Том Вулф

Голос крови

Посвящается Шейле и памяти Анхеля Кальсадильи

Благодарности

Книга, к которой вы приступаете, многим обязана любезности мэра города Майами Мэнни Диаса, который в первый же день представил автора залу, полному народа… А шеф полиции Джон Тимони, родом из Дублина, доблестный ирландский коп, послуживший Нью-Йорку, Филадельфии и Майами, тут же отправил его на патрульном катере в рейд с нарядом морского патруля, а потом сорвал покровы с невидимого Майами, дав его полное описание. В описаниях ирландский коп понимает толк. В конце концов, на ночных дежурствах он изучает Достоевского… Оскар и Сесиль Бетанкур-Корраль, матерые майамские газетчики, дали автору первый ободряющий толчок – а потом отбивали его от любых нападок, в любое время и в любом месте (с помощью расторопной Марианы Бетанкур)… Аугусто Лопес и Сьюзан Стюарт познакомили с выдающимся гаитянским антропологом Луи Эрном Марселеном… Барт Грин, знаменитый нейрохирург, немало времени уделяющий помощи гаитянцам на родине, привел автора в майамский Маленький Гаити… и к своему коллеге Роберто Эросу… историк Пол Джордж взял в свой широко объявленный гран-тур… Катрин Теодоли, майамская кораблестроительница, чьи яхты выглядят как ракетопланы и не столько ходят под парусами, сколько летают по воздуху, пригласила в первый полет на своей новой яхте-звездолете… Ли Зара порассказал мне разных баек – и они оказались правдой!.. Учительница Мария Голдстайн дала возможность из первых рук узнать о самом диком происшествии в истории государственных школ города… Художница Элизбет Томпсон знала о жизни художников в Майами много такого, без чего мне было не обойтись… Кристина Вериган, хотя это и не входит в ее должностные обязанности, оказалась медиумом, экстрасенсом, ученым и педагогом… Не могу не упомянуть Герберта Розенфельда, выдающегося майамского социогеографа… Дафну Энгуло, несравненную портретистку майамской молодежи от высшего класса до трущоб… Джоуи и Теа Голдманов, застройщиков, придумавших и создавших художественный квартал Уинвуд, местный эквивалент нью-йоркского Челси… Энн Луис Бардак, авторитета во всех вопросах, касающихся кубинских фиделистов и современных отношений между Майами и Гаваной… А еще Питера Смолянски, Кена Трестера, Джима Троттера, Мишу Кадиллака, Боба Эдельмана, Хавьера Переса, Дженет Ней, Джорджа Гомеса, Роберта Гевантера, Лэрри Пьера, адвоката Эдди Хейса, Альберто Мессу и Джин Тинни… и одного ангела-хранителя приезжих в этом городе. Ты понимаешь, о ком я.

Пролог. А мы в МаЙАми щас

Ты…

Ты…

Ты…

Правишь мою жизнь. Ты моя жена, моя Мэкки-Нож. Шутка в том, что он управляет одной из, может быть, полудюжины самых влиятельных газет Соединенных Штатов, «Майами Геральд», но Мэкки управляет им. Она… его… редактор. На прошлой неделе он совсем забыл позвонить классному наставнику из частной школы «Хотчкисс», где учится их сын, Эд Пятый, парню с зашитой заячьей губой; так вот Мак, его жена, его Мэкки-Нож, встала на дыбы, и справедливо, но он принялся напевать свой стишок на мотив: «Ты – свет моей жизни. Ты… правишь мою жизнь… Моя жена, моя Мэкки-Нож», – и Мак поневоле заулыбалась, и улыбка развеяла ее суровый настрой «ты меня достал, и твои дурацкие штучки тоже». Может, и теперь сработает, еще разок? Осмелиться попробовать?

Мак как раз у руля: ведет свою смешную кургузую радость, новенькую «Мицубиси грин эльф» гибрид, модное и этически правильное авто, вдоль плотных рядов машин, упакованных дверь к двери, зеркало к зеркалу позади «Бальзака», ресторана возле Мэри-Брикелл-виллидж, в этом месяце – заведения века в Майами, безуспешно пытаясь найти свободное место. Она правит своей машиной. В этот раз она вышла из себя – да, вновь справедливо, – потому что из-за его дурацких штучек они дико опаздывают в «Бальзак», и настояла, что они поедут в это шикарнейшее из заведений на «грин эльфе». На Эдовой «БМВ» они бы не доехали никогда, потому что он водит так медленно и убийственно осторожен на дороге… Он гадает, не хотела ли она на самом деле сказать «трусоватый и малодушный». В общем, она взяла на себя мужскую роль, и «эльф» махом домчал до «Бальзака» – и вот они на месте, и Мак жутко недовольна.

В десяти футах над входом в ресторан висит громадный пластиковый диск, шесть футов в диаметре и восемнадцать дюймов в толщину, с вытесненным бюстом Бальзака, для которого «использован» – как теперь художники предпочитают называть кражу художественных произведений – известный дагерротип знаменитого фотографа Надара. Классику изменили взгляд, обратив прямо на посетителя, а уголки губ загнули вверх, чтобы получилась душевная улыбка, но «использовал» Надара талантливый ваятель: толстенный пластиковый диск наполняется от лампочки внутри золотистым сиянием, и tout le monde[1] в восторге. А вот на стоянке за рестораном освещение убогое. Промышленные лампы на металлических столбах замешивают электрический сумрак и окрашивают веера пальмовых листьев в гнойно-желтый цвет. «Гнойно-желтый» – и готово дело. Эду все паршивее, паршивее, паршивее… ехать пристегнутым к пассажирскому сиденью, которое пришлось отодвинуть до упора, чтобы Эдовы длинные ноги поместились в этой малявочке зеленом кузнечике – гордо-зеленой машинке Мэкки. Эд чувствует себя баранкой, лилипутским запасным колесом для «эльфа».

Мэкки, большой девочке, недавно исполнилось сорок. Она была большой и восемнадцать лет назад в Йеле, когда они познакомились… Ширококостная, плечистая, высокая, метр восемьдесят, если точно… поджарая, гибкая, сильная, стопроцентная спортсменка… солнечная, светловолосая, энергичная… Обалдеть! Она совершенная красавица, его большая девочка! Правда, среди красавиц именно большие девочки первыми пересекают невидимую границу, за которой им светит в лучшем случае «весьма миловидная дамочка» или «эффектная женщина, ничего не скажешь». Мак, его жена, его Мэкки-Нож, эту границу перешла.

Она глубоко вздыхает, выталкивая воздух на выдохе сквозь зубы.

– Вообще-то, в таком месте должен быть парковщик. Цены-то немалые.

– Это точно, – вторит Эд. – Согласен. В «Каменном крабе Джо», в «Азуле», в «Кафе Аббраччи» – и как там тот ресторан в Сетае? Везде парковщики. Ты абсолютно права.

Твоя картина мира – мой Weltanschauung[2]. Что, может, поговорим о ресторанах?

Молчание.

– Надеюсь, ты понимаешь, что мы опоздали, Эд. Уже двадцать минут девятого. То есть мы уже на двадцать минут опаздываем, и нам негде парковаться, а там нас дожидаются шесть человек…

– Ну, я не знаю, что еще… я позвонил Кристиану…

– …а это ты вроде как всех пригласил. Понимаешь это? Это тебе вообще о чем-то говорит?

– Ну, я позвонил Кристиану и сказал, чтобы заказали чего-нибудь выпить. Не сомневайся, Кристиан не обидится, да и Мариэтта тоже. Мариэтта с коктейлями. Вообще не знаю, кто, кроме нее, заказывает коктейли.

Ну или как насчет легкого трепа о коктейлях и Мариэтте, по отдельности или вместе?

– Все равно, неприлично вот так всех заставлять ждать. Серьезно, Эд, я не шучу. Это такое легкомыслие, я просто не могу.

Вот! Это его шанс! Брешь в стене слов, которой он выжидал! Пролом! Да, есть риск, но… И, почти не фальшивя и попадая в ноты, он напевает:

– Ты…

– Ты…

– Ты… правишь мою жизнь… Моя жена, мой Мэкки-Нож…

Мак качает головой.

– Да мне-то от того мало толку, правда?..

Чепуха! Что это там так несмело трогает ее губы? Не улыбка ли, скупая и неохотная? Она! «Ты меня достал» тут же тает в воздухе.

Они проезжают половину стоянки, и вдруг в свете фар появляются две фигуры, шагающие навстречу «эльфу» к «Бальзаку», – две темноволосые девицы оживленно болтают, видимо, только что поставили машину. С виду им никак не больше девятнадцати-двадцати. «Эльф» быстро сближается с ними. На девушках джинсовые шорты, пояса которых спущены до опасной близости с mons veneris, а штанины обрезаны по… посюда… практически по вертлужную впадину, и обрезанный край оставлен обтрепанным. Юные ноги кажутся модельно длинными, ведь на девицах блестящие каблуки по меньшей мере в шесть дюймов высотой. Похоже, эти каблуки сделаны из акрилового пластика или чего-то подобного. На свету они вспыхивают ярким лучистым золотом. А на ресницах у красоток столько туши, что кажется, будто глаза плавают в черных лужицах.

– Какие милашки, – бросает Мак.

Эд не может оторвать от них глаз. Это латины – хотя Эд не смог бы объяснить, откуда он это знает. Он только знает, что «латина» и «латино» – испанские слова, существующие только в Америке. Эта парочка латин – ну да, они, конечно, халды, но ирония Мэкки не отменяет факта. Милашки? «Милашки» и близко не передают, что он чувствует! Такие сладкие длинные ноги, две пары! Такие короткие и узкие шорты – шорты! – такие короткие, что девицы их могут скинуть только так. В мгновение ока обе оголят свои сочные юные лона и совершенные медовые попки… для него! И ведь они явно именно этого и хотят! Эд чувствует, как вожделение, ради которого и живут мужчины, шевелит плоть под его тесными белыми брюками! Ах, неподражаемые шлюшки!

Мак катит мимо них, одна из гадких девчонок указывает на «эльф», и обе хохочут. Хохочут, ага? Они явно не имеют малейшего понятия, какая это престижная машина, какая понтовая и какая клевая. Тем более они и представить не могут, что «эльф», как у Мэкки, полностью оснащенный всеми зелеными примочками и разнообразными эзотерическими приборами, мониторящими экологию, плюс радар ProtexDeer – и представить, что такой гном-мобиль стоит сто тридцать пять тысяч долларов. Эд все бы дал, лишь бы услышать, что они говорят. Но в коконе термоизолирующего стекла, фиберглассовых дверей и панелей, замкнутого кондиционирования с внешним испарением и думать нечего что-то услышать снаружи. Да и по-английски ли они говорят? Губы у них движутся не так, как у человека, говорящего по-английски, решает великий лингвист-аудиовизионер. Ну однозначно латины. О, неподражаемые латинские шлюшки!

– Господи боже, – комментирует Мак. – И где только они берут эти каблуки, чтобы так сияли?

Совершенно обычным мирным тоном! Больше не злится. Наваждение рассеялось!

– Я заметила кучу таких странных светящихся палок, когда мы ехали мимо Мэри-Брикел-виллидж, – продолжает Мак. – Вообще не поняла, что это было. Там какой-то сплошной был карнавал, все эти базарные огонечки сзади, полуголые девицы шатаются на каблучищах… Как думаешь, это что-то кубинское?

– Не знаю, – отвечает Эд. И только – потому что свернул голову, насколько мог, за спину, пытаясь бросить на девиц прощальный взгляд. Медовые попки! Эд прямо-таки видит, как они сочатся спирохетозной влагой в шорк-шорк-шортики! Шорк-шорк-шортики! Секс! Шорк! Секс! Шорк! Вот он, секс по-майамски, вознесенный на стеклопластиковые каблуки-троны!

– Что ж, – продолжает Мак. – Могу только добавить, что Мэри Брикелл, наверное, сочиняет в гробу письмо в газету.

– Ой, это мне нравится, Мак. Я тебе говорил, что ты отлично остришь, когда в таком настроении?

– Нет. Видимо, забыл.

– Ну вот, говорю! «Сочиняет в гробу письмо в газету»! Говорю тебе. Да мне в сто раз приятнее получить письмо от Мэри Брикелл с того света, чем от этих маньяков, что нам пишут… У них пена изо рта капает.

Эд изображает смешок.

– Это очень смешно, Мак.

Остроумие. Отличная тема. Ой, давай поговорим о Мэри Брикелл, Мэри-Брикелл-виллидж, письмах в газету, шлюшках на стеклянных каблуках, да все равно о чем, лишь бы не «ты меня достал».

Словно прочитав его мысли, Мак выгибает угол рта в недоверчивой полуулыбке – но все же улыбается, слава богу – и говорит:

– Но серьезно, Эд, так опаздывать и заставлять людей столько ждать – это, серьезно, у-ужас. Невежливо и нечестно. Такое разгильдяйство. Это…

Она на миг замолкает.

– Это… это… это откровенное наплевательство.

Ой нет! Какое наплевательство? Господи боже, уже и наплевательство! Впервые за всю мрачную поездку Эду становится смешно. Два слова из Мэккиного WASPовского[3] лексикона. Во всем округе Майами-Дейд, во всем Большом Майами, и уж точно в Майами-Бич только члены вымирающего, почти исчезнувшего племени, к которому Эд и Мак оба принадлежат, племени белых англосаксов протестантского вероисповедания, используют такие слова, как «разгильдяйство» и «наплевательство», или понимают, что эти слова на самом деле означают. Да, Эд тоже принадлежит к этой исчезающей породе, белым англосаксам-протестантам, но настоящий ревнитель веры – это Мак. Нечего и говорить, что речь не о протестантстве, не о религии. Ни на Восточном, ни на Западном побережье США ни один человек, претендующий на мало-мальски умственное развитие, больше не носится с религией – уж точно не выпускники Йеля, который закончили они с Мак. Нет, Мэкки – образцовый WASP в культурном и этическом смысле. Она WASP-экстремист, не терпящий праздности и лени, которые суть первый шаг к разгильдяйству и наплевательству. Лень и праздность – это не только формы транжирства и нераспорядительности. Это безнравственность. Грех лености. Преступление против самого себя. Например, Мак не может просто валяться на солнышке. Если не находится других занятий, она организует на пляже спортивную ходьбу. А ну-ка все! Поднимаемся! Пошли! Задача – пройти пять миль за час по пляжу, по песку! Молодцы, мы добились своего! В общем, если бы Платону удалось убедить Зевса (Платон признавался, что верит в Зевса) дать ему второе рождение и вернуть на Землю искать идеал белой англосаксонской протестантской женщины, он в итоге пришел бы в Майами и выбрал Мак.

На бумаге Эд и сам – идеально-типичный представитель своего племени. Частная школа, Йельский университет… рослый, шесть футов три дюйма, худой, долговязый… светлый шатен, волосы густые, но прошитые сединой… как донеголский твид, такие волосы… ну и, конечно, имя, вернее фамилия, Топпинг. Он и сам понимает, что имя Эдвард Т. Топпинг IV – WASPовское до предела, почти карикатура. Даже такие завзятые снобы, как британцы, не настолько заигрываются в третьих, четвертых, пятых, а то иной раз и шестых, которых то и дело встречаешь в Штатах. Именно поэтому сына Эдварда и Мак единодушно прозвали Пятачком. Его полное имя Эдвард Т. Топпинг V. Пятые все-таки встречаются довольно редко. Если у американца после имени идет III или больше, значит, он WASP либо его родителям этого бы хотелось.

Но, господи боже, какими судьбами он, WASP, последний затерянный сын вымирающего рода с именем Эдвард Т. Топпинг IV, редактирует «Майами Геральд»? Он взялся за это без малейшего представления, на что идет. Когда «Луп Синдикейт» купил «Геральд» у «Макклэтчи Компани» и внезапно повысил Эдда Топпинга из авторов передовиц в «Чикаго Сантаймс» до главного редактора «Геральд», у того был лишь один вопрос: много ли шуму это вызовет на страницах журнала йельских выпускников? Только эта забота овладела целиком его левым мозговым полушарием. Ну да, его пытались проинструктировать люди из аналитического департамента «Луп». Пытались. Да только все, что было сказано о ситуации в Майами, как-то проскочило у него через центр Брока и область Вернике и рассеялось, как утренний туман. Единственный город на Земле, где больше половины населения – недавние иммигранты, то есть приехавшие в последние пятьдесят лет…?.. Хммм… Как знать? А одна диаспора, кубинская, подмяла под себя все городское управление: кубинец-мэр, кубинцы – главы департаментов, кубинская полиция, кубинская полиция и еще кубинская полиция. Шестьдесят процентов личного состава – кубинцы, плюс еще десять процентов – другие латиноамериканцы, восемнадцать процентов – черные и только двенадцать процентов – англы? И вообще все население разбивается примерно так же?…. Ммм… интересно, очень интересно… и что еще за «англы»? И кубинцы с другими латиносами настолько везде преобладают, что «Геральд» пришлось завести отдельную испаноязычную версию, «Эль Нуэво Эральд», с кубинской редакцией, чтобы не лишиться всякого влияния?.. Хммм… Пожалуй, это Эд знает вроде как. А местные чернокожие ненавидят кубинских копов, которые словно бы свалились с неба, возникли так внезапно и с единственной целью гнобить черных?… Хммм… да, можно себе представить. И он пробовал это себе представить… минут пять… пока тема не растаяла в сиянии нового вопроса: а ведь, наверное, журнал выпускников пришлет к нему редакционного фотографа? А гаитянцы текут в Майами несчетными десятками тысяч, бесясь от того, что кубинских иммигрантов правительство США легализует на раз-два, а гаитянским – ни единой поблажки?.. А еще венесуэльцы, никарагуанцы, пуэрториканцы, колумбийцы, русские, израильтяне… Хммм… правда? Надо запомнить… Ну-ка, можно еще разок?..

Но цель инструктажа, как осторожно намекнули Эду, состояла не в том, чтобы новый редактор увидел во всех этих трениях и противоречиях потенциальный источник новостей из «города иммигрантов». Нет-нет. Цель была мотивировать Эда и его редакцию «делать скидки» и упирать на Культурные различия, приятную и даже благородную особенность, а не на разногласия, без которых мы прекрасно можем обойтись. Цель была указать Эду, чтобы он старался не разозлить ни одно из этих сообществ… Нужно «лавировать», пока Синдикат кладет все силы на перевод «Геральд» и «Нуэво Эральд» в «электронный формат», освобождая их от грубой хватки печатных машин и превращая в изящные онлайн-издания двадцать первого века. Подтекст такой: если тем временем шавки примутся рычать, скалиться и рвать друг друга зубами – воспевай Культурные различия и следи, чтобы на клыках не оставалось крови.

Это было три года назад. Эд плохо слушал инструктаж и не сразу понял, что к чему. На четвертый месяц своего редакторства он напечатал первую часть статьи молодого энергичного репортера о загадочном исчезновении девятисот сорока тысяч долларов, отпущенных федеральным правительством некоей антикастровской организации в Майами на развертывание помехоустойчивого телевещания на Кубу. Ни один из приведенных в статье фактов никто не опроверг и даже не мог всерьез оспорить. Но «кубинское сообщество» – из кого оно вообще-то состоит? – подняло такой вой, что Эда протрясло до поджатых в ботинках мизинцев. «Кубинское сообщество» так перенапрягло телефон, электронную почту, сайт и даже факс в «Геральд» и в чикагском офисе Синдиката, что все это сломалось. У здания редакции в Майами день за днем собирались толпы, орущие, гомонящие, гикающие, машущие плакатами с лозунгами типа «ИСТРЕБИМ ВСЕХ КРАСНЫХ КРЫС!»… «“ГЕРАЛЬД”: ФИДЕЛЮ ДА! ПАТРИОТИЗМУ НЕТ!.. ПОЗОР “ГАВАНСКОМУ ГЕРАЛЬДУ”… «МАЙАМИ ГЕМОР»… «“МАЙАМИ ГЕРАЛЬД” – КАСТРОВСКИЕ ПОДСТИЛКИ»… Испаноязычные радио и телевидение без конца поливали «Геральд» оскорблениями, припечатав его новых владельцев, «Луп Синдикейт», клеймом «ультралевая зараза». Под присланным руководством газета превратилась в логово беззастенчивых «радикальных интеллектуалов-леваков», а новый редактор Эдвард Т. Топпинг IV оказался «пособником и орудием фиделистов». В молодом репортере, написавшем статью, блогеры обличали «махрового коммуняку», а по всей Хайалии и Маленькой Гаване висели листовки и плакаты с его портретом, домашним адресом и телефонными номерами, сотовым и стационарным, под шапкой: «РАЗЫСКИВАЕТСЯ ЗА ИЗМЕНУ». Угрозы убийства посыпались на него, жену и троих детей с плотностью пулеметного огня. В ответ Синдикат обозвал Эда, если читать между строк, «отсталым дуболомом», отменил публикацию второй и третьей частей материала, запретил дуболому вообще писать об антикастровских группировках, если только полиция официально не обвиняет их в убийстве, поджоге или спланированном разбойном нападении с причинением тяжких телесных повреждений, и долго бурчало том, сколько стоило переселить репортера и его семью – а это пятеро душ – на шесть недель в безопасное место и, хуже того, еще и нанять телохранителей.

Вот так Эдвард Т. Топпинг IV приземлился на марсианской тарелке в самом центре уличной потасовки.

Мак тем временем докатила до конца проезда и сворачивает в следующий.

– Ах ты… – восклицает она и осекается, не зная, как припечатать злодея, возникшего на пути. Перед ней – широкий «Мерседес» цвета кофе, этакий шикарный кофейный европеец, может быть, даже «Майбах», поблескивая в нездоровом электрическом полусвете, катит по проезду в поисках свободного места. Ясно, что, если оно обнаружится, «мерс» займет его первым.

Мак сбрасывает скорость, чтобы увеличить дистанцию до передней машины. И в этот миг они слышат, как рядом кто-то очумело газует. Судя по звуку, водитель, пронзительно визжа шинами, на дикой скорости выворачивает из проезда в проезд. И летит сзади прямо на них. Салон «эльфа» заливает светом фар.

– Что там за придурок? – злится Мак. Она почти кричит.

Эд и Мак готовятся к неизбежному удару сзади, но лихач в последний момент тормозит и замирает в каких-то двух ярдах от заднего бампера «эльфа». И еще два-три раза газует в нетерпении.

– Идиот, что он творит? – говорит Мак. – Здесь нет места разъехаться двоим, даже если бы я хотела его пропустить.

Эд оборачивается увидеть нахала.

– Господи, слепит-то как! Вижу, кабриолет. И, кажется, за рулем женщина, но точно не разберу.

– Наглая сучка! – ругается Мак.

И тут… Эд не верит глазам. В стене машин справа прямо перед ними вспыхивает пара красных хвостовых огней. И красный светодиодный стоп-сигнал в заднем окне! Он так высоко, этот стоп-сигнал, – наверное, «эскалада» или «денали», в общем, какой-то джип-бегемот. Неужели… кто-то и впрямь собирается отделиться от этой непроницаемой стены металлопроката?

– Нет, не верю, – говорит Мак. – Не поверю, пока он оттуда не выскребется. Просто чудо.

Они одновременно бросают взгляд вперед, увидеть, заметил ли огни соперник, «Мерседес», и не сдает ли он задом, претендуя на освобождающееся место. Слава богу, «Мерседес» – стоп-сигнал не вспыхивает,… катит вперед, уже в конце проезда… совершенно не заметил случившегося чуда.

Джип медленно пятится из стены машин… черный здоровяк – громада!.. потихоньку, потихоньку… А, это монстр под названием «аннигилятор». «Крайслер» начал выпускать его в 2011 году как свой вариант «кадиллака-эскалады».

Слепящий свет фар отползает прочь из салона «эльфа» и резко меркнет. Эд оборачивается. Кабриолет дает задний ход, выкручивает руль. Теперь его видно куда лучше. Да, за рулем женщина, темноволосая, с виду молодая, а кабриолет-то – господи боже! – белый «Феррари-403»!

Эд машет рукой назад и говорит жене:

– Твоя наглая сучка уезжает. Разворачивается обратно. И ты нипочем не угадаешь, что у нее за тачка… «Феррари-403»!

– И это значит?..

– Машина за двести семьдесят пять тысяч долларов! Почти пятьсот лошадей. В Италии на них проводят гонки. Мы печатали статью про «Феррари-403».

– Напомнишь мне, я обязательно посмотрю, – говорит Мак. – Сейчас мне про эту супермашину интересно только, что наглая сучка в ней свалила.

Сзади раздается оглушительный рык супермашины и тут же – очумелый визг покрышек: дамочка жжет резину, срываясь прочь, откуда приехала.

Неспешно… неспешно… «аннигилятор» пятится из ряда. Тяжелый… дюжий… его громадная черная корма поворачивает в сторону «эльфа», чтобы здоровяк мог вывернуть на прямую и двинуть к выезду. «Аннигилятор» такой громадный, что, кажется, махом проглотит «грин эльфа» на манер яблока или злакового батончика. Явно подумав ровно о том же, Мак сдает назад, освобождая великану место.

– Ты замечала, – спрашивает Эд, – что люди, которые покупают такие машины, никогда не умеют их водить? Все делают годами. Не справляются со своим грузовиком.

И вот наконец они видят воочию географический объект, ставший почти мифическим… парковочное место.

– Ладно, здоровяк, – говорит Мак, как бы обращаясь к «аннигилятору», – теперь соберемся и вперед.

Не успевает она сказать «вперед», как впереди, на выезде с парковки, раздается надрывный механический рев высокообротистого мотора и гневный визг резины. Господи боже, кто-то газует, почти как на «Феррари», только заезжает на паркинг против движения. За громадой «аннигилятора» Эд и Мак не видят, что там происходит. В следующую долю секунды рев мотора становится таким громким, что машина, судя по всему, практически уже на крыше «аннигилятора». Клаксон и стоп-сигналы «аннигилятора» вспыхивают воем – визжит резина – влетевшая снизу тачка крууутит вираж, уклоняясь от лобового столкновения с джипом – белое пятно с размазанными черными штрихами сверху мелькает из-под «аннигилятора» вправо – влетает в чудом освободившуюся ячейку – и резко бьет по тормозам, занимая парковочное место прямо под носом у Эда и Мак.

Потрясение, изумление – и опа! – их центральную нервную систему заливает… унижение. Белое пятно – тот самый «Феррари». А маленькая черная клякса – волосы наглой сучки. Эд и Мак понимают это скорее, чем успевают промолвить хоть слово. Сообразив, что впереди освобождается место, наглая сучка развернулась, рванула по проезду против движения, обогнула стену машин, погнала по следующему проезду вновь против движения, обогнула стену машин на выезде, ворвалась против движения в этот проезд и, подрезав «аннигилятор», заскочила на свободное место. А зачем еще нужны «Феррари-403»? А благодушному добряку типа «грин эльфа» остается только трудиться на благо израненной и замученной планеты Земля и сносить все как мужчине… или как эльфу?

«Аннигилятор» пару раз сердито гудит наглой сучке, потом трогается и катит прочь. Но Мак не двигается с места. Ждет. Белая от злости.

– Обана, та сучка! – констатирует она. – Та бессовестная сучонка!

С этими словами трогается и, чуть проехав, останавливает «эльфа» строго позади «Феррари», расположившегося справа по ходу движения.

– Чего ты хочешь? – спрашивает Эд.

– Если она думает, что это ей сойдет с рук, – отвечает Мак, – так пусть подумает дальше. Хочет поиграть? Ладно, давай поиграем.

– Ты о чем это? – не понимает Эд.

Челюсть Мак принимает отчетливо WASPовские очертания. Эд знает, что это значит. Это значит, выходка наглой сучки – не просто жлобство. А преступное деяние.

Сердце Эда перескакивает на повышенную передачу. По природе он не склонен к физическому противостоянию и к публичным проявлениям гнева. А кроме того, он редактор «Геральд», местный представитель «Луп Синдикейт». Во что бы он ни впутался на людях, дело будет раздуто в сто раз.

– Что ты задумала?

Эд замечает, что вдруг ужасно сипит.

– Не уверен, что она стоит всех…

Он не может придумать, как закончить фразу.

Но Мак не обращает на него никакого внимания. Она не отрывает глаз от наглой сучки, которая как раз выбирается из кабриолета. Пока видно лишь спину. Едва сучка успевает повернуться наполовину, Мак, прижав кнопку, спускает стекло с пассажирской стороны и, перегнувшись через Эда, наклоняется, чтобы заглянуть нахалке прямо в лицо.

Та, развернувшись и сделав пару шагов, понимает, что «эльф» практически прижал ее к стене машин. И тут Мак дает жару:

– ВЫ ВИДЕЛИ, ЧТО Я ЖДУ ЭТО МЕСТО, И НЕ НАДО ВРАТЬ, БУДТО НЕ ВИДЕЛИ! КТО ВАС…

Эд и прежде слышал, как Мак орет, но ни разу – чтобы так громко и так злобно. Его берет страх. Как она перегнулась к окну – ее лицо лишь в нескольких дюймах от его лица. Большую девочку охватил WASPовский дух праведной войны, и теперь всем достанется по полной.

– …ВОСПИТЫВАЛ, УРАГАНШИ?

Ураганшами прозвали знаменитую банду девиц, в основном черных, грабительниц и хулиганок из палаточного городка для пострадавших от урагана «Фиона», которая буйствовала в Майами два года назад. Вот этого ему только и не хватало. «Расистская тирада жены редактора «Геральд» – он сам бы мог написать такую заметку. И в тот же миг Эд понимает, что наглая сучка не имеет ни малейшего отношения к ураганшам и любым другим бандам. Это красивая молодая женщина, и не просто красивая, но элегантная, роскошная и богатая, если Эд в этом что-то понимает. Блестящие черные волосы, разделенные прямым пробором… длинные, в мили длиной… стекают ровными волнами и буйно вихрятся там, где падают на плечи… изящная золотая цепочка на шее… и кулон в виде капли, притягивающий взгляд Эда прямо в теснину между юных грудей, томящихся в плену белого шелкового платья без рукавов, что сковывает их, до какой-то границы, а потом сдается и выпускает на волю; платье до середины бедер, оно нисколько не прячет идеально загорелых ног совершенной формы, кажется, в милю длиной, в целую сладостную милю, уходящих в белые лодочки из крокодиловой кожи на высоченных каблуках, царственно возносящие хозяйку над землей под стоны и вздохи Венеры. В руках красавицы – небольшая сумочка из страусовой кожи. Эд не понимает в брендах, но он читал в журналах, что сейчас все эти вещи à la mode и стоят немалых денег.

– ВЫ ПОНИМАЕТЕ, ЧТО ВЫ ЖАЛКАЯ ВОРОВКА?

Эд тихонько вмешивается:

– Ладно, Мак. Не заводись. Не стоит, себе дороже.

Он имеет в виду: «Вдруг поймут, кто я такой». Однако для Мак его здесь сейчас просто нет. Есть только она сама и ее обидчица, наглая сучка.

А та под натиском Мак не отступает ни на дюйм и ни капли не смущена. Она замирает на месте, выпятив бедро, упершись в него кулаком и как можно дальше выставив локоть, на губах словно бы зарождающаяся улыбка, будто она свысока повелевает: «Послушайте, я спешу, а вы мне не даете пройти. Будьте любезны, прекратите это цунами в стакане воды – поскорей».

– НАЗОВИТЕ МНЕ ХОТЬ ОДНУ ПРИЧИНУ…

Ничуть не смешавшись от такого наскока, прекрасная наглая сучка делает два шага к «эльфу», наклоняется, чтобы заглянуть Мак в глаза, и спрашивает, не повышая голоса, по-английски:

– Зачем вы плюйте, когда говорите?

– ЧТО ВЫ СКАЗАЛИ?

Наглая сучка подходит еще на шаг. Теперь не больше трех футов отделяет ее от «эльфа» и от Эда на пассажирском сиденье. Теперь уже громче и не переставая сверлить взглядом Мак, она произносит:

– ¡Mírala! Бабка, ты плюйшься como una perra sata rabiosa con la boca llena de espuma[4], и ты заплевала tu pendejocito allí[5]. ¡Tremenda pareja que hacen, pendeja![6]

Теперь она сердита не меньше, чем Мак, и явно это показывает.

Мак не понимает ни слова по-испански, но и английская часть от язвительной наглой сучки оскорбительна до предела.

– НЕ СМЕЙ СО МНОЙ ТАК ГОВОРИТЬ! КТО ТЫ ЕСТЬ? ПАРШИВАЯ МАКАКА, ВОТ ТЫ КТО!

Наглая сучка огрызается:

– ¡NO ME JODAS MAS CON TUS GRITITOS! ¡VETE A LA MIERDA, PUTA![7]

Звенящие голоса двух женщин, оскорбления, словно пули, жужжащие мимо его бледного, бескровного лица, – Эд цепенеет. Разгневанная латина смотрит мимо него, будто он пустое место, ничто. Это унизительно. Конечно, он должен призвать все мужество и уверенно положить конец скандалу. Но сказать: «Прекратите обе!» – Эд не решается. Он не смеет показать Мак, что ее поведение хоть в чем-то неправильно. Он научен опытом. Она будет резать его на ленточки весь вечер, причем при друзьях, которые их сейчас дожидаются в ресторане, а он, как всегда, не найдет, что сказать. А будет все принимать, что называется, по-мужски. Усовещивать латиноамериканку тоже боязно. Как это будет выглядеть? Редактор «Майами Геральд» отчитывает, а значит, оскорбляет респектабельную кубинскую сеньору! Señora – это половина его испанского лексикона. Вторая половина – это Sí, cómo no? И к тому же латиноамериканки легко выходят из себя, особенно кубинки, если это кубинка. А кем еще может оказаться в Майами столь очевидно богатая латиноамериканка, кроме как кубинкой? Скорее всего, в ресторане, куда она спешит, ее дожидается муж или поклонник, горячая голова, который потребует от Эда удовлетворения, чем унизит его еще больше. Мысли скачут, скачут. Пули все свистят и свистят туда-сюда. Рот и горло у Эда сухие, как мел. Ну почему они не перестанут?

Перестанут? Ха! Мак орет:

– ГОВОРИ ПО-АНГЛИЙСКИ, ДУРА НЕСЧАСТНАЯ! ТЫ В АМЕРИКЕ! ПО-АНГЛИЙСКИ!

На секунду кажется, что наглая сучка прониклась и замолкла. Но через миг ее холодная заносчивость снова тут как тут, и латина с фальшивой улыбкой ласково говорит:

– No, mía malhablada puta gorda[8], мы в Майами щас! И ты в Майами щас!

Мак столбенеет. И на несколько секунд теряет дар речи. Наконец разражается придушенным шипом: «Наглая сучка!» – и тут же давит газ и трогается рывком, заставляя шины «эльфа» жалобно визжать.

