солдаты заявятся в Терреглс. Решение задачки подсказала Уинифред – через несколько часов.

– Что ж, пусть приходят. Они здесь ничего не найдут. Спасибо тебе, Бран. Ну, ступай, принеси сам знаешь что.

– Сей момент, миледи, – снова поклонился Бран. – Инструмент-то мой наготове.

Мэри и Сесилия изобразили недоумение.

– Я зарыла документы, а сейчас должна их откопать – они обеспечат будущее моему сыну, – объяснила Джейн. – Анна здесь?

– Я не посмела подвергать опасности жизнь твоей малютки, ведь солдаты могли явиться в любой момент. Анна сейчас в Траквере, с нетерпением ждет свою матушку.

Уинифред прижала руку к груди, облегченно вздохнула.

– Мы с Браном быстро управимся. Сесилия, укладывай вещи. Не бери лишнего, только самое необходимое. Мы немедленно отбываем в Пиблс.

Джейн претило повторять зимнее путешествие в Пертшир, а оттуда на юг, но на сей раз ее ждал европейский порт. Однако слова, сорвавшиеся с губ Уинифред, принадлежали только Уинифред, и Джейн положилась на «хозяйку». Впервые с тех пор, как она очнулась в Шотландии, решение от нее не зависело.

Мэри протянула ей письмо.

– Вот, адресовано тебе, дорогая Уинифред. А от кого – неизвестно.

Джейн взяла письмо, сунула в карман, стала снова подгонять Мэри и Сесилию:

– Поторапливайтесь! Мы отправимся в путь сразу, как только я вернусь из сада. Сесилия, душенька, будь добра, поищи мои фиалковые духи. Не упомню, куда я сунула флакон.

И она вместе с Браном пошла в сад. Теперь ее движениями руководила Уинифред; она же думала и решала. Это было странное ощущение – Джейн даже себе не смогла бы его объяснить. До сих пор она управляла «хозяйкой», но во время путешествия обратно на север ей стало казаться, что ее выдавливают из тела Уинифред.

Джейн помалкивала – с того дня, как открылась беременность, ее терзало чувство вины. Что бы ни происходило в теле Уинифред, Джейн знала: «хозяйка» в прямом смысле изгоняет ее. Теперь она носит дитя, стремится воссоединиться с мужем – лишний «багаж» ей без надобности.

Джейн это понимала. Но не представляла, как вырваться окончательно, освободить Уинифред и самой вернуться к прежней жизни.

Бран между тем что-то говорил. Джейн уловила обрывок фразы.

– «Мое королевство – Германия». Так король выразился, по слухам.

Джейн стряхнула лишние мысли.

– Да, похоже, он не склонен считать Англию своим домом.

– Значит, надо было в Германии сидеть! Я так кумекаю, миледи.

Джейн рассмеялась.

– Ты прав, Бран. А то вон сколько из-за него проблем.

Джейн решила, Бран толкует об отъезде короля.

– Сказывают, он казнил якобитов, миледи. А бедняги-то надеялись, что смилуется. Не зря же испокон веков узник, бывало, явит прошенье пред королевские очи – и, глядишь, король его прощает.

– На сей раз не получилось.

– То-то и оно, – закивал Бран. – А еще сказывал один путник, будто англиканского священника повесили да еще и четвертовали за то, что в мятеже участвовал. А он, болезный, такую речь перед казнью произнес, что к нему больше сердец обратилось, чем если б он пытками стращал.

Бран остановился.

– Вот отсюда, миледи, извольте шажочки свои счесть. Я не сумею – в арифметике не силен.

Опираясь на руку Брана, Джейн шла и вслух считала шаги. Наконец они достигли нужной точки.

– А я и забыла, как славно здесь весной. Совсем не то, что промозглым зимним вечером!

– Я тогда все боялся, как бы вы на льду не поскользнулись, миледи, – с чувством произнес Бран. – Землица-то оттаяла – значит, скоро откопаю сокровища да в ваши белые ручки отдам, – заверил он и взялся за лопату.

Джейн вдыхала прохладный воздух, напоенный запахом молодой травы. Из земли отчаянно пробивались стебли, на деревьях набухали зеленые почки. Цветы появятся не раньше чем через месяц, но веяние весны уже сейчас взбодрило Джейн, направило мысли на возрождение. Она была уверена: Уинифред думает сейчас о будущем ребенке. Джейн настолько дезориентировал шум двух сердец, которые бились теперь в теле «хозяйки», что она не сразу заметила: на холме маячит некая фигура. Вот она приближается, вот пересекает границу владений семьи Нитсдейл, движется через рощу, ступает на луг.

Все расплылось перед глазами у Джейн. В следующую секунду она поняла: к ней идет прачка Робин.

В животе заныло, как при взлете самолета. Но как же объяснить все Уинифред, для которой ощущения сродни тошноте?

– Миледи, вам нехорошо? – забеспокоился Бран.

– Все в порядке. Просто я устала. Очень устала, Бран. А впереди еще долгий путь. Я думала о предстоящем путешествии.

– Может, принесть вам чего-нибудь, миледи?

В руках у Брана уже был заветный сверток.

– Нет, спасибо. Я пожалуй, пройдусь напоследок по усадьбе.

Бран понял.

– Желаете, чтоб я сопроводил вашу милость? А то, упаси Господь, еще оступитесь.

Джейн улыбнулась.

– Я недолго. А ты ступай в дом, отдай этот сверток мисс Сесилии, пусть упакует вместе с моими вещами. Скажи, я сейчас приду. Я прощаюсь навеки, славный Бран. Хочу запомнить каждую мелочь, сохранить в памяти место, где была так счастлива с мужем и детьми.

Бран молча удалился, не подозревая, с какой силой бьется сердце Уинифред. А она бежала не чуя ног; вступила на тиссовую аллею. Плащ сразу промок, она не обратила на это внимания. Убедившись, что из дома ее не видно, Джейн позвала:

– Робин!

– Я здесь, – откликнулся знакомый голос, и загадочная сообщница Джейн выступила из-за старого толстого тиса.

– Я знала, что найду тебя!

Голос сорвался – всего за сотню шагов в Джейн скопилось невероятное эмоциональное напряжение. Сколько требовалось сообщить – а слов не было, только вздохи и тихие слезы.

– Сейчас я говорю только с тобой, Джейн. Час пробил.

– Час? – плача, переспросила Джейн.

– Да. Пора возвращаться туда, откуда ты пришла.

Слезы полились в три ручья, но все так же беззвучно. Едва ли Робин расслышала жалкое «спасибо» Джейн. И непонятно, почему в этот миг ее мысли устремились к Джулиусу Саквиллю.

«Похоже, история с этим мужчиной не закончена», – непривычно твердым голосом заявила Уинифред.

«Нет, нет, дело в другом, – упиралась Джейн. Машинально она сунула руку в карман. Качнула головой, вдруг почувствовав себя ненужной. – Уинифред, а ты уверена, что достаточно окрепла?»

«Для путешествия в Грейвсенд и далее в Европу? Вне всякого сомнения. Со мной будут двое моих детей; меня ждут муж и сын. Решение принято – сначала я поеду в Остенде. Повидаю сестру, передохну. Знаешь, ведь моя сестра – настоятельница монастыря. Там, в тишине и покое, я буду ждать, пока моя беременность перейдет в безопасную фазу. Не волнуйся, дражайшая Джейн, я выдержу все, что небесам будет угодно мне послать. А сама ты достаточно сильна? Сможешь ли оставить нас?»

«Я…»

Джейн запнулась. До сих пор ее желание вернуться домой было слишком сильным; Джейн не приходило в голову, что она может скучать по этому миру.

«Я никогда не забуду тебя, Уини. Я буду помнить, какая ты отважная».

«Нет, Джейн, это ты отважная. Ты – сильная. Надеюсь, твои печали будут утолены, так же как и мои; ты найдешь любовь и счастье в объятиях своего избранника. Спасибо, что вернула мне мужа».

«А как же Сесилия?»

«Сесилия не догадается. И скучать по тебе не будет, ведь она не подозревала о твоем присутствии. Придется мне скучать за двоих».

Джейн вымучила улыбку, очень надеясь, что Уинифред почувствует ее тепло. Уинифред смотрела назад, на Терреглс; Джейн повернула «хозяйскую» голову к Робин.

– Надо спешить, – сказала мнимая прачка.

– Как это произойдет?

– Вы намерены ехать в Пиблс, верно, миледи?

– Верно, – отвечала Джейн. – За Анной.

– Что ж, расклад идеальный, ведь через Пиблс проходит один из старейших прямых путей; он связывает замок Стерлинг с островом Айона. Много веков назад монахи проделывали именно этот путь, но вам в том нет нужды. Вы должны следовать моим указаниям. Я приведу вас туда, где особенно сильны мистические силы. Дальше, Джейн, ты оправишься в одиночестве.

Глава 30

Итак, Джейн, все еще в теле Уинифред, сидела на валуне и раздумывала о превратностях судьбы, параллельно удивляясь, что успела привыкнуть к холоду. Разве смогла бы она в реальной своей жизни сидеть вот так, на камне, на продуваемой всеми ветрами пустоши, ранней весной, в северной Британии, имея из одежды, кроме платья, только плащ, шарф и перчатки? Однако же сидит и не замечает холода – быть может, еще и потому, что поглощена письмом.

Письмо было от Джулиуса. Джейн сунула руку в карман – и вот оно, пожалуйста.

«Моя возлюбленная Джейн!

Столь тяжело было смотреть на тебя в Вестминстере, что моя трусость взяла верх и я покинул зал суда, не выдержав этой пытки. Однако боюсь, Джейн, что не сумею избавиться от воспоминаний о тебе и они будут преследовать меня до конца дней моих.

Не знаю, суждено ли нам свидеться. Я слышал о том, что благодаря твоей отваге и безупречному плану твой муж совершил дерзкий побег из Тауэра. Готов поклясться, что горд не менее, чем если бы лично вызволил графа. Ты удивительная женщина. В твоем чреве пылает священнейший, чистейший огонь! Уилл Максвелл – счастливец. Вновь прошу прощения за то, что воспользовался ситуацией.

Храни тебя Господь, моя обожаемая Джейн. Так я всегда буду называть тебя в мыслях – Джейн. Моя Джейн. Вспоминай обо мне иногда. Быть может, ткач, что трудится над гобеленом жизни, смилостивится надо мною, грешным, и даст мне шанс вновь увидеть тебя.

В надежде на это я приеду в Терреглс осенью, когда опадут последние листья. К тому времени ты решишь, как жить дальше. Если ты выберешь жизнь с Уильямом Максвеллом, клянусь никогда больше не тревожить тебя. Что бы ты ни выбрала, желаю тебе всяческого счастья и уповаю на переплетенье наших нитей в гобелене жизни, пусть и случайное.

Остаюсь твой навеки

Дж. С.»

Дочитывая последние строки, Джейн обливалась слезами. Увы, ничего нельзя было сделать. Она должна возвращаться домой. Она войдет в свое тело, снова станет Джейн Грейнджер. Именно поэтому она сидит сейчас на валуне, ждет. Разумеется, Сесилия протестовала – не хотела оставаться в Траквере с Анной и родственниками Уинифред, но Джейн удалось убедить бедняжку.

– Я дала обещание мужу, – лгала Джейн, зная, что Уинифред простит ее.

– Что хорошего граф нашел в этой пустоши? – недоумевала Сесилия.

Джейн взглянула на Мэри.

– Однажды, еще мальчиком, Уильям там побывал. Ему кажется, это место исполнено духовной силы. Впрочем, толком он не может объяснить.

В глазах Мэри отразилось изумление, однако она промолчала.

– Допустим; но как это связано с твоим сегодняшним визитом туда, дорогая Уини? – не сдавалась Сесилия. Джейн знала: подруга искренне беспокоится. Поэтому она затолкала раздражение подальше.

– Так и связано. Уильям уверен, что больше никогда не ступит на эту священную землю, вот и попросил меня побывать в Пиблс, хранящем первые и ярчайшие впечатления его детства.

Мэри покачала головой, как бы говоря, что больше не желает потворствовать подобным причудам.

