Майк Гейл

Моя легендарная девушка

Посвящается Клэр

Благодарность

Я хотел бы поблагодарить:

за помощь

Филипа Прайда и других сотрудников издательства «Ходдер»; Джейн Брэдиш Эллеймс, Имлин Риз, а также всех сотрудников «Куртис Браун»;

за одобрение

Джо и Ивлин Гейл, Энди Гейла, Фила Гейла, Джеки Бехам, клан Ричардсов, Кэт Макдоннелл, Шарлотту и Джона, Лиан Хенчер, Эмму и Даррена, Лизу Хови, Джона О’Рейли, Пипа, Бена, Родни Бекфорда, Никки Бейли и завсегдатаев «Четырех ветров»;

за вдохновение

мистера Т., Дейва Геджа, Кевина Смита, Марка Зальцмана, Ксену, Ричарда Раундтри, Клайва Джеймса, «Оксфам» и всех, кто помнит Майка.

~~~

Пожалуйста, сэр, я хочу еще.

Чарльз Диккенс. «Оливер Твист»

Иногда получаешь то, чего ты хочешь, иногда получаешь то, что тебе нужно, а иногда что получаешь, то и получаешь.

Моя мать. «Жемчужины мудрости»

.

ПЯТНИЦА

18:05

— Мистер Келли, а вы за какую команду болеете?

Неспешно шагая по кромке футбольного поля — в каждой руке по мячу, — я смотрел на четырнадцатилетнего Мартина Акера и обдумывал ответ. Остальные ученики уже разбежались, а Мартин специально задержался, чтобы задать мне этот вопрос. Полагаю, его искренне интересовали мои футбольные пристрастия, кроме того, у него не было друзей, поэтому он и решил пройти долгий и одинокий путь до раздевалок вместе со мной. Он был с головы до ног измазан благородной грязью футбольного поля средней школы в Гринвуде[1], что следовало счесть выдающимся достижением с его стороны, поскольку за весь вечер до мяча он так и не дотронулся. Несмотря на эту заслугу (грязь), худшего футболиста видеть в жизни мне не доводилось. Он сам знал, что так оно и есть. Знал он и то, что мне не хватает духу выгнать его из команды — пусть ему и недостает сноровки, но ведь он с лихвой восполняет этот пробел энтузиазмом. Акер служил для меня живым примером того, что тщетность усилий — еще не повод бросать дело.

Да, Мартин из рук вон плохо играл в футбол, но зато неплохо в нем разбирался, я же не умел ни играть, ни тренировать, ни убедительно притвориться, что меня интересует это унылое развлечение. Из-за того, что преподавателей физкультуры не хватало, а мне было необходимо произвести впечатление на начальство, я и получил под свою опеку толпу четырнадцатилетних оболтусов, игравших в команде 8 Б. Директор школы, мистер Такер, очень удивился, когда я сам вызвался их тренировать, но я сделал это не по зову сердца, а всего лишь выбрал меньшее из зол. В противном случае мне пришлось бы вести театральный кружок. Когда я представлял себе, что надо будет два раза в неделю в течение целого обеденного перерыва помогать школьникам измываться над «Моей прекрасной леди», которую ставили в этом семестре, футбол начинал казаться мне чем-то почти желанным. Почти. В конце концов, я — преподаватель английского. Я призван читать книги, пить сладкий чай и отпускать саркастические замечания с претензией на остроумие. Я не создан для того, чтобы носиться в трусах по полю промозглыми осенними вечерами.

Я взглянул на Мартина. Он явно мучился вопросом, не забыл ли я, о чем он спросил.

— «Манчестер Юнайтед», — соврал я.

— За них все болеют, сэр.

— Правда?

— Да, сэр.

— А ты за кого болеешь?

— За «Уимблдон», сэр.

— Почему?

— Не знаю, сэр.

На этом разговор закончился. Мы шли дальше молча и даже не потревожили чаек, которые копошились возле углового флажка, ковыряясь клювами в грязи. Мне казалось, Мартин хочет еще поговорить со мной о футболе, но не может больше придумать никакого вопроса.

Ребята из команды Мартина орали и визжали так громко, что я еще издали мог вообразить масштаб побоища в раздевалке. Там царил хаос: Кевин Росситер висел вниз головой на водопроводной трубе, идущей вдоль стены, Колин Кристи лупил Джеймса Ли полотенцем по голой заднице, а Джули Виткомб забилась в уголок и, не обращая никакого внимания на то, что творилось вокруг, увлеченно читала «Грозовой перевал»[2] — роман, входивший в программу этого семестра.

— Ты собираешься переодеваться? — язвительно спросил я.

Джули оторвала усыпанный веснушками нос от книги и, прищурившись, посмотрела на меня. По недоуменному выражению ее лица я догадался, что вопроса она не поняла.

— Джули, это раздевалка, — твердо сказал я. — Более того — мужская раздевалка. Ты не мальчик и не переодеваешься, так что, мне кажется, тебе следует уйти.

— Я бы с удовольствием, мистер Келли, но я не могу, — объяснила она. — Я жду своего парня.

Это меня заинтересовало.

— А кто твой парень?

— Клайв О’Рурк, сэр.

Я кивнул, хотя понятия не имел, кто такой этот Клайв О’Рурк.

— Он в восьмом классе?

— Нет, сэр, в одиннадцатом.

— Джули, — сказал я, стараясь не слишком огорчить ее этой ужасной новостью, — одиннадцатый класс вообще не играет сегодня в футбол.

— Не играет? Но Клайв велел ждать его здесь после футбола и никуда не уходить, пока он меня не заберет.

Она засунула книгу в рюкзак и подобрала с пола куртку. Казалось, мыслительный процесс отнимал у нее все силы — она все делала медленно, как компьютер, загружающий слишком объемную программу.

— Ты с ним давно встречаешься? — как бы между прочим поинтересовался я.

Она внимательно изучила подошвы своих потертых кроссовок и только потом ответила:

— С обеда, сэр. Я пригласила его на свидание в столовой, когда он стоял в очереди за пиццей, фасолью и жареной картошкой.

История безграничной преданности Джули, и особенно подробности меню ее возлюбленного, меня искренне тронули. Я незаметно взглянул на часы. Четверть седьмого. Уроки закончились почти три часа назад.

— Боюсь, над тобой подшутили, — объяснил я ситуацию на случай, если она еще не догадалась. — Мне кажется, он не придет.

Джули быстро взглянула на меня и опять уставилась на свои кроссовки. Она явно была не столько смущена, сколько огорчена и теперь изо всех сил пыталась сдержать набегающие слезы. Наконец она коротко вздохнула, встала и подобрала с пола сумку.

— Ты сильно не переживай, — сказал я, хотя было видно, что она уже переживает.

Сквозь подступившие слезы Джули пробормотала:

— Не буду, спасибо.

В дверях она не выдержала и разрыдалась.

Я проводил ее взглядом. Другой учитель тут же бы выбросил ее из головы, а я не мог. Я продолжал думать о ней, так как во время этого короткого разговора понял, что Джули Виткомб очень на меня похожа. Мы с ней принадлежим к тому людскому племени, в котором принято принимать любое поражение как личную месть Судьбы. Она не забудет Клайва О’Рурка, имя этого мерзавца навсегда останется в ее памяти. Вот так же и я не могу забыть свою бывшую девушку. Когда-нибудь и Джули Виткомб, пройдя до конца тернистый путь высшего образования и получив ученую степень, почувствует, что достаточно настрадалась из-за всех этих Клайвов О’Рурков, что ее сердце до краев наполнено горечью и теперь она готова стать преподавателем.

Послышался детский крик, что-то вроде «У-урра-а-а!!», который сигнализировал, что Кевин Росситер сменил род занятий и теперь носится по дальней раздевалке голяком, натянув трусы на голову. Мне не хотелось выяснять причины такого неожиданного прилива энергии, а тем более — собираться с силами и поделом его отчитывать, ведь выходные уже почти начались, поэтому я глубоко вздохнул, незаметно проскользнул в крохотную тренерскую и закрыл за собой дверь.

Порывшись в сумке, я нащупал сигаретную пачку, слегка смявшуюся под грузом учебников, — в пачке оставалась одна сигарета. Я мысленно подсчитал павших: пять по дороге на работу, две в учительской перед уроками, три на утренней перемене, десять — в обеденный перерыв. Всего каких-нибудь три года назад я курил только за компанию, а теперь дымлю так, что со мной невозможно общаться, при этом непонятно, что хуже — то, что я сегодня вдохнул столько никотина, что и слон заполучил бы рак легких, или то, что я обратил на это внимание лишь сейчас.

Затянувшись, я расслабился и решил, что останусь в своем убежище, пока дети не разойдутся по домам. Через полчаса крики и вопли сменились мягким гулом, потом и он стих. Приоткрыв дверь, я выглянул наружу посмотреть, не пора ли мне уходить. Не пора. В раздевалке сидел Мартин Акер. Он был почти одет, только никак не мог натянуть штаны. Потому что ему мешали ботинки.

— Акер!

Мартин испуганно оглядел комнату, не сразу догадавшись, кто говорит, и наконец повернулся ко мне.

— Тебе не надо домой? — поинтересовался я.

— Надо, — уныло протянул он.

— Ну так иди домой!

За считанные секунды он сбросил ботинки, натянул штаны, обулся опять, схватил свои вещи и с криком «Счастливых выходных, сэр!» вылетел из раздевалки.

В магазинчике, что по дороге к метро, всем заправляла одна-единственная толстушка азиатской наружности. В данный момент она была занята тем, что пыталась обслужить одновременно трех покупателей, не спуская при этом глаз с двух парней из моей школы, уже давно топтавшихся возле журнала «Раззл», который кто-то предусмотрительно положил на верхнюю полку. Когда подошла моя очередь, она, не отрывая взгляда от мальчиков, нащупала «Мальборо Лайтс» и положила передо мной на прилавок. На этом этапе сделка и застопорилась. Обертки от «Твикса», рваная фольга от пачки сигарет, какой-то пух — ничего более похожего на деньги у меня в карманах не оказалось. Продавщица, неодобрительно прищелкнув языком, положила сигареты обратно на полку и, прежде чем я успел хотя бы извиниться, принялась пробивать пакет леденцов следующему покупателю. Пробираясь к выходу мимо мальчишек, которые добрались-таки до вожделенного журнала и теперь разглядывали картинки с выражением бесконечного восторга на лицах, я молча обругал себя за нерациональное использование обеденного перерыва. Надо было сходить к банкомату на Хай-стрит. Я же вместо этого курил сигарету за сигаретой в учительской и думать не думал о грядущей перспективе, а теперь у меня кончились сигареты, в кармане ни гроша и я горячо раскаиваюсь в собственной непредусмотрительности…

Я вышел из магазина — сырой и холодный гринвудский вечер принял меня в свои объятия. Неисправные фонари мигали, как огни на дискотеке, и в их унылом свете я заметил трех женщин. Они привлекли мое внимание потому, что, едва завидев меня, резко замерли на месте, а одна даже негромко ойкнула от удивления. Еще через пару секунд я сообразил, что их так ошеломило: это были вовсе не женщины, а девочки. Школьницы, которым я преподавал английскую литературу.

— Соня Притчард, Эмма Андерсон, Пулави Хан, подойдите сюда! — приказал я.

Что бы ни подсказывал им здравый смысл (а именно: «Бежим! Спасайся кто может!» или «Не обращай внимания, это тот учитель, от которого вечно несет „Поло“[3]»), они послушались, хотя и без особой охоты. Обиженно шаркая ногами, они подошли ко мне с выражением бесконечной скорби на лицах, заранее предвкушая то занудство, которое им сейчас придется выслушать.

Пулави взяла слово:

— А мы ничего не делали, сэр.

— Ничего такого особенного не делали, сэр, — поддержала подругу Соня.

Эмма молчала, надеясь, что я не замечу, как она прячет руки за спину.

— Эмма, повернись, пожалуйста, — строго сказал я.

Она не пошевелилась.

— Сэр, ну вы же ничего не можете нам сделать, — тоскливо протянула Соня, — когда мы не в школе, мы вне вашей юрисдикции.

Я обратил внимание на слово «юрисдикция». При других обстоятельствах меня бы приятно поразило, что одна из моих учениц знает такое умное слово. Впрочем, подобные выражения часто использовали герои сериалов типа «Ночи Малибу» — скорее всего, именно оттуда Соня его и выудила. Вот если бы она сказала что-нибудь, что нельзя услышать в популярной передаче по телевизору, прочитать в желтой газетке или перенять от одноклассников, например «юриспруденция», тогда она наверняка снискала бы мое глубочайшее восхищение.

— Ладно, — сказал я, изображая отчаянную скуку, — как хотите. Но в понедельник я вам не завидую.

Мне пришло в голову, что я веду себя как последняя сволочь. В конце концов, они правы — они не в школе и их дела меня не касаются. В свое оправдание я мог сказать только одно: когда мне нечего курить, я становлюсь старым ворчливым придурком, которому нравится изводить подростков.

— Но так же не честно, сэр! — возмутилась Пулави, и ей трудно было отказать в правоте.

— Такова жизнь, — бросил я со злорадством, самодовольно раскачиваясь на каблуках. — Жизнь вообще штука несправедливая, всегда такой была и всегда будет. — Я повернулся к Эмме. — Ну, покажешь мне наконец, что у тебя в руках?

Эмма неохотно повиновалась. В руках она держала три зажженные сигареты, угольки которых ярко светились в сумерках.

Я громко и неодобрительно поцокал языком — точь-в-точь как моя мама, которая вот уже четверть века подобным образом выражает свое неодобрение мне. Всю эту неделю я только и делал, что подражал разным людям — моей матери, учителям из «Гранж Хилл»[4], Маргарет Тэтчер, — пытаясь хоть как-то держать юное поколение в руках.

— Вы же знаете, что курить вредно, — завел я педагогическую шарманку.

— Да, мистер Келли, — угрюмо ответили девочки хором.

— Вы прекрасно знаете, что от этого умирают.

— Да, мистер Келли.

— Тогда потушите их немедленно.

Эмма бросила сигареты на землю — «Бенсон энд Хеджез», насколько я успел заметить, — и затоптала их каблуком.

— На этот раз я вас отпущу, — объявил я, с сожалением глядя на Эммины туфли, — но больше мне не попадайтесь.

— Да, мистер Келли, — ответили они.

Я поднял с тротуара сумку и направился к метро, на какое-то мгновение чувствуя себя Джоном Уэйном в роли Рустера Когберна, который только что одной левой расправился с бандой опаснейших головорезов, но через несколько шагов я остановился, повернулся и сдался на милость победителя.

— Э… девочки… — сказал я, — у вас случайно не осталось сигаретки?

Все мои усилия пошли прахом, рассеялись как дым. Мои профессиональные обязанности вступили в неравную схватку с острым никотиновым голоданием и потерпели поражение. Мои ученицы, сами заядлые курильщицы, меня понимали. Вернее, поняли, когда перестали смеяться. Пулави порылась в своей сумочке «под крокодила» и предложила мне «Бенсон энд Хеджез».

— Ты куришь «Бенсон энд Хеджез»? — зачем-то спросил я.

— Да, с двенадцати лет, — сказала она, продолжая рыться в сумочке, теперь уже в поисках зажигалки. — А вы что курите, сэр?

— Наверное, мистер Келли курит «Вудбайнс», — пошутила Соня.

— Вообще-то «Мальборо Лайтс», — буркнул я.

Пулави обнаружила наконец в сумочке зажигалку и дала мне прикурить.

— Я один раз их пробовала, — брезгливо вставила Эмма. — Как пустым воздухом затягиваешься. Нет, если курить, так уж нормальные сигареты, сэр. «Мальборо Лайтс» только педики курят.

И они опять покатились со смеху. Я сказал спасибо и попытался улизнуть, но они сказали, что им по пути, и, взяв друг дружку под ручку, пошли рядом со мной. Мне казалось, я веду на поводке трех пуделей.

— Мы в Вест-Энд[5] идем, сэр. — Эмму просто переполняла энергия.

— Ага, подцепим себе кого-нибудь, — вставила Пулави и так непристойно ухмыльнулась, что самому Сиду Джеймсу стало бы стыдно.

— Точно, сэр, мы идем в «Ипподром»[6], — подтвердила Соня. — Пойдемте с нами?

Их предложение навело меня на мысль, что хорошо бы сходить куда-нибудь вечером. Не с ними, конечно, об этом и речи быть не может, а так, вообще — пойти куда-нибудь скоротать вечерок. В Лондоне я совсем никого не знал, и на выходные у меня не было никаких планов, поэтому для меня оставалось загадкой, почему, когда какая-нибудь молоденькая учительница спрашивала меня в учительской, не выпить ли нам после работы, я отвечал, что занят.

— Да вас туда не пустят, — сказал я и убежденно покачал головой. При этом мысли мои занимал образ жалких выходных, которые я себе уготовил.

— Да вы шутите, сэр! — взвизгнула Соня. — Мы туда каждую неделю ходим.

— Разве мы не выглядим на восемнадцать, сэр? — спросила Эмма.

Только теперь я понял, что меня так насторожило при внезапной встрече с этими девочками. Я-то знал, что им всем по четырнадцать, но те оторвы, что тащились сейчас за мной, выглядели слишком искушенными для своих лет. Эмма втиснула свою — что говорить — весьма развитую грудь в такой маленький топ, что удерживаться на грани благопристойности стоило ей труда, а тут еще эта крохотная серебристая юбочка… Соня нарядилась в узкий светло-зеленый бархатный топ с бахромой и невероятно короткую синюю атласную юбку, которая при каждом движении ее обладательницы обнажала значительно больше, чем того требовала необходимость. Пулави предпочла брюки в обтяжку с леопардовым узором и прозрачную ядовито-оранжевую блузку, сквозь которую гордо демонстрировала всему миру свой черный «Вандербра». Я почувствовал себя неуютно.

Еще раз поблагодарив их за сигарету, я быстренько сотворил себе из ничего девушку, которая терпеть не может, когда я поздно прихожу домой. Девочки опять захихикали, и моя уверенность в себе тут же упала ниже нуля.

В метро я полез в задний карман за проездным. Но его там не было. Не было его и в других карманах. Стараясь не паниковать, я быстро разработал План Б:

1. Постараться не думать, во сколько мне обойдется новый годовой проездной.

2. Купить билет до своей станции.

3. Выбросить все это из головы до понедельника.

И только чуть позже до меня дошло, что в Плане Б есть одно упущение — моя платежеспособность ограничивалась конфетными фантиками.

Пока я вставлял карточку в банкомат и набирал пин-код — 1411 (день рождения моей бывшей девушки), начался дождь. Я проверил свой баланс — кредит превышен на 770 фунтов. Машина поинтересовалась, сколько я хочу снять. Я попросил пять фунтов и затаил дыхание. Машина пощелкала немного, и мне на миг пригрезилось, что она сейчас вызовет полицию, совершит гражданский арест и вдобавок проглотит мою карточку. Но вместо этого она отдала мне деньги и довольно дружелюбно спросила, нужны ли мне еще какие-нибудь услуги, словно я был для нее драгоценным клиентом.

По дороге от банкомата к метро я проходил мимо «Бургер Кинг» на Хай-стрит. Эмма, Соня и Пулави сидели у окна, они жизнерадостно помахали мне из-за стекла. Я наклонил голову и притворился, что не заметил их.

На станции я купил билет до «Арчвея»[7] и положил его для сохранности во внутренний карман пиджака. При этом я что-то там нащупал. Мой проездной.

Я добрался до нужной платформы по линии Пикадилли ровно к тому моменту, чтобы успеть помахать вслед уходящему поезду. Я посмотрел на табло — до следующей электрички оставалось еще целых десять минут.

Когда поезд наконец прибыл, я прошел в конец вагона, положил билет и проездной на сиденье рядом с собой, чтобы не спускать с них глаз, и тут же уснул.

Поезд резко остановился на станции, и от толчка я проснулся. Мне снился невероятно акробатический сон про мою бывшую девушку. Я мысленно проклял машиниста за то, что он прервал мои мечты, и взглянул в окно: как раз вовремя, чтобы заметить, что это «Кинг-кросс» — моя остановка. Я схватил сумку и еле успел протиснуться в закрывающиеся двери.

Здесь я пересел на Северную линию, и эта вторая половина пути, как всегда, оказалась на редкость неуютной. Вагон был настолько завален обертками от гамбургеров, газетами и пакетами из-под чипсов, что можно было подумать, я еду домой в мусорном баке на колесах. Единственное приятное разнообразие внесли несколько очаровательных испанок, которые вошли на «Юстоне». Они громко болтали на родном языке — вероятно, о том, что поезда на Северной линии ужасно грязные, — всю дорогу до «Кэдмена», где и вышли. В северной части Северной линии существует неписаный закон: красивые люди сходят на «Кэдмене», интересные — на «Кентиш Таун», студенты и музыканты — на «Тафнел Парк», и только скучные, некрасивые, а также безнадежные неудачники доезжают до «Арчвея», или до «Хай Барнет», если Бог к ним все-таки немного милостив, и они могут себе позволить жить там.

Уже на эскалаторе я полез в карман пиджака за билетом и проездным. Их там не было. Мой дорогущий годовой проездной ехал теперь по линии Пикадилли со всеми остановками до самого «Аксбриджа». Я закрыл глаза в отчаянии. Когда я открыл их секунду спустя, я уже доехал до конца эскалатора, и, на мое счастье, билеты у выхода не проверяли. Я вздохнул с облегчением и подумал, что иногда жизнь бывает необыкновенно благосклонной.

За дверью моего подъезда меня ждала до боли знакомая атмосфера. Вот уже пять дней это место было мне домом. Пять дней, а кажется — уже лет десять. Я нажал на кнопку таймера, и в коридоре загорелся свет. Проверил почту. Едва я вставил ключ в дверь, свет погас.

19:20

— A-а! Здесь был погром!

Так каждый раз говорила Агги, моя бывшая девушка, когда входила в мою комнату. Это была наша любимая дежурная шутка, не верх остроумия, конечно, но мы все равно смеялись до колик.

С Агги мы расстались ровно три года назад. Не подумайте, будто я специально считал дни. Я точно знаю, сколько прошло времени, потому что она бросила меня в мой день рождения. Мне тогда как раз исполнилось двадцать три. Как бы я ни пытался забыть день, когда родился, эта дата намертво врезалась мне в память.

В тот роковой день я проснулся от звука тишины. Саймон и Гарфанкел здесь попали в самую точку, у тишины есть звук[8]. Тогда я еще жил с родителями — если хоть кто-нибудь был дома и не в полной отключке, о тишине приходилось только мечтать. Обитатели дома никогда не брали в расчет, что кто-нибудь может в данный момент спать, — они запускали стиральные машины в шесть утра, гремели посудой, включали телевизор на полную громкость, орали на весь дом: «Мама, ты не видела мои ботинки?» и время от времени хохотали. В этом бедламе я быстро научился пропускать мимо ушей естественный шум, сопровождающий обычную жизнь любой семьи среднего класса.

Потом, когда отец и мать отправлялись каждый на свою работу (в Городской совет Ноттингема и в дом престарелых «Мидоу Холл», соответственно), а младший брат Том — в школу, дом погружался в мирный покой. Моему мозгу уже нечего было отфильтровывать, разве что чириканье какого-нибудь скворца в саду, и я просыпался — тишина служила мне будильником.

На моем одеяле лежал одинокий коричневый конверт. Когда для меня приходили письма, отец перед уходом на работу всегда заносил их ко мне в комнату. Возможно, он надеялся, что при их виде я от радости сподвигнусь хоть на что-нибудь. Это никогда не срабатывало. Ничто не могло заставить меня действовать. В то время я получал очень немного писем, потому что корреспондент из меня был никакой. Не то чтобы я совсем не писал писем, я писал их довольно часто. Я их просто не отправлял. Комната всегда была завалена листами бумаги, на которых было небрежно нацарапано «Дорогой такой-то». В моей жизни ничего не происходило, так что мне нечего было написать, кроме сакраментального вопроса «Как у вас дела?». Ну а для того, чтобы регистрировать малейшие происшествия моей светской жизни («Сегодня я проснулся, встал и позавтракал хлопьями…»), мне до отвращения не хватало слов.

Я прекрасно знал, что находилось в конверте, потому что это была Судьбоносная Среда — религиозный праздник, справляемый раз в две недели, который символизировал мое спасение — извещение о переводе моего пособия. Родители, мягко выражаясь, не были счастливы, когда я, их первенец, вернулся в родовое гнездо, чтобы жить на пособие. За четыре года до этого они отвезли меня — вместе с чемоданом, магнитофоном, коробкой кассет и плакатом с Бетти Блу — в Манчестерский Университет в надежде, что я получу первоклассное высшее образование, каплю-другую здравого смысла и цель в жизни.

— Неважно, чем ты будешь заниматься, сын, главное, делай это на совесть, — сказали они, даже не пытаясь скрыть звучавшего в их голосах глубочайшего разочарования, когда я объявил, что собираюсь изучать английский и кинематографию.

— Зачем тебе это? — спросил коллективный страж моей души, наделенный двумя телами, но единый в своих мыслях.

Мое объяснение их тоже не особенно впечатлило, потому что в целом оно сводилось к тому, что мне нравится читать книги и смотреть фильмы.

Три года спустя я закончил путешествие по конвейеру высшего образования и очень быстро получил точное представление о своем месте в жизни: я был чрезмерно образован в двух областях, которые вне стен университета без дальнейшего, более практического обучения были совершенно бесполезны. За выпускную работу мне еле натянули 2/2, и, поскольку учебный процесс в целом мне чрезвычайно надоел, я засунул «дальнейшее обучение» в коробку с надписью «и речи быть не может». Вместо учебы я занялся тем, что прочитал еще несколько книг, посмотрел чертову уйму фильмов и зарегистрировался на бирже труда. Такого образа жизни я придерживался около года, пока снимал комнату в Хальме, но потом банку это надоело, и он перестал со мной нянчиться. Быстрой и точной атакой, достойной Роммеля[9], управляющий банком взял меня в клещи: отменил возможность превышать кредит и заставил подписать обязательство выплачивать по 20 фунтов в месяц, чтобы, как он выразился, «удержать мой долг в пределах разумного». В результате я, как почтовый голубь, вернулся в отцовский дом в Ноттингеме, забился в свою комнату и принялся обдумывать свое будущее. Чего только не делали мои родители, чтобы подтолкнуть мою забуксовавшую карьеру! Даже бабушка с ужасающей регулярностью рассказывала мне по телефону о вакансиях, сведения о которых черпала в местной газете. Но все впустую — они только зря потратили время. Карьера меня совершенно не интересовала. Я пришел к выводу, что, пока у меня есть крыша над головой и пока меня любит замечательная женщина, бедность мне не особенно страшна.

Я говорю «не особенно», потому что время от времени мое жалкое существование все-таки повергало меня в отчаяние. К счастью, я научился противопоставлять себя обществу и пользовался всяким удобным случаем, чтобы ему насолить, давая таким образом выход своему бессильному гневу. В ходе моей маленькой партизанской войны я совершил следующие подвиги:

• Получил удостоверения Студенческого союза обманным путем.

• Использовал вышеуказанное удостоверение для покупки льготных билетов в кино.

• Подделывал дату на проездных.

• Портил фрукты в универмагах «Теско».

• Водил машину, не заплатив ни дорожной пошлины, ни страховки.

• Не раз выпивал пиво из чужих кружек в ночных клубах, пока хозяин смотрел в другую сторону.

В общем, я делал все, чтобы почувствовать, что все еще существую и продолжаю набирать очки в игре под названием жизнь. Но только благодаря Агги я не сходил с ума. Без нее я бы никогда не удержался на Грани.

Агги была необыкновенная девушка, самая восхитительная из всех, кого мне доводилось встречать в этой жизни. Когда мы только начали встречаться, я провожал ее домой и каждый раз, обнимая и целуя ее на прощанье, пытался сосредоточиться, чтобы зафиксировать этот момент — ее аромат, вкус ее губ, тепло ее тела, — я хотел запечатлеть все это и сохранить навсегда, как фотографию. Но мне это никогда не удавалось. Я брел домой вдоль залитых дождем улиц Западного Бридфорда, поясницу ломило, волосы пропитывала мелкая морось, и уже через несколько минут образ Агги ускользал из моего сознания. Я не мог воссоздать недавнего ощущения во всей его полноте.

Мы встретились в магазине дешевых товаров во время летних каникул. Агги было тогда восемнадцать, и она только-только закончила школу, я же перешел на второй курс. Она работала в «Оксфам»[10] в Западном Бридфорде, куда я наведывался раза два в неделю, потому что там был широкий ассортимент всяческой чепухи сносного качества и туда постоянно завозили чего-нибудь новенькое. Однажды я пришел туда в двадцать пять минут десятого, но до открытия оставалось еще пять минут. Чтобы убить время, я прижался носом к стеклу и для собственного удовольствия принялся строить рожи. Одна из них — Чрезвычайно Несчастная Горгулья — привлекла внимание Агги, и она, смеясь, открыла двери магазина на две минуты раньше положенного. Кроме нас в магазине была еще только пожилая женщина — она слушала музыку и разбирала одежду в дальнем конце зала. На Агги в тот день было зеленое платье с короткими рукавами в мелкий желтый цветочек и небесно-голубые матерчатые бейсбольные бутсы. В целом, честно говоря, получалось слегка приторно, но Агги умудрялась и в этом наряде выглядеть изумительно. Я пристроился около старых альбомов Барри Манилоу[11] и сделал вид, что их разглядываю: стойка с этими дисками была расположена так удачно, что из-за нее я мог сколько угодно наблюдать исподтишка за этой невероятно красивой девушкой.

Она не могла не заметить, что я слежу за каждым ее движением, поскольку довольно скоро я перестал даже притворяться, будто меня интересуют величайшие хиты Барри, а вместо этого просто восхищенно на нее уставился. Улыбаясь, я направился к кассе, держа в руках свою единственную покупку — зеркало с Элвисом. Такие вещицы попадаются только на ярмарках, да и там мне пришлось бы отличиться с духовым ружьем, дротиком или кольцом, чтобы его выиграть. Благодаря Агги я обошелся без посредников. Элвис стал моим.

«Король рок-н-ролла».

Это были первые слова, которые я от нее услышал. Я приходил каждый день всю следующую неделю, а потом еще несколько месяцев, и мы перебрасывались парой фраз, постепенно все лучше и лучше узнавая друг друга.

Я: Привет, тебя как зовут?

Она: Агнес Элизабет Питерс. Зови меня Агги.

Я: Почему ты здесь работаешь?

Она: Здесь работает моя мама. Мне дома скучно, вот я ей и помогаю. Так я вношу свой вклад в развитие мировой экономики (смеется). Кроме того, об этом можно будет написать в резюме.

Я: А чем ты вообще занимаешься?

Она: Я буду поступать в университет в Солфорде на социологию.

Я: Почему?

Она (слегка смущенно): Потому что меня больше интересуют люди, чем деньги. По-моему, неправильно, что в наши дни, в нашем веке есть бездомные. Можешь считать меня старомодной, но я социалистка.

Я: Ты веришь в платоническую любовь?

Она: Нет. «Платоническая любовь — это всего лишь мгновение между первой встречей и первым поцелуем». Не надо оваций. Это не я придумала.

Я: Как ты думаешь, Элвис и вправду умер?

Она (смеется): Да. Но память о нем живет в сердцах тех, кто юн, смел и свободен.

Я: Какой твой любимый фильм?

Она: Это может прозвучать претенциозно, но я считаю, что ни один фильм никогда не сравнится по выразительности с книгой. И все-таки должна признать, что мне определенно нравится Одри Хепберн в «Завтраке у Тиффани».

Я: Какая самая странная мысль приходила тебе в голову?

Она: Если действительно существует бесконечное число параллельных вселенных, содержащих все вероятные решения, которые я когда-либо могла принять, то интересно, как бы повернулась моя жизнь, если бы я в свое время согласилась выйти замуж за Асима Али. Он сделал мне предложение, когда нам было по шесть лет.

Я: Ты меня любишь?

Она: Я так тебя люблю, что, когда я пытаюсь осмыслить свои чувства, мой мозг не в состоянии их постичь. Это как бесконечность. Я этого не понимаю, но таковы границы моей любви.

Между первым и последним вопросом прошло примерно пять месяцев. Мы начали встречаться где-то между «Ты веришь в платоническую любовь?» и «Как ты думаешь, Элвис и вправду умер?». Последний вопрос как раз и послужил темой для беседы на нашем первом настоящем свидании в ярко освещенном, переполненном и лишенном малейшего намека на романтику зале «Королевского дуба»[12]. В глубине души мне всегда казалось, что я с самого начала знал, что у нас ничего не получится. Такие прекрасные истории случаются только в телесериалах. Но наш первый поцелуй убедил меня, заставил меня поверить, что все это правда. Все мои страхи, вся моя недоверчивость рассеялись в одно мгновение.

К финалу нашего первого свидания я еще не совсем понимал, что именно между нами происходит. Да, мы несколько раз держались за руки и довольно активно флиртовали, но мы так ни разу и не поцеловались — по крайней мере, не поцеловались по-настоящему. В конце вечера я чмокнул ее в левую щеку, как я целовал, например, бабушку, и отправился домой, взяв с нее обещание встретиться вновь. Всю неделю до нашего следующего свидания я провел в мучительной неизвестности. Что же это все-таки было? Да, мы провели вечер вместе. Но может, мне только показалось, что это было свидание. Может, для нее в этом не было ничего особенного — так, провела вечер с приятным парнем, и все. Может, это только я всю неделю напролет мечтал о ней, а она и имя-то мое с трудом вспомнит. Мне нужно было знать наверняка. Без этого я не мог дальше жить. Я даже набрал ее номер, чтобы задать главнейший вопрос, но вся моя храбрость внезапно улетучилась, и я положил трубку не дожидаясь ответа. Я не знал, как объяснить, что мне от нее надо. А вопрос-то был очень простой:

— Скажи, я твой парень?

«Я твой парень?» — такой вопрос обычно задает девятилетний мальчик своей однокласснице. В более сложных отношениях ему не место. Я прекрасно знал правила: я должен казаться спокойным и невозмутимым и ни в коем случае не подавать виду, что это не так. Сначала мы, наверное, будем иногда проводить время вместе (подразумевается, что она при этом сможет «проводить время» и с другими), затем мы начнем встречаться (и она уже не сможет «проводить время» с кем-нибудь еще, даже если захочет), и, наконец, она станет моей девушкой, а я — ее парнем (к этому времени ей уже расхочется «проводить время» с кем-нибудь еще, потому что она будет счастлива со мной).

Когда наступил час нашего второго свидания, мы встретились, как и договорились, у музыкального магазина «Селектадиск». Наши планы в общем и целом сводились к тому, чтобы провести весь день на площади у ратуши, бросая хлебные крошки голубям (это была ее идея). Но случилось иначе. Первое, что она сделала, увидев меня, — крепко обняла и поцеловала так страстно, что у меня буквально подкосились колени. Такое сильное чувство я испытал впервые в жизни. Дальше было еще лучше: она посмотрела мне прямо в глаза и спросила:

— Скажи, я твоя девушка?

А я ответил:

— Да, ты — моя легендарная девушка.

Перед нашим разрывом тоже был поцелуй.

Поцелуй, который вдребезги разбил мои мечты, мои надежды и наши отношения. Этот поцелуй я вспоминал по несколько раз в день. Вспоминал и год, и два спустя. Был день моего рождения, и я только недели две как вернулся в Ноттингем. Агги никуда не уезжала — той весной она окончила университет, а потом все лето проработала официанткой. Мы договорились встретиться у обувного отдела в универмаге «Броадмарш». Когда я пришел, Агги уже была на месте. Не понимаю, почему это меня не насторожило, — она была довольно пунктуальна, но никогда не приходила на свидания раньше времени. В руках у нее ничего не было, но истинное значение этого факта открылось мне много позже.

Мы провели потрясающий вечер, празднуя мое двадцатитрехлетие, — возможно, слишком потрясающий. Мы бродили по магазинам и притворялись, будто только что поженились и теперь обустраиваем наше любовное гнездышко. Мы болтали, шутили, смеялись — я был на вершине блаженства. И неважно, что у меня не было ни работы, ни денег, ни будущего, — я был в гармонии с этим миром. Я был счастлив.

Мы ехали домой на «Фиате» ее матери, я сидел на переднем сиденье рядом с Агги. Не доезжая до своего дома, Агги свернула на Рилстон-роуд и остановила машину в тупике около Крестфилдского парка. Отстегнув ремень безопасности, она поцеловала меня. Ошибки быть не могло — это был прощальный поцелуй.

Этот поцелуй означал: «У нас ничего не получится».

Этот поцелуй говорил: «Мне от этого еще больнее, чем тебе».

Я подумал: «Это Последний Поцелуй».

Она сказала, что уже давно чувствовала, что я жду от нее большего, чем она может мне дать.

Она сказала, что мне нужен кто-то, кто сможет быть со мной всегда.

Она сказала, что она меня все еще любит, но теперь ей кажется, что этого мало.

Она сказала, что ей двадцать один, мне двадцать три, и нам давно пора жить полной жизнью, а мы вместо этого живем по привычке.

Она сказала, что у нее давно уже появилось ощущение, что у нас нет будущего.

Я ничего не сказал.

В пять часов пятнадцать минут я был абсолютно счастлив, меня ожидало безоблачное будущее. В пять часов двадцать семь минут моя жизнь была кончена. Понадобилось всего двадцать минут, чтобы перечеркнуть три года любви.

Я вышел из машины, с грохотом захлопнув дверцу, добрел до ближайшего банкомата, снял пятьдесят фунтов и отправился в «Королевский дуб». Там, несмотря на то, что пьянею я омерзительно быстро, я выпил три двойных порции «Джек Дэниелс», «Малибу» с колой (из любопытства) и двойной джин с тоником (потому что именно джином с тоником я когда-то угощал ее на первом свидании).

Повинуясь минутной прихоти, я взял такси до города и отправился пить дальше, хотя меня два раза вырвало. Около полуночи я оказался в некоем клубе под названием «Веселое место» в компании, где я почти никого не знал. Дальше — все довольно туманно, правда, я точно помню, что как минимум три раза проглатывал чужую выпивку, пока хозяин не видел. Около месяца спустя в универмаге «Теско», где я давил персики, на меня напала разъяренная толстая ирландка, которая несколько дополнила картину. Она утверждала, что была в ту ночь в клубе и что я танцевал с ней под «Dancing Queen» «Аббы», и моя рубашка была расстегнута до пояса. Согласно ее версии происшедшего, через полчаса она нашла меня в кабинке женского туалета. Я лежал, свернувшись калачиком около унитаза, и безутешно рыдал. Моя добрая самаритянка забеспокоилась, что это из-за того, что она отказалась меня поцеловать, вызвала такси и засунула меня на заднее сиденье. Но я все-таки успел облевать ей блузку и сказать, что я ее люблю.

19:45

Когда живешь один, больше всего угнетает и наводит тоску то обстоятельство, что, пока тебя нет дома, там ничего не меняется. Когда в пятницу утром я уходил из квартиры, она напоминала Дрезден после налета Королевской авиации. На полу — открытые чемоданы, а их содержимое разбросано по комнате. Все свободные места заняты картонными коробками со всякой всячиной. Несвежее нижнее белье валяется в самых непредсказуемых местах — на подоконнике, на шкафу, под телефоном, — а все подходящие и неподходящие плоскости заставлены грязной посудой. И теперь, спустя двенадцать часов, картина ничуть не изменилась. Ну, может быть, воздух стал чуть более затхлым и слой пыли на телевизоре — чуть потолще, но в целом — все по-прежнему. Дома, в Ноттингеме, если мне случалось выходить из комнаты хоть на час, в ней непременно что-нибудь менялось. Обычно мама похищала с пола грязное белье, а иногда забредал младший брат, просто так, из любопытства, а однажды даже заглянула бабушка — в рамках небольшого расследования. Вдохновленная репортажем на тему «Молодежь и наркотики» в программе «Утро с Джуди и Ричардом», бабушка решила, что я сплю допоздна и ничего не желаю делать потому, что сижу на игле, курю травку и нюхаю кокс. В поисках вещественных доказательств она обыскала мою комнату, но из всех улик на крэк больше всего походило содержимое желто-голубой баночки с надписью «Миоксил». Бабушка долго настаивала, что ее нужно отнести в «Бутс»[13], чтобы там проверили, действительно ли это тальк от потливости ног.

Я швырнул сумку на диван и подумал: а не убраться ли мне в квартире? Подобные мысли — надо бы убраться, погладить, сходить в прачечную или написать знакомым, которых я не видел с окончания университета, — всегда появляются в моей голове, когда мне больше нечем заняться. Однако дальше размышлений дело не пошло, потому что я заметил в одной из коробок книжку, которую не дочитал пару месяцев назад, и тут же решил, что сейчас самое время закончить начатое. Я уже собрался разложить диван, убедив себя, что сейчас прилягу почитать (а вовсе не вздремнуть), когда мне пришло в голову, что я, пожалуй, хочу есть. На кухне не было ничего, что моя мать или любой другой диетолог сочли бы «нормальной едой». Тем не менее я взял сигарету из неприкосновенной пачки, припрятанной в чемодане, закурил, чтобы на время заглушить голод, и на всякий случай заглянул в холодильник.

Пожелтевший холодильник в углу кухни, урчавший так громогласно, будто он мучался острым приступом несварения желудка, был лет на десять меня старше, как, впрочем, и практически любой другой предмет обстановки в этой квартире. Плита, шкафы, диван-кровать, ковер — суровые годы не прошли для них даром, и к каждому из них нужен был индивидуальный подход. Например, чтобы заработала плита, нужно было дважды повернуть выключатель до упора и обратно, а чтобы открыть шкаф, следовало надавить на правый верхний угол дверцы. Если бы я заметил все эти неполадки во время первого осмотра, я никогда бы не снял эту квартиру, но в тот момент мне важнее было получить крышу над головой, чем проверять дверцы шкафов, и хозяин квартиры, мистер Ф. Джамал (по крайней мере, именно это имя я пишу на счетах за квартиру), это прекрасно понимал. Судя по его вульгарным представлениям о дизайне интерьера, он, скорее всего, с отличием закончил школу домохозяев в Ричмонде. Все поверхности в квартире были некогда выкрашены дешевой белой эмульсионной краской, но неумолимое время и многочисленные жильцы-курильщики сумели довести их до бледно-оранжево-коричневого цвета. В комнате стояли только диван, обитый бархатистой желто-коричневой материей, в нескольких местах прожженной сигаретами, кофейный столик с кафельной столешницей у стены, на которой висел телевизор, и два небольших белых шкафа вдоль той стены, что напротив окна. Чтобы хоть как-то оживить эту безрадостную обстановку, я повесил над диваном мою любимую фотографию Агги, а в ванной — плакат с Одри Хепберн.

Я потратил целых две недели на поиски пристанища в Лондоне. Хуже, чем в эти две недели, мне было только один раз в жизни. Мне пришлось четырежды садиться в семь пятнадцать на поезд от Ноттингема до Лондона, а потом весь день таскаться по трущобным районам нашей столицы. В тот период я выучил два правила поиска жилья в Лондоне:

1. Никогда не доверяй домовладельцу, пока он еще дышит.

2. Хороший домовладелец — мертвый домовладелец.

Из всех квартир, которые я осмотрел и вокруг которых не крутились бы торговцы наркотиками, только одна оказалась мне по карману: квартира 3 в доме номер 64 на Камбиа-авеню.

Она же — пункт 6: роскошная отдельная однокомнатная квартира, собственная кухня, ванная/душ.

Она же — роскошная квартирка, минус роскошь, на втором этаже полуразвалившегося дома эпохи короля Эдуарда в паршивом Арчвее.

Надо отдать должное мистеру Ф. Джамалу, он не рекламировал мое будущее обиталище ни в одной из газет бесплатных объявлений. Да и незачем было. О свободной квартире мгновенно узнавали представители крайнего звена жилищной цепи, и будущие квартиранты слетались, как грифы на падаль, — зачастую прежний съемщик еще и чемоданов вынести не успеет, а в квартиру уже вселяется новый жилец. Я узнал об этом таинственном домовладельце исключительно благодаря Тамми, девушке моего друга Саймона. Она рассказала ему о мистере Ф. Джамале после того, как я в подробностях пожаловался Саймону на свои трудности. Я осмотрел к тому времени девять адресов, все — полнейшие гадюшники «в пяти минутах ходьбы» от метро, но хуже всего была квартира в Кентиш Тауне. Хозяин квартиры опоздал на полчаса, к тому времени подошли еще пятеро желающих осмотреть это логово, хотя он обещал мне, что я буду первым. Ничего сногсшибательного — комната на двоих, совмещенный санузел, кухня. Он сказал собравшимся, что нынешний квартиросъемщик съезжать передумал, но он, хозяин квартиры, собирается поставить сюда еще одну кровать — не подойдет ли это кому-нибудь? Я с отвращением повернулся и ушел, но трое моих товарищей по несчастью отчаялись настолько, что остались. Тамми дала Саймону номер телефона мистера Ф. Джамала. Еще один звонок — и я уже подписывал контракт. Я хотел было поблагодарить Тамми за содействие, но мы с ней друг друга на дух не переносили, поэтому я не стал заморачиваться. Я счел, что это была вовсе не помощь, а способ таким вот оригинальным образом досадить мне.

Я открыл дверцу холодильника и заглянул внутрь. Лампочка не горела. Я подозреваю, она перегорела еще во времена первой посадки «Аполлона» на Луну. Мой взгляд поблуждал среди жалких останков продуктов — варенье, маргарин, кетчуп, открытая банка фасоли пятидневной давности, луковица — и обнаружил жестянку маслин. Я радостно улыбнулся самому себе.

Лежа в комнате на диване, я подцепил маслину из банки, пытаясь одновременно написать пальцем на спинке дивана свое имя. Но видны были только те линии, которые проводились против ворса, так что целиком разобрать, что я написал, было довольно сложно. Шло время. Я съел еще маслину и уставился в потолок. Прошло еще немного времени. Я съел еще маслину и попытался заглянуть в книгу. Снова прошло какое-то время. Я съел еще маслину, капля рассола упала с кончика вилки мне на подбородок и стекла по шее. И тут я решил, что настало время действовать. Я припомнил все, что мне срочно необходимо было сделать, и выбрал наименее неприятное — письмо в банк. Я вырвал из блокнота лист и написал на нем зеленым маркером, который стащил в школе:

Уважаемый консультант по студенческим вкладам!

Недавно я окончил педагогические курсы и теперь, в возрасте двадцати пяти (почти двадцати шеста) лет, готов стать полезным членом общества. У меня есть работа, но я живу в Лондоне, а жизнь здесь так дорога, что порой это превращается в полный абсурд. В связи с вышесказанным, пожалуйста, продлите мне мой уже продленный и превышенный кредит еще немного, а то иначе я рискую грохнуться в обморок от голода на виду у целого класса. Это может травмировать пятнадцатилетних подростков.

Вечно ваш,

Вильям Келли.

Я громко хихикнул и уже собирался добавить: «PS. И не думайте, что я забыл, как вы мне здорово помогли, когда я в этом так нуждался», как вдруг заметил, что огонек на автоответчике мигает.

После плеера, я считаю автоответчик одним из величайших достижений человечества. Он позволяет вам быть в курсе последних тенденций вашей общественной жизни и в то же время отгораживает от ненужных звонков. Великолепно. Мои нежные чувства к этому техническому приспособлению вызваны давним сообщением, которое Агги однажды оставила на автоответчике моей тети Сьюзен, когда я присматривал за ее домом в Примроуз-хилл во время летних каникул по окончании второго курса. В то время тетя Сьюзен жила в Лондоне, где работала редактором в журнале «Женское царство» или что-то вроде этого, там еще печатали узоры для вязания.

Тетя Сьюзен, надо сказать, совершенно не похожа на мою мать, и мне с трудом верилось, что они вышли из одной утробы. Она была на двенадцать лет — почти на целое поколение — моложе моей матери, так что у нас с ней было значительно больше общего. Она терпеть не могла работать, первая на своей улице установила кабельное телевидение и обожала третий сезон «Черной гадюки»[14]. Она часто говорила, что никогда не выйдет замуж, потому что в этом случае ей придется повзрослеть. Но год спустя она все-таки вышла замуж, родила мою кузину Джорджию, оставила журналистику и переехала обратно в Ноттингем. А тем летом, о котором идет речь, она уехала в отпуск с моим будущим дядей Биллом и сказала, что я могу творить в ее доме все что захочу, при условии, что это не привлечет внимание полиции. К счастью для нее, я только смотрел фильмы, ел горячие бутерброды и выгуливал ее собаку Себхольма — занятия, вряд ли заслуживающие вмешательства сил местного полицейского управления. В тот день я тоже гулял с собакой, а когда вернулся домой, на автоответчике было сообщение от Агги: «Тебя нет дома! Это неправильно. А я хотела сказать, что ты мне сегодня снился. Мы были в поле, и играла музыка из „Поющих под дождем“[15]. Мы лежали на земле и смотрели на луну. Я хочу, чтобы ты знал, я всегда буду любить тебя. Всегда. Обещаю».

Я слушал его снова и снова. Я хотел сохранить его навсегда, но оно было втиснуто между сообщением от агента по связям с общественностью по имени Мадлен, которая приглашала тетю Сьюзен на открытие новой линии лака для ногтей «Бутс», и сообщением от моей мамы, которая хотела узнать, хорошо ли я питаюсь. Когда тетя услышала сообщение от Агги, она (я это очень хорошо помню) сказала: «Похоже, эта девушка создана для тебя». Вернувшись в Ноттингем, я попытался расспросить Агги про это сообщение, но она отказалась его обсуждать. Как обычно.

Я прослушал сообщения:

«Марс, это Венера, прием. Марс, выходи! Почему мужчины так обожают быть главными? Подлежит обсуждению. Привет, Вилл, это Алиса. Если у тебя есть ответ на эту извечную загадку, или ты просто не прочь поболтать со своей наилучшей в целом мире подругой — позвони мне прямо сейчас!»

«Э… Привет. Это Кейт Фриманс. (Голос дрожит.) Я жила в вашей квартире раньше. (Начинает плакать.) Я просто хотела спросить, для меня писем не приходило? (Пытается успокоиться, громко шмыгает носом.) Агентство, где я работала, отправило чек по старому адресу. Я перезвоню попозже. (Снова начинает плакать.) Спасибо».

«Слушай, мне нужно сказать тебе что-то очень важное. Позвони мне, как только сможешь. Это срочно. Правда, очень срочно… Да, забыл представиться — это Саймон».

«Вилл, это Мартина. Даже не знаю, зачем я оставляю тебе это сообщение, твой автоответчик, по-моему, сломался. Я уже третий раз звоню на этой неделе. Ну, допустим, ты его починил. Тогда привет, в первый раз с того субботнего вечера. И… э… позвони мне, пожалуйста. Нам надо поговорить. Пока».

«Здравствуйте. Это снова Кейт Фриманс. Я просто хочу извиниться за мое прошлое сообщение. Не обращайте на него внимания, ладно? Извините, пожалуйста».

Сначала я подумал о девушке, которая жила здесь до меня. Очень странно было слышать на своем автоответчике чужой голос, тем более плачущий. Она не оставила своего номера, поэтому мне оставалось только сидеть и гадать, каким образом мой автоответчик довел ее до слез. Потом я подумал о Мартине, хотя мне и не хотелось о ней думать. Я ни в коем случае не собирался ей перезванивать, потому что, насколько я мог судить, она была помешана на «Роковом влечении»[16], и если она вообразила себя Гленн Клоуз, то я абсолютно не собирался подыгрывать ей и принимать на себя в ее глупых фантазиях роль Майкла Дугласа. Я посмотрел на часы. Саймона уже не застать. Я точно знал, что сегодня он со своей группой выступает в «Королевском дубе». Да и вообще, это сообщение было совершенно типично для Саймона, и потому не заинтересовало меня ни на йоту. Так методом исключения я установил, что перезванивать стоит только Алисе. Кроме того, только ее сообщение привело меня в хорошее настроение.

20:47

Я познакомился с Алисой в день своего рождения. Мне тогда исполнилось шестнадцать. Я стоял у стойки в «Королевском дубе» и обсуждал достоинства британской мыльной оперы по сравнению с ее более невзрачной австралийской товаркой с двумя хорошенькими пятнадцатилетними девушками, которые взялись везде сопровождать первую группу Саймона «Искусственное эхо». Девушки вбили себе в голову, что Саймон красивый и интересный, а я усердно пытался им доказать, что я — куда более привлекательный и содержательный человек, как вдруг заметил, что незаметно выпадаю из разговора. Пока я нес какую-то околесицу своим собеседницам, та часть меня, что была в ответе за прием ответственных решений, сфокусировала свое внимание на девушке, которая выглядела, как французская студентка, приехавшая по обмену, — темно-рыжие волосы (крашенные хной), смуглая кожа, соблазнительная улыбка — мечта, а не девушка. Она стояла в одиночестве у края барной стойки и наблюдала за «Искусственным эхом». Они в тот момент играли «Ever Fallen in Love» группы «Баззкокс», незаслуженно уродуя ни в чем не повинную песню. Мой мозг уведомил тело о своей находке, и они вместе поскорее раскланялись с почти уже завоеванной подростковой аудиторией.

Я никогда не умел знакомиться с девушками. Есть в некоторых людях нечто, позволяющее им заговаривать с кем угодно и не выглядеть при этом идиотом. У Саймона, например, этого «нечто» было хоть отбавляй. А у меня — ни капли. В другой ситуации я, скорее всего, ни за что бы с ней не заговорил; наоборот, я ретировался бы в самый дальний угол и стал бы оттуда бросать на нее взгляды, полные вожделения. Но не в этот раз. За какие-то полчаса я утвердился в мысли, что именно эту девушку я искал всю мою жизнь, и уже не мог сдаться без единого выстрела.

После концерта я подошел к ней, решив, что «Искусственное эхо» — хороший повод, чтобы завязать разговор. Она заметила, что играют они отвратительно, но солист очень даже ничего — я был в отчаянии. А тут как раз Саймон с гитарой в руке широкими шагами пересек зал, подошел к нам и представился.

— Как зовут твою подругу? — спросил он меня как бы между прочим.

Я сказал, что не знаю, а она улыбнулась, протянула ему руку и представилась:

— Меня зовут Алиса. Алиса Шэброл.

Вот и все. Он не то чтобы оттеснил меня в сторону, они меня просто не заметили. Надо признать, я получил некоторую компенсацию в виде поцелуя в честь дня рождения — на 2,2 секунды восхитительные алые губы прикоснулись к моей щеке, легко, как крыло ангела.

Саймон и Алиса встречались недели две, потом к ней вернулся здравый смысл, и она осознала, что больше всего на свете Саймона всегда будет интересовать только он сам.

— Я и не думала, что из этого что-нибудь выйдет, — призналась она мне как-то за кофе, спустя несколько дней после того, как его бросила, — он все время твердит только «я, я, я».

Мы с Алисой стали лучшими друзьями. В течение последующих лет я не раз в нее влюблялся, но никогда не чувствовал необходимости признаваться ей в этом — смысла не было: она никогда не проявляла ни малейшей заинтересованности в том, чтобы наши отношения стали более близкими. Если бы я заметил хоть малейший проблеск надежды, я бы решился не раздумывая, но я ее совершенно не привлекал в качестве объекта любовного желания, кроме того, я не мог забыть, что с самого начала она выбрала Саймона. И я сдался, разработав следующую теорию:

Первый закон интимных отношений Вильяма Келли:

Ни одна женщина, которой нравится Саймон, никогда не заинтересуется мной.

Как будто в подтверждение этому, когда Алиса поступила в Оксфордский университет, она влюбилась в Брюса — идеального саймонозаменителя, насколько я мог судить. Он закончил математический, учился там же в магистратуре и был похож на Стива Макквина в «Великом побеге»[17]. Он прекрасно разбирался во всем на свете, но не это раздражало меня больше всего. Хуже было то, что он без особых усилий мог заставить меня почувствовать себя рядом с ним евнухом. Это был не человек, а сверхмужчина — он просто источал мужественность. Он работал три раза в неделю. Он знал, что такое «выпускной коллектор». У него была фотография Брюса Ли с автографом. Честное слово, и Шон Коннери выглядел бы рядом с ним женственным.

К счастью, мне удалось справиться с комплексом неполноценности, когда я решил наконец рассматривать Брюса как парня моей лучшей подруги, а не как двухметрового кретина, а Алису — как свою лучшую подругу, а не как девушку, которую мне больше всего на свете хотелось бы раздеть. Я так хорошо приспособился к этому новому ракурсу, что мои прошлые безрассудные страсти стали казаться обычными мальчишескими влюбленностями. Брюс мне по-прежнему не нравился, но в этой неприязни уже не было ничего личного. Когда у тебя есть такая подруга, как Алиса, рано или поздно начинаешь понимать, что ни один счастливый обладатель пениса никогда не будет ее достоин.

Алиса получила должность менеджера по маркетингу в «Бритиш Телеком», и они с Брюсом переехали в Бристоль. Там в их жизнь прочно вошли дорогие рестораны, покупки на Бонд-стрит[18] и поездки на выходные в Прагу. Я даже подумывал, не начать ли мне ей завидовать, но у меня ничего не получилось. Хоть она и зарабатывала в час больше, чем я получал в своем двухнедельном пособии, но по сути она осталась все той же доброй, терпеливой и чуткой Алисой. Как правило, мне не нравятся те, кто добился успеха, особенно если они мои ровесники, но на нее я не мог обижаться. Успех ей не просто шел, он был для нее создан.

— Алло? — сказала Алиса.

— Это я, — ответил я.

— Вилл! Как дела? — Она искренне обрадовалась. — Как работа?

— Полное дерьмо! Как я и предполагал, только хуже. — Я почувствовал, что сейчас зевну, и, крепко сжав зубы, попытался побороть зевок. — Значительно хуже.

— Быть не может! Ты ведь всегда действуешь по принципу — «придумай худшее из возможного и умножь на десять».

— Просто мне и в голову не пришло, что все может быть хуже, чем я способен предположить, — ответил я и задумался о том, что с тех пор, как от меня ушла Агги, я все стал воспринимать в черном цвете: стаканы стали казаться мне скорее наполовину пустыми, чем наполовину полными, и вообще, кто стащил мое добро, оставив одно худо?!

— Это ужасно, — сказал я и тут заметил, что фотография Агги свалилась на пол. — Просто кошмар. Мне нельзя отвлечься, нельзя расслабиться ни на секунду, иначе они с меня скальп снимут. Дети, они за милю чуют слабость. Стоит им почувствовать ее запах, они просто с цепи срываются. Так стая гиен нападает на раненую антилопу. Сара, тоже новенькая учительница, во вторник расплакалась перед целым классом. — Я поиграл с обрывком скотча на фотографии Агги и повесил ее обратно. — Думаю, еще недельку она проработает, а потом ей придется поискать что-нибудь другое.

Алиса рассмеялась.

— Ничего смешного, между прочим.

— Конечно, ничего.

Я действительно не шутил — проработав учителем всего неделю, я уже мог похвастать кое-каким горьким опытом. В понедельник три одиннадцатиклассника просто встали и вышли из класса во время моего урока, в среду, вернувшись с урока в учительскую, я обнаружил, что какая-то малявка от души харкнула на спину моего пиджака, а в четверг я забыл дома учебники для одиннадцатого класса…

— Бывает… — тон у Алисы был такой, словно она утешительно хлопала меня по плечу.

Меня это не утешило. Моя жизнь меня абсолютно не устраивала. Она меня достала. И Алисе никогда меня не понять. У нее есть «должность», а у меня — «работа». Это большая разница. «Должность» подразумевает решение сложных и интересных задач, «работа» нужна, чтобы не умереть с голоду. Конечно, Алисе тоже иногда приходится туго, но перед ней стоят проблемы, которые достойны этого слова, и в ее распоряжении — огромные возможности международной компании. А я — учитель, передо мной поставлены почти недостижимые цели, никаких возможностей, и ко всему мне еще приходится иметь дело со школьными инспекторами и придурками, которые уверены, будто плюнуть учителю на пиджак — веселый трюк того же порядка, что и выступление популярного комика по телевизору.

— Как это у тебя получается? — спросил я.

— Что именно?

— Ну… — я поискал подходящее слово, — работа. Как ты с ней справляешься?

— Опыт, Вилл, все приходит с опытом, — мягко сказала Алиса. — Не хочу тебя учить, но, Вилл, послушай — ты принимаешь все слишком близко к сердцу, хочешь, чтобы все получалось сразу. Я работаю уже четыре года, а ты только-только впервые устроился.

Если честно, Алиса нахально на меня наговаривала. Она не могла не помнить, что я целое лето проработал в «Королевском дубе» и не понаслышке знаю, что такое тяжелый физический труд: я передвигал пивные бочки, приносил из подвала огромные деревянные ящики, работал по двенадцать часов в день. Об этом я ей и напомнил.

— Ну, допустим, не все лето, — хихикнула Алиса, — а только месяц. Причем, насколько я помню, тебя уволили за систематические опоздания.

Она была совершенно права. И не только относительно моей карьеры в «Королевском дубе», но и относительно моего отношения к работе в целом. Я хотел, чтобы все получалось само собой с самого начала, потому что одна мысль о том, сколько времени и терпения потребуется, чтобы научиться управлять этими дикарями, выбивала у меня почву из-под ног.

Пока мы все это обсуждали, я обратил внимание, что с фотографией Агги что-то не так. А когда Алиса начала пересказывать мне сплетню про одного нашего общего знакомого, которого будто бы поймали с поличным в магазине, когда он пытался оттуда что-то вынести, я понял, что фотография висит немного косо, кренясь вправо. Я хотел ее выровнять, но, снимая, нечаянно помял. Это была моя любимая фотография: Агги сфотографировалась еще до того, как постригла волосы, и ее длинные золотисто-каштановые локоны, которые, бывало, так живописно падали ей на лицо, были завязаны на затылке, позволяя любоваться нежными чертами ее лица, восхитительными зелеными глазами, изящным носом и губами, созданными для поцелуев. Она стояла, прислонившись спиной к стене университетской библиотеки, и читала «Миф о красоте». Само совершенство.

У меня зачесалась нога, поэтому я стянул носок и потер ступню.

— Ты продержишься? — спросила Алиса. — У тебя такой подавленный голос.

Я честно сказал, что не знаю, и объяснил суть своей проблемы. Разумеется, я начал преподавать, еще учась на курсах, но теперь все было совсем иначе. По-настоящему. От меня зависело, смогут эти дети сдать экзамены или нет. Если я окажусь дерьмовым учителем, последствия моей некомпетентности будут ужасными.

— Представь себе, что из-за меня тридцать подростков завалят выпускные. Тридцать человек будут обречены на дрянную работу или вообще останутся безработными, и в конце концов все они докатятся до полной нищеты. Через пять лет добрая половина из них заведет детей, их семьи будут вынуждены жить на пособие. Допустим, я проработаю учителем несколько лет, значит, заваливших экзамены будет в несколько раз больше. Таким образом, я вызову куда более существенный скачок безработицы, чем все лейбористы и консерваторы со времени Второй мировой.

— Ты преувеличиваешь, — возразила Алиса. — Пора научиться принимать жизнь такой, какая она есть. Ты взрослый человек, Вилл, а ответственность — неотъемлемая часть взрослой жизни.

— Ты знаешь, о чем я, — сказал я, стягивая второй носок и почесывая ногу между пальцами. — Эти дети будут знать только то, чему я их научу. А что, если учитель из меня паршивый?

Мне показалось, что Алиса не в состоянии меня понять. Поэтому я оставил попытки что-либо ей доказать и сменил тему. Еще полчаса она рассказывала, как недавно ей пришлось целый месяц жить в «Новотеле» в Петерборо, потому что она курировала там какой-то проект. Пока она говорила, я надел носки обратно, но зато снял брюки и завернулся в одеяло. Я жил в гостинице только один раз в жизни — мы с Агги насобирали четырнадцать купонов из «Дейли Телеграф» и смогли провести одну ночь в «Ноттингем Холидей Инн» за полцены. Уходя, мы утащили шампуни, шапочки для душа и даже маленький чайник, который оказался в номере. Это было потрясающе. Я уже почти собрался заметить, как это должно быть здорово — жить в отеле за чужой счет, но тут до меня дошло, что Алиса смотрит на вещи совсем иначе.