Губы у Мак сжаты так крепко, что плоть выше и ниже рта вздувается валиком. Мак качает головой, и, кажется Эду, не от злости, а от чего-то много худшего: от унижения. Она не решается на него посмотреть. Ее мысли запечатаны в капсуле только что случившегося.:::::: Твой верх, наглая сучка.::::::

В «Бальзаке» – битком. Гомон в зале уже достиг пикового «мы в клевом ресторане, ну здорово же» уровня… но Мак упорно хочет пересказать происшествие, чтобы услышали все шестеро гостей – так она распалилась… Кристиан Кокс, Мариэтта Стиллман… подружка и сожительница Кристиана Джилл-люблю-Кристиана… муж Мариэтты, Тэтчер… Чонси и Исабель Джонсон… шесть англос, настоящих англос, не хуже Эда и Мак, американских протестантских англос… Но господи помилуй! Эд отчаянно стреляет глазами во все стороны. За соседним столом вполне могут сидеть кубинцы. Видит бог, деньги у них есть! Ну, точно! Вон! А официанты? На вид тоже латиносы… да, непременно латиносы… Эд больше не слушает возмущений жены. Откуда ни возьмись в его голове возникает фраза. «Все люди… все кругом… услышали голос крови! Религия умирает… но каждому из нас нужно во что-то верить. Было бы невыносимо – такое не вытерпеть – в конце концов, спросить себя: «К чему притворяться? Я только лишь безымянный атом в суперколлайдере под названием Вселенная». Но вера – это, по определению, чувство слепое и иррациональное, ведь так. Значит, мои дорогие, только кровь, кровные связи, пронизывающие самые наши тела, могут нас объединить. La Raza, как кричат пуэрториканцы. И весь мир кричит: “Раса!” У всех людей, по всей Земле только одно осталось на уме – голос крови!» Все люди, по всей Земле, у вас не осталось иного пути – только голос крови!

Человек на мачте

ШМЯК патрульный катер взлетает в воздух снова шлепается на воду ШМЯК и опять на волне подлетает и шлепается ШМЯК и опять волна ШМЯК подлетает с воем сирены и полицейским фейерверком, взрывающимся ШМЯК сумасшедшей каруселью на крыше ШМЯК, но товарищи патрульного Нестора Камачо ШМЯК здесь на мостике двое толстых ШМЯК американо они любят это дело, любят гнать катер ШМЯК на полном газу сорок пять миль в час против ветра ШМЯК перебрасывая его невысокий алюминиевый корпус ШМЯК с волны ШМЯК на волну ШМЯК на волну ШМЯК к выходу из бухты Бискейн, чтобы «заняться мужиком на верхушке мачты» ШМЯК «возле эстакады Рикенбакера» – ШМЯК двое американос сидят у руля на креслах с амортизаторами, и им нипочем все ШМЯК подскоки, а вот Нестору, двадцатипятилетнему копу, четыре года в полиции, но ШМЯК лишь недавно переведен в морской патруль, элитное ШМЯК подразделение, и еще на испытательном сроке, ШМЯК остается только место за их спинами, где ШМЯК приходится держать равновесие, цепляясь за штуку под названием опорный леер и ШМЯК амортизируя удары собственными ногами…

Опорный леер! Эта посудина, патрульный катер, сделана вопреки всякой аэродинамике. Страхолюуууудная… заполненная пенорезиной двадцатипятифутовая сковородка корпуса, а сверху рубка от старинного буксира – мостик. Но две машины катера выдают тысячу пятьсот лошадиных сил, и он летит по волнам, как пуля. И непотопляемый, если только не пробить в пенорезине двенадцатидюймовых дыр – кучи дыр – из пушки. На испытаниях ни разу не удалось даже его перевернуть, какие безумные виражи ни пробовали. Этот катер – спасательный. А хибара-рубка, где сидит Нестор с американос? Настоящая корабельная Дурнушка Бетти – но звукоизолированная. Снаружи, на сорока пяти милях в час, патрульный катер всколачивает небольшой ураган из воздуха, воды и сгорающего топлива… а в рубке даже не надо повышать голос… чтобы обсудить, какого чокнутого предстоит снимать с верхушки мачты около эстакады Рикенбакера.

Сержант по фамилии Маккоркл, рыжеватый блондин с голубыми глазами, сидит у штурвала, а следующий по званию, офицер Кайт, светло-русый и голубоглазый, стоит рядом. Оба изрядные туши, да и с жирком – и оба из породы блондинов! – и голубоглазые! Блондины! – с голубыми глазами! – тут хочешь не хочешь скажешь «американос».

Кайт говорит ШМЯК по рации:

– Кью, эс, эм.

Полицейский код для «Повторите».

– Отрицательно? ШМЯК Отрицательно? Говоришь, никто не знает, что он там делает? Мужик на верхушке мачты ШМЯК орет и никто не понимает ШМЯК, что он орет? Кью, кей, ти. («Конец передачи».)

Треск помех треск помех в радиостанции.

– Кью, эль, вай.

(«Вас понял».)

– Все, что есть. Сорок третий отправляет ШМЯК наряд на эстакаду. Кью, кей, ти.

Долгое каменное ШМЯК молчание…

– Кью, эль, вай… кью, ар, ю… кью, эс, эль…

(«Отбой».)

Офицер Кайт несколько секунд сидит, держа у лица микрофон, и щурится на него, будто ШМЯК видит впервые.

– Ни хрена они не знают, сарж.

– Кто там на пульте?

– Не знаю. Какой-то ШМЯК канадец.

Кайт помолчал.

Канадец?

– Надеюсь только, чтобы это не был очередной ШМЯК нелегал, сарж. Эти тупицы настолько ебанутые, что ШМЯК убьют тебя и сами не заметят. О переговорах и не думай, даже если есть кто ШМЯК говорит на их сраном языке. И спасать этих долбоебов не думай, если уж ШМЯК на то пошло! Готовься к подводным боям без правил с каким-нибудь ШМЯК оленем, у которого зашкаливает адреналин. Хотите знать, что я думаю, сарж? – Так адреналин – это самая гнусная ШМЯК наркота. Какой-нибудь байкер на спидах – херня по сравнению с этими тощими мелкими ШМЯК оленями, накачанными адреналином.

Оленями?

Разговаривая, американос не смотрят друг на друга. А глядят прямо перед собой, приклеившись глазами к невидимому впереди долбоебу на верхушке мачты около эстакады Рикенбакера.

Сквозь ветровое стекло – наклоненное не назад, а вперед, вопреки всем законам аэродинамики, – видно, что ветер крепчает и в бухте крепкая зыбь, но в остальном – обычный майамский день в начале сентября… еще лето… на небе ни облачка… и боже, какая жара. Солнце превращает небосвод в одну гигантскую лампу-грелку в синем отражателе, ослепительно-яркую, взрывающую шквалом бликов все блестящие изгибы, даже гребни волн. Катер только что прошел яхт-клуб в Коконат-гроув. Характерно розоватый силуэт Майами медленно поднимается над горизонтом, опаленный солнечными лучами. Строго говоря, Нестору всего этого на самом деле не видно – ни розоватого задника, ни слепящего солнца, ни пустынной синевы небес, ни лучей, – он просто знает, что это все там есть. А не видит, потому что на нем, естественно, темные очки, и не просто темные, а самые что ни на есть темные, магно, супремо, с фальшивой золотой перекладиной поверху. Такие носят все крутые кубинские копы Майами… Двадцать девять долларов девяносто пять центов в аптеках «Си-ви-эс»… Золотая перекладина, детка! Такая же крутая у Нестора и прическа: бритая голова с плоской площадкой-ежиком, оставленным на макушке. А еще круче его мощная шея – охуеть какая шея, заиметь такую нелегко. Шире затылка и, кажется, переходит прямо в трапециевидную мышцу… так высоко. Борцовский мостик, детка, и железо! Специальные ремни для головы с прицепленным грузом – вот как это делается! На мощной шее бритая голова смотрится как у турецкого борца. А иначе – как дверная ручка. Когда Нестор впервые задумался о полицейской службе, он был щуплым пареньком пяти футов и семи дюймов ростом. Он и теперь те же пять и семь, но… в зеркале… пять футов семь дюймов литого скалистого рельефа, настоящие Гибралтары, трапеции, дельты, широчайшие грудные, бицепсы, трицепсы, косые живота, абдоминальные, ягодичные, квадрицепсы – камень! – а знаешь, что еще лучше для торса, чем качать железо? Без ног забираться по двадцатиметровой веревке у Родригеса в «Н-н-не-э-э-т!!! Вот так зале!», как все его зовут. Хочешь твердые бицухи и широчайшие – и даже грудные? Нет ничего лучше лазания по двадцатиметровой веревке у Родригеса – камень! – и четко очерченные глубокими темными провалами, в которые каждый мускульный массив резко обрывается по краям… в зеркале. А на мощной шее – цепь из чистого золота с медальоном (крутая сантерийская святая Варвара, покровительница артиллерии и взрывчатки), покоящимся на груди Нестора под рубашкой… Рубашка… С этим в морском патруле не все гладко. В городе кубинский коп типа Нестора обеспечил бы себе форменную рубашку с коротким рукавом на размер меньше, чтобы торчал каждый бугор скалистого рельефа… особенно, в его случае, трицепсов, крупной мышцы на задней поверхности руки выше локтя. Свои трицепсы Нестор оценивает как высшее достижение трицепсовой рельефности… в зеркале. Если ты по-настоящему крутой кубинец, ты ушиваешь верх форменных брюк так, что со спины кажется, будто человек идет в плавках с длинными штанинами. В таком виде ты для любой хевиты на улице будешь верхом элегантности. Именно так Нестор познакомился с Магдаленой – Магдаленой!

Шикарный же он имел вид, когда на карнавале Кайе Очо не пропустил эту хевиту сквозь заграждение на 16-й авеню и она стала качать права, а от ее гневного взгляда Нестор еще больше запал на нее – ¡Dios mío! – потом он улыбнулся со значением и сказал, что и рад бы пропустить ее, да не станет, и продолжал улыбаться. Через два дня Магдалена призналась ему, что, увидев эту улыбку, решила, что обаяла копа и тот сдастся, но он твердо заступил ей путь с этим «не стану» – и это ее зацепило. Но только подумать, если бы тогда он был вот в этой форме! Боже, да Магдалена не заметила бы ничего, кроме помехи на дороге. Форма морского патруля, все, из чего она состоит, – это мешковатая белая майка-поло и мешковатые темно-синие шорты. Если бы только чуток укоротить рукава – но это тут же заметят. Над ним станут жестоко стебаться… Как его станут называть? Качок?.. Мистер Вселенная?.. Или короче, Ленни? Еще хуже. В общем, приходится терпеть форму, в которой выглядишь будто умственно отсталый переросток в песочнице. Что ж, хотя бы на нем она смотрится не так жутко, как на двух американос впереди. Со своего места, откидываясь на опорный леер, Нестор может отлично рассмотреть их со спины… отвратительно… их дряблое мясо обвисло «рычагами любви» там, где рубашки поло заправлены в шорты. Жалкое зрелище – и ведь они должны быть физически готовы спасать из воды охваченных паникой людей. На секунду Нестору подумалось, что он слишком придирается к телосложению, но это лишь на секунду. Вообще, весьма странно, что на дежурстве рядом только американос. За два года патрулирования на улице такого с Нестором не случалось ни разу. Этих в полиции осталось так мало. И вдвойне странно, что сейчас в меньшинстве он сам и что младший по званию тоже он. Нестор ничего не имеет против меньшинств… американос… черные… гаитянцы… никас, как все зовут никарагуанцев. Он кажется себе весьма незашоренным и великодушно-терпимым современным парнем. Название «американо» – для разговоров с другими кубинцами. Для широкого оборота служит другое – «англо». Занятное словечко, «англо». Есть в нем какая-то… корявость. Оно обозначает белых людей европейского происхождения. Нет ли в нем какой-то ущемленности, что ли? Это было ведь не так давно, когда… англос… разделили мир на четыре краски: белые, черные, желтые, и остальное – смуглые. Они всех латиноамериканцев свалили в одну кучу – в смуглых! – когда, по крайней мере тут, в Майами, большинство латинос такие же белые, как англос, только что не блондины… Именно эту разницу передают мексиканцы словом «гринго»: оно означает человека со светлыми волосами. Кубинцы иногда употребляют его, но в шутку. Например, когда в Хайалии машина, полная кубинских юнцов, проезжает мимо девицы со светлыми волосами и один из седоков вопит: «¡Ayyyyy, la gringa!»

«Латино» – и в этом слове тоже что-то неладно. Оно существует только в Соединенных Штатах. Или вот «испаноязычные». Где еще человека могут назвать «испаноязычным»? Зачем это? От всех этих мыслей у Нестора разболелась голова…

Голос Маккоркла рывком возвращает Нестора в здесь и сейчас. Рыжеватый сержант Маккоркл говорит светловолосому помощнику, Кайту:

– По мне, так не похоже, что это ШМЯК нелегал. Ни разу не слышал, чтобы на посудине с нелегалами была ШМЯК мачта. Понимаешь? Такие медленно ходят; слишком заметные… К тому же возьми Гаити… или ШМЯК Кубу. В этих странах, типа, не осталось судов с мачтами.

Сержант повернул голову вбок и чуть запрокинул ШМЯК назад, через плечо, обращаясь к Нестору:

– Верно, Нестор?

Нес-тер.

– На Кубе просто нету ШМЯК мачт. Правильно? Скажи «правильно», Нестор. Нес-тер.

Это раздражает Нестора – нет, бесит. Его зовут Нестор, какой еще Нес-тер, как его произносят американос?! Как будто он сидит в гнезде, изо всех сил вытягивая шею и широко разинув клюв, и ждет, пока Мамочка вернется домой и скинет ему в зоб червячка[9]. Эти недоумки, видно, слыхом не слыхивали про царя Нестора, героя Троянской войны. Да еще придурку сержанту кажется забавным («Правильно? Скажи “правильно”») выставлять Нестора каким-то беспомощным шестилеткой. Эта шуточка подразумевает, будто иммигрант второго поколения вроде Нестора, родившийся в Штатах, настолько интересуется Кубой, что ему по какой-то придури не все равно, мачты там на кубинских лодках или не мачты. Тут и ясно, что эти американос на самом деле думают о кубинцах.:::::: Они всё считают нас чужаками. После стольких лет они, похоже, так и не поняли. Если нынче в Майами и есть какие-то чужаки, так это они. Вы, белоголовые недоноски, с вашим «Нестером».::::::

– А я откуда знаю? – слышит Нестор собственный голос. – Я ШМЯК на Кубе не был. В глаза ее ШМЯК не видал, Кубу.

Эй! Вот дьявол – в ту же секунду Нестор видит, что облажался, видит прежде, чем может сказать, что именно не так, видит, как его «а я откуда знаю» повисло в воздухе, словно облако вонючего газа. То, как он нажал на «я» и «не был» и «в глаза»! Так свысока! Так резко! Форменное непотребство! С тем же успехом мог бы, не стесняясь, обозвать Маккоркла тупым белоголовым дебилом! Даже не попытался спрятать злобу! Если бы только он добавил «сарж»! «А я откуда знаю, сарж» – был бы слабый шанс, что проканает! Маккоркл из меньшинства, но он все-таки сержант! Единственный неблагоприятный рапорт с его стороны – и Нестор Камачо провалил испытательный срок и вылетел из морского патруля! Мигом! Сейчас же добавь «сарж»! Два раза – «сарж» и еще раз «сарж»! Но бесполезно – уже поздно – прошло уже три или четыре бесконечных секунды. Все, что ему остается, – это покрепче ухватиться за опорный леер и выровнять дыхание – ни звука от белоголовых американос. Нестору до кошмарного слышно собственное сердце ШМЯК, колотящееся под полицейской рубашкой. Тише тише тише ну и что ну и что ну и что он следит за очертаниями ШМЯК городского центра, поднимающимися все выше навстречу поспешному катеру, проскакивающему все новые и новые «лулу», как зовут копы прогулочные лодки, накупленные и гоняемые туда-сюда по бухте бестолковыми обывателями загорающими ШМЯК слишком жирными слишком голыми, слишком измазанными в солнцезащитных ШМЯК кремах с тридцатой степенью защиты, и эти лулу пролетают мимо вмиг, будто катер отбрасывает их назад.

– Господи Иисусе!

Нестора едва не подкидывает. Со своего места прямо ШМЯК позади офицеров он видит, как над плечом сержанта Маккоркла возникает его большой палец. И он ШМЯК тычет им назад, в сторону Нестора, и, не поворачивая головы – он смотрит прямо вперед, – говорит офицеру Кайту:

– Ему неоткуда ШМЯК знать, Лонни. Он никогда, блядь, не был на Кубе. В глаза ее, блядь, не видел. ШМЯК Ему вообще… неоткуда… знать, бля.

Лонни Кайт не отвечает. Похоже, Нестор ему по душе… и он выжидает, к чему все идет… а силуэт города растет… растет над горизонтом. Вот и ШМЯК сама эстакада Рикенбакера, пересекающая бухту от города до Ки-Бискейна.

– Ладно, Нес-тер, – говорит Маккоркл, по-прежнему показывая Нестору лишь затылок. – Это ты не знаешь. Тогда ШМЯК расскажи нам, что ты знаешь, Нес-тер. Это можно? Просвети нас. Что ты там ШМЯК знаешь?

Сейчас же вставь «сарж»!

– Ладно вам, сарж, я не ШМЯК в таком смысле…

– Знаешь ты, какой сегодня день?

ШМЯК.

– День?

– Да, Нес-тер, сегодня особенный день. И какой же сегодня особенный день? Знаешь ты? ШМЯК.

Нестор понимает, что мясистый рыжеватый американо над ним глумится, и мясистый рыжеватый американо понимает, что Нестор это понимает, но он, Нестор, не смеет ни единым словом выдать, что ему ШМЯК все ясно, потому что он знает и другое: мясистый рыжеватый американо провоцирует его на следующую дерзость, чтобы разделаться с ним уже по-настоящему.

Долгое молчание – наконец Нестор говорит как можно ШМЯК простодушнее:

– Пятница?

– Пятница, и все? А ничего более важного, чем просто ШМЯК пятница, про сегодня ты не знаешь?

– Сарж, я…

Сержант Маккоркл повышает голос, перебивая Нестора:

– Сегодня сраный день рождения сраного Хосе Марти ШМЯК, вот что у нас сегодня, Камачо! Ты почему этого не знаешь?

Лицо Нестора горит от ярости и стыда.

:::::: Он смеет говорить «Сраный Хосе Марти»! Хосе Марти – самая почитаемая фигура в кубинской истории! Освободитель, Спаситель! «Сраный день рождения» – сугубая мерзость! – и «Камачо»: чтобы без промаха залепить эту мерзость Нес-теру в лицо! И сегодня никакой не день рождения Марти! Его день рождения в январе – но я не осмелюсь спорить даже об этом!::::::

Лонни Кайт говорит:

– Откуда вы это знаете, сарж?

– Что знаю?

– Что сегодня ШМЯК день рождения Хосе Марти?

– Я внимательно слушаю на занятиях.

– Да? На каких занятиях, сарж?

– Я ходил ШМЯК в Майами-Дейд-колледж, по вечерам и по выходным. Закончил два курса. Получил диплом.

– Да?

– Вот да. Теперь ШМЯК я поступаю во Всемирный университет Эверглейдс. Хочу настоящий диплом. Я не собираюсь делать здесь карьеру, понимаешь, быть копом. Будь я канадцем, я бы об этом только и мечтал. Но я не ШМЯК канадец.

Канадцем?

– Слушайте, сарж, не хочу вас расстраивать, – говорит русоватый офицер Кайт, – но я слышал ШМЯК, что Эверглейдс сам уже наполовину канадский, студенты уж точно. Не знаю, как ШМЯК профессора.

Канадский, канадский!

– Ну уж точно не как в Управлении…

Сержант неожиданно меняет тему разговора. Не отнимая рук от рычагов и руля, он опускает голову, выпятив вперед подбородок.

– Мать твою за ногу! Смотрите ШМЯК туда! Вон эстакада, и видите, там, на мосту?

Нестору невдомек, о чем толкует сержант. Из глубины рубки ему еще не видно, что происходит на мосту.

В этот момент сквозь треск помех заговорил центральный пульт:

– Пять, один, шесть, оу, девять – Пять, один, шесть, оу, девять – Какое ваше кью ти эйч? Нужны немедленно. Сорок третий сообщает: на мосту толпа мудачья, повылезали из машин, орут ШМЯК что-то мужику на мачте, каждый свое. Движение по эстакаде ШМЯК стоит в обоих направлениях. Кью, кей, ти.

Лонни Кайт подтверждает (кью, эль, ай – что пять, один, шесть, оу, девять принял сообщение) и добавляет:

– Кью, ти, эйч, сейчас ШМЯК прошли Брикелл, идем прямо к эстакаде. Вижу паруса, вижу что-то на верхушке ШМЯК мачты, вижу скопление людей на эстакаде. Будем на месте через, ы-м-м, шестьдесят ШМЯК секунд. Кью, кей, ти.

– Кью, эль, уай, – отвечает радиоком. – Сорок третий хочет этого черта как можно быстрее снять и убрать.

Канадцы! Канадцы никак не могли занимать больше половины мест во Всемирном университете Эверглейдс, а вот кубинцы занимали. Не очень-то хитроумную игру затеяли эти двое американос! Вот тупицы: думают, надо быть гением, чтобы их расшифровать! Нестор порылся в памяти, пытаясь вспомнить, как эти двое упоминали «канадцев» в последние несколько минут. А что с оленями? Олени тоже означали кубинцев? Латинос?:::::: Насколько это оскорбительно, если американо говорит «канадцы», имея в виду кубинцев, прямо тебе в глаза? Киплю, киплю, киплю – но держу себя в руках!:::::: Кубинец? Канадец? Олень? Какое это все имеет значение? Важно одно: сержант до того оскорблен, что бросился дразниться без оглядки, и опустился до гнусностей типа «сраный Хосе Марти». А зачем? Чтобы довести Нестора до грани открытого неподчинения, а потом посмотреть, как его вышвырнут из элитного подразделения, морского патруля, и спустят в самый низ, а то и вовсе пнут из полиции! Вышибли! Под зад коленом! И всего-то нужно вступить в пререкание с начальником в критический момент дежурства – когда все Управление ждет не дождется, чтобы они сняли этого идиота с верхушки мачты в бухте Бискейн! Нестору конец! И с Магдаленой тоже все кончится! С Магдаленой! А она уже как-то непонятно отдалилась от него – и Нестор будет втоптан в грязь, выпнут со службы, навечно опозорен.

Сержант убирает газ. Большая белая яхта под парусами совсем рядом, и шмяканье о воду уже не такое сочное и не такое частое. Патрульный катер подходит к яхте со стороны кормы.

Лонни Кайт, навалившись на приборную панель, смотрит сквозь стекло вверх.

– Боже мой, сарж, ну и мачты – сроду не видал таких высоких мачт. До самого моста, бля, а у моста, бля, средняя высота от воды восемьдесят футов с лишним!

Сержант, подваливая катер к борту яхты, и ухом не ведет.

– Это шхуна, Лонни. Что-нибудь знаешь про парусники?

– Ага… Вроде да, сарж. Слыхал что-то.

– Так делали для скорости, в девятнадцатом веке. Потому такие высокие мачты. Получается большая площадь парусов. В те времена на таких гоняли на кораблекрушения или перехватывать торговые суда, да и вообще везде, чтобы поскорее захапать добро. Уверен, мачта в высоту не меньше, чем длина корпуса.

– Откуда вы все это знаете, сарж, про шхуны? Я у нас ни одной не видел. Ни разу.

– Я внимательно слушаю…

– …на занятиях, – досказывает Лонни Кайт. – Точно. Я уже почти забыл, сарж.

Лонни показывает вверх.

– Будь я проклят. Вон он! Крендель на мачте! На верхушке передней мачты! Я думал, это комок грязного тряпья, брезента там или еще чего. Гляньте! Он вровень с мудилами на мосту! И вроде они перекрикиваются…

Нестору ничего этого не видно, и никто из троих копов не может слышать, что творится снаружи, потому что рубка патрульного катера звуконепроницаемая.

Сержант совсем сбрасывает газ, становясь бортом к шхуне. Катер замирает всего в нескольких дюймах от борта парусника.

– Лонни, – командует Маккоркл. – Бери штурвал.

Поднимаясь из кресла, он бросает на Нестора такой взгляд, будто забыл, кто это такой.

– Ладно, Камачо, принеси пользу. Открой, на хер, люк.

Нестор униженно-испуганно смотрит на сержанта. Про себя он молится.:::::: Прошу, Господь Всемогущий, взываю к тебе. Помоги не облажаться.::::::

«Люк» – это звуконепроницаемая сдвижная дверь с двойным стеклом, ведущая из рубки на палубу. Вселенная Нестора внезапно сжалась до этой двери: предстоит олимпийское упражнение как можно сильнее и скорее распахнуть ее – и ни на миг не выпустить из своей власти… давай! сию секунду!..:::::: Прошу, Господь Всемогущий, взываю к тебе – вот и…::::::

Удалось! Удалось! Пластичная мощь тигра выручает Нестора Камачо!.. Удалось что? Сдвинуть! Сдвинуть и открыть дверь рубки! Не облажавшись!

Снаружи – гомон и суматоха. Гвалт врывается в священное безмолвие рубки, гвалт и жар. Господи, как же горячо на палубе! Опаляющая жара! Убийственная! Валит с ног. Лишь ветер, ерошащий бухту, помогает терпеть этот жар. А ветер крепкий, посвистывает, ХЛЕЩЕТ в борт шхуны волнами, ХЛОПАЕТ громадными парусами, парусами на двух мачтах – ХЛОПАЕТ и раздувает их, будто облака неестественной глянцевой белизны – летнее солнце Майами! Нестор поднимает глаза на огненный шар – полыхающий – и даже в своих сверхтемных очках не решается пробовать вторично – заглядывать в адскую синюю лампу, которой сделалось небо. Но и это мелочи по сравнению с ревущим ПРИБОЕМ человеческих голосов. Вопли! Призывы! Проклятия! Завывания! Мольбы! Улюлюканья! Великий рев и скрежет зубовный в миле от берега посреди бухты Бискейн!

Сержант выбирается из хибары, в упор не замечая Нестора. Но, двинувшись по палубе, подает резкий сигнал рукой на уровне бедра, показывая, чтобы Нестор шел за ним. Шел за ним? Нестор трусит за сержантом, как пес.

Сержант Маккоркл и его пес поднимаются на борт шхуны – форменный дурдом там, на палубе! Пассажиры, если это пассажиры, перевалившись через планширь, тараторят и машут руками… американос, все до одного, русые да блонды… половина из них, девчонки, – практически голые! Золотые гривы! Лоскутки купальных плавок даже не скрывают лобок… лифчик – две треугольные тряпицы, сосок спрятан, но грудь на воле, выпирает слева и справа и манит. Хочешь еще? Только не он. Нестору сейчас меньше всего хочется флиртовать с lubricas americanas[10]. Он рассеивает их молитвой, которая сводится к «Прошу, Господь Всемогущий, взываю к тебе, не дай мне… облажаться!»

Сержант шагает прямиком к передней мачте. Смотрит вверх. И Нестор смотрит вверх. Сержант видит неизвестного, устроившегося на верхушке мачты, будто на насесте. Нестор видит неизвестного на мачте – силуэт в слепящем ореоле синей лампы, черный комок на высоте семи или восьми этажей над палубой. Сверху бьет по ушам настоящая буря надрывных воплей вперемежку с какофонией автомобильных гудков. Сержант снова глядит вверх. Нестор тоже. Им приходится до отказа запрокидывать головы, чтобы увидеть, откуда доносится гомон. Полный караул – смотреть отсюда на самую высокую точку моста… Яростная толпа перевешивается через ограду, два, три ряда голов, бог знает сколько рядов. Они так высоко, что головы кажутся не крупнее куриных яиц. Даже Нестор сквозь сверхтемные очки не может смотреть на них дольше секунды. Это все равно что стоять у подножия восьми– или девятиэтажного здания, с крыши которого, охваченной солнечным пожаром, на тебя непонятно отчего орет куча народу. И там! – практически лицом к лицу с толпой, практически на той же высоте – человек. Остановившись прямо под ним, сержант смотрит вверх. Нестор тоже. Заслоняя глаза от солнца, они видят, что человек и впрямь похож на ком грязного белья, как определил Лонни Кайт… нет, даже хуже… он похож на ком замызганного и сырого белья. Он насквозь мокрый. Одежда, тело, даже черные волосы – насколько можно разглядеть – все одного мокро-грязного серо-коричневого цвета, будто человек только что выкарабкался из выгребной ямы. И то, что он судорожно дергает головой, крича людям на мосту, и призывно протягивает к ним ладони, выгнутые чашками, не улучшает впечатления. Но как он сидит там, не держась за мачту? А-а-а… он нашел корзинку-седёлку, но как он вообще туда забрался?

– Патрульный! Патрульный!

Перед сержантом Маккорклом возникает здоровенный неуклюжий олух лет тридцати. Он не переставая тычет пальцем в мужика на мачте. На лице испуг, речь такая сбивчивая, что слова, кажется, скачут друг через друга, спотыкаются друг об друга, валятся кубарем, толкаются, отскакивают и разлетаются кто куда:

– Нечего здесь делать как бы, его оттуда, офицер, никогда раньше не знаю, как бы его не видел вон, понимаете, толпа, чего они, этот такой злой, хотят, кто мне вылез на мою яхту, как бы одна эта мачта, сломать ее стоит кучу денег, понимаете, это все, чего я хочу…

Парнишка рыхлый – гляньте только! – но это, немедленно оценил Нестор, роскошная рыхлость. Толстые щеки, но такие гладкие и бархатные, прямо идеальный чизкейк. И брюшко, но того сорта, что создает ровную параболу от грудины до лобка, шедевральное брюшко молодого мажора, созданное, без сомнения, заботами самых утонченных, внимательных и искусных поваров. Идеально параболическое чрево обтягивает салатовая футболка, хлопчатобумажная, но хлопок такой тонкий и вещь такая новая, что прямо светится – в общем, натуральная баба, не парень, а баба, и слова у него вылетают изо рта бабьей мешаниной, простеганной страхом.

– …конченый придурок, мать его, иди в суд! Виноват, козел, а в суд на меня! Безголовый отморозок, знать не знаю, а меня!..

Сержант выставляет ладони перед грудью, как бы показывая: «А ну, чуток назад».

– Помедленнее! Ваше судно?

– Да! И я…

– Секунду. Ваше имя?

– Джонатан. Тут такое дело, что как бы раз я…

– А есть как бы фамилия?

Здоровый рыхлый губошлеп смотрит на сержанта, будто на сумасшедшего. Потом объявляет:

– Крин?

Словно это вопрос.

– Кей, ар, ай, эн?

Как человеку из первого поколения, решившего обходиться одними именами, ему кажется дикой сама идея фамилии.

– Ладно, Джонатан, может, попробуем…

Сержант трижды нажимает выставленными перед собой ладонями – ниже, ниже, ниже, показывая: «Спокойно, не волнуйтесь».

– …рассказать, что у нас здесь творится.

Выходило, что этот мясистый, но идеально мясистый молодой человек пригласил компанию покататься по бухте до виллы своего друга в напичканном знаменитостями прибрежном районе, удачно названном Стар-айленд. Сначала он без малейших опасений намеревался провести шхуну с семидесятипятифутовой главной мачтой под восьмидесятидвухфутовой аркой моста… пока они не подошли поближе и не стало ясно, что при крепком ветре, бурном море и довольно высокой волне, подбрасывающей шхуну, затея довольно рискованная. Тогда они стали на якорь в шестидесяти футах от моста и собрались все восьмеро на баке обсудить положение.

Один из них невзначай обернулся и говорит: «Эй, Джонатан, у нас на палубе какой-то мужик! Только что влез по трапу!» Конечно же, там нарисовался этот тощий, жилистый, насквозь мокрый, похожий на ком сырого тряпья мужичонка, загнанно дышащий… бродяга, как все подумали. Он откуда-то выплыл и влез по трапу, спущенному с кормы в воду. И застыл столбом на шканцах, обтекая и разглядывая компанию на баке. Потом настороженно и медленно двинулся к ним, хватая ртом воздух, но Джонатан, на правах судовладельца и капитана, заорал: «Эй, стой, ты чего это вздумал, куда прешь?» Мужик замер, принялся размахивать руками, показывая ладони, и тараторить, между судорожными вздохами, на каком-то языке, который все приняли за испанский. Джонатан выкрикивал: «Убирайся! Вали! Уебывай!» и подобные недружелюбные приказы. Тут бродяга, которым все сочли этого мужика, рванулся, раскачиваясь, спотыкаясь и подпрыгивая, но не от них, а прямо к ним. Девушки завизжали. Бродяга напоминал мокрую крысу. Волосы, казалось, присохли к лицу. Глаза были выпучены, рот широко распахнут, может быть, просто оттого, что бродяге не хватало воздуха, но зубы оскалены. Настоящий псих. Парни принялись орать и махать на него, выставляя скрещенные руки на манер футбольного арбитра, показывающего, что гол не будет засчитан. Бродяга шел на них и был уже в нескольких шагах, девушки визжали, да как оглушительно, парни верещали – их вопли заострились до тонкого подвизга – и размахивали руками над головой, и тут бродяга заметался, бросился к передней мачте и вскарабкался на самую верхушку.

– Погодите-ка, – говорит сержант Маккоркл. – Секунду. Ладно, вот он на палубе, там, и он проходит все расстояние оттуда досюда. Вы не пытались его остановить? Никто не пытался?

Джонатан отводит глаза и с тяжким вздохом поясняет:

– Ну, штука в том… нам показалось, он псих. Понимаете? И у него могло быть, как бы, оружие – понимаете? – револьвер, нож. Откуда мы знали?

– Понятно, – сказал Сержант. – Он казался психом и, может, имел оружие, вы этого не знали, и вы не попытались его остановить, никто не попытался его остановить.

Сержант не спрашивает, а повторяет за собеседником… излюбленное полицейское каменнолицее ерничество.

– Ээ-э… именно, – мямлит упитанный Мажор.

– Как же он залез на мачту? – недоумевает сержант. – Вы сказали, у него сбилось дыхание.

– Там идет линь, вон видите, вдоль мачты. Наверху блок и беседка. Садишься внизу в беседку, и тебя затягивают линем наверх.

Сержант Маккоркл тычет рукой вверх.

– И кто его затаскивал?

– Ну, он… там можно самому подняться по веревке, если понадобится.