– Что ж, если это важно для него…

– Очень важно, – подтвердила Джейн.

Тут уж Сесилии было нечем крыть, раз даже родные Уильяма согласились отпустить Уинифред одну.

– Если это облегчит ему бремя изгнания… – пробормотала Сесилия.

Джейн улыбнулась.

– Спасибо, дорогая. Будь добра, собери и одень Анну. Мы тронемся в путь сразу, как я вернусь из Пиблс. Это займет всего один день.

Просить экипаж ей не пришлось.

– Велю юному Энгусу отвезти тебя, милая сестрица, – сказала Мэри.

И вот Джейн – в круге, выложенном из камней. Энгус отправлен в ближайшую деревню за элем и сыром, столь необходимыми в пути. Предложение исходило от Уинифред. Таким образом, Джейн была предоставлена самой себе.

Впрочем, не совсем. К валуну приближалась знакомая фигура. По узенькой тропинке, обрамленной ростками папоротников, перемещалась Робин. Ноги ее не оставляли следов, весенняя грязца не липла к длинному подолу. Казалось, Робин не идет, а парит над землей.

– Место достаточно уединенное, – констатировала Робин.

– Где мы находимся?

– Окрестные жители зовут это место Эйнсоф. Словцо известно лишь тем, кто родился поблизости. Вот почему я дала тебе карту. Ты спрашиваешь, что означает название? Думаю, значение давно переврали. Главное, что здесь прослеживается связь с миром духов, который не имеет ни начала, ни конца.

– Ты говоришь о бесконечности?

Вместо ответа Робин передернула плечами.

– Почему ты выбрала именно это место?

– Ты знаешь, что такое линии лей?

– Уилл пытался объяснить, но я не совсем поняла.

– Да, но зато поверила ему до такой степени, что сама рискнула отправиться в точку пересечения линий лей.

Джейн понурилась.

– Не то чтобы я поверила. Просто я была в отчаянии, и отчаяние толкнуло меня на этот путь. А еще страх – очень сильный страх.

– Страх потерять Уилла? Или страх одиночества? А может, страх остаться незамужней?

– И то, и другое, и третье.

– Удивительно, что ты меня не перебила, не сказала, что отправилась в путь ради любви.

– Старая, истрепанная фраза; износившееся чувство.

Робин была непреклонна.

– Однако именно это чувство доминирует над прочими чувствами едва ли не всех известных тебе людей. И пожалуй, над чувствами большинства оставшихся в твоем мире.

Джейн промолчала. Ей надоело играть словами. Она устала от экспериментов над собой, от проверок. В конце концов, ради Уилла она выложилась по полной.

– Значит, мы на линии лей? – уточнила она ровным голосом, мягко стараясь увести Робин от темы любви.

– Да. Мы ступили на прямой путь, который соединяет Монтроз, что на восточном побережье Шотландии, с западным островом Айона. Путь лежит через духовно значимые точки, такие как Фортингалльский тис, Глен-Лайон, Тобермори на острове Малл. Кстати, Тобермори переводится как Колодец Марии.

– Значит, сила этого места равна той, что содержит Айерс-Рок?

Робин улыбнулась, как улыбаются наивному вопросу ребенка.

– Нет, милая Джейн. Именно поэтому тебе понадобится моя помощь.

– Ты отправишь меня домой?

– Да.

Джейн уловила вздох облегчения, исходящий от Уинифред.

– Каким образом?

Робин сунула руку в полотняный мешочек, который носила как перевязь, извлекла миниатюрный флакон.

– Уинифред, пожалуйста, выпей это. Джейн, я обращаюсь к Уинифред потому, что здесь требуется ее готовность, а не твоя.

Джейн затаила дыхание.

«Давай же, пей!» – мысленно просила она «хозяйку». Только бы Уини согласилась!

Ощущения у Джейн были поистине сюрреалистические, когда Уинифред по собственной воле взяла флакон, полностью контролируя свое тело. Опять этот эффект выдавливания, пустота, заполняемая внутренней сущностью Уинифред. Джейн отступала, поначалу ненамеренно. Даже досадовала, что ее «задвигают». Но потом она с этим смирилась – так было нужно.

Чувство времени она потеряла, не могла сказать, секунды прошли или минуты. Но когда сознание вернулось к ней, Джейн ощутила себя невесомой, как мыльный пузырь. Она слышала голос Робин, но он доносился словно через длинную узкую трубу, и в пустоте, в которую угодила Джейн, отзывался металлическим звоном.

– Уинифред? – позвала Робин.

– Да? – откликнулась Уинифред.

– Bienvenue [12], – сказала Робин, приветствуя Уинифред по-французски. Она явно знала, как вызвать улыбку графини Нитсдейл.

– Раз мы отправляемся в Италию, правильнее сказать «Benvenuto».

– Вы бывали в Италии, графиня?

Уинифред, по мысли Джейн, должна была отрицательно покачать головой.

– Не волнуйтесь. Вы влюбитесь в Рим. Этот город куда краше, чем Париж. Наверняка и граф его предпочтет.

– Почему?

– Сами увидите. Спасибо, что так милостиво приютили Джейн.

– Джейн сторицей отплатила за приют, – со всегдашним великодушием отвечала Уинифред.

– Похоже, она сделала вам особенный подарок?

Джейн чувствовала, что Уинифред потупила взор. Не могла бы сказать наверняка, смущена ли Уинифред прямотой Робин или же ей стыдно беременности. Так Джейн этого и не узнала – Уинифред не ответила, а Робин не стала допытываться.

– Содержимое флакона ребенку не повредит.

– А мне?

Джейн показалось, Робин хихикнула.

– Это снадобье избавит вас, графиня, от всего лишнего. Вы заснете, но скоро проснетесь. Пейте, пока Энгус не вернулся.

Издалека послышался звук, который издают при глотании, и тотчас Джейн стало клонить ко сну. Ей хотелось заснуть, мягко скатиться по склону небытия, но рядом прозвучал голос Робин:

– Идем со мной, Джейн.

– Я не знаю, как это делается.

– Нет, ты знаешь. Идем. Помнишь ветер на Айерс-Рок? Помнишь, как он дул тебе в лицо, старался сломить? Сейчас я стану ветром. Я – ветер, Джейн. Доверься мне, следуй за мной.

– Робин, а там, дома, все будет по-прежнему?

– Никогда ничего не бывает по-прежнему.

– Мы еще встретимся?

– Не могу сказать.

– А если ты мне понадобишься? – настаивала Джейн, твердо решив добиться определенного ответа.

– Понадоблюсь ли я тебе? Возможно. Правильно ли это будет? Едва ли. Сможешь ли ты увидеть меня? Не знаю.

– Как мне вызвать тебя? – не отставала Джейн.

– Через трещину на зеркале, – последовал почти издевательский ответ.

– Отнеси меня домой, Робин. Прощай, дорогая Уинифред.

* * *

Джейн пришла в себя от жуткой тряски по ухабистой дороге. Насколько она могла понять, ее везли на переднем сиденье автомобиля. Сквозь неплотно сомкнутые веки бил яркий солнечный свет; болела голова, за окном мелькал пейзаж – выжженная кирпично-красная пустыня. Однообразие изредка нарушали серые колючие кустарники. «Я в центральной Австралии», – догадалась Джейн.

Она осторожно повернула голову налево и, не размыкая полностью век, попыталась увидеть, кто же сидит за рулем. Водитель был в полинялом камуфляже под цвет жалкой пустынной флоры. Коричневой рукой он нашарил бутылку и протянул Джейн.

– Пей давай, – велел водитель.

Дальше притворяться было бессмысленно.

– Постарайся выпить как можно больше.

– Вы кто? – прохрипела Джейн.

– Джимбо. Следопыт. Нас тут несколько дюжин по пустыне рыщет, а удача мне улыбнулась.

Кожа темная явно не от загара, должно быть, Джимбо – абориген, прикидывала Джейн. Спрашивать казалось невежливо. Ее спаситель широко улыбался, глаза цвета черного кофе сияли над огромным ртом, полным крупных белых, редко посаженных зубов. Наверняка парню зубная нить без надобности.

– Извините за хлопоты.

– Как тебя сюда занесло, сестричка?

«Сестричка?»

– Сама не пойму.

По крайней мере, это правда. Дальше последовала ложь.

– Я хотела подняться на скалу…

Джейн отпила еще воды.

– Ну вот, поднимаюсь, поднимаюсь, а тут ветер налетел неизвестно откуда… дальше ничего не помню.

– Ты в курсе, что несколько дней пропадала?

Машина продолжала подпрыгивать на ухабах. Местность была незнакома Джейн.

– Где это мы?

– От Олгас [13] едем.

– Ничего себе!

– То-то и оно. Как тебя сюда занесло, ума не приложу. Получается, ты километров пятьдесят протопала – и ничего не помнишь?

Джейн только головой помотала. Робин вернула ее в Австралию. Учитывая расстояние от Шотландии и разницу в два века, погрешность в пятьдесят километров не считается.

– Мне очень неудобно. Простите, – повторила Джейн.

Затрещала рация, Джимбо стал говорить, что нашел Джейн и что она «не в себе». Приглушенный голос в аппарате, по мнению Джейн, нес полную абракадабру, а вот Джимбо, похоже, понимал все до последнего слова. То, что он говорил в ответ, также было за гранью понимания Джейн.

– Угу. Ага. Ну. Не, она ничего не помнит, братишка. А? Минут через тридцать?

Последнюю фразу он произнес с вопросительной интонацией, даром что отвечал собеседнику. Индивидуальная особенность австралийцев; милая черта, позволяющая легко знакомиться. Джимбо вернул рацию на место.

– Ты как – в порядке? Салон мне не заблюешь?

Джейн хрипло рассмеялась.

– Не волнуйся. Как здорово, что ты меня нашел.

– Ты, наверно, солнечный удар схлопотала, сестричка. Мы с ног сбились. Родители твои, небось, все глаза выплакали.

– А вы все-таки не сдались. Спасибо.

– Австралийцы так просто не сдаются. Хотя в жару и несколько дней могут окончиться плачевно. Даже нам, следопытам, несладко приходится – а ведь у нас снаряжение.

Джимбо испытующе оглядел Джейн, поскреб густые темные волосы, местами золоченные на кончиках. Как же славно, что ее нашел именно этот симпатяга. Джейн рассмеялась от радости.

– Нас, уроженцев Уэльса, тоже с детства закаляют и к трудностям готовят.

– Судя по тебе, так оно и есть, хотя где этот твой Уэльс, я понятия не имею. Что ты пила и ела все это время?

– Кажется, я брала с собой воду и пищу, – солгала Джейн. – Вспомнила: у меня были фрукты, хлеб, несколько шоколадок. И бутылка воды. Да, именно так. – Джейн откашлялась, сделала огромный глоток, как бы стараясь запить чудовищную ложь.

– Ну, с таким запасом можно продержаться. В смысле, без еды три дня – еще куда ни шло, а вот без воды – верная смерть.

Джейн хотела было попросить Джимбо закрыть тему, но сообразила: этот вопрос с вариациями будет задан ей неоднократно, едва она вернется в цивилизованный мир. Вообще надо сочинить легенду, притом правдоподобную. Поможет только ложь.

Потому что правда – абсурдна.

Глава 31

Лондон был затянут туманом и прыскал почти невидимым дождем – в такую морось не хочется открывать зонт, но мельчайшие капли усеивают плечи и руки, зависают на шерстинках пальто, выводя женщин из себя.

Джейн пригладила волосы оттенка старого золота (от сырости они начали виться), уставилась на себя в зеркало. Непривычное ощущение – видеть в зеркале не Уинифред! Джейн похудела. «Никогда не помешает сбросить пару-тройку фунтов!» – подумала она, победно сверкнув глазами. Щеки запали, стало еще заметнее, какие у Джейн высокие скулы (мама называла их «яблочки»). Легкий румянец – следствие нервного напряжения. Джейн облизнула сухие губы. Она специально не воспользовалась ни помадой, ни блеском – ей хотелось поцеловать Уилла, не извиняясь за липкость – мужчинам не нравится вкус косметических средств. Уилл говорил, что губы Джейн по форме напоминают лук Купидона, каковой Купидон всю жизнь искал главную цель – губы самого Уилла.