— А что Брюс? — спросил я, вспоминая, как я скучал по Агги, когда она уехала с матерью на две недели в Австралию или когда ее положили в больницу аккурат в мой двадцать второй день рождения. Ей тогда удалили зуб мудрости. Оба раза я так тосковал, что всерьез боялся умереть. — Он по тебе скучает?

— Да, скучает, — грустно сказала она. — По крайней мере, мне так кажется. Он хочет быть главным. Об этом я и говорила тебе на автоответчик. По-моему, он чувствует себя ущербным из-за того, что у меня все так хорошо складывается на работе. Он так убивается на своей, как будто пытается мне что-то доказать. Даже и не знаю, что. Возможно, что в семье кормилец — он. Как будто это важно! Он каждый день работает допоздна, а иногда — даже по выходным. Вот закончу с этим проектом — попрошусь в какое-нибудь отделение поспокойнее. Может быть, тогда у него пропадет желание со мной соревноваться и мы просто будем счастливы.

Мне показалось, в голосе Алисы появилась тревога, и я пожалел, что напомнил ей про Брюса и про то, что его нет рядом с ней. Чтобы скрыть свое беспокойство, она завалила меня ворохом забавных сплетен о спортзале, в который она теперь ходит, о своей подруге Тине, у которой случился роман с начальником, и поведала о планах поехать с Брюсом на рождество в Нью-Йорк.

Под конец, прежде чем повесить трубку, она заговорила о моем дне рождения.

— Я знаю, ты терпеть не можешь свой день рождения, Вилл…

— И еще крабовые чипсы…

— Но я…

— И тоталитарные правительства…

— …очень хотела…

— И когда пупок не ямочкой, а…

— …придумать что-нибудь…

— И фильмы Альфреда Хичкока…

— …особенное.

Я не смог больше ничего придумать.

— Надеюсь, ты не против?

Я негромко поцокал языком и сказал, что не против. Она отказалась уточнять, что имела в виду под словом «особенное», попрощалась и пообещала позвонить мне в день рождения. Положив трубку, я прошептал маленькую благодарственную молитву судьбе за то, что мне выпало счастье встретить этого ангела.

22:01

Пятница, вечер, самое горячее время. Клерки, рабочие, дворники, архитекторы и все остальные смывают с себя трудовой пот. Именно сейчас они наконец-то могут забыть, что они клерки, рабочие, дворники, архитекторы и черт-те кто еще, и вспомнить — может быть, впервые за пять дней, — что в первую очередь они люди.

Всю неделю я был Учителем. А сейчас мне хотелось быть Простым Смертным.

Мне бы быть сейчас с ними — клерками, рабочими, дворниками и архитекторами.

Мне бы сидеть сейчас в баре.

Мне бы отпускать с коллегами шутки про начальника.

Мне бы приняться за шестую бутылку «Молсон Драй»[19].

Мне бы танцевать сейчас где-нибудь.

Мне бы приударить за кем-нибудь.

А вместо этого я…

Пока все западное полушарие развлекалось и прекрасно проводило время, я сидел дома и бездарно время убивал. Вот почему из всех знакомых (не особенно, надо сказать, близких), какие значились в моей дурацкой записной книжке, — из тех, с кем я общался, только когда становилось совсем невмоготу, — застать никого не удалось. Из шести номеров один не ответил, в двух случаях со мной попытался поболтать автоответчик, а остальные оказались заняты. С автоответчиками я разговаривать не стал. Ни в коем случае я не собирался никому, а особенно тем, с кем редко общаюсь, объявлять, что в пятницу вечером, когда все нормальные люди отдыхают на полную катушку, я сижу дома и смертельно хочу с кем-нибудь поговорить.

Я посмотрел на часы и решил, что они врут. Набрал номер службы времени:

Точное время — десять часов, шесть минут, пятьдесят секунд.

На моих почти то же самое.

В подобные моменты одиночество кажется мне единственным другом, а собственная постель — наилучшим убежищем, куда можно спрятаться от всего мира. Пора было раскладывать диван.

Мой диван-кровать был отвратительным диваном и не менее гадкой кроватью. Дефис уравнивал эти два существительных, но ничего не мог поделать с тем обстоятельством, что лежать на этом предмете мебели было так же удобно, как на булыжной мостовой. Я сбросил на пол диванные подушки, и внутренности дивана открылись мне во всей их неприглядности. Каждый раз мне казалось, что именно сегодня у меня не хватит сил выдвинуть раскладную часть. Глубоко вздохнув, я потянул ее на себя. Диван протяжно скрипнул и неохотно разложился.

Я лежал на кровати в носках и в рубашке, укрывшись одеялом, и изо всех сил старался не обращать внимания на холод, а главное — забыть, от чего я прячусь здесь, под этим одеялом. Мне так хотелось услышать живой человеческий голос, что я не мог больше ни о чем думать.

Я включил радио в надежде, что там идет программа Барбары Вайт. Я всю неделю слушал ее передачу по «Центр FM». Барбара Вайт — «неповторимая ведущая» вечерней программы, куда звонили всяческие неудачники, психи, извращенцы и просто безнадежные идиоты и делились своими проблемами. Барбара умела давать советы не лучше, чем я — преподавать, но она выслушивала каждого, вставляла, где необходимо, сочувственные «ага» и «хм», а потом изрекала такой банальный совет, что я порой не верил своим ушам. Она была американка, и, наверное, только поэтому ей прощались столь бессовестно очевидные «откровения».

Барбара разговаривала с Питером, студентом из Ньюкасла-под-Лаймом, который только что закончил школу и поступил на инженерный в местный университет. Но нет ему счастья. Девушка, с которой он встречается вот уже семь месяцев, уезжает в университет в Абердине, и он очень волнуется, что пространственное разобщение пагубно повлияет на их отношения.

Я слушал эту жалостную историю и думал, насколько Питер наивен. Он встречается с девушкой меньше, чем нужно, чтобы выносить ребенка, а уже хочет каких-то обязательств. Я бы в его возрасте прыгал от радости, если бы вдруг представилась такая перспектива — приехать в университет холостяком, делать что хочешь, когда хочешь, вместе с тысячами таких же бесшабашных студентов, уверенных, что именно они изобрели секс, алкоголь и бессонные ночи, желающих веселиться не переставая — веселиться, веселиться, веселиться до упаду, а потом веселиться еще немного. Питеру гарантировано незабываемое время, может быть, это будут лучшие годы в его жизни.

Я так увлекся своей обвинительной речью в адрес собеседника Барбары, что прослушал большую часть ее ответа. Я услышал только:

— Ты ее любишь?

Питер ответил, что не знает, — он думает, что да, но он не сможет сказать наверное, пока не будет, вероятно, уже слишком поздно. Когда Барбара объявила перерыв на рекламу, зазвонил телефон.

Я точно знал, что это не Саймон, — он выступает до одиннадцати, для моих родителей было уже слишком поздно, с Алисой мы только что поговорили, а больше никто и не знал моего номера. Возможно, это Мартина — всегда в моей жизни так: то, чего я не хочу, случается сплошь и рядом, а то, чего хочу, — постоянно в дефиците. Я от всей души надеялся, что это окажется не Мартина. Я был совершенно не в настроении слушать ее жалобы на несчастную судьбу, но еще меньше мне хотелось рвать с ней отношения, по крайней мере — прямо сейчас.

Звонок…

Пожалуйста, пусть это будет не Мартина.

Звонок…

Пожалуйста, пусть это будет не Мартина.

Звонок…

Пожалуйста.

Звонок…

Пожалуйста.

Звонок…

Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

Звонок…

Ну, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!

Я взял трубку.

— Алло? — Я затаил дыхание в ожидании голоса Мартины. Она обычно разговаривала негромко и невыразительно, но почему-то при одном звуке ее голоса мне всегда становилось тревожно.

— Алло! — сказала трубка женским голосом, причем этот голос точно не принадлежал Мартине. В нем было слишком много этакого детского энтузиазма, он мог бы, пожалуй, привести собеседника в радужное настроение, если бы этим собеседником не оказался я. «Кто бы она ни была, разговор со мной ее определенно разочарует», — подумал я.

— Да? Я могу вам чем-нибудь помочь? — вежливо спросил я.

— Конечно можете, — ответила она. — Простите, что звоню так поздно, но я подумала, если вы вроде меня, то лучше позвонить поздно ночью, чем рано утром. Мама иногда пытается дозвониться до меня в семь утра, чтобы сказать, что мне пришло письмо из банка. Меня, кстати, никогда в это время не бывает дома, потому что я уже ухожу на работу, но если бы, например, кто-нибудь позвонил мне в выходной, то ему бы точно не поздоровилось.

Она говорила бессвязно. Но чем больше она сбивалась и отходила от темы, тем очаровательнее звучал ее голос.

— Я просто подумала, — продолжала она, — что вы, возможно, мне поможете. Я раньше жила в вашей квартире — съехала только неделю назад… — Она неожиданно замолчала, будто добралась до сути разговора, и тут я ее узнал. Это была Плачущая Девушка — та, что звонила сегодня утром. — Я хотела спросить… мне почта не приходила? Мне должны прислать чек. Я подрабатывала секретаршей в агентстве, и оттуда мне отправили чек на старый адрес, хотя я им тысячу раз говорила, что переезжаю в Брайтон[20].

— Мм… — произнес я, надеясь, что это прозвучит сочувственно.

Повисла долгая пауза.

Я как раз собирался заполнить ее еще одним «мм…», когда девушка опять заговорила.

— Так мне приходило что-нибудь?

Вместо ответа я попытался проанализировать ее голос. Он был действительно довольно приятный. От него я начинал чувствовать себя легко и непринужденно. Некоторые фразы она произносила с излишне правильной интонацией. Но при этом вовсе не казалась отчужденно-высокомерной. Нет, судя по голосу, об этой девушке определенно стоило узнать побольше, тем более, что ее слезное утреннее сообщение уже протянуло между нами тоненькую ниточку. Мне хотелось расспросить ее поподробнее, но я не мог придумать, как это сделать.

— Что, извините? — сказал я.

— Мне почта приходила? — повторила она. — Простите, что звоню так поздно, но мне очень нужен этот чек. Без него я не смогу в этом месяце заплатить за квартиру.

Наконец я очнулся.

— А, нет, к сожалению, нет. Там у входа лежит огромная груда писем, к которым за неделю никто даже не притронулся. Но я думаю, их адресаты съехали отсюда лет сто назад. Я ее просматривал, для этой квартиры ничего нет.

— Правда? — протянула она разочарованно.

— Правда. Как вас зовут? — спросил я и быстро добавил: — Я могу проверить еще раз, если хотите, — это чтобы она не подумала, будто я просто пытаюсь с ней познакомиться.

— Кейти, — ответила она, — Кейт лучше. То есть не Кейт Лучше, а Кейт Фриманс.

— А, как тот каталог, — съязвил я и сразу же пожалел об этом.

Она рассмеялась.

— Хорошо, — сказал я, — секундочку, я только сбегаю вниз и еще раз просмотрю письма.

— Ой, спасибо, — в ее голосе прозвучала искренняя благодарность. — Мне очень неловко доставлять вам столько хлопот.

Я положил телефон на кровать и помчался на первый этаж, прямо как был — в рубашке, носках и семейных трусах. Там я сгреб в охапку старую почту, взлетел обратно по лестнице и, захлопнув дверь, плюхнулся на диван.

— Так, здесь целая куча посланий для Г. Пекхама, — я запыхался от быстрого бега. — Ему пишут из общества анонимных алкоголиков. — Пустая болтовня, чистейший вздор, но мне нужно было говорить хоть что-нибудь, чтобы удержать ее внимание. — Два письма для К. Д. Шарп, с новозеландскими марками, а остальное — просто рекламные проспекты, брошюры и прочая ерунда. К сожалению, для Кейт Фриманс ничего нет.

— Все равно спасибо, — стоически сказала она.

— Может, завтра придет, — предположил я совершенно не характерным для меня жизнеутверждающим тоном. — Почта тут хреново работает. Вот, например, у меня в воскресенье день рождения, а я еще ни одной открытки не получил. Если они и завтра не придут, в сам день рождения я окажусь без поздравлений.

— Нет, я уверена, что они придут завтра. — Казалось, все ее огорчение по поводу безденежья мгновенно испарилось. — А сколько вам исполнится?

— А вам правда интересно? — Как только я это сказал, то сразу понял, что вопрос идиотский. Ей ничего не остается, как сказать «да», но она скажет это только из вежливости. Что ей за интерес угадывать, сколько мне лет?

— Да, — сказала она так искренно, уверенно и жизнерадостно, что я тут же поверил, что это правда. — Не говорите, я сама угадаю. Тридцать один?

— Нет.

— Больше или меньше?

— Меньше.

— Двадцать девять.

— Еще меньше.

— Двадцать шесть?

— Точно, в яблочко. Ну, пусть не сразу… Но все равно здорово. А как вы догадались? Я звучу на двадцать шесть?

Ага, а вот и второй идиотский вопрос. И откуда только они берутся? Может быть, подумалось мне, я, сам того не ведая, был назначен официальным представителем планеты дураков в Лондоне?

— Не знаю, — сказала она. — А как звучат двадцатишестилетние?

— Строго говоря, — начал я, — сегодня и завтра мне еще только двадцать пять, но двадцатишестилетки разговаривают примерно, как я. Мужская разновидность, к первоклассным образчикам которой я себя отношу, все время жалуется, что волос у них становится все меньше, что они уже не в форме, что их подстерегают неудачи в жизни, в работе, в любви (или что в их жизни все меньше любви и все больше работы), и при этом постоянно возвращаются мыслями в некий золотой век — обычно, в студенческие годы. В целом, звучание получается довольно монотонное, но в тоже время — успокаивающее.

Кейт рассмеялась. Положа руку на сердце и втянув голову в плечи в ожидании презрительных улыбок, я утверждаю, что в ее смехе было что-то летнее. Я сразу это почувствовал: солнце припекает затылок, в ветвях щебечут птицы, на небе ни облачка — все это действительно скрывалось в звуках ее голоса.

— А тебе? — спросил я. — Тебе сколько?

Она промолчала.

— Ладно, — сказал я. — Двадцать один или двадцать два.

— Не-а.

— Больше или меньше?

— А как ты думаешь?

— Меньше.

— Точно.

— Двадцать?

— Э… нет.

— Девятнадцать.

— Ага, — сказала она, — но в ноябре мне будет двадцать.

Повисло молчание.

Молчание затянулось.

Молчание затянулось настолько, что если кто-нибудь из нас прямо сейчас что-нибудь не скажет, то останется только попрощаться. Я запаниковал и сказал первое, что пришло в голову.

— Э…

— А что значит «э…»? — спросила Кейт, очень точно повторив мелодию моего «э…».

Я ума не мог приложить, что бы такое сказать — весь мой арсенал исчерпался с катастрофической быстротой.

— Да нет, ничего. Ничего особенного. Просто… я знал одну Кейти, когда учился в младших классах. Она бегала быстрее всех. Это было просто потрясающе. Трудно поверить, что девчонка может бегать так быстро. Я часто думал — интересно, попала она потом на какие-нибудь Олимпийские игры или нет. Ты, случайно, не она?

— Боюсь, нет, мистер Пришелец, — ответила Кейт.

— Пришелец? — повторил я.

— Я же не знаю, как тебя зовут.

— И правда, не знаешь. — Я прикинул — а не придумать ли мне себе другое имя, так, для развлечения, но в ее голосе было столько чистоты и искренности, что моя идея показалась мне жалкой. — Имена не имеют большого значения. Они — только ярлыки. Откуда мы знаем, как стоит назвать младенца, он ведь еще себя никак не проявил.

Я вполне осознавал, насколько высокопарно это звучит, потому что и сам так подумал, когда услышал, как Саймон впаривает этот текст какой-то девушке на вечеринке. Но теперь я использовал его трюк в надежде добиться тех же фантастических результатов, каких тогда добился Саймон.

— Тебе не нравится твое имя? — спросила Кейт.

— Да нет, оно вполне ничего, — без энтузиазма сказал я, — но я бы выбрал другое.

Она рассмеялась, а это было не совсем то, к чему я стремился. Я спросил, в чем дело, она сказала, что, мол, все парни одинаковы или что-то вроде того. Потом спросила, какое имя я бы предпочел. Это был несколько неудачный поворот. Потому что я не мог вспомнить, какое имя в той ситуации выбрал Саймон.

— Я… не знаю. — Я начал нервничать. Придерживая трубку плечом, чтобы освободить руки, я порвал свое письмо в банк в мелкие клочья.

— Тогда я буду называть тебя Джеймсом, — весело сказала она.

Джеймс? Это меня заинтриговало. Я вспомнил всех известных мне крутых Джеймсов: Джеймс Бонд (крутой парень, ничего не скажешь), Джеймс Браун (крутой властитель умов), Джеймс Хант (крутой мотогонщик) — но несмотря на всех этих Джеймсов мне казалось, пусть это и маловероятно, что она имеет в виду какого-то другого Джеймса. Например, Джеймса Бейкера, паренька, который учился в школе на год младше меня. У него вечно губы были обветрены.

— Почему Джеймсом? — запротестовал я.

— Не знаю, — капризно сказала Кейт. — Ты похож на Джеймса. Но если имена не имеют значения, зачем тогда ты спросил, как зовут меня?

— Хотел узнать, насколько ошиблись твои родители.

— И насколько? — Она насторожилась.

— Так, средне, — ответил я. — Не то чтобы совсем мимо. Три балла из десяти. За прилежание.

Начала проявляться моя сволочная натура. Мне бы хотелось сделать вид, что подобные хамские ухватки являются частью моей техники обольщения, но это не так. Просто я вел себя как последний придурок. Мой язык часто срывается с цепи, опьяненный собственным могуществом. Так случается каждый раз, когда я лицом к лицу сталкиваюсь с кем-то исключительно приятным — я тут же начинаю ставить эксперименты, выяснять, до каких пределов способна дойти широта представшей передо мной натуры и как далеко будет позволено зайти мне.

— Ты хочешь меня обидеть? — спросила Кейт. Мои слова ее скорее ошеломили, чем огорчили.

— Нет, прости, пожалуйста, — испугался я. — Прости меня, я дурак. Просто… просто мне сейчас немного тяжело приходится.

— А что случилось? — В голосе Кейт прозвучала искренняя забота.

Я попытался остановиться, но уже не мог.

— Моя девушка… — сказал я. — Она меня бросила.

— Ой какой ужас! Я тебя хорошо понимаю. В такие моменты жизнь просто невыносима. Прости меня, пожалуйста. Тебя только что бросила девушка, а тут я со своими дурацкими чеками.

— Да нет, не беспокойся, — жизнерадостно сказал я, мгновенно позабыв о своих бедах. — Не то чтобы она бросила меня только что…

— А когда?

— Три года назад.

И я рассказал ей все. В паузах Кейт вставляла что-нибудь подбадривающее, но от этого мне становилось еще хуже. Ведь я, как последний идиот, надоедал девушке с восхитительным бархатным голосом (и, скорее всего, хорошенькой) рассказами о своей бывшей подружке, в то время как любой нормальный мужчина на моем месте сделал бы все возможное, чтобы познакомиться с ней поближе.

Я говорил около часа, на одном дыхании, а когда замолчал, Кейт сказала, чтобы я не сдавался. Она и сама только начала приходить в себя после недавнего разрыва со своим парнем.

— Я потому и плакала, когда говорила тебе на автоответчик. Кстати, спасибо, что ты мне об этом ни разу не напомнил. Когда я набрала этот номер, я вспомнила, как жила там, как мы были там вместе с ним, а это напомнило мне, что он меня бросил.

Я подумал, что она сейчас заплачет, но она сдержалась. Более того, она сама начала рассказывать. У нас как-то незаметно образовалась миниатюрная группа психологической взаимопомощи. Мы оба принадлежали к тому небольшому, но морально ущемленному слою общества, имя которому Брошенные. Ее парень, которого она иначе чем «мой бывший» и «этот бессердечный ублюдок» не называла, бросил ее три недели назад, и при этом совершенно неожиданно. Они пробыли вместе шесть месяцев — это было необыкновенное время.

— Поначалу я была сама не своя, — рассказывала Кейт. — Правда. Просто лежала в кровати и смотрела в потолок. Даже телефон отключила, чтобы он не дай бог мне не позвонил. Ничего не ела — знала, что все равно вырвет. Ни с кем не виделась, даже с близкими друзьями. Просто сидела дома, смотрела телевизор и жевала печенье. Кстати, о печенье… — Послышалось шуршание пакета и легкий хруст — она аккуратно пережевывала овсяное печенье, потом довольно мурлыкнула по-кошачьи и вернулась ко мне. — Так-то лучше. А потом однажды я очнулась. И сказала себе: можно провести остаток жизни, оплакивая себя и свою потерю, а можно продолжать жить. Я выбрала второе.

Я восхитился силой ее духа. Она смогла сделать то, что так и не удалось мне, — она стала жить дальше. Но вскоре мое восхищение несколько поутихло. Не может быть, чтобы она любила «своего бывшего» так, как я любил Агги, иначе это горе выбило бы ее из колеи столь же необратимо. И нечего тут сравнивать.

Кейт продолжала:

— Не понимаю, почему люди всегда твердят какую-нибудь ерунду, вроде «да таких, как он, — пруд пруди». Мама мне именно так и сказала, когда меня бросил этот тип. Я захлебывалась слезами, а она утешала меня поговоркой про какой-то пруд. Вот если бы этот бессердечный ублюдок погиб в автомобильной катастрофе, она бы никогда так не сказала. Она бы не стала говорить: «Ничего страшного, Кейт, в мире еще полным-полно парней, и все они, в отличие от твоего бывшего, живы».

Тут она права.

Я обдумывал, что бы ей еще сказать, как вдруг она спросила:

— Между болью и неведением, что бы ты выбрал?

Я мгновенно узнал эту цитату. Как-то четыре года назад я, Агги, Саймон и его тогдашняя девушка Джемма Уокер (продержалась три недели и два дня) провели целый субботний вечер за фильмом «На последнем дыхании» с Ричардом Гиром, ремейком фильма Годарда «Au Bout de Souffle». Это было необходимо мне для курсовой по голливудским версиям иностранных фильмов. Я выбрал эту тему, потому что для нее надо было смотреть «Великолепную семерку», хотя на обратной стороне медали махали наганами «Семь самураев», которых мне тоже пришлось вынести, пускай смысла там не было ни на грош, чтобы не сказать хуже. Так вот, в одной сцене девушка Гира, которую так великолепно сыграла Валери Капрински, читает вслух фразу, потом роняет книгу и целует его. Мы с Саймоном минут пять потратили, перематывая пленку по кадрам, чтобы выяснить, что это была за книга, так как цитата произвела на нас неизгладимое впечатление.

— Это из «Диких пальм», — сказал я таким тоном, словно Кейт сейчас даст мне за это десять очков и золотую звездочку, как в викторине. — Уильям Фолкнер.

— Правда? — удивилась Кейт. — Я не знала. Этот бессердечный ублюдок написал мне так в письме, которое прислал после того, как меня бросил.

— А, — неловко сказал я.

— И что бы ты выбрал?

Я сказал, что выбрал бы неведение. Она не поверила, но это была правда. Если бы я мог все начать сначала, я никогда бы не стал встречаться с Агги. Я бы в тот день повернулся и вышел из «Оксфама» — пусть я бы не получил зеркало с Элвисом, зато я был бы уверен, что мой здравый рассудок и самоуважение останутся при мне на много лет вперед.

— А как же все хорошее? — попробовала возразить Кейт. — Ведь между вами было и то, о чем приятно вспомнить?

— Да, было и хорошее. — Я восстановил в памяти некоторые приятные моменты. — Но что в результате? Одни воспоминания. Мне двадцать шесть, и я живу только прошлым. Мы расстались три года назад, и я по-прежнему не могу ее забыть. По сравнению с этим неведение было бы просто блаженством.

Кейт начала от меня уставать, я это почувствовал. Мне хотелось рассказать ей всю свою жизнь, выложить все, что накопилось в душе. Но я понимал, что ей со мной становится скучно.

— Тебе со мной скучно? — спросил я так, чтобы это выглядело ненавязчиво.

— Нет. Почему мне должно быть с тобой скучно?

— Ну, наверное, немного скучно, — настаивал я. — Мне так неудобно, что тебе приходится выслушивать мои заунывные повествования. Я иногда бываю таким занудой, что сам себя перестаю слушать.

Она рассмеялась, и на меня опять повеяло летом.

— Кейт, расскажи мне о себе, — попросил я, закуривая сигарету, — скажи мне о себе что-нибудь, чего я не знаю.

— Что именно?

— Понятия не имею. Все, что хочешь.

— Мне ничего не приходит на ум. — Кейт задумалась. Я затянулся. — Ладно, вот что. Задай мне любые три вопроса, а я задам три вопроса тебе.

Я согласился. Мой мозг заработал на полную мощность, стараясь изобрести вопросы, которые были бы одновременно интригующими, соблазнительными и подкупающе остроумными.

— Где ты живешь?

— Хороший вопрос. — Я прислушался, но не уловил в голосе Кейт ни малейшей доли иронии. — Давай для начала разберемся с географией.

Кейт снимала в Брайтоне квартиру со своей лучшей подругой Паулой. Паулы не было дома, она развлекалась где-то со своими коллегами, чему я был очень рад. Мне понравилась мысль, что мы оба сидим в одиночестве, каждый в своей квартире, и ведем задушевную ночную беседу. Кейт осталась дома, потому что у нее не было денег. Она отчислилась с первого курса университета в Северном Лондоне, где изучала историю и культуру Восточной Европы.

— А почему ты ушла?

— Меня бы все равно выгнали, — со вздохом сказала Кейт. — Я почти не ходила на лекции. Я была по уши влюблена. Быть с моим бывшим казалось мне важнее, чем изучать историю европейских торговых соглашений или общаться с кем бы то ни было. Ему все время приходилось уезжать, а без него я кошмарно скучала… — Ее голос дрогнул. Она глубоко вздохнула и сказала уже совсем с другой интонацией, как будто приняла твердое решение больше о нем не думать: — Ладно, это все в прошлом.

— Ты скучаешь по Лондону? — спросил я и добавил: — Кстати, это мой второй вопрос.

Она рассмеялась и сказала:

— Нисколько. Там все слишком дорого. Лондон дымный, грязный и неприветливый. Он напоминает мне о нем… Ну, ты понял. Мне нравится Брайтон. От моего дома до моря — пять минут. А море я обожаю.

Я старательно обдумал свой третий вопрос. Можно было спросить что-нибудь забавное. Или что-нибудь трогательное. Но только одно меня действительно интересовало в данный момент. Ее бывший парень. Хотя такое любопытство уже ни в какие ворота не лезло. Как всегда, я легко поддался искушению.

— Какой он был, твой бывший?

— Обычный парень, — неохотно сказала Кейт. — Просто обычный парень, который был уверен, что он для меня дороже всего на свете, и был в этом совершенно прав. Но между болью и неведением я выбираю боль.

Больше она ничего не захотела говорить.

— Я помню, мы договорились, что я задам только три вопроса, — сказал я почти (но только почти) застенчиво. — Но у меня есть еще один.

— Давай.

— Ты позвонишь мне еще в ближайшем будущем?

— Не знаю, — ответила она. — Посмотрим.

23:45

Когда Кейт положила трубку, я попытался выбросить ее из головы, но ничего не вышло — она упрямилась. В результате я еще раз перебрал в уме свои ответы на три ее вопроса.

Она: Как звали твою первую любовь?

Я: Вики Хиллингворт. Мне было лет тринадцать. Ничего не вышло. Слишком много сложностей.

Она: Твои самые плохие привычки?

Я: Есть бутерброды с консервированной лапшой. (Пауза.) Курить. (Пауза.) Врать. (Пауза.) Думать о моей бывшей девушке.

Она: Почему ты хочешь, чтобы я тебе снова позвонила?

Я: Потому что.

Она: Потому что — что?

Я: Потому что.

Я подумал, не вернуться ли мне к программе Барбары Вайт, но необходимость рано вставать по рабочим дням меня, как человека, который предпочитает жить на пособие и сутками валяться в кровати, до сих пор еще повергала в шок, и вот сейчас ранний подъем начал сказываться. По утрам я добирался до школы в общей сложности около часа. Было бы не так плохо, если бы я имел возможность приходить вместе с детьми, но мистер Такер этого не одобрял, поэтому мне следовало быть на месте уже в восемь пятнадцать. И если я не хотел, чтобы его недовольная, бородатая и бородавчатая физиономия преследовала меня весь день, мне нужно было выходить из дома в семь пятнадцать, что подразумевало подъем без пятнадцати семь. Это было смерти подобно. Я испробовал разные способы сократить время, необходимое на сборы, чтобы подольше поваляться в кровати. Я перестал чистить зубы — просто выдавливал зубную пасту прямо в рот, я принимал душ с вечера, а не утром, я надевал кроссовки на случай, если по дороге на работу придется бежать… Но что бы я ни делал, в конце концов я всегда оставлял недоеденной тарелку сухого завтрака из медово-ореховых колечек и, дожевывая на бегу кусочек тоста, несся трусцой по Холловей-роуд.

Сбросив рубашку и носки, я вернулся в кровать. Вещи упали на пол рядом с брюками. Эта одежда — моя Школьная Одежда — не имела ко мне настоящему никакого отношения. До того, как я пошел на курсы учителей, я умудрялся как-то избегать «Бартонс», «Некст» и «Топ Мен»[21]. В этих магазинах на Хай-стрит было что-то такое, что я ненавидел больше, чем фашизм, домохозяев и соседей, которые паркуются под моим окном. Полоумные стажеры-продавцы, нанятые в рамках программы по трудоустройству молодежи, бездарное оформление и клиентура — подростки, которым дают деньги на одежду, студенты-инженеры и девушки с полным отсутствием вкуса, присматривающие «милый свитерок» для своих парней, — все это было для меня невыносимо. Одежду для себя я покупал в секонд-хенде, в магазинах Королевской ассоциации раковых исследований и подобных заведениях. У меня два шкафа были набиты одеждой, которую мы с Саймоном называли «одежда мертвеца» — от таких вещей предпочитают избавляться вдовы и те, кто только что развелся. Весь мой гардероб целиком — а он насчитывал десятки предметов — стоил мне в общей сложности не больше пятидесяти фунтов. Но дело было даже не в деньгах — важно было, чтобы одежда подчеркивала мою индивидуальность. Я хотел выглядеть, как нечто среднее между Клинтом Иствудом в «Силе Магнума» и Ричардом Ронтри во «Вспышке». И хотя я признаю, что еще не в полной мере добился желаемого, однако я подошел к идеалу достаточно близко, чтобы чувствовать, что выделяюсь из толпы. Преподавание, к сожалению, требовало ортодоксальности, и даже я понимал, что, если хочу в конце концов найти себе работу, надо пересмотреть свои взгляды на одежду.

Штаны были из «Бартонс», черные, с отворотами. Разглядывая их с кровати, я заметил, что сзади они уже начали лосниться. Рубашка — из «Топ Мен» (фу!), я купил таких пять штук, и все на размер меньше. Когда я расплачивался, подросток на кассе спросил меня, уверен ли я, что это мой размер. Я сказал, что уверен, ведь он был прыщавым юнцом семнадцати лет от роду, а я уже закончил отделение английской литературы и кинематографии, что, по моему разумению, делало меня весьма компетентным в сложных вопросах рубашечных размеров.

Я поднялся с кровати и выключил свет. Фонари на Фрайр-авеню, что шла вдоль дальней стороны сада, освещали шторы, и те зловеще светились в темноте, отбрасывая на стены причудливые тени. Я лег, но тотчас встал опять, собрал с пола одежду и положил себе под голову. Подушку, в числе прочего, я тоже забыл дома. А так как я точно не знал, в каких магазинах продаются подушки, то вынужден был обходиться без нее. Я мысленно сделал в памяти заметку — поинтересоваться насчет подушек у Кейт. Если она еще позвонит.

«Кейт — определенно интересная девушка, — подумал я и помечтал: — Хорошо бы она мне приснилась. Судя по голосу и манере говорить, с ней будет не скучно. Она не похожа на других девушек. Не то что…»

Зазвонил телефон.

— Привет, Вилл, это я.

Голос мог принадлежать только Мартине. При этом он еще звучал довольно жизнерадостно.

— Ничего, что я звоню так поздно? — кротко спросила она. — Я просто… ну… ты мне так и не перезвонил на этой неделе, и я подумала, может, у тебя что-то с телефоном, но я заставила оператора проверить линию — она работает.

Соображать надо было быстро:

а) амнезия?

б) ужасно занят?

в) автоответчик сломался?

г) сказать правду?

д) все вышеперечисленное?

— Я и не знал, что ты звонила, — соврал я, старательно имитируя удивление. — Наверное, автоответчик сломался. Прости, пожалуйста.

— Все нормально, — прервала она мои оправдания, — ты не виноват, ты был так увлечен новыми знакомствами, что до самых выходных не нашел времени мне перезвонить. Это, наверное, так интересно. А со мной тебе было бы скучно.

У Мартины вошло в привычку так со мной разговаривать. С того самого момента, как я ее поцеловал, она принижала себя — наверное, чтобы поднять меня в своих глазах еще на ступеньку выше. Это был способ манипулирования — разные жалкие типы, вроде меня, пользовались им, чтобы заставить объект своей привязанности сказать им что-нибудь приятное. Но я точно знал, что Мартина не напрашивается на комплименты, она слишком серьезная и честная и всегда говорит только то, что думает.

Я пропустил намек мимо ушей.

— Как дела?

— Неплохо, — вздохнула она, и ударная «о» прозвучала, как хриплый крик совы за полночь. — Я пока так и не нашла работу. Я связалась с несколькими агентствами по найму преподавателей — они говорят, скоро может что-нибудь подвернуться. Но постоянной работы, думаю, до Рождества не появится.

Мне не хотелось этого признавать, но в ее голосе не было ни особенной тоски, ни растерянности, ни одиночества.

— Как родители?

— Билл, это просто невыносимо, — горько сказала она. — Я так больше не могу. Как бы я хотела быть сейчас в Лондоне, с тобой. Это было бы чудесно! Я могла бы снять квартиру этажом ниже, готовить тебе обед. И мы бы вместе смотрели сериал, про который ты постоянно рассказываешь.

— «Черная гадюка».

— Да, «Черная гадюка», — задумчиво повторила она. — Мне бы тогда и мечтать было не о чем. Правда, Вилл.

Это было не нечто спонтанное, типа «а вот здорово было бы, если бы…». Она говорила совершенно серьезно. Она, наверное, сотни раз проигрывала в голове эту сцену, сидя в своей комнате и заполняя бланки заявлений. Я ее хорошо понимал, потому что сам почти все свободное время тратил на сочинение подобных сцен с участием меня и Агги.

— Это не навсегда, — заверил я ее. Я наклонил голову и попытался разглядеть в щель между шторами ночное небо. — Ты обязательно найдешь работу. У тебя такие рекомендации. Ты…

— Мне тебя не хватает, Вилл, — перебила меня Мартина.

На раздумья времени не оставалось. Тон ее голоса требовал немедленной реакции. Мне выпал шанс. Я мог разбить ей сердце или сделать счастливой на целый день. Это было сейчас в моей власти. Но такое могущество меня тяготило. Больше всего на свете я хотел бы избавиться от этой власти, потому что, образно говоря, на меня сейчас смотрел этакий тюлененок, с огромными глазами, весь белый и пушистый, а мне предстояло одним ударом вышибить ему мозги.

— Мне тебя тоже не хватает, Мартина, — прошептал я, надеясь, что ни она, ни моя совесть меня не услышат.

Она вздохнула с облегчением.

Так больше не могло продолжаться, и я это знал. Я только что допустил существенную ошибку. Ей не нужна была моя жалость, ей нужны были чувства иного свойства. А у меня их не было. Я был просто обязан сказать ей правду.

— Мартина? — На этот раз я выдал себя — что-то в тоне моего голоса насторожило Мартину, и она не ответила. Я чувствовал, как она замерла на том конце провода, сжалась в ожидании удара, в ожидании конца света. Точно так же вел себя Беверидж, наш пес, когда думал, что я его сейчас отчитаю. Он не приходил на зов, прятался, наслаждаясь последними мгновеньями счастливого неведения.

И что я собирался сказать?

«Мартина, прости, но у нас ничего не выйдет».

Слишком резко.

«Мартина, дело не в тебе, а во мне. Это я во всем виноват».

Слишком мягко. Она подумает, что у меня просто выдался тяжелый день.

«Мартина, я не знаю, как лучше сказать, поэтому скажу прямо. У нас с тобой ничего не получится».

Прямо в точку. Твердо и честно. Подойдет.

— Мартина, — начал я, — я не знаю, как лучше сказать…

— Не говори, Вилл, — перебила меня Мартина. — Я знаю все, что ты хочешь мне сказать. Поверь, я тоже это чувствую.

— Что? — выдохнул я.

— Я тоже, Вилл, — продолжала она, все дальше и дальше увязая в этом недоразумении. — Я знаю, мы с тобой вместе только с прошлых выходных, но какое значение имеет время? Вилл, я тоже тебя люблю.

У меня довольно обширный лексический запас, но в тот момент я не смог придумать ни слова в свое оправдание. Я просто лишился дара речи. А она, конечно же, решила, что я медлю с ответом потому, что чувствую в душе то же самое и мои чувства превосходят всякие слова о них. Я не мог взять в толк, как она может говорить о любви, если у нас была только одна мимолетная встреча неделю назад.

— Послушай, Мартина… — начал я, но так и не закончил предложения. Будь я в полном бешенстве, я все равно не смог бы сейчас перейти сразу к делу. — Мартина, уже очень поздно. Я устал. Эта неделя выдалась очень непростой. Я сейчас хотел бы поспать. Поговорим завтра, хорошо?

— Я буду тебе сниться, — нежно сказала она.

— Да, конечно. Обязательно, — я покачал головой и положил трубку.

Мартина. Хуже новости не придумаешь. Раньше подобная идея показалась бы мне абсурдной, а теперь она становилась реальностью — полный кошмар. Мартина — это дьявол в нижнем белье от Госсарда[22]. И как я до этого докатился?

Никки и Кейти, девушки, с которыми я учился на курсах, были с Мартиной большие подружки. Однажды, когда мы где-то недели через две после начала нашего обучения все вместе весело проводили время, они пересказали мне много приятных вещей, которые говорила про меня Мартина на лекциях, и в целом получалось, что я ей чертовски нравлюсь. Сначала мне это льстило, потому что Мартина была далеко не уродина — высокая, натуральная блондинка и так изящно двигалась, что казалось, она не идет, а скользит по воздуху. В тот вечер я несколько раз заговаривал с ней, и уже тогда стало ясно, что несмотря на всю ее симпатию ко мне у нас нет ничего общего.

В следующий раз мы встретились с ней только неделю назад, перед самым моим отъездом в Лондон. Помнится, мы обсуждали с Алисой, как трудно найти Любовь в конце двадцатого века, и она предположила, что я до сих пор никого себе не подыскал по одной простой причине: я слишком честный и правильный. Мне пришлось признать, что в чем-то она права. Все вокруг только и делали, что заводили романы на одну ночь, жили двойной жизнью или попадались журналистам втроем в одной постели, а я никак не мог присоединиться к общему веселью — я был занят поисками той Второй, что заняла бы место Агги (Первой и Единственной). Именно это и имела в виду Алиса: у меня на лбу было написано «Требуется Жена». Я искал девушку, которая заменила бы мне Агги, девушку на всю жизнь, и на меньшее был не согласен.

И вот появилась Мартина. Она стала моей пробой пера, экспериментом, монстром, которого я, как доктор Франкенштейн, создал своими собственными руками. Моя первая и единственная попытка завести мимолетную интрижку, за которую я теперь и расплачивался. А тогда от меня потребовался только один телефонный звонок. На заднем сиденье такси, после ужина в «Лос Локос» я, не помня себя, запустил руку ей под блузку и провел пальцем вдоль кромки ее лифчика. Она дала мне понять, что хочет серьезных отношений. В ответ я пробормотал что-то типа «ага, я тоже», и она тут же принялась страстно меня целовать. И вот теперь раскаяние грозило захлестнуть меня с головой — это было совсем не сложно. Я вечно чувствую себя виноватым из-за того, из-за чего нормальные люди лишний раз не станут и голову напрягать: что я не подал нищему, не купил билет благотворительной лотереи, убил мотылька, который запутался в оконной сетке, — словом, чувство вины было и остается основной характеристикой моей натуры. А теперь, из-за Мартины, я чувствовал себя виноватым даже в том, что меня объективно совершенно не касалось. Хиросима — моя вина. «Титаник» — тоже из-за меня. Гана Соло заморозили в «Империя наносит ответный удар» — простите, принцесса Лея, это я виноват.

Моя совесть настаивала, чтобы теперь, в качестве расплаты, я начал встречаться с Мартиной. В конце концов, как утверждают католики, чтобы загладить вину, надо сделать так, чтобы последствия твоих ошибок падали на тебя самого, ведь с собственной болью легче справиться, чем с той, которую ты причинил другому. Сама по себе теория неплохая, но моих проблем она не решала. И если попытаться применить ее на практике, будет только хуже. В этом и заключалась вся суть задачи: мне нужно было избавиться от Мартины, но у меня не хватало сил ее бросить. Я в жизни ни одной девушки не бросил. Да, конечно, я вел себя с ними так отвратительно, что им рано или поздно приходилось от меня избавляться, но сам я никогда подобного поступка не совершал. Я просто не в состоянии сказать другому человеку, что я не испытываю к нему такой же сильной привязанности, как он — ко мне. Благодаря Агги мне даже кажется, что только я один на всем белом свете и могу, не покривив душой, сказать: «Мне от этого будет еще больнее, чем тебе».

00:50

Мартина или, точнее, мысли о ней лишили меня сна. Они кружили в голове, как лошади на ипподроме. Но в конце концов они замедлили свой бег и вернулись к своему обычному предмету — Агги. Как долго она гадала — вот как я сейчас с Мартиной, — как бы сказать мне о своем решении помягче? Она ведь хорошо понимала: что бы она ни сказала, какими словами ни попыталась бы мне все объяснить, она в любом случае разобьет мне сердце.

Пару месяцев спустя, когда я уже почти осознал, что ее со мной больше нет (это было не проще, чем, проснувшись однажды утром паралитиком, смириться с этим), мне пришло в голову, что, возможно, она не одну неделю, а то и не один месяц пыталась дать мне понять, что наше дело швах, но по собственной глупости я ничего не замечал. Было невыносимо больно думать, что все это время я жил, погрузившись в собственные иллюзии, был уверен, что она относится ко мне так же, как и я к ней, — теперь я уже и не знал, чему верить. Мне о многом нужно было бы спросить в тот момент, но я не смог; а к тому времени, когда я был уже в состоянии задавать вопросы не впадая в истерику, она прервала все контакты со мной.

Может быть, она приняла это решение в то самое утро, когда мы встретились у обувного отдела, или в кафе, когда у нас в кофе свернулось молоко, или когда она наехала на разделитель на стоянке, или когда свернула в тупик на Рилстон-роуд, или когда она наклонилась ко мне и поцеловала…

«Все, хватит». Я крепко закрыл глаза в надежде, что сейчас усну. «Все, хватит на сегодня раздумий». В таком состоянии мне точно не уснуть. Я заглянул в щель между шторами. Небо светлело — казалось, приближается утро. Я было подумал, не уснул ли я ненароком, и посмотрел на часы. Ночь еще только начиналась. Я лежал и разглядывал потолок, надеясь задремать от скуки. Потолка без очков я почти не видел, мир сливался в одно расплывчатое пятно, и за это я всегда буду благодарен судьбе.

Только к двенадцати годам я выяснил, что люди вообще-то задуманы зрячими. К тому времени мои глаза уже два года как видели все хуже и хуже. За все двенадцать лет моей жизни это была шестая большая несправедливость, или, если принимать во внимание только ту часть моей жизни, когда я уже умел говорить и более-менее связно думать, пятая. Не то чтобы я специально их считал, нет — поначалу я даже не считал их несправедливостью. Я думал, так и надо.

Мои первые очки были отвратительны — я отбивался, ругался и дулся, как мог, когда мне сообщили, что с этого момента они становятся неотъемлемой частью моей жизни. Я посмотрел в зеркало в магазине оптики и расплакался навзрыд. В то время было только два известных молодежных кумира, носивших очки: Брайн из «Птиц грома» и Джо 90[23], но даже тогда все автоматически считали тебя умным, раз уж ты в очках.

Мои сверстники, безо всякого повода с моей стороны, взяли на себя обязанность издеваться надо мной и моими очками при каждом удобном случае. Даже Сандра Ло, сама носившая розовые пластмассовые очки, присоединилась к остальным. Мне пришлось терпеть это глумление почти неделю, пока они, к моему великому облегчению, не нашли себе новую жертву. Младший брат Крэйга Харрисона показал свои причиндалы нескольким девочкам в канаве за школой. Надо признать, они сами его вынудили, но это не могло послужить ему оправданием. У парня явно не было ни стыда, ни совести.

В течение той злосчастной недели Саймон меня не бросил. Не то чтобы он меня защищал — этим он только навлек бы гонения и на себя тоже, — но мне было с кем поиграть, и я точно знал, что по крайней мере один человек в этом мире никогда не назовет меня очкариком. И вот однажды во время большой перемены мы с Саймоном играли в «вождей галактики» и путешествовали по бескрайним просторам вселенной, как вдруг меня осенило, что в этой игре мои очки могут очень даже пригодиться.

Я примотал шариковую ручку изолентой к правой дужке очков и превратил их таким образом в межгалактический передатчик. Мое изобретение имело сногсшибательный успех. Так началось одно из сильнейших в те годы повальных увлечений — это было круче, чем «кузнечик» и коллекционные карты «Возвращение Джедая», круче, чем застегнуть спортивную куртку только на верхнюю пуговицу, не вдевая руки в рукава, чтобы она развевалась, как плащ Бэтмена. К полудню мои очки перемерила буквально вся школа. К концу недели одноклассники начали приносить в школу солнечные очки, чтобы я переделал их в межгалактические передатчики. Эта мания, а вместе с ней и моя популярность резко пошли на спад, когда Стигги (Гаррет Иванс) принес мне на переделку бифокальные очки своего отца. Его отец сказал потом директору, что у Гаррета стопроцентное зрение, так что «ни черта удивительного», что он споткнулся и разбил их вдребезги, играя с Артуром Таппом в «выше ноги от земли».

Год спустя подобная судьба постигла и мои собственные очки. Это было в лагере скаутов на холмах Дербишира. Нас в палатке было пятеро, и перед сном Крэйг Батлер — он спал в середине — убедил нас, что неизвестные с остро заточенными столовыми ножами обязательно попытаются проникнуть ночью в палатку и украсть у нас какие-нибудь органы. Когда он закончил нас пугать, мне пришлось сдерживаться изо всех сил, чтобы не наделать под себя от страха. Я спал у входа в палатку, так что никто и ни за что не уговорил бы меня снять очки на ночь. Когда утром я проснулся, очки пропали, и мне пришлось их довольно долго искать. В конце концов я обнаружил их — вернее, то, что от них осталось, — под дрожащей задницей толстяка Найджела.

Начальник нашего отряда, его звали мистер Джордж, предложил примотать дужку изолентой. Наверное, мистер Джордж никогда не был подростком, иначе он ни за что бы не предложил подобную глупость. Когда мы играли в «вождей галактики», изолента пришлась очень кстати, но я тогда был совсем маленьким. Теперь мне было уже тринадцать, и никто на свете не мог меня убедить, что носить очки, обмотанные изолентой, — прикольно. Я решил, что совсем ничего не видеть будет куда менее унизительно, и остаток выходных — полсубботы и целое воскресенье — меня повсюду водили за руку. Когда я вернулся домой, мама отправилась со мной прямиком в оптику, чтобы я выбрал себе новые очки. Но как я мог это сделать? С тем же успехом мне могли предложить подобрать себе новый нос. Мы провели в магазине три часа, я перемерил все имевшиеся в наличии детские очки и выбрал черные. Вернувшись, я показал их всем своим друзьям, но все равно не мог избавиться от ощущения, что они никогда не заменят мне те, первые.

Но самое интересное: без очков мир казался мне прекрасным. Предметы не имели четких границ, цвета плавно перетекали один в другой. Все шероховатости и острые углы стирались, все изъяны пропадали из поля зрения. В кино так видят мир героини, которые вот-вот упадут в обморок. Реальность казалась невероятно далекой.

В таком ностальгическом настроении я и лежал в кровати, уставившись в потолок. Тут неожиданно припомнилось, как мне впервые пришлось сопоставить собственные мысли с Действительностью. Дело было в детском саду. Я только-только дорисовал великолепный портрет моей матери. У нее было красное улыбающееся лицо и синие волосы, но самое главное — я нарисовал ей шею. Мы рисовали мамам подарки на Мамин День, и я заметил, что те из моих сверстников, чьи таланты проявлялись более в искусстве, чем в песочнице, все как один нарисовали своих мам без шеи. Некоторым мамам достались только большие круглые головы, другим повезло больше — у них были волосы, но ни у одной не было шеи. Я точно знал, что у моей мамы есть шея, и я ее нарисовал. Длинную, тонкую, зеленую шею. И очень этим гордился.

После рисования начался тихий час. Кровати стояли рядами в дальнем конце комнаты. Я обычно бежал к той, что у двери, чтобы можно было чувствовать дуновение сквозняка и представлять, что плывешь в лодке. А в тот день я побежал к кровати, стоявшей у огромного, во всю стену, окна. За окном виднелись деревья и детская площадка. Спать я не хотел, но лег с удовольствием. Я мог бы бегать, прыгать и играть хоть круглые сутки, но я каждый раз уступал и ложился, потому что во время послеобеденного сна была возможность подумать. В то время я редко думал как следует, я был слишком занят играми. Время не двигалось, царило бесконечное СЕЙЧАС, написанное жирными заглавными буквами. Будущее меня не касалось.

Я крепко зажмурился и подождал, пока перед глазами поплывут красные и оранжевые пятна — они всегда появлялись, когда я так делал. Пятна были очень красивые, но мне никогда не удавалось их хорошо разглядеть, потому что стоило мне сосредоточиться, как они тут же исчезали и возвращались только тогда, когда я переставал за ними следить. Минут через пять я стал думать о маме. Она отвела меня с утра в сад, как делала это каждый день с самого начала сентября. Меня такой порядок вполне устраивал. Меня нисколько не пугала перспектива остаться один на один с чужими взрослыми и толпой незнакомых детей. Если мои родители хотели таким образом научить меня общаться, то им стоило вначале спросить меня, и я сказал бы им, что могу поладить с кем угодно.

В то утро мама поцеловала меня на прощание, но теперь, когда я лежал в кровати и зимний день клонился к вечеру, мне неожиданно показалось, что ее не существует. Бывало, мне время от времени снилось что-нибудь столь реальное, что и представить нельзя было, будто это сон. Однажды мне приснилось, что я умею летать, — я даже сейчас помню, как выглядел город с высоты и как ветер ерошил мне волосы и холодил кожу. Но когда я проснулся, я разучился летать.

Лежа в кровати и размышляя об этом, я подумал, что мама — всего лишь прекрасный сон.

Я хорошо помнил, как она целовала меня утром в щеку, помнил мягкую салфетку, которой она стерла с моего лица помаду. Я помнил ее запах, теплый, летний, столь непохожий на окружающий унылый зимний день. Я помнил все это так же хорошо, как и ощущения от полета. И вот тогда я убедил себя, что мамы не существует. И не существует отца, моей комнаты и игрушек — всего, что я так любил. Реальным было только то, что я видел перед глазами.

Я открыл глаза, посмотрел в окно, на ветки деревьев, которые раскачивались на ветру, и расплакался. Не вслух, не для того, чтобы на меня обратили внимание, а очень-очень тихо. Глаза наполнились слезами, слезы текли по щеке на руку, на подушку. Через несколько минут я уже рыдал вовсю. Мне было грустно и одиноко.

Я был сирота. Воспитательница, миссис Грин, милая женщина, от которой всегда пахло грушевым мылом, обняла меня и погладила по голове, но я был безутешен.

— Мама ушла! Мама ушла! — кричал я сквозь слезы, но я не это имел в виду. Я хотел сказать: «Мамы нет!»

Я плакал так сильно, что ей в конце концов пришлось позвонить маме на работу. Она объяснила маме, что случилось, и передала трубку мне. Как только я услышал мамин голос, слезы сразу высохли. Мама существовала. Она мне не приснилась. Все было хорошо.

01:05

Я в своей квартире, только это другая квартира. Получше, но не слишком шикарная — будем держаться в рамках реальности. И для большей правдоподобности представим, что я все еще в Лондоне и все так же преподаю, хотя и не знаю, зачем. В квартире порядок, кран на кухне работает. Кассеты и диски расставлены в алфавитном порядке, телевизор — цифровой, последней модели, с жутко плоским экраном, кроме того, подключен к кабельному телевидению.

Значит так… Я хлопочу на кухне. Мелко рублю петрушку, красиво посыпаю ею сковороду, а потом ставлю сковороду обратно в духовку на двадцать минут, чтобы блюдо покрылось хрустящей корочкой — по крайней мере, так написано в кулинарной книге Делии Смит. Играет Элвис — «Живой концерт в Мэдисон Сквер Гарден», он сейчас очень подходит к моему настроению, он ликует, он торжествует, он счастлив радовать своих поклонников. В дверь стучат. Я стряхиваю с рук петрушку и накидываю пиджак, который до этого висел на спинке стула. Выходя в прихожую, я мельком смотрю на себя в зеркало. Неплохо. На мне темно-синий костюм от Пола Смита[24]. Выгляжу дорого, но не вульгарно — элегантно и с изюминкой. Нет, не так. Костюм — это слишком официально. Я что, на похороны собрался? Нет. На мне что-нибудь неброское, но чтобы сразу было видно, что одеваться я ездил в Нью-Йорк. Дайте-ка подумать. Клетчатая рубашка от Кельвина Кляйна[25] и хлопчатобумажные брюки из «Блуминдейлз»[26]. Нет, нет, нет, нет, нет. Это уже не я, так только модели из «GQ»[27] одеваются. Вот, придумал. На мне простая белая футболка, старые «Ливайсы» и — самое главное — никаких носков! Очень милая подробность — ей, помнится, нравились мои ступни.

Я открываю дверь, на пороге — Агги.

Какую-то долю секунды мы стоим неподвижно, время замерло, наши взгляды говорят больше, чем можно передать словами. У меня кружится голова, но это быстро проходит. Потом меня переполняет безудержная радость. Я крепко ее обнимаю. Я чувствую, как ее горячие слезы стекают по моей шее. Я отклоняю голову назад, не выпуская ее из своих объятий, и внимательно смотрю в эти большие, роковые, прекрасные темно-зеленые глаза — я так скучал по ним.

— Вильям… Вильям… — всхлипывает она. — Прости меня. Пожалуйста, прости.

Я ничего не говорю и только сильнее прижимаю ее к себе, так сильно, что она почти теряет сознание. Она не сопротивляется. Наоборот, она хочет, чтобы я обнимал ее еще крепче, поскольку таким образом я без слов говорю то, что она больше всего хочет сейчас услышать:

— Я тебя прощаю.

Я мягко обнимаю ее за талию, а она берет меня за руку и смотрит мне в глаза. Ее взгляд проникает до глубины души.

— Я думала, я смогу жить без тебя, — говорит она, отчаянно пытаясь сдержать слезы. — Но я не могу без тебя. Я пыталась, но у меня ничего не получилось, Вилл. Мне было так плохо. Я думала, ты никогда не простишь меня. Эти три года без тебя были просто невыносимы. Я прошла через все муки ада.

Нет. Слишком напыщенно. Это даже не Бронте, это уже Барбара Картланд[28]. Ладно, еще раз со слов «эти три года без тебя…»

— Как только я порвала с тобой, я поняла, что совершила величайшую ошибку в моей жизни. — Она замолкает, глаза полны слез, нижняя губа подрагивает. Это не театральная пауза, ей просто трудно говорить. — Я не удивлюсь, если окажется, что ты меня ненавидишь. Правда, у меня нет никакого права приходить сюда. Я потеряла это право тогда, когда похоронила нашу любовь. Но как ты думаешь, может быть?.. Может быть, мы могли бы когда-нибудь?..

Тут она замечает, что я за все это время не проронил ни слова. Слезы катятся по ее лицу.

— Скажи хоть что-нибудь! — кричит она. — Ты ведь ненавидишь меня, да? Да?

Я смотрю на нее так, как Николас Кейдж смотрит на Лору Дерн в «Диких сердцем»[29] — значительно и откровенно. В моем взгляде читается: «Милая, ты — моя, я — твой, навсегда!»

Она говорит, что ужасно благодарна мне за приглашение на ужин. Говорит, что не думала, что я снова захочу ее увидеть. Я говорю что-нибудь вроде:

— А почему нет?

Она опускает глаза, смотрит на свои колени, потом на юбку, как будто только сейчас замечая, как она себя запустила. Мне не хочется этого признавать, но она действительно изменилась не в лучшую сторону. Она это понимает. И я это понимаю. И она понимает, что я понимаю. Похоже, она надела свой самый праздничный наряд, но теперь осознает, что ее выбор не совсем удачен. Я уверяю ее, что она прекрасно выглядит. Одновременно я беру бумажную салфетку из коробки на кофейном столике и нежно промокаю ей слезы. Когда я случайно дотрагиваюсь рукой до ее щеки, она улыбается.

Мы проходим в гостиную. Я приглашаю ее сесть рядом со мной на диван. У меня возникает ощущение, будто она хочет подвинуться ближе, что она через минуту и делает. Как раз в то мгновение, когда она уже настолько близко, что я чувствую на своей коже ее дыхание, тепло ее тела, запах ее духов — «Шанель № 5», — я встаю и объявляю, что мне надо взглянуть, как поживает еда у меня в духовке.

Так, дальше неинтересно, это мы пропустим и сразу перейдем к сцене за столом. На тарелках — лазанья с лесными грибами и желтым сладким перцем и овощи. Не эти ваши вечные морковь и горошек, а экзотические овощи, такие, какие в универмагах типа «Сейнсбери»[30] продают в маленьких коробочках, затянутых сверху прозрачной пленкой. Она говорит, что не надо было так из-за нее разоряться, она уже давно не вегетарианка, а я отвечаю, что это не из-за нее, а из-за меня — я уже года три не ем мяса.

Я наливаю ей красного вина и рассказываю, что именно эти сорта винограда идеально дополняют овощную лазанью. У меня возникает соблазн символично лить вино в ее бокал, пока он не переполнится, но я сдерживаюсь. Она машинально говорит «хватит», когда бокал уже полон до краев. Я наливаю себе, наши взгляды встречаются, она поднимает бокал и уже готова сделать глоток, как вдруг спохватывается:

— Что же это я! — Высоко подняв бокал, она радостно восклицает: — За нас! За всепобеждающую любовь!

Мы чокаемся.

Вот мы опять в гостиной, снова на диване. Комнату освещают две настольные лампы, создавая «раскрепощенную» атмосферу. Музыки нет, хотя мне и приходит в голову поставить что-нибудь спокойное — Тори Амос, например, или Кейт Буш. Я закуриваю сигарету — не потому, что мне хочется курить, а потому, что хочу показать ей, что я теперь курю. Прошло время. Многое изменилось. Я — тот самый человек, которого она полюбила когда-то, но все же я стал другим.

Она рассказывает, как тяжко ей жилось без меня. Как она оставила всякую надежду устроиться по специальности — социальным работником — и пошла работать младшим клерком в какую-то бухгалтерскую фирму. Вспоминая, что ее жизнь утратила всякий смысл после того, как она бросила меня, она говорит сквозь слезы, что с тех пор ее носит по жизни, как щепку. Она даже признается мне, что ей ни с кем так и не удалось завязать продолжительных отношений. НИ С КЕМ… Ну, был один, но она с ним не спала… Ну, ладно… совсем даже не один — Пол, Грэм и Гордон, но никто из них не понимал ее так, как понимал когда-то я. Особенно этот рыжий Гордон, да и Пол, который дважды сводил ее на Криса Ри, хотя ей вовсе этого не хотелось. Я умалчиваю о том, что за это время я разбил немало сердец, но она это понимает — Агги читает это в моих глазах. И еще она понимает, что я с легкостью забыл ее в тот же момент, как только она сказала мне, что все кончено. А может, и раньше.

Звонит телефон. Я не обращаю внимание. Агги тянется к трубке, но я жестом останавливаю ее, показывая, что, кто бы ни звонил, сейчас для меня нет никого важнее ее. Включается автоответчик, и изысканно благородный голос, чем-то похожий на голос Одри Хепберн, произносит:

— Привет, Вилл. Это Аби. Я только хотела поболтать с тобой до полуночи, как обычно. А тебя нет дома! И что же делать бедной девушке? Ну, хорошо. А что ты делаешь в следующий четверг? У меня есть билеты в театр, на «Тщетные усилия любви». Скажи, что пойдешь. Это было бы божественно. Можем потом опять поужинать у меня. Позвони мне скорее. Пожалуйста! Пока.

Мы с Агги молчим. Она берет мою ладонь в свои. У нее изящные пальцы, просто созданные играть на пианино и гладить мои волосы. К счастью, она больше не грызет ногти. Вино течет рекой, мы болтаем, смеемся и страстно флиртуем друг с другом, пока не наступает Момент. Я заранее чувствую его приближение. Она опять скользит ближе, поворачивается ко мне, ее бледные чувственные губы чуть приоткрыты, и я уже готов разом воплотить в жизнь все предназначенные ей поцелуи, которые так долго ждали своего часа и… ничего. Ничего не происходит.

01:17

Зазвонил телефон, не дав мне до конца насладиться мечтами, такими яркими и такими эфемерными. Я попробовал угадать, кто бы это мог быть, но быстро оставил эту затею по причине ее полной бессмысленности и глупости. Правда, я попытался было возразить себе, что, мол, подобные причины никогда не останавливали меня раньше, но возражение не прошло, и я взял трубку.

— Алло?

— Это всего лишь я.

Мартина.

Я посмотрел на часы, прикидывая масштабы моей возможной ярости. В такое позднее время нормальных людей а) нет дома, б) они крепко спят или же с) занимаются любовью. Меня нельзя назвать нормальным человеком, поэтому все вышеперечисленное ко мне не имело никакого отношения, однако я не собирался упускать драгоценную возможность взбелениться, порвать с Мартиной и спастись от подстерегавшей меня скуки. Это был дар свыше — вероятно, за сегодняшний день я все-таки умудрился совершить что-то хорошее.

— Мартина, — начал я, — уже почти три часа ночи. С чего это ты мне звонишь в три часа ночи? Ты с ума сошла? Я подумал, это мама звонит, потому что с бабушкой что-то случилось. Надо же и о других немного думать!

Не знаю, как мне только удалось не рассмеяться, произнося всю эту чушь. Особенно мне понравилось про «три часа ночи» — гипербола всегда была моим любимым оружием в словесных баталиях.

Мартина была так ошарашена, что потеряла дар речи.

— Я… Я… — вот и все, что она сумела сказать в свою защиту.

— Что ты? — Я поискал поблизости свою совесть. Она куда-то запропастилась. — На дворе три часа, Мартина. Нельзя же так запросто названивать людям в три часа ночи. Слушай, с этим пора кончать. Да, конечно, мы великолепно провели время в прошлую субботу. Я этого никогда не забуду. — Мне стало любопытно, куда же подевалась моя совесть. Скорее всего, она случайно угодила в один из бездонных колодцев, наполненных жалостью к себе, — у меня в душе их полно. Я совершал нечто низкое, бессердечное, крайне эгоистичное. Так поступил бы на моем месте Саймон. Наконец-то я окончательно и бесповоротно избавился от чувства вины. Я чувствовал себя Шоном Коннери в роли Джеймса Бонда. Я мог любить и бросать девушек без тени сомнения, потому что плевать я хотел на все на свете, за исключением самого себя. Крут, невероятно крут. — Мартина, — продолжил я, — я должен тебе кое-что сказать. Понимаешь, дело не в тебе, а во…

— Уже слишком поздно, — неловко вставила Мартина.

— Да, уже почти четыре часа ночи, — подтвердил я. — Конечно, поздно. Лондон — это тот же часовой пояс, Мартина. Полчетвертого в Ноттингеме, они и в Лондоне полчетвертого. Я же не в Австралии.

Мартина в замешательстве тихо шмыгнула носом. Мои потуги на сокрушительный сарказм прошли незамеченными.

Мартина тяжело вздохнула и сказала:

— У меня задержка, Вилл. Понимаешь? Уже слишком поздно.

Я не имел ни малейшего представления, о чем она. Несколько минут прошло в напряженной тишине. Наконец я решил, что либо все ее шарики окончательно зашли за ролики, либо она стащила у матери бутылку ликера.

— Мартина, — сказал я, — я понимаю, поздно. У меня есть часы. Большая стрелка показывает на двенадцать, маленькая — на пять. Можешь больше не повторять, что уже поздно.

— Вилл, у меня…

— Если ты еще раз…

— Я беременна.