– Это, наверное, не так уж быстро, – замечает сержант. – Вы не пробовали его задержать? Никто не пробовал?

– Ну, я говорю, нам показалось…

– …что он псих, – сказал Маккоркл, договаривая за собеседника. – И, может, прячет оружие.

Сержант медленно кивает: полицейская издевка, маскирующаяся под сочувствие. Потом переводит взгляд на Нестора, чуть приподнимает брови, как бы говоря: «Ну и чмошники, а?»

О благодать! Для Нестора в этот момент такой взгляд равносилен ордену Почета! Сержант признал его одним из храброго братства копов – не просто стажером, годным только путаться под ногами.

Радио с центрального пульта… «Парень заявляет, что диссидент… На мосту полно кубинцев, требующих, чтобы ему предоставили убежище. Сейчас это не имеет значения. Сейчас нужно, чтобы вы его оттуда сняли. На эстакаде восемь полос движения, и все стоят. Какой ваш план? Кью, кей, ти».

Большего не требуется. Для любого майамского копа, особенно копа вроде Нестора или сержанта, этого достаточно, чтобы взять на себя… мужика на мачте. Несомненно, досюда, прямо в бухту Бискейн, его доставили кубинские контрабандисты на борту какого-нибудь быстроходного судна типа сигаретницы, которая делает семьдесят миль в час, а тут выпустили – или вышвырнули в воду около берега, развернулись и дунули обратно на Кубу. За такую услугу ему, наверное, пришлось заплатить что-то в районе пяти тысяч долларов… это в стране, где средняя зарплата врача триста долларов в месяц. В общем, в следующий миг он барахтается в волнах. Видит лесенку на корме шхуны и влезает, видимо полагая, что шхуна стоит у причала, поскольку она не движется, и надеясь сойти с нее на берег или, может, надеясь, что шхуна доставит его хотя бы до моста. Это все, что нужно сделать кубинцу: ступить на американскую землю или на любое строение, отходящее от американского берега, например на мост – тогда убежище обеспечено… Любому кубинцу… Никаким другим беженцам такой привилегии не дано. Кубинцам достался статус самых приветствуемых мигрантов. Если кубинец ступил на американскую землю (или строение), он подпадает под категорию «сухоход» и остается в Штатах. Но если его перехватили на воде или в воде, то отправят назад, на Кубу, если только он не убедит дознавателей из береговой охраны, что дома его ждет «реальная угроза», например политические преследования. Человек на мачте сумел выбраться из воды – но на корабль. И значит, к моменту прибытия Нестора с сержантом формально он остается «в воде» и считается «мокроходом». Мокроходам не фартит. Береговая охрана отвозит таких в Гуантанамо, где их, по сути дела, просто выпускают в лес, как ставшую ненужной собаку.

Но в эту минуту высшее полицейское начальство такие тонкости не заботят. Все равно, сухоход это или мокроход, кубинский нелегал или заблудившийся монгол. Все, что их сейчас волнует, – это снять парня с мачты и восстановить нормальное движение на эстакаде.

Сержант отворачивается и останавливает взгляд на воображаемой точке в небольшом отдалении. И застывает, кажется, навечно.

– Ладно, – говорит он наконец, снова глядя на Нестора. – Как думаешь, Камачо, сможешь влезть на мачту? Этот парень не говорит по-английски. Но ты сможешь ему объяснить. Скажи, что мы не собираемся его арестовывать и отсылать обратно на Кубу. Просто хотим снять его оттуда, пока он не свалился и не сломал себе шею… или не вскипятил нам мозг.

Все это чистая правда. В Управлении копов прямо инструктируют не соваться в дела с нелегалами. Это забота федерального правительства, Иммиграционной и таможенной полиции, ФБР и береговой охраны. Но у Нестора Камачо теперь забота своя, и даже не одна: забраться на семидесятифутовую мачту… и уговорить какого-то щуплого и насмерть перепуганного кубинского беднягу спуститься с этой треклятой мачты вместе с ним.

– Ну, сможешь, Камачо?

Честными ответами были бы «нет» и «нет». Но единственно возможными – «да» и «да». Просто немыслимо сейчас ответить: «Ну, сказать по совести, сарж, я практически не говорю по-испански – уж точно не смогу никого ни от чего отговорить». Нестор – типичный кубинский иммигрант второго поколения. Он понимает испанский, поскольку родители дома всегда говорили только по-испански. Но в школе, несмотря на все толки о двуязычии, почти все говорят по-английски. Испаноязычных радиостанций и телеканалов больше, чем англоязычных, но на англоязычных самые лучшие передачи. Лучшие фильмы, блоги (и порно в Интернете), видеоигры, самая забойная музыка, свежие фишки для айфонов, блэкберри, андроидов, компов – все это появляется на английском. И очень скоро ты чувствуешь себя ущербным… в большом мире… если не знаешь английского, не говоришь и не думаешь по-английски, то есть не владеешь разговорным языком наравне с любым англо. Не успеваешь заметить – это понимаешь всегда внезапно – и ты утратил любой испанский сложнее того, что в учебнике для шестого класса. Такие мысли проносятся в голове Нестора. Но как такое объяснить этим американос? Гнилые отговорки – более того, трусливые! Наверное, просто кишка тонка для такой работенки. И разве можно сказать: «Ой, не знаю, смогу ли я туда забраться?»

Категорически невозможно! Вариантов у Нестора было только два: исполнять и справиться… или исполнять и с треском провалиться. А тут еще сбивает с толку дикая толпа на мосту. Они его травят! С той самой секунды, как сержант с Нестором поднялись на борт шхуны, гомон толпы становится все громче, злее, истеричнее, исступленнее. То и дело до Нестора доносится:

– ¡Libertad!

– ¡Traidor!

– ¡Comemierda, hijo de puta![11]

Лишь только Нестор полезет вверх по мачте, они ему устроят – а ведь он сам кубинец! И это они обнаружат довольно быстро, еще бы! Ничего не выйдет, дело ясное! С другой стороны… Нестор секунду стоит в отупении, глядя на мачтового мужика, но уже не видя его. Будто откровение, в его голове звучит вопрос: «Что такое стыд?» Стыд – это газ, а газы рассеиваются, чего не скажешь о вышестоящих офицерах. Эти уж если вцепятся зубами, не отстанут, как бульдоги. Возможное неодобрение кучки соплеменников совсем не так пугает Нестора, как недовольство этого рыжеватого синеглазого американо, сержанта Маккоркла, который и так уже практически готов зарубить Нестору испытательный срок и обернувшись к которому Нестор отвечает:

– Смогу, сарж.

Теперь, сможет он провернуть этот трюк или нет, обратного хода не будет. Нестор мерит мачту взглядом. Откинув голову, смотрит вверх. Там… там… там в вышине – Господи! Солнце выжигает глаза, очки – не очки. С Нестора бежит пот… ветер – не ветер! Господи, как оно нестерпимо – жариться на палубе шхуны посредине бухты Бискейн. Мужик на мачте цветом, величиной и бесформенностью – точь-в-точь какашечно-бурый пластиковый мешок для мусора. Он по-прежнему вертится и раскачивается… там, в вышине. Опять протягивает руки; деталей не разглядеть, но, несомненно, пальцы опять умоляюще сложил в форме чаш. Должно быть, его крепко трясет там, на беседке: Нестор видит, как бедолага вываливается вперед, а потом откидывается обратно, будто бы перекрикиваясь с толпой на мосту. Господи, как высоко лезть до вершины! Нестор опускает взгляд, оценивая толщину мачты. В месте соединения с палубой проклятая штуковина толщиной почти с его торс. Обхватывая ее ногами, он будет карабкаться целую вечность… по дюйму, по дюйму, цепляясь, как котенок, к семидесятифутовой мачте… слишком долго и слишком унизительно, и думать нечего… Постой-ка! Веревка, линь, по которому какашечно-бурый затаскивал себя наверх, – вот он, тянется к верхушке мачты, выходя из веревочной лужицы на палубе. На другом конце веревки сам беглец, колотящийся в своей беседке о верхушку мачтового дерева.

:::::: Я забираюсь на пятнадцатиметровый канат без ног,::::: напоминает себе Нестор,::::: и я мог бы лезть и дальше, если бы у Родригеса в «Н-н-не-э-э-т!!! Вот так зал!» был потолок повыше. Но семьдесят футов… Боже!.. Нет? Вариантов не осталось.:::::: Как будто уже не сам Нестор руководит собой, а его нервная система. Не успев и вспомнить, как это делается, он подпрыгивает, хватается за линь и лезет – без помощи ног.

Помойный поток воплей и брани обрушивается на Нестора с моста. Липкая грязь! Копы собираются арестовать беднягу-беженца на верхушке мачты и отправить его обратно в лапы Кастро, и самую грязную работу поручили кубинцу, кубинцу-предателю… но никакие вопли не доходят до области рационального суждения в левом полушарии мозга Нестора, которое сосредоточилось на аудитории из одного человека – сержанта Маккоркла:::::: и прошу, Господи, взываю к тебе, не дай мне облажаться!:::::: Нестор понимает, что пролез практически полмачты перехватывая руками – все еще без помощи ног. Воздух вокруг превратился в гвалт, пышущий злобой…

Господи, руки, спина, грудь уже на пределе. Остановиться, передохнуть… но времени нет… Нестор пытается осмотреться. Его окружают облака белой холстины, корабельные паруса… Он глядит вниз… не верит глазам… Палуба так далеко… наверное, одолел уже больше половины пути – футов сорок, сорок пять. Все лица внизу запрокинуты кверху, смотрят на Нестора… Какими же маленькими они кажутся… Нестор пытается разглядеть сержанта – не тот ли?.. непонятно… губы ни у кого не движутся… как будто в трансе… лица американос, американос… не сводят с него глаз. Нестор смотрит вверх… в лицо парню на мачте… грязный тюк тела свешивается из беседки, чтобы рассмотреть… парень понимает, что творится, сомнений нет – толпа на мосту… потоки грязи… прямо на Нестора Камачо!.. такая мерзость!

– ¡Gusano!

– Предатель, грязная свинья!

Но этот узел грязного белья все видит. Беседку под ним потряхивает всякий раз, как преследователь хватается за веревку, чтобы подтянуть себя повыше… Кливер и спинакер ХЛОП ХЛОП ХЛОПАЮТ на ветру… облака парусины на минуту отлетают в сторону… вот они, толпа на мосту… Господи! Они уже не так далеко в вышине… головы казались Нестору не больше яйца… теперь это скорее дыньки… длинная омерзительная галерея искаженных человеческих лиц… мой народ… ненавидит меня!.. «Меня проклянут, если справлюсь, и если не справлюсь, проклянут, – проносится сквозь его нервную систему – но вернут патрулировать улицы – если не хуже – во втором случае. Черт! А это что там стреляет бликами по глазам? Объектив телекамеры – и, черт! там еще одна – и, черт! Еще вон там. Прошу, Господи, взываю к тебе…» Страх подталкивает Нестора не хуже адреналинового выброса… не дай мне… Он все еще лезет, подтягиваясь на руках, без помощи ног. Смотрит вверх. Человек на мачте уже футах в десяти, не дальше! Нестор смотрит прямо ему в лицо!.. Ну и взгляд… загнанное в угол животное… погибающая крыса… мокрая, грязная, обессиленная… задыхающаяся… едва способная молить о чудесном спасении.

:::::: Ay, San Antonio, ayudame. San Lazaro, este conmigo.:::::: Теперь Нестору придется остановиться. Он подобрался настолько близко, что слышит мольбы бедолаги сквозь рев толпы на мосту. Зацепившись за линь ногами, Нестор повисает неподвижно.

– ¡Te suplico! ¡Te suplico!

«Умоляю вас! Умоляю! Мне нельзя обратно! Меня будут пытать, и я всех выдам! Уничтожат семью. Пощадите! Там на мосту кубинцы! Умоляю! Разве один человек такая невыносимая обуза? Умоляю вас, умоляю! Вы не знаете, что это такое! Вы не только меня погубите, целое движение погубите! Умоляю! Дайте убежище! Дайте шанс!»

Нестор хватает знания испанского, чтобы понять, что говорит человек на мачте, но он не может припомнить слов, чтобы его упокоить и уговорить спуститься. «Реальная угроза»… Вот оно! Надо рассказать о правиле «реальной угрозы»… Нелегалов вроде этого прямо на палубе опрашивают люди из береговой охраны, и если они сочтут, что парню в самом деле что-то грозит, то предоставят убежище. Как же будет «реальная» – черт, как будет «реальная»? Может, как и по-английски, – реал? Но вот «угроза»… угроза… Как, черт возьми, будет «угроза»? Нестор помнит, что когда-то знал и это… Вертится на языке!.. Проносится в голове, но не успеваешь поймать. Там есть «ас…», есть «ас…», есть «ас…» Почти вспомнил!.. но слово опять ускользнуло. Ладно, тогда как насчет «официального разбирательства»?.. Нужно что-нибудь сказать – хоть что-то, – и, лихорадочно порывшись в голове, Нестор заглядывает в лицо беглецу на мачте и начинает:

– La historia…

Он удерживается в самый последний момент! Что это с ним? Его бедный отчаявшийся мозг чуть не выдал знаменитую цитату Фиделя Кастро!

Брань, насмешки, все мыслимые уничижительные восклицания сыплются на Нестора из толпы, навалившейся на перила моста.

Человек на мачте отвечает Нестору тревожным взглядом.

– ¿Como?

Он пытается понять, что говорит Нестор.

Как же это бесит!.. Пролезть шестьдесят футов по веревке без помощи ног – и не суметь сказать ни слова. Нужно подобраться ближе. Нестор двинулся по веревке выше, рука за рукой. Смотрит на несчастную мокрую крысу наверху. Беглец… оторопел. Как сказать ему, что Нестор не собирается его арестовать? Слова не приходят на ум! Тогда Нестор вновь останавливается и оплетает веревку ногами, чтобы освободить правую руку для дружеского жеста. Но какого? Все, что он может придумать, это знак мира… Растопыривает указательный и средний пальцы в форме буквы V. На лице мужика, который теперь не дальше чем в четырех футах от Нестора, оторопь сменяется… ужасом. Он пытается встать с сиденья. Господи, что он собрался делать? Он торчит на верхушке семидесятифутовой мачты, опираясь только на крошечную дощечку беседки, и намерен встать на ноги. Пытается опереться стопой на обойму блока. Оторвался от сиденья, скрючившись, балансирует на верхушке мачты, качающейся на зыби… Нестор понимает, что сейчас произойдет самое страшное. Он поднялся на семьдесят футов по веревке – на руках, не помогая ногами, – лишь затем, чтобы этот бедолага свалился и расшибся насмерть. И чья тут вина? Нестора Камачо! Кто весь морской патруль – да хер там, всю полицию Майами – выставил кровожадными дикарями, затравившими и убившими несчастного человека, вся вина которого состояла в том, что он хотел ступить на американскую землю! Кто совершил это бесчеловечное злодеяние? Нестор Камачо, воплощенная подлость!

Двумя яростными бросками – рука за рукой – Нестор подтягивает себя к беседке и пытается схватить мужика за лодыжку – да хотя бы за ступню, – но поздно! Тот ныряет вперед – на верную смерть! Под черепом Нестора взвивается свирепое пламя… Нет! Мужик падает на канат. Пытается спиной вперед скользить по нему… Тощая изнуренная крыса в серо-бурой грязи – он же убьется! Трос идет от мачты под острым углом за обводы палубы к бушприту… сто футов с лишком. Нестор балансирует на беседке… Мгновение он видит толпу на мосту. Теперь он с ними на одной высоте… три, четыре, пять рядов народу… Блики! Блики! Блики! Блики! Это линзы бликуют на солнце! Головы подскакивают над толпой – лучше видеть зрелище… плакат! У одного из них наспех сделанный плакат – откуда?.. как его писали?.. «КОПЫ FIDELISTAS TRAIDORES» …Никогда еще его не проклинало столько людей разом. Нестор смотрит вниз… дух захватывает… будто с крыши десятиэтажки. Море внизу – лист серо-голубой стали, по которому пляшут солнечные вспышки. Лодки!.. Куча лодок вокруг шхуны… Откуда они взялись?.. будто рой кровососов… на одной лодке – плакат. Неужели там написано то, что видит Нестор?.. ¡ASYLUM AHORA!..

…Всё в один миг… Стыд! Страх! Ужас!.. но сильнее всех Стыд! Не дать герою погибнуть у них на глазах! Нестор прыгает на канат… бесполезно догонять, просто скользя вниз… Инстинктивно он качает тело, как учили в тренировочном лагере, перехватывая руками, движется вниз, качок за качком, не спуская глаз со своей замызганной серо-бурой добычи… Плечи, руки, ладони – адски больно! Вот-вот оторвутся… только два броска до цели. Мужик все лежит животом на канате, но его качает туда-сюда… такой хлипкий… не удержится… он поднимает голову, смотрит Нестору в глаза… хуже, чем ужас – несчастного недоноска охватило полное отчаяние… ему конец!.. Беднягу мотает в сторону так сильно, что он срывается животом с каната… и еще на секунду повисает, цепляясь руками. Лови, или всему конец! И несчастной крысе! И Нестору Камачо! Нестор двумя бросками настигает беглеца – и что?.. Остается одно: Нестор обхватывает щуплую крысу ногами за талию, скрещивая лодыжки… Несчастный ублюдок отпускает трос и сжимается в комок. Страшный рывок дергает Нестора книзу… мертвый вес!:::::: Руки вырываются из плеч!:::::: Нестор не верит, что он еще держится, – весь его организм состоит из острой боли: от полыхающих ладоней до портняжных мышц скрещенных ног… в шестидесяти футах над палубой… удержать такой вес на одной руке, пока другой перехватываешь трос… невозможно… но иначе – ¡Dios mío! – он облажается! И не просто облажается… а облажается перед телекамерами… Перед тысячами, сотнями тысяч, миллионами… а то и миллиардами… когда хватит облажаться перед одним, одним приставучим поганоязыким сержантом-американо по имени… блядь!

Caliente! Caliente, крошка

Неслабый fuego под твоей каха-чиной,

Значит, нужен хороший шланг и поглубже туда

И никаких…

Это в кармане у Нестора зазвонил айфон!:::::: Ну и болван! Я на волоске от смерти, держу ногами человека и спускаю его на руках по канату с тридцатиметровой высоты – и мне нечем вырубить проклятую погремушку! Дурацкая песенка «Бульдогов» – даже не та, настоящая, Питбуля! – и я все равно не могу не слышать эти слова…::::::

…«может быть».

Шланг знает, иначе ты сгоришь изнутри.

Не отпирайся, крошка,

Шланг-то знает, ты до смерти этого хо…

…когда Нестору нужен каждый нейрон, каждый дендрит, каждый синапс, каждая геммула в мозгу, чтобы выбраться из той кошмарной ловушки, куда он себя загнал. Если он грохнется на палубу с высоты в семьдесят футов из-за того, что его айфон поет:

Шланг все знает!

Знает, ты выходишь купить себе это, что хо,

Но Шланг отдает только даром… —

тогда уж лучше сразу насмерть!.. Чтобы не очнуться дурак дураком на больничной кровати с электромоторчиками в мрачной палате реанимации, не проходить по списку «состояние критическое, но стабильное»… Какое страшное унижение! Но выбора нет! Придется справиться! Двумя руками он пока еще цепляется за трос, а ногами держит сколько? – пожалуй, фунтов сто двадцать? – еле живого от страха заморыша, ну что ж, поехали! Нестор разжимает одну руку – и всё, обратной дороги нет! Качнулся вниз – центробежная сила…:::::: Мне хана!:::::: Одна рука! Не удержаться, центробежная сила:::::: разрывает ротатор плеча, вырывает руку из сустава! – рвет руку в запястье! отрывает ладонь от запястья! ничего не осталось, лишь только…

Кому хочет, пожертвует,

Кому хочет по-жер-твует, ясно?

А кому он пожертвует,

Тут решаю я.

…одна рука, сжимающая трос! Я хряпнусь об палубу с высоты семи этажей, вместе с этим гномом:::::: но чудо! Нестор хватает трос свободной рукой на махе – да, чудо! – и перераспределяет вес! Оба плеча, оба запястья, обе кисти снова целы, связанные лишь тончайшей стальной струной невыносимой боли! Только эта струна и не дает Нестору и грязно-бурому человечку оборваться с седьмого этажа и превратиться в два бесформенных мешка синюшно-багровой плоти, полных дробленой кости! Внизу, в бреши между мирами, палуба, усыпанная запрокинутыми лицами размером с крупную бусину. Сверху потоки брани, гиканья, и диких «йа-а-аа!» от сволочи на мосту – но теперь-то он знает! Он вынесет эту невыносимую смертельную боль! Он уже пошел на следующий мах – и поймал трос – яростный вой…

Я решаю, сечешь? Это я решу.

Сверху – с палубы таращатся зеваки, – но Нестор думает лишь об одном человеке, сержанте Маккоркле, пустоголовом американо, но притом сержанте – новый мах – поймал – проклятый телефон все трезвонит.:::::: Дебилы! Вы не понимаете,

Это я решу, ясно?

Я решу

Yo yo!

что закачиваете мне в мозг токсины и туманите рассудок? А, и черт с ним!:::::: Новый мах – поймал.:::::: Dios mío querido, вместе мы смотрим в их налитые кровью глаза и в бесстрастные красные глаза телекамер!:::::: Еще мах – пой…

Yo yo! Mismo! Mismo!

… мал… еще раз… еще раз… еще… ¡Dios mío! – не больше десяти футов до палубы – море распахнутых глаз и ртов – что за?!! Замызганный синюшный мешок паники оживает – и трепыхается, как рыба, в тисках Несторовых ног – целый лес рук.

Yo yo yo yo yo.

тянется к ним с палубы, но трос уходит над ними дальше к бушприту – бип бип бип бип бип – эсэмэска! – и они оба, Нестор с грязно-серым человечком – он высвободился из захвата!.. – эй, не смей! – поздно! он уже!

В следующий момент два тела, Нестора и крысы, срываются с конца бушприта в воду. Они под водой – и всё в точности как говорил Лонни Кайт! Щуплый псих, вырвавшись из ножного захвата… бросается в драку! лягается! хватает за волосы! локтем расквашивает Нестору нос… Кайт все точно сказал! Нестор отражает слабеющие удары маленького человека, приближается, берет его шею в полицейский захват, и дело сделано! Заморыш обмякает! Готов! Подводные бои без правил!

Вынырнули на поверхность, Нестор удерживает добычу в спасательном полицейском захвате… гном выкашливает воду. В двух футах от них – патрульный катер! Лонни у штурвала. Нестор вернулся на Землю из дальнего космоса… Лонни втаскивает грязно-серого гомункула на резиновую сковородку палубы… потом Нестора – а это, мать их, еще кто такие? Совсем рядом Нестор видит шхуну. Он оборачивается в сторону палубы… два больших стеклянных глаза стреляют солнечными бликами – телекамеры – и там же навалился на планшир… рыжеватый сержант Маккоркл.

И сержанту не нужно говорить ни слова – все написано у него на лице. Нестор Камачо теперь… коп… настоящий коп… самый настоящий, какие только бывают… Нестор Камачо вступает в рай.

Сержант Маккоркл передал мокрую крысу береговой охране прямо посреди бухты, и патруль на катере возвращается к причалу морской стражи, что врезается в бухту с майамской стороны. И всю дорогу сержант Маккоркл и Лонни Кайт осыпают Нестора похвалами в принятой у копов манере, то есть будто это вовсе никакая не похвала. Лонни Кайт говорит:

– Офигеть, мужик… – теперь он для них свой, «мужик», – …как этот уебок задергался под конец, когда ты спас его жопу, – это что было-то? Ты пнул его по яйцам, проверить, живой ли?

Нестор воспаряет, воспаряет, воспаряет в эйфории.

На базе тоже все восхищаются Нестором. Для любого копа, хоть кубинца, хоть нет, он явил пример необыкновенного мужества и небывалой… невероятной силы.

Сержант Маккоркл стал ему приятелем – приятелем!

– Слушай, Нестор, я же сказал тебе просто стащить этого чудика на хер с мачты! Я не просил устраивать воздушный цирк для всего, блядь, Майами!

Все смеются и смеются, и Нестор вместе со всеми. Тренькает мобильник: бип-бип-бип, эсэмэска. Магдалена! Нестор кидает на экран быстрый взгляд – Магдалена! – но это не она. Сообщение гласит: «Неподчинение неправомерным приказам – проверка характера». И все, ни слова больше. Только подпись: «Когда-то учитель и, что бы ни случилось, друг Джейми Бош». Мистер Бош преподавал словесность в полицейской академии. Он был у всех любимым преподавателем. И занимался с Нестором дополнительно, только из добрых чувств и из любви к педагогике. «Неподчинение неправомерным приказам – проверка характера…» Нестор не может понять, к чему это. И от этого у него болит голова… не на шутку.

Он оглядывается на товарищей, стараясь не показать огорчения. Слава богу, все по-прежнему в веселом настроении, хохочут, фыркают. Умберто Дельгадо, одногруппник Нестора по академии, говорит по-английски:

– Чего ты там наколбасил с ножницами, Несторсито? Этот захват – чтобы обездвиживать гадов, когда барахтаешься с ними в грязи, а не чтобы тащить их сто, блядь, футов по такелажному тросу!

Все смеются и смеются, резвятся и шутят, и Нестору это по душе!.. Но там еще осталось три эсэмэски… надо их прочесть… они пришли, когда его жизнь буквально висела на волоске… пока он, держа ногами чудика с мачты, спускался, перехватывая руками по шкоту. Его жгут любопытство и тревога, которым он не хочет давать имени… и надежда – Магдалена! Нестор опять на мгновение опускает взгляд. Первое сообщение… там написано «зачем Нестор зачем»– и это не от Магдалены. А от Сесилии Ромеро. Странно: с Магдаленой Нестор познакомился как раз когда встречался с этой Сесилией. Чуднó… и что значит «зачем Нестор зачем»? Непонятно… но Нестор не подает виду… он вновь окунается в пьянящий прилив мужицкого веселья морского патруля… но зерно тревоги дает росток.

– Ну, выдал тебе этот шибздик бои без правил, только вы с ним нырнули? – спрашивает офицер Кайт. – Я же говорил, эти уродцы под водой сразу превращаются в демонов!

– Надо было мне тебя слушать, Лонни! – говорит Нестор. Полчаса назад он и помыслить не мог бы обратиться к офицеру Кайту по имени. – Этот мелкий хер, – продолжает он, чувствуя себя большим удальцом, – провисел мертвым грузом весь блядский спуск, и только мы на пять дюймов макнулись в море, решил ожить! Я и понять ничего не успел, а он уже голыми руками разбил мне нос!

И все смеются снова и снова, но Нестору нужно прочесть два оставшихся сообщения. Любопытство, тревога и последний всплеск надежды – может, одно и от Магдалены! – толкают его. Нестор решается еще раз опустить взгляд на экран телефона. Решается – иного не остается. Первое сообщение от Х. Кортеса. Никакого Х. Кортеса Нестор не знает. Написано: «Ладно, ты крутой знаменитый латинго. Что дальше?» Что за чертовщина это «латинго»? Нестор догадывается моментально. Должно быть, «латинго» – это латино, превратившийся в гринго. И что бы это все значило? В комнате царит оживление, но Нестор не может с собой справиться… нужно докопаться до сути. Последнее сообщение – от Инги Ла Гринги. Оно гласит: «Можешь в любое время спрятаться у меня под кроватью, Несторсито». Инга – кассирша и официантка в заведении за углом от полицейского причала. Красотка что надо, крупная блондинка балтийского типа с роскошными титьками, которые умела ставить торчком, будто ракеты, и любила показывать. Инга выросла в Эстонии… эротичный акцент, это тоже… настоящая красавица, эта Инга, но ей в районе сорока, не намного моложе матери Нестора. Казалось, будто она в любой момент точно знает, что у него на уме. Каждый раз, как Нестор заходит в заведение, Инга заигрывает с ним, кокетливо, но как бы шутя, старается, чтобы он обязательно как следует огладил взглядом теснину между ее грудей… а может, просто забавляется, валяет дурака? Она зовет его «Несторсито», услышав однажды, что так к нему обратился Умберто. Ну а он звал ее Инга Ла Гринга. Он дал ей свой номер, когда Инга сказала, что ее брат поможет отладить головку блока цилиндров на Несторовом «камаро»… и тот помог. Инга с Нестором поддразнивали друг друга… еще как «поддразнивали», однако Нестор никогда не делал следующего шага, хотя и мучительно манило. Но с чего она пишет «спрятаться у меня под кроватью»? От чего прятаться? Шутит, конечно, в своем обычном фривольном ключе, типа «прильни к моей пышным всхолмиям», но почему «спрятаться под кроватью»?

Почему-то это зацепило Нестора сильнее, чем шпилька про «латинго». «Спрячься», – говорит приветливая игривая Инга?.. Улыбка сползает у Нестора с лица… В этот раз все просто обязаны заметить – но положение спасет сержант Маккоркл:

– Но знаешь, что меня покоробило? Те ребята на шхуне – такие чмошники. Они все пересрались, когда к ним вылез этот одуревший со страху заморыш, мокрая крыса, бля, метр с кепкой. Эти губошлепы там некоторые по сто с лишним кило, половина жира, но они ж детишки. Как еще объяснить, что они дали этому засранцу влезть на их ебаную мачту и чуть не убиться… да только так, что они все там бабы, блядь! Они вообще понимают, что им, блядь, нельзя в море выходить на такой здоровой посудине… если они такие чмошники? «Ой, мамочки, мы не знали, а вдруг у него пистолет, или нож, или еще что-то…» Охереть! Да на этом засранце и одежды-то не было почти. И вот нам приходится отправлять Нестора туда, на семидесятифутовую, блядь, мачту, изображать из себя Супермена и рисковать собственной шеей, чтобы вытряхнуть засранца из беседки вот такого размера и спустить по треклятому тросу в сто футов длиной.

Сержант качает головой.

– Знаешь что? Надо было переписать всех этих говнюков и выслать на Кубу, а мокрую крысу оставить здесь. Выгодный обмен!

Эй, а это еще кто, что за парочка подвалила к компании морских патрульных? С первой секунды ясно, что кто угодно, только не копы. Оказывается, репортер и фотограф из «Майами Геральд». Нестор никогда не слышал, чтобы прямо сюда, в гавань, приезжали репортеры. Фотограф – мелкий смуглый мужичок в каком-то френче с кучей раззявленных карманов повсюду. Нестор не понял, какой крови этот парень… но насчет репортера сомнений никаких. Образцовый американо, долговязый, тощий, бледный, в синем блейзере и голубой строгой рубашке, кофейных брюках с наглаженными стрелками… паинька. Даже с перехлестом. Кто встречал газетчика, чтобы в Майами ходил в пиджаке? Говорит мягко, едва ли не робко, этот журналист. Зовут его, несомненно, Джон Смит. Можно ли быть бо́льшим американо?!

– Это невероятно, что вы сейчас сделали, – говорит эталонный англо. – Не могу поверить, чтобы кто-то мог лезть по веревке, перебирая руками, и нести между ног человека. Откуда у вас такая сила? Железо качаете или что другое?

Нестору до сих пор не приходилось беседовать с журналистами. Может, ему и не полагается? Он смотрит на сержанта Маккоркла. Сержант лишь улыбается и хитро подмигивает, как бы говоря: «Ничего, валяй, скажи ему».

Отлично. Нестор скромно начинает:

– По-моему, тут не столько сила…

Он хотел бы и дальше вести себя скромно – но ведь необходимо объяснить этому американо. Нестор не верит, что торс можно накачать одним железом. Гораздо полезнее, например, подниматься по двадцатиметровому канату без помощи ног. Прорабатывается все: руки, спина, грудь – все.

– И где вы этим занимаетесь? – спрашивает Джон Смит.

– У Родригеса в «Н-н-не-э-э-т!!! Вот так зале!», как его называют.

Американо смеется.

– Como en «Н-н-е-ет, вот так скидки!»?

:::::: Этот американо не только говорит по-испански – он, очевидно, слушает испаноязычное радио! Только там можно услышать рекламу «Н-н-е-ет, вот так скидки!»::::::

– Es verdad, – подтверждает Нестор.

Это лингвистическое рукопожатие – за то, что Джон Смит говорит по-испански.

– Но железо и приседания и все остальное нужно для ног. Не знаю, что делать, чтобы таскать ими таких парнишек… ну, кроме как постараться увильнуть от такого.

Чуть-чуть скромности… или самоиронии… или чего-то еще. Нестор смотрит вниз, будто бы проверяя, все ли в порядке с формой. Пытается убедить себя, что действие, которое собирается совершить, – безотчетное, что, конечно, само по себе уже лукавство.

– Dios mío, – восклицает Нестор. – Рубашка насквозь и пиздец грязная! Воняет.

Смотрит на Умберто, будто начисто забыв про двух ребят из «Геральд», и спрашивает:

– Где у нас сухая форма?

– Сухая форма? – переспрашивает Умберто, – Не знаю, если только они не в…

Но Нестор уже не слушает. Он возится с рубашкой, стягивая ее с себя, с плеч, с головы, с рук, а для этого нужно вытянуть руки вверх. Нестор морщится, будто от боли.

– Ы-ы-у-м! Болит, сука! Я, наверное, растянул что-то в плече.

– Вполне мог, – соглашается Умберто.

Ни секунды не медля, маленький смуглый фотограф Джона Смита вскидывает аппарат к глазам и принимается жать и жать кнопку.

Сержант Маккоркл подходит, берет Нестора за локоть и тянет в сторону.

– Форма у нас в дежурке, а не в «Майами Геральд». Соображаешь, о чем я?

Он проворно ведет Нестора прочь и, пододвинувшись поближе, говорит вполголоса:

– Можешь что хочешь втирать прессе по свежим следам, не трогая тактики или правил. Но не так, чтобы похвастать своей охуенной физикой. Соображаешь, о чем я?

Но сержант говорит с усмешкой. Не тот день, чтобы докапываться до патрульного Нестора Камачо… который по-прежнему пребывает в раю.

Встреча героя

Todo el mundo[12] видели его подвиг по телевизору… Todo el mundo! – говорит себе Нестор на пике эйфории… Но среди десятков и сотен, если не миллионов admiradores[13] есть один, в чьем восхищенном внимании Нестор особенно жаждет искупаться. Закрыв глаза, он воображает, что чувствовала и думала Магдалена, его Манена – он любит это прозвище, – сидя – а может, напряжение момента заставило ее вскочить на ноги – в оцепенении и трепете перед телеэкраном, захваченная видом Нестора, карабкающегося на семидесятифутовую мачту по веревке на одних руках… а потом на одних руках спускающегося по стофутовому шкоту с человеком, зажатым между ног… и электризующего весь город.