Взгляд затуманился. Уиллу хватало романтичности на двоих. Джейн распахнула золотистые ресницы. Она думала, не накрасить ли их тушью. Впрочем, то ли сказались недели, проведенные в теле Уинифред, то ли просто у нее изменилось мировосприятие, но косметические ухищрения заодно с модной одеждой представились излишеством. Ничего наносного не будет нынче у Джейн. Ей нравится ее лицо – как ей его недоставало! Гены у нее отличные. Джейн знает, что красива классической красотой, а не «на любителя». У нее нежный овал лица, правильные черты, ровные зубы, брови средней густоты, летящие, будто некий художник нанес их двумя смелыми мазками. Глаза сразу привлекают внимание – из-за редкого светло-серого оттенка радужки. Говорят, у Джейн «нездешний» вид. Раньше ей это льстило, а теперь… Теперь – неприятно, ведь она по себе знает, каково быть «нездешней».

Джейн хотелось забыть о своих приключениях; увы – существование в теле графини Нитсдейл, похоже, навсегда запечатлелось в памяти. Лондон тысяча девятьсот семьдесят девятого года казался странным. Чисто, как в реанимации, думала Джейн, по сравнению с началом восемнадцатого века. При этом она понимала: едва ли хоть один нынешний лондонец с ней согласится! И все же, несмотря на грязь, заразу, нищету (Джейн еще повезло не слишком тесно и не слишком долго соприкасаться с этими явлениями), Лондон начала восемнадцатого века представлялся ей бесконечно романтичнее, чем Лондон века двадцатого, населенный прагматиками, не знающими настоящих трудностей. Не дай бог оказаться в подземке в час пик – затопчут, задавят еще на спуске. Люди рвутся на вокзал Виктория, чтобы покинуть город хоть на несколько часов и насладиться зелеными просторами на юге страны. На платформе действует закон «Человек человеку – волк». Никакого тебе визуального контакта, все ждут, когда порыв влажного ветра из туннеля возвестит: сейчас приедет поезд. Вот он приближается, грохочет, дышит на пассажиров несвежим теплым воздухом с привкусом металла. Лишь тогда взгляды скрещиваются – ни дать ни взять гладиаторские мечи. Где откроются двери? Проскочу ли я прежде ближнего моего? Смогу ли протолкнуться сквозь живой заслон, который если и пропустит меня с неохотой, то не замедлит сомкнуться вновь?

Даром что к услугам Джейн были теперь ватерклозеты – одно из величайших достижений техники, с ее новой точки зрения, – она определенно скучала по галантности и элегантности, свойственным восемнадцатому столетию. Почему раньше женщины этой эпохи представлялись Джейн забитыми, затюканными сплетницами, единственной целью которых было замужество? Джейн могла назвать достаточно своих современниц, также снедаемых этой мыслью. В прежние времена женщины умели добиваться желаемого – просто они решали стратегические задачи за чашкой чаю.

Джейн раздражала и уличная музыка – новые романтики, панки, даже «Карпентерс» со своими прилизанными композициями. Совсем недавно эти мелодии казались крайне актуальными, но теперь, после погружения в прошлое, Джейн очень расстраивалась при мысли, что ее дети не станут учиться играть на клавесине, как маленькая Анна Максвелл. Будущая дочка Джейн никогда не станцует кадриль, не сошьет платье, не узнает с юных лет, как вести хозяйство. Джейн заглянула в мир, где телефоны никому и не снились, а жить должна в мире, где телефон – обязательная принадлежность каждого дома. Еще несколько лет – и, если ученые не врут, каждый сможет носить телефон в кармане! Значит, будет утрачено искусство писания писем, с тоской думала Джейн, вспоминая размашистый почерк Джулиуса Саквилля. Два его письма она выучила наизусть – ведь взять их в двадцатый век было нельзя. Письма остались в Пиблс, на древней линии лей.

Родители примчались за ней в аэропорт Манчестера, намеревались сразу везти в Уэльс на машине. Впрочем, они не удивились, когда Джейн заявила, что хочет в Лондон. Напротив – родители ожидали такого решения, были к нему готовы. Поездка получилась напряженная: Кэтлин Грейнджер до сих пор не отошла от шока, говорила медленно, намертво вцепилась в руку Джейн. Отец сидел с другого боку, впившись ей в локоть. Джейн была словно под конвоем бдительных родителей. Даже Джульетта, которая вела машину, то и дело смотрела в зеркало заднего вида – и встречала затравленный взгляд младшей сестры.

Рассказывать правду о своих приключениях нечего было и пытаться. Поэтому Джейн выдавала «легенду», детали которой продумала, пока летела из Австралии. В Северной территории [14] имела место короткая пресс-конференция – этакая генеральная репетиция «легенды». Излагая свою ложь, Джейн оттачивала затуманенные взгляды, пожимание плечами и вариации на тему «Честное слово, не помню». Сбивчиво, но с достаточным для алчной прессы количеством подробностей объяснила, что подвигло ее на «паломничество». Добираясь в рассказе до неожиданного порыва ветра, Джейн упорно ссылалась на потерю памяти.

Врачи, осмотрев ее, выдали заключение: вполне здорова, если не считать «провала», но организм истощен и обезвожен. Джейн радовалась, что от природы миниатюрна – иначе любители мистицизма объявили бы ее феноменом.

И вот Джейн дома – выдохшаяся, измученная, остро чувствующая, с каким трудом ее тело принимает обратно подзагулявшую душу. Сбежав из-под бдительного присмотра близких, она смотрится в зеркало в больничном туалете, пытается собраться с мыслями.

Вчера Уилл окончательно очнулся, но все еще «нестабилен», как предупредила Джульетта.

Джейн вынесла встречу с Максвеллами в больничном вестибюле, наскоро изложила «легенду». Терпела, когда ее тискали в объятиях, чмокали, передавали дальше. Хорошо, что пробуждение Уилла и ее возвращение совпали по времени – меньше подозрений окружающих. Впрочем, одна Джейн понимала магический смысл этого совпадения – Уинифред с Уильямом воссоединились и находятся в безопасности. Джейн спасла жизнь Уильяма, как ей и было предназначено, и вот результат – ее Уиллу даровано возрождение.

Как хрупка человеческая жизнь, думала Джейн, зачесывая назад свои медово-золотые волосы, распрямляя их по мере сил. Эта прическа нравилась Уиллу. Сама Джейн предпочитала «хвост», а Уилл с удовольствием запускал пальцы в ее волосы, когда смотрел фильм, ласково трепал их, занимаясь с Джейн любовью.

Отражение в зеркале дрогнуло, и на исполненный ужаса миг Джейн увидела позади себя Джулиуса. Тот глядел с болью в темных глазах – такие взгляды ему особенно удавались. Нет, почудилось. Джейн сморгнула. В зеркале отражалась она в компании собственных веснушек, которые обычно скрывал тональный крем. Веснушки, легкий австралийский загар – что ж, вид вполне позитивный.

– Джулиус, – зашептала Джейн, – теперь ты должен меня оставить.

В туалет вломилась Джульетта, сопровождаемая скрипом двери.

– Джейн, где ты застряла? Тебя все заждались. Медсестры говорят, Уилл уже сам может садиться и готов к встрече с семьей.

– Он знает, что я здесь?

Джульетта покачала головой, заговорщицки улыбнулась.

– Нам не терпится стать свидетелями воссоединения влюбленных. Диана уже обсуждает с мамой детали свадьбы. Совсем с ума посходили. Впрочем, они так счастливы, что вразумлять их не хочется. В смысле, у нас будет хеппи-энд. Честно говоря, я думала, что нам такое не светит.

Джейн сглотнула. Она не могла объяснить сестре крайнюю степень своего волнения, не смела сказать родителям, что случившееся с ней в другом мире полностью трансформировало ее суть. И уж конечно, ни за что не призналась бы Диане и Джону, что изменила их сыну, стала падшей женщиной. Разве вправе была Джейн портить людям радость, искристую, как шампанское?

– Да, понимаю, – кивнула Джейн.

Джульетта обняла ее.

– Знаешь, сестричка, пока ты не потерялась, я не понимала, насколько ты мне дорога.

Джейн, несколько потрясенная таким признанием, позволила себя потискать и потискала сестру в ответ.

– Я… я так скучала по тебе и папе с мамой. Извини, что не принимала вашу помощь, не ценила поддержку. Просто восхождение на Скалу казалось важнее всего на свете.

Джульетта шмыгнула носом.

– Не реви, а то я тоже разревусь, – предупредила Джейн.

Глаза Джульетты затуманились.

– Не расслабляйся, Джейн. Приступ сентиментальности у меня ненадолго, скоро все будет по-старому. Ну, идем же. Тебе, наверно, не терпится поцеловать жениха.

– Не только не терпится, но и не верится. Я тут сама себя щипала – а вдруг сплю? – делано оптимистичным тоном ответила Джейн.

– Доктор Эванс хочет тебе сначала что-то сказать. Тебе одной.

– Ладно, послушаю доктора Эванса.

Джульетта потащила сестру в приемный покой отделения интенсивной терапии.

Встретила их улыбчивая медсестра Эллен.

– Вы вернулись! – воскликнула медсестра и немало удивила Джейн, заключив ее в объятия. Похоже, нынче всем приспичило тискать Джейн. – Ваша магия сработала, – зашептала Эллен ей на ухо и не удержалась, чтобы не поддразнить: – Хорошо, что вы здесь, а то я собиралась просить Уилла жениться на мне.

Джейн высвободилась из объятий, давая себе слово не плакать, но чувствуя, что подбородок дрожит. Она сглотнула комок, взяла себя в руки.

– Мне нелегко пришлось.

– Представляю. Доктор Эванс попросил ваших родителей и Максвеллов подождать в коридоре. Уиллу будет неловко общаться с вами при стольких свидетелях.

– Доктор Эванс совершенно прав. Честно говоря, Эллен, я не думала, что все произойдет уже сегодня.

Нельзя же признаться Эллен, что Джейн мечтала о другом мужчине, да еще из другой эпохи!

– Хочу побыть с Уиллом наедине.

– Вчера он несколько минут говорил с родителями. – Эллен снова приблизилась к Джейн. – С тех пор он отдыхает, мы не пускаем к нему посетителей. Максвеллы, конечно, так и рвутся, но доктор Эванс им сказал, Уилл сейчас находится в так называемом состоянии перезагрузки. Ой, что-то я заболталась. Вас ждет доктор Роберт Эванс, а потом у вас будет несколько минут на свидание с женихом. – Эллен оглянулась на взволнованных родственников. – Извините, это ненадолго.

Эванс ждал в коридоре. Уилл спал. При виде жениха у Джейн перехватило дыхание. Она обещала себе не плакать, но не сдержалась. Уилл был точно ангел – такой тихий, такой золотоволосый, такой нереально красивый. Однако страхи Джейн подтвердились. Она испытывала к жениху то же самое, что испытывала к ней самой Джульетта. Радость от встречи была чисто сестринская. Мужчина, к которому Джейн рвалась душой и телом, находился далеко, а не на больничной койке. Подберет ли она подходящие слова, сумеет ли все объяснить Уиллу, который проделал столь же долгое и опасное путешествие к ней, что и она – к нему?

«Джулиус», – мысленно простонала Джейн, и слезы покатились по ее щекам. Конечно, их приняли за слезы радости.

– Здравствуйте, Джейн, – заулыбался Эванс ей навстречу. – Добро пожаловать домой. Слава богу, вы живы и здоровы.

Эванс также стиснул Джейн в объятиях – кратких, но очень крепких. Что за день сегодня!

– Да вы хрупкая, точно птичка! Неудивительно, что с Айерс-Рок вас ветром сдуло.

– А вы разве видели Айерс-Рок?

– И видел, и поднимался на нее, и даже имя свое в книге написал. Дивные ощущения. Впрочем, конечно, скорее положительные, в отличие от ваших.

– Что верно, то верно, – откликнулась Джейн. Эванс, разумеется, не понял глубинного смысла ее слов.