Я чуть не задохнулся. Вот уж этого я никак не ожидал. Едва случившись, все события прошлых выходных мгновенно отошли в небытие. Стали достоянием истории. И теперь меня призывали принять на себя ответственность за то, что произошло сто лет назад. Весь смысл мимолетных связей заключался в их мимолетности.

Они не имели никакого права воскресать неделю спустя с подобными новостями.

— Беременна?

— Да, — прошептала Мартина.

— Как это? — угрюмо спросил я.

Она начала что-то говорить, и, если бы я дал ей закончить, она, скорее всего, дала бы мне исчерпывающее объяснение на мой вопрос — точь-в-точь такое, какое я услышал тринадцать лет назад от мистера Маршалла, нашего учителя биологии.

— Мартина, не надо, — твердо сказал я, — не надо.

Я мгновенно взмок, пот буквально лил с меня градом, ладони вспотели настолько, что телефонная трубка выскользнула из рук. Она стукнулась о край кровати и свалилась на пол. Некоторое время я тупо смотрел на нее, внимательно вслушиваясь в доносящиеся из трубки звуки, но не в силах разобрать ни слова из того, что бормотал в динамике Мартинин голос.

Я поднес трубку к уху.

— И что, уже действительно поздно?

Она не придумала, что мне ответить, — мы уже столько раз повторили эту фразу.

— Э… — начала она неуверенно, — да, уже поздно.

— Подожди, задержка — это сколько? — рявкнул я. — Дольше, чем задержался я, когда заезжал за тобой в субботу? Дольше, чем задерживаются британские поезда? — У меня начиналась истерика. — То есть мне уже можно начинать присматривать школу для нашего ребенка?

— Месячные, — я вздрогнул — такая реакция на это слово выработалась во мне с раннего детства, — должны были начаться в понедельник. У меня в жизни не было задержки больше, чем на один день.

Я постучал по дереву в надежде, что это всего лишь каприз природы, которому место в книге рекордов Гиннеса, а не естественное следствие успешного оплодотворения.

— Это не честно. Это не честно, не честно, не честно, не честно, не честно, не честно, не честно… — Моя мантра затянулась бы минут на пять, если бы не вмешалась Мартина.

— Вилл, с тобой все в порядке? — заботливо спросила она. — Ты только не беспокойся, пожалуйста. Все будет хорошо. Не беспокойся. Пожалуйста.

Я попытался придумать что-нибудь разумное, но в голове у меня был полный кавардак. При всех своих недостатках, Мартина вела себя невероятно спокойно, с достоинством, почти величественно. Я безвозвратно впал в детство, а она была похожа на Королеву Мать. Непоколебимая как скала. Вот, подумал я, один из тех переломных моментов, которые отделяют мальчика от мужа. Я определенно остался в компании подростков.

— Успокойся, Вилл, — повторила Мартина. — Успокойся.

Мысленно я опять вернулся к Событию. Но на этот раз меня интересовали не собственные сексуальные подвиги. Нет, теперь я чувствовал себя экспертом, который исследует место авиакатастрофы, собирая по крупицам свидетельства случившегося и выясняя истинную причину аварии.

Мы, конечно, использовали презерватив, но, должен признаться, я был немного беспечен. Меня несло, я позволил возбуждению взять над собой верх — к конце концов, случайные связи были для меня терра инкогнита. По какой-то причине сама мысль, что мы занимаемся этим на диване, в то время как на втором этаже спят ее родители, возбудила меня настолько, что мне казалось, я потеряю сознание. То есть гипотетически все-таки была вероятность, что я неосторожно порвал проверенный электроникой латекс, но когда, уже после, я заворачивал презерватив в салфетку, чтобы утопить в унитазе, я не заметил в нем ничего настораживающего. Я, конечно, не исследовал столь же тщательно, как это делают на фабрике, но он определенно был цел. По крайней мере, мне так показалось…

Какая-то часть меня (та, что скорее даст отрубить себе голову, чем примет ответственность за собственный провал) думала, уж не врет ли она. В конце концов, любимая книжка Мартины — «Джуд Незаметный» Харди. И пусть она сколько угодно представляет себя этакой возвышенной Сью Брайдшед, при случае она вполне может оказаться Арабеллой Донн, которая ловит ничего не подозревающего героя на несуществующую беременность. Сама по себе теория была неплохая, но у нее имелись серьезные недостатки. Прежде всего подобное поведение было не в характере Мартины. Она не стала бы врать даже ради спасения души. Так что это правда. У нее ребенок. Я — отец. И очень, очень вероятно — виноват в этом сам.

— Ты уверена? — спросил я. — Я хочу сказать, ты это точно знаешь?

— Нет, не уверена.

— Так значит, еще есть надежда?

— Может быть.

— Так ты еще не сделала тест на беременность?

— Нет.

Я ушам своим не поверил.

— Но почему? Что с тобой, Мартина? Женщина, ты что, с ума сошла? С ума сошла, да?

Она поборола слезы, но голос у нее был такой, будто она вот-вот заплачет.

— Я не знаю, Вилл. Я боюсь. Я боюсь результатов. Если я беременна, я никогда не найду работу. Я застряну здесь, с отцом и матерью, среди пеленок, и до конца жизни буду смотреть программы по садоводству. Я тебе всю неделю звонила, все пыталась сказать. — Ее голос дрогнул. — Я не могу пройти через это одна.

Я лежал на кровати с телефонной трубкой в руке и смотрел в потолок. Дух Джеймса Бонда во мне уже выветрился. Лицензия на убийство аннулирована. Так приятно было вновь погрузиться в привычную атмосферу Раскаяния и Чувства Вины, усесться на любимое пепелище в рубище самого фасонистого покроя. Мартина жила с этим целую неделю, а я был так занят собственными переживаниями, что ничего не почувствовал. Хуже не придумаешь. Просто невозможно ощутить себя большим ничтожеством.

Я приложил все усилия, чтобы ее утешить, но в глубине души знал, что не искренен. Я тщательно выбирал слова, отказываясь принимать на себя какие бы то ни было обязательства, потому что в скором времени меня вполне могли призвать к ответу. Так что я не сказал ничего опрометчивого, вроде «Не бойся, я с тобой», или «Посмотрим, как сложатся дальше наши отношения», или «Что бы ты ни решила, я поддержу тебя». Я ни словом не обмолвился о будущем, вместо этого выложив перед ней всю свою коллекцию ни к чему не обязывающих бессмысленных банальностей, — этого не избежать, если хочешь говорить отстраненно. Похоже, мне удалось ее успокоить. В конце концов, я не был с ней так мил с того момента, как поцеловал ее на прощание в дверях в тот роковой вечер и пообещал позвонить завтра.

Мы еще некоторое время поговорили о вещах, никак не связанных с нашей насущной проблемой: что сейчас идет по телевизору, что она делала с утра, почему в учителя идут такие маньяки, и, наконец, собрались прощаться. Мартина сказала, что утром первым делом сходит в аптеку и купит тест, а я сказал, чтобы она сразу же мне позвонила. А в завершение, уже совсем придя в себя, она сказала:

— Что бы ни случилось, это не изменит моих чувств к тебе.

А я сказал:

— Да, и моих, — и положил трубку.

2:19

Странно, но мои сперматозоиды, эти маленькие зверюшки, одновременно и разочаровали, и воодушевили меня тем, что натворили. И хотя я не признался бы в этом даже самому себе, мне все-таки становилось тепло на душе от того, что один из этих малышей сумел выполнить свою миссию. Я испытывал что-то похожее на гордость. Они представились мне этакими микроскопическими копиями меня — такие же располневшие, неуклюжие увальни. Я чуть не расхохотался от представшей моему мысленному взору картины: вот они столпились внутри Мартины и рассуждают, не пора ли устроить перекур. Все за, и только один особо сознательный упирается:

— Не, парни, я с прошлой недели еще завязал. Курево, там, выпивка — с этим покончено. Я здоров как бык, так что вы как знаете, а я, пожалуй, пойду дальше.

Это было забавно. Но не слишком. Этот несчастный трудяга своим рвением довел меня до того, что на моей жизни уже можно ставить крест, и я ничего уже не могу исправить. Именно в такие минуты кажется — все бы отдал, лишь бы повернуть время вспять. Но случись так, что мое желание исполнится, уверен — в тот момент, когда я расстегивал платье Мартины, даже духи Прошлого, Настоящего и Будущего Рождества все втроем не смогли бы меня остановить. Страсть угнетает. В каком-то французском фильме один персонаж сказал: «Я противостою искушениям, чтобы почувствовать себя свободным». И хотя эти слова были сказаны героем французского фильма — то есть их по определению не стоит воспринимать всерьез, — в них была доля истины. Иногда противиться какому-нибудь желанию можно с такой же страстью, с какой желаешь.

Где-то неподалеку хлопнула дверь, и мысли мои прервались. Я встал и подошел к окну. Соседская собака — черный лабрадор — тут же на меня залаяла. Я повернулся спиной к окну, почесал живот и попытался понять, чего же мне хочется. Желания у меня были довольно смутные. Я посмотрел на будильник. Довольно поздно. Я не чувствовал особой усталости, зато ужасно хотел есть. И хотя в данный момент я еще не был готов съесть ту самую лошадь, о которой говорится в пословице, но часа через два под кетчуп и с хлебом я не отказался бы закусить любым из победителей прошлогодних скачек в Дерби. Внезапно мой желудок высказал вполне конкретное пожелание — он хотел мороженого. Я подумал даже, что как некоторые мужья ощущают родовые схватки жен, так у меня наступил симпатический голод и мне, как беременной женщине, ни с того ни с сего хотелось съесть чего-нибудь этакого. Как бы там ни было, мне действительно хотелось мороженого, причем прямо сейчас.

Мне не часто доводилось радоваться по тому поводу, что я живу в столице. Сейчас был именно тот случай. В Ноттингеме, к сожалению, никаких круглосуточных магазинов нет и в помине. И совершенно зря. Универмаг «Севен-элевен» (он так называется, потому что работает 24 часа в сутки семь дней в неделю — ничего не скажешь, удачное названьице!) занимает почетное место в десятке лучших изобретений человеческой мысли. Конечно, лидируют аудиоплейер и автоответчик, но круглосуточный магазин не намного от них отстает.

Порывшись в груде одежды, которая заменяла мне подушку, я на ощупь обнаружил штаны, но мне еще нужна была какая-нибудь кофта. Я нашел только одну, способную защитить меня от переохлаждения, — грубой вязки свитер, который давным-давно связала мне бабушка. Это было в тот период, когда она вдруг, как сумасшедшая, увлеклась вязанием — она связала кукол для всех соседских ребятишек, шапочку с помпоном для отца и штаны Тому, который даже в десятилетнем возрасте имел достаточно мозгов в голове, чтобы понять: надеть вязаные штаны — нелепица, от которой потом всю жизнь не откреститься. Несмотря на холод, с носками я заморачиваться не стал, потому что не нашел в этой дурацкой куче ни одного. Так что я натянул свои красные башмаки на босу ногу, не дав себе труда их даже расшнуровать. В ушах эхом отозвался мамин голос: «Неудивительно, что у тебя ботинки разваливаются, если ты так с ними обращаешься».

Проигнорировав этот упрек, я вышел на улицу.

Тишина ночного Арчвея была обманчива. Если не обращать внимания на отдаленный шум уличного движения и на гудение мотора какого-нибудь заблудившегося такси или автобуса — перед вами тишайший уголок северного Лондона. Холод стоял зверский, и от этого я почувствовал себя еще более одиноко — кто высунет нос на улицу в такую холодную ночь? Ну, разве какой-нибудь маньяк, которому позарез понадобилось мороженое. У меня так замерзли щиколотки, как будто к ним приложили лед. На крыльце я остановился и понаблюдал, как поднимается к небесам и исчезает белый пар от моего дыхания. А потом шагнул в ночь.

На улице было пустынно. Гуляки из соседнего ирландского клуба уже часа два как мирно спали. Магазинчик на моей стороне Холловей-роуд был закрыт, но другой, тот, что за прачечной, работал, хотя, если быть точным, это был не магазинчик.

На вывеске значилось: «Закусочная мистера Билла». Жареной картошки у них не было, но была картошка фри, которая уныло дожидалась своего часа в морозилке.

Я шагал так быстро, что побил собственный рекорд и добрался до конца улицы за каких-то восемь минут и тринадцать секунд. В дверях бильярдной недалеко от перекрестка Холловей-роуд и Джанкшн-роуд обнималась какая-то парочка. Мужчине было около тридцати. Хотя надо сказать, что я совершенно не умею определять возраст человека, если ему больше восьми лет. Однажды я подумал, что одной из девушек Саймона пятнадцать, хотя ей на самом деле было двадцать пять. Я долго еще считал себя чертовски либеральным, потому что я так и не спросил ее, как она сдала выпускные, и не сказал Саймону прямо, что его посадят за связь с несовершеннолетней.

Я шел по Джанкшн-роуд мимо закусочной «Афина кебаб» и небольшого магазинчика напротив метро. Начинался дождь. В закусочной посетителей не было, но один из продавцов грозно посмотрел на меня из-за прилавка, не переставая рубить капусту. Почему-то эта сцена показалась мне уморительной, и я расхохотался, будто меня только что отпустили из психбольницы на поруки.

Когда я вошел в магазинчик, продавец никак на это не отреагировал и продолжал читать журнал, но мне показалось, он меня все-таки заметил. Саймон как-то работал на кассе в круглосуточном гараже на Ярвис-роуд. Он утверждал, что в ночные смены открыл в себе способность предсказывать цвет и модель машины, которая подъедет следующей на заправку перед гаражом. Чепуха, конечно, — так, тема для новой песни, — но я подумал, что, если сидеть одному и бодрствовать, когда весь мир спит, можно в себе и не такое обнаружить.

Я прошел мимо газетной стойки, где лежали утренние субботние номера «Сан» и «Миррор», прямиком к морозильной камере, открыл ее и вдохнул псевдоарктический воздух. Я мог бы по запаху сказать, что за продукты лежали в ней раньше, — я ощутил призрачный запах мороженого горошка, слабый потусторонний аромат подтаявшего торта «Алабама Фадж». Мне стало немного не по себе.

Выбор был невелик: клубничное, шоколадное, ванильное и «тутти-фрутти». Сначала мое внимание привлекло «тутти-фрутти», но я заподозрил, что в нем есть дыня, и оказался прав. К дыне я относился примерно так же, как к девушкам, которые сначала говорят, что будут любить меня вечно, а потом бросают. Безымянная пачка шоколадного мороженого в дальнем углу просто мечтала оказаться избранной, но ей не удалось меня соблазнить. Таким образом, оставалось ванильное. У ванильного мороженого незапятнанная репутация, как у Матери Терезы или Алана Титчмарша, и это пришлось очень кстати, потому что в тот момент я опять находился почти на грани и не вынес бы дальнейших разочарований.

На этот раз продавец в закусочной не обратил на меня своего стального взора — он прекратил кромсать капусту и теперь был занят беседой с коллегой, который нарезал кебаб. Милующаяся парочка пропала, на ее месте стоял старик со спутанными волосами (брюнет, вероятно), которые выбивались из-под светло-зеленой вязаной шапки. Даже при неверном свете ночных фонарей я разглядел, что его пальто все в пятнах, а карман оторван с мясом. Подойдя поближе (обойти его стороной я никак не мог), я почувствовал, что от него воняет.

«Сейчас он попросит у меня денег».

Однажды, на пике своей политической сознательности (через пять минут по приезду в университет), я поклялся всегда подавать нищим, пусть даже самую малость. Теперь же — точнее, с тех пор, как меня бросила Агги, — несмотря на свое обещание и острое чувство вины, я больше не чувствовал необходимости быть милосердным к тем, кто в нужде. И дело было не в том, что мои политические взгляды резко изменились, — просто я понял, что на самом деле мне плевать.

Я попытался изобразить стальной взгляд продавца из закусочной, но старик и не попытался со мной заговорить. Весь остаток пути я размышлял, почему же он ничего не попросил у меня, ведь ему явно очень нужны деньги. Эта мысль проводила меня до дверей, я вошел с ней в подъезд, поднялся в квартиру и с ней же лег в кровать — цель моего похода осталась лежать на телевизоре и тихонько подтаивать.

СУББОТА

11:06

Проснулся я резко. Потом полежал в постели — кажется, довольно долго, — стараясь вызвать в себе то чувство, какое бывает, когда только проснешься. Я крепко зажмурился, чтобы выдавить из зрачков все следы дневного света, но заснуть снова было уже невозможно. Тогда я притворился, что не могу шевельнуться, сосредоточился на этом, и вот уже через несколько мгновений малейшее движение казалось поступком, требующим определенной решимости.

Из мозга сочились свежевыжатые мысли, умоляя, чтобы к ним прислушались. Я отодвинул все соображения касательно нависшего надо мной отцовства подальше, на задворки сознания. «Может быть, вообще засунуть их в пакет, — подумал я, заставляя себя дышать медленнее. — Засуну в пакет и наклею сверху записку: не открывать — никогда. Над некоторыми вещами, в конце концов, лучше вообще не думать». Ни одна из оставшихся для обдумывания тем — все знакомы до боли — не заслуживала особого внимания, что было приятно, потому что утра, особенно субботние, не должны быть перегружены всякими размышлениями.

Проснуться утром на следующий день после того, как Агги меня бросила (а это было именно субботнее утро), было для меня чрезвычайно суровым испытанием. Немалую роль здесь играли омерзительный вкус во рту и пропахшая рвотой подушка. Мне снилось, что мы с Агги переплыли теплый тропический океан и улеглись на берегу острова, вроде того, что показывают в рекламе «Баунти». Я хорошо помнил, как солнце пригревало спину и шею, песок прилипал к ступням и как ветер холодил кожу там, где на ней оставались капельки воды. Все ощущения были такими реальными. И вдруг я проснулся. Легкий аромат сна еще наполнял все вокруг, пока из глубокого забытья я переходил к полному бодрствованию, но в течение этого короткого времени я испытал то самое чувство, какое, по-моему, испытывают те, кто говорит, что был на седьмом небе. И вдруг — БАМ! Бомба взорвалась, и ее осколки прошили меня насквозь. Агги со мной не было. Я был ей не нужен. Все кончено. Еще несколько недель после этого я каждый раз просыпался по одному и тому же сценарию: всепоглощающий восторг, который тут же сменялся удручающей пустотой реальной действительности. Постепенно мне все меньше и меньше времени требовалось, чтобы осознать, что Агги меня бросила, пока однажды я не проснулся в слезах. К тому времени, наверное, мое сознание наконец достучалось до моего сердца.

Я перевернулся и уткнулся носом в свою самодельную подушку. Но было уже поздно. Мозг уже завелся. Суббота началась.

Нужно убраться в квартире.

Нужно много кому позвонить.

Нужно проверить тетради восьмого Б.

Нужно разобраться в своей жизни.

Я перекатился на спину. Левым глазом поглядел, что показывает будильник. Я поставил его на час дня, надеясь проспать большую часть выходного. Но дисплей, важно помигивая цифровым глазом, заявил, что я переоценил свои способности по этой части.

Чудовищная, неестественная, пульсирующая боль билась в передней части головы, как будто по лбу мне взад-вперед проезжали задние колеса какого-нибудь «Сегуна»[31]. Я забеспокоился, потому что приступ оказался непривычно жестокий. Голова у меня вообще редко болела, поэтому уже через полчаса я, перебрав большой список болезней, включавший бери-бери, энцефалит и лазскую лихорадку, остановился на опухоли головного мозга и решил, что только ею можно объяснить пульсирующую боль в висках. В конце концов, смерть от опухоли головного мозга, бессмысленная и глупая, была бы достойным завершением моей жизни. Если самые популярные герои мыльных опер обычно погибают в автокатастрофах или от рук какого-нибудь психа с ружьем, то тех, кто потерял все зрительские симпатии, обычно списывают после того, как их свалит с ног какая-нибудь таинственная болезнь, которая — сюрприз! — в конце обычно оказывается опухолью мозга. Дальше их стригут налысо, потом — химиотерапия, и след их теряется. Именно поэтому и я умру той же ужасной смертью. Меня спишут из мира живых по болезни, которая по сути была эквивалентом пары выстрелов.

Чтобы как-то перетерпеть боль, я попытался переключить внимание на то, в каком состоянии находилась моя комната, и тут мне пришло в голову, что немного страдания пойдет мне на пользу и поможет исправиться. Причем, благодаря Мартине, я уже довольно далеко продвинулся в этом направлении, поскольку сейчас был исполнен отвращением к себе куда в большей степени, чем обычно. Мне подумалось: «Я рожден для страданий». Одновременно я отметил, что уже во второй раз за последние сутки обращаюсь к католичеству. Мне всегда казалось, что из меня получился бы отличный католик. Мне нравилась Италия, и запах благовоний тоже казался мне вполне умиротворяющим. Так что если я перейду в католики (даже не знаю из кого), то вполне могу оказаться в ряду великих: Жанна д’Арк, Святой Франциск Ассизский, Вильям Арчвейский — святой покровитель дерьмового жилья.

К счастью для меня, моей больной головы и Папы Римского, мама положила в одну из разбросанных по комнате коробок пузырек парацетамола. На то, чтобы позвонить в Ноттингем и спросить, не вспомнит ли она, куда именно его засунула, меня не хватило, однако я все-таки нашел искомое, но только после того, как вывалил на пол содержимое всех четырех коробок. Выхода не оставалось. Теперь убираться в квартире придется уже непременно.

Я с вожделением рассматривал полупрозрачный коричневый пузырек. На этикетке значилось имя — Энтони X. Келли, так звали моего отца. Ему прописали эти таблетки, когда два года назад он заболел гриппом. С тех пор он больше не болел, да и тот раз был первым случаем за двадцать пять лет, когда он по болезни не пошел на работу. По крайней мере, так он мне сказал. Это очень похоже на отца — он любит страдать еще больше, чем я.

Я положил две таблетки на язык и помчался на кухню к раковине. Вода из крана пошла коричневая — она всю неделю шла такая. Я подождал, пока пройдет ржавчина, — парацетамолины уже прилипли к языку, как два магнитика, — но никаких перемен в цвете воды заметно не было. Проклиная последними словами Ф. Джамала, а заодно и себя (за то, что не пожаловался ему, как только въехал), я даже сумел внушить себе, что коричневая вода не ядовита, но в конце концов мне не хватило твердости проверить эту гипотезу. Меня чуть не стошнило, пока я старался проглотить таблетки с помощью только собственной слюны и сжавшегося в железный кулак желудка. Я чувствовал, как за ними, будто за двумя улитками, остается след, как он тянется вдоль всего пищевода прямо в желудок. След там оставался еще долго, даже после того, как таблетки растворились и отправились облегчать страдания моей страждущей головы.

Раз уж я добрался до кухни, самым естественным казалось приступить к завтраку. Сегодня, решил я, не время для медово-ореховых колечек. Вместо них я соорудил небольшую гору из сахарных подушечек в единственной чистой миске, остававшейся в шкафу. Сев на кровать и привалившись к спинке, я закутал ноги в одеяло и приступил к завтраку. Я забыл и молоко, и ложку. Мне слишком хотелось есть, чтобы откладывать завтрак хоть на миг, — я схватил горсть подушечек и затолкал в рот, таким образом пытаясь утолить острое чувство голода. Подушечки тоже прилипли к языку, как магниты, но они хотя бы были сладкие. На душе у меня полегчало, и жить стало веселее.

Чистых ложек в посудном ящике не было — единственное, что мне оставалось, это вымыть грязную ложку в коричневой воде из крана. Хотя с технической точки зрения мыть в такой воде — это совсем не то же самое, что ее пить, меня все равно выворачивало, так что я постарался компенсировать качество воды аж тремя каплями «Фери», будто «Фери» — это что-то вроде напалма против микробов.

Открыв дверцу холодильника, я тщательно осмотрел его в попытке найти молоко. Молока не было ни капли. И тут я все вспомнил. Я выбросил остатки еще вчера, после того как вылил чуть ли не четверть упаковки прогорклой жижи на медово-ореховые колечки. Спасти хоть что-нибудь было уже невозможно. Я тогда настолько потерял всякий интерес к жизни, что отправил все (вместе с тарелкой) в ведро и позавтракал в итальянском магазинчике по дороге; мой заказ — «Марс» и пакетик «Скипс»[32] — был готов и подан примерно за четыре минуты. И вот мне опять предстояло пережить разочарование.

Понимая, что день устраивает мне настоящую пытку, выплескивая мне на голову по капле одну за другой маленькие, но точно рассчитанные катастрофы, я сунул два кусочка мороженого хлеба в тостер. Постояв над ним, я дождался, пока спираль накалится и станет оранжевой, потому что мне на этой неделе уже довелось вставить в тостер пару кусочков мороженого хлеба и отойти на две минуты, чтобы, вернувшись, обнаружить в тостере — да-да! — все тот же замороженный хлеб, так как я забыл включить тостер в розетку.

Возвращаясь к насущной проблеме, я постарался просчитать свой следующий ход. Я точно не смогу сжевать целую тарелку сухого завтрака без молока — у меня для этого не достаточно высокий показатель выработки слюны. Был еще вариант слетать в магазин и купить молока, но, как мне казалось, если бы у меня было достаточно энергии, чтобы «летать» — в чем я сильно сомневался, — меня бы хватило на что-нибудь более экзотическое, чем сахарные подушечки на завтрак. Наконец краем глаза я заметил то, что могло стать решением моей проблемы. Открыв коробку с мороженым, которого мне так отчаянно хотелось вчера ночью, — сейчас это была густая желтоватая пена, — я высыпал туда подушечки из миски. Исключительно довольный собственной находчивостью, я похлопал себя по плечу и смело сунул ложку в липкую массу.

Двадцать минут спустя, когда я прикончил примерно треть моего изобретения, меня начало подташнивать. Я улегся обратно в кровать, поджидая, пока в желудке у меня уляжется, и некоторое время слушал, как почтальон внизу мучается с нашим почтовым ящиком. Это меня оживило. Та часть поздравительных открыток, которые не пополнят ряды опоздавших, должна была прибыть как раз сегодня.

Рассудив, что остальные жильцы в такую рань еще, наверное, не встали, я выскользнул за дверь и спустился вниз в майке и семейных трусах. Справедливости ради стоит заметить, что ботинки я все-таки надел, поскольку ковровое покрытие на лестнице глаз моих совершенно не радовало. Небольшой холмик писем высился на входном коврике с надписью «Добро пожаловать», большая часть которого была вдрызг истерта. И снова письма для господина Г. Пекхама от анонимных алкоголиков, пачка купонов на 50-ти пенсовую скидку у «Пиццамен Пицца» (доставка на дом), открытка парню из четвертой квартиры (Эмма и Дарен великолепно отдыхают в Гамбии) и еще много всякой ерунды, которую я и рассматривать толком не стал. Перебрав стопку дважды, я нашел четыре конверта, адресованных мне, и один — для К. Фриманс. Остальное мне было лень складывать на телефон, где обычно скапливалась почта, поэтому я вновь изобразил на коврике под почтовым ящиком горку писем, как будто почтальон их только что принес, сел на ступеньки и распечатал открытки.

Открытка № 1

Описание: Нарисованный букет цветов.

Надпись: «С днем рождения, сынок. С любовью, мама».

Открытка № 2

Описание: Карикатура Гэри Ларсона[33]: корова прижалась к забору, а мимо мчится автомобиль.

Надпись: «С днем рождения, внучек, с любовью, бабушка».

Открытка № 3

Описание: Фотография Кевина Кигана[34] где-то 1977 года с его знаменитой прической, в майке «Ливерпуля» с номером 7.

Надпись: «Чудесного тебе дня рождения! Люблю, целую, А.».

Открытка № 4

Описание: «Поцелуй», Густав Климт[35].

Надпись: «Пусть у тебя будет замечательный день рождения. Думаю о тебе каждую минуту, каждую секунду, вечно твоя, Мартина».

Я разложил открытки перед собой, отступил на шаг и осмыслил ситуацию.

Завтра мне исполнится двадцать шесть лет. Впервые в жизни я буду ближе к тридцати годам, чем к двадцати — мне уже официально станет «под тридцать», кроме того, возможно, я еще окажусь будущим отцом. Уже никакой силой воображения меня нельзя будет счесть молодым. Мало этого — вот до чего я докатился: четыре открытки. Две от родственников. Одна от женщины, которую я пытаюсь бросить. И какой-то дерьмовый футболист 70-х годов от Алисы!

Я снова посмотрел на Алисину открытку, чувствуя, как меня постепенно охватывает сильнейшее разочарование. Не может быть, чтобы она именно это имела в виду, когда обещала «нечто особенное». Алисе можно доверять. Она меня не подставит. Что-то случилось, это точно.

Почтальон.

В глубине души я всегда не доверял Британской почтовой службе — с тех самых пор, как они вернули письмо, которое я написал в восемь лет Ноель Эдмонс, под тем предлогом, что я не наклеил на него марку. Сложив два и два, я понял, что мой почтальон либо потерял, либо украл, либо просто забыл про Алисин подарок. Во что бы то ни стало я верну его себе.

Высокий жилистый мужчина лед тридцати пяти стоял в пяти дверях от меня и высыпал в почтовый ящик письма. От одного его вида я пришел в ярость. Весь мир окрасился в красный цвет, и ничего похожего на «адекватное поведение» в нем не осталось. Бросившись к почтальону, я визгливо крикнул: «Эй!»

— Ну, и где он? — спросил я, имитируя безапелляционный тон, каким говорят сыщики по телевизору — ну те, которые пользуются своеобразными методами, но всегда добиваются своего.

Почтальон нервно улыбнулся в ответ:

— Где — что?

— Мой чертов подарок.

Мне показалось, что он хотел бы убежать, но от страха не мог сдвинуться с места.

— Ваш — что?

— Завтра у меня день рождения. Где подарок?

Почтальон явно был в недоумении. Потом на его лице мелькнула догадка, и он лихорадочно пошарил глазами вокруг, выискивая скрытые камеры какой-нибудь телепередачи с приколами. Но ничего не нашел, и в его глазах снова появился ужас.

— Э… С днем рождения.

— На фига мне твои поздравления? Подарок давай.

Я перевел взгляд на его сумку с почтой. Он проследил за моими глазами и прижал сумку к себе.

— Это незаконно, в смысле — вы не имеете права вмешиваться в работу почты. Я позову полицию.

— Да я первый ее позову.

Я уже собирался броситься и вырвать у него сумку, когда рядом с нами остановился красно-бело-синий мопед «Пиццамен Пицца». Мотор ревел с неукротимой силой брауновского фена.

— Подходящий денек, — сказал разносчик пиццы в белом комбинезоне, кивая на мои трусы.

Я тоже посмотрел вниз, потом робко поднял глаза на разносчика. Как просыпающийся лунатик, я вдруг осознал, насколько нелепо вел себя во время этого временного помешательства.

— Слушай, извини, — сказал я почтальону. — Просто один друг должен был мне кое-что прислать. А когда ты мне это не принес, я поторопился с выводами. Извини.

Почтальон просто весь затрясся от смеха.

— Ты только посмотри на себя! — сказал он, качая головой. — Тебе нужно поработать над собой, сынок. Пару раз хорошенько размяться в спортзале — и все это как рукой снимет.

— Да, — поддакнул я ему, — очень смешно.

От смеха у него потекли слезы, он вытер глаза.

— Говори, как тебя зовут, и, если хочешь, я посмотрю в сумке.

— Вильям Келли…

— Камбриа-авеню, дом 64, квартира 3? — спросил разносчик пиццы.

Мы с почтальоном обернулись к нему.

Он объяснил:

— Я остановился, только чтобы спросить дорогу. Тут кругом дома так пронумерованы, что не найдешь ничего. — Он слез с мопеда и протянул мне бланк на дощечке с зажимом. — Распишитесь здесь, пожалуйста.

Я расписался.

Разносчик запустил руку в контейнер на багажнике мопеда и достал большую картонную коробку с пиццей.

— Удачи, парень, — сказал он со смехом, садясь на мопед. — Мне теперь на весь день воспоминаний хватит.

Мы с почтальоном удивленно переглянулись.

— Ну, давай, — сказал он, показывая на коробку.

Я уже собирался ее открыть, как к нам подъехал фургончик «Парсел Форс»[36].

— Все нормально, Тоун? — с подозрением спросил водитель. — А то не каждый день увидишь, как ты толкуешь с парнем в трусах и с пиццей в руках в… — он посмотрел на часы, — без пяти двенадцать.

— Все хорошо, — сказал почтальон. — Потом расскажу, когда доберусь до отделения. У парня просто день не выдался. Со всеми бывает.

В надежде как-то замять ситуацию я подошел к фургончику.

— Вилл Келли, — сказал я, протягивая руку. — Прошу прощения.

— Вильям Келли, Камбриа-авеню, 64, квартира 3?

Несмотря на то что подобное совпадение уже начало превращаться в закономерность, мы с почтальоном все-таки удивленно переглянулись, просто по инерции.

— Вам бандероль, — сказал водитель фургончика.

Он вручил мне небольшую обувную коробку, замотанную коричневой липкой лентой, помахал коллеге и уехал.

На некоторое время повисла неопределенная пауза, но ее прервал подкативший фургончик «Интерфлоры»[37]. Водитель даже не стал выходить.

— Вильям Келли, Камбриа-авеню, 64, квартира 3?

— Да, — осторожно сказал я.

— Так я и думал. — Он протянул мне свою дощечку с бланком, я расписался. — У меня тут для вас вот это. — Он забрал у меня дощечку, вручил взамен большой букет лилий и уехал.

— Мне, пожалуй, пора, — сказал почтальон.

Я протянул руку.

— Ну, что я могу сказать?

— Да ладно, все нормально, — сказал он, пожимая мне руку. — Я сегодня в пабе парням это так расскажу — закачаются. — Он повернулся и медленно пошел вниз по улице. — С днем рождения!

12:13

Алиса превзошла саму себя.

Она перевернула мои представления о днях рождения, превратив эту тягомотину в торжество счастья, в беззаботный карнавал, в событие, которое я запомню на всю жизнь.

ПИЦЦА

Двойная порция сыра, ананас, грибы, перчики, рыбные палочки и зеленый горошек. Это наш собственный рецепт — Пицца для Брошенных. Мы с Алисой придумали его, когда я навещал ее в Бристоле недели через две после разрыва с Агги. Я не хотел ехать, утверждал, что теперь намерен отрастить бороду и в обозримом будущем избегать общения с людьми. Но она была непреклонна и в конце-концов сказала, что, если я не появлюсь сам, она приедет в Ноттингем на машине и заберет меня силой. (Мои колебания мне самому представляются довольно странными, особенно в свете того факта, что в конце-концов я спал у них с Брюсом в гостиной на диване «Футон»[38] целых две недели и вообще с трудом уехал.) В первый же вечер она спросила, что я буду есть, а я сказал, что есть я не буду, потому что мне слишком грустно. (На мое счастье, Брюса не было дома, поэтому я мог ныть сколько угодно.) После того как она мне пригрозила хорошенько, я сдался и потребовал пиццу. Она полистала «Желтые страницы», нашла раздел, где были указаны пиццерии, которые доставляли пиццу на дом.

«Луиджи’з» — дом истинной пиццы. Специальное предложение от Луиджи: две маленькие пиццы — шесть любых начинок, чесночный хлеб и два напитка — 7,99 фунтов. Если доставка займет больше тридцати минут — БЕСПЛАТНО!

Мы позвонили, переключив телефон на громкую связь.

— Специальное предложение от Луиджи, пожалуйста, — сказала Алиса.

— Какие начинки вы предпочитаете? — спросил определенно неитальянский, но подозрительно юный голос.

Алиса обернулась ко мне, в ее нахмуренных бровях я ясно прочитал знак вопроса.

Мы стали по очереди предлагать свои варианты. Я был гость, поэтому первый ход сделал я:

— Двойную порцию сыра.

— Ананас.

— Перчики. Только не зелёные.

— Грибы.

— Рыбные палочки.

— И зеленый горошек, — изящно завершила композицию Алиса.

Мне казалось, я рассмеялся впервые за много лет (на самом деле впервые за две недели). На мгновение Агги перестала существовать.

Мини-Луиджи попытался возразить, что мы можем выбирать только из тех начинок, которые значатся в списке. Алиса сообщила ему, что в объявлении этого не говорится, и, если они откажутся выполнить наш заказ, она готова подать на них в суд за недобросовестную рекламу, потому что она не только адвокат, она — адвокат, у которого был очень тяжелый день.

Сорок одну минуту спустя (положив трубку, мы тут же запустили Алисин секундомер) прибыла наша бесплатная пицца.

Расположившись на диване с кусочком пиццы в одной руке и стаканом колы в другой, мы повернулись друг к другу, как будто оба почувствовали, что ситуация требует какого-нибудь торжественного тоста.

Алиса подняла свой стакан:

— Да будет вечно едина мацарелла всех наших будущих пицц.

Я глотнул колы, потому что у меня неожиданно пересохло в горле, и поднял свой стакан. Глоток — и вот я тоже готов произнести речь:

— Да будет так.

Когда от моей пиццы остались только крошки, кусочки рыбных палочек и несколько горошин, которым удалось ускользнуть из пучины двойной порции сыра, я открыл обувную коробку.

ОБУВНАЯ КОРОБКА

Внутри был пухлый конверт и двадцать пачек «Мальборо Лайтс» из дьюти-фри[39]. При мысли о том, что я нахожусь в непосредственной близости к такому количеству сигарет, кровь ударила мне в голову. Алиса как никто заботилась о своем здоровье. Она бегала по утрам, не ела мяса с семнадцати лет и даже знала свой уровень холестерина. (Низкий. Очень низкий.) Она не только не курила, она была самой ярой противницей курения, каких я когда-либо видел, и всё-таки она любила меня настолько, что готова была потворствовать мне в моей так называемой вредной привычке в размере четырех сотен сигарет. Этот акт человеколюбия вывел Алису далеко за рамки просто лучшей подруги. Она превзошла все описания клевости. Она была на высоте. Она была недосягаема.

Я расставил сигареты на подоконнике, чтобы можно было любоваться ими из любого конца комнаты, и вскрыл конверт. К этому времени Алиса уже довела меня до такого воодушевления, что я почти ожидал найти в конверте пачку пятифунтовых банкнот с запиской: «Мы с Брюсом отложили для бедных. Но у нас нет знакомых бедняков, так что мы отдаем это тебе!» К сожалению, денег в конверте не оказалось, там была только цветная фотография какого-то осла, несколько листов бумаги, скрепленных степлером, и письмо следующего содержания:

Уважаемый Вильям Келли!

Вы стали спонсором ослика Сэнди.

Сэнди, осел двадцати двух лет, был обнаружен представителем Королевского Общества Защиты Животных в июле в сарае в Южном Уэльсе, он страдал от недостаточного ухода, недоедания и был слеп на один глаз. После спасения, он был направлен в Южно-Девонский Ослиный Заповедник, где о нем заботятся и кормят вдоволь, так что он теперь совсем здоров.

Сейчас Сэнди чувствует себя значительно лучше и сможет доживать свои дни на вольных полях Заповедника.

Благодаря Вашей поддержке мы сможем еще 12 месяцев кормить Сэнди и предоставлять ему кров.

К письму прилагаются бумаги, удостоверяющие ваше пожертвование, и специальный сертификат. Мы ценим ваш поступок, поэтому ваше имя будет помещено на табличке у стойла Сэнди на 12 месяцев.

С благодарностью,

Кэрол А. Флинт

Директор Южно-Девонского Ослиного Заповедника.

Просто не верилось, что где-то в Девоне есть осел, носящий мое имя. Я приклеил фотографию Сэнди блу-таком[40] к дверце шкафа и внимательно ее рассмотрел. Считается, что ослы — самые несчастные создания на свете, но Алиса умудрилась найти мне осла, довольного жизнью. Его здоровый глаз поблескивал, хотя, возможно, это был отблеск фотовспышки, и на морде у него проступало такое выражение, как будто он довольно ухмылялся. Осел выглядел вполне здоровым, его светло-коричневая шкура лоснилась, и, насколько я мог судить по картинке, полей вокруг было достаточно, так что ему найдется где побродить. Сэнди был просто замечательный. Даже лучше, чем сигареты. Может быть, это всего лишь одноглазый осел, но это МОЙ одноглазый осел, и только это имело значение. Я просмотрел бумаги Сэнди и обнаружил, что ему особенно нравится морковка. Поскольку я теперь отвечал за благосостояние Сэнди, я решил, что его день рождения будет праздноваться в один день с моим, и взял себе на заметку послать ему на пять фунтов морковки в качестве подарка, пусть и с опозданием. Эта мысль вызвала к жизни следующее видение:

Вот я впервые приехал навестить Сэнди. Он топчется в небольшом загоне вместе со своими друзьями ослами. Увидев меня, он трусит к забору. Я наклоняюсь, чтобы достать из пакета его именинные морковки, и замечаю, что рядом со мной стоит маленькая девочка. Я протягиваю ей морковку и беру на руки, чтобы она покормила Сэнди. Она улыбается мне и говорит: «Спасибо, папа».

Я изо всех сил потряс головой в надежде, что этот образ вылетит у меня из головы и закатится подальше под диван. Успокоившись, я глубоко вздохнул и занялся цветами.

ДЕСЯТЬ БЕЛЫХ ЛИЛИЙ

Это были великолепные лилии. Но ещё лучше была записка, приложенная к ним:

Дорогой Вилл!

Десять лет скулежа, сарказма, туалетного юмора, цинизма и мизантропии. Пусть же они преумножатся!

С любовью,

Алиса.

Саймон знает меня дольше всех моих друзей, но он до сих пор точно не помнит, когда у меня день рождения. Только Алиса способна на такое: цветы, осел, сигареты и пицца — она безошибочно угадала, что именно может мне понравиться, и все это почти одновременно доставлено мне прямо в руки. Я задумался, за какие свершения она была мне послана, и через несколько минут размышлений понял, что ровным счетом ничего не сделал, чтобы заслужить такое счастье. Для ее появления в моей жизни не было никакой причины. Она была со мной несмотря на то, каков я есть. Значит, таким, как я, тоже иногда везет.

Я нашел в доме единственный предмет, который хотя бы приблизительно мог сойти за вазу — электрический чайник, — и поставил в него цветы. Потом забрался в кровать и взял телефон, чтобы со всеми удобствами позвонить Алисе и поблагодарить ее за подарки. Я набрал ее номер, но сработал автоответчик, так что я просто оставил ей сообщение, чтобы она перезвонила мне как можно скорее, потому что она замечательная.

Я еще раз окинул взглядом комнату — сигареты, цветы, осла — и постарался представить, как бы сложилась моя жизнь без Алисы. Был бы я сейчас небритым бродягой, орал бы неразборчивую ругань вслед детям и девушкам и пытался бы выпросить милостыню на следующую банку консервов. То, что она всегда была готова меня выслушать, очень укрепляло мою жизнь, особенно в тяжелые времена — например, когда Агги меня бросила и от моего самоуважения практически ничего не осталось. Именно Алиса возродила меня. Она собирала меня по кирпичику, пока я снова не стал самим собой — саркастичным и жалким мизантропом. Она провела немало реставрационных работ над моей избитой, израненной и окровавленной психикой, но благодаря одной вещи я в конце концов действительно почувствовал, что и без Агги можно жить.

Алиса написала мне письмо.

Оно пришло на следующий день после того, как я рассказал ей, что меня бросила Агги. Оно прибыло в небесно-голубом конверте, мой отец положил его мне на кровать, а я лежал, притворяясь, что сплю, чтобы он не спросил ненароком, как у меня дела, — я не хотел, чтобы отец увидел, как его двадцатитрехлетний сын рыдает, словно младенец, и говорит, что хочет умереть.

Письмо лежало в папке в чемодане. Я его достал. Это было мое самое главное сокровище. Я перечитывал его каждый раз, когда просыпался в дрянном настроении и не мог понять, имеет ли жизнь хоть какой-то смысл.

Бумага на сгибах поистрепалась. Я аккуратно расправил письмо и перечитал, хотя знал в нем каждое слово не хуже, чем саму Алису. Письмо идеально воспроизводило ритм и манеру ее речи. Мне казалось, что Алиса рядом.

Вилл!

В «Жизнь прекрасна» Франка Капры в конце есть момент, когда семьи приносят деньги, чтобы спасти «Строительно-кредитную компанию Бейли», этот кусочек меня трогает каждый раз, как я его смотрю. Наверное, из-за того, как именно его брат говорит: «За Джорджа Бейли — самого богатого человека в городе». Я это все тебе рассказываю, потому что это похоже на те чувства, которые я к тебе испытываю. Знаешь, ты — самый богатый человек в городе. Мне еще много чего хочется тебе сказать, но я не буду, не хочу, чтобы у тебя голова распухла.

Алиса.

PS. Я всегда считала, что Агги — безмозглая сучка с завышенным самомнением, которая не понимает, как ей повезло. Теперь она это доказала!

Последний пассаж в Алисином письме меня всегда особенно занимал. Прежде, до нашего разрыва, Алиса так удачно изображала дружелюбие в присутствии Агги, что я был уверен, будто они вот-вот станут лучшими подругами. Самое странное — я так и не выяснил, что же Агги думает об Алисе: стоило мне упомянуть о ней — она меняла тему разговора. Я притворился, что все понимаю, и оставил ее в покое, списав эту странность на «женские штучки».

Алиса, Алиса и только Алиса занимала мои мысли, как вдруг до меня дошло, что у меня сейчас, наверное, самый замечательный день рождения за всю жизнь.

И тогда зазвонил телефон.

13:33

Мы с Саймоном дружили с давних пор, еще до школы. В первый день, когда нас привели в детский сад, он попытался стянуть пакет томатных чипсов из моего ранца, воспользовавшись тем, что я был по уши увлечен игрой в «Ската» в миске с водой со Стивеном Фоулером. Но что-то — наверное, шестое чувство — заставило меня обернуться и взглянуть на свой ранец как раз в то мгновение, когда Саймон запустил туда свои жадные пальцы. Вихрем помчался я через комнату, выхватил у него чипсы и дал ему в зубы. Миссис Грин не очень понравился устроенный мной самосуд, но в дальнейшем никаких проблем не было. Потому что с того самого момента мы с Саймоном стали лучшими друзьями.

Сейчас, двадцать с чем-то лет спустя, Саймона значительно больше занимала его последняя группа — «Левый берег», где он пел и играл на гитаре, чем женщины или даже томатные чипсы. Он жил музыкой. Он как-то сказал, что, если бы ему пришлось выбирать между музыкой и женщинами, он бы скорее кастрировал себя одноразовой бритвой, чем оставил гитару. Если верить ему, то их триумф и слава — как он сам выразился, «большой бум» — это вопрос времени. Меня это позабавило, и в то же время мне стало за него немного стыдно. Он был совершенно серьезен и смог выговорить свой «большой бум» без тени иронии в голосе.

Так вот, в то время, пока я проводил юность перед телевизором, за книгами и в кино, Саймон (по крайней мере, с того дня, как увидел в «Тор of the Pops»[41] «Дюран Дюран»[42], которые демонстрировали на себе такое количество косметики, что «Макс Фактор»[43] бы позавидовал) изучал и воспроизводил одну за другой всех эксцентричных и невротических личностей рок-н-рольного извода. Когда он доучивался последний год в мужской средней школе Бичвуд, он завел себе привычку всегда ходить с наушником в одном ухе, даже когда был без карманного радио, к которому этот наушник изначально прилагался, потому что так было похоже, что в ухе у него слуховой аппарат, которым щеголял в то время его любимый Моррисси[44]. В шестом классе он открыл для себя реггей и буквально на следующее утро уже поминал Джа через каждые полслова. Через неделю он всякого человека, облеченного властью — а особенно учителей шестых классов, — называл «вавилонянином». Он знал, что многие его считают чокнутым, но знал и то, что те же самые люди, особенно девушки, считают его прикольным, хоть и «не от мира сего». Это было частью его большого плана. Однажды журналист из ка-кого-нибудь музыкального журнала спросит его о школьных годах, и тогда Саймон помолчит немного, затянется «Силк Кат»[45] и скажет:

— Я всегда чувствовал себя изгоем.

Он знал о музыке все, но именно поэтому у его группы не было никаких шансов. Музыка «Левого берега» была скучна, надоедлива и заслуживала уважения только за старательность. Саймон так глубоко увяз в истории рок-н-ролла, что совсем не мог от нее абстрагироваться. Ему недостаточно было написать хорошую песню, он хотел (да что там — ему было просто необходимо) написать что-то «классическое», чтобы впечатлить всех музыкальных идолов, что постоянно жили в его сознании. Придумать такие слова, чтобы Боб Дилан в свой доэлектрический период заинтересованно приподнял бровь, такую мелодию, чтобы Джон Леннон в гробу начал каблуком постукивать в такт, и такое забабахать на сцене, чтобы Джимми Хенрикса, с его соло на гитаре зубами, просто с ног сбило. И в качестве поклонниц ему требовались битломанки, никак не меньше. Но я был твердо убежден — левоберегомания никогда не станет словом, хорошо знакомым широкому потребителю музыкальной продукции, и точно не попадет в Оксфордский словарь английского языка. Само название его группы было ужасное, оно наводило на мысль о беретах, джазе пятидесятых, сигаретах без фильтра, поэзии битников и пьянчугах, рассуждающих о Сартре, ни страницы из него не прочитав. (Кстати, Саймон Сартра не читал, я — читал, но умнее от этого не стал.) Эту нелепую кличку навесила на них Тамми, девушка Саймона и будущая Йоко Оно. Она была на три года его младше и совсем не походила на девушек, которые ему нравились. Он всегда заявлял, что «любит хор-рошую задницу», а она была худая как щепка, и задница у нее была, как у комара.

Мы с Тамми возненавидели друг друга буквально с первого взгляда, но держались в рамках приличия, потому что у нас было нечто общее — Саймон. И хотя мы с ним довольно открыто обсуждали и критиковали друг друга, у нас было негласное правило — я ничего не говорил про его девушку, а он молчал про мою. Даже после того, как мы с Агги расстались, он понимал, что только мне позволено ругать ее на все лады, а если он вздумает присоединиться ко мне, я должен буду набить ему морду, чего бы мне это ни стоило.

Когда Саймон зашел ко мне на следующий день после того, как Агги меня бросила, он понятия не имел, что произошло. Да если бы и знал — что бы он мог сделать? Лишь оставить меня наедине с моими мыслями и дать послушать свой любимый альбом Леонарда Коэна. Чтобы принести утешение, ему понадобилось бы умение слушать, но Саймон всегда предпочитал говорить сам. Умение готовить тоже пригодилось бы. Но главное, чего ему не хватало для того, чтобы удачно выступать в роли «утешительницы», так это отвлекающей внимание груди, на которой можно было бы прикорнуть, к которой можно было бы прижаться или просто восхищаться ею издали. Мне нужна была Алиса, но она по-прежнему была в Бристоле. Когда Саймон спросил, где Агги, я соврал, что она уехала навестить кузину в Вулверхэмптон. Рано или поздно он узнает правду. Иначе и быть не могло. Я только не хотел при этом присутствовать.

Взяв послушать свежекупленный мною диск Элвиса («That’s The Way It Is»), который я приобрел специально, чтобы немного себя подбодрить, и собравшись уходить, он спросил, что Агги подарила мне на день рождения. Только тогда я вспомнил, что меня так насторожило, когда мы встретились у обувного отдела, — у нее не было с собой подарка. Как тот голландский мальчик, что пальцем закрывал дырку в дамбе, я попытался сдержать поднимающуюся волну слез, но они неумолимо надвигались. Наконец я уже больше не мог этого выносить, я испустил несколько всхлипов, исполненных животной боли, тонких и жалобных, и, не успев даже напомнить самому себе о гордости, отчаянно разрыдался. Громко хлюпая носом, я попытался произнести что-то членораздельное, но только бессильно открывал и закрывал рот.

— Хрр-хлюп она хрр-хрр-хлюп-хлюп меня-а хлюп-хлюп бро-о-о-сила-а-а-а!

Саймон беспомощно оглядел комнату в поисках чего-нибудь, что помогло бы мне пережить эту душевную боль. Потерпев сокрушительную неудачу в своих поисках, он глубоко вздохнул, твердо положил мне руку на плечо и сказал:

— Все будет хорошо, парень.

Весь в слезах и соплях, согнувшись пополам от душивших меня рыданий, я кивнул ему в знак согласия и сказал, что сейчас успокоюсь, и предложил пойти куда-нибудь вместе выпить. Выпить нам так и не случилось, потому что в этот день он репетировал со своей группой. И когда две-три недели спустя я увидел его снова, мне захотелось поблагодарить его за то, что он был со мной в ту трудную минуту, но все же в большей степени мне хотелось забыть об этом.

— Ты пропустил офигительный отрыв, — пророкотал Саймон в трубку, имея в виду свое вчерашнее выступление. — Наши дела идут в гору.

Так оно и было. На этой неделе «Мелоди Мейкер»[46] очень благосклонно отозвался о последнем выступлении «Левого берега» в Лондоне. Саймон увеличил статью на ксероксе своего отца до формата АЗ, подчеркнув синим фломастером выражения типа «керосиновый драйв», «великолепное лекарство от постмодернистской тоски» и мое любимое, там его песни называли «продуктом, сработанным по эргономичному рецепту, идеально подходящему для тех, кто хочет, чтобы его музыка тютелька в тютельку соответствовала концу двадцатого века». Но еще хуже было то, что «Левый берег» уже подписал контракт на запись альбома. В прошлом году их нашла какая-то фирма «Айкон», дочерняя компания «ЕМ1». С первого же аванса Саймон смог купить новую гитару, и теперь ему было не нужно пособие по безработице. Когда он сообщил об этом на бирже труда, там чуть не умерли от радости.

— Вряд ли это твоя главная новость, — недоверчиво сказал я. — Выкладывай, что у тебя там.

Саймон уклончиво кашлянул.

— Слушай, забудь, ладно? Сам не знаю, что на меня нашло. Ничего серьезного. Просто забудь.

Я так и сделал, потому что именно этого Саймон желал меньше всего. Если ему хотелось поиграть, я, как минимум, мог изобразить равнодушие, чтобы его позлить.

— Ну, и как дела? — спросил я, хотя не особенно хотел это знать. Я сейчас был не в настроении выслушивать Саймона, вернее, не в настроении выслушивать, что на этой неделе дела у него шли великолепно.

— Потрясно. Просто круто, — радостно заявил Саймон. — Ты ведь знаешь, что мы последние пару месяцев записывали в Лондоне пробный материал? Так вот, мы закончили. Еще немного подчистить — и наш первый сингл можно будет выпускать в люди. Я поговорил с нашей пиарщицей на прошлой неделе, она сказала, мы произведем большой шум в индустрии. А одна женщина из «Гардиан»[47], может быть, про нас репортаж напишет. Класс.

— Ага, — сказал я, старательно, но совсем неправдоподобно изображая искренность. До этого самого контракта Саймон был моим единственным утешением, когда меня посещало чувство вины за то, что я Так Ничего и Не Добился в Жизни. Бездельничая в Манчестере на пособие, я подбадривал себя мыслью, что, может быть, я и не совершаю ничего конструктивного, но зато я — не он, я не растрачиваю себя на такую безнадежную вещь, как музыкальная группа. Больше всего нас угнетает успех наших друзей. Да уж. Я чувствовал себя обманутым в лучших чувствах. У меня значительно больше талантов, чем у Саймона. Я просто пока не знал, в какой области меня ждет неминуемый успех, и в моей теперешней инкарнации, будучи школьным преподавателем английского и литературы, у меня не было никаких шансов это выяснить.

— Как у вас с Тамми, все хорошо? — спросил я.

— Лучше не бывает, сын мой.

Он лгал. Тони, ударник «Левого берега» и самый отъявленный пьяница во всем Западном Бредфорде, рассказал мне, прихлебывая очередной двойной виски в «Королевском дубе», что вот уже пару недель Саймон и Тамми ругаются с ужасающей регулярностью, и дело часто доходит до драки.

— А, — сказал я просто, но не совсем просто.

— Что — а? — холодно спросил Саймон, его это заинтриговало.

— Начало алфавита, насколько я помню.

Больше от меня ничего не требовалось. Я сделал свое дело. Более того, теперь, когда он уже не был так преисполнен самодовольства, я разрешил ему сменить тему разговора.

— Как дела в школе? — поинтересовался Саймон. — Так странно звучит. Будто ты опять в Бичвуде.

— Здорово, — соврал я. Я собирался переплюнуть его в нашем соревновании — у кого лучше идут дела. — Классная школа. Дети думают, что я прикольный, потому что у меня кроссовки «Найк». И Лондон совсем не так плох, как его малюют, тут столько всего происходит. Я так занят, что еще ни разу не возвращался домой раньше полуночи.

— Звучит неплохо, — согласился Саймон. — Если так пойдет и дальше, мы с группой скоро поедем в вашу сторону. Я так часто бывал там за последние шесть месяцев, с концертами и записями, что для меня это уже почти дом родной. — Он помедлил, как будто взвешивая какую-то мысль. — А как тебе квартира?

— Да ничего, — ответил я, недоумевая, к чему он ведет.

Саймон коварно молчал, и это было странно. Может быть, он хочет, чтобы я еще раз поблагодарил его за то, что он помог мне найти крышу над головой?

— Не забудь еще раз передать от меня Тамми спасибо за то, что она нашла мне квартиру, — сказал я. — Это необыкновенно мило с ее стороны.

— Да, верно, — рассеянно подтвердил Саймон. Потом опять помолчал. — Джордж Майкл[48] подписал свой первый контракт с «Иннервижн» в кафе на Холловей-роуд, совсем недалеко от тебя. Мне всегда хотелось сходить туда, посмотреть, не витает ли там дух «Wham» начала восьмидесятых, но так и не собрался. — Он опять замолчал, порядком сконфуженный, и выпалил отвлекающий вопрос, чтобы выиграть очко, которое потерял из-за моего предыдущего удачного хода. — Ну что, нашел себе кого-нибудь?

Каким бы образом ни обстояло дело в действительности, я бы сотворил себе идеальную женщину в мгновение ока, только бы лишить его возможности удовлетворенно хмыкнуть про себя. Но по воле судьбы мне даже не пришлось сильно грешить против правды, оставалось только слегка ее подкорректировать.

— Я тут встречался с одной, ее зовут Мартина. Обалденная. Просто класс. Мы познакомились в клубе «Бар румба», в Вест Энде. Это одна из причин, почему я так занят. Я с ней на этой неделе каждый вечер виделся. Вообще-то, она скоро сюда придет.

Я знал о существовании клуба под названием «Бар румба» только потому, что Агги однажды предложила доехать до Лондона на машине — специально, чтобы сходить туда, а я сказал, что не вижу ничего в этом интересного, а она сказала, что тогда она поедет одна, а я сказал «ну и пожалуйста», на что она сказала «ну и ладно», но в конце концов она все-таки не поехала.

— Хорошая новость, — поддержал Саймон. — Я рад, что у тебя снова все хорошо.

— А что?

— Ну, так просто.

Он имел в виду Агги.

— А, ты имеешь в виду Агги? — спросил я.

— Ну да, только я не хотел ее упоминать, — замялся он. — Я знаю, ты до сих пор очень переживаешь.

— Я не переживаю, — возразил я. — Агги?

Легко отделался, вот что я скажу.

— Ну же, Вилл, — нетерпеливо вздохнул Саймон, — ты же не серьезно.

— Да нет, совершенно серьезно, — ответил я. — Она просто помешалась на тотальном контроле. Нет, приятель, я правда легко отделался. Вот Мартина — это определенно мой тип. Милая такая, приземленная и очень красивая.

Так я еще некоторое время вешал ему лапшу на угли, втаптывая Агги в грязь и яркими красками расписывая добродетели Мартины, и в конце концов это начало казаться мне если не Истиной, то по крайней мере правдой. С тех пор, как мы с Агги расстались, прошло три года, для нормального человека в моем возрасте — целая жизнь. Она просто была одним из воспоминаний, да что там, она вполне могла быть и плодом моего воображения — мне было все равно. Мартина же, напротив, была совершенно реальна. Настоящая, очень привлекательная, и, что самое главное, мне не нужно было из кожи вон лезть, стараясь ей угодить, потому что я нравился ей такой, какой есть.

Чем дольше я говорил, тем больше у меня возникало ощущение, что если я смогу заставить Саймона, который выслушал от меня столько стонов и воплей по поводу Агги, поверить, что я ее никогда не любил, то вполне возможно, я смогу и себе запудрить мозги. А уж тогда я с легкостью избавлюсь от нее, навсегда выбросив из головы и сердца.

— Да я никогда и не любил Агги.

Эти слова прервали нить разговора. Они звучали так невероятно, что я их повторил.

— Да я никогда и не любил Агги. Мне просто казалось, что я ее люблю. Наверное, со временем я к ней привык. Приятно было, что она где-то рядом. Знаешь, когда я окончил университет и потерял ее, это и вправду несколько выбило меня из колеи на некоторое время, но я уже с этим справился. Те три года, что мы были вместе, для меня ничего не значили. Совершенно.

— Ничего не значили? — переспросил Саймон, и по тону его голоса я понял, что он ни на секунду мне не поверил.

— Абсолютно.

Мне уже понравилось врать.

Саймон начал говорить таким всепонимающе-утешающим тоном, что я даже подумал, не слушает ли и он программу Барбары Вайт.

— А ты уверен, что говоришь это не потому, что просто решил наконец забыть ее и жить дальше?

Я терпеть не могу в нем эту уверенность — мол, вот так запросто, всего за пару секунд, я могу разобраться в любой ситуации. Видите ли, только ему самому, одному-единственному в целом свете, разрешалось быть непостижимым. А ведь на самом деле все, что он знал о жизни, он выудил из музыки. В этом и заключалась его самая большая слабость. Он не понимал, что жизнь не всегда можно свести к содержанию популярной песенки в три с половиной минуты длиной.

— Да, — соврал я снова, — уверен. Дело совершенно не в этом. Слушай, она была вполне ничего, тут ты прав, и мы с ней неплохо проводили время. — Я посмотрел на фотографию Агги на стене и подумал, не порвать ли ее в качестве демонстрации силы духа. — Я и впрямь здорово расстроился, когда мы расстались, но не забывай, в какую тоску я впал, когда объявили, что «Черную гадюку» больше показывать не будут. — Я увильнул от уничтожения фотографии. Вместо этого я взял фломастер, закрасил Агги один зуб, нарисовал бороду, очки и кустистые брови. — У нас с Агги с самого начала были разные цели в жизни. Она стремилась к неземному, а я — натура приземленная. Она хотела узнавать жизнь на собственном опыте, а я предпочитал сидеть дома и изучать жизнь по телевизору. Мы были обречены. У нас не было ничего общего.

Я устроил себе маленькую овацию, на сцену полетели букеты.

Саймон же только спросил:

— Так ты ее забыл?

— Кого забыл? — пошутил я.

Мы засмеялись, но смех Саймона звучал как-то неуверенно, как будто он просто хотел меня поддержать за компанию.

— Слушай, — сказал он, — хорошо, что ты мне все это выложил.

— Ага, — согласился я. Таким Саймон мне нравился, да и мысль, что я теперь сам по себе, без Агги, — тоже. — И я так думаю. Просто как камень с души свалился. Знаешь, как это бывает, когда все в себе держишь. Ничего хорошего.

— Да, ты прав, ничего хорошего, — согласился Саймон.

Тут он выдержал театральную паузу. Такую театральную, что его не перемолчали бы все действующие лица любой из пьес Гарольда Пинтера[49] вместе взятые. Представления Саймона о законах драмы были логическим продолжением его рок-н-рольной личности. Жизнь для него была всего лишь цепочкой событий, которые совершались лишь для того, чтобы он мог писать о них песни. Саймон все время пребывал в поисках какого-нибудь сильного переживания, которое он мог бы запихнуть в два куплета и три припева. Я не сомневался, что именно поэтому у него было столько девушек и с каждой из них он вел себя, как последний мерзавец. Из хороших и ровных отношений, так же как и из добропорядочного поведения, много песен не выжмешь.

— Мне нужно тебе кое-что сказать, — заявил Саймон. — Поэтому я вчера и позвонил.

Я подумал, уж не изменяет ли он опять Тамми, с ним такое уже не раз случалось. Но насколько мне было известно, он ни с кем на стороне не встречался, он был слишком занят работой над своим шедевром в Лондоне, чтобы отвлекаться на женщин.

— Прости, парень, — продолжал он, отыгрывая сцену по всем правилам. — Я даже не знаю, как тебе сказать, поэтому скажу прямо. У меня было «это» с Агги.