А Магдалена и знать не знала об этой героической высоковольтной победе. Все это время она была слишком занята… скандалом с матерью всех скандалов. На этот раз они сцепились не на шутку. Магдалена только что объявила, что уходит из дому.

Отец занял место в ложе, глубокое кресло рядом с диваном в гостиной их каситы, их маленького дома в Хайалии, стоящего меньше чем в двух милях от каситы Камачо. Магдалена стоит в воинственной позе – упершись кулаками в бедра и расставив локти, Мать и дочь шипят и рычат друг на друга и сверлят друг друга злобными взглядами. Мать сидит на диване, расставив локти, – они как будто инстинктивно принимают такую позу перед ссорой, – уперев ладони в кострецы: сущая кошка, готовая прыгнуть, рвать когтями, выпускать кишки, целиком выедать печень и разгрызать головы, пронзая клыками мягкие середины висков. Отцу, если Магдалена хоть что-то понимает в жизни, страстно хочется растаять в воздухе. Да жаль, слишком глубоко утонул в кресле. Грызня Магдалены с Матерью его убивает. Их стычки стали такими безобразными и такими частыми. Не то чтобы отец питал какие-то иллюзии насчет их воспитания. С женой он познакомился, когда работал на молотилке в Камагуэе, они оба там выросли. Потом пять лет он отработал в Гаване автомехаником, и они уплыли с Кубы через свободный порт Мариэль… а теперь в Майами он снова автомеханик. И все-таки у него есть свои правила. Он терпеть не может, когда жена и Дочь выясняют отношения… но давным-давно оставил попытки контролировать двух своих кошек.

Мать наседает.

– Вот мало мне, что приходится говорить людям, что ты устроилась на работу к порнографическому доктору? Три года я всем говорила, что ты работаешь в нормальной больнице с нормальными врачами. А теперь рассказываю, что ты работаешь у фальшивого доктора, у порнографического доктора, в каком-то паршивом кабинетике?… И вот ты уходишь из дому, чтобы жить бог знает с кем в Саус-Бич? Ты говоришь, она бланка. А точно это не бланко?

Дочь, скользнув взглядом по пятифутовой глиняной статуе святого Лазаря у входа в дом, парирует:

– Он не порнографический доктор. Он психотерапевт, очень известный врач, просто он многих лечит от порнозависимости. Прекрати звать его порнографическим доктором! Что ты вообще знаешь?

– Я знаю одно, – не унимается Мать. – Я знаю, тебе плевать, что ты опозоришь семью. Есть только одна причина девушке уходить из дому. Это всем известно.

Магдалена закатывает глаза под самый лоб, выгибает шею и запрокидывает голову, бросает обе руки вниз вдоль бедер, издавая горлом звук «ыыххххыымммм».

– Послушай, ты уже не в Камагуэе, Эстрейита! В этой стране не нужно ждать, пока выйдешь замуж, чтобы уехать из дому.

Так тебе… Так тебе… два укола на восемь слов. Мать всем говорила, что она из Гаваны, потому что каждый кубинец в Майами первым делом спрашивает об истории твоей семьи на Кубе, то есть, конечно, о социальном статусе. А из Камагуэя – считай, гуахира, деревенщина. Поэтому Дочь умудрялась вставить Камагуэй – так тебе – практически в каждую перебранку. И так же старалась почаще называть Мать по имени: Эстрейита, вместо «мами» – так тебе – из откровенного хамства. Ей нравилось растянуть звук «й». Эстреййииита. Так получалось по-старинному, Камагуэй чистейшей воды.

– Мне двадцать четыре, Эстрейита, и у меня есть диплом медсестры – ты, припоминаю, была, когда я его получала, – и у меня работа и карьера и…

– С каких это пор работа у порнографического доктора называется карьерой?

Матери нравится, как Дочь морщится от этих слов.

– С кем ты возишься весь день? С извращенцами! Ты сама мне это говорила… извращенцы, извращенцы, извращенцы.

– Никакие они не извращенцы…

– Нет? Целыми днями смотрят порнофильмы. Как это называется?

– Они не извращенцы! Это больные люди, а медсестры таким и помогают, больным людям. Люди болеют самыми ужасными болезнями, типа… типа… типа СПИДа, и медсестры должны им помогать.

Ы-ох. Едва «СПИДа» срывается у нее с языка, Магдалена жалеет, что нельзя поймать слово в воздухе. Любой пример был бы лучше: пневмония, туберкулез, синдром Туретта, гепатит, дивертикулит… да что угодно. Ну, теперь поздно. Держись.

– Ха! – рявкает Мать. – Да у тебя все извращенцы! Щас вот maricones! La cólera de Dios! Вот для этого мы платили за твою учебу? Чтобы ты мутилась с развратниками?

– Мутилась? – язвит Дочь. – Ха, «мутилась»! Такого и слова-то нет, говорят «мутила» или «путалась».

Магдалена тут же понимает, что против Материного оскорбления ее «мутилось» – полная ерунда. Ну, значит, нужно воткнуть эту шпильку побольнее. И она принимается палить разрывными: английской грамматикой.

– Не пытайся изображать разговорный английский, Эстрейита. Ты всегда все путаешь. Ты не рубишь сленг, понятно? Вечно выглядишь полной дурой.

Мать пару мгновений молчит с приоткрытым ртом. Так тебе! Магдалена знала, что ее выпад попадет в цель. Мать почти всегда злит, если Магдалена отвечает ей по-английски. Что такое «разговорный английский», Эстрейита и знать не знает. И Магдалена тоже не знала – еще несколько дней назад, пока Норман не употребил это слово и не объяснил, что оно значит.

Может, Матери знакомо выражение «рубить» и слово «сленг», но «рубить сленг» – это гарантированно ставит ее в тупик, а заключительное «дура» приводит в тот самый вид, который она приняла сейчас, иначе говоря, полной дуры. Мать бесится всякий раз, когда Магдалена, как сейчас, разделывает ее по-английски.

Воспользовавшись выигранными миллисекундами затишья, Магдалена задерживает взгляд на Лазаре. Глиняное изваяние, почти в натуральный размер – не каменное, не бронзовое, а керамическое – это первое, что ты видишь, входя в каситу. Ну и жалкий святой, как и бранить-то такого! Щеки ввалились, борода клочьями, лицо страдальческое, библейское багряное одеяние распахнуто, чтобы лучше было видно язвы проказы по всей груди и плечам, да еще две глиняные собаки у ног. Библейский Лазарь на общественной лестнице стоял почти так же низко, как собаки… прокаженный с язвами по всему телу выпрашивал хлебные крошки у ворот роскошного дворца, принадлежавшего богачу по имени Дивес[14], который Лазаря просто не замечал. Оба они умерли почти одновременно. Чтобы кое-что показать – а именно, что последние станут первыми, а первые последними и что легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богатому войти в Царствие небесное… Иисус отправил бедного задрота Лазаря в рай, где его устроили «на лоне Авраамовом». А Дивеса послал в Ад, где тот вечно горит заживо.

Магдалену крестили в римско-католической церкви, и она всегда ходила на службу вместе с Матерью, отцом и двумя старшими братьями. Но Мать была истинно камагуэйская деревенская девчонка. Ее верой была сантерия – африканская религия, завезенная на Кубу черными рабами… мешанина из духов, магии, экстатических танцев, трансов, зелий, корешков, ворожбы, проклятий, жертвоприношений и бог знает каких еще худу-вуду. Сантерианцы стали совмещать своих шаманских божков с католическими святыми. Бог больных, Бабалу-Айе, стал святым Лазарем. И мать и отец Магдалены – светлокожие, как и многие последователи сантерии в наши дни. Но все равно сантерии не отделаться от своего происхождения… из рабов и тупоголовых невежественных крестьян. И это грозное оружие Магдалены в стычках с Матерью.

В детстве все обстояло совсем иначе. Магдалена была невозможно прелестным ребенком, и Мать этим гордилась. Потом, лет в четырнадцать, превратилась в невыносимо прекрасную деву. Взрослые мужчины тайком разглядывали ее. Магдалене это нравилось… но далеко ли могли они зайти? Ни на дюйм. Эстрейита стерегла Дочь зорким оком. Она бы с радостью возродила старинные обычаи. Еще не так давно кубинские девушки в Майами не могли ходить на свидания без мамы, которая сопровождала их на манер дуэньи. Смотрелось такое иной раз… странновато. Бывало, мать-дуэнья ходила, брюхатая будущим братцем или сестрицей юной Дочери. Сама готовая вот-вот разродиться, она проводила первый церемонный урок о том, как с соблюдением всех приличий вести молодого человека тропой, оканчивающейся входом в женское лоно. Раздувшийся живот со всей наглядностью показывал, что Мать занималась именно тем, чего теперь не должна позволить Дочери с ее юным поклонником. Даже Эстрейита не могла распоряжаться, с кем Магдалене гулять. Но она требовала, чтобы кавалер заходил за Магдаленой в каситу, где его можно будет хорошенько рассмотреть, не чинясь, задавала ему вопросы, если он казался хоть в чем-то подозрительным, и твердо ставила условие, чтобы он приводил Магдалену обратно не позже одиннадцати.

Единственным в жизни Магдалены «мужчиной старше» был парень всего на год взрослее, окутанный легкой романтической аурой, оттого что сейчас он служил в полицейском морском патруле, а именно Нестор Камачо. Эстрейита знала его мать Лурдес. А у его отца был свой бизнес. Нестор был хорошим хайалийским мальчиком.

К Матери возвращаются дар речи и язвительность.

– Ты уверена, что твою маленькую белую компаньонку не зовут Нестор Камачо?

Дочь восклицает: «Ха-а!» так громко и таким высоким колоратурным сопрано, что Мать вздрагивает.

– Не смеши меня! Нестор – паинька, послушный хайалийский мальчуган. Возьми да позвони его матери, она тоже весело посмеется! А можно же все выяснить прямо тут! Возьми да брось под ноги этому чуваку Лаззи горсть бобов, он тебе и расскажет! Уж он-то не обманет!

Магдалена, выбросив руку, будто копье, тычет пальцем в статую Лазаря.

Эстрейита вновь онемевает. C ее лицом происходит что-то, до сих пор немыслимое для обычной перебранки с Дочерью. Ее захватывает слепая ярость. Эстрейиту уже задело, когда Магдалена прошлась по сантерии. Это способ обиняком назвать Мать темной и отсталой гуахирой. Тут все ясно. Но Магдалена уже откровенно богохульствует. Она посмела назвать святого Лазаря «чувак Лаззи». Позволила себе глумиться над верой в силу ворожбы, в гадание на бобах. Осмеивает материнскую религию и саму жизнь!

С холодной злобой, поднявшейся из глубины горла, Мать шипит:

– Уйти хочешь? Иди. Уматывай. И пусть ноги твоей в этом доме не будет.

– Вот и ладно, – подводит черту Магдалена. – Наконец-то мы договорились!

Но голос ее дрожит. Лицо Матери и змеиный тон… Магдалена не смеет сказать больше ни слова. Всё… теперь обратного хода нет… и от этого холодеет под ложечкой. С этой минуты ее новая жизнь среди американос больше не экзотическое приключение, не озорство беззаботной души… С этой минуты только от американос зависит, где она будет жить, что надевать и есть, вся ее общественная и личная жизнь. Единственный оставшийся у нее козырь – красота, да еще та черта характера, которая никогда не подводит… до сих пор не подводила… а именно самообладание.

Эйфория! – вот как называется облако, что окутывает Нестора, сменившегося с дежурства и катящего в своем старом «камаро» на север по Майами прямиком в Хайалию. Супермен! – вот имя героя, летящего в этом облаке. Его сиянием, будто факелом над головой, озарено это облако изнутри.

Сам Начальник! Начальник Букер лично приехал к ним в гавань в полночь, чтобы сказать Нестору, что он молоток!

Хайалиа… в полуночный час… силуэты в темноте ряд за рядом за рядом за рядом за квартал за кварталом квартал за кварталом за кварталом небольших одноэтажных домов – каситы, каждая практически неотличима от соседней, все в пяти метрах от дороги, при каждой – клочок земли пятьдесят на сто футов, прямая подъездная дорожка… сетчатые изгороди, обороняющие каждый дюйм недвижимого имущества… парадные дворы из каменнотвердого бетона, украшенные небольшими бетонными фонтанами-чашами. Но в эту ночь от «камаро», катящегося по улицам, Хайалиа сияет. Это не тот же самый Нестор Камачо – ну, знаете, сын Камило Камачо – едет безвестно с обычного ночного дежурства…

Ничуть – ведь сам шеф полиции Букер лично примчался в гавань морской стражи среди ночи сказать Нестору, что он молоток!

Нестор воссиял над двумястами двадцатью тысячами душ местных обитателей. Теперь его знают во всем Большом Майами, всюду, куда только досягают цифровые лучи телевидения… Коп, который рисковал жизнью ради спасения бедолаги-нелегала, от ужаса вскарабкавшегося на высоченную мачту. Даже сейчас, ночью, над Нестором сияет солнце. Он подумывает, не оставить ли машину в двух-трех кварталах от дома и пройти остаток пути спокойным размеренным шагом, чтобы дать согражданам полюбоваться своим ореолом… и увидеть, как те будут пихать друг друга под локоть… «Смотри! Вроде он!» Но закавыка в том, что улицы практически безлюдны и ночной жизни в Хайалии, можно сказать, никакой. И потом, Нестор так ужасно устал…

В их квартале такая же темень, как и в остальных, но La Casita de Camacho он узнает сразу. Уличному фонарю, хотя и слабому, хватает мощности отразиться в глянцевых, блестящих, почти зеркальных буквах, выписанных по борту широкого отцовского фургона, «Форда E-150», ночующего прямо перед домом: Camacho fumigadores. Для отца эта надпись – предмет гордости. Он заплатил за нее приличные деньги настоящему рекламному художнику. Под буквами лежит черная тень, так что они как бы выступают из борта фургона, приобретая объем. Camacho fumigadores!.. Собственный бизнес Камило Камачо: уничтожение вредителей и грызунов… Строго говоря, fumigadores, во множественном числе, не отвечает действительности. В фирме только один фумигатор и ровным счетом один работник, чье имя и значится на боку фургона. Три года Камило «нанимал» помощника, собственного сына. Нестор не выносил эту работу… распылять карбофос в темных сырых закоулках чужих домов… неизбежно вдыхая эту гадость… под вечное отцовское «Не помрешь!»… каждый день чувствовать запах карбофоса на своей одежде… на себе… параноидально подозревать, что каждый встречный чует от тебя эту вонь… Когда его спрашивали, чем он занимается, Нестор отвечал, что работает в фирме по регулированию популяций, но ищет другую работу. Слава богу, его в конце концов приняли в Полицейскую академию! Отец же, наоборот, гордился тем, что владеет фирмой, которая регулирует популяции живых существ в чужих домах. Ему хотелось, чтобы todo el mundo видел, что ЭТО ОН – большими буквами – припаркован перед домом. Нестор всего четыре года служит в полиции, но за это время он успел узнать, что в городе множество районов… Кендалл, Уэстон, Авентура, Верхний Ист-сайд, Брикелл… где любого, кто поставит у себя перед домом такой фургон, самого признают тараканом. А также и его жену, и родителей, которые живут с ними в доме, и сына, который служит в полиции. Все их гнездовье будет считаться клоповником. А в Корал-Гейблз есть районы, где парковать коммерческий транспорт типа такого перед домом просто незаконно. Но в Хайалии подобные надписи служат предметом гордости. Хайалиа – город с населением в двести двадцать тысяч душ, из которых, по прикидкам Нестора, почти двести тысяч из них – кубинцы. В Майами постоянно говорят о Маленькой Гаване, районе, прилепившемся к Кайе Очо, где туристы ломятся в кафе «Версаль» выпить чашку нестерпимо сладкого кубинского кофе, а потом проходят пару кварталов посмотреть, как предположительно кубинские старики стучат костяшками домино в Домино-парке, утлом клочке зелени, оставленном прямо на Кайе Очо, чтобы придать довольно унылому району… самобытного, яркого, народного колорита. После этого туристы считают, что побывали в кубинской колонии. Но на самом деле Маленькая Гавана – это Хайалиа, с той оговоркой, что «маленькой» ее признать трудно. Старая Маленькая Гавана – мрачная, обветшалая, полная никарагуанцев и бог знает кого еще, на вкус Нестора – практически уже трущоба. А кубинцы никогда не будут сидеть в трущобе. Кубинцы по природе – люди с запросами. Поэтому всякий, у кого есть машина с рекламной надписью, доказывающая, что он – предприниматель, все равно сколь мелкий, гордо паркует ее перед домом. Camacho fumigadores! Фирменный фургон плюс катер «грейди-уайт» возле дома показывают, что Камило Камачо – не из рабочего класса. Примерно в каждом пятом хайалийском дворе стоит катер – то есть большая лодка, которую уже не назовешь «моторкой», – на буксировочной платформе, задранный как можно выше. Форштевень обычно торчит над фасадом. Прицепы под катерами, как правило, высоки, что твой пьедестал… и зачастую сами дома рядом с катерами кажутся игрушечными. В темноте силуэты катеров кажутся Нестору носами ракет, что сейчас рванут в небо у него над головой. Отец Нестора заказал тому же рекламному художнику сделать на белом корпусе катера такую же глянцевую блестящую надпись, как на фургоне. Las sombrillas de libertad – гласит она, что значит «зонтики свободы». Это название отсылает к главному приключению отцовской молодости, котрое едва не стоило ему жизни. Как и семья Магдалены, Камило и его отец, дед Нестора, были крестьянами из Камагуэя. Дед спал и видел, как бы покончить с бесконечной рубкой сахарного тростника, чисткой стойл и ковырянием в земле. Он грезил о Городской Жизни. И, прихватив жену и сына, поехал в Гавану. Больше не крестьянин! Теперь чистокровный пролетарий! Вырвавшись на свободу, новый прол нашел себе место инспектора на очистных сооружениях малеконского водопровода. «Инспектор» означало, что нужно обуваться в болотные сапоги, брать фонарик и сгорбленным гномом брести во тьме по канализационным трубам, где течет дерьмо и другие ядовитые мерзости, то и дело заливающиеся тебе в боты. Пахло там тоже не духами. Не о такой Городской Жизни мечтал старик. И вот на пару с Камило они тайно соорудили в подвале многоквартирного дом в пролетарском районе Гаваны примитивную шлюпку. Украли из уличного кафе два больших зонтика, чтобы ставить вместо парусов… и защищаться от солнца. Однажды ночью Камило с родителями и подружкой по имени Лурдес (впоследствии женой, матерью Нестора) отплыли во Флориду. Сотню раз они могли сгинуть, по крайней мере в пересказе старика (а рассказывал он о тех днях не одну сотню раз): от солнечного удара, обезвоживания, голода, во время шторма, в волнах до небес, во взбесившихся течениях, в мертвом штиле и бог знает еще как, пока на тринадцатый день не прибыли в Ки-Уэст, все четверо еле-еле душа в теле.

Что ж, теперь у Нестора есть собственная героическая сага… самому есть что рассказать. И ему не терпится. Он звонил домой из гавани три раза. Все три раза было занято, но, может, это и к лучшему. Услышат всё от него лично… а юный герой, глядя на их лица, увидит, как они загораются от возбуждения и нетерпения.

Как всегда, Нестор оставляет машину на тесном клочке подъездной аллеи между тротуаром и лодкой.

Шагнув через порог, он видит, что отец ждет его, скрестив руки на груди и нацепив знакомую маску: «Я, Камило Камачо, Владыка этого Царства»… Царственный образ слегка портит майка навыпуск поверх синих мешковатых джинсов… Скрещенные руки придавливают пузо сверху, а снизу его подпирает пояс низко сидящих джинсов, отчего оно топорщится под майкой, будто арбуз. Мать Нестора стоит на лестнице, позади «Я, Камило». Она смотрит на Нестора, будто перед ней не ее третий ребенок, последний отпрыск, а язычок пламени, бегущий по бикфордову шнуру…

Бабах! – взрывается «Я, Камило Камачо»:

– Как ты мог сотворить такое с человеком твоей же крови? Ему оставалось восемнадцать метров до свободы, а ты его арестовал! Обрек на пытки и смерть в кастровских застенках! Как ты мог втоптать в грязь честь семьи? Люди звонят! Я весь вечер висел на телефоне! Все знают! Включают радио, а там: «Traidor! traidor! traidor! Camacho! Camacho! Camacho!» Ты нас в дерьме извалял!

Камило оглядывается на жену.

– Это нужно было сказать, Лурдес.

Вновь оборачивается к Нестору.

– Весь дом Камачо ты вывалял в дерьме!

Нестор застывает на месте. Старик как будто с размаху врезал ему по затылку бейсбольной битой. Нестор открывает рот, но без единого звука. Растерянно и непонимающе поднимает ладони. Говорить он не способен.

– Что с тобой? – не унимается отец. – От правды язык отсох?

– О чем ты говоришь, па?

Голос Нестора звучит как минимум на целую октаву выше обычного.

– О том, что ты натворил! Если бы какой-нибудь коп сделал со мной и с твоим дедом…

Камило кивает куда-то в сторону комнаты деда и бабки, Йейо и Йеи, в глубине дома.

– …то, что ты сейчас сделал против своего же народа, своей же крови, тебя бы здесь сейчас не было! Не был бы ты важным копом в Майами! Да никем бы не был! Тебя бы не было! Просто не существовало бы!

– Пап…

– Знаешь, на что нам пришлось пойти, чтобы ты хотя бы появился на свет? Нам с твоим дедом пришлось своими руками строить по ночам лодку, в подвале, чтобы комендант квартала не пронюхал. И ночью же мы вышли в море: взяли Йею и твою мать, а все, что у нас было, – еда и вода, компас и два зонтика из уличного кафе, которые нам пришлось спереть и приспособить вместо парусов. Зонтики из кафе!

– Я знаю, пап…

– Двенадцать дней мы плыли! Двенадцать дней день за днем жарились, а ночь за ночью костенели от холода, и нас швыряло так…

Он изображает, как лодку качает вверх-вниз,

– и так…

изображает бортовую качку,

– и так…

изображает рысканье,

– и так…

взбирается на волну,

– …день и ночь – и мы воду вычерпывали тоже день и ночь. Мы не могли спать. Есть не успевали. Чтобы лодка держалась на поверхности, всем четверым приходилось круглые сутки вычерпывать воду. Мы сто раз могли пропасть.

Камило щелкает пальцами.

– Раз, и всё! Последние четыре дня у нас уже не осталось жратвы, и одна бутылка воды на всех…

– Пап…

– Когда мы наконец доплыли до земли, мы были четыре скелета! Полусумасшедшие! У твоей матери начались галлюцинации, и…

– Пап, я все это знаю…

«Я, Камило Камачо» осекается. Он глубоко вздыхает и корчит такую гримасу, оскаливая верхние зубы и раздувая жилы, будто его хватит удар, если он кого-нибудь тотчас же не укусит, но в последний момент вновь обретает голос и хрипит:

– «Все это», ты говоришь? «Все это»? От «всё это» зависела наша жизнь! Мы чуть было не сгинули! Двенадцать дней в океане в открытой лодке! Без «всё это» не было бы полицейского Нестора Камачо! Не существовало бы! Если бы какой-нибудь вальяжный коп арестовал нас за восемнадцать метров до берега и отправил обратно, это был бы конец всем нам! Ты бы никогда никем не был! И ты говоришь «всё это»! Господи Иисусе, Нестор, что ты за человек такой? А может, ты не человек? Может, у тебя когти и хвост, как у мапаче!

:::::: Енотом меня обозвал!::::::

– Послушай, пап…

– Нет, это ты послушай! Ты не знаешь, что такое страдать! Ты арестовал человека в восемнадцати metros de libertad! Для тебя все равно, что Камачо приплыли в Америку на самодельной…

– Пап, послушай меня!

Нестор обрывает его так резко, что Камило осекается на полуфразе.

– Этому парню не нужно было…

Нестор уже начал было говорить «всё это», но в последний момент спохватывается.

– …ничего делать, как сделали вы с Йейо. Он заплатил контрабандистам три-четыре тыщи, и его доставили прямиком в Майами на сигаретнице. Они шпарят семьдесят миль в час по воде, сигаретницы эти. Сколько, часа, может, два у него вся дорога и заняла. От силы три. В открытой лодке? Какого! В каюте под крышей. Голодать? Да он вряд ли успел переварить обед, если плотно пожрал на дорожку!

– Ну, это детали. Сути не меняет.

– Какой сути, пап? Сержант отдал мне прямой приказ! Я приказ выполнял!

Презрительное фырканье.

– Прямой приказ выполнял!

Новый фырк.

– Точно как ребятки Фиделя! Они тоже выполняют прямые приказы – избивать, пытать, «ликвидировать» людей и отнимать имущество. Ты никогда не слыхал о чести? Тебе на честь семьи наплевать? Брось этот детский лепет!.. Приказ он выполнял…

– Да перестань, пап! Тот парень орал с мачты народу на мосту и вот так руками махал.

Нестор показывает.

– Он поехал с катушек! Он грохнулся бы и убился, а еще шесть полос движения на мосту все стояли, пятница, час пик, самое ужасное…

– Ах, движе-эние! Что ж ты сразу не сказал?! Ничего себе, движение встало! Это ж другое дело… То есть ты мне щас говоришь, что пробка на мосту хуже пыток и расстрела в фиделистских застенках?

– Папа, я даже не знал, кто этот парень! Я и сейчас не знаю! Я не знаю, что он там вопил. Он был в семидесяти футах надо мной!

На самом деле в общих чертах Нестор знал, но входить в тонкости момент не располагает. Любым способом остановить эти тирады, эту кошмарную обвинительную речь – от собственного отца!

Но ничто не может остановить «Меня, Камило Камачо, Владыку этого Царства».

– Говоришь, он бы упал и расшибся. Но это из-за тебя он чуть не сорвался. Ты так спешил его во что бы то ни стало арестовать!

– О господи, пап! Я его не арестовывал! Мы не арестуем иммиг…

– Все видели, что арестовал, Нестор! Каждый знает, это был Камачо, кто арестовал. Мы собственными глазами видели, как ты это делал!

Оказывается, и отец, и мать, и дед с бабкой смотрели репортаж по американскому телевидению с отключенным звуком, а слушали по WDNR, испаноязычной радиостанции, которая любит бушевать праведным гневом по поводу нечестивых американос. Что ни скажет Нестор, отец и не подумает угомониться. «Я, Камило Камачо» вскидывает руки, будто говоря: «Безнадежно, безнадежно», и, повернувшись, идет прочь.

Мать не двигается с места. Убедившись, что «Я, Камило» ушел в другую комнату, она обнимает Нестора и говорит:

– Наплевать, что ты там натворил. Ты жив и дома. Это самое главное.

«Наплевать, что ты натворил». Подразумеваемый обвинительный приговор так пришиб Нестора, что он не отвечает матери ни слова. Не может выдавить из себя даже лицемерного «спасибо, мами».

В свою комнатушку он вползает без сил. Все тело ноет: плечи, тазобедренные суставы, портняжные мышцы на внутренней стороне бедра и ладони, до сих пор кровоточащие. Ладони! Суставы, костяшки – острая боль, едва попытаешься просто сжать кулак. Снять туфли, брюки, рубашку, лечь на кровать – пытка…:::::: Спать, боже милосердный! Выруби меня… только этого прошу… унеси меня из esta casita… в объятия Песочного человека… Избавь от мыслей… дай наркоз…::::::

Морфей, однако, подводит Нестора. Едва задремав, он резко просыпается с колотящимся сердцем… задремлет – и резко проснется… задремлет и резко проснулся!.. Всю ночь – провалы и подскоки… пока он не вскакивает в шесть ноль-ноль окончательно. Чувствуя себя как выжатый лимон. Болит все, и болит, как никогда в жизни. Сгибать ноги в бедрах и в коленях так мучительно, что Нестор даже засомневался, что сможет стоять и ходить. Но он должен. Ему нужно смыться отсюда!.. Поехать куда-нибудь и убить время… до четырех дня, когда начнется дежурство. Он спускает ноги с кровати и осторожно садится… с минуту сидит бессильно…:::::: Нет, мне плохо… Я не могу подняться. Тогда что ты намерен делать, околачиваться здесь, дожидаться новых тычков?:::::: Усилием воли он заставляет себя – сущая пытка! – подняться. Опасливо, крадучись, идет на цыпочках в гостиную и, остановившись возле одного из двух во всем домишке Камачо окон на улицу, глядит на женщин. И выше и ниже по улице они уже вышли, хотя и суббота, поливать бетонные площадки перед домами.

Мужчины в Хайалии поливочный шланг и в руки не берут. Это женская работа. Первое, что делает мать Нестора, поднявшись с постели поутру, – поливает из шланга каменнотвердую «лужайку» у дома размером двадцать на пятьдесят футов. Жаль, что бетон от полива не растет. А то бы их парадный двор был уже этажей в пятьдесят высотой.

Сколько Нестор себя помнил, в Хайалии всегда царила одна картина: тысячи кварталов, неотличимых друг от друга, бесконечные ряды касит с зацементированными двориками… а деревьев нет… торчат машины, исписанные рекламой… а деревьев нет… катера, кричащие о Престижном досуге… а деревьев нет. Нестор слыхал, что в былые времена само название «Хайалиа» по всей стране означало первым делом Хайалиа-парк, самый шикарный и великосветский ипподром Америки, расположенный в райском месте – рукотворном парке площадью в двести пятьдесят акров, пышном и тенистом, где обитала стая розовых фламинго… Теперь заброшенный, загороженный и ненужный, огромное трухлявое воспоминание о тех славных деньках, когда в Майами заправляли англос. А в нынешней Хайалии тараканоистребительный фургон с твоим именем на боку, припаркованный у каситы, превращает тебя в большого человека. Нестор за это восхищался отцом. Каждый вечер тот приходил домой в одежде, провонявшей карбофосом. Но Нестору это казалось признаком преуспеяния. И вот отец набросился на него в самый момент, когда так нужна его поддержка!

Черт! Доходит половина седьмого, а он все торчит в комнате, невесть куда убегая мыслями… Скоро все повскакивают… Камило-каудильо, его вечно встревоженная, свежующая собственные руки Лурдес, и Йея с Йейо – боже, Йея!

У него совсем вылетело из головы! Сегодня ее день рождения! Нечего и думать улизнуть с дня рождения Йеи. В этот день обязательно жарят целую свинью… чтобы хватило накормить сотню душ… всех родственников… которым только здесь, в Хайалии, несть числа… и всех соседей из всех этих мокрых бетонных двориков. И родители, и бабка с дедом, да и сам Нестор так хорошо знают соседей, что зовут их всех Tia и Tio, будто это и впрямь их тети и дяди. Если Нестор удерет с праздника, ему не простят никогда. День рождения Бабули – важнейшее событие в царстве Камачо… практически священный ритуал… и он тем священнее, чем старше она становится.

В Хайалии сплошь и рядом под одной крышей с немолодыми супругами живут и старики-родители. Пока брат не женился и сестра не вышла замуж, дом Камачо можно было спутать с общежитием YMCA. Одна ванная на семерых и на три поколения. Вот уж где люди друг друга бесили…

Эх, Магдалена! Если бы только она сейчас была рядом! Нестор обнял бы ее… при всех… немедля… а она шутила бы про цементные дворы и про всех затюканных хайалийских жен. Вот собрались бы да стали поливать хотя бы одно дерево! Так бы она сказала сейчас. Она бы сказала, что во всей Хайалии точно не найдется и полудюжины деревьев. Хайалиа возникла на месте пыльной прерии, а теперь тут прерия бетонная. Так бы она примерно сказала, если бы только оказалась сейчас с ним… Нестор буквально чувствует, как она льнет к нему телом. Она такая красавица – и такая умница! У нее такой… особый… взгляд на мир. Как же повезло Нестору! У него подружка красивее, умнее и веселее чем… чем… чем телезвезда. Он вспоминает, как они прижимались друг к другу в постели::::::О, моя Манена:::::: Но их тела не соприкасались уже почти две недели. Когда Нестор не на дежурстве, работает она. Раньше Нестор бы и не подумал, что медсестрам в психиатрии приходится так много и тяжело вкалывать. Этот ее психотерапевт, выходит, важная птица. У него и в клинике, в Джексоновской больнице, пациенты чуть ли не в штабеля складываются, да еще в частный кабинет к нему идут целый день, а Манене приходится их обихаживать и там, и там. Нестор и не догадывался раньше, что так много народу лежит в больницах по психиатрическим делам. Да, но этот врач такой знаменитый, он нарасхват, объясняла Манена. Вот она и работает от зари до зари. В последнее время так много, что Нестор ее вообще не видит. Когда у него заканчивается дежурство, на дворе полночь, Магдалена уже спит, и Нестор не смеет звонить. Ведь ей, она говорила, вставать в семь часов, сначала ехать в больницу на «первичный прием», потом весь день работать с пациентами в частном кабинете, это до пяти часов, но в четыре у Нестора уже начинается дежурство. И что еще хуже, у них не совпадают выходные! Все это уже невыносимо. Что бы придумать?

Нестор звонил Магдалене вскоре после возвращения с патруля. Она не ответила. Отправил сообщение. Ответа нет… а ведь она должна знать, что произошло. Если верить отцу, все уже знают.

Обязательно надо увидеть Манену!.. пусть только в Фейсбуке. Нестор спешит обратно в комнату, одевается, как никогда в жизни, торопливо, садится к ноутбуку, который лежит у него на столе, едва помещающемся в комнате, и выходит в Интернет… Манена! Вот она… Это Нестор фотографировал… длинные пышные темные волосы стекают на плечи… черные глаза, чуть приоткрытый в полуулыбке рот, обещающий… то, что и близко не отражается словом «экстаз»!:::::: Хорош мечтать, Нестор! Ступай на кухню да выпей кофе… пока не мешают все эти, которых сегодня придется терпеть.::::::

Нестор сидит на кухне без света, пьет вторую чашку кофе, пытается проснуться и думает… думает… думает… думает… Звонить ей в такую рань, в шесть сорок пять, в субботу немыслимо… да и писать тоже не стоит. Даже «бип-бип» сообщения может ее разбудить.

Вспыхивает свет, и Нестор слышит привычный звук смыва и «буль-буль-буль» сливного бачка. Проклятье! Родители проснулись… Камило-каудильо сейчас явится… Призрак надежды!.. Может, на свежую голову отец больше не захочет свар? Щелк! – на кухне зажигается свет. В дверях отец… Хмурит лоб, между бровей пролегла морщина. Одет в мешковатые джинсы и футболку размера XXL, рукава которой спускаются ниже локтя… но на арбузное брюхо едва хватает ткани. Еще не брился. Шея под челюстью серебрится сединой. В глазах заспанки. Растрепанный хоть куда.