– Вынужден вас предупредить: в сознании Уилла еще предостаточно белых пятен.

– Странно было бы, если бы их не было вовсе.

– Я имел в виду, что мы пока не имели возможности в полной мере оценить ущерб, нанесенный его мозгу.

– Понимаю. Но он ведь говорит?

– Говорит. Только он растерян.

– Он понимает, где находится?

– Уилл в курсе, что лежит в больнице. В курсе, что получил травму. Об инциденте ничего не помнит. Узнал родителей. Правда, с тех пор их не видел. Уже несколько часов прошло. В основном он спит.

Эллен стиснула локоть Джейн.

– Сегодня утром он здорово нас рассмешил. Рассказывал про свое детство. Уилла угораздило расхвораться под Рождество, так родители устроили вечеринку у него в спальне, чтоб ему не было одиноко.

Джейн улыбнулась и докончила:

– А его, беднягу, вырвало прямо на тетушку Эсме!

Эллен хихикнула.

– Уилл – прекрасный рассказчик.

Эванс ободряюще улыбнулся.

– Готовы? Будьте с ним осторожны. Лучше не говорить пока о том, как вы потерялись.

– Вы правы, я об этом умолчу.

Он провел ее в палату, Эллен вошла следом. Ни капельниц, ни аппарата искусственного жизнеобеспечения уже не было. Волосы Уилла, по-прежнему белокурые, казались темнее – возможно, оттого, что он столько времени провел в закрытом помещении. Зато ресницы с золотистыми игольчатыми кончиками бросали на щеки точно такую же тень, как в то утро, когда Джейн проснулась рядом с женихом. Уилл похудел, щеки ввалились, на месте обаятельных ямочек залегли складки. Уилл был по-прежнему бесподобно хорош собой – но, увы, превратился в призрак беззаботного, улыбчивого, веселого парня, который когда-то очаровал Джейн.

Ну вот, опять. «Очаровал», «заворожил», «обаял». Вместо «заставил полюбить». На этом ее Уинифред поймала; даже Робин заметила, что Джейн не употребляет слово «любовь» в связи с Уиллом.

Сердце стучало – от страха, что Джейн уличат в измене. Конечно, она изменница и обманщица – кто же еще?

Разве она этому миру принадлежит? Разве ее место не в восемнадцатом веке? Кто она такая?

– Просыпайся, Уилл, – позвала Эллен, беря Уилла за плечо. – Угадай, кто к тебе пришел!

Джейн почувствовала себя лишней. Она стояла в изножье кровати, вцепившись в спинку, смотрела, как медленно Уилл облизывает губы, выбираясь на поверхность сна. Затем он издал тихий стон.

– Эллен, чудо мое. Давай поженимся, – сонно пробормотал Уилл. Медсестра беспомощно улыбнулась ему, затем напустила на себя виноватый вид.

– Это нормально, – заверил Эванс. – Сон – лучшее лекарство. Некоторое время Уилл будет в полудреме.

Джейн кивнула.

– Вчера он целых двадцать минут был в ясном сознании. Сегодня утром – десять минут. День на день не приходится. Боюсь, мы не в силах вычислить, когда он полностью очнется. Уилл живет по своему расписанию, а не по нашему. Но он снова с нами – это главное.

Эллен оглянулась на Джейн.

– Попробуйте вы. Уиллу необходимо услышать ваш голос. Мы очень надеемся, что именно вы полностью возвратите ему сознание.

Джейн подавила нежелание заменить Эллен у постели Уилла. Наконец-то ее настиг главный вопрос: «Ты действительно этого хочешь, Джейн?»

Кто это спросил? По стилю – вроде Робин; а может, Джейн потихонечку сходит с ума, раз ее терзают подобные сомнения? К чему запоздалые мысли? Она столько вынесла, чтобы в этой палате оказаться, – разве не так? Значит, именно с Уиллом она хочет быть – иначе зачем судьба заставила ее пройти через столь тяжелые испытания? Однако альтер эго Джейн, а может, чей-то посторонний голос, убеждал: будь честной. Признайся во всем!

– Пробуйте, Джейн, – настаивал доктор Эванс. – Скажите что-нибудь Уиллу.

Джейн кашлянула, утерла слезы.

– Уилл, – нерешительно начала она.

Эллен стояла теперь рядом с Эвансом, оба ободряюще улыбались, кивали – дескать, смелее, Джейн, не тушуйтесь.

– Привет, Уилл, – предприняла Джейн вторую попытку. Снова навернулись слезы. – Это я, Джейн. Я так скучала по тебе. Проснись – я пришла.

Уилл дернулся всем телом, заморгал, но не открыл глаз. Что-то пробормотал. Джейн не поняла ни слова и взглянула на Эллен, ища поддержки.

– Все нормально, – повторила Эллен. – Продолжайте, Джейн.

Джейн коснулась Уилла. Какой он теплый, даже сквозь больничное белье чувствуется! И рельеф плеча знаком ее пальцам – выпуклости, вогнутости, текстура кожи. Серебристый шрамик как раз под ее рукой – это Уилл сломал плечо, когда занимался альпинизмом в Скалистых горах. Плечо ныло в сырую зимнюю погоду.

– Уилл, проснись! – Джейн слегка потрясла его. – Это я, Джейн. Я здесь. Все здесь.

Она взглянула на Эллен. Поняла, какие, по мнению медсестры, слова должна произнести. Вздохнула и прошептала на ухо жениху:

– Я люблю тебя, милый.

Прозвучало фальшиво; впрочем, это и было фальшиво. Джейн подавила стыд. Никто из присутствующих не уловил фальши. Не расслышал ее и Уилл. Его глаза широко раскрылись.

Несколько мгновений он щурился и моргал.

– Ну вот, он снова с нами, – произнесла Эллен.

Джейн всегда недоумевала, почему медработники так громко говорят. Теперь она поняла: либо с целью привлечь внимание пациента, либо с целью донести до родственников некий намек.

– С добрым утром, Уилл, – продолжала медсестра, тряхнув его за плечо.

Он окончательно проснулся, потер глаза.

– Привет, Эллен.

– Вот, возьмите, Джейн.

Эллен указала на пластиковый поильник, что стоял на тумбочке.

– Дайте ему попить. Пей, Уилл. Тебе нужно потреблять больше жидкости.

Джейн повиновалась, взяла поильник с пластиковой трубочкой, продетой в крышку. Эванс помог Уиллу приподняться, Джейн вложила трубочку в губы жениха, ободряюще кивнула. Уилл стал пить, не сводя с нее ярко-синих глаз. Джейн успела забыть, как ее жених хорош собой, как тают женщины от этого синего мальчишеского взгляда. Она давно поняла: Уилл кажется почти мальчиком потому, что начисто лишен гордыни. Он прекрасно знает, что красив, но ни разу – по крайней мере, за то время, что Джейн с ним общалась – не воспользовался своей красотой. Если уж на то пошло, он не любит комплиментов, старается их избегать.

Впрочем, людей не останавливала застенчивость Уилла – они упорно продолжали его нахваливать. К счастью, это ни на йоту не умаляло искренности Уилла, смотрел ли он на собеседника, улыбался ли ему.

Теперь Джейн наблюдала, как Уилл, все с тем же ясным взором, потягивает воду из поильника, и у нее сжималось сердце. Она улыбнулась, и напряжение наконец отпустило. Милый, славный Уилл. Как он любит Джейн! Для него главное – жениться на ней, жить вместе, под одной крышей и одной фамилией.

«Моей любви хватит на нас обоих, – сказал он, впервые подняв вопрос о женитьбе. Джейн тогда растерялась – они были знакомы совсем недолго. – Обещаю тебе. Ты тоже меня любишь, просто еще сама этого не поняла. Я тебя опередил, дорогая. Я знаю: поэтов, писателей и музыкантов вдохновляет любовь вроде нашей».

Джейн только посмеялась. Уилл умел ее рассмешить, а ведь смех и шутки как нельзя лучше способствуют укреплению привязанности.

– Мне трудно подбирать слова, – заговорила Джейн, склоняясь над больничной койкой. – Я думала, ты уже не очнешься. Ради тебя, Уилл, я взобралась на Айерс-Рок. Я знала: магия этого места спасет тебя, вернет мне. Ведь там пересекаются линии лей… Ох, столько нужно тебе рассказать, – зачастила Джейн, нарушив обещание не говорить о своем путешествии. Интересно, не кажутся ли ее слова бредом молодому ученому, только что вышедшему из комы, и простушке-медсестре?

– Айерс-Рок? – повторил Уилл, не выпуская трубочки изо рта.

Джейн кивнула, жалко улыбнулась. Снова защипало глаза от слез.

– Да. – Она попыталась рассмеяться. – Ты заразил меня верой в чудеса.

Джейн подняла глаза. Уилл смотрел с недоумением.

– Ладно, проехали. Главное, ты очнулся.

Уилл вздохнул, пальцы, сжимавшие поильник, расслабились. Он заморгал, наморщил лоб.

– Простите, а вы кто?

У Джейн дыхание перехватило и даже рот чуть приоткрылся.

– Я?

Она беспомощно оглянулась на Эллен, но та глаз не сводила с Уилла. Доктор Эванс пощипывал бородку и также избегал визуального контакта с Джейн.

– Мы с вами знакомы, да? – продолжал Уилл. Выражение лица стало виноватым.

Джейн попыталась проглотить комок слез. Не вышло. В горле першило.

– Это же я, Уилл. Я – Джейн!

Теперь Уиллу явно было стыдно. Лицо как-то скукожилось, правильные черты потеряли значительность.

– Мне очень жаль. Доктор Эванс говорит, я получил травму головного мозга, поэтому память подводит. Вы сказали, ваше имя Джейн?

Джейн кивнула.

Уилл еще сильнее наморщил лоб, несколько раз повторил «Джейн» – так дети повторяют новое слово.

– Не помню, хоть режь. Я вас не знаю. В смысле, должен знать… – На лице отобразилось страдание. – К сожалению, для меня вы – женщина из толпы. Зато я без ума от милой Эллен!

Уилл широко улыбнулся, по-мальчишески радуясь собственной шутке. Откуда ему было знать, какую боль он причиняет Джейн!

Хоть бы слова другие подобрал, что ли! Джейн опустилась на стул. Ощущение было, что она сдувается, как воздушный шарик.

– Уилл, мы с тобой собирались пожениться, – вымучила она.

– Разве? – Уилл напрягся. – Честное слово, ничего не знаю. Ничего не помню.

Он вконец расстроился, замотал головой, беспомощно оглянулся на Эванса и Эллен. Синие глаза превратились в озера, полные тревоги и страха, длинные пальцы обхватили золотоволосую голову. Совсем недавно эти пальцы ласкали, возбуждали Джейн! Как он мог забыть?!

– Я всю ночь напрягал память, но не помню ничего, что было после университета.

– Совсем ничего? – вырвалось у Джейн помимо воли.

– Уилл, вам вредно напрягаться. Да и бесполезно. Память – хитрая штука. Ваш разум возвращается к жизни. Постепенно, одно за другим, вернутся и воспоминания.

Эванс взглянул на Эллен. «Знак подал», – догадалась Джейн.

– Мои родители здесь? – спросил Уилл. Испуганные глаза избегали смотреть на застывшее лицо Джейн.

– Здесь, милый, – ответила Эллен. – Позвать их?

– Да. Но больше никого не надо.

Джейн достался сочувственный взгляд красавицы медсестры. Эллен приблизилась, погладила Уилла по плечу. Ни слова не было сказано.

– Мне уйти, Уилл? – спросила Джейн.

Она знала, нельзя задавать вопросы в грубой форме, но до сих пор она только и думала что о том, хочет она или не хочет вернуться к прежней, привычной жизни. Джейн не приходило в голову, что выбор могут сделать за нее – и тем более что сделает его Уилл.

Наконец он встретил ее взгляд. В синих глазах отразилась боль.

– Мне очень неудобно. Вы такая красивая, а я вас вспомнить не могу. – Уилл нахмурился. – Мне кажется, я не из тех людей, что притворяются.