— Что у тебя было?

Я хорошо расслышал, что он сказал, и все прекрасно понял, но мне нужно было еще раз это услышать — может быть, чтобы просто помучить себя.

— У меня было «это» с Агги.

Голос у Саймона заметно подсел, похоже, ему бы не помешал сейчас стакан воды. И в пору было прокашляться, чтобы прочистить горло.

Я спросил:

— Какое именно «это» у тебя с ней было? — Я был бесстрастен. По крайней мере, мне так казалось.

— То самое «это», которое бы тебе в свое время очень не понравилось, — ответил он.

Странно, но все мои чувства пребывали в самовольной отлучке. Мозг приготовился выдержать наплыв эмоций, но на уровне ощущений был полный штиль. Может быть, мое желание исполнилось? Может быть, я все-таки ее забыл? Я тупо посмотрел на изрисованную фотографию Агги и слабо улыбнулся.

— А мне-то что? — выговорил я. — Агги может делать что угодно с кем угодно, это ее личное дело. Просто я подумал… — Тут уже мне пришлось выдержать театральную паузу, потому что я понятия не имел, что именно я подумал. — Я просто подумал, ты мог бы быть и потактичнее. Я понимаю, уже три года прошло, как мы расстались, но все равно это слишком. Ты же мне друг, в конце концов. И что ты собираешься делать дальше? Прыгнешь в мою могилу, когда я отвернусь? И что скажешь? «Прости, Вилл, не знал, что она тебе понадобится»?

— Что было, то прошло, — сказал Саймон, намеренно не замечая моего сарказма. — Все прошло. Это случилось давным-давно. Я просто хотел тебе рассказать, потому что последнее время это меня мучает. Я всего лишь хотел быть с тобой честным. Мы слишком давние друзья, чтобы какая-то девица встала между нами.

— Надо было думать об этом до того, как ты… — Я не мог заставить себя это выговорить. Назвав вещи своими именами, я сделаю ситуацию абсолютно реальной и не смогу ее вынести.

— Прости меня, — тихо сказал Саймон. — Вилл, я правда здорово об этом сожалею.

— Перестань извиняться, — сказал я, вынимая из магнитофона одну из ранних демонстрационных кассет «Левого берега». Вынув, я бросил ее на пол. — Я же сказал, все прошло, я ее забыл. Просто мне хочется знать, как давно это было?

— Довольно давно, — еле слышно прошептал Саймон.

Мой мозг был уже на пределе, а чувства все не возвращались из самоволки.

— Довольно давно, это когда? — спросил я.

— Это было… — Он наслаждался каждой секундой. — Это было, когда ты с ней еще встречался.

Неожиданно эмоции нахлынули со всех сторон. Боль, душевная и физическая, пронзила все мое существо. Такое чувство, словно огромный невидимый кулак отбросил меня через всю комнату, как в фильме Спилберга 1982 года — «Полтергейст». Меня затошнило, голова закружилась, тело охватила болезненная слабость. Я не мог понять, почему он говорит мне это сейчас, столько лет спустя. Неведение было не просто благом, оно, как колонны, поддерживало своды моего рассудка, и теперь они рухнули.

А Саймон все ждал ответа. Я не знал, что ему сказать. Он был прав, ситуация требовала разрешения, требовала ответа — чего-нибудь зверского, что сбило бы с него спесь, что заставило бы его почувствовать себя так же отвратительно, как чувствовал себя сейчас я, чтобы ощущение непростительной вины унесло бы его за тридевять земель, и он никогда бы не нашел дорогу обратно. Я глубоко вздохнул и положил трубку.

14:38

Когда Саймон вручал мне кассету «Левого берега», ту, что я сейчас держал в руках, он назвал ее «фрагментом истории рок-н-ролла», который однажды станет бесценным. Расчистив место между разбросанной одеждой, грязной посудой и стопкой тетрадей, я положил кассету на пол и лихорадочно оглядел квартиру в поисках подходящего инструмента. На кухне я обнаружил хлебный нож и кастрюлю с вросшими в ее антипригарную поверхность остатками вермишели, которой я обедал в четверг. Я маниакально ухмыльнулся этим предметам, как Джек Николсон в одной из своих самых зверских ролей.

Саймонов «бесценный фрагмент истории рок-н-ролла» лежал около кровати, я встал над ним, поднял кастрюлю над головой и со всего размаху опустил на кассету. Потом — снова и снова, пока она не разлетелась на тысячу осколков. Примерно на двадцатом ударе кастрюля рассталась со своей ручкой, а я, тяжело дыша, упал на колени. Кто-то, скорее всего парень с нижнего этажа, чей потолок служил мне полом, громко постучал мне в дверь. Не обращая на него внимания, я начал сматывать размотавшуюся пленку в один пучок, а потом накинулся на нее с хлебным ножом и нарубил столько конфетти, что хватило бы на три свадьбы. Эта непростая процедура заняла минут десять, потому что на полпути, все еще находясь в состоянии помраченного рассудка, я решил, что от пленки не должно остаться кусочков длиннее половины дюйма, и заставил себя начать все сначала. Закончив, я собрал обрезки в одну кучку и затолкал их в конверт — тот самый, который я украл из шкафа с канцелярскими принадлежностями в учительской, чтобы отправить мое заявление в банк, — после чего тем самым фломастером, которым я разрисовывал фотографию Агги, я накарябал адрес Саймона, заклеил конверт скотчем и наклеил на него самую дорогую марку.

Я оделся и натянул на плечи тяжелое серое кашемировое пальто (купленное на благотворительной распродаже в Бостонской церкви методистов — тогда мне удалось сбить цену с пяти фунтов до двух фунтов двадцати пенсов), хотя понятия не имел, какая на улице погода. В моей голове трещали жесточайшие сибирские морозы, такие, каких история еще не видела, а сердце стыло, как в дождливый вечер в Джорджии, — это была самая подходящая погода для тяжелого серого пальто. Я поднял с пола конверт, засунул справочник «Лондон от А до Я» в карман пальто и вышел из дома.

Мне нужно было пройтись. Я был слишком зол, чтобы сидеть и смотреть телевизор, а это единственное, что приходило мне в голову, ну разве что еще — сесть на поезд до Ноттингема, взять в гараже отцовскую машину и оставить Саймона лежать где-нибудь на дороге с отпечатками шин на груди. Вообще-то меня трудно назвать жестоким человеком, но сейчас зверские планы убийства, возникавшие в моей голове один за другим, самого меня привели в трепет. Я, конечно, истратил часть своей ярости на несчастную кассету, но мне хотелось большего, хотелось, чтобы этот подонок в крови и синяках молил меня о пощаде. Саймон был крупнее меня, но я чувствовал себя непобедимым, как Джеки Чан в «Пьяном мастере II», и готов был надрать задницу любому. Я бы избил его до полусмерти.

Я хотел знать, когда это случилось.

Я хотел знать, как это случилось.

Я хотел знать, почему это случилось.

Я хотел знать все.

Но больше всего я хотел, чтобы Агги вернулась ко мне.

Во всей этой истории была только одна хорошая сторона: я понял, что не имеет смысла притворяться, будто я уже ничего к Агги не чувствую. Любить ее было безумием. Я тысячи раз взвешивал все за и против, но всегда приходил к одному и тому же результату: она мне была необходима. Она была мне не пара, она не хотела, чтобы я стал частью ее жизни, но я ничего не мог поделать со своими чувствами. Я любил ее. Я был не в силах лгать себе, хотя больше всего мечтал себя обмануть. Я не мог забыть о ней. С течением времени она становилась — если такое возможно — все важнее и важнее для меня. Я не мог заменить ее другой девушкой, потому что всякий раз сравнивал бы их, других, с ней, и любая девушка проигрывала в сравнении. Я не мог вернуть прошлое, но и двигаться дальше я тоже не мог. Я оказался заперт в одиночной камере с табличкой «бывший любовник», и компанию мне составляли только прекрасные воспоминания.

Оглянувшись, я обнаружил, что ноги принесли меня к итальянскому магазинчику в начале Холловей-роуд. Я опустил конверт в почтовый ящик у входа, решил не заходить внутрь за шоколадкой и пошел дальше по улице. Цель моего путешествия, сколь ничтожной она ни казалась, была достигнута, но домой мне не хотелось. Вот почему я взял с собой «Лондон от А до Я».

«Саймон уверен, что в Арчвее из достопримечательностей есть только какое-то кафе, где этот хренов Джордж Майкл подписал свой хренов контракт, — подумал я, выходя из квартиры. — Но тут где-то находится могила Маркса. Почему бы не отыскать ее?»

Открыв справочник на Арчвей-роуд и заложив это место пальцем, я перешел дорогу на светофоре у метро и направился к Хайгейт-роуд. Когда я проходил мимо Виттингтонской больницы, оттуда выехала скорая, которая вдохновила меня на следующее видение:

Саймон подхватил редкую болезнь крови. У меня, единственного на всей земле, подходящая группа крови, только я один могу его спасти.

— Вилл, только ты один можешь меня спасти, — слабо шепчет он, сжимая мою руку.

— Надо было думать об этом до того, как ты начал лапать мою девушку, — отвечаю я.

Еще пять минут и один перекур спустя я снова сверился с путеводителем. Оставалось совсем недалеко. Через дорогу виднелся старый церковный рынок, обозначенный на карте. Теперь его перестроили под квартиры для всяких молодых карьеристов. А немного дальше — ворота Хайгейт-парка. В парке никого не было видно, только одна женщина средних лет в высоких зеленых резиновых сапогах выгуливала йоркширского терьера. Проходя мимо пруда в центре парка, я столкнулся с тучей мошки, немалая часть которой нашла свою гибель, попав мне в нос и в горло. В любое другое время это вдохновило бы меня на тираду в защиту прав животных, но сейчас ничто не могло меня задержать. Мне надлежало выполнить миссию, и могила Маркса была моей целью. Там все станет ясно.

Я дошел до противоположных ворот парка и повернул налево. Вот оно — Хайгейтское кладбище. За воротами в двух ярдах от ограды стояла маленькая белая хибарка, на которой было пришпилено написанное от руки объявление: вход — 50 пенсов с человека.

«Куда катится этот мир, если даже за то, чтобы посетить покойного левого мыслителя, приходится платить?»

В раздражении я заплатил чрезвычайно жизнерадостной пожилой женщине, притаившейся внутри будочки, ее сребреники. Она спросила, знаю ли я дорогу. Я сказал «да», чтобы она не попыталась продать мне еще и карту.

На кладбище было спокойно и почти так же тихо, как прошлой ночью на улице, но если прислушаться, можно было засечь шум проезжающего грузовика, так что имело смысл перестать прислушиваться. Меня окружали могилы. Марксу составляла компанию уйма людей, умерших за последние две сотни лет. Время источило могильные плиты, многие слились с пейзажем — плющ, трава и палая листва довершили дело, и теперь они смотрелись очень естественно. Более новые надгробия, напротив, выглядели угнетающе неуместно, будто кто-то повтыкал в землю отполированные мраморные закладки. Я взял на заметку напомнить матери, что предпочитаю кремацию. Если бы я понадеялся на нее в организации своих похорон, она поставила бы мне самое гладкое и блестящее мраморное надгробие, какое можно себе представить, — специально, чтобы мне потом всю вечность было неловко.

Бесцельно блуждая по кладбищу и время от времени останавливаясь, чтобы прочитать странные надписи, я наткнулся на могилу или, скорее, надгробие, которое искал. Ошибки быть не могло — на пьедестале из светлого камня возвышалась металлическая голова лысеющего бородатого мужчины. Даже если бы я никогда не видел Маркса на картинках, я бы его сразу узнал. Он выглядел именно так, как должен был, по моим представлениям, выглядеть отец современного социализма: немного грустный, слегка уставший от жизни, нечто среднее между Санта-Клаусом и Чарльтоном Хестоном, но с этаким блеском в глазах, как будто его вот-вот осенит, в чем смысл жизни. Надпись на могиле золотыми буквами гласила:

«ФИЛОСОФЫ ЛИШЬ ОБЪЯСНЯЛИ МИР.

СМЫСЛ В ТОМ, ЧТОБЫ ЕГО ИЗМЕНИТЬ».

Как и следовало ожидать, его могила стала Меккой для марксистов со всего света, как могила Джима Моррисона[50] в Париже стала прибежищем для поэтов-недоучек со всей Европы. У подножия мраморного постамента в беспорядке лежали искусственные розы и клочки бумаги с разнообразными посланиями. Я наклонился и прочитал одно из них:

«СПАСИБО ОТ ВСЕХ,

КТО БОРЕТСЯ ЗА СВОБОДУ ПО ВСЕМУ МИРУ».

Подписи не было.

Я еще раз внимательно прочитал надпись на памятнике, и мне стало стыдно. Маркс пытался изменить мир к лучшему. Он хотел, чтобы рабочие имели возможность изучать философию по утрам и ходить на рыбалку после обеда. Он хотел положить конец тирании, считая, что все люди равны. А я хотел только одного — вернуть мою бывшую девушку. Это была эгоистичная цель, и, если бы я ее и достиг, кроме меня от этого никто бы не выиграл. Как только эти укоризненные мысли возникли в моей голове, я почувствовал, как машинально пожимаю плечами, будто говоря «ну и что?». Мне подумалось, что, наверное, все люди похожи на меня. Дайте человеку благородную цель, и он будет драться насмерть за свои убеждения, но пусть его бросит любимая женщина — и его высокие принципы перестанут иметь для него всякое значение.

Я стоял так неподвижно и так глубоко погрузился в собственные мысли, что дрозд слетел с ветвей дуба над головой Маркса прямо к моим ногам. Он ухватил клювом ветку раза в два больше его самого и попытался ее куда-то утащить. Он боролся с ней минут пять, нахмурив напряженно свой покрытый перышками лоб, а потом сдался и вспорхнул на серебристую ветку березы слева от меня, шагах в четырех, чтобы отдышаться. Этот дрозд был мной. А я был дроздом. Агги — этой веткой. Те пять минут, что дрозд трудился над веткой, были теми тремя годами, что я провел в попытке вернуть Агги. Как Бог и «Макдональдс», Агги была вездесуща.

15:00

Я решил, что пора уходить, когда с неба хлынул дождь и мгновенно промочил меня до нитки. Волосы промокли насквозь. Небольшие ручейки воды стекали по затылку за шиворот. Я поднял воротник пальто и втянул голову в плечи, насколько было возможно, но это не особенно помогло, потому что в таком положении мои очки совершенно запотели, и я ничего вокруг не видел. Положение ухудшалось тем, что от моего намокшего пальто все больше пахло стариком. Оно досталось мне так дешево, что я не стал заморачиваться и сдавать его в химчистку. И вот теперь я расплачивался за былую беспечность — дух прошлого владельца явился мне во всей красе. Дух был сладковатый и пах плесенью, как застарелая моча пополам с содержимым кошачьего туалета.

Я промок, замерз, и от меня шел запах, как от того бродяги, которого я встретил вчера ночью по дороге из магазина. Однако больше всего меня угнетал дождь. Прогулка под дождем могла бы стать неплохим развлечением, если бы мне было с кем промокнуть до нитки. Я бы тогда весело шлепал по лужам, повисал на фонарных столбах и даже спел бы песню-другую, но я был один. Мокнуть под проливным дождем в одиночку, по-моему, совершенно не романтично. Джин Келли[51] не лучился бы так счастьем и весельем, если бы только что узнал, что его лучший друг спал с его девушкой.

Когда я добрался до дома, я чувствовал себя отвратительней, чем за всю прошедшую неделю. Не обращая внимания на разбушевавшуюся стихию, я стоял, дрожа от холода, и не мог придумать, что мне делать дальше. Суббота была в самом разгаре, до понедельника у меня оставалось еще примерно тридцать шесть часов, и их нужно было чем-нибудь заполнить. Даже если я постараюсь проспать половину этого срока, все равно времени останется слишком много. И мне предстоит потратить его, воображая себе Агги и Саймона — как они занимаются любовью, украдкой переглядываются за моей спиной, заговорщически посмеиваются. Как только я открою дверь подъезда, весь внешний мир останется снаружи, а я окажусь наедине со своими мыслями.

В подъезде было до неприличия пыльно. Мистер Ф. Джамал обещал мне, что во всех коммунальных помещениях каждую пятницу будет производиться уборка. Я посмотрел на обрывок фольги от сигарет «Поло», который выпал из моего кармана вчера утром, и грустно покачал головой. Поднимаясь по лестнице, я напряг слух, надеясь уловить признаки жизни в какой-нибудь из соседних квартир. Вдруг там тоже кто-нибудь сидит в одиночестве, как я, и вдруг этот кто-нибудь не прочь поговорить. Но в доме царила тишина. Мертвая. Когда я наконец добрался до дверей своей квартиры и стал искать ключи, в карманах моего промокшего пальто я обнаружил следующие предметы:

Три раздавленных «Роло»[52] в обертках.

Два автобусных билета.

Крошки от печенья «Бейквелл».

Я вытряхнул крошки на вытертый ковер у двери. Год назад я на полминутки положил в карман одно-единственное песочное печенье, и с тех пор я горстями выгребаю из кармана крошки, как библейские хлеба и рыб.

Я оглядел квартиру. Никаких изменений. НИ-КА-КИХ. Не могу сказать, чего именно я ожидал (что кто-то починит кран на кухне? чуда? записки от Агги?), но мне отчаянно хотелось, чтобы хоть что-нибудь в квартире изменилось. Однако она затаилась и неподвижно ждала моего возвращения.

Чтобы мой мозг не принялся за свое, я попробовал сообразить, с кем и когда я в последний раз лично общался. Только с одной оговоркой: я решил, что считаются только те, с кем я бы мог с удовольствием отправиться куда-нибудь выпить. Я уезжал из Ноттингема в прошлое воскресенье, и, строго говоря, мама с братом и были теми самыми людьми, с которыми я в последний раз общался. Хоть я и относился к обоим с глубочайшей симпатией, однако не уверен, что готов пойти столь далеко, чтобы заявить, будто с кем-то из них мне хотелось бы выпить. Потом шла Мартина — с ней мы встречались в субботу вечером, но, так как я старался стереть эту встречу из памяти, она тоже не подходила. Потом я вспомнил, что в пятницу заходил в «Королевский дуб» пропустить стаканчик с Саймоном, но теперь он не имел ко мне никакого отношения и вообще для меня не существовал, поэтому он тоже не считался.

Я изо всех сил ударил по тормозам, чтобы остановить поток мыслей, так как они вгоняли меня в ужасную тоску. Чтобы отвлечься, я занялся телефоном. На автоответчике никаких сообщений не оказалось, потому что я забыл его включить. Набрав 1471, я выяснил, с какого номера мне последний раз звонили, но сразу же пожалел об этом. В два часа сорок две минуты мне звонила Мартина. Значит, она точно беременна. Я позвонил ей, но ее не было дома. Ее родители спросили, не передать ли ей что-нибудь, на что я ответил «нет». Отодвинув кучу одежды и книг в сторону, я удобно улегся на живот прямо на ковре и, сконцентрировав свое внимание на телефоне, мысленно приказал ему звонить.

Некоторое время мы с Агги пребывали во власти заблуждения, что мы телепаты. Это случилось после того, как однажды мы одновременно набрали номера телефонов друг друга. Мысль о том, что наши электрические импульсы одновременно помчались по оптиволоконному кабелю навстречу друг другу, так нас впечатлила, что мы полдня провели в серьезной попытке передать друг другу мысленные образы. У нас так ничего и не вышло.

Я высыпал содержимое карманов джинсов на пол, потому что ключи больно упирались мне в живот. Вот уже две минуты я старательно концентрировался на телефоне, но он не звонил. Я подумал, что, наверное, подхожу к задаче слишком общо и неопределенно, желая, чтобы позвонил хоть кто-нибудь (кроме Саймона), отсюда и результат.

Минуты шли, ничего не происходило. Соседская собака по неизвестной причине вдруг завыла по-волчьи, но, не считая этого незначительного факта, время тянулось монотонно и бессобытийно. Еще несколько минут прошло, однако ничего по-прежнему не менялось. Я подумал, не позвонить ли мне Мартине и не передать ли ей что-нибудь типа «скажите ей, что все будет хорошо», что-нибудь, что приободрит ее, если ей страшно и одиноко, даст ей понять, что мне не все равно, но при этом не внушит никаких ложных надежд. Впрочем, это было бы, конечно, неправильно. Нельзя давать ей повод надеяться, если надеяться ей не на что. Раз уж после нашей кратковременной связи в пьяном виде неделю назад она решила, что нашла настоящую любовь, то ее воспаленное воображение скорее всего примет жест солидарности за предложение руки и сердца.

Телефон, который я держал в руке, был приобретен в «Аргосе»[53], когда я учился на последнем курсе. Там были три варианта — белый, кремовый и серый. Я выбрал серый, потому что подумал, что на нем будет не так видна грязь (хотя засохшие брызги слюны на моей захватанной трубке служили доказательством, что грязь видна на любой вещи, если ее не мыть). Мы купили его в складчину, но в конце концов он достался мне, потому что, когда пришла пора уезжать, мы устроили лотерею, и я его выиграл. Тони (которого я не видел и от которого не получал никаких известий с тех пор, как мы разъехались) получил тостер, Шэрон (ее я не видел и не получал от нее никаких вестей с момента окончания университета) — переносную телевизионную антенну, а Нарприт (с которой я потерял все контакты с тех пор, как уехал из Манчестера) — электрический чайник. Я был вне себя от радости, когда получил этот телефон, потому что, если сложить все время, что я провел, болтая по нему с Агги, получится не один месяц. Он был свидетелем наших самых счастливых разговоров. Например, того, когда она сказала, что я тот человек, за которого она хотела бы однажды выйти замуж. Этот телефон принес мне немало радости.

Он зазвонил.

— Да?

— Привет.

Это была Кейт.

— Привет, Кейт, как дела?

— Хорошо. Ничего, что я позвонила?

— Да нет, наоборот, это здорово, — ответил я, радуясь, что это Кейт, а не Саймон с мольбами о прощении.

— Я правда тебя ни от чего не отрываю? — спросила она. — Ты очень быстро взял трубку. Ты на ней сидел, наверное. Ты ждал звонка от кого-то еще?

— Нет, просто как раз мимо проходил, — солгал я. — Только что пришел. Ходил на Хайгейтское кладбище с друзьями посмотреть на могилу Маркса. Прикольно. На нее определенно стоит посмотреть.

Я пожалел, что назвал могилу Маркса «прикольной». Я почувствовал, что говорю, как полный придурок.

— Представляешь, я год прожила в этой квартире и сходить туда так и не собралась. Стыд и позор. Теперь я ее, наверное, уже не увижу.

— Может быть, я как-нибудь приглашу тебя погостить, — сказал я, и это была лишь наполовину шутка.

Она рассмеялась.

Я тоже, но только потому, что не мог понять — не преувеличиваю ли я, назвав про себя ее смех кокетливым.

— Осторожнее, — задумчиво произнесла она, — я ведь могу поймать тебя на слове.

У меня пересохло в горле, и одновременно испарились все остроумные реплики. Я сменил тему.

— Ну, что интересного случилось за день?

— Да ничего особенного, — ответила она. — Смотрела утром детские передачи по телевизору, потом ходила в город. Мне удалось добиться дополнительного кредита в банке, и большую часть этих денег я потратила на пару кроссовок и юбку. Не надо было так деньги тратить, но зато на душе веселее стало.

— По-моему, сегодня пришел твой чек, — сказал я, поглядывая на утреннее письмо, которое положил на телевизор. — В общем, тут для тебя какое-то письмо.

— Здорово! Потрясающая новость. Слушай, который час? Пятнадцать минут четвертого? Значит, последнюю почту я пропустила. Ну ладно, ко вторнику он так или иначе дойдет. В любом случае, лучше, чем ничего.

У Кейт был радостный голос.

— Хочешь, еще поговорим? — спросила она.

— Конечно, — отозвался я. — Сколько раз я вчера просил, чтобы ты мне перезвонила?

— А о чем ты хочешь поговорить?

— О чем угодно, — радостно сказал я. — О чем угодно.

На самом деле у меня была одна вещь, которую я хотел бы с ней обсудить, если она ничего не предложит со своей стороны. Этот вопрос вертелся у меня в голове всю дорогу с кладбища. Мне было интересно, как, по ее мнению, — самых красивых людей на свете (Синди Кроуфорд, Мэл Гибсон и так далее) тоже когда-то бросают? И если так, то что же это — значит, никто, совсем никто не застрахован от того, что его бросят? Я был рад, когда оказалось, что у нее есть свой вопрос, потому что понимал — моя тема неминуемо сведет разговор к Агги.

— Это некоторым образом связано с тем, где ты сегодня был, — предупредила Кейт. — Как ты относишься к смерти?

— Я — против, — пошутил я.

Мы хором рассмеялись.

— Ты же понимаешь, о чем я, — сказала она. — Что ты о ней думаешь?

— Я думаю, что, когда ты умираешь, ты умираешь насовсем, — сказал я. — Такова жизнь, и, стало быть, надо брать от нее по полной, пока она не кончилась. Тем не менее, пусть это и противоречит тому, что я сейчас сказал, я буду разочарован, если окажется, что все, выпавшее на мою долю за последние двадцать шесть лет, — это и есть жизнь. И больше ничего не будет.

— Ладно, тогда я спрошу по-другому: как бы ты хотел умереть? — поинтересовалась Кейт таким тоном, будто была официанткой и спрашивала, какой я предпочитаю соус к рыбе.

— Наш разговор принимает довольно странный оборот, — заметил я.

— Странный? Слышал бы ты, о чем мы рассуждаем с Паулой часам к пяти утра после девятой порции тройной водки! Вот только хватит ли тебе мужества?

— Ну, мужественности у меня побольше, чем у тебя, — шутливо возразил я.

— Смею надеяться! — подхватила Кейт.

— Думаю, мы никогда об этом не узнаем. — Произнося это, я размышлял, можно ли назвать наше взаимное поддразнивание флиртом, или это всего лишь невинные шутки.

— Нет, серьезно, как бы ты хотел умереть?

— Не знаю. — Я с облегчением вернулся к теме смерти. — Мне надо подумать. А как насчет тебя? Ты сама как бы хотела умереть?

— Я думала, ты так и не спросишь! — со смехом сказала она. — Мы с Паулой много раз это обсуждали, болтая по ночам. Мой ответ готов. Ты слушаешь?

— Я весь внимание.

15:20

Разговор о смерти.

Часть первая: Ее размышления

Слушай. Хотя я уверена, что это прозвучит, как бред сумасшедшего. Наверное, это и есть бред сумасшедшего. Что ты обо мне подумаешь? Впрочем, ты меня не очень хорошо знаешь, поэтому, наверное, ничего особенного не подумаешь. Ладно, значит так. Я люблю представлять свои собственные похороны. Это звучит странно. Я знаю, но это так. Люди сейчас нечасто задумываются о смерти, не правда ли? Такое впечатление, что они всю жизнь только тем и занимаются, что избегают мыслей о ней. А вот пенсионеры о ней все время думают. И именно они имеют о ней правильное представление. Наверное, потому, что они ближе к Концу, чем все остальные. Они держат на своем счету определенную сумму денег, чтобы хватило на приличные похороны, гроб и угощение на поминках. Так и должно быть. А потом еще древние египтяне. Они всю жизнь думали о смерти, и, когда наконец уходили, это был самый большой праздник в их жизни: наряды, пожитки и даже рабов хоронили вместе с ними в их огромных могилах. Египтяне, старики и я — мы-то знаем, что важно, а что — нет.

Далее. Во-первых, надо придумать, как именно я собираюсь умереть. Иногда я думаю утонуть, а иногда мне больше нравится авиакатастрофа. Но сейчас мне не важно, каким образом это произойдет, главное — я хочу умереть за того, кого люблю.

Непонятно? Я объясню. Это очень просто. Я непременно хотела бы умереть за того, кого люблю. Вот и все. Не знаю, в какой именно ситуации. Важно, чтобы, когда я умру, тот, кого я спасаю, остался жив благодаря мне. Только это имеет значение. Думаю, ты не удивишься, если я скажу, что составила даже специальный сценарий на такой случай!

Сейчас мне почти двадцать. В жизни я пока ничего не сделала. Я закончила школу, неплохо сдала выпускные, поступила в университет, вылетела оттуда — вот, собственно, и все. Довольно эгоцентрично, верно?

Так вот, мысль о смерти ради любимого пришла мне в голову после того, как я посмотрела в субботу один черно-белый фильм, за неделю до того, как съехала с квартиры, куда вселился ты.

Там идея примерно такая: есть простой парень, французский аристократ и прекрасная девушка, безумно влюбленная в аристократа. В общем, Парень влюбляется в Прекрасную Девушку. Во время поездки во Францию Аристократа хватают революционеры и сажают в Бастилию.

Парень едет во Францию и приходит в Бастилию к Аристократу. А теперь самый главный момент:

Парень ударяет Аристократа, тот теряет сознание, а Парень идет вместо него на гильотину. Понимаешь? Парень так любит Прекрасную Девушку, что готов принести в жертву собственную жизнь, чтобы она могла быть счастлива с Аристократом!

Этот фильм меня просто потряс. Я его всего один раз смотрела. Я даже не знаю, как он называется, — ну… то есть… я знала, но уже не помню.

Когда тебя бросают, с долговременной памятью что-то случается, правда? В общем, не важно, как он назывался, но он меня очень тронул. Очень, до глубины души. В общем, что это было? Это любовь или уже одержимость? Кто-нибудь когда-нибудь захочет сделать что-то подобное ради меня? Я слишком много вопросов задаю. Извини. Там, по-моему, Дирк Богард играл.

С чего мы начали? Ах да! Мои похороны.

Я постоянно беспокоилась, что всех, кого я хочу пригласить на свои похороны, не пригласят из-за моей собственной недальновидности. Ведь среди моих друзей нет ни одного, кто был бы знаком со всеми остальными. Моя подруга Лизи знает почти всех, с кем я дружила в школе, но ведь она не знает ни Пита, ни Джимми, ни, скажем, Карен — никого из тех, с кем я успела подружиться в университете. Тем более она не может знать никого из тех, с кем я познакомилась прошлым летом в Кардифе, — миссис Гроссет или тех парней, которые приходили в «Лев» по вторникам. Пару раз я составляла полный список гостей и отправляла его Лизи со строгим наказом не вскрывать конверт до моей смерти. Лизи хорошая подруга, но я уверена, что она его вскрыла. Да и ты бы вскрыл, верно? Но это не важно, потому что я постоянно обновляю этот список, когда близко схожусь с кем-нибудь. Я и тебя могу туда записать, если хочешь.

Наверное, после всех этих разговоров про похороны, ты подумаешь, что я очень тщеславная, но ведь мы все этим грешим. Я просто хочу быть уверена, что мою смерть будут долго оплакивать. Не хочу, чтобы люди философски отнеслись к моей смерти. Я хочу, чтобы они погоревали достаточно долго. Это для души хорошо, понимаешь?

15:42

Разговор о смерти.

Часть вторая: Мои размышления

Если тебя это немного успокоит — я такой же ненормальный, как ты. Я понимаю, что ты имеешь в виду, когда говоришь, что хочешь умереть ради кого-то. Когда оглядываешься на прожитую жизнь, хочется, чтобы она что-то значила. У меня есть друг, или, скорее, был друг, — вполне возможно, что благодаря капризу судьбы он станет знаменитым. Я готов поспорить — он уверен, что если добьется своей цели, а именно богатства и славы, то его жизнь будет иметь смысл. Но это не так. Жизнь только тогда имеет смысл, когда ее отдаешь. Хотя, конечно, расставаться с ней очень жаль, потому что если ты все-таки ее отдашь, то у тебя не будет возможности насладиться величием собственной жертвы. Это главный недочет истинно бескорыстного поступка — ты лишен возможности услышать овации.

Впервые я столкнулся со смертью в пятилетием возрасте. Родители подарили мне набор юного огородника, где были лопатка, грабли и лейка. Еще мама купила для меня красные резиновые сапоги, а отец разрешил выбрать пакетик семян с прилавка в местном центре садоводства. Я выбрал семена моркови. В то время я очень уважал морковку. Я думал, если я их выращу, мне удастся заманить в свой огород Багз Банни[54]. Я жил надеждой, что однажды увижу, как морковки на моей грядке исчезают под землей одна за другой, что станет безусловным доказательством существования Багз Банни. Тогда я загляну в одну из дырок, оставшихся в земле от морковок, а он посмотрит на меня оттуда, пошевелит усами и скажет:

— Как дела, Док?

Когда я решил приступить к посадке, стоял невероятно жаркий летний день — отец полностью проигнорировал инструкцию на пакете, где говорилось, что сеять надо с марта по май, он хотел доставить мне удовольствие. За полчаса я вскопал землю, посадил семена и полил их. Работа была сделана, но я продолжал копать — уже ради собственного удовольствия — в стороне от морковной грядки. Время от времени мне попадались червяки. В первый раз я немного опешил — наверное, потому, что у них не было глаз, — но потом стал каждого найденного червяка поддевать лопаткой и складывать в свое маленькое желтое ведерко. Я решил посмотреть, сколько червяков смогу насобирать за один день. Если к вечеру их наберется достаточно, попробую устроить для них червячный садок, как тот, что был нарисован в том единственном томе «Британики» (Ч-Я), который мы получили бесплатно за то, что вступили в книжный клуб.

Около часа дня мама позвала меня обедать. Я обрадовался, что можно наконец отдохнуть, потому что от жары у меня уже начала кружиться голова. В доме было прохладно. На столе меня ждал бутерброд с ветчиной, салатом и помидорами и стакан «Рибены». Я пообедал и полностью умиротворился. Вообще-то я так умиротворился, что заснул на диване в гостиной. Через два часа я проснулся. По телевизору как раз начались детские передачи. Я смотрел свои любимые мультики, пока мама не отправила меня навести порядок в саду. Только тогда я вспомнил про червей. Я заглянул в ведерко, ожидая увидеть шевелящуюся массу скользких червей, жаждущих мести. Но вместо этого там оказались серые, застывшие, высохшие, совершенно мертвые черви. Я удивился. Почему они не шевелятся? Почему они больше не червяки? В конце концов я пришел к выводу, что несколько часов на солнцепеке могли неблагоприятно сказаться на их здоровье, поэтому побежал на кухню, набрал в стакан горячей воды из-под крана, перелил ее в ведро и стал ждать. Я думал, что черви тут же оживут и зашевелятся, но этого не случилось. Вместо этого они всплыли и медленно покачивались на поверхности воды туда-сюда, а пар поднимался мне в лицо.

Я спросил маму, почему червяки умерли, и она дала мне очень точный с научной точки зрения ответ — она сказала, что они утратили влагу и погибли от обезвоживания. Но на самом деле на мой вопрос она не ответила. Почему они мертвые? Настоящий ответ — я к нему пришел тогда сам — заключался в следующем: червяки умерли, потому что все рано или поздно умирают. Такова жизнь.

Единственная привлекательная сторона в моей смерти заключается в следующем: если я умру достаточно скоро, есть вероятность, что тогда Агги наконец поймет — мы были созданы друг для друга. Конечно, то обстоятельство, что она поймет это, когда я уже отброшу коньки, делает всю историю несколько бессмысленной, но по крайней мере будет исправлена величайшая в мире несправедливость.

А теперь о похоронах: я пошел дальше тебя и составил не только список приглашенных. Во-первых, по сторонам моей могилы будут стоять двадцать две плакальщицы в черном, девушки, в которых я влюблялся в разные периоды своей жизни, но которые отвергли мои ухаживания, и вот теперь, когда я умер, они поймут, что я, в действительности, был их идеальным мужчиной.

Мама будет безутешно рыдать. Более того, я просто не могу себе представить, чтобы она не попыталась свести счеты с жизнью. Мне кажется, она очень хочет умереть раньше меня и моего брата Тома, и я склонен думать, в чем-то она права. Мама очень дорожит стабильностью, как и отец. Они предпочитают, чтобы ничто в мире не менялось, хотя это не помешало им в прошлом году развестись.

Я с трудом справляюсь с грузом двадцати шести лет своей жизни, поэтому идея оказаться лицом к лицу с вечностью, которая следует за смертью, приводит меня в панический ужас. Сейчас я с трудом уговариваю себя встать с постели. Но я не всегда таким был. Я был совсем другим.

Слушай, я немного устал. Спасибо, что позвонила. С тобой очень интересно поговорить, но мне сейчас надо идти. Это не потому, что я такой угрюмый отшельник, хотя некоторая загадочность, пусть даже загадочность, присущая угрюмым отшельникам, мне совсем бы не помешала. Просто я чувствую, что несу тебе всякую чушь. Мне надо сесть и немного разобраться в своих мыслях. Видишь ли, сегодня я узнал, что единственная девушка, которую я когда-либо любил, изменяла мне с моим лучшим другом, и это меня немного огорчило. Обещаю, я обязательно вскоре тебе перезвоню.

16:41

Шея болела убийственно.

В течение разговора я несколько раз менял позы, укладывался поудобнее, так что к тому моменту, когда трубка легла на место, я наполовину лежал на кровати, наполовину — на полу, и на мою шею приходилось значительно больше нагрузки, чем положено. Было неуютно от того, что меня так резко выбросило обратно в реальный мир. Порыв ветра швырнул холодные капли дождя в мое окно, как будто лишний раз напоминая, что мне не полагается счастья и покоя. Я снова взял трубку, чтобы проверить — вдруг Кейт не отсоединилась. Иногда, если твой собеседник не положил трубку, с ним можно опять соединиться. Когда я обнаружил этот эффект, я часто пользовался им при разговорах с Агги. Она всегда первая клала трубку, а потом, когда несколько секунд спустя снова ее брала, чтобы позвонить кому-нибудь другому, она опять натыкалась на меня. Когда она сообразила, как я это проделываю, она стала заставлять меня класть трубку первым. Оглядываясь назад, я подумал, что Агги, конечно же, после разговора со мной снимала трубку, чтобы позвонить Саймону.

Я прокрутил в голове наш разговор с Кейт. Я выложил ей не всю правду — я не рассказал про мои фантазии о безвременной кончине Агги. Долгое время справиться с тем обстоятельством, что Агги больше не со мной, я мог лишь единственным способом — думая, что она умерла. Я развеял ее прах под нашим дубом в Крестфилдском парке и время от времени навещал это место — оставлял у подножья дуба несколько ромашек и рассказывал Агги о том, что без нее происходит в мире. Считать ее мертвой было удобно — мне больше не нужно было волноваться. Я всегда знал, где она и чем занимается, а при встречах она внимательно меня слушала и никогда не возражала.

У нее были замечательные похороны. Когда она лежала в гробу в крематории, ее лицо казалось бледным и удивительно хрупким, ее тело застыло, как восковая фигура, — при жизни она была совсем не такой. На церемонии присутствовали парни, с которыми она встречалась до меня. Они были суровы и держали себя в руках. Только я открыто проливал слезы, потому что ей бы это понравилось. Как сказала Кейт, меньше всего мы хотим, чтобы на наших собственных похоронах люди вели себя сдержанно — чем больше скорби и скрежета зубовного, тем лучше.

Миссис Питерс тоже рыдала. Она была одной из тех, кто понимал, что мне приходится испытывать. И хотя в крематории мы не обмолвились ни словом, две недели спустя мы столкнулись в городе, и она сказала, что всегда питала ко мне слабость и что Агги, по всей видимости, была не в себе, когда меня бросила. Она пообещала замолвить Агги за меня словечко, когда придет домой, — она все еще не понимала, что ее дочь мертва.

Агги умерла своей смертью. Признаюсь, вариант убийства я тоже рассматривал — хоть это было на меня не похоже, но какое-то время подобные мысли бродили у меня в голове.

— Если ты не достанешься мне — так не доставайся же никому!

Приятно было видеть ужас на ее лице, когда я, заряжая пистолет, произносил эти страшные слова. Я видел, как расширились от страха ее глаза, когда она поняла, что наконец теперь, после стольких лет, у меня таки обнаружилась твердость характера, и, к несчастью для нее, последним, что она увидит в своей жизни, будет моя новая шварцнеггероподобная сущность. Я не мог ее застрелить — слишком много крови. Не мог и зарезать — хотя настоящая страсть требовала именно кинжала, — тоже слишком много крови. Если бы я ударил ее чем-то тупым и тяжелым по голове, я повредил бы лицо, которое так любил. Нет, Агги умерла естественной смертью, и ни один врач не мог назвать причины ее недуга. Ни противоядия, ни лекарства, конечно, не существовало. Я предложил ей на выбор любой из своих органов, если это поможет, но, увы, ничто не могло ее спасти. Через неделю страданий я поцеловал ее на прощание, и она впала в кому. А еще через месяц мы с миссис Питерс выключили систему жизнеобеспечения, чтобы дать другому человеку шанс на выживание.

Я был вне себя от горя — любовь всей моей жизни гасла во цвете лет по вине таинственной болезни! Я рыдал и бился в истерике дни и ночи.

Отец утешал меня, говорил что-нибудь вроде:

«В конце концов все кончится хорошо, сынок» и просил, чтобы я не сдавался. Том не знал, что и сказать, но каждый раз, как ловил мой взгляд, ободрительно мне улыбался. Лучше всех вела себя мама. Она была само понимание, говорила, что если мне захочется поговорить — она всегда рядом. Позвонила Алиса и сказала, что, хоть она и не любила Агги, все-таки жаль, что она умерла, а я ответил, что ничего страшного, хорошо, что она позвонила. Я связался с биржей труда и сообщил им, что недели две не смогу приходить отмечаться лично, и даже они, садисты и нацисты, были милы со мной и сказали, что все нормально. Это вместо того, чтобы потребовать предъявить им ее тело в качестве доказательства, чего я, признаться, от них ожидал.

Я потер шею. Она ныла ужасно. Подняв руки, чтобы помассировать ее, я уловил запах из-под мышек, от которого у меня волосы в носу зашевелились. Ничто на земле не сравнится с запахом школьного пота, разве что смесь ароматов скисшего молока и сена. Последний раз я принимал душ в четверг вечером, так что на моей коже в течение тридцати часов скапливался школьный пот, а потом еще в течение трех часов — его более вонючий собрат — спортивный пот. К счастью, душ был единственной вещью в квартире, которая подверглась некоторым улучшениям с 1970 года. Вода вырывалась из крана с такой силой, будто это был не душ, а небольшая полицейская водяная пушка для разгона демонстраций. Полчаса я простоял там, отгородившись от всего и вся прозрачной пластиковой шторкой, затерянный в мире горячих водопадов, чистоты и мыла, которое никак не желает расставаться со своей оберткой.

Шагнув в прохладный последушевой воздух, я вытерся зеленым полотенчиком для рук — других в квартире не было, я забыл их дома. Каждый раз после душа я оставлял его висеть на двери шкафа, надеясь, что за сутки оно высохнет. Но оно по-прежнему оставалось мокрым, будто я прямо вместе с ним душ и принимал.

Я неспешно оделся — натянул джинсы, надел чистую темно-синюю рубашку. Застегивая верхнюю пуговицу, я задел рукой подбородок, и у меня возникло ощущение, что там вскочил прыщ. У меня опустились руки. Даже не могу сказать, что меня угнетало больше — то, что в двадцать шесть лет у меня все еще высыпают прыщи, или острое желание оказаться дома, чтобы позаимствовать у мамы основу под макияж и замазать раздражение на подбородке. Кроме того, совершенно неизвестно было, на какой стадии развития находится этот прыщ — легкое покраснение/сильное воспаление/значительное нагноение/кровавая рана, — потому что я еще в понедельник разбил зеркало с Элвисом, наступив на кучу одежды, под которой оно лежало, а другого зеркала в квартире не было. Разбить зеркало… «Семь лет удачи не видать» — вспомнилось мне. Для ровного счета я добавил к ним прошедшие три безутешных года.

Зазвонил телефон.

Я посмотрел на него непонимающим взглядом, все еще погруженный в мысли о прыщах и зеркалах, как будто не мог взять в толк, откуда доносится звук. Однако в конце концов мой мозг включился, и я шепотом сотворил молитву. Не знаю почему, но я надеялся, что это Кейт. Хотя я сам прервал наш последний разговор, а кроме того, она дала мне свой номер телефона, чтобы я мог позвонить, когда соберусь с мыслями. И все-таки я надеялся, что это она.

— Привет, Вилл, это я.

Как балованный ребенок, которого, по выражению отца, нужно «хорошенько отшлепать», я почему-то вдруг очень обиделся, что Мартины не было дома, когда я ей позвонил. Поэтому просто так, ей назло, я притворился, что не узнал ее.

— Кто?

— Вилл, ты меня не узнаешь? Это я, Мартина.

— Ой, прости. Я что-то тебя не узнал. У тебя голос другой по телефону.

— Разве? — Она искренне удивилась. — Я хотела узнать, ты получил мою открытку?

Я попробовал догадаться по голосу, беременна она или нет. Никаких признаков стресса в ее голосе не было, но и особой легкости тоже не слышалось. Более того, она принялась задавать мне вежливые вопросы про день рождения и открытки, хотя точно знала, что больше всего меня сейчас волновал вопрос, оплодотворил ли я одну из ее яйцеклеток и предстоит ли мне по этому поводу провести ближайшие тридцать лет в трауре. Я, естественно, не собирался спрашивать ее напрямую. Об этом и речи быть не могло. Она пыталась играть со мной, ну и пусть. Если бы она хоть раз в жизни видела, как беспощадно я играю в «Монополию», она бы поняла, что это бесполезно.

Я вернулся мыслями к открытке и подумал, не притвориться ли мне, что я от нее ничего не получал. Потому что на самом деле Мартину интересовало, прочитал ли я ее, и если да — проник ли в суть ее высказывания, понял ли, что она хотела сказать. Она желала убедиться, что запасной выход с табличкой «Недопонимание» для меня закрыт.

— Да, я ее получил, — сказал я.

— Мне всегда хотелось послать открытку Климта кому-то необыкновенному, — призналась она. Я увидел ее как живую — длинные светлые волосы упали на лицо. На лекциях она прятала лицо за волосами, как будто таким образом становилась невидимкой. Это была одна из тех немногих трогательных вещей, которые я в ней обнаружил. — Кому-нибудь вроде тебя, Вилл. По-моему, очень красивая картина. А ты как думаешь? В ней столько страсти. У меня есть такая репродукция в рамке. Я на нее часами гляжу.

Она продолжала воспевать Климта и еще каких-то художников, а я думал, не слишком ли сурово я с ней обхожусь. Ведь она добрая, и у нее, в сущности, хорошие намерения. Не она одна виновата в своей возможной беременности. Она несомненно привлекательна, но главное — она очень высокого мнения обо мне, что бы я ни делал, чтобы ее разочаровать.

— Мартина…

Я никогда еще не произносил ее имя вот так, мягко и нежно, разве что в пылу желания. Для нее мой голос, ласкающий ее имя, открывал ворота рая. Ощущать подобную власть было неловко: два-три мои слова могли исполнить самые заветные мечты Мартины.

— Мартина, как бы ты хотела умереть? — спросил я наконец.

— Что ты хочешь сказать? — Она была явно сбита с толку — подобного поворота она совсем не ожидала.

— То, что сказал, — мягко ответил я. — Принимая во внимание тот факт, что однажды нам всем суждено умереть, когда это все-таки произойдет — какой бы ты хотела видеть свою смерть?

— Я не знаю, как ответить на такой вопрос, — неуверенно сказала Мартина. — Я не люблю думать о… ну… об уходе.

— Ага, тогда подумай об этом сейчас, — предложил я. Вся моя нежность и сочувствие испарились, и я почувствовал раздражение. Но оно тут же сменилось чувством вины.

— Прости меня, — попросил я. — Я не хотел.

— Нет, это ты меня прости. Я тебя, должно быть, раздражаю. Надо подумать. Так… — Она замолчала, и стало слышно, как она думает. — Я бы хотела отойти во сне, — сказала Мартина, когда спокойствие вернулось к ней. — Я не хочу ничего чувствовать, когда это случится. У меня двоюродная бабушка умерла во сне, и она выглядела такой умиротворенной, будто просто спокойно спала.

Я не знал, что ей сказать. Как это ни печально, но меня совершенно не интересовал ее ответ. Это ведь была не Кейт и не Агги, а Мартина. У нас никогда ничего не получится. Просто не суждено.

— Тест, — твердо сказал я.

— Отрицательный, — прошептала она. — Я не беременна. Я хотела тебе сказать. Только не знала, как. Прости, что начала не с этого. Я знаю, ты на меня злишься. Пожалуйста, только не надо меня ненавидеть, Вилл. Я не хотела тебя тревожить. Я просто не знала… — Она расплакалась. — Я так испугалась, Вилл. Правда. Я была в ужасе. Жаль, что тебя со мной нет.

Я встал и посмотрел в окно. Шел дождь. Соседская собака пряталась от него под серебристой березой в глубине сада.

Я был разочарован. Да, я был разочарован. Я не стану отцом. Мне не придется придумывать экзотические и банальные имена для нашего ребенка. Никаких походов в родильный дом. Мои родители не станут бабушкой и дедушкой, а бабушка не приобретет величественную приставку «пра-». Алиса не станет крестной. Я столько всего успел понапридумывать за это время, а теперь все пойдет по-старому. Я-то думал, у меня будет дочка. Если бы Мартина не стала возражать, мы бы назвали ее Люси. А в пять лет она пошла бы в мой детский сад — может быть, она попала бы к миссис Грин или к какой-нибудь другой такой же милой воспитательнице.

«Это все безнадежно».

— Вилл, мне нужно тебя кое о чем спросить, — прошептала Мартина, прервав мое молчание. — Я понимаю. Ты на этой неделе, наверное, был сильно занят, проводил вечера с новыми лондонскими друзьями и все такое, но я подумала… — Ее голос стал тише. Очаровательная смесь робости и покорности. — Я подумала, может быть, мне приехать к тебе на следующие выходные? Я так скучаю по тебе. Я всю неделю сидела вечерами дома, потому что мне не с кем куда-нибудь пойти. Почти все знакомые, с которыми я поддерживаю отношения, разъехались, и я тебе клянусь, если мне еще хоть раз всю пятницу напролет придется смотреть с родителями программы по садоводству, я с ума сойду. Я не приеду, если ты не хочешь. Я понимаю. Для наших отношений это еще слишком рано, и потом, мы пережили такое потрясение. Нам пришлось нелегко, но…

Это «но» повисло в воздухе надолго. Очень надолго. Я не мог понять, собиралась ли она окончить предложение или специально оставила это «но» без продолжения. В конце концов я решил, что для подобных манипуляций у нее недостаточно цинизма. Эта девушка демонстрировала такое редкостное отсутствие самоуважения, что только настоящий эксперт по самобичеванию вроде меня мог по достоинству его оценить.

Я сказал, что еще не знаю, что буду делать в следующие выходные, и что у меня много работы в школе. Только когда эти слова уже были произнесены, мне пришло в голову, что это несколько бестактно с моей стороны, если учесть, что Мартина была безработной выпускницей педагогических курсов. Я сказал ей, что позвоню на неделе и скажу, как продвигаются дела.

Похоже, она приняла мои слова за чистую монету и не стала возражать. Перед тем как сказать ей, что мне пора идти, я пообещал позвонить на следующей неделе. Она тихо вздохнула, скорее про себя, чем вслух, но достаточно отчетливо, чтобы я мог догадаться, как она разочарована тем, что я не согласился сразу. Я ухватился за возможность поссориться и, может быть, покончить со всем этим раз и навсегда и спросил:

— Что-нибудь не так?

Она поколебалась немного и четко сказала:

— Нет.

Причем самым жизнерадостным тоном, на какой была способна, — то есть невероятно жизнерадостным. Я попрощался и положил трубку.

16:57

Мартина вогнала меня в тоску.

Я очень хотел бы ее осчастливить. Очень. Но поскольку для ее счастья требовалось, чтобы я был с ней, пока смерть не разлучит нас, я ничего не мог для нее сделать. Как это ни удивительно, но я отчаянно жалел, что переспал с ней. Мне бы хотелось, чтобы ничего этого не было. Тогда, возможно, я смог бы подружиться с ней и как-то по-товарищески ей помочь — говорил бы с ней часами по телефону, легко отзывался бы на ее предложение приехать, мы бы пили вино и я демонстрировал бы ей, как плохо умею копировать Шона Коннери. Но теперь это невозможно. Она ни за что не захочет ограничиться простыми дружескими отношениями.

Голод погнал меня на кухню на поиски пропитания. Но в результате лихорадочного обшаривания шкафов и полок обнаружен был только нераспечатанный пакет темного риса. В конце концов я остановился на сигарете и двух кусочках хлеба. Я засунул их в тостер (кусочки хлеба, без сигареты) и направился в туалет.

Спустив штаны, я уселся на унитаз — и тут же перед моими глазами всплыло залитое слезами лицо Мартины. «Вот такое у нее будет лицо, когда я ее брошу. Все в слезах. Как будто я только что своими руками убил йоркширского терьера ее матери, и теперь очередь за ней. Ну почему она не может понять сама? Почему она заставляет меня это делать? Почему у нее совсем нет чувства собственного достоинства? Ну же, Мартина, попробуй. Пора начать себя уважать, иначе закончишь, как я».

Прошло два дня после того, как Агги вышвырнула меня из своей жизни, а я все еще отказывался в это поверить. Вечером того дня, о котором идет речь, я бродил вдоль стеллажа с выпивкой в универмаге «Сейфвей», придумывая наиболее экономичный способ заглушить боль, с учетом, что до следующего пособия оставалась еще неделя. Традиционно подобная ситуация — отвергнутый влюбленный ищет забвения в алкоголе — требовала водки или виски. Но набираться крепкими напитками с утра — в этом не было романтики. А вот в дешевом красном вине чувствовался привкус настоящей безысходности, свойственной бродягам и алкоголикам, которые дома бьют жен. Ну и, наконец, покупку дешевой бормотухи можно списать на чрезмерную снисходительность к собственным слабостям — не более того. Так что я выбрал вино — «Лабруско», производства самого «Сейфвея». Не успели автоматические двери на выходе закрыться за мной, как я отвинтил крышечку с первой бутылки и хорошенько к ней приложился. К тому времени, как я доехал на автобусе до дома, полбутылки уже как не бывало.

Пошатываясь, я доплелся до своей комнаты, там вывалил письма Агги из обувной коробки из-под найковских кроссовок и разложил их на полу. Продолжая прикладываться к бутылке, я внимательно изучил каждое — их оказалось девяносто семь. Я впервые прочитал их все подряд, начиная с первого (двенадцать страниц на бледнолинованной бумаге формата А4 с отверстиями для скоросшивателя) и заканчивая последним (один лист зеленой писчей бумаги, который она прислала мне за три недели до того, как меня бросила). Я восстановил картину наших отношений, и она не совпадала с той, что сложилась в моей голове. Последняя пара дней заслонила собой все хорошие воспоминания, а эти письма напомнили мне, какими в действительности были наши отношения. Шло время, и менялись темы писем, но все они, в общем-то, были об одном: о том, как сильно она меня любит. Помню, я подумал тогда, что девушка, писавшая эти письма, обожала меня — и именно эту девушку я любил так преданно и глубоко, а та, что бросила меня, — всего лишь самозванка.

За несколько часов я прочитал и разложил все письма в хронологическом порядке, несмотря на то, что на некоторых не было даты. Я сам себе удивлялся, когда по незначительным деталям, которые она упоминала, догадывался, когда именно было написано то или иное письмо. Например, два были подписаны «С любовью, Мэри-Джейн». Тогда, когда она их мне написала (примерно два с половиной года назад, март), я сильно увлекался комиксами про «Человека-Паука», а подружку паутиноплета звали как раз Мэри-Джейн. Эта и тысячи других мелких деталей вызывали к жизни массу широкоэкранных полноцветных воспоминаний. Мне казалось, она написала все это только вчера. К тому времени, как я перечитал все письма, я прикончил обе бутылки, и слезы ручьем текли по моему лицу. Я вышел прогуляться и подышать свежим воздухом и, конечно же, оказался у дома Агги.

Миссис Питерс открыла дверь, проводила меня в комнату для самых дорогих гостей и предложила чаю. Она сказала, что Агги нет дома, но она через полчаса вернется, потому что только ненадолго выбежала в библиотеку по соседству. Она говорила не переставая в течение этих бесконечных тридцати минут, но не столько со мной, сколько сама с собой — я был не в состоянии достойно ей ответить, потому что «Лабруско» уже всерьез подточило мою способность связывать слова в простые предложения. Она спросила, пригласила ли меня Агги на рождественский ужин, из чего я заключил, что Агги пока еще не решилась рассказать маме, что бросила меня. Миссис Питерс была обо мне очень высокого мнения, а я — о ней. Мне пришлось собрать всю свою волю в кулак, чтобы тут же не пообещать обязательно прийти.

Послышалось, как кто-то вставляет снаружи ключ в замочную скважину, и я понял, что Агги вернулась. Как мне показалось, уже через мгновение мы стояли лицом к лицу. Она была в джинсах, клетчатой рубашке и темно-красной вельветовой куртке, которая когда-то принадлежала мне. Она была так поражена, увидев меня, что чуть не выронила книги, которые держала в руках. Миссис Питерс выскользнула из комнаты, заключив, что у нас недавно произошла размолвка и сейчас мы будем мириться. Выходя, она спросила:

— Еще чаю, голубчик?

Я сказал: «Нет, спасибо».

— Ты пьян, — начала обвинительную речь Агги. — От тебя несет за милю. Как ты смел явиться ко мне домой в таком виде?

Я пьяным жестом показал, чтобы она села, но это ее взбесило еще больше. Несколько секунд я молчал. Комната кружилась с дикой скоростью. Я отчаянно искал глазами какую-нибудь неподвижную точку опоры.

— Ты прекрасна, — невнятно пробормотал я наконец, ухватившись за подлокотник дивана, — а я к утру протрезвею. — Самому себе я показался в этот миг неимоверно смешным, и на меня напал такой сильный приступ истерического хохота, что я свалился на диван.

Агги подошла ближе и буквально нависла надо мной. Я опустил глаза, избегая ее взгляда, мне стало стыдно, что мы до такого докатились. Она сказала, что мне нора, и потянула меня за руку, пытаясь поднять на ноги. Во мне проснулся обиженный пятилетний ребенок, какой живет в каждом грустном пьянчуге, и я заявил, что она больше не имеет права прикасаться ко мне. Думаю, это ее напугало. Она села в кресло напротив меня и едва сдержала слезы.

— Что тебе от меня надо, Вилл? — Теперь уже она избегала встречаться со мной глазами. Я попытался найти в выражении ее лица доказательства, что она меня действительно узнала — того меня, которого любила — и не нашел. — Что ты хочешь мне сказать? Все кончено, и ничто не изменит моего решения.

— Ничто-ничто? — спросил я, стараясь поймать ее взгляд.

Я сказал, что мне нужно у нее спросить, я хочу знать, что я такого сделал, что она меня больше не любит.

Вот что она сказала, дословно:

— Дело не в тебе, а во мне. Я изменилась. Я думала, я смогу стать такой, какой ты хотел меня видеть. Какое-то время я тоже этого хотела. Я хотела любить и быть любимой, как это бывает в фильмах, и ты подарил мне такую любовь. И за это я тебе буду вечно благодарна.

Это была какая-то бессмыслица. Она говорила красивые слова, но значили они всего лишь «спасибо, было очень весело».

— Но что я сделал не так?

— Ты не давал мне расти, Вилл. Я с тобой встречаюсь с девятнадцати лет. Но я уже другая! А ты все такой же, ты совсем не изменился — ты не растешь вместе со мной. Теперь мы — разные люди. Я задыхаюсь. Не могу пошевелиться. Как будто ты запер меня в клетку.

Я попытался объяснить ей, что совсем не хочу запирать ее в клетку. Я сказал, что она может пользоваться своей свободой и делать все, что пожелает. Но она сказала, что уже поздно. Теперь ей хочется чего-то нового.

Одна вещь меня просто добила.

— Это как в той песне, — сказала она с непроницаемым видом, — «если любишь — отпусти».

Я ушам своим не поверил. Она не только разбила мне жизнь. Она мне еще и Стинга цитирует.

Чтобы задеть ее, я запел, удачно, как мне показалось, имитируя манеру исполнения бывшего солиста «Полис»[55]. Но ее это не позабавило. Я понимал, что наш разговор закончится полным разрывом, если я прямо сейчас не сделаю что-то такое, что объяснит ей, какую жестокую ошибку она совершает. Но как я ни старался, я ничего не мог придумать. Однако хуже всего было то, что я начинал трезветь, а между тем именно в этот момент мне хотелось быть пьяным в стельку, потому что только этот факт мог объяснить, почему я рыдаю у нее в гостиной.

Она встала, показывая мне, что с нее хватит. Я тоже поднялся, пошел к входной двери и открыл ее. Она проводила меня. На пороге я обернулся, посмотрел на нее глазами, полными слез, и спросил:

— Агги, что тебе нужно? Почему — не я?

Она посмотрела на меня без выражения и закрыла дверь.

Я смыл за собой и надел штаны. Вернулся на кухню — тостер давно выплюнул мои тосты, и они остыли.

Ненавижу холодные тосты.

17:47

По моим представлениям, если бы мы тогда не расстались с Агги, мы бы все еще были вместе. По крайней мере, мне так казалось. И если бы мы оба нашли хорошую работу, мы, возможно, могли бы зарабатывать так, чтобы жить в Лондоне примерно как Алиса и Брюс — в элегантной квартире где-нибудь в Хайгейт[56], а не в этой ободранной обувной коробке в Арчвее. Конечно, я не знал этого наверняка, но мне нравилось представлять, что в каком-нибудь параллельном мире у нас все сложилось хорошо.

Я всю жизнь не мог дождаться своей очереди поиграть в дом. В тринадцатилетнем возрасте (хотя, оглядываясь назад, я не уверен, что мне тогда было не четырнадцать) я влюбился в Вики Холлингсворт так, что был готов взять на себя серьезные обязательства, о чем ей и сообщил. Это случилось во вторник. Я сидел в столовой и завороженно следил, как она один за другим поедает бутерброды с вареньем, которые взяла с собой из дома на обед. На верхней губе у нее застыла капля клубничного джема, и, помню, мне неудержимо хотелось ее слизнуть. Сдерживая свое подростковое возбуждение, я встал из-за стола, твердыми шагами пересек столовую и подошел прямо к ней. Эмма Голден, лучшая подруга Вики, как раз отошла, чтобы выкинуть пакет от своего обеда в большой мусорный бак у выхода, так что мы оказались наедине.

— Вики, — сказал я ей, опустив глаза, — не знаю, понимаешь ли ты это, но мы созданы друг для друга.

Сам я услышал это выражение днем раньше в вечерней серии «Перекрестков»[57]. Как только эти слова просочились в мой мир из телевизора «Пай», они показались мне самыми волшебными, самыми прекрасными словами, какие придумало человечество за всю свою историю. На мгновение я оторвал взгляд от собственных ботинок и внимательно посмотрел на ее лицо — Вики обдумывала мое заявление. Она задумчиво качала головой из стороны в сторону, и я явственно видел, как мои слова перекатываются кубарем от одного ее уха к другому и обратно, на мгновение мелькая в ее карих глазах. Минуту спустя она быстро взглянула на меня и со всех ног выбежала из столовой. Я не отрываясь смотрел на стул, где только что покоились ягодицы этого божественного создания. Я сел на место Эммы и незаметно положил руку на стул, где сидела Вики. Он был еще теплый.

Я проигрывал эту сцену в голове тысячи раз, и каждый раз мои слова вызывали у Вики такую бурю эмоций, что она прижимала меня к своей (будущей) груди и шептала:

— Я люблю тебя.

А вслед за тем наступали долгие годы безоблачной юности, которые я проживал в счастливой уверенности, что люблю и любим.

Когда Вики несколько минут спустя вернулась, я виновато отдернул ладонь с ее стула и встал. Гэри Томпсон, хронический псих, учившийся на класс старше и при этом, к сожалению, бывший почти что ее парнем, шел рядом с ней. Он был выше меня сантиметров на тридцать и на тыльной стороне ладоней имел отметины, которые, по слухам, остались после того, как он проткнул себе руки карандашом, пытаясь отравиться свинцом. Гэри сделал шаг ко мне, а я чуть отступил назад, чтобы ему хватило места.

— Я буду считать до десяти, — грозно сказал Томпсон.

— Хорошо, — сказал я и едва удержался, чтобы не добавить, что у него должно получиться неплохо — он ведь не в варежках.

— И если к тому времени, как я досчитаю, ты все еще будешь здесь — тебе конец.