– Buenos días?.. – отваживается Нестор.

Фраза у него начинается как приветствие, но в итоге получается больше похожей на вопрос.

– Чего сидишь в потемках? – отвечает отец.

Даже сидеть на кухне не умеешь?

– Да я… боялся разбудить.

– Да кого эта лампочка может разбудить?

Вообще ничего не соображаешь?

Без лишних слов отец идет мимо Нестора и наливает себе кофе… Нестор не отрывает глаз от Него, Камило-каудильо, Владыки этого Царства. Он опасается нового взрыва. «Я, Камило Камачо» осушает свою чашку, не помедлив ни на едином глотке. И устремляется прочь из кухни с видом человека, которого ждут дела. Не обращая на Нестора ни малейшего внимания, не скользнув даже краем глаза…

Нестор хочет допить кофе, но тот уже остыл: густой, горький… и не хочется. Нестор думает, и думает, и думает, и думает… и все равно не может понять, что с ним.

– Существую ли я вообще? – спрашивает он себя.

В следующую секунду за порогом кухни слышатся все мыслимые кряхтенья, стенания, пыхтения и задыхания непосильного труда.

Это отец, но что за чертовщина с ним? Он заваливается влево, потому что взвалил на правое плечо какую-то здоровенную штуковину. Длинную, массивную – это гроб. Отец борется с его тяжестью и шатается под своей ношей… Гроб качается на его плече… и кренится, врезаясь в шею… Вот-вот вывернется и упадет… Отец вскидывает груз на место, повыше на плечо… Одной рукой выправляет крен… другой пытается сдержать качание… Лицо багровое… Хватает ртом воздух… Издает все хрюканья и мычанья надрывающегося трудяги…

– мышш… сънннхх… ниыц… гахн ыррх… мымфых… ну-унмп… бля… баыэхх… фрымп… с-с-слуш… гис-с-ух… худжых… нинч… ыррх… и-и-и-имп.

У старика подгибаются колени. Это не гроб – это caja china, в которой всегда жарят свинью, – но чтобы кто-то когда-то пытался таскать эту бандуру в одиночку? Вон специальные гнезда на концах, куда вставляют ручки для переноски, один человек за этот конец, один за тот… Какой дурак вздумал бы таскать ее на плече? «Я, Камило» сам изготовил эту жаровню много лет назад… похожий на гроб ящик из дюймовой фанеры, обитый изнутри кровельным железом… весит он фунтов семьдесят, не меньше… длинный и громоздкий, такой нипочем не удержишь, обхватив одной рукой, кто б ты ни был…

Нестор кричит:

– ПАП, ДАЙ ПОМОГУ!

Старик в ответ пытается увернуться: не смей и пальцем коснуться, предатель…

– Ы-ы-рррхх…

Одно мелкое движение – и всё! Теперь распоряжается caja china! Чертов ящик превращается в разъяренного быка, скачущего верхом на тщедушном наезднике… Нестор видит это, как в замедленном кино… Но на самом деле все происходит так быстро, что он не успевает и двинуться с места, будто прирос к полу… caja china срывается в штопор. Отец срывается в штопор, пытаясь подлезть под ящик… у него запутываются ноги… он валится…

– Ы-ы-рр-х…

Взбесившаяся caja china падает на него…

– Иыэр-р-нафумх…

Один конец ящика врезается в стену…

ХРЯСЬ!

Грохот в тесной касите, будто от крушения поезда…

– Папа!

Нестор уже склонился над местом крушения, снимает тяжелый ящик с отцовской груди.

– Нет!

Отец смотрит Нестору в глаза.

– Нет! Нет!

…на лице злая гримаса… глаза горят… верхние зубы оскалены…

– Ты – нет!

Нестор все равно снимает с него жаровню и кладет на пол… Для парня с его широчайшими, трапециями, бицепсами, плечевыми и квадрицепсами, до предела насыщенными адреналином, – пустяк… будто картонную коробку.

– Пап! Ты цел?!

«Я, Камило Камачо», лежа на спине, злобно смотрит на сына и глухо рычит:

– Не тронь мою каха-чину.

Негромко, но внятно.

Отец не пострадал… взгляд ясный… удар ящика приняла на себя стена, а «Я, Камило Камачо» достался только отскок… С виду отцу совсем и не больно… О нет… он хочет, чтобы больно было Нестору. Чувство, близкое к отчаянию, пронизывает центральную нервную систему Нестора… С двенадцати лет он помогал отцу таскать каха-чину… Отец брался за ручки с одного конца, Нестор – с другого… с двенадцати лет! Это было маленьким приобщением к мужскому миру! А теперь отец не желает и видеть его рядом.

«Я, Камило Камачо» даже не хочет, чтобы сын снял шмякнувшийся о стену гроб с его распростертого тела. Знаешь, как обидеть собственного сына, да, каудильо Камачо?.. Но Нестор не находит слов, чтобы высказать это или что-то еще.

– Что случилось? Что случилось?

Это мать бежит из спальни.

– Боже мой, Качи! Что случилось? Качи!

Это у нее нежное прозвище для Хозяина.

– Ты цел? Что за грохот? Что упало?

Она валится на колени рядом с Камило. Тот смотрит на нее пустым взглядом, затем, оттопырив щеку языком, бросает ядовитый и – с языком за щекой – обвиняющий взгляд на Нестора. Будто режет лазером… и мать, видя это, оборачивается к Нестору… глаза расширены… недоумение… испуг… она боится худшего… и спрашивает:

– Это ты отца уронил?

– Пап, скажи ей! Скажи мами, что случилось!

«Я, Камило Камачо» безмолвствует. Только продолжает сверлить Нестора мрачным взглядом.

Нестор поворачивается к матери.

– Папа хотел в одиночку унести каха-чину, на плече! Не удержал равновесия, вот ящик и грохнулся о стену!

Нестор не может совладать с дыханием… Не может взять себя в руки, а от этого его словам меньше веры.

– Скажи ей почему, – говорит Владыка этого Царства каким-то новым, низким и мягким загадочным голосом… давая понять, что многое недосказано.

Мами смотрит на Нестора.

– Что случилось?

Потом снова на мужа.

– Качи, ты должен мне сказать! Ты не ушибся?

На октаву выше обычного, на зыбкую октаву, Нестор взмаливается:

– Клянусь тебе! Папа взялся тащить эту штуку в одиночку! Смотри, какая она здоровая! Он ее не удержал и, когда я хотел помочь, отпрыгнул, ну, хотел отпрыгнуть – и не удержал равновесия, а каха-чина – об стену и сверху на него! Так, пап? Так же все и было, правильно?

Стоя на коленях, мами принимается причитать. Прижав ладони к щекам, она повторяет:

– Боже правый… Боже правый… Боже правый… Боже правый!..

«Я, Камило Камачо» не отрываясь смотрит на сына и так свирепо оттопыривает щеку языком, что губы с одной стороны расходятся, обнажая зубы.

– Папа, ты должен ей сказать!

Голос Нестора срывается на визг.

– Папа, я знаю, что ты делаешь! Ты изображаешь улыбку статуи Терпения!

…Этому выражению Нестора обучила Магдалена. Она умела находить такие штуки.

«Смотри, На Что Ты Меня Вынуждаешь».

Все тем же низким мягким голосом:

– Ты со мной так не говори. Важный Коп – да только все знают, кто ты есть.

Мами принимается рыдать, давясь всхлипами.

Тут и у Нестора на глаза набегают слезы.

– Это нечестно, папа!

А губы дрожат, не совладать.

– Я помогу тебе встать! Я вынесу ящик во двор! Но так нечестно, не надо! Это несправедливо! Ты притворяешься! В статую Терпения играешь!

Нестор поднимается с корточек… Все, он уходит! Сдерживая слезы, выбирается в узкий коридорчик, ведущий в передние комнаты. Позади открывается дверь… свет… Он сразу понимает… Йея и Йейо – вот уж кого он сейчас меньше всего хотел бы видеть посреди этой катавасии.

Бабка, шагая позади, говорит по-испански:

– Что за тарарам? Нас с кровати чуть не выбросило! Что стряслось?

Думать придется быстро… Нестор останавливается, оборачивается и выжимает из себя самую широкую и радостную улыбку, какую только может. Ну и крестьяне же эта парочка, что стоит перед ним! Не пустить их к сыну, «Я, Камило Камачо», – это сейчас главное… Йея низкорослая и коренастая, ее объемистые формы обтягивает какой-то цветастый балахон. Но главное – волосы. Голубой шар, Хайалийский Голубой Шар для сеньор определенного возраста. В Хайалии пожилые леди не красят седые волосы, по крайней мере, не красят в привычном смысле… Сорок восемь часов назад, готовясь отмечать день рождения, Йея отправилась к парикмахеру. Он постриг ее, как положено в ее возрасте, коротко, подкрасил немного – по-английски это будет «синькой», чтобы придать седине голубой отлив, высушил феном, уложил волосы назад и растрепал, чтобы прическа превратилась в голубой шарик одуванчика, «хайалийскую каску», как это здесь прозывается. У Йеи прическа немного помялась с того боку, которым лежала на подушке, но распушить и взбить хайалийскую каску, пока она еще цела, видимо, не проблема. Прямо над бровями в волосы Йеи вкручена пара бигудюшек. Рядом с ней Йейо, высокий старик. Когда-то он был крупным, плотным и сильным мужиком. И по-прежнему плечист и росл, хотя немного ссутулился. Но сейчас он похож скорее на широкую, но угловатую вешалку для антикварных пижамы и халата, в которые облачен. И явно выглядит как человек, против воли вырванный из сладких объятий Морфея. У Йейо восхитительно густая седая грива. Не иначе Господь накрепко прибил каждый волос на его голове. Когда-то он был по-настоящему красивым мужчиной, щедро наделенным уверенностью в себе и силой, не говоря уже о властном характере… Но сейчас волосы Йейо торчат во все стороны, как изломанная метла, – все это Нестор замечает в один миг… и их лица. Сейчас это не любимые абуэло и абуэла. Совсем нет. Если он правильно читает по глазам, эти люди негодуют, что он дышит с ними одним воздухом…

Как их отвлечь. Идея.

– Happy… feliz cumpleaños, Yeya!

Идиот. Все провалил. Чуть не поздравил по-английски. От подобных штук стариков коробит: если молодежь заменяет английскими словами такие традиционные формулы, как Feliz cumpleaños… Йея выразительно смотрит на Нестора. Не придуривается ли он? Или такой простак? Гонит картину? Бабка бросает взгляд на его умышленно тесную рубашку.

– А, наш силач, – говорит она. – Телезвезда. Мы видели тебя, Несторсито. Всё видели.

Она принимается мерно кивать, поджав губы и стянув их куриной гузкой на манер горловины кошелька, затянутой пропущенным внутри шнурком…

– Да-да, Несторсито, мы видели слишком много…

Не успевает Нестор ответить, заговаривает (по-испански) Йейо:

– Зачем ты сообщил им свою фамилию?

– Кому сообщил, Йейо?

– Телевидению.

– Я не сообщал.

– А кто тогда, – подхватывает Йея, – сорока на хвосте?

– Не знаю. Как-то выяснили.

– А ты знаешь, что это и моя фамилия? – продолжает Йейо. – И отца твоего. Ты знаешь, что мы дорожим своим именем? Знаешь, что мы, Камачо, уходим корнями в глубь веков? Знаешь, что у нас есть славная история?

:::::: Знаю ли, что ты дополнил славную историю рода, борясь с бурными потоками дерьма в гаванской канализации? Знаю, знаю, спесивый ты старый мерин.:::::: Теперь по мозговому стволу Нестора подымается чистейшая злоба без всякой примеси обиды. Нужно уйти, пока слова не сорвались с языка.

Во рту у него пересохло, горло стянуло.

– Да, Йейо, – удается ему произнести. – Я это знаю. Мне надо идти.

Он поворачивается к выходу, и тут… брык-хнык-скрип шлеп… …брык-хнык-скрип шлеп… …брык-хнык-скрип шлеп… в глубине коридора… О господи… мать пытается вести отца под руку… «Я, Камило» локтем опирается на ее предплечье, дрожащее под тяжестью калеки. Он хромает, будто ушиб ногу… брык – шагнул, перенеся весь вес на «здоровую» ногу, неплотно пригнанные половицы трещат и скрипят… потом шлепок полегче – на «больную» ногу… осторожно… «страдальчески»… ступает… Какой наглый притворщик наша статуя Терпения!

Йея вопит:

– Камилито! О господи, что с тобой?!

В мгновение ока она оказывается рядом с ее Камилито и, пристроившись со свободного боку, сует ему под мышку обе руки, чтобы поддержать.

– Да все путем, мами, – говорит Камило. – Не надо, все нормально.

«Сколько мужества в его голосе! – отмечает про себя Нестор. – Какая твердость духа!» Вообще-то, наверное, довольно неприятно, когда тебе в мякоть подмышки упираются основаниями ладоней.

– Но, Камилито! Ой, Камилито! Такой был грохот! Господи!

– Пустяки, Лурдес.

Опять новый мягкий и хриплый голос «Я, Камило».

– Небольшой семейный… спор.

С этими словами Камило опять вонзает в Нестора свой ироничный взгляд, сопровождаемый кривым оскалом с языком за щекой, убирая гримасу лишь на секунду, чтобы повторить:

– Так… небольшой… семейный… спор…

Теперь все четверо смотрят на Нестора. Йея принимается голосить:

– Что ты сотворил со своим отцом?! С собственным отцом! Тебе мало того бедного парнишки вчера? Теперь ты на собственном отце отрываешься?!

Нестор в оторопи… не может сказать ни слова… стоит с открытым ртом. Такими глазами мать не смотрела на него никогда в жизни! Даже мами!

Наконец он заставляет себя заговорить, но голос у него почти такой же истерический, как у Йеи:

– Скажи ей, как было, папа! Скажи ей, что случилось! Ты всё… ты всё… выворачиваешь наизнанку! Ради бога, скажи им правду! Папа, ты… ты…

Дальше Нестор не выдерживает: осекшись на полуслове, разворачивается кругом, бросается в комнату за ключами от машины и бежит прочь из дому, больше не взглянув на остальных.

Хрясь – с грохотом захлопывается за ним дверь каситы де Камачо.

Отважный из партии слабаков

Не прошло и двух часов, явился Эдвард Т. Топпинг IV, каким его в отделе новостей «Майами Геральд» еще никто не видел. Обычно прямо посреди лба, от бровей к носу, у него лежит борозда, глубокая морщина человека, озабоченного тем, кто в редакции, кто из оставшихся в редакции, его ненавидит. Но этим утром он ухмыляется… такой широкой ухмылкой, что брови уезжают куда-то далеко вверх, глаза выпучиваются, а розовые щеки круглятся, будто у Санта-Клауса. Складка исчезла. Глаза блестят.

– Погляди-ка, Стэн! Погляди сюда, да как следует. Знаешь, что ты видишь?

Топпинг стоит посреди своего кабинета, примыкающего к отделу новостей. Стоит, а не сидит, как обычно, наполовину скрытый в коконе ультрамодного крутящегося кресла с высокой спинкой, за ультрамодным письменным столом с крышкой в форме боба. Более того, стоит он задом к панорамному окну, что открывает главному редактору вид… на все эффектные достопримечательности Майами… королевские пальмы, отель «Мандарин-Ориентал», королевские пальмы, Брикелл-авеню, королевские пальмы, бухту Бискейн, Брикелл-Ки, Ки-Бискейн, Винишен-Айлз, Индиан-Крик, Стар-Айленд, Майами-Бич – и за всем этим широкий параболический изгиб Атлантического океана на горизонте, сто восемьдесят градусов выбеленной солнцем голубизны тропического неба и королевские пальмы. Нет, сейчас Эд во все глаза смотрит на свежий номер «Геральд», который выставил перед собой, словно картину, показывая в развернутом виде его первую страницу.

– Вот оно! Ты видишь настоящую журналистику, Стэн! Настоящую, Стэн, журналистику!

Стэн, то есть Стэнли Фридман, худой мосластый мужик за сорок, шести футов ростом, но с жуткой осанкой, из-за которой его грудь кажется вогнутой, а сам он – на добрых шесть дюймов ниже, редактор отдела новостей Стэн наблюдает это представление из кресла, стоящего едва ли в четырех футах от главного. Стэн смотрит с недоверием. Эд Топпинг читает в его взгляде удивление результатом, к которому Стэн сам приложил руку: вот!.. сегодняшняя «Майами Геральд»! Сказать по совести, «реальная журналистика» Топпинга не трогает Стэнли Фридмана за душу и не заставляет измениться в лице. Заботит его сейчас лишь одно – долго ли ему оставаться на этой работе. Две недели назад Банда, или, полностью, Чикагская банда, как теперь всякий в службе новостей называл шестерых посланцев «Луп Ньюс Корпорейшн», прибывших из Чикаго заправлять в «Геральд», уволила еще двадцать процентов сотрудников, так что общий процент уволенных достиг сорока. И так же точно, как и редактор новостей Стэн, каждый оставшийся чувствует, что висит на краю, держась ногтями. Настоения были… да какие, к черту, настроения? К речам главного прислушивались, но лишь затем, чтобы угадать приближение злой участи. Именно ее пытается разглядеть в эту минуту редактор новостей Стэн. Ему-то, вообще-то, можно и не бояться. На должности редактора новостей Банде нужен местный, чья память уже набита вызубренными сведениями обо всем городе с окрестностями, с подробными картами улиц и границами всех четырнадцати полицейских округов (это крайне важно: знать копов) и о важных фигурах, прежде всего – влиятельных чиновниках, обо всех них, да о знаменитостях, особенно мелких, которым в Майами уютнее, чем в Лос-Анджелесе или Нью-Йорке… и… обо всех диаспорах и их сферах влияния… Маленькая Гавана и большая Хайалиа… Маленький Гаити, Маленький Каракас, известный еще как Вестонсуэла, Матушка Россия (Сагги-айлз и Халландейл), Херши-хайвэй, как прозвали копы белый анклав в Саус-Бич, еще известный как «голубой»… Конца этому нет, а еще редактор новостей должен знать, кто кого ненавидит и почему…

– Только посмотри, какая верстка, Стэн! – восхищается Эд, его глаза так и горят не хуже стоваттных лампочек.

Он встряхивает газетой. На всю ширину страницы растянулся угольно-черный заголовок: «КОП-ВЕРХОЛАЗ МАЧТ-ЕРСКИ СПАСАЕТ ЧЕЛОВЕКА». Справа – одинокая колонка текста. Остальное пространство верхней половины страницы занимает большое цветное фото белой шхуны с двумя высоченными мачтами на фоне облаков и в облаках белых парусов… качающейся на сине-голубой шири залива… под бледным куполом неба… и там, там, там высоко, на уровне шестого или седьмого этажа, над палубой, не крупнее бобовых зерен на фоне таких просторов, две козявки, два живых существа, два человека, чьи жизни зависят сейчас от одного из них, рукой уцепившегося за тонкий корабельный трос… две пылинки, упавшие на огромное полотно, две маленькие разумные твари, вот сейчас сорвутся и сгинут… пойманные в кадр старым фотографом «Майами Геральд» по имени Людвиг Дэвис, не уволенным из-за таланта. А ниже – еще фото, шириной на два столбца: голый по пояс молодой мужчина с бугрящимися мускулами, так четко очерченными, «вырезанными», «чеканными», будто каждый мускул упакован в целлофан. Это уже чистейшее мужское ню в микеланджеловской технике кьяроскуро.

Эд Топпинг не прячет гордости и радости, которую дарит ему большое фото шхуны. Хлопает по странице тыльной стороной ладони, как бы показывая: «Вот оно!»

– Ни один информационный канал и отдаленно ничего похожего не может, Стэн! – продолжает непривычно возбужденный главный.

– Цвет хорошо выходит на газетной бумаге, только если есть крупные пятна однородного цвета, как вот небо, море, шхуна, борт, паруса эти огромные – все белое. И знаете что? Из-за плохого разрешения газетной бумаги цветовые пятна выглядят более однородными. Это как на японских гравюрах девятнадцатого века, однородная заливка. Дефект становится преимуществом!

Глаза Эда распахиваются все шире… разгораются все ярче и ярче, будто где-то крутится регулятор, и словно бы сигналят: «Ну, теперь-то ты понимаешь, о чем я?»

Редактор новостей Стэн вытягивает шею и как-то странно кривит рот и нижнюю челюсть.

– Ни одному каналу это не по зубам, – повторяет Эд и принимается объяснять, почему такое не под силу телевидению, фотопленке, видеозаписи, Интернету, почему даже хороший отпечаток с оригинала не может угнаться за газетной фотографией. Там будет «слишком много оттенков в цветовых массивах».

Редактор новостей Стэн опять совершает странные маневры шеей, челюстью и губой.

:::::: Оссподи, да что за херню он несет?:::::: Но Эда так захватили высокоученые рассуждения о цветопередаче… японские гравюры девятнадцатого века, куда деваться!.. что он не обращает никакого внимания на Стэновы помавания горлом. Втайне Эдвард Т. Топпинг IV ставит эту бесподобную обложку – или первую полосу, как говорят истинные газетчики, – себе в заслугу. Вечером в невероятном возбуждении от сдачи номера в печать (это тоже из языка истинного газетчика – «сдача номера») он выскочил из кабинета в отдел новостей и стоял за плечом ответственного редактора, тоже члена Чикагской банды, Арчи Пендлтона, в свою очередь нависшего над художественным редактором, уцелевшим из старой редакции, которого нужно направлять, вести, как пони, под уздцы, и все они думали, что делать с этой удивительной фотографией старика Людвига… Эд сказал Арчи:

– Растяни по полной, Арчи. Поставь крупно. Пусть прямо бросается на читателя с первой полосы.

Так и сделали. Как передать словами то невыразимое довольство, какое испытывает Эд? Больше, чем от собственной значимости, от того, что он главный редактор, от Власти. Это радость творчества, но и агрессии… когда не боишься пробивать свои идеи, если нужно. Именно это и значит «настоящий газетчик».

Эд переворачивает газету, чтобы еще поразглядывать первую полосу.

– Что ты можешь мне сказать о Джоне Смите, Стэн? О парне, который писал репортаж?

Лицо Стэна мгновенно меняется. Какое облегчение! Какое облегчение, что Мрачный Жнец-четвертый сделает перерывчик в своей тягомотной лекции! Какое облегчение не давить зевок за зевком, выворачивая челюсть! Стэн изо всех сил надеется, что его ужимки показались со стороны всего лишь сдерживаемой икотой. Какое облегчение отвечать на простой вопрос… и заработать несколько очков, выдав информацию, известную тебе и неизвестную Четвертому.

– Джон не из тех, кто хватает на лету, – начинает Стэн. – Он работает медленно. Он из тех детишек под тридцатник – кстати, терпеть не может прозвища, никаких Джеков, Джонни, Джеев и что бы там кто ни придумывал еще. Хер отзовется. Да! Будто не слышит! Джон Смит, и всё. Ну вот, из тех ребятишек со светлыми волосами и детскими личиками, которые в двадцать восемь выглядят на восемнадцать. Я даже не знаю, начал ли он бриться, но знаю другое: он краснеет! По всякому поводу! Не знаю больше ни одного взрослого мужчины, чтобы сохранил такую способность… краснеть. А вежливость? В наше время…

Пока Стэн бубнит, Эд поворачивается к компьютеру и находит в служебной базе досье Джона Смита.

– Говори, говори, Стэн. Я пока смотрю про него в базе.

:::::: Вот так раз.:::::: думает Эд, читая текст на экране.:::::: Джон Смит учился в школе «Сент-Пол» и в Йеле! Мы оба йельцы… А «Сент-Пол» всегда был круче «Хотчкисса»!::::::

Для Эда узнать такое сродни… откровению.

– …но можно послать этого парнишку куда угодно, – говорил тем временем Стэн, – и он пойдет. Он отправится, к кому только ты захочешь, и задаст любые вопросы. Знаете, какую он написал подводку? Полицейские шишки не пускали его к этому молодому копу, Нестор Камачо его зовут, тому, который стаскивал парня с мачты. Им не нравится, чтобы рядовые давали интервью без предварительного одобрения, инструктажа и всякой такой ерунды, особенно в случаях типа этого. Но от Джона просто так не отделаешься. Если бы у него была возможность пристегнуться наручниками к тому копу, чтобы записать интервью, не сомневаюсь, он бы пристегнулся. Он описывает эту сцену дальше в тексте.

Эд перечитывает подводку… «Репортаж Джона Смита. С участием Барбары Гольдстейн, Дэниэла Рота и Эдварда Вонга.

«Качать железо? Подъем по канату даст сто очков вперед любому железу!» – так сказал вчера корреспонденту «Геральд» рядовой морского патруля Нестор Камачо, еще опьяненный адреналином, – его спортивные навыки только что спасли жизнь человеку на высоте семидесяти футов и взбудоражили весь город, следивший за прямой трансляцией происшествия в бухте Бискейн.

“Я так тренируюсь! Подымаюсь без ног по двадцатиметровому канату в зале Родригеса «Н-н-не-э-э-т!!! Вот так зал! – говорит Камачо. – Широчайшие? Дельты? Бицы? Грудные? Даже грудные! Для торса нет ничего лучше, чем лазать по канату”.

И кто во всем Майами отважится теперь с этим спорить? Двадцатипятилетний коп только что продемонстрировал чудеса силы и ловкости – своей акробатикой на канате он спас кубинского беглеца от смертельного падения, наглухо остановил движение по всем шести полосам Рикенбакеровской эстакады, приковал все население города к телевизорам и радиоприемникам – и вызвал гнев местных прокубинских деятелей, назвавших его “предателем”.

Незадолго до трех часов дня к югу от моста Уильма Пауэлла…»

Эд отрывается от чтения и смотрит на Стэна, опять с ухмылкой.

– Знаешь, когда эта подводка только писалась, я себя спрашивал: «Это что за байда? Грудные? Дельты? Нннеээээт или как там его? спортзал? Чего это он вздумал писать: колонку о бодибилдинге за наши деньги?» До меня не сразу дошло, что это идеальная подводка. У нас ведь постоянная проблема. Когда есть ломовой сюжет, все уже узнали о нем по радио или по телевизору или прочитали в инете. И когда мы выходим, все говорят: «Что это у нас тут? Вчерашняя газета?» Но мы были единственными, кто дотянулся до этого копа и взял интервью, а?

:::::: Провалиться мне… «Сент-Пол» и Йель.::::::

– Да, – говорит Стэн. – Копы не хотят подпускать к нему прессу, потому что резонанс у истории неоднозначный. В смысле вы помните все эти проклятья, всех этих людишек, вопивших с моста, все эти плакаты libertad и traidor? Выходит так, что коп-то и сам кубинец, Нестор Камачо. И когда он этого парня захомутал, тот попал в мокроходы. Он не доплыл ни до суши, ни до какого примыкающего к ней строения, даже вот до моста. Так что его могут отправить обратно на Кубу. Видели, как это расписала «Эль нуэво эралд»?

– Она у меня лежит, но я ждал, пока переведут.

– Озаглавлено ¡detenido! – поясняет Стэн. – Ну, знаете с двумя восклицательными знаками: спереди и сзади? ¡detenido! ¡a dieciocho metros de libertad! Арестован! За восемнадцать метров до свободы!

– Шестьдесят футов – это восемнадцать метров?

– Почти ровно. А думается, меньше, правда?

– Что у нас есть в развитие сюжета? – спрашивает Эд.

– Сейчас большой вопрос, что будет с мокроходом, – отвечает Стэн. – Покамест он в руках береговой охраны. Полиция вытащила его на патрульный катер и передала на судно береговой охраны. Джон пишет об этом в статье.

– И что с ним делает береговая охрана?

– Джон как раз это выясняет. Он говорит, у него есть какой-то источник в иммиграционной и таможенной полиции, который согласится поговорить без диктофона.

Стэн довольно кряхтит, и его костлявая вдавленная грудь как-то странно колышется.

– Если этого бедолагу вышлют на Кубу, в Майами начнется такой цирк, не дай бог. Не хотел бы я быть на месте этого копа, Нестора Камачо.

:::::: Иммиграционная полиция…:::::: Эд слушает Стэна, но одновременно…:::::: Ну… провалиться мне… йелец… Интересно, работал он там на «Дейли ньюс»?:::::: имея в виду студенческую газету «Йель дейли ньюс», с которой Эд сам сотрудничал. Бац! – и он переносится на угол Бродвея и Йорк-стрит в Нью-Хейвене и видит перед собой кампус… удивительные готические каменные колонны, витражные створчатые окна, тяжелые сланцевые крыши, арки и горгульи, священную башню Мемориальной библиотеки Стерлинга.

:::::: Что там Стэн секунду назад говорил про парнишку и про иммиграционную полицию? А-а, да… паренек кого-то знает в этой системе.::::::

– Стэн, пусть он придет ко мне прямо сейчас.

– Джона имеете в виду?

– Его. Хочу точно знать, что он планирует.

Стэн жмет плечами.

– Ну ладно. Только должен вас предупредить: он может заговорить про другое: у него есть идея, с которой он мне всю плешь проел, история с Сергеем Королевым и новым музеем.

Скоро в дверях кабинета появляется молодой человек и нерешительно замирает на пороге. Эд удивлен его немалым ростом: шесть футов и верная пара дюймов. А еще он удивительно хорош собой… в нем такая мягкая красота взрослеющего мужчины. В остальном он вполне отвечает описанию Стэна. Детское лицо, именно что, и шапка светлых соломенных волос.

– Входите, – говорит Эд, широко улыбаясь и знаком приглашая Джона Смита к столу.

– Да, сэр, – подает голос чопорный Джон Смит.

Он покраснел! Никаких сомнений! Его нежное, бледное, абсолютно гладкое лицо стало почти пунцовым.

Джон Смит смотрит на редактора новостей Стэна, и на лице его написано: «Зачем?»

– Полагаю, мистер Топпинг хотел бы узнать, что у нас есть по решению береговой охраны, – поясняет Стэн.

Вновь густая волна краски.

– Да, сэр.

«Да» он произносит в сторону Стэна, а «сэр» – в сторону Эда Топпинга.

– Берите стул и садитесь, – говорит Эд, махнув в сторону кресла.

И вновь ободряет парнишку широкой главноредакторской улыбкой.

Джон Смит пододвигает кресло и садится, поставив обе подошвы на пол и выпрямившись так, что его спина нигде не соприкасается со спинкой. Он без галстука, но на нем рубашка с воротником, строгая белая рубашка. В наши дни это, наверное, лучшее, на что можно надеяться: рубашка с воротником. Но мало того, на Джоне Смите синий блейзер – льняной, что ли? – кофейно-зеленые брюки с отглаженными стрелками (такое не каждый день увидишь в этой конторе) и начищенные темно-шоколадные мокасины. А большинство мужчин в «Геральд», судя по всему, просто не знают, что такое крем для обуви.

:::::: Какой правильный мальчонка у меня здесь имеется, какой правильный йелец:::::: думает Эд.:::::: Вдобавок и сентполец.::::::

Эд берет газету и показывает ее, растянув во всю длину, как только что показывал Стэну Фридману.

– Что ж, – спрашивает Эд, – думаете, ваш репортаж привлек довольно читательского внимания?

Судя по его губам, Джон Смит вот-вот разулыбается. Но вместо того он снова заливается румянцем и говорит:

– Да, сэр.

Это его третье «да, сэр» подряд, и кроме этого он не сказал пока ни единого слова. Секунду царит молчание. И Эд бросается заполнять вакуум.

– А как вам удалось выйти на этого молодого копа, Камачо? Насколько нам известно, больше никто и близко не смог к нему подобраться.

Таким способом Эд как бы дружески похлопывает мальчугана по плечу. Нельзя же взять и вывалить: «Отличная статья, Смит!» Настоящие газетчики так не делают.

– Я знал, где будет стоять патрульный катер, когда Камачо привезут обратно. На Джангл-Айленд. Туда я и отправился.

– И больше никто не догадался?

– Думаю, нет, мистер Топпинг, – отвечал парнишка. – Там больше никого не было.

Вытянув наконец-то из парня несколько слов кроме «да, сэр», Эд принимается ковать, пока горячо.

– А откуда вы это знали?

– Я пишу про полицию, мистер Топпинг. Пару раз ходил с патрулями в море.

– А что же «Эль нуэво эральд»? Они-то почему не догадались?

Джон Смит пожал плечами.

– Не знаю, мистер Топпинг. Работая над материалами, я никогда не встречаю людей из «Нуэво эральд».

Эд откидывается на спинку, насколько позволяет универсальный шарнир кресла, поворачивется спиной к Джону Смиту и редактору новостей Стэну, закидывает голову и прикрывает глаза, будто в раздумье. На его лице снова восторженная улыбка. На скулах катаются розовые жировички, а брови ползут высоко-высоко на лоб, хотя глаза по-прежнему закрыты. Он опять на углу Бродвея и Йорк. Миновал полдень, и первокурсники снуют туда-сюда по Старому кампусу… Эду так хочется задержаться там подольше.

Но он поворачивается обратно к Джону Смиту и редактору новостей Стэну. Он еще улыбается. И сознает это. А зачем улыбается, не очень-то понимает… разве что если ты улыбаешься и никто не понимает чему, можно показаться осведомленным, а то и мудрым. Эд лишь наполовину признается себе, что улыбается ради йельца Джона Смита.

– Джон, я прочел в вашей биографии, – Эд кивает на монитор компьютера, – что вы учились в Йеле.

– Да, сэр.

– В чем вы специализировались?

– В английском.

– В английском… – многозначительно повторяет Эд. И улыбается все шире, добавляя еще больше таинственности. – И что, когда вы учились, на кафедре английского по-прежнему носились с методикой?

– Кажется, там были профессора, читавшие методику, – говорит Джон Смит. – Но не думаю, чтобы так уж с ней носились.

Не снимая улыбки того-кто-скрывает-тайну, Эд начинает:

– Кажется, я еще помню…

Кххх. Он закусывает продолжение фразы. В следующую долю секунды, если он еще не, Стэн раскусит, чем на самом деле было это «кажется, я помню»: неуклюжий способ сообщить Джону Смиту, что он, Эдвард Т. Топпинг IV, тоже йелец. Чтоб тебя! Эд гасит улыбку, напускает на себя угрюмый вид и переходит на деловой тон, подразумевающий, что Джон Смит попусту тратит его, Т-четвертого, время.

– Так… Ладно, перейдем к делу. Что там у нас с береговой охраной?