– Это верно, – подтвердила Джейн. – Временами от твоей прямоты мне бывало неловко. – Они грустно улыбнулись друг другу. – Твоей любви хватало для нас обоих.

Уилл покачал головой.

– Простите.

– И ты меня прости, – молвила Джейн. Помедлила, поцеловала Уилла в лоб – так обычно целуют детей. – Выздоравливай. Сейчас позову твоих родителей.

Он поймал ее руку.

– Погодите, Джейн. Вы упомянули о линиях лей. Меня эта тема интересует. Да, я уверен: я хочу исследовать воронки магнитной энергии Земли.

– Знаю, – кивнула Джейн, погладив Уилла по руке. – А еще ты – известный геофизик и геолог. – Уилл смотрел с легким изумлением. В его взгляде появилась теплота – вероятно, потому, что они оставили скользкую тему и не надо повторять, что Уилл не отличил бы Джейн от больничной санитарки. – У тебя имеются гипотезы относительно геологических формаций. – Джейн грустно улыбнулась. – По-моему, ты всерьез решил исследовать духовные связи, существующие между древними прямыми путями и величайшими земными воронками.

– Да, верно, – вздохнул Уилл. – По крайней мере, мне так кажется. – Он невесело рассмеялся. В глазах Джейн тоже была грусть. – О прямых путях я прочел в журнале «Нэшнл джиографик», еще когда был мальчишкой. Мне хотелось верить в магию, присущую этим природным феноменам. Увы – окружающие поднимали меня на смех.

– Только не я, – сказала Джейн, склонилась над Уиллом, чмокнула наугад. Поцелуй пришелся в губы. – Прощай, Уилл.

Он сжал ее руку.

– Спасибо за понимание, Джейн. Может, когда-нибудь потом, в будущем…

– Едва ли, – мягко возразила она. – Не переживай. Мы оба изменились.

Эллен успела привести Максвеллов. Диана уже вытирала слезы. Возможно, Эллен рассказала ей о несостоявшемся воссоединении. Джон смотрел с жалостью.

– Ему время нужно, детка, – шепнул он.

Джейн натянула улыбку. В приемной родители раскрыли ей сочувственные объятия. Переоценка ценностей для них только начиналась.

Глава 32

Грейнджеры-старшие вернулись в Уэльс, пообещав приехать через неделю, а Джейн с Джульеттой остались в Лондоне. Сестры поселились в отеле, где Джейн проводила время с Уиллом, – на этом настояла она сама. Но, к удивлению окружающих, Джейн не наведывалась больше в больницу, не утомляла Уилла своим присутствием. Доктор Эванс, впрочем, считал такое поведение правильным и полезным для пациента. Минуло уже пять суток с прескверного дня в отделении интенсивной терапии. Все это время Джульетта не отходила от сестры.

Она таскала «младшенькую» по выставочным залам и музеям, водила в ботанический сад Кью – словом, делала все, чтобы развлечь Джейн и оградить от приятелей и их возможных вопросов. В подземку сестры не спускались, всюду ездили на такси, перекусывали бутербродами в парке, рано ложились спать, предварительно посмотрев по видео какую-нибудь старую комедию. Питались они в дорогих ресторанах, заглядывали в кафе, бродили по верхнему этажу «Либертиз» и «Хэмлиз», наведывались в «Джон Люис» и «Селфриджес», куда ходят лишь те, кому нужно нечто особенное. Джульетта и Джейн не делали покупок – они просто пытались убить время.

Убить время. Неужели теперь Джейн только этим и будет заниматься? Сестры находились в супермаркете «Маркс энд Спенсер», Джульетта выбирала продукты для пикника.

– Бутерброды с ветчиной и салатными листьями будешь? – спросила Джульетта.

– Буду, – без энтузиазма ответила Джейн.

– К ним нужен безалкогольный сидр, – заявила Джульетта и решительно пошла в отдел напитков.

Джейн поплелась следом, стараясь убить время, убить мысли, убить шанс. Равнодушно смотрела она, как сестра выбирает напитки.

«Какой еще шанс?»

– Хм, яблочного лимонада нет, – бормотала Джульетта. – Может, остановимся на минералке? Скучно, зато полезно.

Не дожидаясь согласия сестры, Джульетта сунула бутылку в корзину и устремилась в кондитерский отдел.

– Без шоколадного печенья никак нельзя!

Джейн не возражала. Она бы предпочла фрукты; впрочем, не имело значения, что взять на десерт. Теперь ничего не имело значения. В этом-то и крылась суть проблемы. Джейн словно оцепенела, потеряла интерес абсолютно ко всему. Ей было даже безразлично, полюбит ли ее Уилл заново. В конце концов, она ведь сама собиралась сказать ему, что любви нет; за этим и вернулась домой. Уилл опередил Джейн, и это обстоятельство в корне меняло дело. С одной стороны – ей же легче, не надо объясняться. С другой – ужасно обидно. Но что же дальше?

Сестры заняли очередь в кассу. Джейн взглянула на Джульетту и заявила:

– Я не могу заставить его вновь меня полюбить.

– Что? – Джульетта поджала губы. – Джейн, прошла всего неделя. Дай ему шанс.

– Зачем? Зачем вымучивать, выжимать чувства, которых нет?

– Откуда ты знаешь, что там у него в голове есть, а чего нет?

– У австралийцев, Джульетта, есть выражение: «на одно лицо, как мыло в супермаркете». Так вот, я для моего жениха – все равно что кусок мыла, причем он даже не знает, какой марки! Медсестра Эллен ему дороже, чем я! Ни Уилла, ни медсестру я не виню – просто констатирую факт.

– Два фунта сорок пенсов, – сказала кассирша.

Джульетта вытащила пятифунтовую купюру, кассирша отсчитала сдачу, сложила продукты в пластиковый пакет.

Джульетта повлекла Джейн прочь из супермаркета.

– Тебе надо это прекратить.

– Мне? По-моему, это всем остальным пора остановиться. Уилл меня не узнает. Я для него чужая. Если честно, я заслуживаю такого отношения. Потому что он для меня тоже – чужой человек.

– Джейн, не заводись. Ты самоустранилась, ты его шансов лишила.

– Шансов вспомнить меня?

– Конечно!

– Допустим, он вспомнит. А что дальше? По-твоему, прежние отношения вернуть – все равно что в речку войти?

– Ну да.

– Нет, Джулс, не получится. Случилось нечто страшное, к прежнему возврата не будет. Я изменилась. Если даже Уилл снова воспылает ко мне страстью, он не найдет ответных чувств.

– Что верно, то верно – по части чувств на тебя где сядешь, там и слезешь! – съязвила Джульетта.

Джейн огляделась. Похоже, никто в Ковент-Гарден не проявлял интереса к спору двух женщин.

– Послушай, – начала Джейн, – я тебе не говорила, и папе с мамой тоже, но вчера вечером я общалась с Джоном Максвеллом. Уилл хочет вернуться в Америку. Эллен летит с Максвеллами в качестве личной медсестры.

– Не бери в голову. Это просто Джон…

– Нет, решение принял Уилл. Джон с Дианой в шоке, как и наши родители. Но, конечно, они не станут возражать сыну. По-моему, он правильно поступает.

– То есть ты его вот так просто отпустишь? – недоверчиво уточнила Джульетта.

– А что прикажешь делать?

– Бороться за Уилла.

Джейн покачала головой. Она ли не боролась!

– Он меня не узнает. А еще, Джульетта, он никогда не догадывался, что я недостаточно его любила.

Джульетта разевала рот, как рыба, вытащенная из воды.

– Джейн, ты от горя умом повредилась. Ты сама-то себя слышишь?

– Слышу. И вдобавок все отлично вижу. Наши отношения держались на любви Уилла. Я не представляла, каково это – когда от чувств дух захватывает. Не представляла, пока…

– Пока что? – напряглась Джульетта.

Джейн пошла на попятную.

– В смысле, пока не поняла – пять дней назад, – что для Уилла мое сердце билось ровно, а не учащенно, и дыхание не перехватывало, и вообще…

– Джейн, прекрати. Уилл – классный парень, просто мечта. Все от него без ума.

– Все, кроме меня. Он мне нравится, но любовь тут и не ночевала. Моей симпатии недостаточно, чтобы отдать за Уилла жизнь.

– Ну вот, теперь ты драматизируешь. Никто ни за кого жизнь не отдает.

– Ты не права. Есть женщины, готовые все поставить на кон ради любимых мужчин.

– Ага, есть – в кино да в книжках.

Джейн пожала плечами.

– А я вот хочу такой любви. Хочу от поцелуев звезды днем видеть. Хочу никогда не расставаться с любимым. И чувствовать: без него и жизнь недорога. С Уиллом я ничего подобного не ощущаю. И никогда не ощущала. Просто мне было тоскливо, неловко, что я одна, без парня. Просто надоело такое состояние, а может, я боялась остаться, гм, невостребованной. Поэтому я решила, что его любви будет достаточно. Уилл, благослови его Господь, любил меня именно так, как я бы хотела любить мужчину. Но больше ему нечего дать мне, а значит, нам не на чем строить отношения. Как ты не понимаешь, Джульетта? Уилл заслуживает женщину получше меня; его любить нужно, обожать, молиться на него, а я не могу. Он умный, забавный, удивительно красивый – да только звезды, к счастью, не дали мне совершить роковую ошибку. Спасли от ошибки нас обоих.

Джульетта всплеснула руками.

– Ты в этой своей Австралии с ума спятила! Что за бред ты несешь, просто зла не хватает!

Джейн грустно улыбнулась.

– Тебе на меня всегда зла не хватало.

– Что ты намерена делать?

– Поеду в Шотландию.

– Час от часу не легче!

Джейн сунула сестре пакет с продуктами.

– Папе и маме я позвоню с вокзала.

– Да в Шотландии-то ты что забыла?

– Мне нужно кое с кем встретиться.

– Джейн, пожалуйста…

Но Джейн была уже на противоположной стороне улицы. Она послала сестре воздушный поцелуй – и исчезла в толпе. Джейн торопилась, боясь передумать, осознать безумие своего спонтанного решения. Она почти бежала к вокзалу Кингс-Кросс.

* * *

Джейн действительно позвонила родителям из паба в Пертшире; давясь слезами, попыталась объяснить матери, что ищет нечто очень важное.

– Что же такое ты ищешь, милая? – повторяла мать.

– Это трудно объяснить, мама. Но от этого зависит мое счастье. Я точно знаю.

– Джейн, Джейн! Не представляю, что с тобой случилось на этой скале. Не понимаю, почему Уилл тебя совсем не помнит. Послушай, доченька, возвращайся лучше домой! Мы бы о тебе заботились…

Кэтлин разрыдалась, разговор продолжил Хью, который до этого был на параллельной линии.

– Джейн, это папа.

– Папочка… пожалуйста, попытайся понять. Я должна так поступить. Должна, и все.

– Как поступить? Скажи хотя бы, что задумала!

– Я веду исследования. Они касаются одной исторической личности, – выпалила Джейн. – Это пока проект.

– Вот как? Почему же ты нам ничего не рассказывала? – Хью прикрыл трубку ладонью, обернулся к жене. – Она ведет исследования для исторического проекта. Не знаю. Может, решила к аспирантуре готовиться? Говорит, надо кое-что выяснить. – Хью снова обратился к дочери: – Я правильно понял – ты будешь вести исследования в Шотландии?

– Вроде того. По крайней мере, начну в Шотландии.

– Когда вернешься, дочка?

– Ой, пап, я правда не знаю.

– Ладно. Честно говоря, я почти ничего не понял. Но главное – чтобы ты была занята делом и не думала о плохом. Ни в коем случае не раскисала.

– Никто не раскисает, папа. У меня появилась цель.

– Вот и отлично. Если что понадобится – дай знать.

– Джульетта дома?

– Да, сейчас позову.

– Мама, ты слушаешь?

– Да, дорогая.

– Я хочу поговорить с Джульеттой без свидетелей.

В трубке раздался голос сестры:

– Джейн, привет.

– Родители нас слышат?

– А как же. Что происходит? Что с тобой?