Ему не пришлось повторять дважды.

С Вики я больше словом не перемолвился до конца школы. Когда я увидел ее в «Королевском дубе» два года назад, я так и ожидал, что невесть откуда сейчас выскочит Гэри Томпсон и как следует вздует меня за то, что я оказался с ней в одном пабе. Некоторое время мы переглядывались, а потом она подошла и заговорила со мной. Она спросила, чем я живу сейчас. В тот момент я был безработным и жил только на пособие, поэтому я сказал ей, что я хирург в клинике при медвузе в Эдинбурге. Это произвело на нее впечатление. Я спросил, что она поделывает, и она сказала, что она замужем за сорокашестилетним водителем грузовика по имени Клайв, и у нее трое детей, причем один не от Клайва, но он не знает. Я спросил, получила ли она от жизни то, что хотела. Она посмотрела на стакан с джин-тоником в своей руке, подняла его вверх и сказала:

— Да.

«Спасибо тебе, Гэри Томпсон».

Дело в том, что я так и не усвоил этого урока. И после Вики все, что мне нужно было от девушки, — это ощущение стабильности. Моей единственной целью в жизни было найти девушку, которая даст мне почувствовать себя в полной безопасности, так что мне никогда больше не придется беспокоиться о наших отношениях. Но в том, что ни с одной из тех, с кем я встречался, у меня так ничего и не вышло, виноват был всегда только я. Я постоянно преуменьшал степень моей неуверенности. И дело не в том, что я себя недооценивал — я считал себя достаточно завидной партией, — загвоздка была в том, что я никогда не верил до конца, будто женщина, находившаяся сейчас со мной, говорит Правду, потому что хоть Правда и неизменна, но меняются сами люди — и это я знал прекрасно. Но знал я и то, что это касается не всех — на свете есть женщины, обладающие волшебным свойством оставаться с тобой навсегда, вот только невозможно определить со стороны — которая из них на это способна. На женщинах должна быть определенная маркировка — всем сразу стало бы легче.

Если бы я и Агги все еще были вместе, я бы сделал ей предложение. Она бы, конечно, отказала мне, потому что в последний год, что мы провели вместе, она не раз говорила, что больше не верит в супружество. В частности, я был проинформирован об этом в тот вечер, когда мы сидели с ней на пятом ряду во втором зале кинотеатра «Корнерхаус», где-то на середине ремейка «Синдром седьмого года супружества»[58].

— Вилл, — прошептала она мне на ухо, — брак — дурацкая идея. Он не приживется.

— Уже прижился.

— Нет, что касается меня — не прижился.

Вот так. Я предпочитаю думать, что она сказала это, чтобы мы не поженились машинально, как женятся после университета многие пары. Это было скорее предупреждение, условие, заранее избавляющее ее от ответственности, штрих-код на наших отношениях, который как бы давал мне ощущение, будто наша любовь стремится к бесконечности, а на самом деле, наоборот, ставил на нашей любви закодированный срок годности, который могла прочитать только она.

Когда я получил диплом, я все-таки сделал ей предложение. Между нами произошел примерно следующий разговор:

Я: Агги, давай поженимся, то есть я хочу сказать — выходи за меня замуж.

Агги (твердо): Нет.

Я: Почему?

Агги: Мне это не понравится. Это будет ограничивать меня.

Я: Откуда ты знаешь? Ты же не была замужем.

Агги: Нет, но я какое-то время жила с парнем.

Я: Ты… что? У тебя был… ты жила с…

Агги: Не надо было тебе говорить. Я знала, что ты шум поднимешь.

Я (обиженно): Шум? Подниму? У меня есть полное право поднимать шум, узнав, что моя девушка на самом деле уже «жила» с каким-то парнем. Кто это? Я его знаю?

Агги: Нет… да, вообще-то.

Я: Кто? Кто из них это был?

Агги: Мартин.

Я (громко крича): Мартин? Мартин! Но у него же глаза слишком близко посажены. Ты не могла жить с человеком, у которого так близко посажены глаза! Ты ошиблась, этого не может быть.

Агги: Вилл, у тебя истерика.

Я: Это не истерика. Это я. Я просто остаюсь самим собой. Тебе тоже стоит это как-нибудь попробовать.

Я знал всех ее бывших — после нашего четвертого свидания я настоял, чтобы она о них рассказала. Из всех семерых Мартин мне особенно не понравился. Агги было всего семнадцать, когда она встретила его в ночном клубе в Ноттингеме. Через три недели она переехала в комнату в его общежитии и, в конце концов, в его спальню. Ему было двадцать, и он изучал политику в Политехническом институте. Он был жалок, при виде его вспоминались лозунги типа «Аристократов на фонарь»[59]. С рождения и до восемнадцати лет он воспитывался в частном пансионе, где занимался греблей, собирал марки и играл в «D&D»[60]. Но школу он закончил из рук вон плохо, поэтому в Оксфорд его не взяли, и он удовлетворился тем, что поступил в Политехнический институт. Понимая, что, если он будет придерживаться прежнего имиджа, его, вероятно, изобьет до смерти толпа социалистических активистов, которые ежедневно дежурили у студенческого профсоюза, продавая «Милитант»[61], Мартин — этот ни к чему не пригодный, бесполезный щеголь Мартин — решил создать себя заново. Он решил стать ярым фанатом группы «Смит». Бесследно исчезли хлопчатобумажные брюки, джемпера с треугольным вырезом, рубашки с мелкими пуговками и неопределенная стрижка, а вместо этого на свет явились все признаки маргинала. У него была дурацкая челка, как у Моррисси, дурацкое пальто, как у Моррисси, дурацкие ботинки, как у Моррисси, — и это еще ничего, но где ему удалось найти дурацкие очки, как у Моррисси, которые подошли к его маленьким, как бусинки, чрезвычайно близко посаженным глазам, мне никогда не понять.

Я так много знал о Мартине потому, что, когда я в третий раз ездил в Лондон на поиски жилья, по воле злой судьбы сидел в рейсовом автобусе рядом с этим мерзавцем. Я с ним познакомился за четыре года до этого в «Королевском дубе». Агги пришлось представить нас друг другу, потому что неожиданно для нее и для меня его группа «Очаровательные люди» (подражание «Смит», естественно) выступали там с концертом. В течение всего пути до Лондона (пять часов, черт подери!) он говорил только об Агги — как сильно она изменила его жизнь.

Что меня задело во всей этой истории с «сожительством», так это то, что Агги не придавала этому никакого значения. Она прожила с ним три месяца, потом бросила его, стала встречаться с другим студентом, с которым познакомилась в другом ночном клубе, и вернулась жить к матери. Я видел во всем этом эпизоде угрозу нашим отношениям. Когда все, что у тебя есть, это ты сам, отдавать всего себя кому-то другому семь дней в неделю и двадцать четыре часа в сутки — согласитесь, это все-таки имеет определенное значение. Она с легкостью пошла на то, чтобы сойтись с Мартином, несмотря даже на его глазки-бусинки. Тогда почему она не была готова провести остаток жизни со мной?

Если бы я знал наверняка, что в один прекрасный день окажусь в одной квартире с Агги и так пройдет вся наша жизнь, я бы больше ни о чем не волновался — я был бы счастлив. Я бы завел себе хобби. Может быть, даже смог бы полюбить футбол. Я был бы НОРМАЛЬНЫМ человеком. Но Агги со мной не было и, по всей вероятности, уже никогда не будет. Мне нужна была она. Только она. Она была создана для меня. Я был создан для нее. Она была моей Легендарной Девушкой, я буду тосковать о ней до конца жизни.

Я встал с кровати, открыл окно и сел на подоконник, свесив ноги наружу. Раскуривая сигарету, я слегка пукнул. От души хихикнув, я вдохнул вместе с дымом холодный сырой воздух и закашлялся, поперхнувшись мокротой. Я и сам не замечал, до чего душно было у меня в квартире, а теперь я словно бы видел, как застоявшийся воздух вытекает в окно. Моя сигарета светилась тепло и призывно. Длинный столбик пепла упал мне на джинсы. Я стряхнул его и снова подумал о еде. Затушив сигарету, я слез с подоконника и пошел на кухню. Я открыл банку спагетти и вытряхнул их в кастрюлю, затем включил плитку на полную мощность. Я как раз собирался снова закурить, как тут зазвонил телефон.

18:08

— Как твои дела, милый? — спросила бабушка.

— Неплохо, — ответил я. — Не жалуюсь. А как твои дела, бабушка?

— Спасибо, хорошо, милый. А твои?

— Неплохо. А твои?

— Прекрасно. А твои?

— Здорово. А твои?

— Чудесно!

Моя бабушка еще не впала в маразм, и я тоже. Просто у нас была такая маленькая общая шутка, хотя я и не был до конца уверен, что бабушка понимала сущность моей иронии. Что до меня, то таким способом я сглаживал напряжение, вызванное тем фактом, что между нами нет ничего общего, кроме Франчески Келли (моей матери). Мы могли говорить друг с другом часами, но не по телефону. Как правило, мы выражались штампами, потому что так безопаснее, но если бабушка не до конца понимала эту шутку, то это значило только одно — я дурной внук с дерьмовым чувством юмора.

— Твоей матери нет дома, — сказала бабушка.

— Нету? И где же она?

— Не знаю, — ответила бабушка. — Наверное, ушла куда-нибудь.

— Ага.

— Ага.

Я ввел новую тему:

— А неплохая погода стоит, правда?

— Не совсем, — сказала бабушка. — У нас здесь льет как из ведра. Миссис Стафф из дома напротив говорит, это самый холодный сентябрь в истории.

— Неужели?

— Самый холодный в истории.

— Никогда бы не подумал.

— С наступающим днем рождения, — сказала бабушка. — Я бы завтра позвонила, милый, но миссис Бакстер уговорила своего мужа свозить нас в Озерный край. Ты ведь не обижаешься?

— Конечно, нет, бабушка, не беспокойся. Счастливой поездки. Привези мне кендальского мятного пирога, а?

Бабушка засуетилась:

— Тебе нравится кендальский мятный пирог? Да я тебе целую гору привезу.

— Спасибо. Было бы здорово.

— Ладно, я, наверное, пойду. До свидания, и веселого дня рождения.

— Спасибо, я повеселюсь.

— И вот еще, пока я не забыла, знаешь, моя открытка опоздает. Я весь день вчера звонила твоей матери, чтобы узнать адрес. Ну, последнюю почту я уже все равно пропустила. Она придет где-то ко вторнику. Ничего? Лучше поздно, чем никогда.

— Конечно, бабушка. Лучше поздно, чем никогда. — Я посмотрел на бабушкину открытку, которая лежала на магнитофоне. Может быть, она все-таки начинала впадать в маразм?

Я положил трубку, раздумывая над тем, что мне делать с пожизненным запасом кендальского мятного пирога, который она обязательно для меня купит. И тут я понял, что мои спагетти сгорели. Я вспомнил о своем обеде, потому что дым уже просочился под кухонной дверью и достиг датчика пожарной сигнализации, которая теперь испускала вопли невероятной высоты. Я провел в этой квартире пять дней и слышал ее уже в шестой раз. Она была слишком чувствительной — стоит тосту чуть сильнее подрумяниться, как она уже врубалась. Всякий раз, как это происходило, весь дом включался в игру на психологическую выносливость. Лозунг этой игры гласил: «Я лучше сгорю заживо, чем потащусь из моей жалкой однокомнатной квартиры выключать сирену». Правила простые, пусть и немного бесцеремонные: посмотрим, как долго ты сможешь выносить этот звук, прежде чем встанешь с постели, спустишься на первый этаж и выключишь сигнализацию. В доме было шесть жильцов — я выключал ее один раз, жильцы двух квартир на первом этаже — по два раза каждый, и старик с третьего этажа — тоже один раз. Мужчина из четвертой квартиры на моем этаже и женщина из шестой — с третьего ни разу этого не делали, из чего я заключил, что либо они были глухие, либо слишком серьезно относились к жестоким играм типа русской рулетки.

Несмотря на шум, первой на очереди стояла другая проблема — догорающие спагетти. Распахнув настежь дверь кухни, я ожидал столкнуться со сценой из «Восставших из ада»[62], но был приятно удивлен тем, что оказался просто окутан клубами густого, едкого, черного дыма. Почти тут же мои глаза наполнились слезами, я крепко зажмурился, вслепую дотянулся до ручек плиты и выключил конфорку. С помощью маминого сувенирного полотенца из Бормута я вынес кастрюлю из кухни, открыл окно в комнате и выставил кастрюлю на подоконник снаружи, не забыв окно за ней закрыть. Дыму теперь деваться было некуда, и он стоял в квартире, как вечерний лондонский туман в фильмах Бэзила Рэтбоуна про Шерлока Холмса. Пришло время прогуляться.

Когда я открывал входную дверь, женщина с первого этажа в махровом домашнем платье и огромных тапочках вышла из своей квартиры. Раздражение клубилось у нее над головой черной тучей. Она встала на цыпочки и с трудом дотянулась до кнопки отбоя на контрольной панели. Я по-соседски ей улыбнулся. Она сердито посмотрела на меня. К тому времени, когда я дошел до калитки, сирена затихла.

На улице снова шел дождь. Арчвей выглядел еще более уныло, чем обычно. Дождь, казалось, смыл все цвета, оставив только блеклые, как собачье дерьмо, оттенки серого и коричневого. Я вжал голову поглубже в плечи (воротник все еще вонял) и поспешил к магазинчику неподалеку.

Хозяйкой магазинчика на Холловей-роуд была старая итальянка с совершенно белыми волосами и кожей цвета жареного цыпленка. Судя по вывеске, ее сыновья тоже были в деле, но я их никогда не видел, так что при случае не смог бы этого подтвердить. Мои претензии к ней, а также причины, по которым она оказалась в моем умозрительном списке достойных отмщения (в самом конце, между управляющим моего банка и мужской одеждой фирмы «Фостер»), заключались в том, что у нее было такое отношение к покупателям, которое вселило бы гордость в душу Муссолини. Каждое утро, когда я забегал в ее магазин, она была привязана к телефону на прилавке, как ребенок пуповиной — к матери, намеренно игнорируя покупателей. Паузы в разговоре, как я выяснил в четверг на собственном опыте, приходилось ждать иной раз до шести минут. Я ненавидел эту женщину, и сейчас, все еще пребывая под действием ярости, внушенной мне Саймоном, я решил, что время возмездия настало.

Она, как обычно, сидела за прилавком и, как обычно, очень громко разговаривала по телефону, время от времени повторяя одно и то же итальянское слово и сочувственно качая головой. В магазине никого больше не было, только мы двое. «Итальянская Бабушка против Вильяма, Учителя Английского. Динь! Динь! Первый раунд». Не знаю, что на меня нашло, но я запихнул два батончика «Йорки», пачку «Роло» и номер «Космополитен» в карман пальто и вышел, не заплатив. Я даже не притворился, что не нашел того, за чем пришел. И хотя она так и не подняла взгляда от прилавка, все равно, выйдя на улицу, я пустился бежать, как оглашенный из пословицы, и так бежал до самой квартиры, представляя, как она, неожиданно заметив мое преступление, прерывает разговор на полуслове и в гневе призывает сыновей — зарезать меня, поскольку дело идет о чести семьи и семейного бизнеса.

Я не таскал конфет из магазина с шестилетнего возраста. Мы с Саймоном схватили тогда по горсти леденцов в магазинчике рядом со школой и затолкали их в штаны, рассудив, что, если полиция нас и остановит, никто не догадается заглянуть туда. Приятно было опять почувствовать необузданные эмоции, вдохнуть полной грудью первобытной романтики, перестать на время думать головой. Кражу пачки «Роло» нельзя было, конечно, назвать преступлением века, но я все равно был счастлив. Важно было то, что я выиграл очко, и теперь у нас с Грубой Старой Итальянкой счет был 1:0 в мою пользу.

В квартире большая часть дыма уже выветрилась, улетела в те края, куда улетает умирать дым. Я проверил автоответчик (ничего) и взглянул на спагетти за окном. Дым из кастрюли уже не шел. К моему удивлению, не все спагетти погибли в огне, отдельные счастливчики плавали на поверхности томатного соуса. Я поймал одну пальцем и попробовал. Спагетти были холодные и мокрые — больше от дождя, чем от томатного соуса. Но если не тревожить обуглившийся слой, остальное вполне можно было есть. Зато кастрюля пострадала довольно сильно, что было плохо, так как я «позаимствовал» ее из семейного набора, несмотря на мамины настойчивые рекомендации этого не делать. «Роло» и «Йорки» я тоже съел. Мне опять стало плохо и очень жалко себя.

Я нашел телефон, набрал номер Алисы и оставил ей на автоответчике сообщение, чтобы она непременно позвонила мне, как только вернется. Пусть будет хоть три часа ночи — это срочно.

Я включил телевизор. Этого действия я старался избегать всю неделю. Как я ни любил смотреть телевизор, сама мысль о времени, которое я провожу за этим занятием, вгоняла меня в тоску и отчаяние — как будто я без сопротивления скатываюсь все ниже и ниже в последние ряды самых отъявленных неудачников. Мама купила мне переносной телевизор на день рождения перед моим отъездом в университет. И сказала: «Он будет тебе вроде друга. Ненавязчивый голос в тишине, когда станет одиноко». Она это очень мило сказала, но с тех пор я боюсь, что, если не буду осторожен, придет день, когда я действительно стану считать телевизор другом.

Ничего интересного не показывали. Я пробежался по каналам, надеясь поймать что-нибудь стоящее. Спорт, что-то из истории искусств, новости, скачки и реклама подгузников. В отчаянии, я решил поискать спасения в чем-нибудь другом. Оставив телевизор работать, я принялся сочинять новое письмо в банк:

Уважаемый сэр!

Я хотел бы объяснить Вам мое текущее финансовое положение. Я только что начал работать учителем в Лондоне. Из-за издержек на переезд в столицу и по причине того, что мне заплатят только в конце сентября, я был бы очень признателен, если бы Вы увеличили мой кредит на 500 фунтов до конца ноября.

С уважением,

Вильям Келли.

Поставив точку после «и» в своей фамилии, я задумался, нужна ли там вообще точка. Потом я взглянул на экран и внимательно осмотрел комнату, пытаясь понять, что я сейчас чувствую. Найдя ответ, я опять уткнулся в бумагу. Мне было скучно. Когда я был маленький, я, бывало, говорил отцу, что мне скучно, а он отвечал, что однажды я узнаю, что такое настоящая скука, и мне станет по-настоящему тоскливо. И вот теперь, сидя здесь и буквально разрываясь от желания сделать хоть что-нибудь, я понял, что узнал наконец, что такое настоящая скука. Мне действительно было тоскливо. Когда я скучал ребенком, у меня вся жизнь была впереди. Я вполне мог позволить себе провести пару лет там и сям, не делая Ничего. Но теперь, когда надо мной навис мой двадцать шестой день рождения, у меня больше не было в запасе вечности, и призрак убитого времени неотступно преследовал меня, как преследовал призрак тех двух лет, что я сидел на пособии. Этот, последний, приходил ко мне каждый раз, как только я узнавал, что кто-то из моих однокурсников получил приличную работу, кто-то пишет теперь для «Эмпайр»[63] и зарабатывает тридцать тысяч фунтов в год, а кто-то просто наслаждается жизнью.

Я еще раз переключил каналы. Разглядывать стены было значительно интереснее, чем наблюдать за происходящим на экране, так что именно на них задержался мой взгляд, впитывая годы отчаяния, осевшие на этих обоях. Сбросив носки и брюки, я забрался под одеяло и устроился в кровати. И так я лежал, ни о чем не думая, довольно долго.

18:34

В правом углу комнаты, над шторами, я заметил паутину, потому что сквозняк, свистевший сквозь щелястую оконную раму, безуспешно старался оторвать ее от стены. Она казалась хлипкой, как будто висела там для украшения, а не ради каких-то практических целей. Тот паук, что сплел этот шелковый силок, подумал я, останется голодным, потому что ни одна уважающая себя муха не попадется в такую хреновую паутину. Выходит, Мать Природа создает таких же ленивых, апатичных и нерешительных существ, как я, не только среди приматов.

Зазвонил телефон, отрывая меня от мыслей о пауках, паутинах и мухах. Он успел прозвенеть три или четыре раза, прежде чем я выбрался из постели и взял трубку, потому что я все прикидывал, кто же это может быть.

Агги (1000:1)

Алиса (5:1)

Кейт (3:1)

Мартина (2:1, преимущество на ее стороне)

— Привет, это я.

— Привет, — ответил я, и мне стало стыдно, что я все еще ставлю на самую последнюю лошадку. — Чем занималась?

— Ничем, — ответила Кейт. — А ты?

Я вспомнил о своем обещании перезвонить ей и уже собрался почувствовать себя виноватым, как вдруг до меня дошло, что она позвонила мне несмотря на то, что я ничего не предпринял. То есть Кейт действительно хотела меня слышать. Я тут же расслабился. Вдалеке раздавалась полицейская сирена.

— Прости, я не перезвонил, хотя обещал. Я уснул.

— Обожаю спать, — отозвалась Кейт, — это, наверное, мое хобби.

Она рассмеялась, и я вслед за ней, но ее смех был радостным, в нем звучало лето, а я усмехнулся нервно и хитро, потому что вдруг подумал — одетой она спит или голой?

— Что ты делаешь сегодня вечером?

— Ничего, — ответила Кейт, — у меня денег нет. Да и вообще не хочется идти куда-нибудь. Так что я подумала, не посидеть ли мне дома и не посмотреть ли телевизор.

— Хорошая мысль, — сказал я и зачем-то кивнул.

— А что показывают?

Я отыскал пультик под серыми брюками из «M&S». Красный огонек в нижнем углу телевизора мигнул, и вот передо мной появилась серия «Папиной армии»[64]. Я сообщил об этом Кейт, и мы посмотрели немного молча, она — в Брайтоне, я — в Лондоне, объединенные чудом телевидения. Рядовой Пайк взобрался на огромную кучу мебели в кузове грузовика у телеграфного столба. Насколько я понял, там была спрятана бомба, и ему предстояло ее обезвредить.

— Обожаю «Папину армию», — тихо сказал я, надеясь, что она меня не услышит.

— Я тоже, — согласилась Кейт. — Обхохочешься.

Мы сидели молча (только иногда смеялись), наблюдая, как рядовой Пайк застрял на верхушке телеграфного столба, а капитан Майнворинг предпринимает попытки его вызволить. Эту тишину нельзя было назвать неловкой, наоборот. Я чувствовал близость Кейт, как будто она сидела на кровати рядом со мной и рассеянно предлагала мне чипсы с сыром и луком из пакета, при этом еще и положив голову мне на плечо от счастья, что она занимается таким земным делом, как проведение субботнего вечера перед телевизором.

— Что там еще есть? — немного погодя спросила Кейт.

Пробежавшись по каналам, я нашел на БиБиСи2 документальный фильм о том, как высокотехничные воры крадут компьютерные микросхемы из компаний в Силиконовой долине, и сразу же им увлекся. Я сказал Кейт, чтобы она переключилась на БиБиСи2, и в течение последующей четверти часа мы узнали много нового о том, как мафия бесчинствует на рынке краденых компьютерных микросхем. В отличие от меня, Кейт эта программа почти не заинтересовала, но несмотря на то, что она сразу же захотела вернуться к «Папиной армии», она стала смотреть БиБиСи2 ради меня. Я был тронут. Потом (когда закончился фильм про микросхемы) мы переключились на Четвертый канал, потому что на АйТиВи начались новости, но никто из нас не счел новости развлечением, а именно развлечения нам и были нужны. Во время рекламы автомобилей мы с Кейт стали придумывать нелепые названия для машин на перегонки. Вот три лучших:

1. Нисан Ниппель.

2. Воксхол Простата.

3. Форд Охх!

Рекламная пауза закончилась, и женский голос за кадром сказал что-то вроде: «А теперь нечто совершенно иное». Пошли титры какой-то передачи, которую я никогда раньше не видел. Это явно было что-то модно-музыкально-стильно-молодежное, потому что на экране замелькала яркая графика, которая успела довести мои зрачки до изнеможения, пока вступительная мелодия не завершилась последней триумфальной нотой. Я так и не узнал, как она называется, потому что как раз тогда, когда я собирался переключиться на «Вечеринку Ноэль», я заметил на экране нечто, что мгновенно обратило в руины все мое умиротворение.

— Дейв Блумфильд!

— Кто? — переспросила Кейт.

— Самый отъявленный зазнайка во вселенной.

Дейв Блумфильд, он же «самый отъявленный зазнайка во вселенной», объяснил я, учился со мной в университете на одном курсе. Он был высокого роста, наполовину испанец и на четверть ирокез (ходили слухи), с карими глазами и мягкими иссиня-черными волосами, благодаря которым он походил на какого-то щеголя времен короля Эдуарда. Он часто сидел в столовой на верхнем этаже, читая «Гардиан» от корки до корки — верный знак будущего зазнайки, — попивая черный кофе и куря «Кэмел» без фильтра. Женская половина факультета (включая преподавателей) ловила каждое его слово. Женщины вообще были без ума от него настолько, что он даже заполучил (и бросил!) Анетт Франсис — самое прекрасное создание на курсе. А это была такая надменная девушка, что, когда я однажды собрал всю свою смелость и спросил у нее, который час, она просто отказалась со мной разговаривать. И что самое ужасное — он окончил университет с отличием. Кейт не могла взять в толк, почему, увидев бывшего однокурсника на вершине славы, представляющим свою новую телепрограмму, я настолько вышел из себя. Я попробовал объяснить.

— Дело в том, что некоторым все дается слишком легко, — бушевал я. — И пока нам, простым смертным, приходится трудиться в поте лица, им все подают на блюдечке.

Я удивился горечи собственных слов — ведь я никогда не таил намерений стать телеведущим. В Дейве Блумфильде мне не нравилось то, что он представлял собой комплекс тех качеств, которые я ненавидел в преуспевших людях: он был красив, умен, остроумен и, что хуже всего, уверенно стремился к своей цели. У Дейва Блумфильда было все, чего не было у меня. Дейв Блумфильд был анти-я.

Я объяснил это Кейт:

— Это как материя и антиматерия. Если мы с Дейвом когда-нибудь снова встретимся, мы взорвемся, и вокруг нас погибнут тысячи.

Кейт рассмеялась.

— Ты себя слишком принижаешь. Ты же знаешь, что ты можешь добиться всего, если действительно захочешь. — Она помолчала, задумавшись. — Чего ты хочешь, Вилл? Чего ты хочешь добиться в жизни?

Я лег на кровать и укрыл ноги одеялом. Я уже так давно не задумывался всерьез на эту тему, что ответ явился вовсе не так скоро, как мне бы хотелось.

— Я бы хотел снимать фильмы, — сказал я не слишком уверенно. При этом я со стыдом подумал, как мало сделал, чтобы продвинуться в этом направлении. Как-то я заполнил заявление в магистратуру по кинопроизводству Шеффилдского университета, но так его и не отправил. Оно все еще лежало в ящике моего стола в Ноттингеме.

— Правда? — воскликнула Кейт. — Но это же замечательно. Почему ты этим не занимаешься?

— Ну, видишь ли, все не так просто, — начал я. — Необходимы деньги, и надо быть знакомым с нужными людьми. Там, в кинобизнесе, все только для своих, а у меня мама работает в доме престарелых, а отец занимается… даже не знаю, чем занимаются в этом совете. Словом, мне не верится, чтобы кто-то из них мог открыть для меня двери «Парамаунт»[65].

— А если писать сценарии, — предложила Кейт. — Для этого не требуется технического оснащения, и ты можешь заниматься этим в свободное время. Друг моего брата работает в «Коронейшн Стрит»[66], а его отец — хозяин какой-то забегаловки.

Это меня не воодушевило.

— У меня достаточно проблем с преподаванием, так что свободного времени мне не хватает ни на что, кроме жалоб, — сказал я, вылез из постели и улегся поудобнее на ковре. — Ты когда-нибудь пробовала проверить подряд тридцать стихотворений о снежинках? Поверь мне, если бы тебе довелось пережить такое, ты бы вместе со мной молилась о скорейшем наступлении глобального потепления.

Я задумался — похожа ли моя отговорка на уважительную причину?

— Это уважительная причина.

Я не обратил внимание на ее замечание.

— А ты? Чем ты хотела бы заниматься?

Глубоко вздохнув, она рассказала мне, что всю жизнь хотела быть медсестрой. Это одна из причин (помимо ее бывшего), по которой она бросила университет. Она поняла, что то, чему ее там учат, — бесполезно, а ей хотелось приносить пользу людям. Через полгода у нее начнутся занятия в колледже для медсестер при брайтонской больнице, вот почему она пока работает за прилавком в парфюмерном отделе «Бутс».

Чем больше она говорила, тем больше я восхищался ее горячим стремлением вести плодотворную жизнь. Я так ей и сказал. Думаю, она покраснела, хотя по телефону трудно определить наверняка.

— Можно я тебя о чем-то спрошу? — попросила Кейт.

— Да, конечно.

— А ты не обидишься?

Я подумал, не собирается ли она спросить что-нибудь типа «когда ты последний раз видел голого мужчину?».

— Послушай, — сказал я, — последние несколько дней мне так не хватает острых ощущений, что обидеться было бы даже интересно.

— Чего ты боишься?

Я помолчал, радуясь в душе, что мне не придется рассказывать ей, как я застал Саймона и Тамми у них на кухне, на столе, совершенно голых, если не считать растаявшего содержимого целой пачки мороженого с печеньем из «Хааген-Дац».

— Ты думаешь, что я боюсь жить, да? Нет, я не боюсь. И будущего я не боюсь. В конце концов, я совершенно никчемный учитель, но ведь я еще не повесился. Я боюсь вот чего: что в двадцать шесть лет я уже слишком стар, чтобы привести в исполнение мои мечты. Мне очень трудно не завидовать тебе. Я знаю, я рассуждаю, как какой-то пенсионер, но по крайней мере у тебя есть возможность сделать то, что ты хочешь.

— А у тебя?

— А у меня — нет. Мой путь определен. Если не случится какой-нибудь катастрофы, я не сойду с него до конца жизни.

— А как насчет того, чтобы стать вторым Скорсезой[67]?

Она не понимала, о чем я.

— Орсон Уэллс написал, спродюссировал и срежессировал «Гражданина Кейна»[68], один из величайших фильмов в мире. К тому времени ему исполнилось двадцать шесть.

— Да что там Орсон Уэллс! — воскликнула Кейт. — Этот телевизионный гений, м-м… Тони Уоррен, ему было только двадцать три, когда он предложил идею «Коронейшн Стрит»! — Кейт замолчала, сообразив, что так она делу не поможет. — Прости, я не то говорю. Друг моего брата, который работает в «Коронейшн Стрит», недавно мне об этом рассказывал, и с тех пор это вертится у меня на языке.

— Я не собираюсь вступать в спор о том, что лучше — «Коронейшн Стрит» или «Гражданин Кейн»! Дело не в этом. Дело в том, что мне двадцать шесть! И что я делаю? Я курю, смотрю телевизор и причитаю по поводу моей бывшей девушки. Даже если я наконец займусь сейчас чем-нибудь, я в лучшем случае к тридцати годам выпущу в свет школьную постановку «Джозефа и его Разноцветного Волшебного Пальто». Иногда надо смотреть правде в глаза.

Кейт это не убедило.

— Можно добиться всего, чего захочешь. Если есть талант — он всегда найдет себе дорогу. Надо верить в себя.

Ее оптимизм вгонял меня в тоску. Она удивительно точно угадывала слова, которые мог бы сказать в ее возрасте я. Она и не догадывалась, что я — это она, только шесть лет спустя вниз по наклонной.

— Послушай, Кейт, — сказал я тоном, в котором ясно слышалось «дай-ка я объясню тебе правду жизни», — я потратил уйму времени, чтобы оказаться здесь. Сколько времени мне понадобится, чтобы оказаться где-нибудь еще? Три года назад у меня, возможно, был шанс. Возможно, когда-то я и мог добиться всего, чего хотел. — Я заговорил выше, громче, агрессивнее. — Но уже слишком поздно. Иногда полезно осознать, что время ушло — хватит, довольно иллюзий. — Со злости я пнул коробку с мороженым, в которой еще оставались сахарные подушечки, и тут же пожалел об этом. Желтая сливочная пена и пшеничные подушечки выплеснулись на пальто, которое лежало рядом. Теперь его точно придется сдавать в химчистку.

— Никогда не бывает слишком поздно, — тихо сказала Кейт, — если ты веришь в себя.

Меня тронула доброта ее слов, и в течение нескольких секунд в глубине души я действительно верил, что она права. Потом вмешался рассудок. Она не права. Несмотря на все, что я сделал, чтобы это предотвратить, мой курс определен, и ничего тут не поделаешь. Всю жизнь я задавался вопросом, кем же я буду: в пять лет я хотел быть водителем грузовика, в восемь мне отчаянно хотелось стать Ноэль Эдмондс, в подростковом возрасте я перебрал все профессии от физика до шеф-повара, пока к двадцати годам не решил, что, наверное, я был бы не прочь снимать фильмы. И что я сделал, чтобы направить себя по нужному пути? Просидел на пособии два года, а потом закончил учительские курсы. И теперь из-за этой ошибки я «стану» учителем, даже если это меня в гроб вгонит.

— Спасибо, что ты это сказала, — мягко поблагодарил я. Мне хотелось извиниться за то, что я так завелся, но я не знал, как это лучше сделать, поэтому просто сменил тему. — Какой твой любимый фильм?

Вопрос банальный, хуже него мог быть только «Ты какую музыку слушаешь?», но мне очень хотелось знать ответ. У нас с Кейт было много общего. Даже странно, что такой кинофанат, как я, не спросил ее об этом раньше.

— «Девушка Грегори», — печально сказала она. — Я знаю, он не из тех крутых фильмов, которые принято называть любимыми. Не «Таксист», не «Бешеные псы» и не «Апокалипсис сегодня»[69], но он мне все равно нравится. Он такой милый и…

Я попытался сдержать восторг.

— Нет, Кейт, ты не права. Совершенно не права. «Девушка Грегори» — мой любимый фильм. И он потрясающий. Лучше «Таксиста», «Апокалипсиса сегодня» и даже этого чертового «Гражданина Кейна».

Время больше не имело значения, мы начали вспоминать свои любимые моменты. Ей нравился момент, когда у Дороти, объекта желаний Грегори, школьная газета берет интервью в раздевалке, и еще когда потерявшиеся пингвины бродят по школе, а их все направляют то туда, то сюда.

— Давай потанцуем, — сказал я.

Она сразу поняла, что я имел в виду.

Лежа на спине, на ковре, я протянул вперед ладони и стал двигаться, будто танцуя, как Грегори и Сьюзен танцевали в парке на подходе к финалу фильма. Время от времени трубка отодвигалась от моего уха, но ошибки быть не могло — Кейт танцевала вместе со мной, потому что она смеялась так громко, что я слышал ее даже так.

— А если Паула вернется? Она подумает, я совсем чокнулась.

— Не думай ни о чем! — крикнул я в трубку, продолжая танцевать. Давно я не чувствовал себя таким счастливым. — Просто плыви по течению.

19:39

Меня несло. Слова не поспевали за мыслями. Я готов был болтать с Кейт до понедельника. Но самое потрясающее, что ей не скучно было сидеть там, в Брайтоне, и слушать, как совершенно незнакомый ей человек рассказывает что-то о своей жизни. Мне хотелось рассказать ей обо всем: что я не умею плавать, но зато могу достать большим пальцем руки до тыльной стороны запястья, что я первый раз в жизни купил готовые сэндвичи только в свой первый день работы в школе в Гринвуде (не знаю, почему, просто так получилось) и кучу других нелепостей.

— Расскажи еще, — попросила Кейт.

— Что?

— Расскажи мне о себе еще.

— Э… нет, — с усилием сказал я. Нелегко было отказать такой девушке. Мне хотелось соглашаться со всем, что бы она ни предлагала, но один из заголовков на обложке моего «подарочного» номера «Космополитена» запал мне в голову: «Почему мужчины обожают говорить о себе». Я решил, что теперь моя очередь слушать.

— Теперь ты расскажи мне о себе, — сказал я, загадочно улыбаясь. — Ты уже довольно обо мне наслушалась. И потом, мама с детства запрещала мне разговаривать с незнакомыми, а ты до тех пор, пока я не узнаю о тебе больше, что ни говори, остаешься для меня незнакомкой.

— А незнакомкой быть приятно, — сказала Кейт. — Я могу быть кем угодно. Но, к сожалению, я — всего лишь я. Я работаю в «Бутс». Прихожу к восьми утра и ухожу в шесть вечера. Раз в две недели работаю по субботам и тогда получаю выходной в один из рабочих дней. Вот и все.

— Однажды я месяц работал в пабе — таскал ящики с пивом из погреба. Я ненавидел эту работу всем сердцем. Если твоя работа похожа на эту, она, наверное, иссушает душу.

— Да нет, не очень, — радостно сказала она. — Один мой друг, Дэниел, работает в бухгалтерской фирме в Оксфорде, вот такая работа действительно иссушает душу. С него постоянно требуют отчеты. На прошлой неделе доктор сказал ему, что у него язва на почве стресса. Ему всего двадцать четыре. И притом он неплохо зарабатывает. Но никакие деньги не стоят той ерунды, с которой ему приходится мириться. Ни за что бы не хотела такую работу. В «Бутс» было бы совсем не плохо, если бы не приходилось вставать так рано. В общем, я сказала это Дэниелу, скажу и тебе. Нет смысла огорчаться из-за работы. Если работа треплет тебе нервы — уходи с нее. Никто тебе пистолета к виску не прикладывал. — Послышался стук, потом громкий щелчок. Я запаниковал. Я подумал, она пропала навсегда. — Прости, Паула вернулась. Она меня застала врасплох. Я телефон уронила! О чем я говорила? Ах да. Когда-то мне хотелось занимать влиятельную должность. Не помню точно, какую именно, то есть в разные периоды я кем только ни хотела быть — от телеведущей до судьи в Королевском суде, — но потом пришла к выводу, что в этом нет смысла. Ты только подумай — я однажды вбила себе в голову, что хочу профессионально играть в теннис.

— А ты действительно хорошо играла в теннис?

— Нет, я его терпеть не могла, — сказала Кейт уныло, — мне нравились юбочки.

Мы рассмеялись. Я попытался представить ее в теннисной юбочке.

Кейт продолжала:

— Сейчас мое заветное желание — влюбиться, стать медсестрой и родить детей. Вот и все, что я теперь хочу от жизни. Как только я получу эти три вещи в указанном порядке, у меня будет все, о чем я мечтала. Правда.

Это меня не убедило:

— Каким образом любовь и дети решат все проблемы? Ты, случайно, не забываешь некоторые ключевые моменты? Дети — дорогое удовольствие, да и настоящую любовь нелегко найти, а кроме того, люди остывают друг к другу еще быстрее, чем влюбляются.

— Я все это знаю, — ответила Кейт с раздражением, — но уж такая у меня мечта. Я же не сказала, что она легко осуществима на практике. Я даже не сказала, что она вообще осуществима. У каждого есть своя мечта.

— Да, ты права, — сказал я. Мне захотелось извиниться.

— Как ты думаешь, мои мечты сбудутся?

Невольно я посмотрел на фотографию Агги на стене — бородатую, очкастую, в шрамах и беззубую. Даже изуродованная Агги была лучше, чем ничего.

— Да, — сказал я. — Проще всего — дети. Мир кишит донорами спермы. Если не быть слишком разборчивой — это дело нехитрое. Вот с любовью, мне кажется, могут возникнуть проблемы. По-моему, определить, что это действительно была любовь, можно только после того, как вы оба умрете, потому что только если вы смогли прожить друг с другом всю жизнь и при этом не ходили на сторону, только тогда это становится правдой. А все остальное — просто влюбленность. Я серьезно. — Хлопнула с размаху дверь одной из соседских квартир, и у меня в окне задрожали стекла. Я забрался в кровать. — Влюбляются все подряд, но мало у кого хватает сил остаться с тобой навсегда. Любовь должна быть неизлечима. Чтобы ты от нее уже никогда не оправился. А если смог — это и не любовь была.

— Правда? — спросила Кейт так, как будто ставила галочку в памяти. — А как же ты и Агги? Что было у вас — любовь?

— Это была любовь. Я любил ее и люблю до сих пор, несмотря на то что сделал все возможное, чтобы избавиться от этого чувства.

— Может быть, ты ее и любишь, но как насчет Агги? Она же тебя не любит? Настоящая ли это любовь, если только один из двоих верен ей? По мне, так это тоже похоже на влюбленность. Только не обижайся.

Кейт неожиданно показала еще одну сторону своей натуры, ту, что я не замечал до сих пор. Она прекрасно видела цену моих обобщений и теперь уже, наверное, поняла, что моя убежденная и властная манера разговаривать — такое же притворство, как и все остальное.

— Не знаю. — Я не мог придумать, что сказать в ответ. — Думаю, что-то в этом есть. А это значит, что я так же жалок, как и любой другой неудачник на этой земле.

— Ты сам придумал правила, — пошутила она.

— Да. Так и есть. — Я начал уставать от этого разговора. — Кто с мечом к нам придет, от меча и погибнет. Как аукнется, так и откликнется. Что посеешь, то и пожнешь.

— Пожмешь, — предложила Кейт.

— Нет, именно пожнешь.

Мы засмеялись.

— И все-таки я скажу тебе, — сказал я, — Агги меня любила.

— Откуда ты знаешь? Она тебе говорила?

— Да, она говорила мне тысячи раз, но…

Я собирался рассказать Кейт о том, как Агги однажды сделала нечто такое, после чего я уже не мог сомневаться в ее чувствах ко мне, но не находил слов. Это было очень интимное воспоминание — ни время, ни пространство не могли обесценить его для меня. То, что мы сделали, было нелепо, даже глупо, но я давно простил себя за это, будучи уверен, что всем нам разрешено время от времени делать глупости, особенно если мы влюблены. Известно ведь, что величайшие нелепости могут оказаться для нас трогательнее, чем все шекспировские сонеты вместе взятые.

В то время, когда произошел тот случай, который я имею в виду, мне было двадцать один, а Агги — двадцать. Идеальный возраст для безнадежно романтических поступков. Это было во вторник, во время летних каникул, через год после нашей первой встречи. Агги забежала ко мне домой. Я все еще валялся в постели, хотя было уже два часа пополудни. Солнце ярко светило сквозь шоколадные шторы моей комнаты, окрашивая все в золотисто-коричневые тона и раскаляя воздух, как в теплице. Звуки, проникавшие в открытые окна, — птичий щебет, крики соседских детей, играющих в свингбол, отдаленный звон колокольчика на фургоне с мороженым — были на удивление жизнеутверждающими. И все-таки я лежал в кровати, потея под одеялом и просматривая книги в поисках умных мыслей для своего диплома.

Должно быть, Том открыл Агги дверь, потому что я заметил ее появление, только когда она уже зашла в комнату и постучала в дверь изнутри. Она смутилась, когда я поднял на нее глаза от книги, и еще какое-то время избегала встречаться со мной взглядом. Она сказала:

— Пойдем в парк.

Так мы и сделали, как только я принял душ и оделся. По дороге она почти не разговаривала, как будто перебирала что-то в голове и боялась забыть. Когда мы пришли в Крестфилдский парк к огромному дубу (тому самому, где я позже развеял ее воображаемые останки), она села на свежепостриженную траву и потянула меня за рукав, чтобы я опустился рядом с ней. И вот что она сказала:

— Я проснулась сегодня и поняла, что люблю тебя больше, чем когда бы то ни было. Иногда я боюсь, что это чувство ускользнет, перестанет быть таким восхитительным, как сейчас. Поэтому у меня есть план. У меня в сумочке ножницы, я отрежу прядь своих волос, а ты — своих, и мы их скрутим вместе. На клочке бумаги я напишу все, что я к тебе чувствую, и ты сделаешь то же самое. Потом мы все это положим в пластиковую коробочку из-под фотопленки и закопаем вот здесь. Что ты скажешь?

Что я мог сказать? Мне это совсем не показалось глупостью. Более того, мне показалось это очень разумным. Именно этим реальная любовь отличается от любви, которую показывают в фильмах, ведь череда смертельно скучных, зловещих романтических комедий типа «Французский поцелуй», «Неспящие в Сиэтле», «Пока ты спал» успешно превратила все, что есть чудесного в любви, в банальность. Сейчас люди подходят к любви слишком буквально, в нашей жизни почти не осталось места символизму. То, что мы сделали с Агги, было немного странно — только главные герои шекспировской комедии могли бы вытворить нечто подобное и выглядеть при этом убедительно, но я наслаждался каждым мгновением происходящего.

Агги вынула из сумочки ножницы с оранжевыми ручками, откромсала себе прядь волос и нацарапала что-то на клочке бумаги. Я тоже отрезал себе прядь волос с затылка, написал нечто на своем клочке бумаги, свил наши пряди вместе, засунул их вместе с нашими письменами в коробочку из-под пленки и прямо руками закопал ее в землю. Яма — глубиной мне до запястья — была великовата для коробочки. Вместе мы насыпали часть земли обратно, потом встали и смотрели на холмик, не говоря ни слова. Мы поцеловались под дубом, а потом пошли к Агги.

Я не знал, что написала Агги, а она не знала, что написал я, и именно поэтому наше действо носило для нас слегка мистический характер. Иногда, вспоминая об этом, я шучу, что здесь было что-то от колдовства Вуду — именно наши перевитые пряди и записки виной тому, что Агги до сих пор держит меня так крепко. Впрочем, всерьез я так, конечно же, не думаю.

В течение нескольких дней я не мог выбросить это из головы. Мне позарез нужно было знать, что же Агги про меня написала. Примерно неделю спустя я вернулся с твердым намерением выкопать коробочку. Я чувствовал себя ужасно — я предаю ее доверие. Но это было мне необходимо. Мне нужно было знать, что там написано.

Когда я пришел к дубу, то сразу понял, что здесь что-то не так, потому что холм был потревожен. Я стал руками рыть землю, но коробочки не обнаружил. Агги выкопала ее, потому что передумала? Или она испугалась, что я сделаю то, что сделала она? Или коробочку выкопал кто-то другой? Я так никогда и не узнал правды. Спросить Агги я не решился. Думаю, она не была до конца уверена в своей затее — ей не нравилась мысль, что наши признания хранятся где-то, как документы, как свидетельство того, что я ей так же дорог, как и она мне.

21:47

Мы говорили уже долго. Я поднес трубку так близко к губам, как только возможно. В микрофоне образовалось небольшое, но значительное озерцо влаги. Клянусь, если бы я только мог проскользнуть в трубку и помчаться по проводу прямо к Кейт в квартиру, я бы так и сделал. С радостью. Быть с ней, ощущать ее присутствие — это могло бы подарить мне счастье на целый день. Да что там — на десять лет. Но тут огромная волна одиночества накатила невесть откуда и нависла надо мной, грозя захлестнуть. «Кажется, мне пора».

— Кажется, мне пора, — сказал я.

По голосу было слышно, что Кейт обиделась.

— Ой, прости, пожалуйста.

— Нет, дело не в тебе, — я отчаянно надеялся внушить ей доверие. — Дело совсем не в тебе. Во мне. Я наслаждался каждой секундой разговора с тобой. Ты такая… — Я не мог окончить предложение, не скатившись до какой-нибудь банальности. — Ты такая…

— Я такая…

— Ты такая… — Я порылся в своей коллекции отборных комплиментов. В нашем мире, переполненном банальными фильмами, банальными книгами, банальными песнями и банальными телепередачами, теперь и величайшие человеческие чувства сведены едва ли не к нулевому знаменателю. В общем, все мои комплименты казались слишком затасканными, не подходящими для Кейт.

— Ты особенная, — сказал я. — По-моему, ты особенная.

Она рассмеялась.

— А ты удивительный. По-моему, ты удивительный, Вилл.

— Спокойной ночи.

— Спи сладко.

Назад, в реальность.

Телефон еще никогда не выглядел таким одиноким, как сейчас, когда я закончил разговор. Он лежал на своей подставке, оцепенелый, и казался скорее мертвым, чем уснувшим. Я взял трубку и набрал номер Кейт — просто чтобы проверить, что он работает, — но положил трубку прежде, чем он успел зазвонить. Мне было уныло и пусто, в таком состоянии не имеет смысла делать следующий вдох. Стыдно признаться, но в ситуациях подобного рода я часто фантазирую, будто я измученный жизнью поэт, а не унылый идиот, которому некуда девать свободное время. Однажды я написал четырнадцать томов (т. е. четырнадцать тонких тетрадок) ужасающих стихов, озаглавленных «К Агги с любовью». Я вынес их в мусорный бак за неделю до того, как переехал в Лондон, для осуществления первого этапа моей политики Все Сначала, которую я позже забросил, поскольку она подразумевала, что от фотографии Агги тоже надо будет избавиться. К счастью, желание сотворить белый стих для тома 15 было задавлено в зародыше желанием сходить в туалет.

Перед тем как этот дом разбили на квартиры, моя комната, скорее всего, была огромной спальней, от которой мистер Джамал отделил часть для того, чтобы выстроить коробку из штукатурки, более известную как мой туалет, поэтому там не было окон. Чтобы хоть что-то видеть, мне приходилось включать свет, и тогда автоматически включалась вентиляция. Не то чтобы мне нравилась вонь, просто здешний вентилятор служил основной причиной моей ненависти к этой квартире — я от него на стенку лез. Каждый раз, когда он включался, я падал духом. В нем что-то сломалось, и вместо тихого жужжанья комара в туманной дали мне приходилось выносить такой грохот, как будто я засунул бетонную плиту в кухонный комбайн. Более того, вентилятор продолжал вытягивать воздух — и мое терпение — еще минут двадцать после того, как я выключал свет. К среде я был готов на все, только бы больше его не слышать, поэтому попробовал испражниться в темноте. Тишина приятно ласкала слух, но отчего-то было неловко сидеть на унитазе, спустив штаны и трусы, в потемках. В какой-то газете я прочитал, что обычная крыса вполне в состоянии пролезть в унитаз по фановой трубе из канализации. Мысль столкнуться нос к носу с грызуном так угнетала меня, что в конце концов я решил терпеть до школьного туалета, чтобы испражниться там в уюте и безопасности. Спешу добавить, что учительский туалет почти идентичен тому, что предназначен для школьников, разве только бумага чуть получше.

Я мыл на кухне руки мылом, которое обнаружил под раковиной, как вдруг меня поразила внезапная догадка о внутреннем содержании моего действия. Кусок мыла «Империал Лезер», который я сейчас ласкал, перебирал и поглаживал, наверное, оставила там Кейт. Глядя на восхитительный шмат глицерина, лежавший у меня на ладони, я тепло улыбнулся и дал себе волю помечтать о Кейт. Пять минут я мыл руки — пять самых счастливых минут за сегодняшний день. Когда я наконец пришел в себя (теплая коричневая вода из-под крана достигла точки кипения), я почувствовал приступ клаустрофобии. Стены квартиры не то чтобы давили, но я чувствовал, как они меня ограничивают. У меня был ключ от моей тюремной камеры, но не было повода воспользоваться своей свободой. «Нужно выйти, — подумал я. — Сходить в паб и побыть с обычными живыми людьми, а не с бывшими девушками, которые не дают мне покоя, и странными женщинами на другом конце телефонного провода». И я, пока не успел передумать, поспешил выйти из дома.

Паб, куда я устремился, был в десяти минутах ходьбы от моей квартиры. Но при этом достаточно далеко от Холловей-роуд, чтобы добраться дотуда, не привлекая внимания бродяг, пьяниц, психов и им подобных — их этот отвратительный район изрыгал по ночам в изобилии. Я обнаружил этот паб на неделе, когда пытался выяснить, в каком из маленьких баров, торгующих спиртным на вынос, продают «Мальборо Лайтс». (Ответ: ни в каком.)

На улице было так холодно, что я видел, как мое дыхание облачком поднимается в темно-синее небо, поэтому большую часть своего короткого путешествия я провел в попытках пускать колечки из пара. Когда я достиг пункта назначения — забегаловки под названием «Ангел», — я сначала постоял снаружи, заглядывая в огромные окна, занимавшие всю стену здания. Насколько я мог судить, паб выглядел вполне дружелюбно. Я имею в виду, что внутри было не настолько пусто, чтобы я привлек больше внимания, чем привлекал сейчас, и не настолько людно, чтобы я почувствовал себя неудачником, еще не войдя в двери.

Мне никогда прежде не доводилось ходить в паб одному. Всегда был кто-то, с кем можно выпить, — хотя бы Саймон или кто-нибудь с преподавательских курсов. Все мои представления о том, как в подобном случае следует себя вести, были получены из вторых рук, и тем не менее я чувствовал себя довольно уверенно. Возможно, меня подбадривали сотни раз виденные сцены из американских фильмов, где несчастные (во всех смыслах этого слова) мужчины в мягких фетровых шляпах топили свои личные горести и неудачи у стойки в алкоголе, вели пьяную болтовню с барменами и предлагали экстравагантным и развратным (они всегда были экстравагантные и развратные) женщинам угоститься выпивкой, потому что сегодня у них день рождения, хотя никакого дня рождения не было. Но у меня сегодня действительно был день рождения. Так что, толкнув дверь в зал, я надеялся, что следующий час подарит мне интересный разговор с кем-нибудь за стойкой, пару пинт, чтобы перестать чувствовать себя на грани, и, конечно, мою законную долю экстравагантных женщин.

По пути к стойке я постарался ни с кем не встречаться взглядом, но мое внимание все-таки привлекли два мужика-металлиста, с ног до головы одетые в джинсу. Они шумно резались в бильярд в углу зала. Их прекрасные половины сидели неподалеку за столиком. Бросая изредка взгляды на игроков, они явно больше интересовались своими ногтями, чем счетом в игре. Мне стало жаль этих женщин. Даже не потому, что они выбрали плохих спутников жизни, а потому, что они обе, скорее всего, были вполне счастливы. Синдром Вики Холлингсворт можно наблюдать повсюду. Иногда у меня возникает ощущение, что только я один в целом свете ищу в жизни смысл. Но такие люди, как эти две женщины, поселяли во мне сомнение — а стоит ли вообще искать ответ на этот вопрос. «Может быть, стоит спросить, счастливы ли они?» — подумалось мне.

«Может быть, стоит просто заткнуться и выпить?»

Когда я подошел к стойке, там уже обслуживали двоих. Лысого Мужика слева от меня обслуживал Хорек (мелкие черты лица, густая борода), а Паренька в Короткой Дутой Куртке справа от меня обслуживала женщина, которая мне сразу понравилась. Она была не в моем вкусе. Этим я хочу сказать, что она не была похожа на Агги. Она была заметно меня старше и значительно женственнее всех известных мне женщин. Она была очень похожа на Ким Вайлд времен «Kids in America»[70] — светлое мелирование и много краски на лице, и все-таки гибкая и искренняя, но, конечно, значительно старше. «Я хочу, чтобы она меня обслужила, — решил я. — Мне необходимо, чтобы именно она меня обслужила».

Хорек наливал две пинты темного, а Ким Вайлд подавала две пинты светлого пива. Они шли голова к голове, что меня очень удручало. Если Лысый первым получит свое пиво, решил я, меня это огорчит.

План А

1. Первым финиширует Хорек.

2. Притвориться, что завязываю шнурки, пока он не отвлечется.

3. Если не получится, пойти в туалет и появиться у стойки позже.

План Б

1. Арчвейская Ким Вайлд финиширует первой.

2. Спросить, какое темное она порекомендует — его и заказать.

3. Завязать с ней разговор при первой же возможности, но вести себя непринужденно.

Арчвейская Ким Вайлд покончила со своим заказом первой. Я едва удержался, чтобы не вскрикнуть от радости, что оказалось бы преждевременным, поскольку Дутая Куртка (студент — не иначе) задерживал ее в двух шагах от финишной ленточки, роясь в карманах в поисках мелочи. Лысый вручил Хорьку новенькую десятку и получил сдачу, пока Дутая Куртка пересчитывал свои медяки. Я повернулся к туалетам, стараясь убедить свой мочевой пузырь, что он переполнен, как вдруг Лысый обернулся к стойке и сказал Хорьку:

— Да, и еще пакет чипсов с солью, пожалуйста.

Я с надеждой взглянул на Ким Вайлд и увидел, что Дутая Куртка отходит от стойки со своими двумя кружками.

Ура!

Она: Что будете пить?

Я: Пинту темного, пожалуйста.

Она: Какое предпочитаете?

Я: А какое вы порекомендуете?

Она: Не знаю, я темного не пью. Но многим нравится «Гриддлингтонз».

Я: Тогда налейте его.

Она? Ничего. Ни слова больше. Даже когда я отдал ей деньги. Дура несчастная. Я подумал, не изменят ли ее отношение ко мне чаевые, но я дал ей только две фунтовые монеты и очень сомневался, что чаевые с такой суммы ее впечатлят. Она даже не взглянула на меня, отдавая сдачу, потому что была занята — улыбалась еще одному лысому, который подошел к стойке и стоял, покуривая тонкую сигару. Искоса я измерил его взглядом с ног до головы. На нем была серая легкая кожаная куртка, какую увидишь только в фирменных каталогах, и серые широкие брюки, которые выражали всю суть слова «слаксы». Я подумал, если дойдет до насилия, есть ли у меня шансы? Он поднес сигару ко рту и затянулся, я увидел татуировку «АКАБ» на костяшках его руки, и вся моя бравада мгновенно испарилась. Она болтала с ним о футболе, игриво подкалывая его по поводу последних успехов «Вест Бромвидж Альбион», а он в ответ клеветал на «Сперз»[71]. Я услышал, как он рассказал чудовищный анекдот о кролике, который вошел в бар, — Арчвейская Ким Вайлд чуть панталоны не обмочила, и я решил оставить их наедине.

Я поискал место подальше от стойки, так как опасался, что своим взглядом скажу что-нибудь не то, и мне потом шею свернут. В результате я уселся около игрального автомата, неподалеку от двери в женский туалет. Поискал сигареты и глубоко вздохнул, вспомнив, что я их забыл дома. Я уставился на свою единственную кружку, пена уже начала оседать. В первый раз за год мне захотелось заплакать. Не скупыми мужскими слезами, как солдаты, лицом к лицу столкнувшиеся со смертью, болью и бесчеловечностью, во «Взводе» Оливера Стоуна, а детскими слезами, которые не имели глубокого смысла и не требовали особых причин — теми, которые мама вытирает так легко, будто их никогда и не было.

Стол передо мной был пуст. Ни окурков, ни пустых стаканов, ни пакетов из-под чипсов. Каждому с первого взгляда ясно, что я здесь Один. У меня даже не хватало сил притвориться, будто я рано пришел на свидание. У меня на лбу было написано: «Завтра мой день рождения. У меня нет друзей. Я ненавижу свою работу. Я не могу забыть свою бывшую девушку. Избегайте меня. Ибо я прокаженный наших дней».

«Вот, — подумал я. — Теперь я могу уверенно сказать, что это худший день в моей жизни». И чтобы подтвердить это заявление, я стал перелистывать воображаемый перечень своих неудач:

• Я потерял солдатика в шесть лет.

• Забыл дома домашнюю работу по математике в тринадцать.

• Провалил экзамен по французскому в шестнадцать.

• Меня бросила Агги в двадцать три.

Вот и все, что я смог вспомнить за пять минут. Я чувствовал — что-то здесь не так, все эти горести были какими-то… очевидными. И ни одна из них не казалась достаточно серьезной, хотя каждая из них в свое время меня буквально сломила. Я выработал к ним иммунитет. Но для этого мне пришлось столько думать о них, что у меня практически не осталось времени ни на что другое. Впрочем, были и другие мысли. Они хранились у меня в голове в коробочках с надписью «Не открывать никогда», заброшенные в самые дальние закоулки. Про эти вещи я не забыл, просто научился не думать о них. Я не мог поступить так с грандиозными событиями вроде ухода Агги, но лишь с небольшими вещами, которые легко спрятать. Эти небольшие мысли были похожи на омуты, главное — не тревожить ужасы, гниющие на дне.

Я глотнул пива и погрузился в эти омуты с головой.

Омут № 1 (Воды заброшенности).

Отец оставил нас, когда мне было около девяти. (Примерно в то же время пропал без вести солдатик. Но не думаю, что эти два события связаны.) Если честно, он не просто оставил нас, он «ушел жить с другой женщиной» — именно так я выразился, когда на другой день рассказывал об этом Саймону по дороге в школу. Родители думали, что оградили меня от возможной психологической травмы, замаскировав свои самые ожесточенные ссоры добродушием, как будто я такой идиот, что не пойму, до чего они докатились. А потом в субботу утром мама взяла меня и Тома в Крестфилдский парк. По дороге она купила мне новехонький футбольный мяч, на котором были изображены росписи всех игроков Английской сборной — я понимал, что они не подписывали его собственноручно, но мне все равно было приятно. Тому ничего не досталось, так как в возрасте года и двух месяцев он еще не был в состоянии заставить маму почувствовать себя виноватой.

Когда мы вернулись, вещей отца не было. Я спросил маму, где папа, она сказала, что он ушел жить с другой женщиной, и заплакала. Как я ни был мал, я понимал, что она не справилась с ситуацией. В течение последующих трех месяцев я встречался с отцом раз в две недели, по выходным, мы ходили в парк или ели жареную картошку в кафе, а потом однажды я пришел домой и обнаружил, что он перевез свои вещи обратно, и все пошло по-старому.

Но в прошлом году мама объявила, что хочет развода. Она сказала, что устала быть чьей-то женой и хочет быть собой. Отец сказал, что все к лучшему, и через три дня от нас переехал. Они так спокойно к этому отнеслись, как будто считали, что я и Том будем от этого в полном восторге.

Омут № 2 (Воды отцовства).

Новая графа.

«Сегодня утром я едва не стал отцом. Сегодня вечером я обычный неудачник».

Я не мог избавиться от ощущения, что я в чем-то потерпел неудачу. Как будто я мельком увидел другую жизнь — не такую унылую, и она показалась мне раем.

Омут № 3 (Воды верности).

Неверность Агги меня совершенно оглушила. Я не знал, чему верить. Кейт на время отвлекла меня, но сейчас эта мысль вернулась и не желала, чтобы ее игнорировали, запирали в коробочку и загоняли на дно. «Мне с ней было так хорошо, как никогда в жизни. Раз она мне изменила, значит ли это, что мне надо выбросить свои чувства ко всем чертям? Кейт права. Настоящая ли это любовь, если только один из нас в нее верит?»

22:23

Мне уже не хотелось допивать свое пиво. Я не видел в этом смысла. Я находился в опасной близости от состояния, в котором мог расплакаться в общественном месте. Если бы я был женщиной, у меня, культурно говоря, было бы право проскользнуть в женский туалет, найти уютную кабинку, отмотать хороший кусок туалетной бумаги и вдоволь наплакаться. Но мой вариант в лучшем случае предлагал запах карболки и застоялой мочи, обычный в мужских туалетах, а это совсем не отвечало моим представлениям об уютной обстановке. Но я все-таки зашел туда — просто чтобы ненадолго скрыться от человечества, а заодно и помочиться. Что я и сделал, направляя струю на мятую пачку из-под сигарет в доблестном стремлении сдвинуть ее с места.

Я вернулся к столику и увидел молодую, модно одетую пару, которая вилась рядом с видом стервятников — на их лицах было большими буквами написано, как им трудно держать кружки и стоять одновременно. Не обращая на них внимания, я сел и допил пиво. Я подумал, не задержаться ли мне им на зло (других совершенно свободных столиков не было), но меня все еще тянуло расплакаться, так что я собрался уходить, бросив прощальный взгляд на Арчвейскую Ким Вайлд. Взгляд мой как бы говорил: «Вот твой последний шанс, крошка, сейчас я выйду в эту дверь и больше никогда не вернусь». Мой молчаливый упрек пропал втуне — удовольствие наливать водянистое пиво изможденным завсегдатаям «Ангела» явно привлекало ее значительно больше. Моднючая пара тут же плюхнулась за мой столик.

Шагая домой сквозь развалины муниципальной собственности, я все время смотрел под ноги, высматривая собачье дерьмо. Я ничего не знал об этом районе, но граффити на стенах, перевернутые мусорные баки, выброшенные кресла и пара шприцов на тротуаре ясно свидетельствовали, что здесь не менее опасно, чем в любом подобном районе Ноттингема или Манчестера. Я был прекрасным объектом для нападения — слабовольный очкарик среднего класса с кредитной карточкой. Удивительно, что вокруг не видно было очереди малолетних злодеев, желающих дать мне в бубен. И хотя большинство аспектов моей жизни были мне в данный момент безразличны (в том числе и личная безопасность), я рассудил, что, если меня сейчас отдубасят, это вряд ли исправит мое умонастроение, и увеличил скорость.

Подходя к своей улице, я заметил бледный свет из окон небольшого бара, затесавшегося в череду магазинчиков, который я каким-то образом пропустил во время моей ознакомительной экскурсии по Арчвею. Не долго думая, я вошел и приобрел следующее:

2 пакета чипсов «Хула-Хупс» с солью и уксусом;

1 пакет чипсов «Хула-Хупс» с беконом;

1 коробку «Сван Вестас»[72];

1 бутылку текилы;

1 маленькую бутылку лимонада «Панда-поп»;

1 бутылку «Перье»[73] (газированного).

Я расплатился за мои трофеи кредитной карточкой — у парня на кассе не было специальной машинки, так что я решил, он не узнает, что я превысил свой кредит. К тому же кроме тридцати семи пенсов сдачи, что мне дала Арчвейская Ким Вайлд, наличных у меня не было.

С пакетами в руке дошел до дома номер 64 по Камбриа-авеню, где меня встретил радостный свет голой электрической лампочки сквозь сетчатые занавески квартиры на первом этаже. Проходя мимо, я заглянул в окно, но смог различить только расплывчатые силуэты сидящих за столом мужчины и женщины. Наверное, они ужинали.

В моей квартире ничего не изменилось. На автоответчике было пусто, и сама квартира, заваленная одеждой, по-прежнему походила на барахолку. Я выключил свет и рухнул на кровать, полагая, что достаточно вымотался за день и усну раньше, чем мой мозг опять примется меня изводить. Не тут-то было. Футах в двенадцати подо мной человек из квартиры этажом ниже, которого я недавно видел за столом, превратили тихий ужин на двоих в очень громкий ужин на двоих. Я слушал, как иголку проигрывателя протаскивают через первую сторону ледзепеленовского «Houses of The Holy»[74]. (Узнал я его мгновенно. Когда родители Саймона вышвырнули его из дома, застав за курением травки, он почти месяц спал на полу в моей комнате, пока его не пустили обратно, и все это время он слушал только «Houses of The Holy».) Когда «ди-джей» наконец оставил пластинку в покое, восхитительные гитарные пассажи Джимми Пейджа тут же прервал мерный, медленный стук — этот стук нельзя было спутать ни с чем, так спинка кровати стучит о стену. Мне некуда было бежать и негде прятаться, так что я снова погрузился в депрессию. В темноте я пошарил по полу вокруг себя и нашел кружку, потом нащупал текилу и налил ее в кружку. Я глотнул, включил радио и поворачивал ручку громкости до тех пор, пока программа Барбары Вайт не заглушила сексуальные упражнения Того, Кто Делает Это Этажом Ниже.

Барбара была занимательна, как никогда. Благодаря ей уже через пять минут мне стало значительно лучше. Там, снаружи, было полно людей (я имею в виду именно «там, снаружи»), которым было хуже, чем будет когда-либо мне. Первая из дозвонившихся, Мэри, проходила курс химиотерапии из-за рака груди, одновременно переживая недавнюю потерю мужа — он умер от рака горла. Кроме того, она беспокоилась за свою дочь-подростка, у которой, по опасениям матери, была агорафобия. Я вынужден отдать Барбаре должное. Даже самый закаленный советчик (из тех, что дают жизненные советы в журналах и на радио) забеспокоился бы, услышав рассказ о столь тяжелом положении, и счел бы, что этому человеку надеяться не на что. Но не такова была Барбара. Без паузы на раздумья, она щелкнула переключателем своего бластера, заряженного сочувствием, перевела его в положение максимальной мощности и утопила Мэри в море сопереживания. Но и тут она не сочла свой долг исполненным, несмотря на то что в наши дни все так зыбко, и даже политики боятся что-либо обещать, Барбара заявила, что знает, как быть. Она определенно нравилась мне все больше и больше. Она посоветовала Мэри избавиться от чувства вины за то, что та беспокоится только о себе, и дала ей телефон группы поддержки для людей, потерявших близких. А что до депрессии, то Барбара посоветовала Мэри показаться врачу, в ярких красках описала ей достоинства «Прозака», чая с травами и мыльных опер, а под конец посоветовала слушательнице хорошенько потолковать с дочерью по душам. Она меня потрясла.

Я выключил радио.

Тишина.

Я включил радио и прослушал ролик про новый фильм с Эдди Мерфи[75].

Снова выключил.

Опять тишина.

Тот, этажом ниже, похоже, уже закончил.

Я налил себе еще текилы, включил свет, нашел свою телефонную книгу и просмотрел список номеров, как будто это был список блюд в меню китайской закусочной. Найдя номер, который искал, я набрал его.

Включился автоответчик, раздался треск, резкий писк, потом послышался фрагмент из фильма:

— «Жизнь быстротечна. Нужно время от времени останавливаться и оглядываться, иначе можешь ее пропустить».

Это был «Феррис Буеллер берет выходной»[76] с Метью Бродериком. Саймон так предсказуем.

— Привет, вы дозвонились до Саймона и Тамми, — продолжала пленка, — оставьте сообщение после сигнала!

Глубокий вздох, глоток текилы — и я готов.

— Саймон, тебя сейчас нет дома, но я бы хотел оставить сообщение, — пробулькал я достаточно величественно. — Я надеюсь, ты чудовищно изувечен в результате какой-нибудь автокатастрофы. Более того, надеюсь, ты подцепишь какую-нибудь страшную тропическую заразу, от которой твои гениталии высохнут, как водоросли из китайского ресторанчика, а что останется — раскрошится и улетит по ветру. Я желаю тебе всего самого плохого, что только могу придумать, и, пока я этим занимаюсь, верни мне двадцатку, которую занял у меня в мае. — Тут у меня в голосе послышались слезы. — Верни мне мою двадцатку, дерьмовое ты дерьмо, и все остальное, что я тебе давал. Отдай двадцатку. Отдай прямо сейчас!

Только закончив свою тираду и вытерев слезы, я осознал, что меня отключили. Большинство автоответчиков записывают только по тридцать секунд. Я об этом знал, потому что однажды, подвыпив, пытался записать на автоответчик Аггиной мамы слова «She’s My Best Frend» Вельвет Андеграунд. Я даже первую строфу до конца не дочитал.

Я перезвонил и закончил.

— Это опять я. Что я говорил? Ах, да. Отдай двадцатку, придурок. Имел мою девушку, а теперь тебе еще и мои деньги подавай? Отдавай двадцатку, или я позвоню в полицию. Я не шучу, ты знаешь. Может, трахать мою девушку — это не противозаконно, а вот кража — это преступление!

Я бросил трубку и расхохотался. Я уже перестал плакать, и мне стало чуть получше.

Когда-то меня от кухни отделяло всего несколько шагов, теперь же пришлось предпринимать целое путешествие — долгое и полное опасностей. По пьяни я по очереди наткнулся на те немногие предметы мебели, что были в моей комнате, и так сильно ударился коленями, что левое даже разбил и испачкал кровью джинсы. Не обращая внимания на боль, я обыскал все ящики и шкафчики, пока не нашел искомое: то, что нужно настоящему любителю текилы, — стакан и солонку. Бегом вернувшись на кровать, я вылил четверть своей текилы в стакан, щедро добавил лимонада, потряс у кромки солонкой. Потом глубоко вздохнул, прикрыл стакан левой рукой, поднял на высоту плеча, перегнулся через край кровати и ударил его о ковер. Текила залила мне все джинсы. Я захохотал, как безумный, и отпил хороший глоток того, что осталось в стакане.

Очень скоро я был уже на пути к тому состоянию, когда не знаешь, на какой планете находишься. Моя следующая миссия, решил я, будет заключаться в том, чтобы открыть два пакетика «Хула-Хупс» и попытаться побросать их содержимое прямиком в рот. Я заработал четыре прямых попадания, а остальное растоптал, так что у меня под ногами образовалась небольшая картофельная пустыня. Голод все еще мучил. Тогда я открыл третий пакетик, со вкусом бекона, и съел содержимое традиционным способом. Это было здорово. Я был счастлив. Я почти Забыл. И только одна-единственная вещь на свете могла сделать меня совершенно счастливым. Я включил телевизор и сунул в магнитофон кассету «Звездных Войн». Когда мы с Саймоном посмотрели этот фильм в первый раз, нам было по шесть, и мы были уверены, что это все — правда. Мы говорили о Дарт Вейдере и Люке Скайвокере[77] так, будто они живут на том конце улицы, а не в далекой-далекой галактике. Неколебимая вера в этот фильм осталась со мной на всю жизнь — настолько, что я даже включил ее в свою дипломную работу: «„Звездные войны“ — лучше Шекспира?». Восемь месяцев исследовательской работы, написано 15000 слов за шесть дней до крайнего срока, спал я за эти шесть дней всего 23 часа, а Джоан Холл, декан нашего факультета Кинематографии, поставила мне за нее только 2/2.

Перемотав до сцены, где имперская гвардия старается захватить корабль принцессы Леи, я нажал на паузу в тот момент, когда она как раз собиралась заложить свое голографическое послание для Оби-Ван Кеноби в память Р2Д2. Кэрри Фишер была неотразима — она была ранима, доверчива, одинока и так нуждалась в помощи. Агги этого всегда не хватало. «Принцессе Лее нужен герой, а Агги не нужен даже я».

Зазвонил телефон.

Я его проигнорировал, поскольку сейчас было Мгновение Принцессы Леи. Картинка была идеальна — Вице-Король и Глава Совета Альдераана застыли в пространстве и во времени. «Принцесса Лея, — думал я, — я люблю тебя».

Телефон все звонил.

Я нехотя поднял трубку.

— Привет, Вилл, это я.

Я молча нажал на пультике «плей». Мгновение Принцессы Леи безвозвратно ушло. Вот-вот придут штурмовые отряды и все испортят.

— Вилл, я знаю, что ты дома, — сказал Саймон. — Мне правда очень жаль, старик. Это было глупо. Если бы я мог вернуть это время, я никогда бы этого не сделал, клянусь. Я бы к ней и близко не подошел.

Я не знал, что сказать.

— Вилл, ну скажи же что-нибудь.

— Саймон, что тебе надо?! — истерично заорал я. Он, наверное, подумал, что я совсем с катушек съехал. Я успокоился. — И что тебе может быть от меня нужно? Ты и так получил все. Получил мою девушку, что тебе еще надо?

— Послушай, все было совсем не так, — сказал он, стараясь быть искренним.

— Не так — это как?

— Просто так получилось, — сказал он. Ему явно было не по себе от того, что я не хочу помочь ему выпутаться из неловкой ситуации. — Это было только один раз. И ни она, ни я не хотели, чтобы это повторилось.

В дальнем углу моего сознания затаился вопрос. Он хотел выскочить из угла на свободу, но я понимал, что с этим надо бороться, потому что у меня не хватало смелости поставить на кон все, во что я так отчаянно верил, чтобы взамен услышать какую-то туманную Правду.

— Когда это было? — спросил я. Руки у меня дрожали. Я не хотел услышать ответ.

— Когда я приезжал к тебе, еще в университете.

Он специально говорил так неопределенно.

— Ты много раз приезжал. Когда именно?

— В начале второго курса, когда я приехал посмотреть на «U2»[78].

Надо было слушать, что мне подсказывали инстинкты. У меня в голове сразу всплыла сцена из «Несколько хороших парней»[79], когда Том Круз требует, чтобы Джек Николсон сказал ему Правду. А Джек Николсон, весь такой зловещий, смотрит ему прямо в глаза и говорит, что он не сможет справиться с правдой. Я был сейчас на месте Круза. Агги вздумалось переспать с моим лучшим другом, когда мы уже пять месяцев были вместе. Это было больно.

— Как это случилось? — спросил я, и вопрос был адресован скорее мне, чем Саймону, потому что я знал, подробностей он никогда не рассказывает.

Но, к моему удивлению, он ответил.

— Помнишь тот вечер?

Мне пришлось сказать, что я помню, но помнил я смутно. Я пил весь вечер с моим приятелем Саккбайндером (от которого с тех пор, как мы окончили университет, не было ни слуху ни духу), потому что группа нам не особенно понравилась, но мы подумали, что посмеяться-то всегда можно. Агги и Саймон ушли в музыку целиком, поэтому они пробрались к самой сцене, а мы с Саккбайндером прислонились сзади к стойке бара и пили светлое пиво, дорогое и сильно разбавленное, из пластиковых стаканов.

По версии Саймона, они пытались найти меня и Сака после концерта, но на заранее уговоренном месте встречи, то есть у ларька в том конце холла, нас не было. Агги и Саймону надоело ждать, и они решили пойти в клуб «42-я Стрит» — именно там они и поцеловались в первый раз.

Они взяли такси и поехали ко мне. Саймон признал, что пытался уговорить Агги переспать с ним, но она сказала «нет». А потом они начали так страстно целоваться, что «нет» превратилось в «Вилл вчера последний использовал», а когда и табун диких жеребцов не смог бы преградить им дорогу друг к другу, Саймон помчался в круглосуточный магазинчик в гараже и слетал туда и обратно за три минуты, чем на добрых тридцать две секунды побил мой собственный рекорд в этой области. Они это сделали на диване на первом этаже. Дважды. Потом Агги прокралась наверх и легла спать на полу в моей комнате, потому что меня вырвало на постель и сам я лежал поперек кровати полностью одетый.

Утром я проснулся в нижнем белье и припомнил чудовищное путешествие домой и штраф в десять фунтов на химчистку, который содрал с меня шофер такси перед тем, как выбросить меня на улицу. Я огляделся — на кровати были свежие простыни. Агги даже прибрала в комнате. Мне было так стыдно, что я набрался и не встретил ее после концерта, что весь день я старался вести себя с ней как можно лучше. Купил ей коробку конфет, повел ее на «Метрополитен» в «Корнерхауз»[80] и вечером приготовил ей ужин. Она же, в свою очередь, не жаловалась, что в ее косметичке была рвота, и угостила меня где-то обедом. Мы, должно быть, с ума сводили друг друга взаимным чувством вины.

Саймон закончил облегчать свою душу, рассказав мне, как на следующий день Агги сказала ему, что, если он хоть раз заикнется о том, что случилось, она его убьет. И не потому, что она боялась меня разозлить, а потому, что знала — это разобьет мне сердце.

Я по тону Саймона чувствовал, что он думал, будто сейчас поведает мне все свои грехи, как католическому священнику на исповеди, и я тут же немедленно его прощу, как будто те силы, которые он приложил, чтобы быть со мной честным, были уже достаточным наказанием за предательство. Он, наверное, и вправду искренне сожалел о содеянном, но я не мог избавиться от мысли, что в какой-то степени он наслаждается этой сценой. И вот он уже безукоризненно играет роль мерзавца, обуреваемого угрызениями совести. Я сказал ему, чтобы он написал об этом песню, и бросил трубку.

Пять минут я ругался на телефон, потом у меня кончились проклятья и текила. Я попробовал дозвониться до Алисы, потому что сейчас она была мне нужна, как никогда. У нее все еще работал автоответчик. Я оставил ей в качестве сообщения нечто совершенно нечленораздельное и подумал, на что бы мне отвлечься. Мое внимание привлекла тетрадь Сьюзи Макдональд по английскому, выпавшая из моей сумки. Я поднял ее с пола и подумал, не проверить ли мне все работы моих восьмиклассников. И хотя я, наверное, разобрался бы с ними быстрее, чем обычно, я знал, что заниматься этим лучше при свете дня, на свежую голову. Рассеянно пролистывая с конца ее тетрадку, я наткнулся на несколько записок для Зелан Вилсон — они сидели за одной партой. Записки пестрели ошибками. Еще там был неплохой рисунок — Терри Лейн, известный ловелас из того же класса, а ниже надпись: «Терри Лейн! Дай и мне!». Я рассмеялся и перевернул страницу — там зеленой ручкой почерком Сьюзи Макдональд было написано: «Мистер Келли — болван».

Я поставил ей за сочинение три балла из двадцати и очень крупно написал: «Зайди ко мне».

Опять вернувшись в конец тетрадки Сьюзи, я нашел две пустые страницы и вверху крупно, кривыми заглавными буквами написал: «Я хочу…»

24:14

Я хочу…

1) Я хочу забыть Агги.

2) Я хочу переехать на хорошую квартиру.

3) Я хочу бросить преподавание.

4) Я хочу приключений.

5) Я хочу стать сильнее (физически).

6) Я хочу больше любить людей.

7) Я хочу пообедать с Джоном Хьюзом[81].

8) Я хочу еще чипсов.

9) Я хочу снять фильм лучше, чем «Славные парни»[82].

10) Я хочу состариться с достоинством.

11) Я хочу бросить Мартину, но так, чтобы ее сердце не было разбито.

12) Я хочу когда-нибудь пожить в Бразилии.

13) Я хочу мира во всем мире (ну, пожалуйста!).

14) Я хочу знать, чем же я был так плох, что Агги вообще пришло в голову переспать с Саймоном?

15) Я хочу знать, почему все-таки небо голубое.

16) Я хочу, чтобы мои родители опять были вместе.

17) Я хочу бросить курить.

18) Я хочу жениться.

19) Я хочу, чтобы Алиса была сейчас со мной.

20) Я хочу завести кошку.

21) Я хочу, чтобы о моей жизни сняли фильм.

22) Я хочу чистое полотенце.

23) Я все еще хочу, чтобы Саймон погиб в страшных муках.

24) Я хочу, чтобы у меня никогда не кончались сигареты.

25) Я хочу стать чьим-нибудь отцом (когда-нибудь).

26) Я хочу верить во что-нибудь необъяснимое.

27) Я хочу принцессу Лею.

28) Я хочу уметь играть на гитаре лучше Саймона.

29) Я хочу быть героем.

30) Я хочу спать.

ВОСКРЕСЕНЬЕ

8:08

Голова моя дернулась и глаза раскрылись едва не со скрипом, когда звонок телефона вырвал меня из небытия. Со сна я плохо ориентировался, но все-таки смог на ощупь обнаружить источник шума. Беззвучно пукнув, я поднял трубку — как раз в тот момент, когда телефон начал звонить во второй раз. Тем не менее мне пришлось минуты две стонать и потягиваться, пока мой мозг, который все еще на пару шагов отставал от тела, наконец сообразил, что происходит. Со мной кто-то разговаривал. Я определил, что использует он для этого английский язык. Теперь мне предстояло составить слова в каком-нибудь разумном порядке, чтобы осмысленно встроиться в разговор.

— Прости, что не перезвонила тебе, Вилл. Я просто…

Говорившего я не узнал.

— Не извиняйся, — слабым голосом сказал я, почесывая пах. — Скажи только, кто ты.

— Это я, Алиса.

— А, да. Неплохо, — сказал я. — Который час?

— Десять минут девятого. Воскресенье. Утро.

— До меня, конечно, доходили слухи, но лично я никогда не свидетельствовал, что такое время и вправду существует. Десять минут девятого, воскресное утро. Подумать только.

Я покончил с детсадовским юмором и уже собрался загнуть нечто сюрреалистическое по поводу разнообразных теорий, которые приходили мне в голову за последний месяц относительно времени, пространства и природы реальности, как вдруг Алиса расплакалась.

— Алиса, прости меня, пожалуйста, — извинился я. — Я дурак. Не обращай на меня внимания.

— Ты тут не при чем, — ответила она.

Пока она рассказывала, что случилось, я был весь внимание. Брюс явился в субботу вечером домой «с работы» и спокойно заявил, что уходит от Алисы к другой женщине. Со стороны Алисы последовали слезы и крики, после чего ему хватило порядочности признать, что этой «другой женщиной» была Анжела, его начальница. А когда Алиса спросила, как давно это у них, он сказал только, что переезжает прямо сейчас, а за своими вещами зайдет попозже. Вот такие пироги, как говорится. Меньше чем за полчаса целых пять лет совместной жизни превратились в пыль.

Имея на руках всю эту информацию, я мог наконец приступить к роли лучшего друга и надежной опоры, какой была для меня в свое время Алиса, когда меня бросила Агги, и ничто не могло меня остановить. Моей прямой обязанностью было утешить ее и приободрить, но, к собственному стыду, я не чувствовал себя в состоянии справиться с этой задачей. Все, что приходило мне в голову, казалось либо глупым, либо бестактным — для кого-то вроде Мартины вся эта чуть была бы как манна небесная, но Алису этим можно было только обидеть. Она заслуживала чего-то настоящего, а не бессмысленных банальностей, но ничего иного у меня не было. Вот она, моя лучшая подруга, ей больно, и во всем английском языке не найдется слова, способного остановить эту боль.

Но и штампы существуют на свете не без причины. Они нужны, чтобы заполнять паузы в разговоре — тогда говорящий чувствует себя не таким беспомощным. Кроме того, они не вызывают дополнительного раздражения. Поэтому я представил, что бы сделала на моем месте Барбара Вайт. Во-первых, она задала бы ряд вопросов — пусть даже ответы на них очевидны — и так проявила бы свою заботу.

— У тебя все в порядке?

— Нет, у меня все не в порядке, Вилл. Я раздавлена. Совершенно раздавлена. Я и не думала, что со мной может такое случиться. Он говорил, что любит меня. Он говорил, что хочет на мне жениться. Говорил, что всегда будет меня любить. Он лгал мне. Лгал. — Она снова расплакалась.

В голове у меня было пусто, и дух Барбары Вайт опять взял надо мной верх.

— Тебе, наверное, нелегко.

— Поверить не могу, что он ушел. — Алиса не замечала, какую бессмыслицу я несу. — Ушел. Что мне теперь делать? С тех пор, как он ушел, я ни к чему не притронулась — сижу и реву. Кошка нагадила в ванной на пол, мне надо готовиться к завтрашней встрече со старшим менеджером, я собиралась сегодня покрасить кухню — а я ничего не могу делать. — Она сардонически рассмеялась. — А кошку я все равно ненавижу. Этой чертовке Брюс всегда нравился больше, чем я.

— Ну, раз он ушел, теперь она, наверное, будет любить тебя больше, — глубокомысленно заметил я.

Алиса опять принялась плакать.

Я выключил режим Барбары Вайт — ни мне, ни Алисе лучше от него не становилось. Вместо этого я сделал то, что должен был сделать с самого начала, — решил положиться на мою природную способность видеть Вещи Такими, Какие Они Есть. И так же о них говорить.

— Понимаешь, Алиса, — сказал я, забираясь обратно в кровать, — такие дела: жизнь — это толстая старая задница. Так было всегда и всегда будет. — Мне стало холодно, и я натянул одеяло на плечи. — Я понимаю, каково тебе сейчас. Правда. Хорошо понимаю. Вот ты живешь в счастливой уверенности, что только одно помогает тебе не сойти с ума, только одно придает всему смысл — твоя любовь, тот, кого ты любишь, и вдруг взззз! — он исчезает с горизонта быстрее, чем тасманский дьявол с новогодней шутихой в заднице. И на память о том, что он когда-то был частью твоей жизни, тебе остается только стопка фотографий, несколько писем и чертова уйма воспоминаний.

Алиса молчала. Я не знал, для кого я произнес эту маленькую речь, а потому сменил тему.

— Тебе хоть удалось немного поспать?

— Нет. Я всю ночь размышляла и плакала. Я бы и раньше тебе позвонила, но, когда мне захотелось позвонить, было уже поздно.

— Слушай, — мягко сказал я. — Ты можешь звонить мне в любое время. Утром, днем, ночью. Это, как поет Дайана Росс, «Нет такой высокой горы». — Я прокашлялся и представил ее вниманию собственный вариант этого старого, но проникновенного хита.

— Браво, — рассмеялась Алиса. — Ты настоящий друг. — Она отдышалась, а потом снова заплакала. — Ну почему он это сделал, Вилл? Я ее видела, понимаешь? Мы вместе обедали в каком-то ресторане, когда она его повысила и перевела в свой отдел. Она со мной была очень мила. Весь вечер повторяла, что нам надо будет как-нибудь с ней куда-нибудь сходить. Ей, наверное, сорок два, но она настоящая красавица. У нее личный тренер. Не знаю… А я? Что со мной не так? Почему Брюс меня больше не любит? Как он мог со мной так поступить, после стольких лет совместной жизни? Такое не проходит вдруг, за одну ночь. Он ведь давно спал с ней, а потом приходил домой и спал со мной… — Она замолчала, отчаянно всхлипывая в трубку. Моя лучшая подруга, единственный на всем белом свете человек, на которого я мог положиться, нуждалась в сочувствии, но мне нечего было ей сказать, я ничего не мог сделать, чтобы утешить ее.

Мы долго молчали, погруженные в собственные мысли. При этом мы были вместе — хоть нас и разделяли 120 миль ночного пространства.

Громко залаяла соседская собака. Я вышел из полумедитативного состояния, в которое незаметно погрузился, и встряхнул головой, стараясь вспомнить, в какой момент отключился. Кажется, я заснул.

— Алло? — позвал я. — Алло? Алиса?

— Ах, Билл, — сонно отозвалась Алиса. — Мне только что приснилось, что Брюс рядом. Мы лежали в кровати, он крепко обнимал меня, нежно целовал в шею и говорил, что любит… — Она опять расплакалась.

— Когда он придет за вещами? — спросил я.

— Вечером. Он сейчас у нее… уж и не знаю, где это. — Я чувствовал, что ей пришлось приложить все силы, чтобы сдержать новый поток слез, и ей это удалось. — Что мне делать? Я больше не могу. Он раздавил меня, я не могу его остановить… Я чувствую себя такой беспомощной.

— А что бы ты хотела сделать? — спросил я. — Хочешь, я его изобью.

— Да, — горько сказала она.

— Хм. — Я тяжело сглотнул, представив себе двухметрового Брюса. — Я, конечно, с удовольствием выбил бы из него всю дурь, но думаю, тебе стоит принять во внимание, что при моем хилом телосложении жертвой в этой ситуации окажусь я. — Алиса рассмеялась. — Несмотря на это, я готов ради своей лучшей подруги залить его пиджак от Армани собственной кровью. Все что угодно — только бы тебе было полегче.

Алиса опять посерьезнела.

— Я хочу, чтобы ему было больно, Вилл. Хочу, чтобы ему было так же больно, как мне. Он не огорчится, если я начну с кем-нибудь встречаться. Думаю, это только упростит для него ситуацию. А я хочу, чтобы ему стало невыносимо. Хочу, чтобы он страдал так же, как я.

Как я мог это исправить? Я чувствовал себя Ганнибалом из «Команды А»[83].

— Так ударь его туда, где у него самое слабое место.

— Теперь мне нелегко подобраться к нему так близко, — сказала Алиса, и я не понял, шутит она или нет.

— Я не об этом, — сказал я. — Уничтожь все, что ему дорого. Когда именно он возвращается?

— Не знаю. В пять примерно. Я сказала, что меня не будет дома. Эта стерва, скорее всего, будет ждать его на улице.

— Хорошо. — Я поискал на полу носки — у меня замерзли ноги. — У тебя будет уйма времени, чтобы заменить замки и заставить его пожалеть, что он некогда возжелал увидеть свою начальницу голой. — Пока я устраивался поудобнее, одеяло соскользнуло с кровати. В квартире стоял мороз. Я подтянул одеяло обратно, закутался по самую шею и мысленно взвесил все детали моего плана. — У тебя ведь дома радиотелефон — без провода?

— Ну да.

— Замечательно, — сказал я и добавил: — Повеселимся! — Мне не удалось сдержать улыбку — я почувствовал, что только что совершил тот шаг, который отделяет иронию от банальности. — Ты сейчас в какой комнате?

— В гостиной.

— Что ты видишь?

— Гостиную.

— Да нет, что ты видишь конкретно?

Я услышал шорох — это Алиса оглядывала комнату, и ее волосы шуршали о трубку.

— Диван, телевизор, пачку «В&Н»[84], кофейный столик, журналы: «GQ», «Marie Claire», «Экономист», аквариум, магнитофон…

— Стой, — прервал я. — Это магнитофон Брюса?

— Его гордость — свет очей и радость сердца. Такой, знаешь, по последнему слову техники. Чудовищно дорогой. — Она замолчала. — Свет очей и радость сердца… — Надвигался новый прилив слез.

— Вперед! Хватай его! — закричал я, надеясь, что мое предложение прозвучит достаточно интригующе, чтобы она забыла о Брюсе.

— Зачем?

— Просто хватай и все! — заорал я. — Взяла?

— Да.

— Неси в ванную.

Алиса молча направилась в ванную. Я слышал только тихое потрескивание в телефонной трубке.

— Быстрее! — скомандовал я. — Беги!

— Я в ванной, — сказала Алиса через пару мгновений. — Эта штуковина тяжеловата. Что теперь?

Я опять невольно улыбнулся.

— Поставь магнитофон в ванну, включи в розетку и открой кран.

Алиса нервно рассмеялась.

— Ты шутишь, да?

Мне ужасно захотелось сказать: «Нет, я совершенно серьезен». Но я не успел — в мои барабанные перепонки ударил взрыв смеха и радостный визг:

— Великолепно! «Рэдокса»[85] добавить?

Раздался плеск воды и очередной взрыв смеха. Пока мы ждали, когда наполнится ванна, Алиса напомнила мне, что я обещал навестить ее в этом месяце. Я сказал, что навестил бы ее с удовольствием, но у меня нет денег. Она предложила купить мне билет на поезд. Я был искренне тронут.

— Полная, — возбужденно объявила Алиса.

— Хорошо, — сказал я. — А теперь давай поглядим, что там у него есть из одежды.

— Я бегу в спальню! — сообщила Алиса. — Открываю его шкаф. Вижу его любимый джемпер, который мы купили в «Даффер» в Сент-Джордже, пару шелковых галстуков ручной работы, две рубашки «Агнес Би» и три костюма от Армани.

— Еще что-нибудь есть?

— Пара черных брюк от Кэтрин Хемнет и майка Томми Хилфингера[86], их было выпущено ограниченное количество, он ее обожает. Он купил ее, когда ездил в командировку в Штаты. Кстати, Анжела тоже тогда туда ездила. Стерва. Что мы с ними сделаем?

— Давай на кухню.

— Бегу, — отозвалась Алиса, не замечая, что с начала нашего разговора она еще ни разу так долго не обходилась без слез. — Погоди, я уронила майку. Прохожу через гостиную. Только что заметила пластинку — музыка из «Входит дракон»[87]. Он отдал за нее целое состояние.

— Хорошо. И ее тоже бери. Ты уже на кухне?

— Да.

— Доставай самые большие кастрюли. Налей воды и доведи шмотки Брюса до кипения. Что осталось — швыряй в стиральную машину, с отбеливателем.

— Чудесно, — воскликнула Алиса — в ее голосе звенело ликование.

— Тебе лучше?

— Я в восторге!

Опять залаял соседский пес. Мужской голос прокричал:

— Да замолчишь ты, Султан, а?

Я рассмеялся, мне на секунду показалось, что Алиса сказала «сатана».

— Что ты смеешься? — спросила Алиса.

Объяснять это не стоило. Я и не стал.

— Собери его вещи, какие еще остались, сложи в черный пластиковый пакет и выставляй за дверь.

— За дверь? Может — в мусоропровод?

— Неплохо. Если у тебя найдется краска — добавь туда же.

В течение следующего часа мы раскрасили черные туфли от Патрика Кокса белой эмульсией, предназначенной для кухонных стен (Алисина идея), продырявили все его носки (опять идея Алисы), вырезали его лицо со всех фотографий в доме и сожгли, вываляли его зубную щетку в кошачьем дерьме в ванной (естественно, моя идея) и выбросили его кожаный портфель вместе со всеми деловыми бумагами, какие были внутри, с балкона спальни (общие усилия).

— Тебе хотелось когда-нибудь сделать то же самое с Агги? — спросила Алиса. Голос ее звучал глухо, потому что она лежала на диване лицом вниз.

— Нет. — Я помолчал и немного подумал. — Ну, да. Иногда мне, наверное, хочется, но я до сих пор еще надеюсь, что мы однажды снова будем вместе. Понимаешь, Агги всегда очень серьезно относилась к своей одежде. Если бы я когда-нибудь устроил что-то в этом роде, она бы скорее согласилась на лоботомию, чем вернулась ко мне.

— Ты правда думаешь, что вы когда-нибудь снова будете вместе?

— Не знаю, — соврал я.

— У нас с Брюсом все кончено. Не хочу больше его видеть.

— Ты серьезно? — Я посмотрел на фотографию Агги, едва сдерживаясь, чтобы не попытаться проверить — можно ли оттереть с нее фломастер. — Ты это серьезно говоришь?

— Да.

— Ну, ты настоящий мужчина, не то что я.

Последовала неловкая пауза, никто из нас не знал, что говорить дальше. Первой заговорила Алиса.

— Работа. Мне осточертела работа. Я так долго и так много работала, а на самом деле это совершенно того не стоит. Я решила. Я куплю билет на самолет — ну, знаешь, вокруг света за три месяца и все такое, — и чем скорее, тем лучше. Мы с Брюсом все время об этом говорили…

И она снова заплакала.

Я представил, что три месяца не смогу с ней поговорить. Представил, как я буду бороться с жизнью в одиночку. Представил, как буду рассказывать телевизору, что ненавижу свою работу. Получилось так тоскливо, что и сказать нельзя. Я перестал это представлять.

— Никуда ты не поедешь, — сказал я почти серьезно. — У меня же день рождения!

— Ах да, — оживилась Алиса. — С днем рождения.

Я поблагодарил ее за открытку и за подарки, рассказал про историю с почтальоном. Она посмеялась и призналась, что тоже не решилась довериться Королевской почте.

— Здорово, что тебе понравились подарки. — Голос ее звучал очень искренне. — Мне больше всего нравится осел. Он напоминает мне тебя.

Я рассмеялся.

— Ура.

— По-моему, очень важно, чтобы у тебя был этот осел, — задумчиво сказала Алиса. — В тебе очень много любви, Вилл, и ей некуда деться. Может, ты будешь любить этого осла и заботиться о нем. И тебе, и ему не хватало заботы.

Я с подозрением глянул на фотографию Сэнди. Мне очень нравился мой чесоточный ослик, но я совершенно не собирался в него влюбляться — по крайней мере, так сразу. Хотя идею я оценил. Я сказал Алисе, что она устроила мне лучший день рождения за всю мою жизнь и что без нее я пропал бы. Она молча приняла мою благодарность, потом спросила:

— Что ты собираешься сегодня делать? У тебя есть планы?

— Ну, — начал я, не зная, сказать ей правду, придумать что-нибудь правдоподобное или свести все на шутку, — я думаю, не устроить ли мне для себя вечеринку-сюрприз. А сюрпризом будет то, что сам я туда не пойду. — Алиса рассмеялась. — Да нет. Посижу, наверное, дома, проведу денек с дорогими моими Мелан и Холией. Вот так.

— Вилл, давай я приеду в Лондон, — серьезно сказала Алиса. — Пожалуйста. Я еще успею на ближайший поезд. Можем с шиком отметить твой день рождения где-нибудь, посмеемся от души и забудем, что жизнь — «толстая старая задница».

Конечно, мне хотелось сказать «да», но мы оба понимали, что это рецепт настоящей катастрофы: возьмите двух взрослых людей, добавьте щепотку ранимости, одну-две бутылки вина, парочку «просто обними меня», и не успеем мы и глазом моргнуть, как Платон, вместе с его идеями о любви, отправится отдыхать, а нам придется разбираться с пагубными последствиями старой истории — как двое друзей решили стать еще ближе.

— Спасибо за предложение, но лучше не сегодня. — Я хорошо понимал, что рано или поздно пожалею об этом решении. — Может, на следующие выходные — мы тогда больше времени сможем вместе провести. Если ты приедешь сейчас, в понедельник утром тебе надо будет уезжать — так еще хуже, чем если ты вообще не появишься.

— Хорошо, — сказала она. По голосу было слышно, что она разочарована, но сам я был разочарован куда сильнее. — Счастливого дня рождения, Вилл. — И почти беззвучно она добавила: — Я люблю тебя.

— Я тебя тоже люблю, — ответил я.

Алисино «я люблю тебя» отличалось от Мартининого, как день и ночь. И это вовсе не значило, что между нами что-то такое особенное происходит. Это просто отчаяние говорило устами двух отчаявшихся людей.

Алиса стала прощаться.

— Слушай, спасибо за…

— Не за что, — сказал я. — Чепуха. Мы же все-таки друзья.

11:57

Я сидел, переключая телевизор то на программу по садоводству, то на повторение «Гранж Хилл», то на «Волтонов»[88]. Пестрый — серый с белым — голубь опустился на мгновение на подоконник, поворковал и исчез в утреннем небе. Дождь перестал, солнце ярко отражалось в сотнях дождевых капель на стекле, и они сверкали, как звезды. Я открыл окно и вернулся на кровать.

Вполне возможно, это был одновременно самый худший и самый лучший день рождения в моей жизни. С одной стороны, если бы дни рождения для меня что-то значили, этот оказался бы той последней соломинкой, которая переломила спину данному конкретному верблюду. В конце концов, мне уже двадцать шесть. Я все еще прихожу в себя после того, как чуть не стал отцом, в меня отчаянно и безответно влюблена какая-то ненормальная, я сижу в этой жалкой квартире, в губительном для здоровья районе Лондона, и в полном одиночестве разом справляю день, когда я родился, и день, когда меня бросила любимая девушка. Впрочем, именно этот момент (полное одиночество) казался мне радужным проблеском в затянутом тучами грозовом небе моего настоящего. Двадцать пятый день своего рождения я провел с Тамми и Саймоном в «Королевском дубе». Это было ужасно. Пока я, изнемогая под бременем личной трагедии, горько оплакивал ушедшую юность и загубленную жизнь, мои спутники болтали о том, что Рэй и Софи (с которыми они на паях снимали дом) вот уже две недели не покупают туалетную бумагу в общий туалет.

Зазвонил телефон.

Мой мозг отозвался на звонок через долю секунды после того, как он прозвучал, но мое тело не собиралось так быстро реагировать. Расстояние между мной и телефоном, который был погребен под грудой одежды у шкафа, казалось таким огромным, что я даже не предполагал, что сумею его преодолеть. В общем, автоответчик включился раньше, чем я дотуда добрался.

— Привет, вы позвонили мне, — сказал автоответчик с тем невыразительным акцентом, с каким говорят в восточных графствах, — говорите, что вам от меня нужно, после гудка.

Прозвучал упомянутый гудок.

— Привет, Вилл, — сказал голос Кейт, — я просто хотела поболтать. Я, наверное, перезвоню позже.

Я бросил попытки добраться до телефона и лег животом на ковер, неудобно упершись ногами в край кровати. «Стоит ли поднимать трубку? — размышлял я. — Если я отвечу, придется с ней разговаривать. Хоть она мне и нравится, я не уверен, что хочу сегодня общаться с внешним миром. Сегодня — мой день рождения. Сегодня ровно три года, как меня бросили. Сегодня — сегодня. Да, мне нравится Кейт, но мне нужно передохнуть. Я всегда могу ей перезвонить. Да, точно, я перезвоню ей попозже».

Я поднял трубку и извинился.

— Прости, что так вышло.

— А мне уже показалось, тебя нет дома, — сказала Кейт. — Тогда воскресенье было бы испорчено.

— Но мы же не хотим испортить тебе воскресенье? — ответил я и подумал — научусь ли я когда-нибудь сдерживать свое чувство вины? — Как поживаешь?

— Ничего, наверное, — она вздохнула. — После нашего вчерашнего разговора я постирала в прачечной внизу и собиралась сидеть дома, но потом Паула и парочка ее знакомых уговорили меня сходить с ними в город выпить. В конце концов я оказалась в клубе, а потом мы продолжили здесь — взяли четыре бутылки «Мартини» и смотрели вторую половину «Офицера и джентльмена»[89]. Ричард Гир может умчать меня на своем мотоцикле, когда только пожелает.

Я попытался рассмеяться, но получилось что-то среднее между презрительной ухмылкой и кашлем — я уже жалел, что взял трубку. Кейт меня совершенно не радовала, наоборот, вгоняла в невероятную тоску. Надо было слушать свою интуицию. Я не чувствовал особого желания разговаривать, а поскольку такое настроение у меня уже бывало, я понял, что если этот разговор быстро не закончить, то я начну вести себя по-хамски (еще больше, чем обычно), а тогда и до беды недалеко.

— Чем вчера занимался? — спросила Кейт.

— Да ничем особенным, — я облизнул губы и почесал затылок. — Заскочили два приятеля, и мы двинули в Вест Энд, выпить чего-нибудь. В «Бар румба». Знаешь, где это? — Она сказала, что знает. — Хорошо повеселились. Я в результате подцепил одну девицу, Аннабел зовут.

— Я так понимаю, она сейчас не с тобой, — сказала Кейт. — Ну и как она?

Я попробовал уловить хоть какие-нибудь эмоции в голосе, но там не было и намека на ревность.

— А откуда ты знаешь, что ее здесь нет? — спросил я.

— У тебя не такая большая квартира, чтобы ты мог сказать про девушку, с которой только что спал, что это «девица, которую ты подцепил». Разве не так? — ответила Кейт. — Не забывай, что я там жила.

Я рассмеялся.

— Ну да, она рано утром ушла.

Я думал, Кейт положит трубку.

— Я спросила, как она? — повторила Кейт. Не то чтобы агрессивно, но уже близко к этому.

Я ответил на вопрос.

— Честно говоря, не в моем вкусе. Глуповата. Я спросил, кто ей больше нравится из «Старски и Хатч»[90], а она сказала — Хатч, хотя все знают, что Старски был круче, потому что у него машина была лучше, и свитера, да и вообще Хатч — кретин.

— По-моему, это ты ведешь себя, как кретин, Вилл.

— Может быть.

— Определенно.

— Возможно.

— Несомненно.

— И что же нам делать? — спросил я.

— Я положу трубку, — твердо сказала она, — и больше никаких разговоров. Никогда.

— Ну пока тогда.

— Успехов.

Она бросила трубку.

Я встал с кровати и закрыл окно. Солнце уже ушло. Соседский пес в исступлении облаивал белку на дереве. Я подумал, может стоит одеться и позавтракать? Я старался думать о чем угодно, только не о Кейт и не о том, какой я идиот. Я снова залез в постель и укрылся одеялом с головой.

Если не задумываться, неопределенный статус наших взаимоотношений мог позволить моей совести спать спокойно. Но не тут-то было. Если тому, что между нами возникло, не было подходящего имени, это еще не значит, что на это можно наплевать. Мое вранье не могло не обидеть Кейт, потому что, если бы такое наговорили мне, я бы почувствовал себя опустошенным. Я просто собрал в кучу все самые отвратительные штампы поведения «настоящего мачо» и бросил ей в лицо. Я хотел, чтобы Кейт меня простила. Но этого мало — я хотел, чтобы мы снова стали друзьями. У меня был номер ее телефона. Я нацарапал его на обложке одной из тетрадок моих школьников — на тетрадке Лиама Феннеля, если быть точным, во время нашего доисторического разговора о смерти. Я помню, как в тот момент подумал, что этот ее жест означал поворотный момент в нашем знакомстве: она позволяла мне войти, стать частью ее жизни, она показывала, что доверяет мне, — единственным доступным ей способом. Это было нечто столь же личное, как поцелуй.

— Алло?

— Привет, Кейт, это я, — тихо сказал я. — Прости. Послушай, мне правда очень стыдно. Только не клади трубку, пожалуйста.

— А почему бы и нет? — сердито сказала Кейт. — Ты ведь не хочешь говорить со мной. Чего ты хочешь?

— Я хочу, чтобы все было как раньше, — сказал я. — Мы можем вернуться к этому?

— Нет.

— Почему?

— Потому.

Я понял, что она имела в виду под этим «потому», и она тоже поняла, что я это понял.

— Понимаю. Прости меня. Я соврал. Соврал, что был вчера в Вест Энде. И про то, что девушку вчера встретил, тоже соврал. Я ходил в паб, здесь, по соседству, один. Я впал в тоску и напился (именно в таком порядке), вернулся домой, позвонил моему бывшему лучшему другу и поругался, а потом заснул. — Я помолчал. — Просто хотел это тебе сказать.

— Вот и сказал, — отозвалась Кейт, будто ей было все равно.

— Я понимаю, это меня не извиняет…

— Очень верно.

— Я придал новую глубину и обогатил значение понятия «придурок».

— И выражения «втаптывать себя в грязь», — добавила Кейт.

Лед между нами понемногу растаял, все постепенно вернулось на свои места, и вот мы уже болтали с прежним задором и энергией. Я рассказал ей подробно о вчерашнем вечере, хотя и избежал упоминания об арчвейской Ким Вайлд. Ее мой рассказ немало позабавил, но кроме того, по-моему, встревожил.

— Вилл, — осторожно сказала Кейт.

— Да? — отозвался я.

— Ты же понимаешь, что ведешь себя более чем странно.

— Ты о чем? — спросил я. — Но я же еще не совсем сбрендил, а?

— Ну… — протянула она.

— Ну?.. — переспросил я.

— Мне бы не хотелось, чтобы это прозвучало бестактно, но мне кажется, что если бы я остановила на улице сотню представителей пресловутой общественности и рассказала им, что вчера ты раскромсал демо-кассету своего лучшего друга и отправил ее ему по почте, потом позвонил и оставил оскорбительные сообщения на автоответчике, уныло сидел в одиночку в пабе…

— Не забудь еще, что я одержим девушкой, которая уже три года как меня бросила, — вставил я.

— Да, и это тоже. Добавить еще, что ты разговариваешь по телефону с незнакомыми людьми и рассказываешь им выдуманные истории о том, как ты проводишь свои вечера… Ты ведь и про то, что к Марксу на могилу с друзьями ходил, тоже соврал. Ты ходил туда один, правда?

Я сказал «да» и услужливо добавил:

— И не забудь, что я пририсовал усы и кустистые брови к фотографии моей бывшей девушки и помог сегодня утром подруге уничтожить вещи парня, который ей изменил.

— Ты помог подруге уничтожить вещи ее парня?

Я рассказал ей, как все было, не упоминая о том, как между мной и Алисой вдруг возникло неуловимое сексуальное притяжение. Ее особенно шокировал эпизод с зубной щеткой и кошачьим дерьмом.

— Да ты с ума сошел! — воскликнула Кейт. — Ты совершенно ненормальный!

— К тому все и идет, — пошутил я. — Но, вроде, я еще не до конца сбрендил.

— Вилл, — сказала Кейт, — разве ты не замечаешь, что ведешь себя не нормально? Все до единого из опрошенной сотни представителей широкой общественности засунули бы тебя в смирительную рубашку — ты бы и ахнуть не успел.

Я почесал в затылке и решил, что пора выбираться из постели. «Кейт, — подумал я, натягивая джинсы, — в чем-то, может быть, и права».

— Понимаешь, это Грань, — объяснил я ей.

— Что?

— Грань, — повторил я. — Знаешь выражение «быть на Грани»?

— Да.

— Ну вот, я думаю, что подошел к ней настолько близко, насколько это вообще возможно, чтобы при этом не свалиться вниз. Ты не первая говоришь мне, что я странно себя веду. Уйма народу уже об этом говорила, но никто так и не сказал мне ничего нового. — Я помолчал секунду, пока натягивал майку. — Я тебе, наверное, кажусь чокнутым, но поверь мне, в своем положении я веду себя вполне осмысленно. Все началось с Агги. Да, именно с нее. Она сказала, что всегда будет любить меня. Я поверил ей на слово. А сейчас ей все равно. — Я достал из шкафа рубашку и начал ее надевать. — Возьмем, к примеру, Алису. Если бы она принялась засыпать Брюса и его новую девушку угрозами по телефону, он бы пошел в полицию, и ей бы в судебном порядке запретили это делать. Но куда идти ей самой? Общество — а я это слово просто ненавижу — не придумало для нее никакой защиты. Его поведение считается нормальным, а ее объявят одержимой. Но разве любовь — это не одержимость? Разве не в этом ее суть? Она поглощает тебя, порабощает твой рассудок, подчиняет себе, а все говорят: «Какая прелесть, они влюблены». Но когда все заканчивается, и ты начинаешь засыпать свою бывшую возлюбленную письмами, написанными куриной кровью, тебя вдруг объявляют сумасшедшим, потому что ты готов на все, на все что угодно, только бы ее вернуть. Скажи мне, разве это справедливо?

Повисло долгое молчание. Кейт нервно кашлянула.

— Но ты ведь не посылал Агги писем, написанных куриной кровью, правда?

— Да ты что, думаешь, я шаман Вуду какой-нибудь? — пошутил я.

— Хорошо. — Кейт облегченно вздохнула. — Вот это было бы уже слишком.

14:15

Я как раз собирался признаться Кейт, как в один из самых «безумных» моментов своей жизни мне пришла мысль убить Агги, но тут телефон два раза пискнул, прервав ход моих мыслей. У меня на мгновение упало сердце — я подумал, что сломал его, но потом Кейт объяснила, что двойной гудок означает, что меня ожидает еще один звонок. Когда я звонил в «Бритиш Телефон», чтобы перевести линию на себя, оператор спросил, нужна ли мне эта услуга. С моей стороны это было, наверное, некоторым выпендрежем, но так как это ничего мне не стоило — а в тот период жизни я еще считал, что мне могут позвонить одновременно сразу два человека, — я согласился. Кейт объяснила, что делать, и я нажал на кнопку со звездочкой.

— Алло? Вилла можно?

Звонил мой брат.

— Это я, Том, — ответил я, недоумевая, что ему нужно. — А ты кого ожидал услышать?

— Я не знаю, — ответил Том без выражения. Голос у него в четырнадцать не просто сломался, а можно сказать, рассыпался в прах, не сохранив и намека на выразительность. — Я думал, ты с кем-то живешь.

Я вернулся мысленно к тому двадцатиминутному разговору, который между нами произошел, когда я сказал ему, что нашел работу, а он мне ответил: «Неплохо, я тоже когда-нибудь заведу себе холостяцкую квартирку». На что я сказал, что к тому времени, как он заведет себе холостяцкую квартирку, мама с отцом уже умрут. А он стал обижаться, что я шучу про смерть родителей, а я сказал, что не имеет смысла прятать голову в песок, потому что мы все к этому рано или поздно придем, а он убежал наверх и поставил своего Боба Дилана, да так громко, что взроптали соседи.

— Я тебе говорил, — сказал я. Тут я вспомнил о Кейт. — Слушай, я сейчас говорю с другим человеком. Я тебе перезвоню. — Я потянулся к кнопке со звездочкой, но передумал. — Погоди-ка секунду, — сказал я Тому, — я сейчас вернусь к тебе. — И нажал на звездочку. Линия снова переключилась на Кейт. — Алло, Кейт? Прости, а? Это мой младший брат. Можно я тебе перезвоню попозже?

— Нет проблем, мистер Пришелец, — ответила Кейт. Она меня уже во второй раз так назвала. Я как раз собирался спросить, что она имеет в виду, как вдруг в голове что-то щелкнуло, и я понял — это намек на «Девушку Грегори». Стало так хорошо, будто я только что нашел смысл жизни.

— Нет проблем, миссис Пришелица, — радостно отозвался я.

— Потом поговорим. — Она хихикнула и добавила: — С днем рождения!

Мы с Томом не были особенно близки. Только последние пару лет я начал считать его частью рода человеческого. Нас разделяло восемь лет — о чем мои родители думали, я не знаю. Может, он получился по ошибке. Но даже если так, в последнее время он превратился во вполне персонифицированную ошибку. Да, он был ленивый, вечно совался не в свое дело и постоянно брал вещи без спросу, но было в нем что-то такое, что делало его для меня привлекательным. Мы редко дрались, потому что он был слишком отрешенным, чтобы категорически мне на что-то возразить. Когда он родился, я решил дать ему понять, кто здесь главный, и потратил следующие несколько лет на изобретение все более и более изощренных способов, как довести его до слез — прятал его соску, строил рожи из-за спинки его кроватки, говорил ему, что у него аллергия на мороженое и что он от него задохнется, но все, что я делал, было ему до лампочки. Я подозревал, что он получил от родителей двойную порцию (то есть и мою порцию, кроме своей) генов, которые заведуют способностью освобождать голову от хлама, что, по моим соображениям, полностью объясняло мою неспособность относиться беззаботно к чему бы то ни было.

— Итак, что я могу для тебя сделать?

— Просто хотел поздравить тебя с днем рождения, — ответил он. — Что поделывал?

— Ничего особенного, — сказал я как ни в чем не бывало. — Развлекался помаленьку со здешними приятелями. Ходили в паб, выпили по пинте, потом зашли к одному знакомому и посмотрели несколько гонконгских боевиков — «Пьяный мастер II», «Светлое будущее II» и «Легендарный кулак».

Дело не в том, что недавние события не научили меня, что врать подобным образом — глупо. Это-то я запомнил. И очень хорошо. Но как старший брат Тома и, возможно, единственный в этой семье, которая разваливалась у него на глазах, кто способен был оказать на него хоть сколько-нибудь стабилизирующее влияние, я чувствовал, что должен быть тем, на кого он сможет равняться. Может быть, я даже надеялся стать для него таким же важным человеком, каким старший брат Саймона, Тревор, был для нас с Саймоном в нашем детстве. Даже много лет спустя, уже после того, как Тревор погиб в автокатастрофе в двадцать один год, мы с Саймоном только и мечтали, что отрастить усы, водить развалюшный «Мини Купер»[91] и «кадрить телок» в темных капроновых колготках. Помню, как Саймон лаконично выразил суть нашего восхищения, когда годы спустя сказал о брате: «Он как Фонз из „Счастливых дней“[92], только его можно потрогать». Тревор был крут. Глядя на него, мир казался проще.

— Где моя открытка? — спросил я у Тома.

— Там же, где открытка на мое семнадцатилетие, — откликнулся он.

Я пропустил это мимо ушей и попытался придумать такую тему для разговора, которая не вызвала бы у него столько энтузиазма.

— Как твои экзамены?

Том громко щелкнул языком.

— Экзамены, — рассеянно повторил он. — Думаю, у них все хорошо.

Он был преисполнен намерений учиться в Оксфорде, потому что Аманда, его жизнерадостная подружка и потенциальная возлюбленная, подала туда документы. Мама позвонила мне еще в начале недели и рассказала о результатах его пробных экзаменов, которые, мягко говоря, были не из тех, что позволяют вам тут же очутиться в первоклассном высшем учебном заведении. Мне было его немного жаль, а мама сказала, что без Аманды он будет сильно скучать.

— Ты уже решил, куда будешь поступать? — спросил я тоном настоящего старшего брата.

— Мама тебе уже сказала? — спросил Том в ответ.

— А что она должна была мне сказать?

— Похоже, в Оксфорд я не попаду. — В его монотонной речи не прозвучало и намека на какие-либо эмоции.

— Не попадешь, если у тебя и дальше пойдут такие оценки. Что прогнозировали учителя?

— Три А.

— А ты что получил?

— В и два U.

Ради него я попытался посмотреть на все это с оптимистической точки зрения и рассказал ему байку о том, что в Ноттингеме больше женщин на одного мужчину, чем в любом другом месте королевства. Его это не впечатлило. В ответ он начал перечислять все за и против тех пяти мест, куда можно было бы пойти учиться. Слушать это было чудовищно скучно. Я опять сменил тему.

— Где мама?

— Она сказала, что позвонит тебе вечером, — ответил Том невнятно.

— Ты ешь, что ли?

— Ага. Обедаю, — объяснил он, что-то пережевывая. Похоже, ему со мной было не менее скучно, чем мне с ним. — Сэндвич с яичницей и жареной курицей. — Хотя мне хотелось его придушить за полное отсутствие хороших манер, он меня невольно забавлял. — Мама ушла к тете Сьюзен, — продолжил Том, — а потом она заедет за бабушкой. — Я кивнул, вспоминая историю с кендальским мятным пирогом, хотя кивать по телефону не имело смысла. — Она вернется после четырех или даже после пяти.

— Еще что-нибудь интересное? — Я собирался спросить, как там отец, но передумал. Отец, скорее всего, взбесился, узнав про то, как Том сдал экзамены. Не стоило это ворошить.

— Я видел ту девушку, с которой ты когда-то встречался, — четко сказал Том. Возможно, он из вежливости отложил сэндвич, хотя, скорее всего, он его просто доел. — Как там ее звали?..

— Агги, — ответил я, изображая равнодушие. — Ее звали Агги. Наверное, и до сих пор так зовут.

— Ага, ну так я ее видел в прошлую субботу в торговом центре, в «Броадмарше». Она выходила из отдела «Индекс», где по почте торгуют.

— Она про меня что-нибудь говорила?

— Нет. Спросила, как я поживаю, как у меня дела — и ушла.

— А больше ничего не говорила?

— Нет.

— Она одна была?

— Ага. Она ничего, симпатичная. — Том сказал это таким тоном, как будто пришел к подобному выводу, используя новейшие методики сравнительной классификации.

— Знаю, — нетерпеливо сказал я, а про себя подумал, что, если он сейчас мысленно раздевает мою бывшую девушку, я его так отделаю, когда приеду на Рождество, что он на всю жизнь запомнит.

Я сопротивлялся искушению сколько мог, но потом не сдержался.

— Так она точно про меня не спрашивала, ты уверен?

— Да, я уверен, — театрально заверил меня Том. — Ни тайных посланий, ни скрытых рукопожатий и ни слова о тебе.

Я вздохнул, но не так громко, чтобы Том мог услышать.

— Ну, больше ничего нового, — сказал Том. — С днем рождения. Может, увидимся, когда домой приедешь.

— Ага, — сказал я. — Пока.

Я подумал про Агги и про дни рождения. В качестве упражнения в самоистязании я составил список всех подарков, какие она подарила мне на дни рождения:

20 лет

Бутылку лосьона после бритья «Поло».

«Ребекка», Дафна дю Марье.

«Монти Пайтон и Святой Грааль»[93].

21 год

«Лучшее из „Мокамбы и Умника“», части 1,2.

«Лакомый кусочек» Маргарет Этвуд.

Солдатик.

Антология поэзии э.э. камингса[94].

22 года

«Let it bleed», Ролинг Стоунз.

Сборник хитов Берта Бахараха.

Пачку конфет ассорти с ликером.

Семейные трусы из «Маркс и Спенсер».

23 года

Она меня бросила.

Я составил еще один список — то, что я купил ей на разные дни рождения:

19 лет

«Фейм Эньюал» за 1982 год.

«Сны Англии», Джона Сэведжа[95].

«Жизнь прекрасна».

20 лет

«Звездные войны».

Платье, которое ей понравилось в секонд-хэнде в «Аффлукс Палас», Манчестер.

Лучшие хиты «Смит», часть 2.

21 год

Бутылку «Бейлиз»[96].

«Империя наносит ответный удар».

«Двери» Оливера Стоуна[97].

Простое серебряное кольцо из «Аргос».

22 года

«Лучшие песни Скотта Уокера и Братьев Уокер». Бетти Блу.

«Лучшее из Хэнкока» Гэлтона и Симпсона[98].

Подарки на двадцать второй день рождения я ей так и не подарил. Она к тому времени уже бросила меня и не отвечала на звонки. Они до сих пор лежат у меня в шкафу, под кучей одежды, которую я больше не ношу. Они до сих пор обернуты в подарочную бумагу с рисунками любимой художницы Агги. Однажды в маниакально-депрессивном настроении я даже думал торжественно сжечь все, что Агги мне подарила, но я все-таки не из тех, кто выколет себе глаз, лишь бы позлить тещу. Вот только на книги я смотреть не мог, потому что она писала на них послания — что-нибудь про книгу или про то, как она меня любит. Когда все было кончено, я собрал их с полки и сдал в магазинчик «Оксфам» в Западном Бриджфорде.

Как это ни странно, мы с Агги так и не произвели Обмен Пластиковыми Пакетами — это такая любопытная церемония, которую устраивают все распавшиеся пары. Бывшие любовники пытаются вести себя, как взрослые люди, и возвращают друг другу вещи — всегда в пластиковых пакетах, — но не падают при этом в обморок. Одна из сторон, конечно, всегда портит элегантность происходящего тем, что убивается по поводу разрушенных отношений. И Агги знала, что этой стороной буду я. Я попробовал обмануть ее и договориться об обмене через ее маму. Я насочинял, что оставил в комнате ее дочери нечто очень важное, крайне нужное мне для работы, которую я пытаюсь получить, но, вспомнив эпизод, когда я Явился К Ней Домой Пьяный В Стельку, она сказала, что сначала спросит Агги, а Агги, естественно, сказала нет. Поэтому в нашей великой любовной войне ниже перечисленные вещи, принадлежавшие когда-то мне, Пропали Без Вести:

• Сборник музыки шестидесятых, который Саймон сам составил и записал мне на кассету.

• Запасной ключ от замка моего горного велосипеда.

• «Nevermind» Нирваны.

• Одна черная футболка.

• «Миф о красоте» Наоми Вульф.

• Пара красных бейсбольных ботинок.

• Солдатик.

• Работа по истории за первый курс, озаглавленная «Рассуждения о причинах Второй Мировой войны» (построена хорошо, но несколько оригинальных мыслей не помешали бы).

• Отцовские часы.

• Видеокассета с тремя сериями третьего сезона «Черной гадюки» и одной серией «Команды А».

• Мой экземпляр «Над пропастью во ржи».

• «Ненадежные воспоминания» Клайва Джеймса.

• «Невыносимая легкость бытия» Милана Кундеры.

Но с другой стороны, у меня были и военнопленные:

• «Звездные войны».

• «Империя наносит ответный удар».

• Три пары сережек.

• «Фейм Эньюал» (1982).

• Полное собрание сочинений Шекспира.

• «Убийство Роджера Экройда» Агаты Кристи.

• «Страх и ненависть в Лас-Вегасе», Хантер С. Томпсон.

• «Всадники», Джилли Купер.

• Ее экземпляр «Над пропастью во ржи».

• Лучшие хиты «Претендерс».

• «New Order», Текник.

• Четыре номера «Marie Clair».

• Калькулятор.

• 25 конвертов формата А4.

• Пара черных колготок 60 ден из «Маркс и Спенсер» (не ношеные).

14:42

Мне хотелось тут же перезвонить Кейт. Я так по ней скучал, как не скучал ни о ком со времен Агги. Чем больше я о ней думал, тем легче мне становилось. Чуть сосредоточившись, я мог воссоздать в голове все согревающие душу оттенки интонаций ее голоса, вспомнить, как она говорила о жизни, фильмах, похоронах, карьере и любви — это было так восхитительно, что почти невозможно передать словами, а это значило, что в голове у меня потихоньку начинается кутерьма. Мне пора бы уже отучить свою голову опережать события и научиться воспринимать вещи по мере поступления. В качестве упражнения для силы воли и небольшой диверсионной операции я пообещал себе, что позвоню Кейт не раньше, чем раз и навсегда изведу бардак в квартире. Удручала полная невозможность найти в этом беспорядке то, что нужно. У меня уже даже чистая посуда кончилась — а запах гниющей еды, растаявшее мороженое на ковре, недоеденные бутерброды, которые засыхали и скручивались прямо на глазах, тарелки с присохшими к ним спагетти, которые едва ли не вслух умоляли, чтобы их избавили от невыносимых страданий? — катиться ниже было уже некуда. Я собрал грязную посуду и отнес ее на кухню. Потом опустился на карачки и попытался оттереть мороженое с ковра — оно было непоколебимо, оно намертво пристало к ворсу. Потом я сложил все школьные тетради в аккуратные стопки вдоль стены и вытряхнул содержимое чемодана в шкаф, после чего мне пришлось налечь на дверцы, чтобы их запереть, как будто моя одежда — это орды безумцев, рвущихся прочь из сумасшедшего дома. Теперь комната начинала напоминать то помещение, на которое я две недели назад оформил полугодовую аренду. Я набил пластиковый пакет от «Асда», который служил мне мусорным ведром, всякого рода останками и обломками: недоеденный батончик «Марс», раскрошенные «Хула-Хупс», приглашения от «Барклайс» прийти и получить кредитную карточку и многое другое. Я собирался сунуть туда же письмо от телевизионщиков, но потом передумал. Оно было адресовано Жильцу. Я инстинктивно потянулся к своему фломастеру и написал: «Таковой не проживает». Потом засунул письмо в карман пальто, чтобы отослать его обратно, — зовут меня не Жилец, в паспорте стоит совсем другое имя, и я вовсе не собирался отзываться на эту кличку, только чтобы потрафить каким-то ленивым бюрократам. Да, я повел себя как сварливый, угрюмый и жалкий тип, но должен признаться, меня это позабавило.

Всю неделю я замерзал по ночам, потому что мистер Ф. Джамал совершил большую ошибку и поставил диван-кровать под окном. Это была дурная идея — в частности потому, что окна были настолько неисправны, что влетающие в них сквозняки могли бы наполнить паруса небольшой яхты. Чтобы исправить ситуацию, я перетащил диван-кровать к противоположной стене, то и дело останавливаясь и расправляя ковер, который постоянно собирался складками, отчего колесики дивана буксовали. И хотя новое положение вещей означало, что я не смогу полностью открыть дверь ванной комнаты, единственный оставшийся вариант заставил бы меня перекрыть выход из этой адской дыры. Словом, больше я не экспериментировал и оставил диван на новом месте. Обливаясь потом после этого небольшого физического упражнения, я рассудил, что пора сделать перекур. Однако моя совесть и слышать об этом не хотела. В общем, я продолжил неистово переставлять мебель, пока кураж не прошел. Я решил, что оба шкафа будут смотреться значительно лучше, если их передвинуть к стене напротив кухни, иначе они выглядели слишком внушительно. Немного посомневавшись, не стоит ли мне сначала все из них вынуть, я начал сражаться с тем шкафом, что поменьше.

Сперва я покачал его из стороны в сторону, но тревожный скрип и треск подсказали мне, что так я далеко не продвинусь. Тогда я зашел сбоку, уперся в него плечом и сильно надавил, будто мы с ним — два игрока в регби. Потребовалось потратить немало сил, чтобы его расшевелить, но когда он наконец сдвинулся с места, что-то царапнуло по обоям и упало на пол. Я оставил шкаф в покое — вмешалось мое живое воображение, которое предположило, что это, должно быть, полуразложившаяся человеческая рука, и именно она, наверное, несет часть ответственности за то, что в комнате так пахнет. У меня мелькнула мысль — пусть и наполовину шутливая, — что не будет ничего удивительного, если злая судьба, которая преследовала меня последние двадцать шесть лет, устроит так, что Кейт, та самая Кейт, в которую я влюбился после пары телефонных разговоров, окажется серийным убийцей. Когда я обнаружил, что это не один, а целых два предмета и отрубленной конечности среди них нет, то вздохнул с облегчением, хотя и не без некоторого разочарования. На полу лежал конверт с фотографиями и щетка для волос.

От того, что попало мне в руки (я имею в виду фотографии, а не щетку), у меня захватило дух. Голова моя закружилась, и я сел, прижимая фотографии к груди. Я чувствовал, как вызванный этой находкой адреналин со свистом несется по жилам. Я не сомневался, что среди этих снимков будут и фотографии Кейт, моей Кейт, Кейт, которая наполнила собой мои мечты — Кейт, которую я никогда не видел. Но тут до моего сознания с курьерской почтой добралось послание от моей совести.