Он выразительно смотрит сначала на Стэна, затем на Джона Смита. Джон Смит смотрит на Стэна, тот смотрит на Джона Смита и движением подбородка указывает ему на Эда, Джон Смит смотрит на Эда и рапортует:

– Ну, его отправят обратно на Кубу, мистер Топпинг. Вчера решили.

Джон Смит не выказывает особого волнения, но Эд и Стэн – другое дело. Оба разом срываются.

Стэн:

– Вы мне не…

Эд:

– Откуда…

Стэн:

– …не говорили!

Эд:

– …вы знаете?

Джон Смит отвечает Стэну:

– Я не успел. Я только положил телефон, и тут вы мне сообщили, что меня вызывает мистер Топпинг.

Обращается к Эду:

– Я близко знаком с одним человеком в таможенной и иммиграционной полиции. Я уверен: если он не знает точно, не стал бы говорить. Но мне еще нужно пробить эти сведения через Эрни Гримальди из береговой охраны, подтвердят ли.

Джон Смит смотрит на Стэна.

– Перед тем как сюда прийти, я позвонил ему и оставил сообщение.

– Говорите, вчера решили? – спрашивает Эд. – А кто решил? Как это вообще решается?

– Тут довольно все просто, мистер Топпинг, и бывает, решается очень быстро. Если человек с Кубы, то ег… человека заслушивают прямо на палубе судна береговой охраны. К ним выезжает специальный офицер, который постоянно занимается такими опросами. Если удается убедить этого офицера…

:::::: Вот черт, парнишка-то из политкорректных… как он почти сказал «его» и на самом краю заменил на «человека»… а потом и «человеков» убрал, оставив просто «их», чтобы не пришлось в единственном числе путаться в родах, в «его» и «ее».::::::

– …что ты бежал с Кубы из-за «реальной угрозы», это такой есть термин, «реальная угроза», тогда тебе дают убежище. Этот человек заявил, что его зовут Уберт Сьенфуэгос и он член антиправительственной организации под названием «Эль Сольвенте», то есть «Растворитель». Но я вчера сидел тут до одиннадцати часов, мистер Топпинг, обзванивал всех, кого мог вспомнить, и никто никогда не слышал об Уберте Сьенфуэгосе или «Эль Сольвенте».

– А вы по-испански говорите?

– Да, сэр, и притом довольно неплохо.

– А как решают, реальная угроза или нет? – спрашивает Эд.

– Все решает один человек, собеседующий офицер. Он просто верит или не верит. И все совершается прямо там, на палубе. Вот и вся процедура, мистер Топпинг. Моментально.

– И как он это решает?

– Ну, я не так уж хорошо представляю, мистер Топпинг, но, как понимаю, отказать могут в двух случаях. Во-первых, если легенда слишком расплывчатая, человек путается в датах, не может выстроить последовательность событий или не может сказать, от кого конкретно исходит угроза. А второе – это если легенда слишком… ну, понимаете, слишком гладкая. Звучит как отрепетированная или вызубренная, как будто шпарят наизусть. В таком плане. Собеседующий офицер не может вызвать свидетелей. То есть это, что называется, субъективное решение.

– А почему все проходит на корабле? – не понимает Эд. – Ну как вот этого вчерашнего парня, Сьенфуэгоса. Почему его не доставили на берег и не расспросили как следует, ну, то есть после такой-то катавасии?

– Если человек с Кубы и его привезут в отделение полиции, в обезьянник, в тюрьму или куда угодно, то человек получит убежище автоматически. Потому что ступил на американскую землю. И если ты совершаешь в американских водах преступление, тебя привлекут к ответственности, но отправить назад на Кубу не могут.

– Шутите.

– Нет, сэр. И если персона не делает ничего плохого, кроме как пытается незаконно въехать в страну, то единственное, что этой персоне грозит, – это год условно, и она идет куда хочет. У кубинцев, в общем, статус наиболее благоприятствуемых иммигрантов.

:::::: Человек, персона, персоне, блядь, и думать не хочу, что это Йель научил нашего паренька так похабно коверкать бедный английский язык, хотя «наиболее благоприятствуемые иммигранты» – это неплохой финт вместо «наиболее благоприятствуемой нации».:::::: Но вслух он говорит только:

– Выходит, этому Сьенфуэгосу ловить нечего и его высылают?

– Да, сэр. Но мой источник сообщил, что об этом могут не сообщать еще дней пять, а то и неделю. Чтобы все эти демонстранты поуспокоились.

– О, это было бы шикарно! – восклицает Стэн и настолько завелся, что даже расправил спину.

– Если мы возьмемся за дело сейчас, то сюжет только наш!

Стэн вскакивает на ноги и тоже с прямой – для него – спиной.

– Отлично, за дело, Джон. У нас куча работы!

Стэн направляется к дверям. Джон Смит тоже поднялся на ноги, но не двигается с места.

– Будет ли уместно, если я расскажу мистеру Топпингу о сюжете с Королевым? – спрашивает он Стэна.

Стэн заводит глаза под лоб, шумно изображает еще более усталый, чем просто усталый вздох и смотрит на Эда. Эд снова расцветает в улыбке, улыбке человека, которому помогает сама Судьба.

– Разумеется, – говорит он Джону Смиту. – Давайте послушаем. Королев – это крупная рыба. Знаменитость…

Эд замечает некий скепсис, видно специально для него тенью скользнувший по лицу Стэна. Но счастливого человека не заботят чужие тени.

– …яркая персона, – продолжает он. – Мне случилось сидеть практически рядом с ним на обеде, который город и музей дали в его честь в прошлом году. Господи, он пожертвовал картин на семьдесят миллионов долларов, и, наверное, половина из них висели тогда в банкетном зале! Какое зрелище… вся эта русская живопись по стенам… Кандинский, Малевич… э-э-э…

Он больше не может вспомнить фамилий.

– Ларионов был, – говорит Джон Смит, – Гончарова, Шагал, Пиросманишвили и…

Эд корчит гримасу.

– Пиро… кто?

– Ну это такой русский Анри Руссо, – поясняет Джон Смит. – Умер в 1918 году.

:::::: Господи, Пирокакегошвили?:::::: Эд решает не фокусироваться на деталях.

– В общем, они стоят минимум семьдесят миллионов долларов, и это по скромным оценкам. Нет, Королев – отличная тема. Но мы не так давно давали о нем большой материал. Вы в каком ракурсе хотите?

По лицу Стэна, замершего за спиной Джона Смита, уже проползают туча за тучей.

– Что ж, сэр, прежде всего, эти Кандинские и Малевичи – фальшивые.

Эд склоняет голову набок и задирает бровь так высоко, что глаз кажется огромным – с дверную ручку, а вторую бровь так жмет книзу, что глаз под ней полностью закрывается, и говорит:

– Эти Кандинские и Малевичи фальшивые.

Без знака вопроса.

– А под «фальшивыми» вы имеете в виду подделки.

И снова без вопроса. Но в его лице читался молчаливый и неуверенный вопрос: «Вы сейчас правда сказали то, что мне послышалось?»

– Да, сэр, – подтверждает Джон Смит. – У меня такие сведения.

Эд склоняет голову еще сильнее и повторяет дурашливо-небрежным тоном:

– Все… фальшивые.

И опять без вопросительного знака. Выгнутые брови Эда спрашивали куда выразительнее любых слов: «Что ты куришь, парень? Ты всерьез рассчитываешь, что кто-то на это поведется?»

Вслух же он говорит:

– И я полагаю, Королев это знал, когда передал их музею.

Без вопросительного знака – в этот раз в голосе уже неприкрытая насмешка.

– Сэр, это он и заплатил за подделку.

Эд безмолвствует.:::::: Что с парнишкой? Ведь это не то, что называется дотошным репортером. Это скорее шестиклассник-переросток, что постоянно тянет руку, умирает – хочет показать учителю, какой умный.::::::

– И, сэр, – продолжает Джон Смит, – два Ларионовых, я знаю, тоже подделки.

Эда прорывает:

– Значит, один из главных жертвователей и… и… патриотов и… и… уважаемых и почитаемых людей Майами обжулил наш музей.

Без даже отдаленного намека на вопросительный знак. Такая нелепость вмиг пойдет ко дну без единого пузыря.

– Нет, сэр, – возражает Джон Смит. – Я бы не назвал это жульничеством, поскольку картины он отдал даром и, насколько мне известно, не просил ни денег вообще и ничего взамен. И получатели никак не простачки. Они по определению должны быть экспертами в своей области.

По внутренностям Эда потекло, будто газ, весьма неприятное ощущение, смутное предвестье какой-то мысли. Этот мосластый долговязый бузотер уже вызывает у него неприязнь, личную и профессиональную, йелец он или нет. На том обеде в прошлом году никто из мужчин не сидел ближе к почетному гостю, Королеву, чем Эд. Затесавшаяся между ними женщина была жена мэра Дионисио Круса, тихоня Кармелита, мелкая и дико застенчивая, иначе говоря, пустое место. Словом, это все равно как если бы Эд сидел с прославленным олигархом локоть к локтю. Они сразу стали звать друг друга по имени. На том обеде собрался весь свет, от мэра и крупных городских чиновников… до коллекционера живописи миллиардера Мориса Флейшмана, который имеет отношение к стольким вещам и делам, что получил прозвище Игрок. Флейшман сидел там же, за главным столом, стульях в четырех от Эда. Эд помнит все так, будто это происходило вчера. Вблизи Флейшман не такой огромный, как ожидалось, но что это меняет, если он, спасибо мощному телу и заросшему щетиной лицу, кажется разъяренным медведем. Чтобы компенсировать плешь на макушке, Флейшман носит модную сегодня «двойную щетину», примерно месячную поросль, спускающуюся от висков на челюсти и подбородок и под носом. Чтобы такая щетина была ровной и аккуратной, большинство мужчин применяют специальную электробритву. Ее ножи настраиваются, как у газонокосилки, позволяя поддерживать какую хочешь длину бороды. Из-за своей легкой небритости Флейшман обычно кажется свирепым и агрессивным. В делах он по натуре настоящий медведь, которого боятся и с которым хотят дружить. Состояние, миллиарды долларов, ему принесла компания «Американ шоуап», занимающаяся бизнесом, о котором никто не слыхивал: «созываемыми инфраструктурами». Не раз и не два сведущие и благожелательные люди пытались объяснить Эду, что это значит, но он так и не понял. Но кто это сидит практически тет-а-тет с почетным гостем, Сергеем Королевым? Не медведь гризли, а Эдвард Топпинг. Это не осталось незамеченным для других майамских селебрити, собравшихся в тот вечер. Статус Эда скакнул выше, чем когда-либо со дня прибытия в Майами.

«Геральд» и ее редактор были главными сторонниками Королева, когда возникла идея сделать его грандиозный дар основой Музейного парка. Парк задумали еще в конце девяностых… называли его «культурной площадкой». По всей стране градостроители шумели о неясной идее, что каждый город «мирового уровня» – еще один au courant[15] термин – должен иметь культурную площадку мирового уровня. А «культура» в данном случае означала изящные искусства… в виде художественной галереи мирового уровня. В Музейном парке еще планировался новый естественнонаучный музей, но гвоздем проекта оставалась галерея. В 2005 году времена были сытые и мечта казалась достижимой. Решили превращать в музейный старый Парк двухсотлетия – старый, потому что двухсотлетие миновало почти сорок лет назад, а по майамскому времени это целая вечность – двадцать девять акров в центре города с неслабыми видами. Парк смотрел прямо на бухту Бискейн. Всерьез начался сбор средств. Только сам музей должен был стоить двести двадцать миллионов долларов, сорок процентов государственные облигации, шестьдесят – частные пожертвования. Проектировать здания доверили двум архитекторам мирового уровня, швейцарцам Жаку Эрцогу и Пьеру де Мёрону, а живописные ландшафты должна была создать всемирно известная нью-йоркская фирма «Купер Робертсон». Но найти частных жертвователей оказалось непросто. Выходило, что посреди культурной площадки мирового уровня будет стоять музей, наполненный… практически барахлом… посредственным третьесортным искусством: несколько сотен современных картин и предметов из существующего Художественного музея Майами, открытого только в 1984 году, когда все «великие» произведения уже давно подскочили до космических цен и скрылись из виду.

И тут – чудо. Четыре года назад в Майами откуда ни возьмись объявился русский олигарх, о котором никто не слыхал, и предложил в дар музею, теперь называвшемуся Новый художественный музей Майами, коллекцию знаменитых русских модернистов начала двадцатого века – Кандинский, Малевич и прочие, – тянувшую на семьдесят миллионов долларов. С этого мгновения стройка закружилась вихрем. И хотя ко дню торжественного обеда закончить еще не успели, кое-что уже было готово. После десерта группа служителей выкатила какой-то крупный предмет, футов четырнадцать в высоту и футов восемь в ширину – громадный, под лиловым бархатом, и выставила его на сцену. Президент музея, теперь Нового художественного, произнес несколько подобающе бессодержательных фраз и потянул бархатный шнур. Шнур был прицеплен к системе блоков, и покров слетел только так. Взорам «всего Майами» предстал грандиозный известняковый параллелепипед с вырезанной прописными буквами крупной надписью: «ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ МУЗЕЙ КОРОЛЕВА». Будто единый колониальный организм, «весь Майами» вскочил на ноги, оглушительно хлопая в ладоши. Совет переименовал музей в честь дарителя. Тяжелая каменная плита, а надпись врезана так глубоко, что дна букв не увидеть, как ни заглядывай. Председатель правления музея объявил, что это десятитонное украшение водрузят на специальной металлической раме посреди огромного висячего сада.

Эд так и не забыл восторга от огромных букв, так глубоко – навечно! – врезанных в десятитонную каменную плиту. Они, эти буквы, что переживут века, прямо восславляли Королева, но косвенно – первого сподвижника и глашатая Королева – Меня, Эдварда T. Топпинга IV.

:::::: И вот этот долговязый мальчишка напротив, по сути дела, заявляет, что я позволил себя использовать, надуть, обставить, кинуть самым унизительным манером, как последнего олуха.:::::: Эта мысль бесит Эда.

Джон Смит, должно быть, удивляется, сколько яда в голосе главного, когда тот, поморщившись, пристально смотрит на Джона и цедит:

– Ладно, шутки в сторону. Всякий может обвинять кого хочет в чем хочет. Давайте серьезно. С чего вы взяли, будто кто-то хоть на каплю поверит в ту сказку, что вы мне сейчас рассказали? Вы бросаете, – он хотел сказать «ложные», – тяжкие обвинения весьма уважаемому человеку.

– У меня есть наводка, мистер Топпинг. На художника, который подделал этих кандинских и малевичей. Похоже, он не может не трубить про это каждому встречному. Как обвел вокруг пальца кучу экспертов.

– И кто эти встречные?

– Модная арт-тусовка, как, полагаю, вы бы назвали их, сэр, в Уинвуде и в Саус-Бич.

– Модная арт-тусовка в Уинвуде и в Саус-Бич, – повторяет Эд. – А кто именно из модной арт-тусовки в Уинвуде и Саус-Бич рассказал вам это все?

– Знакомый художник, у него студия по соседству с тем, который писал подделки.

– И надеюсь, признание фальсификатора у него на пленке или в письменном виде?

– Нет, сэр, и фальсификатор – его зовут Игорь Друкович, он русский, как Королев, – на самом деле не признавался так уж обстоятельно, но для него это и не то чтобы «признание». Ему не терпится, чтобы об этом все узнали, сэр. Я так понял, у него серьезные проблемы с алкоголем, и слухи распространяются все шире и шире.

– Слухи распространяются все шире и шире, – повторяет Эд со всей доступной ему иронией. Без вопросительного знака.

– Это так, сэр.

– Вы хоть догадываетесь, что сейчас пересказываете мне бабьи сплетни?

– Да, сэр, – отвечает Джон Смит, – я понимаю, что мне предстоит еще большая работа. Но своим источникам я доверяю.

– Он доверяет своим источникам. – Эд выплевывает весь свой сарказм прямо в лицо Джону Смиту.

И тут же понимает, что вышел из себя… Но эти Джоны Смиты, проклятые детишки с запросами, малолетние воображалы с их жаждой «обличать», «докапываться», «проливать свет» на темные делишки… Зачем? Общественное благо? Ой, я вас умоляю! Самовлюбленность, и ничего больше. Нарциссы малолетние! Если уж им так позарез нужно искать неприятностей и обнажать язвы, не останавливаясь перед очернением репутаций, почему они не могут ограничиться государственными институтами? Чиновниками? Политиками? Правительственной бюрократией? Она не может подать в суд! То есть формально может, но практически – нет. Вот же прекрасная добыча, бей! Чего вам не хватает, пакостники пустоголовые! Кровососы! Цель вашей жизни: ужалить, напиться крови и улететь, а потом кружить и ждать следующего несчастного лоха, который придет чавкать к общественному корыту и задерет голую задницу, чтобы вам было удобно спикировать и опять ужалить и надуться крови! Мало вам этого? Нужно кусать людей типа Сергея Королева, которые бескорыстно помогают обществу – и скорее всего, имеют под рукой довольно юристов, чтобы испортить «Майами Геральд» и жизнь, и репутацию и, лишив газету всякого авторитета, спихнуть в болото «желтухи»?

– Ладно, Джон, – говорит Эд, стараясь взять себя в руки. – А вы подумали, какой будет… резонанс, если вы напишете эту статью?

– Что вы имеете в виду, сэр?

Эд опять не может найти слов. Он-то хорошо знает, о чем говорит, но не представляет, как это высказать. Как можно, глядя в глаза молодому репортеру, сказать: «Пойми, парень! Нам эти вот сенсационные сюжеты ни к чему. Журналистика? Да ты соображай! Вот журналистика, а вот бабки. И если ты не возражаешь и позволишь нам подключиться, то нам нужно по крайней мере посмотреть, что имеем в итоге. Прости, парень, но вот прямо сейчас ты не станешь Вудвордом и Бернстайном. И кстати, будь любезен, отметь, что они-то окучивали людей, которые не могут подать в суд. Ричард Никсон был президентом Соединенных Штатов, но подать в суд не мог бы. Возьми даже они и напиши, что он ебет уточек в Рок-крик-парк, он все равно не мог бы судиться.

С трудом, с трудом Эд наконец обретает дар речи.

– О чем я говорю: в подобных случаях нужно работать весьма методично…

Эд замолкает, он просто тянет время. И не очень понимает, что сейчас говорит.

– Методично? Что вы имеете в виду, сэр? – спрашивает Джон Смит.

– Ну, – старательно соображает Эд, – здесь вы разрабатываете не мэра Круса, и не губернатора Слейта, и не таллахасскую бюрократию. Какой-то простор есть с политическими сюжетами, с политиками… политиками…

Эд старательно избегает слова «суд». Ему не хочется, чтобы Джон Смит решил, будто это главная проблема.

– Можно строить домыслы о политиках, и даже если промахнешься, вряд ли вытекают какие-то ужасные последствия, ведь политика предполагает такие правила игры, по крайней мере в нашей стране. Но когда речь идет об обычных гражданах вроде Королева, без всякого компромата такого рода…

– Сэр, насколько я понимаю, Королев похож на многих так называемых олигархов, что едут сюда, к нам. Образованный культурный человек, обаятельный, красавец, владеет английским, французским и немецким, это, естественно, в придачу к русскому. Знает историю искусств – в смысле, насколько я понимаю, он ее по-настоящему знает – и ориентируется на художественном рынке, но он преступник, мистер Топпинг. Многие из них преступники, и у них в распоряжении самые страшные в мире убийцы, русские убийцы, на случай грязной работы, и это просто звери. Могу вам рассказать пару случаев.

Эд вновь вперивается взглядом в Джона Смита. Будто выжидая, что тот превратится в какое-то иное существо: в ястреба, в скорпиона, террориста из «Дельты», ската-хвостокола. Но нет, слова появились из тех же самых уст… скромного малого с безукоризненными манерами и безукоризненной осанкой. И с румянцем. Заметив, как на него смотрит Эд, парень опять заливается краской. Становится густо-пунцовым.

:::::: Господи!:::::: восклицает Эд Топпинг про себя.:::::: Парень – просто эталон… Стереотип ведь рисует такой яркий образ репортера: дерзкие ребята, что раскапывают сенсации и разоблачают коррупцию, рискуют собственной шкурой, лишь бы добыть «бомбу». Роберт Редфорд из «Всей президентской рати», Берт Ланкастер в «Сладком запахе успеха»… Ага, а в реальности они примерно такие вот яркие, как этот Джон Смит. Лично я уверен, что репортер формируется в шесть лет, когда попадает в школу. На школьном дворе мальчики немедленно делятся на две партии. В один миг! На тех, кто стремится конфликтовать и командовать, и тех, в ком этого нет. Вторые, как наш Джон Смит, половину юности проводят, пытаясь найти способ сосуществования с первыми… хоть какой-нибудь, кроме пресмыкания. Но и в партии слабаков есть ребята, которые, взрослея, мечтают о том же, что и сильные… и я не сомневаюсь ни секунды, что малый, сидящий сейчас передо мной, Джон Смит, – из таких. Им тоже грезятся власть, деньги, слава и красавицы подружки. Субъекты типа нашего Джона с возрастом инстинктивно понимают, что язык – это орудие, как меч или ружье. При умелом обращении он помогает… ну, может, не столько достигать, но зато отлично кромсать – в том числе людей… и ребят, что оказались по ту сторону разлома, в партии сильных. Вот какова природа либералов! Идеология? Экономика? Социальная справедливость? Это всего лишь их парадные платья. Политическое кредо появляется у них в шестилетнем возрасте на школьном дворе. Они оказались в лагере слабых и отныне вечно будут ненавидеть сильных. Вот почему среди журналистов так много либералов! Одни и те же события на школьном дворе подталкивают их к писаному слову и к «либерализму». Проще простого! Вот тебе и ирония! Если в журналистике мечтаешь словом добиться власти, одного красноречия мало. Нужно содержание, новый материал, нужны… новости, одним словом… и их ты должен выискивать сам. Ты, из партии слабаков, можешь развить в себе такую похоть к новой информации, что в итоге будешь вытворять фокусы, от которых побледнеет любой из сильных. Будешь лезть в опасные дела с опасными людьми… и ловить кайф. Пойдешь на риск один, без всякой страховки… и охотно! Ты, хлюпик по природе, явишься к самым отъявленным злодеям с требованиями. «У тебя есть сведения, которые мне нужны. И я должен их получить! И я их получу!»::::::

Все это читает Эд в детском лице напротив. Может быть, эти русские убийцы, или о ком он там говорит, и правда такие страшные. Эд понятия не имеет. Зато легко представляет, как Джон Смит с его младенческим личиком, золотыми волосами, голубыми глазами и безграничной наивностью лезет прямо в зубы громилам, требуя данных о Сергее Королеве, потому что они нужны ему, он должен их поучить – и получит.

:::::: Что ж, а мне этого не надо, мне не нужна кровопролитная и бестолковая якобы праведная, опустошительная война, затеянная лишь ради вящей славы пацана по имени Джон Смит, и я ее не допущу.::::::

Но есть и кое-что более насущное, о чем ты стараешься сейчас не думать, правда, Эд?.. Если кто-то из тех мелких подлецов с сильной половины школьного двора изобличит в Королеве с его русскими модернистами «на семьдесят миллионов» мошенника, провернувшего колоссальное надувательство, вся городская верхушка будет выглядеть полными лохами!.. Кретины вбухали пятьсот миллионов долларов в культурную площадку мирового уровня, цена которой теперь пшик! Они все останутся в анекдотах мирового уровня, конченые идиоты, фантастические простаки, ломанувшиеся за культурой! Гогот будет стоять по всему свету!

И кто окажется самым нелепым, самым ничтожным и жалким – и превратит историю четырех поколений Топпингов, а считать Пятого – так и всех пяти, в бесконечную байку о шелудивой собаке?

И что, он своими руками поможет собственным людишкам покрыть свое имя позором?..:::::: Защищайся, мужик! Хоть раз в жизни покажи характер! «Настоящая журналистика»? На хуй!::::::

Магдалена

Нестор глубоко вдыхает… свободно вдыхает… свежий воздух ясного доброго воскресного утра. Смотрит на часы – большие полицейские часы, напичканные цифровыми примочками. Семь ноль-ноль… на улице необычно спокойно – и хорошо!.. Никакого шевеления, кроме женщин, орошающих бетон… привычный, на две ноты, концерт струй, падающих на твердую поверхность. ШИИИааШШШШ АшШШШШШИИИ! Нестор озирается… Через два дома – сеньора Диас. Он знает ее с того самого дня, как семья Камачо поселилась в этой касите. Слава богу, милый и добрый друг из большого мира! Нестор счастлив только от того, что увидел ее, со шлангом в руке, поливающую бетон. Как можно бодрее он окликает:

– Buenos días, Señora Díaz!

Сеньора Диас поднимает глаза и принимается улыбаться. Но улыбается только одной стороной рта. Другая не движется, будто зацепившись за клык. Взгляд сеньоры Диас тускнеет. ШИИИааШШШШ АшШШШШШИИИ! И она бормочет самое бездушное «доброе утро!», какое только Нестору приходилось слышать за всю жизнь… Бормочет… и поворачивается спиной, будто забыла омыть бетон… вон там.

Она явно не намерена больше разговаривать! Бормотанье, стертая улыбка – и всё! И каменная спина… А ведь он знает эту сеньору всю жизнь!:::::: Нужно сматываться и отсюда! С улицы, где я живу практически с рождения! Сматываться – а куда, черт побери?!::::::

Нестор в растерянности. Если не считать женщин, поливающих бетон, как сеньора Диас, вся Хайалиа лежит в оцепенении субботнего утра.:::::: Что ж… Есть охота. ¿No es verdad? Dios mío, есть хочу.::::::

Нестор, можно сказать, ничего не ел двадцать четыре часа. У него был перерыв, как обычно, в восемь вечера, но так много ребят подходили, расспрашивали про историю с мачтой, что Нестор успел сжевать только один гамбургер и немного жареной картошки. Он рассчитывал поесть чего-нибудь, вернувшись домой. Но дома его ждала только навозная куча унижений и тычков.

Он шагает прямиком к своему потрепанному, но мускулистому «Шевроле камаро»… Мускулистому?.. В своих громадных темных очках модели «кубинский коп», в джинсах, ушитых так, что обтягивают бедра, словно балетные трико… рубашке поло размера S, то есть маленького, чтобы как следует обтянуть грудь и плечи.:::::: Ой, бля:::: какая глупость! Этим утром Нестору никак не хочется играть мускулами на публику и вообще привлекать к себе внимание. Кондитерская Рики, наверное, уже открыта, хоть и ранний час… Она в торговом квартале через шесть улиц отсюда. Шесть перекрестков – но Нестору никак не хочется мелькать в своей округе, рискуя нарваться на новые сюрпризы в духе того, что отколола сеньора Диас.

Через несколько мгновений мощный «камаро» уже катит вдоль витрин. Торговля еще не началась. …Нестор минует оранжерею, где мать Магдалены покупала статую святого Лазаря.

Выбравшись из машины прямо перед входом в кондитерскую, Нестор тут же ловит запах пастелитос – пирожков из слоеного теста с начинкой из фарша, ветчины, гуавы или чего угодно еще. Едва почуяв аромат пекущихся пастелитос, Нестор успокаивается… пища богов… Пастелитос он обожает с раннего детства. Кондитерская Рики тесная, высокий стеклянный прилавок в глубине перегораживает помещение практически на всю ширину. При входе по бокам – два круглых столика из тонкого металла, крашенные в белый когда-то давным-давно, и при каждом – по паре старинных венских стульев аптечного вида. За одним столиком ранний посетитель, спиной к Нестору, пьет кофе и читает газету. Средних лет, судя по форме лысины на темени и отсутствию седины. За прилавком всегда управлялись три девицы, но прилавок так высок, что придется подойти вплотную, если хочешь увидеть не только макушки.:::::: Ого! Неужели там у них блондинка?:::::: Прежде Нестор не видал у Рики светловолосых официанток. А может, и сейчас не видит. Его суперполицейские очки заволакивают комнату ночным мраком… в семь часов утра. Нестор сдвигает их на лоб.

Серьезная ошибка. Теперь и его лицо видно, будто Луну в небесах. Большая голова над белым жестяным столиком оборачивается к нему. ¡Dios mío! Это мистер Руис, отец Рафаэля Руиса, одноклассника Нестора.

– Ну, привет, Нестор, – заговаривает мистер Руис.

Приветствие выходит не особо радушное. Больше похоже, будто кошка играет с мышью.

Нестор старательно улыбается мистеру Руису и как можно бодрее отвечает:

– О!.. Мистер Руис! Доброе утро!

Мистер Руис отворачивается, затем садится к Нестору в четверть оборота и, не глядя на него, произносит углом рта:

– Я видел, вчера у тебя был большой день.

Без улыбки… вообще без всякой. И снова утыкается в газету.

– Ну, наверное, можно и так сказать, мистер Руис.

Висок мистера Руиса продолжает:

– Или, можно сказать, te cagaste.

«Ты все пустил прахом». Буквально: «всё обосрал». Мистер Руис отворачивается, демонстрируя Нестору спину.

Унижен! – вот этим… этим… этим… Нестору хочется открутить эту башку от тощей шеи – и cagar в разорванную глотку – и потом он бы…

– Нестор!

Нестор оборачивается в сторону прилавка. Блондинка. Стоит на цыпочках, тянет голову из-за прилавка. Нестор знает эту девушку. «Кристи Ла Гринга!» – хочется крикнуть ему, но присутствие мистера Руиса останавливает.

Нестор идет к прилавку. Какие чудесные длинные и пышные светлые волосы! Кристи Ла Гринга! «Кристи Ла Гринга!» Он понимает, что тут недостает поэтической хлесткости Инги Ла Гринги, но все равно он будто прежний Камачо-Хохмачо… настоящий острослов, no es verdad? Кристи училась с ним в одной школе классом младше и одно время была в него влюблена. Да, она это недвусмысленно показывала. И Нестора одолевал соблазн. Кристи волновала ему кровь… Пастелитос! Да, да!

– Кристи! – радуется Нестор. – Я не знал, что ты здесь работаешь! La bella gringa!

Кристи смеется. Так он звал ее в школе… когда они как бы просто дурачились.

– Я только начала, – говорит Кристи. – Ники меня сюда устроила. Помнишь Ники? На класс старше?

– А это Вики.

Кристи указывает на третью девицу.

Нестор разглядывает всех трех. У Ники и Вики волосы спадают на плечи вихрящимися волнами, как и у Кристи, только у этих двух они темные, кубинские. Все три девушки туго упакованы в джинсу. Деним обтягивает их выпуклости и спереди и сзади, врезается в каждую складку, облегает все холмы и ложбины внизу живота, взбирается на montes veneris…

но Нестор почему-то не в состоянии… Ему слишком тяжело сейчас.

– Вики, и Кристи, и Ники у Рики, – говорит он.

Девушки нерешительно смеются… и на этом все.

Тогда Нестор заказывает пастелитос и кофе… навынос. Входя сюда, он представлял, как будет долго, не торопясь, есть и пить в тишине, на нейтральной территории: только он, пастелитос и кофе. Мистер Руис перечеркнул эту идиллию. Как знать, сколько еще вонючек с бойкими языками явится сюда, несмотря на ранний субботний час?

Кристи быстро собирает ему белый бумажный пакет – почему-то все маленькие кондитерские и харчевни в Хайалии используют только белые пакеты – с пастелитос и кофе. На кассе, забирая сдачу, Нестор говорит:

– Спасибо тебе за все, Кристи.

Он хочет, чтобы это прозвучало нежно, но если что и можно услышать в его голосе, то прежде всего уныние и растерянность.

Кристи уже возвращается за прилавок, и тут Нестор замечает внизу полку с двумя стопками газет.

Ух! Сердце будто хочет выпрыгнуть из груди.

Его фото! – в газете! – его официальный снимок из Управления – на первой полосе испаноязычной «Эль Нуэво Эральд»! Рядом – фотография молодого человека с искаженным лицом: Нестору знакомо это лицо, еще бы – крыса на мачте… над двумя портретами – большое фото шхуны рядом с эстакадой и толпы на мосту, скалящей зубы в крике… а над этим всем – самым крупным и черным шрифтом, какой только видел Нестор: ¡detenido! 18 metros de libertad – от края до края страницы… «Эль Нуэво Эральд». Ужас! – сердце у Нестора бросается вскачь. Ему не хочется читать статью, искренне не хочется, но взгляд цепляется за первую фразу – и уже не оторвать.

Испанский текст гласит: «Кубинского беженца и, как сообщают, диссидента и участника антикастровского подполья арестовал вчера в бухте Бискейн всего в восемнадцати метрах от эстакады Рикенбакера – и политического убежища – коп, чьи родители сами бежали с Кубы и приплыли в Майами на самодельной лодчонке».

Мозг будто печет. Вот, теперь он злодей, неблагодарный подлец, отказывающий соплеменникам в той свободе, которую получил сам… в общем, наихудшая разновидность ПРЕДАТЕЛЯ!