Джейн скормила телефону-автомату очередную порцию монет, сложенных аккуратной стопочкой.

– Джулс, я на время исчезну. Слушай внимательно. Понимаю, звучит дико, но попробуй сделать для меня одну вещь – запомни имя.

– Какое имя?

– Саквилль. Джулиус Саквилль. Год рождения тысяча шестьсот восьмидесятый. Смотри не забудь.

– А что в нем такого важного?

– Так, пустяки. Просто запомни имя. А если тебе любопытно, поищи его в энциклопедии.

– Странные ты вещи говоришь. Мы беспокоимся, Джейн; мы снова о тебе беспокоимся.

Джейн слишком хорошо знала этот тон – сейчас Джульетта начнет обвинять ее в несправедливом отношении к семье, в неблагодарности и тому подобном.

– Обещай мне.

– Как ты сказала – Джулиан?

– Джулиус!

– А, точно – Джулиус Саквилль. Запомнила. Когда выйдешь на связь?

– Не знаю. Выше нос, Джулс.

– Что?

– Я не сошла с ума. Я не в депрессии, я не собираюсь кончать жизнь самоубийством. Совсем наоборот. И я люблю тебя, сестричка.

– Ни фига себе! Ты что, наркотики принимаешь?

Джейн рассмеялась.

– Любовь – это наркотик [15], – сказала она, процитировав любимую песню сестры.

Напряжение сразу исчезло. Джульетта рассмеялась.

– Звони нам, не забывай, Джейн!

Джейн, улыбаясь, повесила трубку. На сердце было легче, чем она ожидала. Возможно, потому, что одна Джейн знала – с семьей она попрощалась навсегда.

Глава 33

Джейн стояла в усадьбе Траквер, в Пиблс. За два с лишним столетия замок претерпел ряд изменений, а все же многое здесь было знакомо Джейн. Она незаметно отделилась от группы экскурсантов, проскользнула в комнату, где уже ночевала – в теле Уинифред. Сердце прыгало от новой надежды. Джейн думала, дверь будет заперта, но ручка легко повернулась, дверь поддалась. Определенно, нынешние владельцы полностью полагаются на табличку «Закрыто для посетителей».

Комната по-прежнему служила спальней. Конечно, ее модернизировали, но кое-что из старинной обстановки осталось. Например, туалетный столик французской работы, с зеркалом, в котором Джейн когда-то разглядывала лицо и тело Уинифред. Теперь из зеркальной глуби на нее смотрела Джейн Грейнджер – а может, призрак Джейн Грейнджер? Очень уж бледная, изнуренная женщина отражалась в зеркале. Вон как ключицы торчат. Футболка с короткими рукавами не скрывает тощих, костлявых локтей. Скулы, которыми Джейн гордилась по возвращении в Лондон, теперь заострились – вроде мелочь, но эффект неприятный. Щеки ввалились, кожа какая-то натянутая.

Из «экскурсионной» части дома доносился смех – туристы спускались к выходу. Интересно, как скоро заметят отсутствие Джейн? Наверняка во время переклички, уже в автобусе. У Джейн в распоряжении максимум полчаса.

Робина в комнате нет. Да и с чего Джейн взяла, что он тут будет?

Наверно, в ней говорило отчаяние. Чувство вины, стыд, надежда объединились в последние недели против Джейн. Она не сомневалась, что приняла правильное решение насчет Уилла. Не надо его домогаться, что бы ни советовали родные. Но Джейн смущала внутренняя пустота. Ладно, по крайней мере, вчера она сделала решительный шаг – сбежала от Джульетты. И вот, после долгого путешествия в поезде, после сегодняшнего затяжного тура по замкам Перта она наконец на месте. Пришлось выдержать экскурсии в двух предыдущих замках, старинная обстановка добавила соли на рану, заставила Джейн злиться на себя – и, конечно, на Уилла, который так легко ее отверг. Она столько перенесла ради него, а он!.. Джейн старательно боролась с чувством гнева; увы – ничего не получалось.

Как просто все могло быть – он бы очнулся, она бы упала в его объятия, они прошептали бы слова любви, и два семейства вздохнули бы с облегчением. Джейн вышла бы за Уилла хоть завтра: не нужна ей свадебная помпезность, ей бы уверенность обрести, избавиться от…

– От чего избавиться? – спросил знакомый голос. Джейн вздрогнула. В комнате никого не было.

– Робин, это вы? – Джейн не сумела подавить напряженность в голосе, не сумела скрыть волнение.

– Гнев – плохой помощник.

– Где вы?

– Я ведь предупреждал: за волшебство надо платить, – выдал Робин. Джейн повернулась на голос, увидела Робина в зеркале. – Волшебством вы, Джейн, вернули Уилла к жизни, но заплатили за это прощанием с ним навек.

– Я спасла ему жизнь, – сказала Джейн. Других аргументов у нее не было. – Я имела право рассчитывать, что он спасет меня.

– Он так и поступил – не узнал вас.

– Он когда-нибудь вспомнит меня?

Робин покачал головой.

– Тут все очень зыбко. Не поручусь, что при новой встрече с вами Уилл не влюбится по уши. Это будет зависеть от вас, Джейн.

– Робин, я чувствую себя потерянной.

– Знаю. И вы пришли сюда за ответом, не так ли?

Джейн перевела дух.

– Да. Я хочу любви. Такой, какая пылает между Уинифред и Уильямом. Я ее испытала, и теперь понимаю: с Уиллом было совсем не то.

– Зачем вы вернулись в Траквер?

– Не заставляйте меня произносить это вслух.

– Как это – не заставлять? Иначе нельзя.

Джейн покраснела.

– Я вернулась из-за письма.

– Которое написал вам Джулиус Саквилль.

Джейн опустилась на банкетку, вперила взор в своего странного собеседника.

– Джулиус написал, что приедет в Терреглс в конце осени. Он считает, к тому времени судьба мужа Уинифред определится.

– И что, по-вашему, кроется за этими тщательно подобранными словами?

– Джулиус хотел сказать, что, если я не останусь вдовой и буду счастлива с мужем, он больше меня не потревожит.

– А если нет?

– Об этом он не написал.

– Что ж, Джейн, это логично. Уинифред и Уильям воссоединились.

– Где они сейчас?

– В Риме. И безоблачно счастливы.

Джейн сглотнула.

– А ребенок?

Впервые с тех пор, как вырвалась из тела Уинифред, Джейн поняла истинную причину своей депрессии, чувства потерянности, невозможности вернуться к прежней жизни, вписаться в знакомый мир. Окружающие считали причиной разрыв с Уиллом, а сама Джейн полагала, что все дело в страсти к Джулиусу. Лишь теперь, задав этот вопрос, Джейн поняла: она переживает из-за ребенка, зачатого от Джулиуса.

Робин не спешил с ответом.

– Выносить дитя всегда было проблемой для Уинифред. В этот раз история повторилась. Выкидыш случился во время путешествия в Бельгию, где Уинифред рассчитывала встретиться со своей сестрой Люси – настоятельницей монастыря.

– Вот как! – выдохнула Джейн, не понимая, чувство облегчения испытывает или чувство безнадежности.

– Может, оно и к лучшему, – констатировал Робин. – Все и так запуталось.

Джейн кивнула, снова покраснела.

– Робин, мне можно вернуться?

Снова он медлил, не отвечал.

– Я понимаю – придется заплатить, – делано шутливым тоном сказала Джейн. Робин не улыбнулся. – Джулиус упоминал о гобелене жизни. Вы, Робин, тоже о нем говорили. А еще Джулиус пишет… – она сделала глубокий вдох, – что ткач, трудящийся над гобеленом жизни, может смилостивиться, и тогда…

– И вы, Джейн, тоже на это уповаете?

Джейн с тоской глядела в зеркало.

– Я должна быть с ним. Должна, и все.

– Но ведь тогда вы больше не увидите своих родных.

– Я понимаю.

Зеркало было с трещиной. Вдруг оно замерцало, и Робин возник рядом с Джейн.

– В полной мере понимаете, Джейн? Вы действительно хотите состариться прежде, чем появитесь на свет?

Джейн почти осязала касание магических нитей, выбивающихся из края незавершенного гобелена. Однако она кивнула с невозмутимым видом.

– Я хочу состариться рядом с любимым человеком. Разве не это – основной мотив великого гобелена жизни? Разве не должны любовные нити скрещиваться, разве не формируют они узор отношений – и жизней?

– Верно, Джейн; однажды это уже было сказано, – усмехнулся Робин.

– Я хочу отведать любви мужчины, знающего, что ему отвечают взаимностью. С Уиллом это не получилось, не могло получиться. Любил только Уилл, я оставалась холодна. Он достоин большего. Логично, что ткачиха-жизнь распустила его узор, чтобы соткать заново. А я хочу стать Джейн Саквилль. Можете вы отправить меня в начало восемнадцатого века?

– Джулиус Саквилль пленился Уинифред. Вы уверены, что он полюбит Джейн Грейнджер?

Джейн пожала плечами. Робин попал в точку.

– Я могу лишь надеяться на это. В смысле, я думаю, если мы с ним встретимся, у нас появится шанс. Разве не на надежде зиждется любовь?

Робин кивнул.

– Если вы все тщательно обдумали, приступим прямо сейчас.

– Робин, в этом мире у меня одни разочарования.

– Я помог вам распустить ваш узор и переплести нить жизни с новыми нитями по единственной причине – мне с самого начала не следовало вмешиваться.

– Но вы вмешались, Робин, и за это я вам благодарна. Я не жалею ни о чем; правда, как подумаю о папе с мамой и о Джульетте, сердце разрывается! – Действительно, Джейн было стыдно. Кто так делает – сбегает, звонит с вокзала, плетет что-то про научный проект, отказывается отвечать на вопросы! Конечно, родители обиделись; небось места себе не находят, волнуются. – Я им письмо написала, пока в поезде ехала, и отправила, как только в Пертшир прибыла. Я рассказала все, о чем не решилась сообщить по телефону. Знаю, знаю, такие вещи нужно говорить лично! Но, Робин, если вы меня заберете в восемнадцатый век, я напишу родителям оттуда. Письмо из прошлого в будущее! Попрошу ни под каким предлогом не пускать меня в Корнуолл в тысяча девятьсот семьдесят девятом году. Тогда я никогда не встречусь с Уиллом и ничего плохого не случится.

– Джейн, а не много ли вы на себя берете? – Робин погрозил пальцем. – Нельзя вмешиваться в чужие судьбы. Попытки изменить историю чреваты, Джейн! Очень сомневаюсь, что вы будете жить в тысяча девятьсот семьдесят девятом году, ведь вы решились изменить течение жизни своих отца и матери.

– Значит, я избавлю их от страданий.

Робин проявил великодушие – не стал заострять внимание на том факте, что Хью и Кэтлин все равно придется пережить потерю дочери. Зато обронил:

– Перемещение во времени вашего физического тела будет крайне болезненно.

– Я готова, – с вызовом заявила Джейн, очень надеясь, что так оно и есть.

– Значит, вам известно, куда направиться?

– К древнему святилищу. К валунам.

Робин кивнул.

Глава 34

Перемещение было сродни агонии; от боли сдавило горло. Ни мыслей, ни света, ни тьмы, ни звуков, ни ощущений, кроме невыносимого страдания, жуткой ломки, адской мигрени. Джейн вопила, выла, визжала в равнодушной пустоте. Сколько времени продолжалась мука, она не знала. Постепенно Джейн пришла в себя. Дрожащая, мокрая от напряжения, она слышала сначала только частые удары собственного сердца.

Когда ужас отпустил, Джейн подняла голову. Перед ней стояла прачка Робин. Они находились в саду возле Терреглса. Дом был заколочен.

– Добро пожаловать, Джейн, – сказала Робин, укрывая обнаженную Джейн плащом.

– Очень больно было! – пожаловалась Джейн.

– Тебя предупреждали об этом.

Джейн все еще лежала на траве, распластавшись.

– Мне кажется, я изменилась.

Робин помогла ей встать.

– Тебе не кажется. Ты действительно изменилась. Теперь ты принадлежишь этому миру, этой эпохе.