«Рассматривать чужие фотографии, — говорилось в нем, — без согласия владельцев — это нарушение моральных прав личности, которое равносильно таким прискорбным поступкам, как чтение чужого дневника или личных писем. Настоятельно рекомендую тебе оставить эти фотографии в покое — ведь ты надеешься, что на каком-то из снимков она может оказаться голой».

«Чушь, дерьмо собачье! — отвечало мое сознание с напускной храбростью. — Я хочу взглянуть. И немедленно!»

У меня не было достаточной силы воли, чтобы отложить фотографии не глядя. Это были не просто фотографии — речь шла о снимках человека, которого я больше всего на свете хотел увидеть.

«Вот, наверное, что чувствуют слепые, когда удачная операция возвращает им зрение, — думал я. — В первый раз в жизни они могут просто смотреть и верить своим глазам».

Это были отпускные снимки, и, насколько я мог судить, их сделали летом в Париже. По большей части там присутствовали поодиночке или вместе две девушки лет около двадцати, но кроме того, попадались фотографии нижней части Эйфелевой башни, Триумфальной Арки и Лувра. Я выбрал из пачки по одному удачному портрету каждой девушки, чтобы рассмотреть их повнимательнее. У одной были длинные вьющиеся темно-коричневые волосы — она собрала их в хвост, но они все равно казались непослушными. Она не красилась, хотя кожа у нее была довольно бледная. Зато губы у девушки были яркие, а в ушах — серебряные сережки-гвоздики. На ней была простая белая футболка и джинсы. Кроме того, было понятно, что она выше другой девушки. Еще я заметил, что у нее приятная улыбка.

Вторая девушка, насколько я мог разобрать, была натуральной блондинкой (либо работал очень хороший парикмахер), волосы у нее были пострижены в короткое четкое каре. Несмотря на то, что она показывала язык, отчего лицо перекосилось, было понятно, что она очень привлекательна — честно говоря, привлекательнее своей темноволосой подруги. Ее загорелая кожа очень хорошо сочеталась с серо-голубым цветом глаз. Шею ее обвивал белый шифоновый шарф, а в ушах тоже были сережки-гвоздики. На ней был желтый топ на бретельках и короткая синяя юбка в клетку. Еще я заметил, что у нее обалденные ноги.

«Если выбирать только за внешность, — сказал я себе, — то я хотел бы, чтобы Кейт оказалась блондинкой».

Я позвонил Кейт.

— Привет, Кейт. Это Вилл.

— Алло, — радостно сказала Кейт. — Как там твой брат?

— Ничего, — сказал я, теребя уголок фотографии светловолосой девушки. — Раздумывает, в какой университет поступать.

Мне не терпелось выяснить, кто из двух девушек — она. Но мне не хотелось спрашивать в лоб. Не знаю, почему. Мне кажется, во многом в моем смущении виновата была совесть.

— Скажи, чтобы не заморачивался, — посоветовала Кейт. — Посмотри на меня.

Я так и сделал. То есть я посмотрел на фотографии девушек, которые держал в руках. Кейт начала говорить о том, как много можно узнать о жизни, если просто жить, но я отключился, сосредоточив все внимание на фотографиях. Я встал с кровати и подошел к стене, где висела карточка Агги. Я расположил двух возможных Кейт по сторонам Агги и подумал, случится ли так, что настанет день, когда я буду вынужден изуродовать одну из этих фотографий?

Больше ждать я не мог.

— Какого цвета у тебя волосы?

— У меня? — недоуменно переспросила Кейт. — Не понимаю. Какое отношение это имеет к кейнесианской экономике?

— Никакого, — робко отозвался я. — Но все равно, пожалуйста, скажи, какого цвета у тебя волосы.

— Мои волосы?

— Ну да, твои волосы.

— Рыжеватые. А почему ты спрашиваешь?

— Не коричневые?

На этих фотографиях не было Кейт. Меня тут же охватило разочарование. Я швырнул снимки в пакет-ведро и приготовился поскорее прекратить этот разговор, потому что почувствовал, что тучи моей обиды сгущаются.

— Конечно, они не от природы рыжие, — заявила Кейт через некоторое время. — На самом деле они такого унылого коричневатого цвета. В этом я пошла в отца.

— Ты же сказала, что они не коричневые, — огрызнулся я.

— Они не коричневые, — сказала Кейт, и в ее голосе мелькнула легкая тень тревоги из-за того, что я считаю цвет волос настолько важной вещью. — Они были коричневые. А теперь рыжие. Это довольно просто, знаешь ли.

Я засунул руку в пакет, достал обе фотографии и внимательно их изучил. Пелена упала с моих глаз. Теперь брюнетка была для меня самой прекрасной девушкой на земле. Я вернул блондинку в пакет и улегся на кровать, держа перед лицом фотографию настоящей Кейт.

— Мне нужно тебе кое в чем признаться.

— Звучит заманчиво, — сказала Кейт. — Я слушаю.

— По-моему, я нашел твои летние фотки, — заявил я, все еще немного переигрывая.

— Где я в Париже?

— Ага.

— А я думала, куда они делись… — задумчиво проговорила Кейт. — Они за шкафом были?

— Ух ты! — на секунду мне представились расставленные по всей квартире скрытые камеры. — Как ты догадалась?

— Квартира не такая уж большая, — ответила Кейт. — Во всех остальных местах я посмотрела, а двигать шкафы я не стала. Тебе где-нибудь еще моя любимая щетка попадется. Загадочная штука эти шкафы. Вечно за них что-нибудь падает. — Она помолчала. — Ну и как? Ты разочарован?

— Нет. Что ты. А кто эта блондинка? — спросил я и тут же пожалел, что не придержал язык.

— Это моя соседка по квартире, Паула. Всем парням обычно нравится она. Она очень красивая.

— Ничего, — сказал я равнодушно. — Не в моем вкусе, правда. Чтобы все было по-честному, хочешь узнать, как я выгляжу?

— Нет, спасибо, — ответила Кейт. — Ты милый, как бы ты ни выглядел. Честно говоря, я стараюсь представить тебя жутким уродом. Чтобы приятно удивиться, если что.

— Я вышлю тебе твои фотографии, да? — сказал я, хотя мне отчаянно хотелось оставить их у себя.

— He-а. Оставь себе, — сказала Кейт. — Каникулы были ужасные. Целых две недели к нам постоянно приставали какие-то мерзкие типы. Один даже сказал мне, что я похожа на его мать. Ну, не извращенец ли?

Мы болтали не меньше часа. За это время она рассказала мне про поездку в Париж. Я в ответ рассказал ей про путешествие на Тенерифе[99], куда мы ездили в июле с Саймоном и Тамми. Мы сняли квартиру с одной спальней и договорились, что гостиная будет моей комнатой. Но в результате мне три дня подряд пришлось делить ее с Саймоном, когда Тамми вышвырнула его из спальни за то, что он придурок. А когда у них был мир, мне приходилось слушать сквозь бумажные стены гостиной, как они бьются в любовном исступлении. Это были очень тоскливые каникулы.

Пересказывая свои летние приключения, я вдруг почувствовал, что проголодался. Кроме того, меня посетила мелочная, но беспокойная мысль о том, сколько же будут стоить все эти междугородние разговоры. Я уже и так задолжал миллионы банку, 300 фунтов отцу (я их одолжил на каникулы) и 30 фунтов Тому, хотя у него еще даже работы нет. Я изящно закруглился и попрощался, пообещав перезвонить вечером и рассказать, как прошел остаток моего дня рождения.

Я вытащил свои прекрасные лилии из чайника и положил на кровать, потому что мне был нужен кипяток, чтобы развести «острую томатную лапшу», которую я нашел за медово-ореховыми колечками. В меню все еще была рыжая ржавая вода, так что я проявил находчивость и вылил в чайник газированную минералку, которую купил вчера вечером. Ожидая, пока закипит чайник, я просмотрел в комнате фотографии и разделил их на две пачки — «Кейт» и «не Кейт». Пачку «Кейт» я взял с собой на кухню, уже полную пара из чайника, и залил пластиковый стакан с лапшой до отмеченного уровня, а потом плеснул еще каплю — на счастье. Обычно я не могу ждать три минуты, пока лапша размякнет, но сейчас время пролетело незаметно — я увлеченно разглядывал моих «Кейт» одну за другой, снова и снова, пытаясь получше представить себе, что она за человек.

Из половины лапши я сделал сэндвич, добавив соевого соуса из маленького пакетика, потом вытер руки о джинсы и вернулся на кровать, не забыв поставить лилии обратно в «вазу». Пока я жевал, мне пришло в голову, что, несмотря на все свои старания, я все-таки, пожалуй, счастлив. Уже почти час мне в голову не приходило ни одной плохой мысли. «Может быть, это и есть счастье», — подумал я. Какая-то часть меня рассудительно настаивала, что нужно сесть поудобнее, расслабиться и наслаждаться этим ощущением — ведь оно непременно окажется мимолетным. Другая часть меня — та самая, что в три года заставила меня потрогать решетку газового камина, хотя я уже и до этого об нее обжигался, — хотела непременно исследовать это чувство. Сможет ли оно выдержать парочку испытаний?

Я подумал про школу и про Алека Хили из одиннадцатого, самого злобного ребенка из тех, что мне когда-либо встречались.

Но мне все равно было хорошо.

Я подумал об упражнениях, которые надо подготовить на понедельник к третьему уроку.

И все-таки мне было хорошо.

Я представил себе Арчвей и все собачье дерьмо, которым он наполнен.

И все-таки мне было хорошо.

Я подумал про то, что мне исполнилось двадцать шесть и теперь я официально ближе к тридцати годам, чем к двадцати.

И все-таки мне было хорошо.

Я подумал про деньги, которые задолжал банку, прибавил туда студенческие займы, которые делал в течение двух лет, и еще то, что я возьму за этот год, пока не начну работать на полную ставку.

И все-таки мне было хорошо.

Тогда я подумал про Агги.

16:17

Мизансцена такая: я сижу на кровати, приставив к виску телефон, как будто это заряженный пистолет и я готовлюсь вышибить себе мозги.

Перед тем как дойти до этого состояния, я провел довольно много времени в мучительных размышлениях о том, что сейчас собирался сделать. При этом моя слезливая сентиментальная апатия то вырастала до небес, то шла на спад. В конце концов я делаю так всегда, когда приходится принимать важное решение: я составил список всех за и против в надежде, что логика подскажет мне довод, способный меня удержать.

Три причины, почему мне стоит позвонить Агги

1. Мне кажется, я неравнодушен к Кейт. В моих чувствах к ней есть оттенок постоянства. Я привязался к ней, и этого уже не изменить. Никогда. Кейт может стать воплощением всех моих желаний. Я не хочу ее потерять. Я обязан поставить точку во всей этой истории между мной и Агги. Другие знаки препинания не годятся.

2. В глубине души я вовсе не на 100 процентов уверен, что все еще люблю Агги. То, что случилось между ней и Саймоном, только открыло мне глаза на то, до чего я бы и сам дошел, если бы почаще задумывался — может быть, я ее больше не люблю. Может быть, я наконец ее забыл. Может, я просто раздул до невероятных размеров роль, которую она играет в моей жизни. В моем сознании она превратилась в нечто неимоверное — в Мою Легендарную Девушку. Если я не выясню, что она значит для меня, как я смогу быть уверен, что забыл ее?

3. Больше причин придумать не могу. По-моему, их больше нет.

Три причины, почему мне не стоит звонить Агги

1. Я могу обнаружить, что реальность вполне соответствует легенде и что я до сих пор больше всего на свете хочу, чтобы она вернулась, но сам я ей по-прежнему не нужен.

2. Если я приму решение в зависимости от реакции Агги, не значит ли это, что она опять победила? Я не хочу, чтобы Кейт оказалась утешительным призом. Она заслуживает большего.

3. Это просто очень неудачная мысль. Если я чему и научился в жизни, так это тому, что неудачные мысли не надо претворять в жизнь.

Последний раз достоверные известия о том, где живет Агги, дошли до меня через ее старинную школьную подругу Салли. Когда мы с Агги расстались, Салли, охваченная состраданием, сказала, что, хоть я больше и не с Агги, она бы хотела, чтобы мы с ней остались друзьями. Ухватившись за возможность заиметь своего агента в Аггиных рядах, я принял ее предложение и сходил с ней в бар, хотя она была ужасная зануда. Она работала компьютерным системным аналитиком, но о компьютерах никогда не говорила — единственной ее страстью были пешие походы по холмам и болотам. О них Салли могла болтать часами, что она и делала. Между рассуждениями о достоинствах различных молодежных общежитий в Озерной Области, которые мне пришлось вынести, я безжалостно старался выкачать из нее какие-нибудь сведения об Агги. И это мне удалось, но только до определенной степени — о личной жизни Агги она ничего не говорила. Согласно последним данным, полученным от Салли примерно после Пасхи, Агги переехала в Лондон, где получила работу какой-то младшей служащей в отделе прессы «Международной организации по амнистии». Она жила «где-то в Барнсе» (уточнять Салли отказалась). Спрашивать у Салли телефон Агги не имело смысла — хоть я и выслушал больше разговоров про туризм, чем Агги за всю историю их знакомства, Салли была предана Агги чрезвычайно. Я позвонил матери Агги и спросил номер у нее. По ее голосу я понял, что моя просьба ее обеспокоила. Воспоминание о том вечере, когда я Явился К Ним Домой Пьяный В Стельку, было все еще свежо. Несмотря на мои дурные предчувствия, номер она мне дала, хотя в ее голосе слышались нотки сомнения. Перед тем как попрощаться, она спросила, чем я занимаюсь. То, что я теперь учительствую, не только произвело на нее благоприятное впечатление, но и немного ее успокоило. Напоследок она сказала:

— Будь осторожен, и пусть у тебя все будет хорошо, Вилл, ладно?

И сказала она это от чистого сердца.

«Я чувствую себя неуверенно».

Я набрал номер. Гудок прогудел пять или шесть раз.

— Алло?

Голос был мужской и такой властный, что его обладатель наверняка зарабатывал в три раза больше меня. Мне пришло в голову, что это мелкий адвокат, который все выходные играет в регби.

— Алло, — сказал я слегка измененным, хорошо поставленным голосом. — Могу я услышать Агги?

— Она на кухне, — хрипло ответил голос. — Что ей сказать, кто звонит?

— Скажите, что это Саймон. — Я рассудил, что будет полным безумием заявить: «Скажите, что это Вилл, ее бывший парень. Она вам, наверное, про меня рассказывала. Нет, не тот, у которого очки, как у Моррисси. Я тот, у которого совсем крыша поехала».

— Привет, Саймон, — приветливо сказала Агги. — Какой сюрприз!

— Послушай, Агги, это не Саймон, это я, — признался я.

Она замолчала как громом пораженная, но тут же взяла себя в руки. Это она хорошо умела.

— Привет, Вилл, — сказала она. — Как дела? И почему ты притворяешься Саймоном?

— Ничего дела. — Я нервно намотал телефонный провод на руку. — А ты как? Все хорошо?

— Неплохо. — Она вздохнула. — Работы много, но мне это нравится. А ты чем сейчас занимаешься?

— В Лондон переехал, — сказал я холодно. Я не хотел, чтобы она подумала, будто наш разговор приведет к предложению вроде «а почему бы нам как-нибудь не встретиться и не выпить по стаканчику?». Я звонил исключительно по делу.

— Правда? А в какой район?

Я собирался направить мысленный фургончик с моими вещами в какое-нибудь место поприличнее, но почему-то сказал правду.

— Я снял квартиру в Арчвее. Временно. Камбриа-авеню, 64, квартира 3. — Когда я сказал это вслух, адрес прозвучал совсем неплохо, как будто это не такая уж паршивая дыра. Если бы речь шла не об Арчвее, отхожем месте вселенной, я бы, может, даже сумел произвести на нее впечатление.

— А, знаю, — ответила Агги. — Моя знакомая жила на Лейленд-авеню. Это улица, параллельная твоей. Ее квартиру взламывали тринадцать раз за четыре года.

Я потерпел поражение, а потому сменил тему.

— Я преподаю английский в средней школе в Гринвуде. — Я закурил. — Ты, наверное, не знаешь. Небольшая такая. Пять сотен детских голов. — Я затянулся и так раскашлялся, будто это была первая сигарета в моей жизни. — Извини. Только переболел простудой. — Я снова покашлял, на этот раз не так душераздирающе. — О чем это мы? Ах, да. Учитель английского. Это про меня.

— Замечательно.

— Почему? — неловко спросил я.

— Потому что это у тебя должно хорошо получаться. Я всегда говорила, из тебя выйдет великолепный учитель.

Я начал терять терпение. Мы вели себя, как старые друзья, которые регулярно созваниваются. И это меня чертовски раздражало. Потому что в чем, в чем, но в одном я был уверен — никакой я ей не друг.

Она была готова поддерживать беседу, пока я не перейду к сути. Я взял дело в свои руки.

— Это был твой парень?

— Да.

— Вы друг друга любите?

Она наконец потеряла самообладание.

— А тебе-то что, Вилл? Три года прошло, а ты все еще в состоянии вывести меня из себя. Что тебе надо? Тебе же это на самом деле не интересно, да?

— Нет, — спокойно ответил я, надеясь, что мое равнодушие ее заденет. — Нет, не интересно, но ты же хочешь мне сказать, правда?

Она ничего не сказала.

— Послушай, просто скажи, ладно?

Решив играть по моим правилам, она успокоилась.

— Да, по-моему, люблю, — ответила она. — Мы неплохо ладим. У нас много общего.

Я перебил:

— Например?

— Тебе что, списком зачитать? — Теперь она разозлилась. — Ну, нам обоим нравится быть частью человеческого общества. Мы предпочитаем принимать вещи такими, какие они есть. Мы не склонны к навязчивым идеям. Мы оба понимаем, что жизнь — это не только то, что показывают по телевизору. Мы оба хотим делать все возможное, чтобы бороться с несправедливостью. Мне продолжать?

Я смог придумать только:

— Идеальная пара. — Это была пустая, банальная фраза. Легче мне от нее не стало.

Агги сменила тон. Теперь в нем больше не было злобы, только сочувствие. Но не ко мне, а к тому человеку, в которого она была влюблена три года назад.

— Вилл, ты пьян? Я знаю, у тебя сегодня день рождения. Почему ты звонишь мне именно сегодня?

— Потому.

— Потому?

— Да, потому.

Ее терпение наконец лопнуло.

— Я сейчас повешу трубку. И я прошу тебя больше мне не звонить.

— Нет, — угрюмо сказал я. Я стряхнул длинный столбик пепла на ковер. — Это я сейчас повешу трубку.

— Ты ведешь себя, как ребенок.

— Из твоих уст я сочту это комплиментом. — Я затушил сигарету о спинку кровати. — Не беспокойся, больше я звонить не буду. Я уже добился, чего хотел.

— И что это было?

— Сбросить тебя с пьедестала, на который я тебя водрузил, — уверенно сказал я. — Ну и шлепнулась же ты оттуда, крошка!

Она повесила трубку.

Оглядываясь на этот разговор, мне хочется думать, что я победил. Хоть я и назвал ее «крошкой» без малейшего намека на иронию, все-таки несколько раз я ее достал. Однако по сути, как и всегда, победила Агги. Она за все эти три года обо мне даже не вспомнила. Я для нее вообще ничего не значил. И я впервые это осознал. Я прожил с ней три года своей жизни, а она выбросила их в окно не раздумывая. «Наверняка она и не помнит, что спала с Саймоном, — подумал я. — Почему я не спросил ее про Саймона? Я бы выиграл у нее еще пару очков».

Я почувствовал облегчение. Теперь мне даже не верилось, что я столько времени поддерживал огонь на ее алтаре — давно надо было ее на нем же и сжечь. Три года я надеялся, что однажды она ко мне вернется. Я даже отношения завязывал с тем расчетом, что срок годности у них будет короткий. Потому что хотел всегда иметь возможность мановением руки от них избавиться — по первому сигналу Агги. Никто из них не был мне нужен. Я просто не хотел быть один. Я их использовал. В школе, если про тебя говорили, что ты кого-то используешь, это было третье по тяжести оскорбление. Хуже было только «пошел ты… вместе со своей мамой» и «я с тобой не дружу». Это значило, что люди тебе нравятся не сами по себе, а потому что ты можешь от них что-то получить. В каком-то смысле я использовал Агги. Я получил кого-то, кто слушал, как я жалуюсь на жизнь, кого-то, с кем можно посмотреть пару серий «Черной гадюки», кого можно поцеловать, когда мне одиноко, кто поймет меня и сделает так, что все будет хорошо, когда на самом деле все плохо. Она взамен не получила ничего. Она была моей Легендарной Девушкой, но я не был ее Легендарным Парнем. Я только сейчас это понял, но было уже поздно.

Я позвонил ей еще раз. Ответил ее парень.

— Агги дома? — спросил я, совершенно не представляя, что я ей скажу.

— Она в ванной. Кто это? Это Вилл?

Лгать не имело смысла.

— Да.

— Ты ее очень расстроил, дерьмо ты собачье. Я бы не прочь прийти к тебе и вбить в твою башку немного вежливости.

Я забыл, что хотел сказать.

— Да ты понятия не имеешь, какая она стерва. Просто не представляешь. Но ты еще узнаешь. Поймешь, когда она переспит со всей твоей командой по регби. Она уже, наверное, начала с нападающих. Потом пойдет тайтхед, потом лусхед, потом хукер, потом фулбек… Да что я говорю? Она их всех уже обработала, одного за другим. Ага. И теперь очередь за командой противника…

Я не услышал, что он собирался мне ответить, потому что бросил трубку. Я только что совершил подлый и злой поступок, но мне было плевать — как ей было плевать на меня. Я заметил клочок бумаги, на котором написал номер Агги. Я взял его и направился на кухню, прихватив по дороге ее фотографию. Включив газ, я одновременно поджег карточку и бумажку с номером. Когда язычки пламени добрались до моих пальцев, я уронил бумагу в раковину и тупо стал смотреть, как она превращается в серый пепел. Я был готов к тому, что включится пожарная сигнализация, но этого не случилось. Я пустил воду. Размокший, пепел забил водосток.

Чтобы отпраздновать свободу, я закурил «Мальборо Лайтс», открыл окно и сел на подоконник, хотя на улице моросило. Я ожидал почувствовать, что у меня гора свалилась с плеч, но ощущения были прямо противоположные. Я всегда втайне считал себя существом, наделенным интеллектом. Я думал, что я куда умнее среднего обывателя. Поэтому мне было нелегко узнать, что я такой же болван, как и все остальные.

Пепел упал мне на ногу. Я хотел его стряхнуть, но не стал, потому что было не больно.

Через некоторое время мне стало холодно, джинсы промокли до трусов, а капли на стеклах очков не позволяли ничего видеть. Вернувшись в комнату и забравшись под одеяло, я подумал — интересно, о чем думает Агги в эту секунду. Она думает, наверное, что я спятил — позвонить ей вдруг, ни с того ни с сего, три года спустя… Может, все дело в симметрии. Воссоединение ровно через три года после того, как она меня бросила, замечательно вписывалось в мои романтические представления о ней. Ну что за девчонка, а! Возвращается назад ровно в тот день, когда она меня послала, — это было бы стильно. Я сел и провел некоторые подсчеты. Три года я провел в мечтах, что она ко мне вернется, — примерно 11,5 процентов моей жизни. Я оглядел комнату в поисках подходящей метафоры и наткнулся на недопитую банку кока-колы. Не сразу, но я высчитал, что 11,5 процентов от 330 мл будет — очень примерно — три глотка! «Дерьмо собачье! Я потратил впустую три глотка из своей единственной банки колы!»

В ванной, включив свет — а с ним и вентилятор, я живо обсудил это сам с собой. Обращаясь наполовину к плакату Одри Хепберн, наполовину к зеркалу на стене, я сказал себе, хватит. Я больше не потерплю того, что моя жизнь похожа на болото. Ничто не остановит меня, и я сделаю все, о чем до этого только рассуждал, вечно находя причину отложить практические действия на потом. Последние три года я жил, как в тюрьме. Я ходил в одни и те же места, общался с одними и теми же людьми, слушал одну и ту же музыку — я превратил свою жизнь в памятник Агги. Я стал главным хранителем Национального Музея Бывших Девушек. Я застрял в прошлом и оказался не в состоянии приблизиться к своему будущему. Потому что все, чего я хотел, тоже осталось в прошлом. Все. Хватит. Определенно, черт возьми, хватит.

Вернувшись в комнату, я снова закурил, встал на кровать и подобрался как можно ближе к датчику пожарной сигнализации. Глубоко затянувшись, я выдохнул прямо в него и под прикрытием сирены заорал:

— Все будет по-новому!

17:30

У меня дрожали руки, когда я взял трубку. Даже не знаю, почему — нервничать было совершенно не из-за чего. Я уже предвидел, что будет дальше: я скажу «алло», она скажет «алло», мы поговорим о жизни, о вселенной, обо всем, я отпущу несколько шуточек, она рассмеется, нам будет хорошо, я забуду про Агги. Я снова почувствую себя человеком.

— Алло?

— Алло, это Кейт? — спросил я у незнакомого голоса.

— Нет, это ее соседка. А кто это?

— Это Билл, — сказал я, захваченный врасплох. Мне и в голову не приходило, что соседка Кейт тоже может поднять трубку. — Кейт дома?

— А, так это с тобой она проболтала все выходные, — сказала Паула, изобразив удивление. — Она просто двинулась. Все время о тебе говорит. Не понимаю, почему она сама не взяла трубку, она весь день просидела над телефоном. Ты сказал, что сразу же ей перезвонишь, гнусный обманщик. Скажи мне, почему все вы, мужчины, — такое дерьмо?

Если соседка Кейт хотела меня смутить, то у нее это получилось. Слушать, как кто-то рассуждает о наших с Кейт отношениях, было невыносимо. Она залапала то воздушное и прекрасное, что мы создали. Я потерял терпение.

— Я не знаю, почему все мужчины такое дерьмо. Я знаю только, почему я — такое дерьмо. Дайте ей трубку, пожалуйста.

— А ты сообразительный, — сказала Паула. Ей явно нравилось, что она может меня разозлить. — Это неплохое качество для мужчины. У тебя друзья есть? — Ни единого остроумного или просто обидного ответа не пришло мне на ум, а мое старое «слушай, иди ты, а?» выглядело бы сейчас скучным и банальным.

— Паула! — крикнула Кейт. — Положи трубку! Перестань меня доводить.

Я вздохнул с облегчением.

— Кейт?

— Да, это я, — ответила она. — Извини, что тебе пришлось это выносить. Паула сегодня какая-то бешеная. Должно быть, не та фаза луны.

Голос Кейт казался волшебным — как будто он мог выполнять все ее желания, и сейчас она приказала ему успокоить и утешить меня. Мне почудилось, что меня спасла из когтей злобного дракона рыцарша на белом коне. Если бы она могла взять меня на руки и унести подальше от грозящих опасностей, думаю, в тот момент мне больше ничего не осталось бы желать. Я сделал глубокий вдох.

— Кейт, выходи за меня.

— Что?

Я без особой нужды прочистил горло, в надежде, что простое покашливание закалит мою решимость.

— Я говорю, выходи за меня замуж. Я много думал последнее время и понял две вещи: одна — это то, что я тебя люблю, а вторая — что я должен как можно скорее что-нибудь предпринять по поводу своих новых чувств.

Кейт нервно рассмеялась.

— Ты шутишь, Вилл? Если да, то это не смешно.

— Я не шучу. — В душе я улыбнулся и сделал паузу. — Я в жизни не был так серьезен. Сегодня я решил, что люблю тебя, вот и все. Ты изменила мою жизнь, Кейт, ты изменила ее больше, чем все, кого я знал до тебя. Ты нужна мне. Я знаю, это звучит высокопарно, но это правда. — Я прикусил губу. Мне еще многое хотелось сказать, но я боялся перепугать ее слишком бурными эмоциями, как это случилось тринадцать лет назад с Вики Холлингсворт. — Послушай, не обязательно отвечать прямо сейчас, если не хочешь…

— Сколько у меня времени на размышления? — едва слышно перебила меня Кейт.

— Три минуты.

Мы рассмеялись.

— Ладно, — сказала Кейт со смешинкой в голосе. — Сверим часы… Время пошло!

Три минуты мы молчали. Мы перенеслись во вселенную, где не было никого, кроме нас. Я внимательно прислушивался к каждому ее вдоху и выдоху. В какой-то момент я чуть не расхохотался, вспомнив во второй раз за эти выходные «Каждый твой вдох» Стинга. В первый раз переломный момент моей жизни не был погребен под лавиной мыслей о том, что могло бы быть, а чего могло бы не быть — ни одной мысли не появилось с того момента, как она сказала «ладно». Земля уплывала у меня из-под ног, я сам плыл куда-то — вон из собственного тела, из привычного мира, настолько далеко, что только на второй минуте заметил, что не дышу. Казалось, мне было достаточно прислушиваться к ее дыханию — мне было очень хорошо.

Я посмотрел на часы. Три минуты истекли.

— Ладно, — сказала Кейт.

— Что — ладно? — неуверенно спросил я.

— Ладно, я за тебя выйду.

— Ты шутишь?

— Нет, я серьезно. Я куда серьезнее тебя, — рассмеялась Кейт. — Ты для меня самый важный человек на свете. Я тебя люблю. Знаешь, как я хочу умереть? Я хочу умереть, спасая твою жизнь.

Я потерял дар речи.

— Не пугайся, я шучу, — заверила она меня. — Но я тебя действительно люблю. Я сегодня полдня делала для тебя открытку на день рождения. Можно я ее тебе прочитаю? Я вырезала фотографию Джимми Хенрикса с обложки журнала «Q». Около рта я пририсовала ему кружок, как будто он говорит: «Я помолюсь за тебя». А внутри написала: «Дорогой Вилл, с днем рождения. Я молюсь за тебя и надеюсь, что тебе не придется больше справлять ни одного дня рождения без меня. С любовью, К.».

Я был тронут. Мысль, что она что-то вырезала и наклеивала специально для меня, заставила меня прослезиться.

— Спасибо. Мне очень понравилось. — Я безнадежно оглядел комнату. — Прости меня. Мне нечего тебе подарить.

— У меня есть ты, — сказала Кейт. — Что еще нужно девушке? — Она замолчала, будто не знала, что сказать. — И что мы будем делать дальше?

— Не знаю. Так далеко я не планировал. — Я встал и обошел комнату по периметру — насколько позволял телефонный шнур. — Наверное, надо сказать родителям.

— Моя мама будет в восторге, — сказала Кейт. — Я лет с десяти твердила ей, что никогда не выйду замуж, и смотри, до чего ты меня довел. Папа тоже будет приятно удивлен. Мои парни ему никогда не нравились, но ты понравишься обязательно. Я просто уверена.

Я посмотрел в окно. На стекле был тонкий слой серой пыли. Сад зарос высокими сорняками с желтыми цветами и жгучей крапивой. Соседского пса было не видать. До меня доносились удары мяча и голоса детей, играющих в футбол, но где — непонятно.

— Мои родители будут ошарашены, оба, — тихо сказал я. — Мама подумает, что… ну… ты понимаешь... — Я замолчал. Мне стало стыдно при мысли, что меня второй раз за выходные обвинят в том, что какая-то девушка от меня забеременела. — Смешно, правда? Мы говорим о таких вещах, а сами даже за руки не держались.

— А ты думаешь, чем мы здесь по телефону занимались? — серьезно сказала Кейт. — Я столько о тебе узнала. Мы стали так близки… У меня еще ни с одним парнем так не было. Даже с моим бывшим. Я увидела настоящего Вилла. Ты не стал притворяться, потому что думал, что никогда меня не увидишь! Разве парень, который хочет закадрить девушку, начнет с рассказов о своей бывшей?

— Наверное, ты права, — сказал я, жалея, что она упомянула Агги. Меня начинало мутить от одной мысли о ней. Я сменил тему. — Но нам все-таки нужно придумать план. Где мы будем жить и все такое.

— Неважно. Я приеду в Лондон…

Я ее остановил. Мысль жить здесь мне совсем не нравилась.

Сэмюель Джонсон сказал: «Когда человек устает от Лондона, он устает от жизни…» Он был прав только наполовину. Я устал от Такой Жизни. А с Кейт у меня будет надежда воскреснуть и обрести спасение.

— Нет. Я приеду в Брайтон. Утром же, — сказал я. — Я всегда мечтал жить у моря. Я возьму несколько дней за свой счет. Скажу, что у меня умственное перенапряжение или что-то в этом роде. Мне будет не сложно их убедить.

— Ладно, лишь бы тебе было хорошо. Паула уезжает на курсы в Челтенхэм на неделю, и вся квартира будет в нашем распоряжении. Что ты любишь из еды?

Этот вопрос застал меня врасплох. Я хотел сказать — все что угодно, лишь бы там были макароны, но сдержался, не зная, любит ли она итальянскую кухню. На самом деле речь шла не об итальянских блюдах, речь шла о судьбе. Я знал, что, если скажу «паста», а окажется, что она ее не любит, я приму это как некий знак свыше — мы совершенно и полностью несовместимы.

— Все что угодно, — соврал я. — Я не очень капризный.

Она помолчала, явно обдумывая мои слова.

— Ладно, тогда я, наверное, приготовлю спагетти с острым томатным соусом. Я их обожаю.

Не успел я оценить это знамение, как целый водопад мыслей прорвал возведенную мной мысленную дамбу. Мне необходимо было знать, что она настроена так же серьезно, как и я.

— Слушай, ты уверена, что ты этого хочешь?

— Конечно, уверена, — сказала Кейт с такой непоколебимой, спокойной убежденностью, какую я до этого наблюдал только у пенсионеров, которые сидят вечерком на лавочке и вспоминают в деталях какую-нибудь судьбоносную речь Уинстона Черчилля. — Я уверена в этом больше, чем ты. — Она говорила дальше. — То, что ты прожил с кем-то, скажем, десять лет, еще не значит, что твоя семейная жизнь сложилась удачно. Удачным может быть и то, что ты познакомился и поженился с кем-нибудь десять минут назад. Точно предсказать будущее невозможно, так зачем пытаться?

— Но хорошее знание человека все-таки уменьшает шансы, что все выйдет боком, не так ли? — нервно сказал я. Соседский пес заливался лаем. У меня начали с невероятной силой потеть ладони. Я вытер их о джинсы, но через секунду они вновь намокли.

— В любви все случайно, — спокойно сказала Кейт. — Так зачем стремиться упорядочить ее? Не стоит об этом волноваться. Я знаю, мы можем просто начать жить вместе, но эта простота — палка о двух концах. Проще будет уйти, проще быть неверным, больше вероятность, что наши отношения и чувства возьмут и растают в воздухе. Если я решусь снова доверить свои чувства другому человеку, то я обещаю — в случае неудачи это будет самый зверский, самый безобразный развод за всю историю разводов.

— Как «Война в семействе Роуз»[100], — пошутил я. — Лучшая роль Кэтлин Тернер.

Она проигнорировала мое замечание.

— Расставание не должно быть дружеским. Если, конечно, то, что между вами было — действительно любовь. Любовь не такая. По крайней мере, та любовь, о которой я говорю.

Кейт была Уинстоном Черчиллем, а я был Британским Народом. И я был готов сражаться с врагами нашей любви на пляжах, перекрестках и автостоянках. Короче, я был воодушевлен.

— Я люблю тебя, — сказал я.

— Я тоже тебя люблю, — ответила Кейт. — И мне невыносимо быть вдали от тебя. Мне тебя не хватает. Это звучит странно — пусть мы знаем друг друга всего два дня, у меня такое ощущение, что у нас тысячи общих воспоминаний. Я снова и снова вспоминаю все, что ты мне сказал. Я люблю твой голос. Он помогает мне чувствовать себя в безопасности.

— Когда ты это поняла? — спросил я.

— Что я тоже тебя люблю? Когда ты рассказывал про то, как умерли червяки и как ты пытался их спасти. Я сказала себе тогда — вот такой человек мне нужен.

Я ушам своим не верил.

— Правда?

— Да, правда. Мне нравится, как ты рассказываешь о своем детстве. Тебе оно невероятно нравится. И мне это нравится. Я чувствую, что ты особенный. Ты видишь вещи не так, как все. Ты все мучаешься, что не умеешь добиться своей цели, но ты такой, какой есть, зачем меняться? Пусть даже сам ты так не думаешь, но ты на многое способен, и ты многое изменил. Смотри, как ты повлиял на мою жизнь всего за три дня. До этого самой важной вещью для меня было придумать, как отчитаться за грант, который я получила. А теперь я беспокоюсь только о тебе.

Кейт спросила, когда я понял, что люблю ее. Я так и сяк повертел ее вопрос в голове, присев на кровать, чтобы легче было думать.

— Я не знаю, — сказал я неуверенно. — Просто, когда я взял трубку, то понял, что из миллионов людей, живущих на этой планете, именно с тобой мне больше всего хочется поговорить. И я уже не боялся, что получится неловко и что ты скажешь «нет» — я больше не думал о том, от чего я обычно каменею в страхе. Я почувствовал, что живу. Обычно мне приходится проводить трехчасовые дебаты с самим собой только для того, чтобы решить, какие чипсы купить, а тут я вдруг принимаю самое важное решение в жизни, слушая только свое сердце. Я чувствую себя человеком Каменного Века. Мне срочно нужно заняться охотой и собирательством.

Кейт рассмеялась.

— Я очень хорошо понимаю, о чем ты говоришь. Знаешь, мне не нужны были эти три минуты на размышление. Как только ты спросил, я уже знала, что отвечу «да». Одна моя подруга, Бекки, изучает в Кардифе психологию, так она сказала вот такую вещь: когда человеку задают вопрос, то хочет он этого или нет, но в уме отвечает сразу же, а потом все время, которое у него есть на размышление, тратит на то, чтобы убедиться, что он прав. Как только ты меня спросил, я знала, что отвечу «да».

— И что нам делать дальше? — спросил я.

— Попроси меня как следует, — ответила Кейт.

— Что ты имеешь в виду? Встать на колени?

— Да. И давай побыстрее.

— Хорошо. Кейт…

— Ты уже на коленях? — с сомнением спросила Кейт.

Я был поражен, насколько она видела самую мою сущность.

— Почему ты решила, что я не встал на колени?

— А ты встал?

— Нет, но это к делу не относится. — Я рассмеялся. — Ты должна мне доверять. Я твой будущий муж.

— А я — твоя будущая жена, так что берегись. Давай, быстрее.

Я опустился на одно колено.

— Подними взгляд, как будто смотришь на меня, — сказала Кейт.

— Хорошо, я смотрю вверх, — сказал я. Колено начало дрожать. Я сфокусировался на правом верхнем углу шторы. — Я даже изобразил, будто держу тебя за руку. Окажи мне честь и стань моей женой.

— Ага, — сказала Кейт непринужденно. — Теперь моя очередь. Я стою на коленях, протягиваю руки, как будто держу тебя за руки, и смотрю в твое прекрасное лицо. Я люблю тебя, Вилл. Согласен ли ты жениться на мне?

— Я, Вилл, согласен.

Мы рассмеялись.

Повисла долгая пауза, мы оба не знали, что говорить и делать дальше. Кейт не дурачилась, все было по-настоящему, и от этого я был взволнован и счастлив. У меня в крови было столько адреналина, что мне мало было просто шагать по комнате, чтобы его сжечь. Мне хотелось бежать, лучше всего — в Брайтон. На Луну? Да я уже мчался по Млечному пути, и звездная пыль сверкала в моих волосах.

— Нам еще во многом надо разобраться, — сказал я, делая глубокий вдох, чтобы заставить себя дышать спокойнее. — Мне нужно рассказать обо всем родителям и придумать, что я скажу в своей школе. Я знаю, это будет тяжело, но мне кажется, нам лучше больше друг другу сегодня не звонить. Давай подождем, пока я завтра утром не приеду в Брайтон. Я думаю, нам обоим нужно время, чтобы осознать то, что произошло. Кроме того, я боюсь, что мне придет такой огромный счет за телефон, что медовый месяц мы проведем в долговой тюрьме.

— Мне нравится идея провести с тобой неделю в тюрьме, — весело сказала Кейт. Я закрыл глаза, пытаясь запечатлеть очаровательный звук ее голоса в моем сердце. — Но ты, наверное, прав, нам нужно немного успокоиться. Хорошо, уговор, не звоним и не говорим друг с другом, пока ты не приедешь в Брайтон… если не случится чего-то непредвиденного.

— Чего именно?

— Ну, смерть, рождение, пожар, чума, разгневанные родители. — Последовала короткая пауза. — Я люблю тебя, — сказала Кейт на прощание.

— Я тоже тебя люблю.

18:34

Я был так переполнен joie de vivre[101], что мне хотелось рассказать всему миру — да, я, Вильям Келли, циник par excellance[102], нашел свою любовь. В конце концов я все-таки решил не ставить в известность о своей обретенной любви обитателей Арчвея. Вместо этого довольно продолжительное время я неподвижно лежал на кровати, прислушиваясь к биению собственного сердца, пока голод не выманил меня на кухню. Мой ужин состоял из двух ломтей сухого хлеба, потому что ни сил, ни желания «готовить» у меня не было, а остатки «Флоры» ушли на еще один бутерброд с лапшой.

Стопки тетрадей вдоль стены, которые надо было проверить, заставили мою совесть шевельнуться, и я даже подумал, что хоть я и не иду завтра в школу, но некоторые должностные обязанности все-таки стоит выполнить. Но я не стал их выполнять — по правде говоря, это мое желание (проверка тетрадей) имело мало общего с профессиональной гордостью, а просто служило поводом как-нибудь отвертеться от звонка родителям, в частности маме. Но мое новое позитивное отношение к жизни не дало мне себя обмануть — с этим покончено. Я заставил себя успокоиться.

Я был в состоянии рассказать обо всем родителям, брату, бабушке, друзьям, не дрожа от страха в ожидании того, что они мне ответят, потому что наконец-то у меня было нечто, во что я мог верить.

МАМА

— Мама, послушай, — сказал я в точности с той же интонацией, с которой четыре года назад сообщил ей, что Том, играя в футбол, сломал ногу.

— Что случилось, — ахнула она, мгновенно почувствовав серьезность происходящего.

Я прокашлялся, чтобы отсрочить неизбежное.

— Я женюсь.

Мама молчала. Похоже, она отчаянно старалась убедить себя, что я шучу.

— Зачем? На ком? Я ее знаю?

Вопросы. Вопросы. Вопросы. Очень типичная для мамы реакция. Когда она сталкивалась с проблемой, то инстинктивно начинала допрашивать виновника до тех пор, пока не узнавала больше, чем знал он сам. Это было вроде телевикторины, только наоборот: темой она выбрала мою личную жизнь, но вопросы задавала сама, а мне приходилось на них отвечать. Ощущение было странное.

Я рассказал ей все с начала до конца. Она слушала внимательно, но было очевидно, что история кажется ей бессмысленной. В ее мире такого просто не могло быть.

Первое, что сказала мама, было:

— Вилл, а Вилл, ну в чем дело? Она от тебя не… — Я понимал, что она не закончит предложения. Я подумал, не договорить ли за нее, просто шутки ради, но я боялся, что само это слово, произнесенное вслух, шокирует ее до сердечного приступа, если не до смерти.

Я ее успокоил.

— Ты пока не станешь бабушкой. Ты будешь только свекровью. — Она вздохнула с облегчением. — Все совсем не так. Это любовь. Я люблю ее больше всех на свете.

— Но как же твоя работа? — она продолжила допрос. — Ты только поступил на службу. Разве в школе не будут против, что ты вот так запросто помчишься в Брайтон? — И это тоже было очень характерно для мамы. Практические соображения всегда стояли у нее во главе списка, а все духовное — в самом конце, сразу после вышитых накидок на унитаз.

Я рассказал ей, как собираюсь поступить с работой. Произнося это вслух, я почувствовал, насколько мои «планы» зыбки и необдуманны, но это не могло остановить меня, я был полон решимости претворить их в жизнь. Я снова рассказал ей о Кейт: что ее смех, как летнее солнце, дыхание — как легкий бриз в погожий денек, и, самое главное, как искренне я уверен, что она восхищается мной. Маму это не тронуло.

— Не губи свою жизнь, Вилл, — сказала она с дрожью в голосе. Она была почти на Грани. Я решил быть поосторожнее со словами. Ей никогда не требовалось особых причин, чтобы расплакаться, а перед лицом ситуации, созданной для того, чтобы залиться слезами, она тем более не выдержит, если я срочно не докажу ей, что поступаю правильно. Я еще никогда не доводил мать до слез. И не собирался делать этого впредь.

— Я не гублю свою жизнь, мама, — сказал я мягко и окинул взглядом тоскливый беспорядок в квартире. Вот какой была моя жизнь. От этого я отказывался. От пустоты и бессмысленности. Я начал злиться, что она не понимает, как плохо мне здесь было. — Я не гублю свою жизнь, — резко сказал я. — Я женюсь. Это все-таки разные вещи. — Еще не договорив предложения, я уже пожалел о сказанном. Некоторое время мама молчала, и я уже было думал, что мне удалось избежать возмездия, но тут она расплакалась.

Мне стало очень плохо.

— Прости меня.

— Это очень важный шаг, понимаешь? — сказала мама, всхлипывая. — Нельзя совершать его так необдуманно. Посмотри, что случилось со мной и с твоим отцом. — Мне хотелось сказать, что я не хочу на это смотреть, но это было не очень умно, к тому же я и так уже слишком огорчил ее. Я помолчал, размышляя о семейной жизни моих родителей. Хоть я и любил их обоих, они являли собой не лучший аргумент в пользу института брака.

— Да, я знаю, мама, — сказал я. — Но это не необдуманный поступок. Я и через десять лет не буду более уверен в своих действиях, чем сейчас, потому что я уверен в них на все сто процентов.

— Как ее зовут? — спросила она.

— Ее зовут Кейт.

— Кейт, а дальше?

Моей матери нужны были подробности, только они имели для нее значение. Факты, цифры, данные — материальное.

— Э… не знаю, — промямлил я. Потом вспомнил. — Фриманс. Как каталог. Кейт Фриманс.

Мама ушам своим не поверила.

— Ты женишься на девушке, даже не зная точно ее фамилию?

Я посмотрел на часы. Секундная стрелка двигалась, и часы размеренно тикали, но мне казалось, что время остановилось.

— Послушай, мама, — сказал я, решив, что с меня хватит. — Я тебе все сказал. Ты нервничаешь. Мы женимся не сию секунду, так что у тебя еще будет время к этому привыкнуть.

Она ничего не сказала.

— Слушай, мам, — добавил я. — Пока я не забыл, мне нужно сказать тебе одну вещь. Похоже, я сжег кастрюлю, которую ты мне не хотела давать.

Она положила трубку.

ОТЕЦ

— Я женюсь.

Отец молчал. Я спокойно продолжил говорить, хотя ощущение было, будто общаешься с кирпичной стеной.

— Послушай, папа, не о чем волноваться, ладно? Мне двадцать шесть. Когда тебе было двадцать шесть, ты уже два года, как был женат, да еще за мной надо было присматривать. Я знаю, ты думаешь, я тороплюсь, но уверяю тебя, я знаю, что делаю.

Он по-прежнему молчал. Я знал — почему. Мой отец не любил, чтобы его ставили перед фактом. Он предпочитал все основательно обдумать и только потом выносить решение. Не то чтобы его обдуманная реакция была более основательной, чем необдуманная, но по крайней мере, имея достаточно времени, он бы знал, что говорить.

— Женишься? — сказал он, примеряя слова. — Почему? Почему вот так? Это из-за развода? Но развод не имеет к тебе никакого отношения. Я думал, ты не переживаешь по этому поводу. — Странно — вот так взять и связать с помощью популярной психологии свой развод и мою женитьбу. Это было непохоже на моего отца. Он не верил в определяющее влияние среды. Он как-то сказал, что каждый сам должен отвечать за свои поступки, и, если тебя мало любили или мало обращали на тебя внимания, это еще не повод становиться преступником. «Нельзя же простить Гитлеру все, что он делал, только потому, что мать заставляла его носить короткие штанишки», — заявил он как-то, обращаясь больше к телепередаче, которая вызвала это замечание, чем к своей семье.

— Не знаю, так случилось, — сказал я и задумался, почему женитьба казалась мне решением всех моих проблем. — Я устал от тех туманных предложений, которые подкидывает мне жизнь. Очень устал. Устал ждать, когда придет время и можно будет начать жить по-настоящему. Если я хотя бы этого не сделаю по-своему, вот тогда я окажусь полным неудачником. Я не могу упустить этот шанс.

— А нельзя подождать? — спросил он. Он разозлился. И я тоже, но не из-за его слов. Я злился, что мне понадобилось столько времени, чтобы понять, что я делал не так. «Я столько времени упустил, и его уже не вернуть».

— А чего ждать, отец? — резко огрызнулся я. — Пока ты меня от этого не отговоришь? Ты знаешь, как это бывает, когда чувствуешь, что нужно довериться собственному суждению? На этот раз мне нужно слушать только себя. Свой внутренний голос, который я вечно пропускал мимо ушей. Но на этот раз я собираюсь к нему прислушаться. Мне нужно к нему прислушаться, потому что он, кажется, рассуждает мудро.

Я мысленно рассмеялся. Это был коктейль из «Красотки в розовом», «К востоку от рая», «Огни Святого Эльма»[103] и «Клуб „Завтрак“». Как бы там ни было, я не собирался оставлять при себе то, что хотел сказать, только потому, что оказался в том же положении, что и Джеймс Дин, Молли Рингволт, Эмилио Эстевез, Джадд Нельсон и тысячи других целлулоидных подростков, пытающихся найти собственную дорогу в новом для них взрослом мире. Моя жизнь будет похожа на подростковый фильм до самой моей смерти — гарантирую, я буду единственным в мире восьмидесятилетним стариком, страдающим от проблем переходного возраста.

Выслушав мою речь, отец некоторое время молчал. Я рассказал ему о том, сколько прекрасных качеств нахожу в Кейт, и о том, какие чувства она во мне вызывает, но я сражался в битве, которая была проиграна еще до того, как был выпущен первый снаряд. Молчание не могло скрыть его чувств — он был зол и разочарован (не наоборот). И все-таки мне было приятно, что у меня хватило смелости ему сказать — еще вчера я бы на это не решился.

— Это настоящее потрясение, — в конце концов сказал отец. — Но если ты действительно любишь эту девушку, что я могу поделать? Просто я за тебя волнуюсь. Эти заботы легли на мои плечи, когда двадцать шесть лет назад ты появился на свет. Я думаю, не только у тебя есть внутренний голос, сын, у меня — тоже. И он говорит мне, что я вырастил хорошего сына. С днем рождения.

БРАТ

— Я женюсь.

— Знаю. Мама с папой уже разбушевались, — сказал Том с таким воодушевлением, будто моя жизнь — это специальный выпуск газеты «Сан». — Мама расплакалась, а потом пришел отец и сказал, что ты, наверное, с ума сошел. Мама бросилась к телефону звонить тете Сьюзен, чтобы та попробовала тебя отговорить.

— Почему она тогда не позвонила? — подозрительно спросил я.

— Она сказала, что не будет, — ответил он. — Мама не сказала, почему, но я думаю, тетя Сьюзен посоветовала ей не вмешиваться не в свое дело.

Приятно было знать, что кто-то на моей стороне. Тетя Сьюзен права, это никого не касалось, это было мое дело. «Мне двадцать шесть, — подумал я. — Мне не нужно ничье согласие».

Я спросил Тома, что он думает.

— По-моему, это чудновато, но прикольно, — сказал он рассеянно. — Честно говоря, я и не думал, что ты когда-нибудь уймешься по поводу этой Агги.

— Все прошло, — сказал я.

— Эта твоя Кейт, ты ее действительно встретил на днях или просто родителей дразнишь? — спросил он.

Я рассказал ему все, добавив пару деталей, которые, как я думал, не заинтересовали бы моих родителей. Тома моя история совершенно не тронула. Но слушал он внимательно.

— Я тебя не понимаю.

Он не прикидывался тупицей, просто он получил от матери практический склад ума. Идея возвышенной любви была ему недоступна.

— Я только несколько раз разговаривал с ней по телефону, — сказал я.

Он рассмеялся, все еще не зная, верить мне или нет.

— Должно быть, это были потрясающие разговоры, — сказал Том.

— Так и было, — ответил я.

БАБУШКА

— Я женюсь.

— Я знаю, дорогой, — сказала бабушка. — Твоя мать сообщила мне об этом десять минут назад. — Голос у нее был грустный. Мне ужасно жаль было ее разочаровывать.

— Прости меня, бабушка.

— За что, милый?

— За то, что я все сделал не так. Мать с отцом в ярости…

— Не обращай на них внимания, — сказала она. — Важно другое: ты счастлив?

Моя мама задала множество вопросов, кроме тех, которые имели значение, бабушка задавала самые важные вопросы, а мелочи оставляла на потом.

Если не считать бзика по поводу наркотиков, бабушка у меня была — что надо.

— Да, бабушка, — радостно сказал я. — Да, я счастлив.

— Тогда все остальное — не важно. Твои родители все запутали и испортили. Они понятия не имеют, что на самом деле имеет в жизни значение. По крайней мере, ты, похоже, лучше них разбираешься, что в жизни главное, а что второстепенное.

— Кейт чудесная, бабушка, — сказал я. — Она тебе очень понравится.

— Она мне уже нравится, — сказала она.

Эти четыре слова меня ужасно обрадовали.

— Знаешь, что? — продолжала бабушка. — Твои родители просто забыли, как это бывает — влюбиться. При всем моем уважении к ним, они чего-то в жизни не понимают. Во время войны, когда столько молодых людей уходило на фронт, не зная, вернутся они или нет, люди женились, как только понимали, что любят друг друга. Отправлялись в церковь, и никаких разговоров. Когда смерть стоит рядом, начинаешь воспринимать время очень серьезно.

АЛИСА

Я не успел рассказать Алисе про меня и Кейт — она заявила, что у нее есть собственные новости. Она не только забронировала себе трехмесячное путешествие вокруг света, но и купила билет до Нью-Йорка на четыре часа дня. Я был поражен ее оперативностью. У меня не было времени задуматься над ее отъездом, но все же мне показалось, что это дурная идея. Самая худшая из всех, что у нее были. Примерно, как обесцветить волосы (на три недели в девятнадцать лет — я ее еще несколько месяцев потом называл Энди Уорхолом) или начать встречаться с Саймоном. Она думала, что ей надо побыть одной, но я-то знал, что ей надо побыть с друзьями — в частности со мной. Это была моя первая реакция. Но через секунду я передумал. Я решил, что веду себя, как эгоист. От ее решения плохо будет не ей, а мне. Я не хотел, чтобы она уезжала, потому что стал бы скучать без нее. Я хотел, чтобы она была со мной. Я подумал, что уже потерял одного друга в эти выходные. Я не мог позволить себе потерять еще одного. Моя совесть была в курсе, что я ни на секунду не задумался о ней — я думал только о себе. Расставшись с Брюсом, она решила действовать конструктивно, а не тратить три года на то, чтобы хандрить, страдать и жаловаться. Мне стало стыдно за себя, и я сказал ей бодрым тоном, что ужасно за нее рад. Она коротко, резко и неуверенно усмехнулась и пошутила, что пришлет мне открытку. Я сказал, чтобы не присылала в Лондон. Она спросила почему, и я сказал.

— Я женюсь.

Она ничего не ответила.

— Алиса, я женюсь, честное слово.

Она продолжала молчать. Я оптимистично решил, что она просто потеряла дар речи от столь неожиданной новости, и начал свой рассказ. К этому моменту он уже сложился в хорошую десятиминутную речь. Однако не успел я сообщить ей, что уезжаю в Брайтон, как она расплакалась. Я подумал — может, бестактно рассказывать ей о Кейт, ведь только сегодня утром ее бросил Брюс.

— Прости, — сказал я.

— За что? — спросила Алиса.

— Не знаю. За то, что я счастлив. У тебя выдался чудовищный день, и меньше всего на свете тебе сейчас хочется слышать мои жизнерадостные россказни. Любого бы стошнило.

— К тебе это не имеет никакого отношения, понятно? Мир не вокруг тебя одного вертится, что бы ты там себе ни думал. Ты иногда такой самовлюбленный…

— Я думал, это тебе во мне и нравится.

— Да, продолжай. Давай пошутим об этом. — Алиса всерьез разозлилась. — Вилл, ты просто подонок.

Она опять расплакалась. Я понятия не имел, что дальше делать. Я совсем не этого ожидал. Я думал, ей понравятся мои новости. Три года я плакался ей по поводу Агги, и вот теперь, когда я наконец-то счастлив, Алиса объявила меня врагом рода человеческого. Я думал, она порадуется за меня. Мы оба наконец наводим порядок в собственной жизни и делаем шаг навстречу будущему: она — к лучшему в ее жизни путешествию, я — к семейному счастью. Но она будто вышвырнула в окно все законы логики и теперь на ходу изобретала новые. Это было на нее очень непохоже. Это было нечто неведомое.

Она перестала всхлипывать.

— Тебе нельзя на ней жениться. Просто нельзя.

Она опять начала всхлипывать.

Снова перестала.

— Ты что, не понимаешь, что это все неправильно?

Опять начала.

Перестала.

— Пожалуйста, не надо.

И снова послышались всхлипывания. На этот раз она плакала даже горше, чем утром.

Я терпеливо ждал, пока пройдут ее слезы, как будто это была гроза или ливень. В конце концов она «все объяснила». Она сказала, что не хочет видеть меня несчастным, а если я женюсь на этой девушке, то обязательно буду несчастен, потому что делаю это по инерции. Я сказал, что три года двигаться по инерции — это много, и рано или поздно я все равно на кого-нибудь наткнулся бы, но она не рассмеялась, а только еще сильнее расплакалась. Когда рыдания немного стихли, она сказала, что Кейт нужны от меня только деньги, и это внесло в разговор некую легкомысленную нотку, которой мы с удовольствием воспользовались. Я сказал, что Кейт — замечательный человек и что, если бы они встретились, она бы ей обязательно понравилась. Алиса сказала, что я такой же, как все мужики, и думаю исключительно содержимым своих трусов. Я спросил ее, почему раньше она поддерживала уйму моих нелепых начинаний, а теперь вдруг выступает против, а она сказала, что мой нынешний план — самый идиотский поступок в моей жизни. Я спросил ее, почему она такая странная, а она сказала, что не знает. Я спросил, может, это из-за Брюса, а она сказала — нет. Я спросил, может, у нее месячные? В ответ она пожелала мне нечто физически невозможное и довольно неприятное.

— Послушай, — начал я, надеясь, что то, что я сейчас скажу, чудесным образом изменит ее взгляд на ситуацию, — приходи на свадьбу, пожалуйста, потому что…

— Только через твой труп! — прошипела она.

— То есть — нет?

Она опять расплакалась.

— Поскольку я не разговариваю с Саймоном и не в лучших отношениях с остальными представителями рода человеческого, я надеялся, что ты будешь моим шафером. Твоя речь уж точно будет смешнее, чем его.

— Ура, — сказала Алиса сквозь слезы. — Но я не приду. Все будет по-другому, Вилл! Теперь все изменится!

— Ничего не изменится, — сказал я, хотя не был полностью уверен, что говорю правду. В каком-то смысле она была права, мы достигли некой развилки, и дальше наши жизни пойдут разными путями. Я сам не понимал, почему моя женитьба может изменить наши отношения — ведь жила же она с Брюсом пять лет, — но почему-то знал, что так оно и будет. Однажды обстоятельства, в которых мы оказались, начнут влиять на нас. Это только вопрос времени.

Помолчав немного, она устало вздохнула и сказала:

— Ты должен делать то, что должен.

Я попытался придумать что-нибудь утешительное, но мне в голову пришло только:

— Аналогично.

МАРТИНА

— Я женюсь.

Мартина не сказала ни слова. Я подумал, может, она не расслышала?

— Мартина, мне очень жаль, но я женюсь.

Это все только мое воображение, но мне показалось, что я услышал, как разбилось ее сердце.

— Мартина, прости меня, — сказал я, и это было искренне. — Мне действительно очень жаль. У тебя все в порядке?

Она повесила трубку.

САЙМОН

Набирая номер Саймона, я размышлял, как я его ненавижу. Для лучших друзей мы все же были недостаточно близки, но у меня не было никого, кроме него, а у него не было никого, кроме меня, и он этим пренебрег. Это было больно. Поэтому я желал ему смерти. Честное слово. Но я хотел, чтобы перед смертью он узнал, что я наконец-то нашел свое счастье. Потому что сейчас, более чем когда-либо и вне зависимости от того, успех или провал ждали его за углом, я ясно видел, как однажды утром Саймон проснется и поймет, что превратился в Растолстевшего Элвиса — распухшего от неумеренности, разбившего в дребезги свой талант, одетого в нелепые костюмы и чудовищно одинокого.

Включился автоответчик. Я не хотел оставлять сообщения — он должен услышать это от меня лично. Когда я уже собирался положить трубку, он ответил.

— Вилл… — Он заплакал.

Я промолчал. Мне уже стало надоедать, что все плачут мне в трубку. Я решил, что либо у него некий тщательно спланированный кризис, который он устроил, чтобы снова оказаться у меня на хорошем счету, либо он погрузился в новые эмоциональные приключения, чтобы набрать материала на следующий альбом.

— Вилл, мы с Тамми расстались.

Я бы не назвал это большой неожиданностью, и это точно не могло довести Саймона до слез. Его не волновал никто, кроме него самого — эти слезы были не по Тамми.

Он перестал плакать и рассказал, что случилось. Саймон пришел домой и застал Тамми в слезах (да, и ее тоже). В руке у нее была пачка от трех презервативов, она нашла ее в чехле его акустической гитары — в пачке оставался только один презерватив. Тамми принимала таблетки с тех пор, как познакомилась с Саймоном, поэтому она сосчитала, что два недостающих презерватива плюс один бойфренд, чье внимание к женскому полу имело уже немало документальных подтверждений, равнялись неверности. Несмотря на сверхъестественную способность Саймона сочинять самые невероятные истории для спасения собственной шкуры, он почувствовал, что должен сказать ей правду, как недавно рассказал всю правду мне. Да, он ей изменял, да, он спал с другой, но он ее больше не любит. Тамми собрала вещи и ушла, не сказав ни слова.

— Почему ты это сделал?

— Что, переспал с другой?

— Нет. Зачем ты сказал ей правду? Что у тебя там такое с правдой? Зачем ты рассказал мне про вас с Агги?

Саймон сделал паузу, но она совсем не была театральной. У него, кажется, и вправду не было ответа.

— Я не знаю. — Голос у него был скрипучий. Он закашлялся. — Подожди секундочку. Мне нужно закурить. — Он снова закашлялся. — Я сказал тебе и Тамми правду, потому что влюбился. Это глупо звучит, и ты, конечно, думаешь, что я плету всякую хрень, но это правда. Мы играли несколько концертов в Лондоне. Я там встретил девушку. Сначала все было просто по приколу, как всегда, а потом вдруг — нет. Я ей говорил, что мы много гастролируем, так что она не доставала меня вопросами, где я пропадаю. Я с ней встречался почти полгода. А потом я как-то просматривал в магазине диски и вдруг подумал о ней. И понял, что не могу выбросить ее из головы. И тогда я решил, что должен это сделать. Я позвонил ей и послал ее. А потом написал письмо на случай, если она не поняла.

Я его по-прежнему ненавидел, но мне стало интересно. Трудно было представить себе Саймона влюбленным. Я закурил и сказал, чтобы он рассказывал дальше.

— Я понял, что влюбляюсь, и мне это не понравилось. Одного взгляда на тебя достаточно, чтобы понять, что любовь может сделать с человеком. Дерьмовая, бессмысленная эмоция. Такая сильная, всепоглощающая. Никто не захочет испытать такое на собственной шкуре по доброй воле.

Я рассмеялся. У Саймона есть сердце? Невозможно. Это же аксиома. Один из неопровержимых законов мироздания. Энергию нельзя ни создать, ни уничтожить. Все цирюльники — сумасшедшие. Саймону плевать на всех, кроме самого себя.

Я все еще не понимал, в чем дело.

— Но зачем ты рассказал мне и Тамми правду?

— Тамми я сказал правду, потому что никогда ее не любил. Я даже никогда не говорил ей, что она мне нравится. Поэтому я решил сказать ей правду. А тебе я все рассказал, потому что за эти выходные понял, что совершил огромную ошибку. Самую большую ошибку в моей жизни. Я все еще люблю девушку, которую бросил, и я не знаю, где она и как ее найти. Со мной такого никогда не было. Я не могу спать. Я не могу есть. Я не могу слушать музыку. Я даже распустил сегодня группу. Контракт на запись, альбом… я всю жизнь этого добивался — теперь все в прошлом. В пятницу я понял, что если я дошел до такого состояния за три недели без нее, то ты за последние три года пережил настоящие адские муки — так что я должен был сказать тебе правду. Мне очень жаль, Вилл. Правда, я очень виноват. Вилл, я так люблю ее, что не знаю, что мне делать.

Саймон не играл. Он говорил искренне, каждое его слово шло от сердца. Трудно было не проникнуться сочувствием к нему, но я сумел. Я был рад, что он страдает. Я был рад, что он знает теперь, что такое настоящая боль. Про себя я возблагодарил богов мести, которые услышали мои молитвы и поспешили на помощь. Мне хотелось насладиться новым положением вещей. Мне даже не надо было рассказывать Саймону о моей грядущей свадьбе, его жизнь рассыпалась на части, а все остальное не так уж важно.

— Как ее зовут? — спросил я, пытаясь представить, что за девушка может поставить великого и несравненного Саймона на колени.

Он затянулся, медленно выпустил дым.

— Кейт, — ответил он. — Ее зовут Кейт.

22:04