Нестор не хотел покупать газету… Она оставит на руках несмываемый след, стоит лишь к ней прикоснуться… но что-то – его своевольная нервная система? – пересиливает сознание и велит ему наклониться и подхватить газету. Черт побери! Наклонившись, он утыкается носом в другую стопку. Вся верхняя половина первой страницы – одно громадное цветное фото – синева бухты, необъятные белые паруса шхуны… а сверху – по-английски! Это «Майами Геральд» – такой же крупный и жирный, как в «Эральд», заголовок – КОП-ВЕРХОЛАЗ МАЧТ-ЕРСКИ СПАСАЕТ ЧЕЛОВЕКА… Нестор переворачивает сложенную газету, посмотреть нижнюю часть страницы —¡Santa Barranza! – снимок на две колонки шириной, в цвете, молодой человек без рубашки, от пояса и выше одетый только в собственные мускулы, целый горный рельеф мускулов, округлые глыбы, обрывистые утесы, глубокие расселины, каньоны… настоящий пейзаж … Я! Нестор так очарован, что не может отвести глаз от снимка, и между делом пробегает текст в остальных четырех колонках… «чудеса силы»… «рисковал жизнью»… «Неееет!!! что за зал!»… подъем по канату… «спас кубинского беженца, обхватив ногами». Ну видели? Спас он эту крысу… Коп-верхолаз не обрекал беженца на пытки и смерть в кастровских застенках… Нет, шалишь… Он спас его от смерти… Так и сказано, целая статья про это!.. Нестор воспрял духом так круто и так резко, что почувствовал перемену горлом. «Майами Геральд» отменяет его приговор… по-английски… но ведь это все равно считается?… Англоязычный «Геральд» – старейшая газета Флориды! Но тут же радость его померкла… Yo no creo el Miami Herald. «“Майами Геральд” нет у нас веры». Эту поговорку Нестор слышал не раз, а скорее тысячу раз… «Геральд» выступала против кубинской иммиграции с тех пор, как от Фиделя побежали тысячами… негодовала, когда кубинцев стало так много, что они стали задавать тон в политике… Yo no creo el Miami Herald! Нестор слышал эти слова и от отца, и от дядьев, и от мужей теток, и от своих кузенов, которых у него полная Хайалиа… от каждого, кто только научился говорить…

И все же… эта газета американос – все, что у него есть. Кто-то в Хайалии ведь должен прочесть эту статью и даже поверить… хоть чему-то в ней. Просто Нестору еще не доводилось встречать таких людей. Ну хотя вот из тех, кто стянется на день рождения Йеи, многие умеют читать по-английски… Ну да!.. Уж точно эти громадные буквы, которые объявляют его поступок «мачтерским спасением», кто-то сможет прочесть? Нестор выскальзывает из кондитерской и запрыгивает в машину… Волны бесподобного аромата из белого пакета рядом на сиденье заполняют салон… Пастелитос и «Майами Геральд», брошенная рядом с пакетом… две радости… и «Это же он вон там, тот коп-отщепенец, набивает пасть и читает восхваления себе в Yo no creo “Майами Геральд”». Нехорошо, неловко… но я так устал… Нестор срывает пластиковую крышку с кортадито и с наслаждением отхлебывает, потом еще и еще, благословенную сладость кубинского кофе… Берет «Майами Геральд» и проглатывает еще несколько деликатесных слогов «Копа-верхолаза»… Сует руку в пакет – пастелитос! – и вынимает полумесяц мясного пирожка, обернутого в вощеную бумагу… Кусочек рая!.. на вкус именно то, чего он ожидал… Пастелитос! Чешуйка слоеного теста падает… еще одна… такова уж природа слоеного теста… оно сыплется мелкими хлопьями, когда ты ешь… хлопья летят Нестору на одежду… на новую обивку сидений… Нисколько не мешающий тихий тестопад в спокойствии субботнего утра в половине восьмого – это тоже частица рая… он напоминает Нестору о доме, о детских радостях, солнечной Хайалии, уютной касите… мягких, пушистых облаках любви, нежности… и заботы. Тихо, тихо хлопья порхают на ровном ветерке, веющем из скважин кондиционера… Каменное напряжение Нестора уходит уходит уходит, и он отхлебывает еще кофе… благословенная сладость – и как хорошо держит тепло стакан с пластиковой крышкой!.. еще несколько полумеясцев-пастелитос, и хлопья сыплются так плавно и кувыркаются в потоках воздуха, и Нестор вдруг… поворачивает рычажок на боку сиденья и дает спинке откинуться под его весом до угла в двадцать градусов… и кофе, который должен был взбодрить после бессонной ночи, заливает все тело волной уютного тепла… и тело полностью сдается откинутой спинке… а разум полностью сдается гипнагогии, и немедленно…

Нестор резко просыпается. Смотрит на ключ, торчащий в замке зажигания в положении ON, и чувствует, как веет прохладой кондиционер. Он уснул при работающем двигателе… Нестор опускает стекла – скорее, больше свежего воздуха… Боже, какой горячий этот воздух! Солнце стоит прямо над головой… ослепительно-яркое… Который час? Нестор смотрит на свои громадные часы. Десять сорок пять! Проспал три часа… разметался на лужайке грез при работающем моторе и изблевывающем электрический бриз кондиционере.

Он нашаривает на сиденье телефон и вздыхает… Сколько бы писем ни ссыпалось в его утробу, все они будут ядовитыми. Но Нестор вновь не может устоять. Вызывает список новых сообщений. Одно за другим, одно за другим, одно… пока его взгляд не зацепляется. Номер кричит с экрана – сообщение от Манены!

«приду на гулянку к йейе увидимся»

Нестор пялится в экран телефона. Он ищет там какого-нибудь знака любви… любого… в этих шести словах. Не находит. Но все-таки пишет в ответ: «моя манена умираю хочу увидеть».

Желание становится маниакальным. До начала праздника остается не меньше четырех часов, но Нестор едет домой… немедленно.:::::: Я просто не буду обращать внимания на этих камагуэйских огородников, папашу и Йейо с Йеей. Но железно буду там, когда приедет Манена.::::::

К этому часу, одиннадцати утра, улицы Хайалии уже превратились в коридоры из оставленных на обочине машин. Нестору удалось приткнуть «камаро» лишь за квартал с лишним от дома. На полдороге к своей касите он видит, как в двух домах впереди выходит на крыльцо сеньор Рамос. Сквозь коповские темные очки Нестору видно, что сеньор Рамос на него уставился. В следующую секунду сосед бросается обратно к дверям, щелкая пальцами, нарочитым жестом показывая, будто что-то забыл – ш-шу-ух! – и он заскочил обратно в дом. Сеньор Рамос всего-навсего сортировщик багажа в аэропорту. Сортировщик багажа! Ничтожный человечишко! Но сейчас и он не хочет обменяться с констеблем Камачо даже такой малостью, как «доброе утро». Ну и что с того? Магдалена придет.

Ничего себе. За четыре или пять домов Нестору слышно, что творится в его касите… струя под напором выбивает шипение из горячего хайалийского бетона. Ну как же. Там мами, в длинных мешковатых шортах, еще более мешковатой, не по размеру большой белой футболке и шлепанцах в бог весть какой надцатый раз за утро умягчает бетонную пустыню… и… Да, да… Нестор чует легкий аромат жарящейся свиньи, которая томится в каха-чине, наверное, уже несколько часов… под присмотром двух удальцов, мастеров больших житейских дел, «Я, Камило» и Эль Пепе Йейо…

Увидев у ворот сына, Мами выключает воду и восклицает:

– Несторсито! Куда ты подевался? Мы волновались!

Нестору хочется сказать:::::: Волновались? Да ну? Я думал «мы» только обрадовались бы, если бы я исчез совсем.:::::: Но он никогда не язвил в разговоре с родителями, и теперь не может переломить себя. В конце концов, Магдалена придет.

– Я уезжал позавтракать…

– Дома есть еда, Несторсито!

– …позавтракать, и встретил кое-кого из школьных друзей.

– Кого?

– Кристи, Ники и Вики.

– Я их не помню… А где?

– У Рики.

Нестор буквально видит, как созвучия словно бы рики-шетят в голове матери, но та либо не замечает фокуса, либо просто не отвлекается на подобную ерунду.

– В такую рань… – комментирует она.

И тут же меняет тему:

– А у меня для тебя хорошие новости, сынок. Придет Магдалена.

При этом мами смотрит на Нестора таким взглядом, который будто на коленях умоляет порадоваться в ответ.

Нестор пытается, честно пытается… Выгибает брови и пару секунд стоит с открытым ртом, прежде чем спросить:

– Откуда ты знаешь?

– Я ей позвонила и пригласила, и она придет! – отвечает мать. – Я сказала, чтобы она приезжала пораньше, пока ты не ушел на дежурство.

Мать мнется.

– Я подумала, она тебе немного поднимет настроение.

– По-твоему, надо поднимать? – говорит Нестор, – Хотя ты права. Пока ездил, я увидал… в Хайалии все думают про меня то же, что папа и Йейо с Йеей. Что я сделал, мами? Была чрезвычайная ситуация, и я получил приказ ликвидировать ее, чтобы никто при этом не пострадал, и я это исполнил!

Нестор слышит, что повышает голос, но остановиться не может.

– В академии нам все время талдычили про слепую готовность к риску. Это значит, ты должен с охотой идти на опасное дело, не задумываясь ни секунды, готов ли ты подвергнуться риску, на который тебя шлют. Там не сядешь не заспоришь. «Слепая», это оно и значит. Нельзя сидеть и все обсуждать и… и… в общем, ты понимаешь…

Нестор заставляет себя сбросить обороты и умерить тон. Зачем грузить мать? Она хочет только мира и согласия. Нестор замолкает и грустно улыбается.

Мать делает шаг к нему, и по ее ответной грустной улыбке он понимает, что сейчас произойдет. Она хочет обнять его и заверить, что по-прежнему его любит. Этого Нестору уж точно не вынести.

Он поднимает руки перед собой ладонями вперед:::::: Ни с места:::::: одновременно улыбаясь матери, и говорит:

– Все нормально, мам. Я справлюсь. Нужно только чуточку слепой готовности к риску.

– Твой папа и Йейо с Йеей на самом деле так не думают… как они тебе наговорили, Несторсито. Они просто…

– Да нет, думают, – не соглашается Нестор.

И старательно удерживает улыбку от уха до уха.

На этом он идет в дом, оставив мами дальше умащать бетонную плиту струей воды.

В доме не продохнуть от запахов, вкусных и гадких, свиньи, томящейся в каха-чине. Вкусные, гадкие – соседям в любом случае все равно. Они все кубинцы. Знают, какое важное событие, какой семейный ритуал это зажаривание свиньи, а кроме того, большинство из них приглашено на праздник. Как это заведено между кубинцами.

В доме как будто никого. Нестор идет в глубь каситы. У Йейо и Йеи открыта дверь, и Нестор проходит к заднему окну в их комнате. Конечно же, на заднем дворе вся мачо-банда. Вон «Я, Камило» что-то командует Йейо, принесшему к жаровне ведро углей. А вон и Йея, muchacha vieja, машет руками, распоряжается мужчинами… дает указания. Нечего и сомневаться.

Что ж… или отправиться прямиком к жрецам каха-чины и навязаться к ним с разговором:::::: Ого, ничего свинка-то! Сколько еще, думаете, будет жариться? Помнишь, папа, как-то раз свинья была вот такая огромная…:::::: и десять-двадцать секунд пройдет, прежде чем три самодовольных фарисея примутся снова оплевывать его ядовитой желчью… или забить на всю эту праздничную суету… Ясно же, что виновнице торжества, Йее, все равно, здесь ли изгнанный из общества. Долго думать Нестору не приходится.

Вернувшись к себе в комнату, он ложится подремать. За последние сутки он смог поймать только те три часа относительно глубокого сна, когда аромат пирожков и летящие хлопья теста усыпили его, откинувшегося на водительском сиденье «камаро» при работающем двигателе и включенном кондиционере. Ничего более заманчивого, чем отключиться опять, для Нестора сейчас не может быть:::::: в собственной кровати. И я уже в горизонтальном положении:::::: но от слов «в собственной кровати» его мучит какое-то беспокойство. В чем дело, он не понимает, но тревожится. Что значит «собственная кровать» в доме, трое обитателей которого считают тебя предателем, а четвертый, по доброте душевной, говорит, что готов простить тебя, ведь ты согрешил и против нее, и против троих остальных, и против общей истории, и всех чад Матушки Кубы в Майами, да и, если уж на то пошло, во всем мире. И вот Нестор лежит на кровати и словно тушится в обжигающей смеси презрения, позора и вины, этих трех, и злейшее из них, как всегда, вина… ну что он должен был сделать: глядя в глаза стопроцентному американо Маккорклу, сказать: «Я и пальцем не трону кубинского патриота – пусть я и понятия не имею, что за хер сидит на мачте», а потом мужественно принять увольнение из полиции? Буль-ббуль-буль-ббуль – кипит обжигающая смесь, а снаружи наползают запахи жареной свинины и доносятся время от времени с заднего двора грубые окрики, вероятно брань, и часы тянутся медленно, как никогда в жизни.

Протекло бог весть сколько минут, и вот слышатся шаги и голоса избранных жрецов свиньи, возвращающихся в дом и несущих с собой разнообразные новые упреки, хотя Нестор, к счастью, не может разобрать слов. На часах около четверти второго, а начало пирушки назначено на два. Наверное, все отправились переодеваться. Нестору никто не сказал ни слова, ни об этом, ни о чем-то еще. Зачем он вообще здесь? Для всех он никто, только досадная помеха. Один из наших, или бывших наших, превратился в змею… но дезертировать с праздника было бы все равно что уйти из семьи, порвать все связи, а о таком Нестор и помыслить не может. Кроме того, это тут же станет еще одним обвинением против него, свидетельством того, каким подлецом он стал. Был же здесь, дома, и не побеспокоился оказать уважение и прийти на праздник.

Примерно через полчаса до Нестора доносится скороговорка испанской речи, катящаяся по коридору из глубины каситы. Нестора охватывает ужас: праздник начали, даже не сказав ему! Уж теперь это ясно. Он человек-невидимка. Для них он просто исчез. Что ж, есть способ в этом убедиться. Нестор поднимается с кровати. В безрассудном порыве распахивает дверь. Вот они, едва ли в десяти футах, и шагают прямиком на него – ну и зрелище!

Переоделись в праздничное. На широких, но худых плечах Йейо, будто на вешалке, болтается белая гуаябера, слишком просторная. От старости планки на полах пожелтели. В этой рубахе Йейо кажется парусом, заждавшимся ветра. Что до Йеи, она являет собой картину… бог знает чего. На ней тоже просторная белая рубашка, с рюшами, с просторными рукавами и узкими манжетиками. Рубашка свисает до бедер поверх белых брюк. А брюки – Нестор не может оторвать взгляд. Белые джинсы… узкие белые джинсы обтягивают ее старческие ноги… но и задницу, которой хватило бы на трех дам Йеиного роста… и низ живота, вздувающийся под рубашкой, – обтягивают! И все это венчает идеальный шар голубых волос, единым облаком охватывающий всю голову Йеи, кроме лица… Этот шар и джинсы да пронзительно красная рана помады поперек лица и по кружку румян на щеках… Йея – настоящее произведение искусства.

Увидев Нестора, все разом замолкают. Смотрят на него настороженно, будто на бродячего пса… а он смотрит на них, и внезапно его настроение меняется на противоположное. Вид двух стариков, принарядившихся на праздник… один выглядит как парус, который занесло в Хайалию ветром из бухты… другая в низкосидящих белых джинсах в облипку – как девчушка-подросток, в один момент состаренная на пятьдесят-шестьдесят лет – вжик!.. это было так грустно, так жалко, один их вид растрогал Нестора. Вот они… два старика, которым прежде всего совсем не хочется сейчас быть здесь… в этой стране… в этом городе… сидеть на иждивении сына и его жены… в ограде чужого языка и дурацких чужих обычаев… Когда-то и они были молодыми – хотя Нестор не мог бы себе этого представить, – и уж наверное, пока взрослели, им и в кошмарном сне не приснилось бы, что жизнь окончится вот так… Как мог он ненавидеть их, а ведь ненавидел еще утром – или, если разобраться, еще полминуты назад? Теперь ему стыдно… Сердце затапливает жалость… Он молод и справится с любыми невзгодами… даже с избиением, что претерпел сегодня… ведь у него жизнь только начинается… и Магдалена приедет.

Нестор улыбается старикам.

– Знаешь что, Йея? Шикарно выглядишь! Серьезно говорю: шикарно!

Йея смотрит на него злобно.

– А ты куда пропал нынче утром?

Она опять хочет войны, вон как… Нажав на «ты», а не на «пропал», она показала, что на самом деле это не вопрос… а только еще одна черная отметка напротив его имени.

Нестор говорит:

– И мне нравится твоя гуаябера, Йейо. Сразу видать, молодец мужик.

– Зато ты не молодец…

Нестор обрывает его, хотя и невольно. Вина и жалость подгоняют его язык.

– Знаешь что? Вы с Йеей отличная пара!

Йейо склоняет голову набок и, в свою очередь, вперивает в Нестора злобный взгляд. Ему тоже дико хочется продолжить перебранку, а внук окатывает его льстивыми речами.

Но Нестор и думать не думал подлизываться. Его переполняют жалость… и дружелюбие. Магдалена едет.

Гости начинают собираться в начале третьего… Неудивительно, что мами заказала сорокакилограммовую свинью… Боже ты мой! Стекаются отряды… армии… орды… целые родовые древа. Йея стоит рядом с мами в маленькой гостиной. Именно туда ведет входная дверь каситы. Нестор держится в глубине комнаты… футах в двенадцати или четырнадцати от дверей. Особой радости от гостей он не ждет… родичи бурлят и клокочут, теребя смачную сплетню… в нашей семье!.. Не могу поверить: это сотворил сын отцовского кузена Камило, Нестор!.. и так даже и тому подобное… снова и снова…

Первым явился дядя Педрито, старший брат мами, с семьей. Семьей? Он притащил с собой целое племя!.. Дядю Пепе с женой Марией-Луизой, родителей мами Кармиту и Орландо Посада, которые с ними живут, трех взрослых сыновей Пепе и Марии: Роберто, Эухенио и Эмилио – и дочь Анхелину со вторым мужем Пако Пиментелем и пятью детьми, что у них набирается на двоих, да жен и детей Эухенио, Роберто и Эмилио, и еще, и еще…

Взрослые обнимают и целуют Йею и всячески лебезят вокруг нее… Дети мямлят и терпят мокрые поцелуи алых, как рана, Йеиных губ… и фыркают про себя: «Кххрр! Ни за что не стану такой слюнявой старой кулемой, как эта»… но главное – они чуют запах жарящейся свиньи и знают, что он им сулит!.. и едва высвободившись из бабулиных объятий, мчатся сквозь дом на задний двор, где «Я, Камило», уж не сомневайся, скажет:

– Пустите детей и не препятствуйте им приходить! – и увидят, как настоящий мужик… жарит свинью.

Один из детишек, кто-то не то из внуков тети Марии Луизы, не то из детей Пако, бог весть, мальчуган семи-восьми лет, мчится вприпрыжку в толпе ребятни и внезапно замирает как вкопанный перед Нестором и ждет с открытым ртом, уставившись на него.

– Привет! – говорит Нестор, особым голосом, которым говорят с детьми. – Знаешь, что там во дворе?

И улыбнулся, как улыбаются детям.

– Целая свинья зажарена! ВОТ ТАКАЯ здоровая!

Он разводит руки, будто крылья, показывая огромность свиньи.

– Больше тебя, а ты рослый парень!

В лице мальчишки ничего не меняется. Он стоит и пялится на Нестора, отвесив челюсть. И вдруг говорит:

– Ты правда тот, который натворил?

Эти слова так обжигают Нестора, что он против воли, запинаясь, мямлит:

– Натворил? Кто сказал? Нет, я не тот.

Паренек пару секунд переваривает ответ, потом подытоживает: «Нет, ты тот!» – и мчится дальше.

Новые и новые кланы, племена, орды, армии. Каждый второй, войдя в двери, ищет глазами Нестора, а увидев, шепчет что-то соседу, отводит глаза и больше не смотрит. Однако кое-кто из мужчин постарше считает себя обязанным, как водится у кубинцев, сунуть свой большой нос в чужие дела и назвать вещи их именами.

Свойственник дяди Андреса, Эрнан Луго, настоящее трепло, подходит к Нестору со строгим лицом и говорит:

– Нестор, ты можешь думать, что это не мое дело, но это мое дело, потому что я знаю людей, которые не могут бежать с Кубы – лично их знаю, – и знаю, что им приходится терпеть, и я пытался им помочь, и помог во многих моментах, и теперь должен кое-что у тебя спросить с глазу на глаз: ладно, формально они имели право на то, что сделали, но я не понимаю, как ты, как ты вообще мог позволить им тебя использовать, стать орудием в их руках. Ну как это так?

– Послушайте, сеньор Луго, – отвечает Нестор. – Меня отправили на мачту, чтоб я уговорил этого парня слезть. Он сидел на самой верхушке…

– Боже мой, Нестор, да с твоим знанием испанского ты никого не можешь уговорить ниоткуда слезть.

Нестору кровь застит взор, буквально красная пелена заволакивает зрение.

– То есть нужно было послать вас, сеньор Луго, так? Вы-то бы справились! Влезли бы на восемьдесят футов по веревке – для скорости без ног – и подобрались бы к нему, как я, близко, и поняли бы по его лицу и по голосу, что парень психует, увидели бы, как он сейчас вывалится из беседки вот такого размера и гикнется с восьмидесяти футов и разбрызжется, как тыква, по палубе! Тогда бы вы сообразили, что мужик ошалел от страха и ему конец, если он хоть минуту еще просидит наверху! Оценили бы этот взгляд – и услыхали голос своими ушами! Вы когда-нибудь видели, как человек теряет над собой власть, ну, по-настоящему? Когда несчастный придурок сам лезет в могилу? Хотите помогать кубинцам… ну тогда не сидите на толстой заднице в офисе с кондиционером! Попробуйте… попробуйте реальность хоть раз в жизни! Сделайте что-нибудь, черт побери! А не просто треплите языком!

Сеньор Луго секунду молча смотрит на Нестора и выскальзывает из комнаты.

:::::: Черт. А это ведь я сейчас. Я потерял над собой власть. Этот старый хер – он сейчас там во дворе рассказывает всем: «Берегитесь! Не подходите к нему близко! Это бешеный пес!» …И все-таки увидеть страх на его лице – может, оно того и стоило.:::::: Все, он со всеми тут расплевался.:::::: Даже если кто захочет еще поговорить, хоть вежливо, хоть нет, я не скажу ни слова и не сдвинусь с места. Я буду стоять здесь, когда войдет Магдалена.::::::

Отряды, полки, армии, кланы, родичи, термиты из родового древа, что толпятся вокруг него в гостиной… дуют пиво прямо из бутылок и гомонят во всю глотку. Что за мерзостный гвалт. Милая обстановочка… никто не хочет с ним говорить и даже смотреть на него или хоть каким-то образом замечать его присутствие, тем более – показывать это.

:::::: Прекрасно, если я такое пустое место, что вы меня даже не замечаете, с чего вам быть недовольными, если я сейчас напрямую сквозь вас протолкаюсь к выходу?::::::

С этим Нестор врубается в толпу, в темных очках, ни на кого не глядя, пихая одного плечом сзади, другого угощая локтем в «уф-ф!» живот, бормоча: «Дорогу, дорогу» – и не останавливаясь ни на миг и не оглядываясь на родичей, которых сбивает с ног, радуясь их испуганным протестам, их «эй», «ох» и «эй, осторожно».:::::: Ну и пусть сочтут меня грубияном! Они уже думают обо мне гораздо хуже того.::::::

Очередная демонстрация мускулов приносит ему мрачное удовольствие, саморазрушительное, но все равно желанное. Но едва он оказывается за дверью, всякое удовольствие тут же испаряется, даже мрачное, как и страх. Остается пустота…

Секунду Нестору даже в супертемных полицейских очках приходится адаптироваться к хайалийскому выжигающему глаза, жесткому, как бетон, солнцу, а в следующий миг он замечает фигуру, пересекающую улицу в полуквартале от него, но видит только силуэт, без деталей.

Еще через миг понимает: Магдалена.

Она идет прямо к нему, смотрит в лицо с той усмешечкой, в которой Нестор всегда читал призыв… к радостям, для которых нет слов… этот изгиб губ – само озорство… волосы, густыми шелковыми волнами текущие на плечи… белая шелковая безрукавка с таким смелым вырезом, что видны внутренние склоны грудей… и даже больше… мужское естество посылает сигнал… идеально изящные ноги, бедра и талия, Нестор любит это все, обожает, боготворит.

– Манена! – кричит он. – Я уж думал, не дождусь!

Проскользнув между фургоном с фумигатором «Я, Камило» и развалюхой «таурусом», кем-то брошенным прямо перед фургоном, Магдалена ступает на тротуар, и солнце искрится в переливах белого шелка, едва прикрывающего грудь, и в волнах длинных волос, таких густых и мягких, что… что… что… Она останавливается в шаге, все еще с улыбкой на губах, обещающей… всё… и часто дыша.

– Нестор, прости меня! Я вообще еле вырвалась! В больнице была. Никогда в жизни так…

– Ах, Манена…

Нестор качает головой, сдерживая слезы.

– …не гоняла! И припарковаться негде, я бросила машину там.

Легким кивком она указывает куда-то позади себя.

– Господи, Манена, да если бы ты не пришла…

Опять мотание головой и еще больше влаги набегает на маленький карниз, там, где нижние веки соприкасаются с поверхностью глаза – вместо слов, которых он не умеет выговорить.

– Манена, ты и не догадываешься, что я тут вытерпел, – и это моя семья, черт возьми, моя собственная семья!

Он бросает взгляд на часы. «Черт, как бы не опоздать на службу».

Тянется к Магдалене. Он должен обнять ее. Обнимает, и она отвечает объятьем.:::::: какого черта она кладет мне руки на спину. Она всегда обнимает меня за шею.:::::: Нестор пытается поцеловать Магдалену, но та отворачивается и шепчет:

– Не здесь, Нестор, народ…

…вероятно, про гостей. Да, правда. Несколько человек высыпали с заднего двора на подъездную дорожку. Но какое нам до них дело?

Нестор выпускает свою обожаемую и, подняв руку, глядит на часы.

– Черт, Манена! Я опоздаю на службу – а машина у меня в четырех кварталах!

– Ой, Нестор, я тебя подвела, прости, – говорит Магдалена. – слушай, давай вот что. Подвезу тебя до машины? Быстрее будет.

Едва опустившись на пассажирское сиденье, Нестор потоком изливает свои скорби. Без причины, без всякой причины, вся семья – да какой там, вся Хайалиа! – хочет превратить его в предателя! – в изгоя! Нестор выкладывает все.

Магдалена, руля, машет рукой, на ряды касит, катящихся по сторонам дороги.

– Ой, Нестор, – вздыхает она, не глядя на него, – Я тебе говорила. Хайалиа – не Америка. Это даже не Майами. Это… ну, не то чтобы гетто, но… Хайалиа – это такой… ящик, а мы тут росли и думали, будто это нормальная часть мира. А это не так! Ты здесь как в ящике! И каждый сует нос в твою жизнь и во всё, что ты пытаешься делать, и тут же пускает слухи, перемывает тебе кости и ждет, что тебе не повезет. Им нравится, когда ближнему не везет. Пока ты живешь в Хайалии и думаешь на здешний лад… пока считаешь, что единственный способ сбежать из твоей поганой каситы – это свадьба… ну что это за жизнь? Ты даешь себя обрабатывать и потому не видишь другой жизни, за стенами хайалийской каситы. Я знаю, кто сейчас у вас собрался. Куча народу, родня, свои, привязки – это как растения-паразиты, которые оплетают дерево: ствол, сучья, и когда там не остается места, виснут на листьях, цветах, ветвях, и вот уже дерево полностью в паразитарном состоянии…

:::::: паразитарном состоянии?::::::

…или умирает. Послушай, Нестор. Я к тебе очень, очень тепло отношусь…

:::::: «тепло»?::::::

…тебе нужно немедленно вырваться из этой ловушки. Вчера я говорила с одним доктором из Аргентины, и он считает…

:::::: Самый момент!:::::: Не доехали всего квартал. Нестор опять смотрит на часы. Времени не остается.

::::::: Давай!:::::::

Он перевешивается через подлокотник, кладет руку Магдалене на плечо и заглядывает ей в глаза, в упор и таким влажным взглядом, что только слепая не заметила бы, что вот-вот разразится ливень.

– ¡Dios mío, Манена!.. ох, боже мой, – говорит Нестор. – Мы думаем одновременно об одном и том же. Удивляться нечему – но все же невероятно!

Магдалена неожиданно отстраняется.

– Милая, – продолжает Нестор, – мы с тобой одинаково не просто чувствуем чувствами, но одинаково… ну, мы одинаково смотрим на жизнь. Понимаешь, о чем я?

В ее лице никаких признаков понимания.

– Я думал об этом целый день. Знаешь же, как мы обычно говорим: «Сейчас неудачный момент…»? Постоянно говорим? Так вот, клянусь, Манена, я знаю, момент настал! Самое время! Вот он, момент!.. Манена… давай поженимся – сейчас, немедленно! Давай распрощаемся с этим всем!

Он обводит в воздухе указательным пальцем, как будто бы захватывая Хайалию, Майами, округ Майами-Дэйд.

– …с этим всем. Какого еще момента выжидать? Вот и сделаем все – сегодня! И оба сбежим из… ото всех! Манена! Я с тобой уеду – вот сейчас же. Что скажешь? Любить тебя сильней, чем уж люблю, я не могу. Мы с тобой оба знаем, когда подходящий момент… да вот он, сейчас!

Секунду Магдалена молча смотрит на Нестора… безучастно. Нестор ничего не может прочесть в ее лице. Наконец она отвечает:

– Нестор, все не так просто.

«Не так просто»? Нестор улыбается как нельзя нежнее и сердечнее.

– Манена, проще не бывает. Мы любим друг друга!

Магдалена отворачивается. Не глядя на Нестора, она произносит:

– Нельзя думать только о себе.

– Ты про своих стариков? Это не будет для них внезапным ударом. Мы уже три года вместе, и я уверен, они в курсе… ну, в курсе, что мы не просто встречаемся.

Магдалена смотрит Нестору прямо в глаза.

– Дело не только в них.

– А в ком?

Магдалена медлит, но не отводит глаз.

– Я встречаюсь с другим человеком… тоже.

Машина превращается в запечатанную капсулу. Нестор больше не слышит ничего, кроме звука, которым постепенно заполняется его голова… вроде шипения пара, бьющего из больших утюгов в прачечных.

– Ты сказала «тоже»?

Голос Нестора звенит.

– Да.

Магдалена не отводит прямого, как лазер, взгляда.

– И что это за ебтвоюмать?

– Давай без таких вот слов.

– Ладно.

Нестор зло улыбается, обнажая верхние зубы и собирая лоб в складки.

– Ты просто ответь.

Эта улыбка разбивает самообладание Магдалены. Заморгав, как от едкого дыма, она произносит:

– Это значит, как я встречаюсь с тобой, я встречаюсь еще с другими.

Нестор выдавливает из себя отрывистый хриплый смешок. Во взгляде Магдалены внезапно вновь блестит сталь.

– Я не хочу тебе врать. Я слишком тебя люблю. Я люблю тебя, ты же знаешь. Я решила в итоге все тебе рассказать. И я не собиралась от тебя ничего таить. Просто ждала момента… Теперь ты все знаешь.

– Я… все знаю? Все знаю? Я знаю, что ты юлишь! Я знаю, что ты мне ни хера не говоришь…

– Я же просила, без этих…

– Да почему это? Потому что ты такая охуенная леди и охуеть как меня любишь? Да я такой, блядь, параши в жизни не слыхал!

– Нестор!

В ее глазах – досада и гнев. Но Нестор видит: Магдалена боится сказать еще хоть слово.

– НЕ БОЙСЯ! Я УШЕЛ!

Он совсем не владеет собой и не может не кричать, как ни старается. Распахнув дверь, он обходит машину и, встав перед ней, смотрит на Магдалену сквозь ветровое стекло.

– ВОТ ТЕБЕ ШАНС! МОЖЕТ, ПЕРЕЕДЕШЬ МЕНЯ НА ХЕР, И ДЕЛО С КОНЦОМ?

Он сорвался, понимает это, но ничего не может поделать. Подходит к водительскому окну, Магдалениному окну, склоняется и, едва не прижимаясь лицом к стеклу, вопит:

– ПРОЕБАЛА ШАНС… ЎCONCHA![16]

Краем глаза он замечает, что люди на тротуаре на той стороне улицы останавливаются поглазеть, но удержать крика не может. Оторвавшись от стекла и выпрямившись, он орет на Магдалену с расстояния каких-то полутора футов:

– ПРОВАЛИВАЙ! ВАЛИ ОТСЮДА! ИСЧЕЗНИ ИЗ ХАЙАЛИИ! ИСЧЕЗНИ С МОИХ ГЛАЗ!

Магдалена не заставляет просить дважды. Она бьет по акселератору, покрышки визжат, и машина, кажется, прыгает вперед, будто зверь. Нестор провожает ее взглядом не отрываясь, следит, как она, визжа, на двух колесах влетает в поворот, и на один кошмарный миг КОШМАРНО ВИНОВАТЫЙ миг боится, что машина перевернется:::::: АЙ, МОЯ МАНЕНА! ПРЕКРАСНЕЙШЕЕ СУЩЕСТВО НА СВЕТЕ! МОЯ ЕДИНСТВЕННАЯ ЛЮБОВЬ! МОЯ ЖИЗНЬ – ЧТО Я НАДЕЛАЛ?! Я НАЗВАЛ ТЕБЯ CONCHA, И ВСЯ ХАЙАЛИА СЛЫШАЛА! А теперь я больше никогда не смогу сказать тебе, что боготворю тебя… что ты моя жизнь!:::::: Но, слава богу, машина выправляется и скрывается.

Еще несколько прохожих останавливаются поглазеть. Лучше и ему убраться отсюда. Нестор забирается в «камаро», но вместо того чтобы тронуться, откидывается на сиденье и замирает. Только тут он замечает, что тяжело дышит, едва ли не хватая воздух ртом, а сердце колотится о ребра, будто внезапно захотело выпрыгнуть…

Сквозь лобовое стекло Нестор видит, что́ покидает… хибарки ровными рядами поджариваются в бескрайней и сухой бетонной прерии… груз вины, мысли о брошенном, безнадежность; три вещи: безнадежность, страшное расточение и вина; но вина из них тяжелее.

Макака-обоссывака

Морис Флейшман, здоровяк-медведь и миллиардер, расстегивает запонку и до упора закатывает рукав рубашки, освобождая место для инсулиновой иглы… и как всегда, напрягает мышцу, показывая Магдалене, что под этой мягкой плотью таятся медвежьи сила и мощь… И, как всегда, Магдалена просит «Расслабьтесь, мистер Флейшман», а он всегда слушается, очевидно забывая, сколько раз уже они разыгрывали эту прелюдию.

Нередко Флейшман в этот момент вставляет какое-нибудь фривольное, не явно фривольное… а так, с намеком, замечание. В этот раз он говорит:

– Послушайте, вы молодая, красивая. Ну, расскажите, как вы развлекались с нашей прошлой встречи.

Магдалена неизменно пытается перевести все в веселую пикировку:

– Ой, не уверена, что вы сможете это вынести, мистер Флейшман.

Он смеется. Ах, подначки!

– А вы попробуйте, – веселится Флейшман. – Возможно, вы оч-чень удивитесь!

Смешки, смешки.

Эти подначки! От них просто тошнит – тем более что в этот момент Магдалена обычно втыкает в жирную руку Флейшмана иглу и пускает ему в кровь дозу «либидоподавителя» депрована… чтобы усмирить необузданную похоть к любой симпатичной девице и сексуальные обсессии… в случае Мориса – порнозависимость.