Джейн прикрыла глаза ладонью – солнце было яркое. Стояло лето тысяча семьсот шестнадцатого года.

– В доме никого нет?

– Дом заперт и заколочен – Максвеллы уехали. Впрочем, подозреваю, когда настанет время, прибудет их сын, чтобы предъявить права на поместье и титул. После бегства графа и графини домом занялись сестра Уильяма и ее муж. Сейчас тут полный порядок.

– Надеюсь, Уинифред забрала с собой не все платья, – сказала Джейн.

– Пойдем, я проведу тебя черным ходом, – поманила Робин.

Теперь Джейн руководствовалась собственными эмоциями, а не полагалась на воспоминания Уинифред. Эмоции были сугубо положительные. Как же славно вновь очутиться в Терреглсе! Джейн заглянула сюда на считаные часы, однако любовь Уинифред к этому дому успела окрасить эмоции Джейн в самые радужные оттенки. Терреглс казался знакомым и приветливым, даром что был заколочен. Джейн вспомнила Сару и славного Брана – где-то они теперь? Наверняка скоро объявятся.

Вместе с Робин она обошла весь дом, отворила ставни, распахнула окна, отдернула шторы, чтобы не упустить ни единого драгоценного солнечного луча. Нежаркое шотландское лето щедро лило полуденный свет в жилище, от века согретое любовью.

– Сниму с мебели все чехлы до единого, – сказала Джейн. – Пусть будет впечатление, что здесь живет большая семья.

– Ты настолько уверена, что он приедет?

– Конечно.

– А если не приедет?

– Я не жалею, что оказалась здесь. И никогда не пожалею – если ты на это намекаешь.

– Ты сможешь тут жить?

– У меня нет выбора, ты сама сказала. Зато есть подруги в Лондоне – миссис Миллс и миссис Морган. Правда, они пока не в курсе, что они – мои подруги… Ничего, скоро узнают. А еще есть милая Мэри с Чарльзом, и супруги Бейли, и мистер Лидбеттер. Неплохая компания, – хихикнула Джейн.

Они поднялись по старой лестнице, по скрипучим ступенькам. Над лестницей висели портреты Уильяма и Уинифред. Бывшая хозяйка Терреглса глядела на Джейн спокойно, мягкие золотистые волосы были собраны сзади в пучок, вдоль щек вились локоны.

Джейн послала изображению воздушный поцелуй.

– Здравствуй, дражайшая Уинифред! Как поживаете, милорд? – обратилась она к портрету графа.

– Молодчина, Джейн. Ты усвоила лексикон, подобающий эпохе.

Джейн с улыбкой вздохнула.

– А куда деваться? Вот они, мои ближайшие друзья – даром что живут теперь вдали от Шотландии.

– Напиши Мэри, объясни свое присутствие в Терреглсе. Придумай что-нибудь.

– Пожалуй, назовусь подругой Уинифред. Ведь только близкой подруге известно, где припрятаны деньги, – снова хихикнула Джейн. – Придется учиться экономить.

В комнате Уинифред, которую Джейн прежде не видела, обнаружился гардероб. Джейн убедилась, что одежды ей хватит надолго и на все случаи жизни. Она оглядела скромную, но элегантную обстановку. В этой комнате более, чем в других покоях Терреглса, чувствовалось, что хозяйка выросла во Франции, где ей привили соответствующий вкус. Два окна высотой от пола до потолка щедро впускали золотой полуденный свет. Блики поигрывали на обоях, изображавших густую листву и бледные цветы. На блестящем паркете лежал ковер, в котором повторялся рисунок обоев. Ковер доходил до самой кровати с балдахином, установленной в нише. Кровать была выполнена в том же стиле, что и кровать Уильяма, но предназначалась явно для женщины – столбики для балдахина тоньше, изящнее, сам балдахин – шелковый, кремового оттенка. На стенах красовались панели и лепнина. Французские зеркала в массивных золоченых рамах, установленные по обе стороны кровати и между окон, визуально увеличивали комнату, наполняли светом.

Несомненно, здесь обитала изящная, утонченная женщина. Джейн вздохнула. Уинифред все еще была с ней.

Робин поманила ее к ореховому туалетному столику.

– Пойдем, покажу что-то для тебя интересное.

Джейн прошла по ковру на цыпочках, не желая потревожить самый воздух хозяйкиной спальни. Робин тем временем открыла деревянную шкатулку. Неизвестный мастер не потрудился даже замаскировать следы своего резца.

– Эту шкатулку смастерил Вилли для своей матери, – ответила Робин на молчаливый вопрос Джейн.

– Не очень-то приятно, что тебе открыты все мои мысли, – заметила Джейн.

– Не все – только вопросы, – призналась Робин, извлекая из шкатулки несколько листков бумаги в пятнах слез.

– Его письма! – воскликнула Джейн и с жадностью схватила листки, прижала к сердцу. – Спасибо! Они так много для меня значат!

Робин лукаво улыбнулась.

– Я знаю. Возьми еще вот это.

Она достала стеклянный флакончик.

Джейн пришлось закусить губу – так сильна была дрожь, так близко подступили слезы.

– Это же духи Уинифред! – пролепетала она.

– Письма и флакон хранились вместе – потому что они связаны друг с другом. Теперь они вернулись к законной владелице.

Джейн закрыла глаза, понюхала крышечку флакона. Знакомый аромат – Уинифред называла его «Пепел фиалок» – растревожил рецепторы, вызвал образ Джулиуса. Вот так он смотрел тогда, на оглашении приговора; вот так играл желваками, силясь скрыть внутреннюю борьбу.

Джейн не сдержалась и чмокнула Робин.

– Спасибо тебе. Теперь Джулиус со мной, даже когда его нет рядом.

* * *

Так начались шесть месяцев тихой жизни. Одна только Робин была с Джейн, учила ее всему, что нужно знать леди георгианской эпохи. На всякий случай Джейн измыслила «легенду»: она – близкая подруга графа и графини Нитсдейл, ей разрешено жить в Терреглсе. Она предусмотрительно написала Мэри и Чарльзу, сообщила, что поселилась на территории усадьбы, но не в господском доме, а в коттедже неподалеку. Вскоре между ней и Мэри завязалась переписка. Мэри была довольна, что за фамильным замком есть кому приглядеть. Джейн не сомневалась: Мэри написала Уинифред о «гостье», чем, конечно, вызвала улыбку графини Нитсдейл, которой, без сомнения, очень хотелось бы лично встретиться с Джейн. Кто знает, может, в один прекрасный день Джейн поедет в Италию, где должным образом отрекомендует себя Максвеллам. Но это после… не раньше, чем наступит – и пройдет – осень шестнадцатого года.

Джейн, помнившая, где Уинифред зарыла серебро, потратила деньги на покупку семян. От Робин она узнала, как ухаживать за домашним скотом, приобрела корову и кур, обеспечив себя основными продуктами. Научилась печь хлеб и обходиться приспособлениями не сложнее тачки. Объявился Бран, словно и не покидал Терреглс. Старик счастлив был вернуться с горных пастбищ, чтобы помогать вести хозяйство подруге своей обожаемой госпожи. В его обязанности входило копаться на огороде. Джейн купила лошадь, чтобы не быть привязанной к Терреглсу. Даром что поместье занимало изрядный кусок земли, Джейн вела теперь совсем простую жизнь. По вечерам, осваивая искусство починки чулок при свече или предаваясь последней своей страсти – прядению пряжи, она чувствовала, что никогда еще не была так счастлива и довольна.

Робин она уверяла, что ей вовсе не одиноко. А вот с Уиллом Джейн часто казалось, что она совсем одна, придавлена чувством вины: как же, ведь она не разделяет чувств жениха!

Тем острее была боль, когда однажды утром Робин объявила, что уходит насовсем.

– Почему? – спросила Джейн.

– Так надо. Время настало.

– Теперь, наверно, я почувствую себя одинокой.

– С тобой все будет в порядке, Джейн. Ты сама себе создала прекрасный мир. Возможно, со временем что-то изменится, но пока ты в состоянии о себе позаботиться.

Джейн знала, что не удержит Робин. Они обнялись, Джейн всплакнула.

– Я не жалею ни о чем, Робин, но буду скучать по тебе!

– Может, и будешь, а может, и нет, – загадочно сказала Робин и еще загадочнее улыбнулась.

Несколько часов спустя Джейн пошла в огород нарвать пряных трав для рагу из крольчатины – Бран добыл пару диких кроликов. Стояла глубокая осень, а в холода нужно стряпать более сытную пищу.

Джейн щурилась на закатное солнце, на крохотную фигурку всадника. Сначала она решила, это Робин возвращается; потом вспомнила, что Робин ушла пешком.

Всадник приближался. Теперь было видно, что это мужчина. Джейн выпрямилась, оправила платье Уинифред. Кто бы это мог быть? Гонец с письмом? Юный Вилли Максвелл? Чарльз, муж Мэри? Джейн стала смотреть из-под руки. Дыхание перехватило. Знакомый разворот плеч, знакомая осанка. Джейн не смела поверить глазам. Всадник спешился у главных ворот, повел лошадь в поводу по дорожке, прямо к дому. Шляпа скрывала его лицо, но Джейн уже поняла: это он. Он сдержал обещание и приехал, хотя даже не был уверен, получила ли Джейн его письмо.

Письмо между тем всегда находилось при Джейн – как талисман. Джейн извлекла из кармана флакон духов, смочила запястье, прошла через сад к дому. Сердце колотилось не в такт, и Джейн стала делать глубокие вдохи и выдохи, чтобы хоть немного успокоиться.

Свершилось; Джулиус приехал. Следующие несколько мгновений решат судьбу Джейн.

– Добрый день, – поклонился гость. – Я – Джулиус Саквилль. – Голос его был как бальзам на сердце Джейн. Нет, это ей не снится – он действительно здесь. И в том же самом камзоле.

– Мне известно, кто вы, – произнесла Джейн, распрямляя пальцы дрожащих рук.

Саквилль нахмурился.

– Извините, я вас не припоминаю. Имел ли я честь быть вам представленным?

Джейн улыбнулась.

– В некотором роде. Вы – друг леди Уинифред, не так ли?

– Так. Она здесь?

– Боюсь, что нет, милорд.

Саквилль явно удивился, что Джейн известен его титул.

– Граф и графиня поселились за границей. Я – близкая подруга Уинифред. Насколько мне известно, графиня не вернется в Терреглс – ни навсегда, ни на время. Возможно, вы слыхали, что она теперь эмигрантка?

Саквилль потупил взор.

– Да, слыхал.

Разочарование в голосе Джулиуса окатило сердце горько-соленой волной.

– Извините меня, – вымучил он, стараясь быть учтивым. – Я обещал леди Уинифред приехать с визитом, когда окажусь в этих краях.

– Я очень рада, что вы здесь, – молвила Джейн, предпринимая отчаянные усилия не покраснеть.

– Мне неловко, сударыня, что я не знаю вашего имени.

– Это мне следовало бы извиниться, милорд, – улыбнулась Джейн. – Но прежде позвольте спросить: вы помните разговор с Уинифред? Я имею в виду особый разговор, когда графиня просила вас обратить внимание на ее подругу, которая может представиться Джейн Грейнджер.

На лице Саквилля отразилось недоумение.

– Помню, – едва выдохнул он.

Джейн опустила глаза.

– Графиня просила вас, если не ошибаюсь, потратить немного времени на то, чтобы поближе узнать Джейн Грейнджер. Дать Джейн Грейнджер шанс рассказать о себе. Полагаю, Уинифред пыталась внушить вам, что это крайне важно.

– Леди Уинифред не сказала, что ее подруга так хороша собой. Значит, вы – Джейн?

– Да, милорд, я – Джейн Грейнджер. Я ждала вас целое лето. А когда осень начала вступать в свои права, я каждый день с замиранием сердца вглядывалась в горизонт, надеясь увидеть силуэт всадника.

Джулиус все еще не мог поверить.

– Откуда вам известно… так много?

– Из письма, которое вы мне прислали.

Саквилль медлил с ответом, обдумывал слова Джейн.

– Я писал к леди Уинифред.