Мир тесен, но не настолько. Конечно, это она. Я проверил все до мелочей. В каком университете она училась? В Северном Лондонском университете. Как ее фамилия? Фриманс — как каталог. Какого цвета у нее волосы? Красновато-коричневого. Какой ее любимый фильм? «Девушка Грегори». Где она жила? Если у меня и была слабая надежда, что наши Кейт Фриманс — это две очень похожие, но все же отдельные Кейт Фриманс, которых богини судьбы подбросили на мой жизненный путь, чтобы только лишний — вот уж точно лишний — раз испытать крепость моего рассудка, ответ Саймона разнес ее вдребезги. Кейт раньше жила в моей квартире. Когда Саймон ее бросил, она сказала, что уедет из Лондона.

А так как мне нужна была квартира, Саймон, каким бы бессердечным подонком он ни был, все-таки передал мне эту информацию, но соврал по поводу ее источника. Он спросил, зачем я все это спрашиваю, и я соврал, сказал — потому что, по-моему, это все ужасно смешно. Я положил трубку и впал в состояние глубокого шока.

Кейт и Саймон.

Кейт и Саймон.

Кейт и Саймон.

Кейт и этот чертов Саймон.

Сама эта мысль была совершенно невыносима. Откровение Саймона производило в моей душе разрушения, масштабы которых невозможно было даже вообразить. Я не мог смотреть правде в глаза. Я спрятал «Кейт и этого чертова Саймона» в коробочку с надписью «Просто не надо — ладно?» и забросил ее на задворки своего сознания, под страхом смерти пообещав самому себе никогда туда не ходить. Можете называть это малодушием, но я бы скорее употребил слово «выживание».

Мне нужно было как-то отвлечься, причем поскорее. Я включил радио. Программа Барбары Вайт как раз только началась. Она рассказывала слушателям (они же «мои восхитительные друзья»), что они — самая важная часть ее передачи: «Пусть к нашим услугам лучшие в мире эксперты, — говорила она, восторгаясь каждым своим словом, — пусть здесь — ваш лучший друг и советчик, но без вас и ваших проблем все это ничего не стоит».

— …и спасибо вам, Патриция. Надеюсь, все у вас с детьми будет в порядке. Хорошо, и следующий наш звонок от Вилла из Арчвея, Северный Лондон. Привет, можно мне называть тебя Вилл, или лучше — Вильям? Ты позвонил на передачу Барбары Вайт. Чем я могу тебе помочь?

— Привет, — нервно сказал я. Я осмотрелся в поисках какой-нибудь выпивки. В стакане со вчерашнего дня оставалась недопитая текила. Я сделал хороший глоток. — Можно просто Вилл.

— Я понимаю, ты волнуешься, — сладким голосом начала Барбара, — я тоже. Не торопись — расскажи нам, что с тобой произошло.

Мысль была крайне глупая, но мне вдруг пришло в голову, что она и по телефону звучала точь-в-точь как по радио. Я снова глотнул текилы и подумал — интересно, как там тысячи «наших чудесных слушателей», каким я им кажусь?

Когда я был маленьким, то не раз приставлял ладони к ушам и пытался представить, каким мой голос слышат другие. Это не помогало. Может, у меня действительно глухой и гулкий голос?

Барбара механически сдабривала мой рассказ подбадривающими «угу» и иногда «ммм… да…» — точно так же она поступала и с другими участникам своей передачи. Но как только я сказал «жениться», она выключила авто-Барбару и встрепенулась.

— Вилл, вот теперь погоди! — воскликнула Барбара. — Дай я подведу итог. — Она вздохнула с наигранным отчаянием. — Я попробую в двух словах: тебе позвонила девушка, которая жила в этой квартире до тебя, и, поговорив пару часов, вы решили пожениться?

— Верно, — сказал я. Мне было приятно, что она обратила на меня внимание.

— Вилл, должна тебе сказать, что это потрясающая история! — Она хлопнула в ладоши и испустила негромкий радостный клич. Из тех, что можно простить только американцам. — Дай-ка я угадаю, ты беспокоишься, что, может быть, не совсем правильно поступаешь, а?

— Ага, — сказал я.

— Мне хотелось бы спросить, когда ты впервые понял, что тебе нравится эта девушка?

Я обдумал ее вопрос. Трудно было поверить, что это случилось всего несколько часов назад. «Еще утром я был — я, а теперь я — совсем другой человек, — подумал я. — Или это утром я был другим человеком, а теперь стал собой?»

— Сегодня днем, — ответил я, поискал глазами по комнате, пока не нашел, что мне было нужно. — Это не было связано с какими-нибудь конкретными ее словами. — Я прикрепил фотографию Кейт блу-таком рядом с кроватью. — В голове что-то щелкнуло, и я понял, что мне нужна именно она. — Кейт с фотографии лучезарно мне улыбнулась.

— Разреши спросить, а сколько тебе лет? — поинтересовалась Барбара.

Я вдруг почувствовал, что она начинает меня нервировать. От ее наигранной и навязчивой вежливости у меня скулы сводило.

— Да пожалуйста, — я ответил почти сквозь зубы. — Двадцать шесть. Сегодня исполнилось.

— С днем рождения! — сказала Барбара, совершенно не замечая моего раздражения. — У тебя были до этого с кем-нибудь длительные отношения?

Мой гнев утих.

— Я встречался с девушкой три года. Мы познакомились, когда мне было около двадцати, а расстались, когда мне было двадцать три, — сказал я, надеясь, что она не спросит, как Агги зовут.

— Вы расстались по обоюдному согласию?

Я хотел соврать. Мне было необходимо соврать.

— Нет, — с сожалением сказал я. — Она хотела прекратить эти отношения. Мне кажется, ей нужна была свобода. Может, ей со мной было скучно, не знаю. Я ее очень любил. Я думал, что она — именно та, что нужна мне. Но я не смог сделать так, чтобы она думала обо мне, как о ком-то постоянном. Она тут же забыла обо мне, как только мы расстались, и это было очень больно. Она пошла дальше, как будто я был небольшим препятствием в ее жизни, не более.

«Хорошо, что я сказал правду, — подумалось мне. — Это еще один признак того, что я изменился. Старый я умер. Да здравствую новый я!»

— А еще что-нибудь ты хочешь мне сказать? — спросила Барбара.

Я помолчал, размышляя, какие именно подробности ее интересуют. Коробочка с Саймоном и Кейт пошевелилась в своем тайнике, но я ее проигнорировал.

— Она один раз спуталась с моим лучшим другом. Еще когда встречалась со мной, — признался я, представляя, как Саймон с Агги обнимаются. И еще я подумал, не объяснить ли мне, что я имел в виду под «спуталась», но решил, что не стоит. — Я только вчера об этом узнал. — Я еще помолчал. — А еще она бросила меня ровно три года назад.

— Она бросила тебя в твой день рождения? Наверное, это было ужасно, — посочувствовала Барбара.

— Так и было, — ответил я.

— А с тех пор ты с кем-нибудь встречался?

— Первый год совсем ни с кем, — признался я. — Я даже думать не мог о других девушках. А за последние два года я встречался с несколькими девушками, некоторые из них мне даже очень понравились.

— Если ты не против, скажи, что же было не так в этих отношениях?

— Не знаю. — Перед моим мысленным взором промелькнули лица моих бывших девушек. Ну и вопрос! Мне проще было бы сказать Барбаре, в чем смысл жизни, чем ответить, что же с ними было не так. Я понимал, что проблема во мне, но в чем именно она заключается, сказать не мог. — Все развеивалось, как дым, или они просто уезжали. Какое-то время я думал, что это проклятье. — Наконец я придумал причину. — Я думаю, все заканчивалось ничем, потому что в глубине души я всегда опасался, а вдруг та, кого я люблю, вернется, а я с кем-то другим? Наверное, поэтому у меня ничего не получалось с другими.

— Вилл, можно я тебя здесь прерву? У нас должна быть сейчас рекламная пауза. Не клади трубку — мы продолжим разговор через пару минут…

Мне пришлось выслушать четыре ролика: шлифовальная мастерская, компания по производству специализированных кроватей, спортивный крем для ног и компания, которой вы платите, чтобы она платила по вашим счетам. Это было чудовищно. Как в аду. Ниже падать было некуда. Я хотел положить трубку, но не мог. В первый раз я рассказывал кому-то всю историю целиком. Полный режиссерский вариант Моей Жизни, из которого не вырезаны те сцены, которые не понравились бы моим родителям, и те, что не поняли бы мои друзья.

— До рекламы, — объявила Барбара, — мы говорили с Виллом из Северного Лондона. Он сделал предложение девушке, которую никогда не видел, после того, как поговорил с ней по телефону. Вилл, рассказывай, пожалуйста, дальше.

— А что вам еще интересно?

— Почему ты думаешь, что из этих отношений выйдет толк, если до этого все заканчивалось неудачами из-за того, что ты чувствовал к своей бывшей девушке?

— Я и в этот раз не был уверен, — признался я. — Поэтому я и позвонил ей сегодня.

Барбара едва сдерживала волнение.

— Что ты ей сказал? Ты рассказал, что женишься?

— Нет, я позвонил… — Я помолчал, соображая, как бы это правильно объяснить. — Я позвонил, чтобы дать ей последний шанс. Я ей этого не говорил, но звонил именно за этим.

— И как она отреагировала?

— Ну, мы три года не разговаривали. Она живет в Лондоне с парнем, — добавил я рассеянно. — Она удивилась, услышав меня.

— Но как же она отреагировала? — настойчиво повторила Барбара.

Я невидящим взглядом посмотрел на дно пустого стакана, который держал в руке.

— Не знаю. По-моему, я ее разозлил. Мне не понравилось, что тот факт, что три года я был большей частью ее жизни, ничего для нее не значит. Думаю, под конец я был немного язвителен.

— И она этого не вынесла? Что ты чувствовал после этого звонка?

— Я чувствовал себя опустошенным. Все это время я думал, что, возможно, есть шанс, и мы опять будем вместе…

Барбара перебила меня.

— Почему ты так думал? Она тебе это говорила?

— Ну… нет, не то чтобы, — ответил я. — Она сказала, что все кончено и мы больше никогда не будем вместе, — проговорил я без выражения, понимая, как глупо все это звучит.

— Тогда почему ты думал, что вы снова будете вместе?

Барбара со всей присущей ей «тактичностью» намекала, что глупо с моей стороны было жить самообманом, и она была права. Я ей помог.

— Не знаю, — сказал я. — Я дурак. Может быть, я оптимист. Я не знаю. Сегодня ровно три года, как мы расстались. Я все время думал о ней.

— А та девушка, Вилл, на которой ты собираешься жениться, она обо всем этом знает?

— Она знает про мою бывшую, — сказал я. — Но не знает, что я ей сегодня звонил.

— Почему ты ей не сказал? — спросила Барбара.

— Потому что… потому что… — я замолчал и снова внимательно изучил пустой стакан. — Я… э… не знаю… ну, ладно… э… не знаю. — Я сдался. — Я не сказал ей, потому что тогда она подумала бы, что я хочу на ней жениться только потому, что моя бывшая не хочет ко мне возвращаться.

— Но разве это не так? — обвинительно спросила Барбара, и голос у нее при этом был точь-в-точь как у гениального адвоката в каком-нибудь фильме про судебное разбирательство.

— Нет, — я замялся. — Ну, да. Но все не так просто. Я хотел какой-то определенности относительно моей бывшей, чтобы жить дальше. Я знал, что ничего не получится, если у меня будет хоть малейший шанс, что моя бывшая ко мне вернется. Мне нужно было знать, что моей бывшей я не нужен, чтобы жить дальше, иначе я все время думал бы о ней.

— Все по кругу и по кругу, — устало сказала Барбара. — Как карусель на детской площадке. А что бы случилось, если бы твоя бывшая сказала, что хочет, чтобы ты к ней вернулся?

— Наверное, я вернулся бы к ней, — нехотя признался я.

— А что стало бы с этой девушкой, на которой ты собираешься жениться на веки вечные, отрекаясь от всех остальных, пока смерть не разлучит вас?

— Наверное, я не женился бы на ней.

— Как ты можешь всерьез думать о женитьбе, если твое прошлое настолько определяет твою жизнь, Вилл?

Она попала прямо в точку. Я встал с кровати и подошел к окну, потому что мне показалось, что стены комнаты сдвигаются вокруг меня. У меня начали подгибаться колени еще до того, как я достиг пункта назначения, так что я предпочел сесть на пол самостоятельно, пока гравитация сама не вынудила меня сделать это.

— Я столько времени потратил, думая о той женщине, — сказал я Барбаре, — вам не кажется, что я имел право попробовать вернуть ее? Я хочу жить дальше. И теперь я могу жить дальше.

— Вилл. Хочешь, я расскажу тебе, что я об этом думаю? — предложила Барбара. — Я думаю, что твоя бывшая сбила тебя с толку настолько, что ты уже совсем не знаешь, как быть. Иногда, когда человека бросают, он перестает понимать, как жить дальше. И тогда он спрашивает себя: «Почему им не так больно, как мне?» И нередко люди в такой ситуации считают, что все еще можно исправить, даже если надежды уже нет. У меня то же самое было с бывшим мужем. Когда мы развелись, мне казалось, что, если я буду ждать его, он поймет однажды, что я нужна ему так же, как и он мне. И знаешь, что было дальше? Он женился на девушке в два раза меня младше и пригласил меня на свадьбу, потому что думал, что я уже успокоилась! Нет, ты только представь, какое хладнокровие! Я понимаю твои чувства, Вилл, лучше, чем ты думаешь. Но ты должен спросить себя, почему ты хочешь жениться на этой девушке?

Я внимательно осмотрел комнатку. Ответ у меня был.

— Потому что она заставила меня понять, что я могу двигаться дальше. Что я могу наконец начать жить и думать о будущем.

— Женитьба — это серьезный шаг, — сказала Барбара. — Я понимаю, эта девушка кажется решением всех твоих проблем, и очень может быть, что так оно и есть. Но мне кажется, ты должен спросить себя, почему эта девушка, которую ты никогда не видел, так много для тебя значит. Такое часто случается, Вилл. На прошлой неделе мне позвонила женщина, которая думала, что влюбилась в человека, у которого заказывала ручки и бумагу для офиса. По телефону можно быть совсем другим человеком. Можно флиртовать и веселиться, зная, что никогда не придется встретиться с собеседником лицом к лицу.

— Но дело не в этом, — запротестовал я.

— Я и не говорю, что в этом, Вилл. Я говорю — ты должен убедиться, что это не так. Можно я дам тебе один совет? Постарайся понять, был ли ты самим собой по телефону или притворялся таким, каким хотел бы быть. Эта девушка влюблена в того, с кем разговаривала по телефону. Но ты ли это?

Порыв ветра бросил в окно холодные капли дождя, и они застучали по стеклу. Кейт и Саймон опять пытались выбраться из коробки, куда я их засунул. Я дрожал. Я положил трубку на пол и взялся за голову. Всего за полчаса Барбара сумела превратить мою твердую, как скала, уверенность в пыль.

— Хорошо, Вилл, но наше время истекает, — сказала с пола тоненьким голоском Барбара. — Спасибо, что позвонил. Пожалуйста, позвони мне еще раз через две-три недели и расскажи мне и слушателям, что произошло дальше. Твоя история невероятно интересна.

01:13

Когда раздался звонок в дверь, мне как раз снился кошмар, в котором я был американским морским пехотинцем, и какой-то вьетконговец, очень похожий на Агги, держал меня в плену в бамбуковой клетке. Так как за всю неделю моего проживания здесь никто мне в дверь не звонил, я не сразу понял, что это за шум. Я попробовал не обращать на него внимания, рассудив, что это какой-то арчвейский бомж-алкоголик валяет дурака — я понадеялся, что ему это скоро надоест, и мне не придется вставать, спускаться вниз и выливать на него ведро воды. Но звонки продолжались, долгие, пронзительные, сердитые — кто-то по целой минуте не отпускал кнопку. Я поглядел на телевизор и задумался, есть ли у телевизионщиков такие технологии, которые позволяют им следить за тобой сквозь экран. А что такого? Была четверть второго ночи, и мысли у меня путались. Я повернулся на другой бок и натянул одеяло на голову. Пусть драные телевизионщики идут к черту.

Я уже снова почти отключился, как вдруг в дверь постучали. Я опять посмотрел на часы. Было уже двадцать три минуты второго. Либо кто-то впустил этого бомжа-алкоголика, либо меня сейчас оштрафуют на 600 фунтов за то, что у меня в комнате выключен телевизор. Я поплотнее завернулся в одеяло, собираясь смыться из реальности как можно скорее, пока дело не зашло слишком далеко, но на дверь обрушился такой град ударов, что она чуть не слетела с петель. Я выполз из кровати, даже не пытаясь натянуть что-нибудь приличное из одежды, слегка приоткрыл дверь и выглянул в щель. Женщина из квартиры этажом ниже (которая выключала пожарную сигнализацию) яростно на меня воззрилась. Она была уже не в махровом платье. Вместо него на ней была пушистая небесно-голубая пижама с резинками на лодыжках, так что казалось, что она в детском комбинезончике. Лицо у нее было раскрасневшееся, в пятнах, а волосы торчали во все стороны. Честно говоря, даже самая бешеная из сестер-фурий не смогла бы выглядеть более разъяренной.

Сдобрив такой довольно короткий вопрос, как:

— Ты знаешь, который час? — неправдоподобным количеством ругательств, женщина принялась точить об меня когти. И хотя я был совершенно сбит с толку из-за того, что меня разбудили посреди ночи, я не мог устоять перед искушением поучаствовать в хорошей соседской перебранке.

— И ты, чокнутая курица, колотишь мне в дверь, чтобы узнать, который час? Давай вали отсюда, пока я полицию не позвал!

Она не рассмеялась.

— Мало того, что ты никогда не идешь выключать пожарную сигнализацию, так тебе еще и личный дворецкий понадобился! В следующий раз, друг любезный, сам открывай эту чертову дверь, когда тебе звонят!

Я постарался изобразить раскаяние, хотя на самом деле на лице у меня отразилось недоумение.

— Я тоже выключаю пожарную сигнализацию! Если все дело в ней, то спроси парня из той квартиры. — Я махнул рукой через площадку. — Этот прохвост еще ни разу не отключал сирену. — Соседка была воплощением ярости. Я попробовал ее успокоить. — Мне тоже звонил в дверь какой-то сумасшедший, но я никого не жду, поэтому решил, что он ошибся.

— По-моему, я могу объяснить, — послышался голос из-за спины соседки. — Я, наверное, попала не в ту квартиру. Я позвонила в дверь этой женщины нечаянно, когда ты мне не открыл.

Я распахнул дверь пошире, чтобы поглядеть на загадочную незнакомку. Это была Агги.

Я оглядел ее с ног до головы. На ней были черные леггинсы и что-то фиолетовое, вроде рубахи. Волосы спутаны. Выражение лица у нее было не менее решительное, чем у соседки, но она была прекрасна, как никогда.

— Входи, — устало сказал я и бросил суровый взгляд на соседку, чтобы она не подумала, что приглашение относится к ней.

Агги вошла, закрыла за собой дверь и осталась стоять на пороге. Я сел на кровать и вдруг до смешного отчетливо увидел себя со стороны. Мало того, что на мне были только семейные трусы, так это были зеленые трусы с изображением игроков в гольф — подарок моей матери. Вот в таком виде любовь всей моей жизни увидела меня после трехлетней разлуки — мешок сала в дешевом нижнем белье. Пока я натягивал футболку, Агги отвела глаза, подавленно разглядывая обстановку и не говоря ни слова.

Я закончил одеваться, посмотрел на нее и сказал:

— Привет.

Лицо Агги вдруг перекосилось от гнева, как будто она щелкнула рубильником с надписью «адски бешеная визжащая ведьма». Я испугался. Женщины, которые могут прийти в такую ярость при виде слегка растолстевшего, но в общем-то приятного парня, получают потом полгода условно, ссылаясь на временное помутнение рассудка.

— Я таааак зла, — завизжала она.

Я вздрогнул, сообразив, что она, наверное, переживает из-за того, что я наговорил ее парню по поводу команды регбистов. Я подумал, не напомнить ли ей, что я в очках, и потому прекрасно вижу ее состояние, но отказался от этой мысли.

— Тоби тебя убить хотел. Он тебя изобьет так, что мать родная не узнает. Он на тебе места живого не оставит. Он знает, что ты ненормальный. Он ждет меня внизу в машине, так что пусть твоя больная фантазия ничего такого тебе не нашептывает.

— Он адвокат? — робко спросил я.

— Да, — прошипела она.

— Он играет в регби?

— Каждые выходные.

— Ага, — сказал я.

Я чувствовал себя совсем маленьким, размером с комара — не больше. Это было, как если бы меня отчитывала мама, и даже хуже, потому что я был без штанов, а мама никогда бы не пригрозила, что ее парень меня изобьет, если бы даже он у нее и был. Одно хорошо — насколько я мог понять, парень Агги не стал в точности передавать ей мои слова, хотя она определенно услышала достаточно, чтобы получить общее представление. Мне было ужасно стыдно. В своей ярости Агги была безжалостна, она металась по комнате, осыпая меня оскорблениями и ядовитыми замечаниями, и все, что она говорила, к сожалению, было правдой. Каждое предложение начиналось с «да как ты смеешь…» Мне даже оправдываться было нечем. Я позвонил ей ни с того ни с сего, хотя у меня уже три года, как не было на это права, и опозорил ее в глазах ее парня, который мог бы избить меня до смерти, даже если ему связать за спиной руки. Это было нелепо. Я сидел, повесив голову, и принимал ее слова если и не как мужчина, то настолько близко к этому, насколько мог, — как забитый и несчастный подросток.

Когда мне показалось, что она иссякла, я поднял глаза, но, к своему разочарованию, обнаружил, что она еще не закончила.

— Если ты еще хоть раз попытаешься мне позвонить, написать или начнешь посылать негативные мозговые сигналы, я пойду в полицию, понял, подонок? И не думай, что я этого не сделаю!

Она развернулась и открыла дверь, даже не взглянув на меня. «Вот и все, здравствуй и прощай. Но я ведь заслуживаю большего?» Уж лучше было слушать, как она орет на меня в моей же собственной квартире, чем жить с мыслью, что в ту самую секунду, как она выйдет из комнаты, всякая память обо мне исчезнет из ее головы — она просто все забудет. И хорошее, и плохое. Это было невозможно представить, потому что если я не существую даже в ее голове, значит — меня вообще нет.

— А как насчет тебя и Саймона, — промямлил я почти неразборчиво.

Она обернулась в дверях с непонимающим выражением лица.

— Что?

Я покашлял и принялся разглядывать свои ступни. У меня на пятке была бородавка размером с пятипенсовик, я ее раньше и не замечал. Не поднимая глаз, я повторил вопрос.

— Я сказал, как насчет тебя и Саймона?

Она аккуратно закрыла дверь, подошла ко мне и села рядом на кровать.

— Так он тебе сказал?

Я кивнул.

— Когда он тебе это сказал?

— Вчера.

— Почему он тебе это сказал?

— Потому что влюбился.

Глаза Агги медленно наполнились слезами, хотя она и старалась их сдержать. Я смотрел, как слезинки катятся вдоль ее идеального носа, на ее идеальные губы и капают с ее идеального подбородка. Я не хотел, чтобы она плакала. В эти выходные плакали все подряд.

— Я не хотела сделать тебе больно, Вилл.

— Но сделала.

— Так получилось. Я разозлилась, что тебя не было.

Я с трудом сглотнул.

— И поэтому переспала с моим лучшим другом.

— Это был только секс. Я его не любила. Это случилось только один раз.

— А это имеет значение?

Теперь она опустила глаза и разглядывала свои колени.

— Нет. Наверное, нет. По крайней мере, для тебя.

Я отодвинулся от нее. Меня начала бить дрожь, как будто из-за того, что я находился так близко от нее, со мной могло произойти что-то непоправимое. Вот она сидит в моей комнате и напоминает о предательстве, которое, хоть и произошло много лет назад, так свежо в моей памяти, как будто оно случилось вчера — в каком-то смысле так и было.

— Я обожал тебя с первой нашей встречи. Я боготворил тебя. Мне ничего не было нужно, кроме тебя. Что же я сделал не так?

Она расплакалась. Я обнял ее за плечи. Ощущение было точь-в-точь как раньше. Ничто не изменилось. Как будто мы перенеслись в прошлое — все казалось нереальным. Я попытался вытереть ей слезы, но она все плакала и плакала, уткнувшись мне в шею, так что ворот моей футболки намок. Она подняла голову и посмотрела мне прямо в глаза.

— Прости меня, Вилл. Мне очень жаль.

Я ничего не сказал. Я не пытался казаться мучеником, просто мне нечего было сказать. Она выглядела такой несчастной, глаза у нее покраснели и опухли. Мне хотелось только одного — все исправить.

— Ты же меня знаешь. Я никогда ни о чем не жалею, — сказала она. — И не вздумай вообразить, что я жалею о том, что порвала с тобой. Никоим образом. С нами все было кончено. У нас не было будущего. Но если бы я могла повернуть время вспять, я никогда бы не сделала того, что сделала тогда. Я и без твоих слов знаю, что ты меня любил. И всегда знала. Все три года ты был мне самым близким человеком, Вилл. Я никогда не смогла бы отблагодарить тебя за все, что ты для меня сделал. Я не знаю…

Фраза осталась незаконченной, и Агги уткнулась мне в плечо. Я грустно смотрел на ее макушку. С какой-то извращенной точки зрения можно было даже порадоваться, что она спала с Саймоном, поскольку это позволило мне узнать, что ей не все равно — ну, хоть немного. Она ничего не забыла, и какая-то часть ее души по-прежнему была привязана ко мне настолько, что способна была даже сожалеть. Я остался в ее мыслях — и от этого она уже никогда не сможет избавиться. Это было красиво. На такое я даже и надеяться не мог.

Агги подняла голову — теперь ее глаза были на одном уровне с моими, губы чуть приоткрыты, нос всего в дюйме от моего. Восхитительным, волшебным жестом она слегка склонила голову набок — все это могло значить только одно.

Я глянул на дверь, мои мысли помчались вниз по лестнице в страхе, что некий любитель регби, этакий детина килограммов под сто весом, сейчас ворвется в комнату и отдубасит меня за милую душу. Агги, заметив мой испуг, приложила палец к моим губам.

— Я соврала, — сказала она. — Просто не хотела, чтобы ты что-то не то подумал.

А потом она меня поцеловала.

И в то же мгновение вселенная обрела смысл. Все горести мира разом свалились с моих плеч. Именно этого ощущения я жаждал столько лет — оно того стоило. Я целовал ее так, будто от этого зависит моя жизнь. Целовал ее лицо, руки, шею — все, до чего мог дотянуться. Но через мгновение меня охватили еще более сильные, еще более разрушительные чувства — они причинили такую боль, которой я раньше не испытывал.

Я отстранился от нее в шоке.

— Я не могу.

— Я же сказала, Тоби здесь нет.

Я покачал головой.

— К нему это не имеет никакого отношения. Все дело во мне. Это я не могу. Не могу обманывать Кейт.

Лицо Агги мгновенно изменилось. Вся ее грусть испарилась, и она посмотрела на меня с легким пренебрежением.

— Кейт — это твоя девушка? — спросила она, и в ее голосе ясно слышалась нотка сарказма.

— Нет, — ответил я. — Она моя невеста.

Я рассказал ей все с самого начала, хотя эта история самому мне уже казалась бессмыслицей. Она кивала в подходящих местах. А в некоторых неподходящих — смеялась. Когда я закончил, то понял, что она все еще не верит мне. «Неделю назад я и сам бы себе не поверил». Я взвесил все за и против.

Агги/Кейт

Агги была здесь, в комнате./ Кейт была в Брайтоне.

Я знал Агги шесть лет./ Я знал Кейт два дня.

Я знал наизусть каждый дюйм тела Агги./ Я знал наизусть каждый дюйм фотографии Кейт.

Я любил Агги./ Но Кейт я любил еще больше.

Я ничего не мог объяснить в этих отношениях, но дело было не в чувстве вины. И не в том, что я забыл Агги — три года сильного умопомешательства не проходят за одну ночь. Но все было именно так: я думал, что Агги — вершина моей любви, но Кейт показала мне, что я могу подняться выше. Слишком напыщенно? Да. Сентиментально? Возможно. Слова сбитой с толку, совсем запутавшейся души, которая влюблена в саму идею любить? Нет.

— Так что вот так, — сказал я после очень неловкой паузы.

Агги рассмеялась.

— Поверить не могу, что ты так поступаешь, Вилл. Ей-богу не могу. Но не надо оскорблять мой здравый смысл своими жалкими историями. Я знала, что ты не в себе, однако не думала, что настолько. — Она встала, поправила блузку и вытерла со щек потекшую тушь. — Наверное, я этого заслуживаю. Ну что ж, теперь мы квиты. Мне больше не придется чувствовать себя виноватой, что я переспала тогда с Саймоном, а ты получишь свою воображаемую девушку.

Я без интереса посмотрел на нее.

— Как скажешь.

ПОНЕДЕЛЬНИК

05:45

В течение нескольких секунд я ясно ощущал, что такое конец света. Меня, как я и ожидал, отправили в Аид. Там оказалось совсем не так тепло, как мне представлялось. Кроме того, в Аиде было очень шумно, и вообще он весьма походил на мою квартиру. Я посмотрел на часы — было без пятнадцати шесть утра. Понедельник. Благодаря излишней чувствительности пожарной сигнализации мистера Ф. Джамала, Остаток Моей Жизни начался на час раньше, чем ожидалось. Меньше чем через пять часов я буду в Брайтоне, с Кейт, а пожарная сигнализация, квартира, Арчвей, средняя школа Гринвуда, итальянский магазинчик, Саймон, Агги и все остальное, что старается омрачить мне жизнь, останется в прошлом, как в кошмарном сне.

Пожарная сигнализация замолчала.

Дверь одного из моих соседей хлопнула так громко, что зазвенели стекла. Мир был восстановлен. Я наслаждался тишиной.

«Сегодня произойдет самое удивительное событие в моей жизни».

Вот этого волнения, этого предвкушения я и искал всю жизнь — книга с непредсказуемой развязкой, рисунок Рольфа Харриса, который никак не удается разобрать, пока он не дорисует его до конца своим скрипящим фломастером.

«Еще недавно я мог предсказать каждый свой шаг на много недель вперед. 10:00, вторник — английский у восьмого класса, 08:05, среда — бегу к воротам школы, пытаясь докурить первую утреннюю сигарету, 23:00, пятница — в кровати, мечтаю о своей бывшей девушке. Теперь, благодаря Кейт, я понятия не имею, что случится со мной дальше, но по крайней мере знаю, с кем я встречу завтрашний день. Уверенность и непредсказуемость — что может быть лучше».

Одеяло, соскользнувшее за ночь с кровати, лежало в опасной близости к пятну от мороженого на ковре, которое никак не хотело умирать. Я затащил одеяло обратно на кровать и заправил края под задницу, так что получился бесформенный кокон, из которого торчала только моя голова.

В окно проникал сквозняк, и шторы даже не пытались его задержать. Сквозняк подсказывал, что день будет холодный. Я прислушался, стараясь уловить еще какие-нибудь признаки сегодняшнего метеорологического прогноза. Ошибки быть не могло — я разобрал тихое, но неумолимое постукивание мелких дождевых капель о стекло.

Мои мысли автоматически обратились к завтраку, но я был настолько взволнован предстоящими сегодня событиями, что мой желудок сжался в комок, и ни сахарным подушечкам, ни медово-ореховым колечкам, ни мороженому хлебу или тосту без маргарина туда сегодня было не пробраться.

В ванной Одри Хепберн, держа в изящно отведенной руке элегантный мундштук, встретила меня загадочной улыбкой. Закрыв дверь, я включил свет, чем пробудил к жизни мой необузданный вентилятор. Принимая душ, я пытался представить себе трехмерный вариант Кейт с фотографии, которая висела у меня над кроватью. После душа я вытерся полотенцем, профланировал на кухню и уронил его в мусорное ведро. Не всем суждено снискать спасение.

Голый и замерзший, я встал на кровать, чтобы пыль, грязь и ворс от ковра не прилипли к мокрым пяткам, и задумался, что же мне надеть. От первого впечатления, решил я, зависит чертовски много. Что бы Кейт ни говорила, я хотел понравиться ей с первой секунды, чтобы у нее не возникло ни малейшего сомнения в правильности своего решения. Переодевшись несколько раз, я остановился на темно-синих брюках, которые купил на летней распродаже (исключение в моем принципиально сэконд-хендовом гардеробе), и на старой бледно-голубой рубашке «Маркс и Спенсер» с огромным воротником, которую я купил в Аггином «Оксфаме». Я изучил этот ансамбль в самый крупный осколок разбитого зеркальца с Элвисом: выглядел я вполне удовлетворительно.

Взглянув на часы, я начал торопливо паковать рюкзак: побросал туда остатки чистого белья — примерно три пары трусов, несколько маек и джемперов, — выругался, что не осталось чистых носков, и прихватил пару грязных. За ними последовали мои сигареты из дьюти-фри и фотография ослика Сэнди. Я просканировал комнату на предмет вещей, которые мог забыть, одновременно мысленно ставя галочки в списке того, что я обычно забываю: зубные щетки, мыло, шампунь — все это у Кейт обязательно будет. Думая о Кейт, я вспомнил про ее чек и засунул его в боковой карман рюкзака.

Сев на край кровати и глядя в потолок, я попробовал мысленно подготовиться к предстоящему дню. В соседней квартире включился радио-будильник, и «Waiting for an Alibi» «Тин Лиззи»[104] нарушило мою сосредоточенность. В голову залетела случайная мысль: нужно ли мне купить Кейт подарок? Через пару минут эта мысль потеснила все остальные и превратилась в дело государственной важности. Я пошарил по квартире в поисках чего-нибудь, что могло бы стать подарком. На глаза мне попалась кассета «Звездных войн». Если ей нравится «Девушка Грегори», сказал я себе (рассуждать здраво к тому времени я был уже не в состоянии), то «Звездные войны» ей, наверное, тоже понравятся. Не в силах придумать ничего лучшего, я засунул кассету в рюкзак и взял себе на заметку поискать цветочный киоск на вокзале Виктория.

Прихватив все необходимое и приготовившись сразиться со стихией, я бросил последний взгляд на то, что оставлял позади. Квартира все это время была моим злейшим врагом, а теперь выглядела почти дружелюбно. У нас были хорошие, плохие и просто сумасшедшие времена. Но я все-таки был ей благодарен.

Я уже спускался по лестнице, когда у меня вдруг появилось ощущение, что я забыл нечто важное. Я попробовал его прогнать — не даром же Лотова жена была в свое время обращена в соляной столп, — но ничего не вышло. Я вернулся в квартиру. Проверил, выключен ли свет. Выключен. Проверил, выключена ли плита. Выключена. Выдернул ли я из розетки тостер. Нет. Тихо посмеиваясь, я выдернул его из розетки. Наконец я стал похож на мою мать. Каждый наш отъезд в отпуск сопровождался одним и тем же ритуалом — мать, как безумная, металась по дому, выдергивая все штепсели из розеток. «Если в дом попадет молния, — говорила она, — все, что включено в розетку, вспыхнет и спалит дом».

Перед тем как закрыть дверь, я взглянул на телефон. Автоответчик был выключен. Исправив ситуацию, я закрыл дверь, спустился по лестнице и шагнул навстречу новому дню.

13:48

— Хорошо, — сказал я, обращаясь к восьмиклассникам, которые влетали в класс, сметая стулья, столы и все, что вставало у них на пути, — достаньте «Грозовой перевал» и откройте там, где мы остановились в пятницу.

Эта простая просьба вызвала целую бурю активных действий: Китти Вайатт, миниатюрная девчушка с волосами мышиного цвета и ярко-красными щечками, благодаря которым она удивительно походила на садового гнома, в слезах выбежала из класса, за ней тут же последовала ее подружка, Роксана Брайт-Томас, которая сообщила мне, что у Китти «женские проблемы». Колин Кристи, разбойник и головорез, чья дурная слава бежала впереди него и проникла даже в учительскую (скорее всего, именно он плюнул мне на спину), книжку не принес и теперь боролся с Лиамом Феннелем, которому, вполне закономерно, не понравилось, что его книгу насильно экспроприируют. Все это я проигнорировал.

— Лоренс, — обратился я к толстому мальчику, который сидел у окна рядом с батареей, — насколько я понимаю, сегодня твоя очередь читать.

— Но, сэр, — жалобно протянул он, — я читал на прошлой неделе!

— И у тебя это так хорошо получилось, что я хочу послушать тебя и сегодня, — коротко ответил я.

Он был прав, конечно, он читал на прошлой неделе, но, принимая во внимание, в каком настроении я вернулся с вокзала Виктория, справедливость моих поступков меня больше не волновала. Теперь, наверное, так будет всегда.

Лоренс начал читать, и в классе воцарилось некое подобие спокойствия, я сел за свой стол и воспользовался возможностью поглазеть в окно на полуденное небо. Несмотря на утренние метеорологические прогнозы, день выдался очень даже приятный: солнце ярко светило сквозь ветви дубов, тополей и серебристых берез, которые росли вокруг школьных спортивных и игровых площадок, белые хлопковые облачка россыпью бежали по небу, и даже островки травы на истоптанном в грязь футбольном поле сияли ярче обычного. «Сегодня, — подумал я, чувствуя, что охватившая меня было черная депрессия постепенно отступает, — все же неплохой день — день, который стоит прожить».

Я уже сидел в поезде, который должен был унести меня навстречу свободе. Даже не у кассы и не на платформе — уже в поезде, черт бы его побрал, рюкзак — на полке у меня над головой, в правой руке — свежий номер «Нью Стейтсмен»[105] (вид такой важный, как будто мне есть дело до политики), в левой — «Мальборо Лайтс», ноги удобно устроены на противоположном сиденье. Еще буквально пять минут — и я бы покинул вокзал Виктория, еще пятьдесят пять — и я стал бы самым счастливым человеком на свете. Но все было не так. Неправильно. Все Очень Неправильно.

Я попробовал об этом не думать. Посмотрел в окно, быстро прочитал статью про европейский федерализм, пересчитал мелочь в карманах, но никак не мог избавиться от этого чувства. Еще минута — и вот я уже снова стою на перроне и смотрю, как в туманной дали исчезает последний вагон экспресса в 8:55 на Брайтон.

Я позвонил Кейт. Набирать ее номер было для меня уже так же естественно и необходимо, как дышать. Я чуть не забыл, зачем ей звоню, — настолько хотел услышать ее голос. Она уже выходила, чтобы меня встретить. Она волновалась и не могла больше ждать дома. Услышав звонок, она вернулась от дверей, воображая самое худшее — что я попал в аварию и звоню из больницы, что полиция нашла ее номер телефона в кармане неизвестного, чей труп выловили в Темзе. Мне было жаль ее разочаровывать.

Ситуация требовала, чтобы я перешел прямо к делу, любые хождения вокруг да около причинят в конечном итоге только больше боли.

Я медленно и глубоко вдохнул и похлопал себя по всем карманам, пытаясь отыскать сигареты.

— Кейт… Послушай, Кейт. Ты же знаешь, что я люблю тебя, правда? Я люблю тебя больше всего на свете, но мне нужно спросить у тебя одну вещь. Мне нужно знать вот что: если бы твой бывший парень захотел, чтобы ты вернулась, с кем бы ты захотела быть, с ним или со мной?

У нее хватило искренности обдумать этот вопрос, а ведь многие, и я в том числе, на такое бы не решились. Так странно, она настолько уже привыкла к самым причудливым сторонам моей личности, что подобный вопрос и его неожиданность даже ни на минуту ее не смутили. Я странный человек, но она меня любила. Моя крыша уже поехала в дальние края, а Кейт это нисколько не пугало.

Она не торопилась, и это было мило с ее стороны. Она действительно всерьез взвешивала слова, которые собиралась сказать, хотя и так было понятно, что я — всего лишь заместитель недостижимого, но желанного. Она так страстно любила Саймона, что не смогла бы соврать так, чтобы я этого не заметил. Ее любовь не переросла в горечь. Но она и не перестала любить его. Она просто спрятала свою любовь в коробочку, вроде той, куда я положил ее и Саймона, но теперь эта коробочка была открыта, и ничего нельзя было изменить.

— Вилл, я не знаю, зачем ты мучаешь себя. Я люблю тебя. Со вчерашнего дня ничего не изменилось. Мой бывший ко мне не вернется. Я понятия не имею, где он. Он может быть где угодно. И у него нет возможности связаться со мной. Не имеет смысла это обсуждать, Вилл. Разве ты не понимаешь? Нас уже предавали, но мы наконец нашли кого-то, кому можно доверять. Ты есть у меня, а я у тебя.

Я молчал. Я был прав. Я закурил и опустил в таксофон еще один пятидесятипенсовик. Гнусавый голос служащего Британской Железной дороги объявил через громкоговоритель:

— Напоминаем, курение на вокзале Виктория запрещено.

Я опять сосредоточился на звонке. Я больше не знал, что сказать.

— Вилл. Только не обижайся на меня сейчас, пожалуйста, — обеспокоенно сказала Кейт. — У нас почти получилось. Ты сядешь на поезд. Я тебя встречу, и все будет хорошо.

Мне хотелось ей верить.

— Хорошо?

Она едва слышно вздохнула.

— Хорошо.

Я достал расписание. Следующий поезд отправлялся в 9:35. Я сунул расписание обратно в карман, потом достал, смял и бросил на землю. Я не сяду на поезд в 9:35, и на любой другой — тоже.

— Нет, не будет, — сказал я в ответ на ее попытки меня успокоить. — Хорошо не будет. Ничего не получится, Кейт. Все кончено.

— Вилл, не надо, — сказала она, стараясь сдержать слезы. — Не делай так. Это нечестно. Это нечестно. Если бы Агги сказала тебе, что хочет, чтобы ты вернулся, ты бы тут же примчался, разве нет? Ведь правда же!

— Правда, — соврал я. — И про тебя это тоже правда. Но у тебя по крайней мере есть надежда.

Кейт не понимала.

— Вилл, ну в чем дело?

Я прислонился к стенке будки и постепенно сполз на землю, потому что способность стоять меня покинула. Человек в соседней будке — лысеющий мужчина средних лет с каким-то печальным и по-детски жалким лицом — посмотрел на меня с недоумением. Я ответил на его взгляд — без вызова — просто посмотрел ему в глаза. Он тут же повернулся ко мне спиной. Я опять сосредоточил свое внимание на телефоне.

— Твоего бывшего парня, — сказал я безжизненно, — зовут Саймон Эшмор. У него есть группа — «Левый берег». Он когда-то был моим лучшим другом. Сейчас — нет. Он хочет, чтобы ты вернулась. Он говорит, что очень сожалеет. Он говорит, что любит тебя.

Кейт заплакала. Я встал. Мне хотелось броситься бежать. Догнать поезд, приехать и все исправить.

— Но он говорил, что ненавидит меня, что больше не хочет меня видеть. Зачем он вернулся в мою жизнь?

— Потому что он любит тебя.

— Но я люблю тебя, — сказала она.

— И я тебя люблю, и всегда буду любить. Просто не судьба. Дело даже не в любви. Ты же говорила, что любовь — это случайность. И это правда, это может случиться где угодно, с кем угодно и когда угодно. И дело не в том, чтобы влюбиться в того, в кого надо, — тот, кто надо, дважды за одну жизнь не появляется. Ты свою половинку нашла — это Саймон. И я счастлив за тебя.

Она плакала так, будто у нее разрывается сердце. Я сказал ей его номер, но она была не в состоянии слушать. Потом она наконец взяла себя в руки. Некоторое время мне пришлось слушать потрескивание в трубке и голоса пассажиров на вокзале — она искала карандаш. Я снова продиктовал ей номер. Она еще немного поплакала. Я был тверд в намерении не устраивать сцен — не хотел, чтобы сюда вмешивалось чувство вины, кроме того, я не хотел умалять бескорыстности своего поступка — а потому сдерживал слезы, сколько мог. То есть до того момента, как она сказала:

— Мне всегда будет тебя не хватать.

И тогда я не выдержал.

Мой сосед был так заинтригован моими всхлипываниями, что решился бросить еще один взгляд в мою сторону. Наши глаза встретились, но я смотрел сквозь него, сквозь телефонную будку, сквозь вокзал, сквозь весь Лондон — на весь мир в целом и на дела людские, из которых и складывается жизнь. Все было кончено. Сквозь слезы и всхлипы я услышал гудок. Я лихорадочно обшарил карманы, но мелочи больше не было, так что мне оставалось только попрощаться за оставшиеся семь секунд.

— Сэр, я дочитал главу. Начинать следующую?

Шесть.

Пять.

— Э… Мистер Келли?

Четыре.

— Сэр! Мистер Келли!

Три.

Два.

Один.

— Мистер Келли! Я закончил!

Конец разговора.

— Сэр! Сэр! Мистер Келли!

Лоренс уже дочитал и теперь пытался привлечь мое внимание, размахивая руками.

— Чего тебе? — рявкнул я, злой, что он прервал ход моих мыслей.

— Я закончил главу, сэр, — сказал он нерешительно. — Мне продолжать?

Я встал и подошел к доске. Порыв ветра подхватил заявление об уходе, над которым я работал, и оно закружилось в воздухе. Я поспешно его поймал, положил обратно на стол и попросил внимания учеников.

— Вы только что слушали, как Лоренс прочел вам самые знаменитые в английской литературе строки о любви, — сказал я, внимательно изучая выражения их лиц в попытке понять, удалось ли мисс Бронте тронуть их каменные сердца. — Кэтрин Эрншо только что объясняла своей служанке, Нэлли, разницу между ее любовью к Линтону и той, что она чувствует к Хитклифу. Что вы об этом думаете?

Тридцать две пары глаз безучастно смотрели на меня. Я был одинок.

— Ладно, я, наверное, хочу от вас слишком многого, — сказал я, удивляясь, что мое чувство юмора еще живо. — Кэти говорит здесь о двух типах любви. Первый — это ее любовь к Линтону, о которой она говорит: «Она — как листья на деревьях: я знаю, она исчезнет со временем, как облетает зимой листва». — Я сделал паузу, проверяя, чем занимаются мои ученики: Кевин Росситер ковырял в ухе пластиковым колпачком от ручки, Соня Притчард и Эмма Андерсон (теперь уже самые обычные девочки в школьной одежде) обменивались записками, а Колин Кристи пытался всосать обратно ниточку слюны, которую он ловко спустил почти до подбородка. — Но, — устало продолжил я, — ее любовь к Хитклифу «похожа на незыблемые скалы. Она не дарит наслаждения, но она необходима». И еще очень хороший момент, она говорит: «Нелли, я и есть Хитклиф!». И я хочу спросить вас, восьмой Б, какую любовь вы бы предпочли?

Хотя я не задумывал этот вопрос как риторический, ответа на него я тоже не ждал. Я уже собирался написать на доске пару-тройку тем для сочинения, как вдруг вверх поднялась одна неуверенная рука — она принадлежала Джули Виткомб, девочке, которую так жестоко отверг в пятницу Клайв О’Рурк. Ее одноклассники заскрипели стульями по полу, изумленно оборачиваясь к ней. Я улыбнулся Джули и кивнул, чтобы она отвечала.

— Я бы предпочла любовь, которая длится долго, сэр, — сказала она, избегая смотреть мне в глаза. — Я бы предпочла любовь, которая длится вечно. И ничего, если она обычная, ничего, если она некрасивая. Просто пусть она будет. — Она молча уставилась на книгу, которую держала в руках, и покраснела сильнее, чем Китти Вайатт в морозный денек. — Я бы предпочла любовь к Хитклифу любви к Линтону не задумываясь, сэр.

Я поблагодарил Джули за ответ.

— Это было отлично сказано. Но у меня к вам еще один вопрос: а что вы думаете о роли Хитклифа во всей этой истории? Я не хочу испортить вам удовольствие, рассказав, чем кончится книга, но вот что я хочу вам сказать: если вы — высокий задумчивый цыганский юноша, которого взяли на воспитание, то ничего хорошего тут нет. И вопрос, который я вам задам — и на который, признаюсь честно, я и сам не знаю, как ответить — заключается в следующем: стоило ли ему любить ее так сильно, если он знал, что она никогда не полюбит его так, как Линтона?

— Что вы имеете в виду, сэр? — спросила Джули.

— Я хочу сказать, что любовь Кэти к Хитклифу, похожая «на незыблемые скалы», это все очень хорошо, но разве не наивно считать, что раз они любят друг друга «высшей» любовью, то это лучше, чем если бы он мог заключить ее в свои объятия? А Хитклиф допускает, чтобы она вышла за человека, который над ним издевался!

Джули Виткомб опять подняла руку и воскликнула:

— Сэр! Сэр! Сэр!

Я оглядел класс, но не заметил больше никаких признаков жизни.

— Дело в том, сэр, — начала Джули, которая явно не обдумывала свой ответ заранее, — что любовь, по-моему, сложнее, чем мы думаем. Иногда влюбляешься в кого-то, кто тебе совершенно не подходит. Это не твоя вина и не вина того, другого, человека — просто так получилось. По-моему, здесь именно это и произошло. Хитклиф влюбился не в ту девушку. Я… — Она смущенно уставилась на свой стол. — Извините, сэр, я дочитала книгу за выходные, сэр. Просто я начала и уже не могла остановиться. — Я приободрительно ей улыбнулся. — Ну вот, мне кажется, Хитклиф нашел бы нужного человека, если бы только огляделся. Я думаю, тот самый человек есть где-то для каждого из нас, но увидеть его можно, только если этого действительно хочешь. Понимаете, Хитклиф не видел никого, кроме Кэти.

Она от смущения спрятала лицо за книгой. Большая часть класса была поражена глубиной ее замечания, хотя краем глаза я заметил, что Кевин Росситер сосет ту самую ручку, которой только что ковырял в ухе, Колин Кристи грызет чипсы, а Сьюзи Макдоннел и Зела Вилсон, откинувшись на стульях, о чем-то перешептываются — наверное, о том, какой я болван.

Я посмотрел на Джули, она стояла передо мной такая маленькая, беспомощная и такая не по годам мудрая. Вот человек, который хочет чему-то научиться, который вчитывается в текст и душой откликается на прочитанное. Именно для этого я и стал учителем. Я почувствовал прилив гордости и подумал — интересно, это я ее вдохновил, или она просто сама по себе такой каприз природы?

Я был согласен с каждым ее словом. Дело не в том, чтобы влюбиться, а в том, чтобы влюбиться в…

— В нужного человека! — заорал я, вспоминая свой разговор с Кейт. — Ты права, Джули. Дело не в любви. Просто нужно любить того самого, правильного человека! И этот человек был все время рядом! Она все время была рядом!

Весь класс подумал, что я взбесился, но так как это значило, что им больше не нужно выслушивать мою болтовню про книгу, которая имела к их жизни такое же отношение, как расписание латвийских автобусов, то их это ничуть не огорчило. Жизнерадостно улыбнувшись Джули Виткомб, я вылетел из класса, крикнув в дверях:

— Продолжайте читать самостоятельно! — И выбежал в коридор в поисках ближайшего телефона.

— Мне нужен телефон, — сказал я. — Это очень срочно.

Маргарет, пожилая секретарша нашей школы, поглядела на меня недоверчиво, но безо всякого интереса. Когда меня представили ей в начале семестра, первое, что она сказала, оглядев меня неодобрительно с ног до головы, было:

— И не думайте, что сможете пользоваться ксероксом, когда вам вздумается, молодой человек.

На той же неделе она строго запретила мне подходить к шкафу с канцелярскими принадлежностями в ее отсутствие, а в четверг отчитала меня за то, что я шел по коридору ссутулившись. Она была воплощением зла в твидовом костюме. Она ни за что не разрешит мне позвонить по телефону по личному вопросу, даже если этот звонок может изменить всю мою жизнь.

— Это связано с делами школы? — рявкнула она. — Директор не разрешает звонить по личным делам, вы же знаете.

— Речь идет о жизни и смерти, — терпеливо сказал я.

— Чьей жизни? — коротко спросила она.

Я внимательно посмотрел на нее: завязанные в тугой пучок густые седые волосы, злые змеиные глазки, землистая кожа, тонкие, плотно сжатые губы и морщинистая, в пятнах из-за плохой печени шея. Если бы она была высечена из камня, то и тогда больше бы походила на человека, способного к состраданию. У меня не было сил, чтобы даже пытаться ее уговаривать, так что я выскочил за дверь и помчался через игровые площадки к воротам школы. Мне пришлось пять минут метаться по Гринвуду, пока я не нашел телефонную будку, не изуродованную детишками из моей школы.

«Здравствуйте, вы позвонили Брюсу и Алисе…»

Я снова посмотрел на часы. Она улетала в четыре часа. У меня был шанс. Я пролистал телефонную книжку и нашел номер ее мобильного. После шести гудков включилась голосовая почта.

Я опоздал.

У меня больше не осталось слез. Наконец-то у меня выработался иммунитет к жизни — полное отсутствие эмоций даже успокаивало. Дело не в том, что мне было все равно, — совсем наоборот — просто я перестал видеть надежду там, где ее не было. Я усвоил этот урок с опозданием на три года, но лучше так, чем никогда. По дороге к школе, шагая вверх по лестнице и подходя к классу, я пообещал себе, что больше этого не случится. Никогда.

Подойдя вплотную к двери класса и взявшись за ручку, я заметил, что внутри было до странности тихо. Восьмой Б никогда не вел себя так тихо по доброй воле. Я решил, что либо они все умерли, либо с ними сидит директор.

Для меня было бы лучше, если бы они умерли, потому что противное значило, что секретарь рассказала директору, как я бросил класс. Здесь, решил я, и закончится моя учительская карьера.

Меня точно выгонят. Это меня пугало, несмотря на то, что я и так уже решил уволиться. У меня даже возник соблазн пройти мимо двери по коридору и отправиться домой, но трусость, решил я, это то же малодушие, а я и так уже натерпелся от жизни за свое неумение смотреть правде в глаза.

Я открыл дверь, перед классом стояла Алиса.

Она была в черных джинсах и темно-синем жакете с начесом, какие носят люди, которые работают на свежем воздухе. Волосы у нее были встрепаны, будто она бежала, и даже щеки раскраснелись, несмотря на ее вечный загар. На левом плече у нее висел рюкзак, который она придерживала правой рукой. Она отпустила его, он соскользнул и шлепнулся на пол. Алиса смотрела мне в глаза.

Я сделал несколько шагов ей навстречу и заметил, что начал дышать глубже. Я посмотрел на свои руки — они дрожали. Она сделала шаг ко мне, крепко сжав губы. Потом приложила ладонь ко рту и сделала еще один шаг. Казалось, вечность прошла, пока мы не очутились лицом к лицу — так близко, что можно было дотронуться. Мгновение было волшебное, но в кои-то веки это не было плодом моего воображения.

Она обняла меня. И постепенно, очень медленно, боль и тревога, таившиеся в моей душе, покинули меня. Я чувствовал аромат ее духов, ощущал тепло ее тела. Мы идеально подходили друг другу. Она уткнулась лицом в мою рубашку, рядом с пятном от кетчупа, которое я посадил сегодня в обед, но она его, к счастью, не замечала. Я взял ее за руки и мягко их пожал. Руки у меня все еще дрожали. Я был напуган. Чертовски напуган. И она, похоже, тоже. Мы стояли неподвижно, смотрели друг на друга, отчаянно надеясь, что все это происходит на самом деле, что все это так же реально, как наши чувства.

— Что ты здесь делаешь? — глупо спросил я.

— Приехала тебя спасать, — ответила она.

— Спасать меня — от чего? От Кейт?

— Не хочу, чтобы ты получил рак легких, ел печенье в постели, растолстел и состарился в одиночестве без меня.

Мы рассмеялись.

— Долго объяснять, но Кейт уже в прошлом, — виновато объяснил я. — В прошлом, но у нее все хорошо.

— А Агги? — спросила Алиса, и улыбка пропала с ее лица, она стала очень серьезна.

— Агги? — переспросил я, как будто не совсем понимал, о ком она говорит.

— Да, Агги.

Я улыбнулся.

— Это далекое-далекое прошлое.

Алиса не рассмеялась, но улыбнулась мне в ответ.

— Откуда ты знаешь? Ты тысячу раз мне говорил, что она создана для тебя. У тебя в вопросах любви всегда были такие высокие стандарты. Ты всего пару недель назад рассказывал мне, что идеальная женщина должна быть такой, такой и вот такой — тебе оставалось только добавить, что она должна быть Агги.

— Ты иногда такая же сумасбродная, как и я, — начал я в шутку ее отчитывать. — Ты ничего не поняла. Ты и есть стандарт. Ты была до того, как появилась Агги. Ей пришлось соответствовать твоим стандартам. Да, я действительно думал, что Агги — Та Самая, но я был не прав. Та Самая, Единственная — это ты. Она была Ошибкой. И вот ты здесь.

— И вот я здесь. — Она облегченно улыбнулась.

— Но ты же понимаешь, из этого никогда ничего не получится, — нежно сказал я.

— Да, мы обречены с самого начала, — рассмеялась она, по щекам у нее катились слезы.

— Так что можно прямо сейчас послать все к черту, — сказал я, пожимая плечами.

— Мы будем идиотами, если так не сделаем, — кивнула она.

Я вытер ей слезы и поцеловал в лоб.

— Друзья не должны становиться любовниками.

Она поднялась на цыпочки и прижалась губами к моему уху.

— А любовники — друзьями.

Колин Кристи изображал, что его сейчас вырвет. Соня Притчард и Эмма Андерсон крикнули:

— Смелей, сэр, она вас хочет!

Кевин Росситер запустил мне в голову ручкой, которую грыз, а сияющая Джули Виткомб встала и захлопала в ладоши.

Эпилог

Человечество много тысячелетий складывало в свою сокровищницу жемчужины мудрости — от Сократа до апостола Павла, включая Фрейда и Стивена Хокинга, — и потому может показаться дурным тоном цитировать Опру Уинфри для того, чтобы объяснить, что же я все это время делал в жизни неправильно, но такая уж штука этот здравый смысл, он появляется в самых неожиданных местах.

Ту невероятно мудрую мысль, о которой идет речь, я открыл для себя однажды вечером пару лет назад, когда все еще получал пособие и жил у мамы. Я только что закончил смотреть по видику «Побег с планеты обезьян», в третий раз за ту неделю, и мне попался на глаза кусочек передачи с Опрой. Переключать каналы мне было лень, а кроме того, меня заинтриговало название: «Мужчины, которые любят слишком сильно. Женщины, которые любят слишком мало». Я уселся перед телевизором и распечатал пакет «Хобнобс» с молочным шоколадом. Я собирался разделить печенье с моим верным псом и насладиться передачей.

Я как раз откусил кусок, когда Опра вдруг сказала нечто настолько глубокое и мудрое, что я вдохнул крупную крошку печенья, в результате чего так сильно раскашлялся, что меня чуть не вырвало на бедного Бевериджа. Вот что она сказала:

«От любви не должно быть плохо».

Конечно, как и большая часть мудрых высказываний (включая библейское «Возлюби ближнего своего», «Средство — это послание» Маршалла Маклухана и «Еще чаю, Эрн?» из Мокамба и Умника), эта фраза имела огромное влияние на мою жизнь в течение трех секунд, после чего отправилась на свалку истории, где и пребывала до сего момента.

Понимаете, иногда я замечаю, как Алиса смотрит на меня, когда я смотрю телевизор, и у нее на лице при этом возникает широкая бессмысленная счастливая улыбка, которая ей не идет. Я спрашиваю ее, что она делает, и она не торопится мне отвечать, долго молчит. Потом спрашивает, люблю ли я ее. Тогда я притворяюсь, что теперь я задумался над этим вопросом, и она швыряет в меня диванной подушкой. После чего я говорю, что люблю ее всем сердцем (так оно и есть), а она говорит, что любит меня больше всего на свете (и это правда). Тогда я начинаю шутить, что раз мы «друзья», и даже «больше, чем друзья», то это автоматически делает ее моей самой лучшей подружкой. Тогда она смеется, смотрит мне в глаза так, что у меня начинают подгибаться колени, и говорит:

— Нет, я — твоя Легендарная Девушка. — Каждый раз, как она это говорит, я улыбаюсь и согласно киваю в ответ, но штука в том, что ни в том, ни в другом я не уверен. Однако в одном я уверен совершенно: от нашей любви нам обоим хорошо.

А все остальное не важно.

Примечания

1

Район в Лондоне.

2

Роман английской писательницы и поэтессы Эмили Бронте (1818–1848).

3

Недорогой лосьон после бритья.

4

Телевизионный сериал про школу.

5

Район Лондона.

6

Известная лондонская дискотека.

7

Станция лондонского метро и название городского района.

8

Имеется в виду диск Пола Саймона и Арта Гарфанкела «Звуки тишины» («Sounds Of Silens», 1966).

9

Эрвин Роммель (1891–1944) — немецкий фельдмаршал, командовавший германскими войсками в Северной Африке во время Второй мировой войны.

10

Сеть недорогих магазинов.

11

Английский певец, исполнитель баллад.

12

Известный лондонский паб.

13

Магазин косметики и аксессуаров.

14

Телевизионный сериал.

15

Американский художественный фильм (1952), режиссер Джин Келли.

16

Американский художественный фильм с Майклом Дугласом и Гленн Клоуз в главных ролях.

17

Американский художественный фильм (1956), режиссер Клод Соте.

18

Улица дорогих магазинов в Лондоне.

19

Марка пива.

20

Прибрежный город на юге Англии.

21

Магазины мужской одежды в Лондоне.

22

Фирма, производящая женское белье.

23

Персонажи комиксов.

24

Модельер, торговая марка мужской одежды.

25

Модельер, торговая марка мужской одежды.

26

Дорогой магазин мужской одежды.

27

Мужской журнал.

28

Автор низкопробных дамских романов.

29

Американский художественный фильм (1990), режиссер Дэвид Линч.

30

Сеть дорогих продовольственных магазинов.

31

Модель автомобиля «БМВ».

32

Сорт конфет.

33

Английский карикатурист.

34

Знаменитый английский футболист.

35

Австрийский художник, работавший в стиле модерн.

36

Служба доставки почты.

37

Служба доставки цветов.

38

Модель дивана в японском стиле.

39

Беспошлинные магазины в аэропортах.

40

Синяя пластичная масса, вроде пластилина, но не жирная.

41

Модный глянцевый журнал.

42

Музыкальная группа, популярная в 70–80 годы XX века.

43

Косметическая фирма.

44

Солист группы «Smith».

45

Марка сигарет.

46

Музыкальный журнал.

47

Глянцевый модный журнал.

48

Певец и музыкант, лидер группы «Wham».

49

Английский драматург.

50

Певец и композитор, лидер группы «Doors».

51

Американский актер и режиссер, сыгравший главную роль в фильме «Поющие под дождем» (1952).

52

Сорт конфет.

53

Магазин радиотехники и электроники.

54

Кролик — персонаж популярного мультфильма.

55

Музыкальная группа «новой волны», в которой Стинг играл и пел с 1977 по 1983 год.

56

Парк с прилегающим к нему районом в Лондоне.

57

Старый телевизионный сериал.

58

Комедия положений по мотивам пьесы Джорджа Аксельрода «The Seven Year Itch».

59

Лозунг времен великой французской революции, восходит к тексту «Марсельезы».

60

«Dangeons and Dragons» — игра на основе романов-фэнтази.

61

Лево-радикальный листок.

62

Американский фильм ужасов (1974).

63

Английская кинокомпания.

64

Телевизионный сериал.

65

Киностудия.

66

Телевизионная передача.

67

Мартин Скорсезе — знаменитый американский кинорежиссер.

68

Американский художественный фильм (1941), режиссер Орсон Уэллс.

69

«Девушка Грегори», 1980, Шотландия-Англия, режиссер Билл Форсайт; «Таксист», 1976, США, режиссер Мартин Скорсезе; «Бешеные псы», 1992, США, режиссер Квентин Тарантино; «Апокалипсис сегодня», 1979, США, режиссер Френсис Форд Коппола.

70

Ким Вайлд — английская певица, стиль «рокабили» в сочетании с самыми современными ритмами; «Kids in America» — ее первый сингл, записанный в 1981 году.

71

Английские футбольные клубы.

72

Сорт печенья.

73

Минеральная вода.

74

Диск группы «Led Zeppelin», записанный в 1973 году.

75

Американский комедийный актер.

76

Английский художественный фильм (1986) с Метью Бродериком в главной роли, режиссер Джон Хьюз.

77

Персонажи киносериала «Звездные войны», режиссер Джордж Лукас.

78

Ирландская рок-группа.

79

Американский художественный фильм (1992) с Томом Крузом и Джеком Николсоном в главных ролях, режиссер Роб Райнер.

80

Кинотеатр.

81

Американский режиссер, снявший, в частности, картину «Клуб „Завтрак“» (1985).

82

Американский художественный фильм (1990), режиссер Мартин Скорсезе.

83

Телевизионный сериал.

84

«Benson and Hedges» — марка сигарет.

85

Моющее средство для ванн.

86

Модельеры одежды.

87

Художественный фильм (США-Гонконг, 1973), режиссер Роберт Клоуз.

88

Телевизионные сериалы.

89

Американский художественный фильм (1982), режиссер Тейлор Хэкфорд.

90

Телевизионный сериал (1975).

91

Марка автомобиля.

92

Телевизионный сериал (1973), главный герой — Артур Фонзарелли (в исполнении Генри Винклера).

93

Английский художественный фильм (1974), режиссеры Тарри Гиллиам и Терри Джонс.

94

Эдвард Эстлин Каммингс (1894–1962) — американский поэт.

95

Книга британского журналиста Джона Сэведжа о музыке.

96

Марка ликера.

97

Американский художественный фильм (1991), режиссер Оливер Стоун.

98

Телевизионный сериал, где играют Рэй Галтон и Алан Симпсон.

99

Остров в группе Канарских островов.

100

Американский художественный фильм (1989), в главных ролях — Денни де Вито и Кэтлин Тернер.

101

Счастье жить (фр.).

102

В полном смысле слова (фр.).

103

Голливудские фильмы на молодежную тематику.

104

Британская рок-группа.

105

Ежедневная газета.

Content

Майк Гейл
Моя легендарная девушка

Благодарность

~~~

ПЯТНИЦА

СУББОТА

ВОСКРЕСЕНЬЕ

ПОНЕДЕЛЬНИК

Эпилог

Примечания