– Нет, Джулиус. Вам только казалось, что вы пишете к Уинифред. На самом деле вы писали ко мне. Каждая строчка в вашем послании дышит любовью к Джейн. А помните, что вы мне сказали тогда, в хижине дровосека? Что думали о Джейн, когда наслаждались плотью Уинифред; что Уинифред представлялась вам другой женщиной, когда вы называли ее Джейн. Я проделала долгий путь, чтобы быть с вами. Я вас дождалась.

Любимое лицо, чуть посмуглевшее на летнем солнце, стало бледнее полотна.

– Откуда вам все это известно? Откуда вы знаете про Джейн? Я ничего не понимаю.

– Я и есть Джейн, как бы странно это ни звучало. Все, что было между вами, Джулиус, и леди Уинифред, на самом деле было между вами и мной.

В лице Саквилля мистический ужас боролся с отчаянием.

– Сударыня, вы надо мною смеетесь. Надо мною – и над моим разбитым сердцем.

– Нет, не смеюсь, Джулиус, любимый мой. Я все объясню, только пообещай выслушать меня до конца. Я ведь просила дать Джейн шанс.

Она протянула ему руку.

– Как чудесно снова видеть тебя.

Правила этикета предписывали Джулиусу поцеловать протянутую руку, и он склонился над нею. Но, приложившись губами к запястью, вдохнул аромат духов – и замер. Ладонь, державшая руку Джейн, задрожала.

– «Пепел фиалок», – прошептал он хриплым от волнения голосом.

Джейн извлекла из кармана заветный флакончик.

– Я всегда ношу его с собой, потому что аромат фиалок вызывает в памяти твой образ. Сегодня, увидев тебя издали, я надушила запястье.

Саквилль смотрел взволнованно, недоверчиво.

– Так вы, сударыня, – Джейн?

– Я вернулась к тебе. Пожалуйста, выслушай меня. Ты мне нужен. Дай мне вновь ощутить твой поцелуй.

– Вновь? – прошептал Джулиус, и Джейн затрепетала, когда его теплые чувственные губы приникли к ее губам. В этот миг она поняла, что нужные нити скрестились на ткацком станке жизни; что завязан очередной узелок и начат новый узор.

– Я люблю тебя, – сказала Джейн. Впервые в жизни в этих ее словах фальши не было ни на гран.

Эпилог

Джульетта Грейнджер прочла и перечла письмо сестры, отправленное из Перта. Письмо было тайное, лично для Джульетты; смысл ускользал от нее. Родители получили отдельное послание, внушили себе, что Джейн требуется время. А Джульетта подозревала, что сестра просто скрывает правду от отца и матери.

«Отправляюсь туда, где буду счастлива. Туда, где живет человек, который меня любит и которого я люблю с той же безумной силой. Он ждет меня, я знаю».

Куда это – туда? Джульетта терялась в догадках. Может, в Австралию – где еще Джейн могла влюбиться, пока Уилл лежал в коме? Письмо пришло шесть недель назад. Весна вступила в свои права. Ирландская республиканская армия заявляла о планах мести, рабочие грозили забастовками, а Джульетта разгуливала в легком платье и босоножках, предвкушая, что скоро недавнее знакомство перерастет в настоящую любовь. Времени счастливее еще не было в ее жизни. Она склонялась к мысли, что решение младшей сестры не должно портить ей будущее. «Джейн написала, что счастлива, – повторяла про себя Джульетта, подходя к музею Виктории и Альберта. – Настал мой черед».

Босоножки на плоской подошве скользили по мраморным серо-белым плиткам пола, эхо множества шагов отзывалось под высокими сводами. Люди разговаривали вполголоса, но звуки отражались от мраморных поверхностей, дробились, усиливались. Особенно это касалось смеха. Какая-то женщина хихикнула, Джульетта на миг отвлеклась от входной двери, прислушиваясь к специфическим аудиоэффектам. И тут появился Пит.

Новый друг Джульетты занимался дизайном мебели – это делало его интересным человеком. Джульетте нравилась эрудиция Пита; обратной стороной медали было вечное его стремление таскать ее по музеям. Пит не делал исключений даже в самую чудесную погоду.

Джульетта постучала пальчиком по циферблату наручных часов. Пит рассмеялся, жарко поцеловал подругу, вручил ей розу.

– Вот, специально для тебя добыл утром.

Джульетта восторженно ахнула.

– Из-за этой розы на меня в метро только ленивый не пялился, – сообщил Пит.

Джульетта поцеловала его.

– Спасибо. Это жестоко – в летний день терзать меня музейными экспонатами; но, так и быть, ты прощен.

– Официально лето еще не наступило. А после музея мы с тобой пойдем в парк, и я угощу тебя мороженым… или чем пожелаешь. Потерпи немного. И вообще, – продолжал Пит, озирая великолепную ротонду, больше похожую на свадебный торт, – разве можно «терзать» красотой?

– Будем пыльные гобелены восемнадцатого века смотреть или еще что-нибудь столь же скучное? – делано капризным тоном спросила Джульетта.

– Я собирался показать тебе нечто другое, хотя насчет гобеленов ты хорошо придумала, – похвалил Пит, сверкнув темными глазами. – У меня сюрприз. Кое-что загадочное, интересное лично для тебя.

– Лично для меня! – откликнулась Джульетта.

– Презанятная штучка в раннем георгианском стиле. Ты глазам своим не поверишь – слово джентльмена!

– Ладно, считай, что заинтриговал.

– Нам на третий этаж. Пойдем.

Пит взял Джульетту за руку.

– Видишь ли, тут странная связь. Я просто обязан показать тебе этот артефакт. Пожертвуй парой минут, будь добра. Ты так переживаешь из-за сестры – вот я и подумал, что моя находка тебя позабавит.

– Ты имеешь в виду Джейн? – напряглась Джульетта.

– Да. Сейчас сама увидишь.

Джульетта шла за Питом по галерее, пронизанной солнечными лучами. Слава богу, Пит не останавливается на каждом шагу, не вдается в подробности китайского золотого лака и шелковой обивки, которой добрых полтыщи лет! Слава богу, не расхваливает изысканную резьбу на массивном стульчаке!

Вдруг Джульетта остро осознала: они с Питом движутся из прошлого в настоящее.

– Нам сюда, – сказал Пит, еле сдерживаясь, чтобы не хохотнуть.

Табличка гласила, что они вступают в георгианский зал, где представлены предметы домашней обстановки. Джульетту эта эпоха нисколько не интересовала, зато интересовала ее друга. Легкость, с какой Джульетта приняла увлечение Пита, не оставляла сомнений – между ними настоящая любовь.

Пит вел ее к дальней стене, мимо стульев, столов, драпировок, безделушек, характерных для упомянутой эпохи. Экспонаты были распределены так, чтобы у зрителей возникло полное представление о жизни в особняках – и в лондонских трущобах.

– Мы пришли! – победно объявил Пит. – Как хочешь, так и понимай. Ты же просила меня узнать про некоего Саквилля, верно? Вот тебе твой Саквилль.

Джульетта склонилась над парными фарфоровыми овалами. Сначала ее внимание привлек изображенный на фарфоре мужчина. У него были темные волосы, темные загадочные глаза, глядевшие пристально и выдававшие напряженную работу души. Мужчина не улыбался. Казалось, ему до смерти надоело позировать. Впрочем, даже недовольное выражение лица не скрывало природной красоты. Для сеанса он надел изысканный, но без вычур, темный камзол. Джульетте почему-то представлялись длинные фалды, хотя портрет был погрудный. Шею изображенного мягко охватывал шелковый платок, парик отсутствовал, волосы были заплетены в косицу. Фоном служило стойло конюшни. Впрочем, Джульетта почти сразу перевела глаза на второй портрет, изображавший женщину с маленьким ребенком. На губах модели играла улыбка, за спиной цвел сад.

У Джульетты перехватило дыхание. Женщина на портрете была поразительно похожа на Джейн.

Пит, оказывается, все это время что-то рассказывал.

– …как видишь, здесь написано «Джейн».

– Что? – пролепетала Джульетта. В горле пересохло. Пит указывал на табличку.

«Лорд Джулиус Саквилль, 1720. Леди Джейн Саквилль, урожденная Грейнджер, и юная Джульетта Саквилль, 1720».

Далее следовала историческая справка: портреты на фарфоре приобрели в тот период особую популярность, многие знатные семьи заказывали их, чтобы сохранить свои изображения для потомков. Джульетта не стала читать. Она не могла отвести глаз от трех имен: Джулиус, Джейн, Джульетта. Урожденная Грейнджер! В замужестве Саквилль. Это имя – Джулиус Саквилль – Джейн просила запомнить, прежде чем исчезла. У Джульетты Грейнджер закружилась голова.

– Ну что, Джулс? Каково?

Джульетта смотрела на лицо Джейн, безмятежно улыбавшееся с фарфорового овала.

– Я сейчас вернусь, – сказал Пит, сообразив, что не позабавил, а шокировал подругу.

– Это она, – выдохнула Джульетта. Положила ладонь на витрину, как бы стараясь сквозь стекло погладить сестру по щеке. – Джейн! Так вот он какой, твой Джулиус Саквилль. Я выполнила обещание – нашла вас обоих.

Джульетта не замечала, что по щекам катятся слезы. Вернулся Пит, воскликнул:

– Солнышко, я не хотел тебя расстроить!

– Спасибо, что привел меня сюда. Это удивительно. Теперь я должна узнать больше. Где нашли эти портреты? Обязательно выясню.

– Милая, на дворе лето семьдесят девятого. Сходство с твоей сестрой – простое совпадение, – смущенно улыбнулся Пит.

– Да, конечно, – солгала Джульетта, отвлекаясь от портретов. – Пойдем на воздух. Кажется, кто-то обещал угостить меня мороженым! – продолжала она, увлекая Пита прочь от витрины. А себе Джульетта мысленно дала слово – вернуться, выяснить происхождение портретов лорда Джулиуса и леди Джейн.

«Ты, похоже, счастлива, Джейн», – мысленно обратилась Джульетта к сестре. Оглянулась на витрину – и уловила слабый аромат фиалок.

Примечания

1

Игра слов. Название лейбористской партии происходит от слова «labour» – труд, работа. – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Герой сказки братьев Гримм, злобный карлик.

3

В австралийской мифологии Времена сновидений, или Джугура, – это стародавняя эпоха, противопоставленная настоящему времени. В эту эпоху мифические герои совершили свой жизненный цикл, вызвали к жизни людей, животных и растения, определили рельеф местности, установили обычаи.

4

Героини романов «Джейн Эйр» Ш. Бронте, «Гордость и предубеждение» Дж. Остин и «Грозовой перевал» Э. Бронте соответственно.

5

Букв. «Тауэрские деревушки» – район возле Тауэра, находится во внутреннем Лондоне, включает большую часть лондонского Ист-Энда.

6

Итальянское имя Мадолина созвучно английскому слову «mad» – сумасшедший.

7

Так у автора. На самом деле мать Уинифред Максвелл (1680–1749), леди Элизабет Герберт, урожденная Сомерсет, родилась в 1633 и умерла в 1691 г., т. е. когда Уинифред было одиннадцать лет.

8

Имеется в виду эпидемия бубонной чумы 1665–1666 гг.

9

Имеется в виду Анна Болейн (1507–1536), вторая жена Генриха XVIII.

10

Имеется в виду народная песня о том, из чего и как следует строить Лондонский мост. В одном из вариантов предлагается использовать иголки и булавки, в другом – замуровать в основание моста преступника или девушку.

11

Из четырех аристократов, захваченных в битве у Престона, двое – Дервентуотер и Уиддрингтон – были не только шотландскими, но и английскими дворянами.

12

Добро пожаловать (фр.).

13

Олгас (местное название – Ката-Тжута, т. е. «Много голов») – горный массив, высота – 1066 м над уровнем моря. Так же, как и Айерс-Рок, является священным местом для аборигенов.

14

Субъект федерации в составе Австралии.

15

Имеется в виду композиция «Love is the drug» британской группы «Roxy Music».

Content

Фиона Макинтош
Гобелен

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Эпилог

Примечания