Вообще-то, все это настолько неинтересно, что Магдалена, сама того не сознавая, принимается перебирать в уме, как делает не меньше полудюжины раз за день, плюсы и минусы своей новой работы. Выучившись в ВУЭ, Всемирном университете Эверглейдс, на медсестру, она три года работала в джексоновской клинике. В прошлом году – в детской хирургии. Но могла ли она устоять, когда в клинике, одной из самых крупных и знаменитых на Юге, один из самых известных врачей, прославленный психиатр Норман Льюис, лично пришел и позвал ее к себе в ассистенты? У Магдалены голова пошла кругом: это просто сказка! Норман вытащил ее из кубинского «гетто», как она теперь думала о Хайалии, и познакомил с великолепием и приключениями большого мира. Меньше чем через полчаса здесь будут «60 минут» – и не просто «60 минут», а звезда передачи Айк Уолш – чтобы побеседовать с Норманом о… порнографической чуме.

Не успевает Морис Флейшман перешагнуть порог и захлопнуть за собой дверь на подземную парковку, как из кабинета показывается доктор Норман Льюис и движется к Магдалене с таким видом, будто не может больше сдерживать смех. Доходит до нее – и взрыв. Норман заливается таким хохотом, что ему едва хватает дыхания выплевывать слова.

– Морис Флейшман! – заходится он, обнимая Магдалену за талию. – Мо Первый!.. Аристократический фасад Майами-и-и-и-и-и а-а-а-а-Х – Х-Х – Х хок-хок-хок… – всхлип, – …шил на днях шелковый костюм за восемь штук на Джермин-стрит, что рядом с Сэвил-роу… оу-оу-о-о-оХ – Хах хок-хок-хок-хок не мог не сообщить мне! ярлык показал-л-ла-ха-х-хаХАХ – Х хок-хок-хок-хок… Всхлип – и с каждым судорожным вдохом доктор чуть крепче сжимает талию Магдалены.

– Бля, у него приз недели аххх хок-хок-хок, – всхлип, – чуть крепче сжимает, – «тх-хакой изящный» хок-хок-хок-хок. – Всхлип – и еще чуть крепче. – Под этим костюмчиком самый кошмарный ужас-сыс-сыс-хыаХ – Х-ХХ… – всхлип – и крепче. – Ты должна признать, у нас тут ци-ы-ырк… х ху-у-ух! – Всхлип – сжимает… сжимает… и разражается песней: – «О-о, мы сегодня идем в зоопарк, посмотрим слона и диких макак…» – Хок-хок-хок-хок!

Норман пытается выровнять дыхание и обуздать свое веселье… и не может.

– Тебе надо увидеть его пах! – Всхлип. – Бедный его член – маленький красный стручок, и на нем столько герпесных волдырей – ну это просто связка воздушных шариков! Только это связка надутых волдыре-э-э-а-й-ахХ – Х-Х хок-хок-хок а-а-аХХ! – Всхлип, вздох. – Какой волшебный представитель человечества! Умоподрочительный. – Всхлип. – умоподрочи-и-и хок-хок-хок-хок. Клянусь, я не нарочно… Я не хотел смешить.

Знаменитый доктор Льюис наконец-то прекращает хохотать, но по-прежнему крепко прижимает к себе Магдалену, бок к боку.

– Несчастный мудила… всякий раз, когда он онанирует, герпес обостряется и выскакивают новые грозди волдырей – и если ты думаешь, что у него может хватить воли вылезти из Интернета и не смотреть на этих девочек-мальчиков, которые неутомимо пихают то и это и все что можно во все отверстия человеческого тела, и не терзать свой жалкий замученный пенис, то ты фантастка… Погоди-ка! Надо тебе показать! Я его пофотал…

Норман отпускает Магдалену и бросается к себе в кабинет. Смех доктора Льюиса – пусть и над собственными шутками, – его задор, озорство, энергия вскипают вокруг, будто паводок, и уносят беспомощную Магдалену… Должен ли он сообщать ей все эти интимные секреты из жизни пациентов? Но чего стоят ее мелкие тревоги на фоне величия доктора Льюиса? В любой момент – в любой момент! – сюда может войти съемочная группа «60 минут», которой Норм огласит окончательный вердикт о «порнографической чуме» – это «60 минут»! – а его так волнуют посторонние вещи, какие-то фотографии раздраконенных причиндалов бедного мистера Флейшмана, будто ему наплевать на «60 минут» и Айка Уолша – наплевать!

Магдалена, тревожась за доктора, кричит вслед:

– Норман! Покажешь потом! «60 минут» будут здесь в любой момент, прямо сейчас.

Доктор Норман Льюис замирает в дверях кабинета, оборачивается и говорит:

– Не волнуйся, милая. Они еще час будут расставляться.

Норман улыбается Магдалене, как-то особенно бесстыдно скривив губы.

– Это банда опрофсоюзенных гоблинов. Что бы они ни делали, это займет у них в два раза больше времени, чем у просто гоблинов. Хер на них. Тебе нужно увидеть Мо Первого à la noue![17]

– Но Айк Уолш, Норман!

– Хер на Айка Уолша. Он классический случай синдрома макаки-обоссываки.

С этими словами доктор отворачивается и ныряет в кабинет.

Хер на них… А эти Они – всего лишь самое рейтинговое новостное шоу на телевидении. И хер на него… А Он, Айк Уолш, – всего лишь главная звезда теленовостей. Великий инквизитор, так его прозвали. На экране он зачаровывает Магдалену и пугает. Айк – гнобила. Фирменная тактика: долбить человека, пока тот не разволнуется и не потеряет самоконтроль.:::::: Но мой Норман припечатал его «синдромом макаки-обоссываки». Что за холера этот синдром макаки-обоссываки?:::::: До сих пор Норман его не упоминал… Синдром макаки-обоссываки…

Магдалена понимает, то Норман спешит, но любопытство пересиливает.

– Норм! – кричит она вслед доктору. – Что такое синдром макаки-обоссываки?

Доктор Льюис замирает в дверях и вновь разворачивается к Магдалене. Вздыхает, всем своим видом показывая: «Не могу поверить, что ты не знаешь о синдроме макаки-обссываки». И с нарочитым смирением в голосе произносит:

– Полагаю, ты в курсе, что обезьян нельзя держать дома. Так?

Магдалена ни от кого ничего не слышала о домашних обезьянах, но согласно кивает, не рискуя дразнить Нормана.

– Но предположим, человек все равно завел себе обезьянку, маленькую, славную, например коату. Так?

Магдалена согласно кивает.

– Так вот, эта обезьяна, если она самец, едва заберется на нужную высоту – а залезть они могут хоть куда – начинает мочиться хозяину на голову. Так?

– Мочиться на голову? – переспрашивает Магдалена.

– Именно. Мочиться хозяину на голову. На голову хозяину. Женщины его не интересуют. Он мочится на голову мужику, а потом скалится и визжит: «И-И И-И И-И И-ИИ-И». Он смеется над тобой, дразнится, показывает тебе, какое ты чмо. И будет ссать тебе на голову днем и ночью… пока ты спишь без задних ног, когда встанешь сходить в туалет, когда одеваешься на работу или еще куда-то – все время… И бесполезно эту мелкую сволочь задабривать, нет смысла гладить и ворковать сладкие глупости, подкупать подношениями обезьяньих лакомств: яблоками, изюмом, сельдереем, фундуком, бразильским орехом и так далее, что они там любят. Как бы ты ни старался ему угодить, будет только хуже. Он будет помыкать тобой, как безнадежным чмом. Так? Помогает только одно: хватаешь этого мерзавца у плошки, когда он жрет, швыряешь в унитаз и, пока он барахтается в воде, сбитый с толку, и не может зацепиться за скользкие края, ссышь на него. Извергаешь на него все до капли. Сраной макаке должно казаться, что она попала в мочевой муссон. Само небо, весь мир ссыт на нее. В парах мочи нечем дышать. Сначала он будет орать «И-И И-И И-И И-И И-И» – он злой как черт, – но потом тон поменяется, это будет уже скорее мольба о пощаде… он будет верещать все медленнее «И-И И-И И-И И-И И-И», а потом и децибелы сбавит, и останется только жалкое поскуливание: «И-и и-и и-и и-и и-и», и на другой день он будет спать свернувшись у тебя на коленях, будто кошечка, и канючить, чтобы ты его погладил и поворковал ему сладкие глупости. Ты показал ему, кто здесь главный. Показал, что ты альфа-самец, а не он. И вот твой Айк Уолш из «60 минут»… Просто маленькая макака-обоссывака.

С этими словами доктор Льюис исчезает в кабинете.

:::::: Айк Уолш – макака-обоссывака! И он сейчас будет давать Айку Уолшу интервью!:::::: Магдалена еще не слышала, чтобы Норман говорил о ком-нибудь так презрительно, хотя он не раз отзывался о телевизионщиках вообще как о внушаемых и легковозбудимых детишках, «не имеющих ни малейшего понятия об абстрактном мышлении».

Сегодня ключевое слово – «легковозбудимый». Новостные программы взахлеб обсуждают поразительные цифры Национального института здравоохранения, подсчитавшего, что шестьдесят пять процентов всех заходов в Интернет – это заходы на порносайты. Национальный институт здравоохранения – то есть правительство США! – предупреждает об эпидемии порнографической зависимости. Не просто озорство, а национальное бедствие. «Напрочь отсутствуют», – любит говорить Норман о слабеньких воспаленных мозгах тележурналистов. При этом он не прочь появляться у них в студиях. «Они изучают так называемую порнографическую зависимость, – Норман непременно вставляет «так называемую», – а я изучаю их». И он так здорово держится на экране! Магдалена понимает, что судит весьма небеспристрастно, а все же Норман блестяще выглядит в телевизоре… такой спокойный, свободная речь, такой знающий… и притом умеет пошутить… и раскованно общаться – и вот теперь он думает, что разделается со свирепейшим ведущим на ТВ, как с маленькой макакой-обссывакой?

В этот миг Норман выходит из кабинета, с горящими глазами, сияющий от воодушевления. Боже, а он красавец! Ее принц-американо! Синие глаза… русые волосы волной – Магдалене больше нравится считать Нормана блондином… – высокий, может, чуть полноват, но не назвать толстым. Норману сорок два, но у него выразительное лицо, а энергии – как у тридцатилетнего… даже, она сказала бы, двадцатипятилетнего. Подружки постоянно квохчут и твердят, что Норман старше ее почти в два раза… но они понятия не имеют, какой он бодрый, крепкий и жизнелюбивый. Просыпаясь утром рядом с ним, голая, как и он – прежде она ни с кем так не спала, – Магдалена видит, что под этим приятным и здоровым… жирком… у Нормана весьма неплохое тело.

пи-ип Нестор всего пять футов семь дюймов, а мускулы у него бугрились тут и там, всюду… бугрились!.. так нелепо!.. При таких волосах, как у Нормана, густых, волнистых и светлых… светлые! она настаивает… все эти «кубики» и «рельефы», о которых толковал Нестор, не имеют никакого значения. Она живет с идеальным американо! Если и есть где-то на свете более нехайалийский человек, еще безусловнее ее превосходящий, стоящий еще выше по интеллектуальному уровню, Магдалена просто не может себе такого представить. Ей открылся целый мир. Конечно, в Хайалии с удовольствием подкалывают американо. Но все понимают, что за пределами Майами распоряжаются именно американос… всем распоряжаются.

Норман останавливается возле ее стола. Кладет перед ней фотографию.

– Взгляни, и поймешь, о чем я говорю. «Мне отмщение, рек Господь, и Аз воздам». Кстати, эпиграф к «Анне Карениной». В общем, наш большой медведь грешит ипсацией, и он за это поплатится.

Замечания вроде этого, столь небрежно и естественно отпускаемые Норманом, страшно смущают Магдалену. Она не имеет понятия, что такое эпиграф. Смутно представляет, кто такая Анна Каренина… из какой-то книги? И насчет ипсации тоже ни в зуб ногой. Чутье подсказывает не трогать ни эпиграф, ни Анну Каренину. Относящееся к писателям и литературе смущает Магдалену больше всего. Это ее самое больное место: недостаток образования в плане книг, которые все должны прочесть, художников, чьи работы все должны знать, великих композиторов – она не знала ничегошеньки ни об одном композиторе. Слышала единственное имя – Моцарт, но ни сном ни духом не ведала ни о каких его произведениях… В общем… ипсация надежнее.

– Ипсация?

– Онанизм, – поясняет доктор Льюис.

Он заходит ей за спину, чтобы видеть фотографию в том же ракурсе, что и Магдалена. Кладет ладони ей на плечи и наклоняется, опуская подбородок ей на плечо, а щекой касаясь щеки. Магдалена чувствует запах его одеколона, «Резолют для мужчин». В квартире Нормана в Авентуре – просторная ванная с огромной мраморной стойкой у грандиозной зеркальной стены, и утром, подходя к своей раковине, Магдалена видит возле раковины Нормана коренастый мужественный флакон «Резолюта». Оформленный в форме ручной гранаты… конечно, безусловно мужского атрибута, для распыления сладких духов на сладкие свежевыбритые лицо и шею мужчины… пи-ип ванная бедняги Нестора в хайалийской касите… убогая, без окон, примыкающая к коридору, общая у него с родителями. Фактически просто каморка, где стеснились унитаз, ванна и карликовая раковина. Эмаль вокруг вентилей холодной и горячей воды проела ржа. Зеленая краска неприятного оттенка облупилась на стенах. За три года они с Нестором только дважды оставались наедине у него дома, не больше чем на полчаса. Не раз им приходилось скакать полуголыми, если не вовсе голыми, из комнаты Нестора в эту жалкую ванную и трястись от страха, как бы кто внезапно не заявился – мать, отец, родственник или сосед – и не обнаружил их распутство. Господи, все это было так противно – и так невыразимо здорово.

И боже мой, как же гадко она обошлась с Нестором! Магдалене живо вспоминается его искаженное лицо и крик «¡Concha!». Но она не может даже счесть это оскорблением. Это кричал от боли латиноамериканский мужчина с разбитым сердцем. Ни один мужик, ни один настоящий латино не ушел бы просто так, тихо и молча, после всего, что у них было. Но разве она могла выбирать? Так или иначе пришлось бы сказать ему, что все кончено. Магдалена уходила от Нестора и из Хайалии.

Знай Магдалена в тот день, в какие неприятности вляпался Нестор, арестовав лидера кубинского подполья, стала бы она «на его сторону»? Слава богу, такое решение ей принимать не пришлось. Они и понятия не имела, что происходило с «карьерой» Нестора. Неделю за неделей она могла думать лишь об одном: как бы уже окончательно разорвать с Хайлалеей, «кубинским брюхом», как думала о ней Магдалена… а это значило, самое главное, уйти из дому и уйти от Нестора. Слава богу, она сделала и то и другое, пока решимость не пропала!

Хайалиа… для Нестора тесный кубинский мирок – вся жизнь. Да, в тот день Нестор сказал, что тоже собирается бежать, но лишь потому, что ему нанесли обиду. Со временем все пройдет и забудется. Все, что ему светит в жизни, – быть копом, выслуживающим свои двадцать лет, после которых – что? Жирная пенсия? Через пятнадцать лет его жизнь окончится, а ему будет всего сорок. Грустно… но, по крайней мере, ей больше не придется ему врать… и притворяться, будто ничего не изменилось. Только надо расфрендить его на Фейсбуке. Не нужно оставлять ему возможность каждый день и каждый час пялиться на ее фотки, вздыхать над ними и сохнуть по тому, что никогда не вернется. Это слишком жестоко…

:::::: Ладно, Магдалена, себе-то не ври! Ведь на самом деле не это тебя гложет, так?… Как-то ваша с Норманом фотка появилась у тебя на стене без твоего ведома, и ты так боялась расстроить Нестора, что удалила ее, едва узнала об этом. А теперь посмотрим правде в глаза. Ты хочешь, чтобы все знали: доктор Норман Льюис – твой парень! Признайся! И вообще, тебе хотелось бы, чтобы куча его фоток торчала на твоей странице уже к тому моменту, как «60 минут» со знаменитым Айком Уолшем выйдут в эфир. Так? Чтобы все знали: он твой, этот великолепный светловолосый синеглазый американо, этот успешный и знаменитый Взрослый Мужчина!::::: Но и эти счастливые мысли тянут за собой новый приступ раскаяния из-за Нестора. Вся их история и должна была окончиться так, как окончилась… и чем скорее, тем лучше. Магдалена не могла бы придумать другого способа сообщить Нестору… уж точно никакого безболезненного способа… Лучше так: порвать сразу и напрочь. Нестор скоро как ни в чем не бывало вернется в лоно Хайалии.

– Э! – говорит Норман. – Ты даже не смотришь!

И это правда.

Норман ведет ладонями от ее плеч вниз по ткани накрахмаленного халата.

– Ну?

Магдалена смотрит на фотографию, и… умх-хгх-х, это кошмар! Цветной снимок голого мужского паха… По всему паху и на сильно воспаленном пенисе бугрится какая-то сыпь.

– Какая… – начала Магдалена.

Она хочет сказать «пакость», но Норман, ей показалось, отчего-то очень горд этим снимком, и она заканчивает:

– …кошмарная фотография.

– Неправда, – не соглашается доктор.

– То, что сотворил над собой наш богатый и влиятельный Морис Флейшман, может быть, и кошмарно, но фотка не кошмарная. С моей точки зрения, это важный документ, свидетельства такого типа очень ценны в нашем деле.

– Это мистер Флейшман?

– Он самый, – подтверждает доктор Льюис. – Видишь его худые длинные ноги?

– Откуда она?

– Я сам снял с полчаса назад и загнал в комп.

– Но почему он голый?

Доктор Льюис хихикает.

– Потому что я велел ему раздеться. Я сказал, что нам нужно создать «визуальную хронологию» выздоровления. «Визуальную хронологию», – сказал я ему.

Он хохочет, уже почти в полный голос.

– Еще я сказал ему, чтобы он взял эту карточку с собой и глядел на нее всякий раз, как захочет поддаться своему так называемому пристрастию. И я говорил почти серьезно. Но в первую очередь я сделал этот снимок для своей монографии.

– Монографии? – переспрашивает Магдалена. – Какой монографии?

Она теряется – стоит ли обнаруживать дальнейшее свое невежество? – но все же продолжает:

– Норман, я даже не знаю, что такое монография.

– Монография – это трактат. «Трактат» же тебе понятно?

– В общем смысле, – подтверждает Магдалена.

Она и понятия не имеет, что такое трактат, но доктор Льюис говорит таким тоном, что подразумевается, будто это слово знакомо каждому грамотному человеку.

– Ну, монография – это, можно сказать, подробный и очень академичный трактат, который сообщает тебе гораздо больше, чем ты хочешь знать о каком-нибудь конкретном предмете, в нашем случае – о роли мастурбации в так называемой порнографической зависимости. Я хочу написать такую подробную монографию, такую содержательную, настолько напичканную… даже раздутую… документами, в том числе фотографиями вроде этого снимка мистера Майами, чтобы при первой попытке ее читать у человека начиналась бы мигрень. Я хочу накатать такой… плотный текст, чтобы любой ученый, прочитавший его целиком – любой ученый, любой врач, любой психиатр, любой профессор мединститута, – хочу, чтобы этот сукин сын визжал от боли под тяжестью всех мельчайших клинических фактов, высушенных и спрессованных в кирпичи, которыми нагрузил его доктор Норман Льюис.

– Но зачем тебе это? – не понимает Магдалена.

– А затем: я узнал, что эти завистливые недоумки прозвали меня «шлоктором».

Магдалена без слов смотрит на Нормана. Ей не хочется больше задавать вопросов, обнаруживающих все ее невежество.

– «Шлок» – это на идише означает дешевый, плохой, – поясняет Норман, – в первую очередь, понтовое фуфло, которое втюхивают под видом высшего сорта. В общем, шлоктор – это доктор, который показывает себя дешевкой и фуфлом, липовым экспертом, появляясь в телешоу типа «60 минут» и на пальцах объясняя сложные материи, чтобы миллионам идиотов казалось, будто они все понимают. Это, конечно, от зависти. Моим правильным коллегам нравится считать себя хранителями удивительных тайн на заоблачной вершине, куда нипочем не взобраться пустоголовым миллионам. Любой доктор, появляющийся в телевизоре и слегка рассеивающий туман, у них автоматически дешевый ренегат… – Магдалена, не моргнув глазом, принимает Норманова «ренегата», – …меняющий тайны на какую-то пошлую известность. Моя монография шибанет по ним, как паровой молот. Она… будет им не по зубам. Заголовок будет какой-нибудь вроде «Роль мастурбации в развитии порнографической зависимости» – «зависимость» в кавычках – или, может, «Фактор мастурбации в развитии порнографической зависимости». «Фактор» – это очень научная заумь, сейчас в моде у хранителей тайн. Ну, в общем – мастурбация. Многие врачи, даже психиатры, этого не понимают. Без нее никто в порнозависимость не попадает. Иначе несчастные ублики типа нашего выдающегося мистера Майами очень скоро устали бы разглядывать всех этих девочек с хером за щекой. Но если он может не выпускать из рук свой маленький джойстик и спокойно кончать, то и нет пределов «порнозависимости». Задрот – прости за каламбур – типа нашего Мо Первого, может, с виду и не гигант, но он способен эякулировать до восемнадцати раз за день, сидя перед компьютером и просматривая всю эту жалкую туфту в Интернете. Восемнадцати! Могу спорить, ты никогда не думала, что в мужике может быть столько пара! Ну вот, а в Морисе Флейшмане есть! И он не может остановиться, даже когда его пах становится… вот таким…

Магдалена все смотрит на фотографию, и фотография ужасна, что бы там ни говорил Норман, но доктор тем временем расстегивает на ее груди глухой целомудренный медсестринский халат. Магдалена сидит за своим столом в приемной, она на работе, она медсестра, и от этого приставания Нормана тем более… порочны… «60 минут», наверное, уже подходят к дверям – в любой момент будут здесь! Пульс Магдалены пускается вскачь – а Норман между тем продолжает совершенно нормальным голосом:

– …и он объявляет секретарше его не беспокоить, кто бы ни звонил, жена, дочери, – не беспокоить. И даже ей, самой секретарше, – не беспокоить, и поворачивается на своем роскошном дорогом кресле, обитом мягчайшей бежевейшей кожей, откидывается, насколько можно, на спинку, расстегивает ремень и ширинку, спускает брюки и трусы до колен, и его несчастный замученный красный херок торчит в небо, и вот он делает то единственное, о чем может думать. Стискивает зубы и, превозмогая боль, острую боль, моментально достигает краткого содрогания, ради которого теперь и живет, – он сам мне все это рассказал!.. как будто мне и вправду нужны все эти подробности, чтобы его лечить – мне-э-эх-х-х!

Тут его опять сотрясает приступ хохота.

– А тебе точно нужно все это мне рассказывать? – спрашивает Магдалена.

Доктор Норман Льюис ни на миг не прекращает ласкать ее груди. «60 минут»! Уже в любой момент!

– Ах-хах-ха-а-х, не понимаю, почему нет, – отвечает доктор Льюис, пытаясь совладать со смехом. – Мы-ы-ы мы-ы-ы мы-ы-х-хххХХ хок-хок-хок оба дипломированные специалисты, занятые на этом случае, так? Хок-хок-хок хок-хок-хок а-а-х-хХХХ хок-хок-хок хок.

Все это время Норман стоял, согнувшись, позади ее стула. Теперь он обходит стул, чтобы оказаться перед Магдаленой. Приникает ртом к ее губам и, осторожно пососав каждую, продолжает, будто у них не происходит ничего, кроме разбора поведенческих отклонений пациента Мориса Флейшмана.

– В момент, когда он достигает оргазма, когда любой мужчина достигает оргазма, все до единого нейроны и дендриты возбуждения, что мгновением раньше накачивали его детородный член кровью… исчезают – исчезают! – именно, и вся его маниакальная страсть испаряется. Как будто и не было никогда. Он даже на вожделение не способен, наш жеребец Морис Флейшман. Он сама деловитость. Он натягивает трусы, натягивает брюки, застегивает ширинку, затягивает ремень, поднимается на ноги, расправляет на себе одежду… и выглядывает в окно, направо, налево, нет ли там кого, кто мог бы его сейчас видеть, а потом жмет кнопку, и секретарша в приемной снимает трубку, и он говорит, что опять можно переводить звонки, и снова весь в работе и дивится, как могло с ним случиться… то, что сейчас случилось… Он работает, пока его организм не восстановится, и эти периоды у него становятся все короче и короче, и лишь только он восстановится, сразу вертит кресло спиной к дверям и снова прилипает к монитору. Это так просто – включить порнуху. Не надо никому ничего платить, не надо сообщать ни имя, ни электронку. Всего-то зайти в Гугл, написать www.onehand.com и тиснуть «энтер», и он опять на Xanadu, и его хилый волдырчатый Эскалибур снова торчком и в готовности, а на экране перед ним секс-меню, чего только душа не пожелает: анал, фелляция, куннилингус, копрофилия – ну а как же! – и всем своим существом он жаждет лишь того содрогания. Все прочее не существует! Время между походами в храм наслаждения все короче и короче, и он не успевает ничего другого, и люди принимаются роптать, что им больше не удается договориться о личной встрече с нашим выдающимся Морисом Флейшманом. Еще бы им это удалось! Он занят саморазрушением!

– А это все прямо в офисе? – недоумевает Магдалена.

– По большей части там, – отвечает доктор Льюис. – В домашней обстановке слишком много трудностей… и помех. Жена, дети, полная невозможность уединиться. В смысле, если бы наш малыш Морис устроил себе комнатушку, где мог бы ото всех запираться, оставаясь наедине с компьютером, это вызвало бы всевозможные подозрения, и не сомневайся, его жена все бы узнала. Поверь мне, узнала бы.

Рука доктора Льюиса под халатом Магдалены ползет вниз и скользит туда-сюда по ее животу. Потом двумя пальцами Норман пробирается под резинку ее трусов-бикини, которые и так-то мало что прикрывают.

– И это занимает столько времени? – спрашивает Магдалена.

Сердце у нее колотится. Голос превратился в странный хриплый клекот.

А вот у доктора Льюиса с голосом все в порядке.

– Ну конечно, – отвечает он. – Вот ты подумай. Сейчас его цикл дошел до восемнадцати раз в день, по большей части это в офисе. У него не остается времени ни на что другое, и ни на чем другом он не способен сосредоточиться. Остаются только интервалы, пока он набирается сил для следующего оргазма. И вот остальные дела – те, которые он не может делать в рутинном порядке, на автомате, – они и не делаются. Морис Флейшман живет в другом мире, никому не подвластном, и название этому миру – онанизм.

– Онанизм.

Магдалена может только шептать… хрипло. От возбуждения она едва владеет голосом.

Внезапно доктор Льюис приподнимает ее, вместе со стулом, и разворачивает на девяносто градусов от стола…

– Норман! Что ты делаешь!

…и не опускает, пока не находит место, где можно подступиться к Магдалене спереди, став у нее между колен. Он молчит, и Магдалена молчит. Он смотрит на нее, едва заметно улыбаясь. Она заглядывает ему в лицо снизу вверх. Доктор расстегивает свой белый «я – медик» халат. Его брюки кофейного цвета, встопорщенные в паху, не больше чем в шести дюймах от лица Магдалены. Норман принимается расстегивать молнию медленно, медленно, медленно. Он улыбается Магдалене лукаво, лукаво, лукаво, словно взрослый, готовящийся вручить маленькой девочке подарок, которого она всегда так отчаянно хотела. Медленно медленно медленно лукаво молния…

Глухое звяканье колокольчика… Значит, кто-то толкнул входную дверь. За стеной слышатся голоса и смех.

– Норман! Это они! «60 минут»!

– Давай – пока они под дверью!

Доктор Льюис внезапно заговаривает еще более задушенным и напряженным голосом, чем Магдалена.

– Ну же!

– Нет, Норман! Ты спятил? Мне нужно их впустить – а я уже полуголая! Уже всё!

– Нет, не всё, – хрипит доктор Льюис, – Пока они… там… на пороге…

Он не может справиться с дыханием.

– Такой момент – раз в сто лет, и то если! Ну давай!

Магдалена дергается назад, отъезжает на стуле и вскакивает на ноги. Белый халат на ней расстегнут почти до конца. И чувствует она себя полностью голой.

Норман так и не отнял рук от молнии штанов. Он смотрит на Магдалену взглядом… уязвленного… оглушенного… обманутого человека.

– Господи, Норман. Да ты, я смотрю, настоящий чокнутый.

Интервью проходит в кабинете Нормана. Работают две камеры, одна нацелена на Нормана, другая – на Великого инквизитора, Айка Уолша. Врач и журналист устроились напротив друг друга на стульях для пациентов. До мнительности настороженная против бесчеловечных каверз Великого инквизитора, Магдалена подозревает, что тот решил выманить доктора из-за рабочего стола, чтобы лишить ореола учености. Она боится того, чему может подвергнуться в руках Инквизитора Норман. В конце концов, Айк Уолш – профи. Он проделывал такие штуки не раз и не два. Если ему удастся унизить Нормана – после всей этой лекции про макаку-обоссываку это будет просто ужасно… Сердце Магдалены колотится, словно у птицы.

Айк Уолш оказался намного ниже, чем выглядит на экране. Но если задуматься, то ведь в передаче он всегда сидит. Однако при этом в жизни он кажется еще более грозным. Вечный загар, узкие стальные глаза, острые скулы, квадратная челюсть и низкий лоб, будто скалистая твердыня под гривой густых черных волос, густейших антрацитово-черных волос – этот парень кажется настоящим варваром, которого вряд ли сдержит цивилизованное платье: пиджак и галстук. Его роботьи глазки не моргнули ни разу, но и Норман смотрит на него не мигая. И, кажется, вполне уютно себя чувствует на пациентском стуле. Легкая улыбка, дружелюбная и радушная. Сердце Магдалены трепещет все сильнее. Расслабленная манера Нормана только подчеркивает его доверчивость и уязвимость, делает его лакомой и жирной добычей.

Кто-то вроде режиссера начинает считать:

– …Шесть, пять, четыре, три, два, один… пишем.

Уолш чуть склоняет голову, как делает всегда, подготавливая жертву к закланию.

– Что ж, доктор Льюис, вы утверждаете, что порнографическая зависимость на самом деле не является настоящей физической зависимостью вроде зависимости от алкоголя, героина или кокаина…

Пауза. Красный огонек зажегся на камере, направленной на Нормана…

Норман говорит!

– Я не уверен, что зависимость от алкоголя, героина или кокаина – физическая в том смысле, который вы, как я понял, придаете слову «физический». Но продолжайте, пожалуйста.

Магдалена плотно сцепляет руки и глубоко вздыхает. Норман по-прежнему дружелюбно улыбается, но улыбка едва заметно меняется: он чуть приоткрывает рот, чуть сдвигает вбок нижнюю челюсть и едва заметно подмигивает – подмигивает, а не моргает – одним глазом, как бы говоря: «Не уверен, что вы хоть что-то смыслите в теме, о которой говорите, но я охотно прощаю. В общем, давай дальше, малыш».

Уолш молчит на пару мгновений дольше, чем могла бы ожидать Магдалена. Может, пытается решить, стоит ли задержаться на алкоголе и героине с кокаином?

По-прежнему клоня голову набок, он продолжает:

– Но четверо из самых крупных психиатров и неврологов в стране – думаю, можно сказать, и в мире – категорически с вами не согласны.

Айк бросает взгляд в бумаги, лежащие у него на коленях.

– Сэмюэл Габнер из Гарварда… Гибсон Чейнинг из Стэнфорда… Мюррей Тилтенбаум из Университета Джонса Хопкинса… и Эриксон Лэбро из Вашингтонского университета – недавно получивший, как вы, должно быть, знаете, Нобелевскую премию, – пришли к одному и тому же выводу. Порнографическая зависимость, просмотр порнороликов в Интернете по нескольку часов в день, вызывает химическую реакцию, на которую человек подсаживается так же, как на тяжелые наркотики. Порнография влияет на мозг ровно таким же образом. Четверо крупных ученых уверены в этом на сто процентов.

Тут Великий инквизитор выпрямляет голову, выдвигает свою квадратную челюсть вперед, почти по-питекантропски, еще сильнее сощуривает холодные стальные глаза… и наносит удар.

– И вот вы говорите мне, что доктор Льюис разбирается в вопросе лучше, а эти четверо – включая нобелевского лауреата – ошибаются. Все ошибаются! Так ли я понял ваши слова? В этом смысл вашего высказывания?

Сердце Магдалены замирает на несколько мгновений и, кажется, скользит куда-то вниз.:::::: Ох, бедняга Норман.::::::

– А-ах-хуа-х-ха-А-ХХХХХ-хок-хок-хок!

Так громогласно Норман никогда прежде на памяти Магдалены не хохотал. Он весь светится, будто услыхал что-то невероятно приятное.

– Я знаком со всеми четверыми джентльменами, а трое из них – мои друзья!

Он принимается хмыкать, будто не может облечь в слова плотный поток мыслей.

– Вообще говоря, на днях я ужинал с Риком и Бет Лабро.

Норман вновь хмыкает, откидывается на стуле и выдает широчайшую и счастливейшую на свете усмешку, будто все планеты выстроились в нужном ему порядке.

Магдалена не верит, что Норман сказал такое вслух! «На днях» – это был большой банкет Американской ассоциации психиатров, устроенный в Джавитсовском центре в Нью-Йорке в честь «Рика» Лабро и его Нобелевской премии. Магдалена все время была рядом с Норманом. Его «ужин с Риком и Бет» заключался в том, что Норман стоял примерно двести четырнадцатым в очереди человек из четырехсот, выстроившейся к «Рику» на рукопожатие. Когда Норман наконец добрался до «Рика», он сказал: «Доктор Лабро? Норман Льюис из Майами. Поздравляю». На что «Рик» отвечал: «Сердечно благодарю». На том он и закончился – «ужин с Риком и Бет»!

:::::: Наш столик отстоял от столика «Рика и Бет» на длину футбольного поля.::::::

Великий инквизитор переключается на свой коронный тон ядовитой иронии:

– Я рад, что вы хорошо проводите время, доктор Льюис, но это не…

Хря-а-а-сь!

– А-ХХХААХААХ хок-хок-хок! «Хорошо проводить время» – это и близко не передает того, Айк!

Хохот Нормана, его зычный голос, двухсотпятидесятиваттный позитив волной накрывают Айка Уолша.

– Это было волшебно! Наверное, никто не ценит Рика так высоко, как я, – и, к слову, Сэма, Гиббси и Мюррея тоже!

:::::: Гиббси? Не думаю, чтобы он хоть раз в глаза видал Гибсона Чейнинга.::::::

– Все они передовые ученые в нашей области-и… хххХХХХ хок-хок-хок. Вы забавный парень, Айк! АххХХХхок-хок-хок!

Айк, судя по его виду, не находит в происходящем ничего забавного. Лицо его поскучнело. Блеск в стальных глазах погас. Кажется, он ищет, чем ответить. Наконец говорит:

– Отлично, значит, как я понял, вы признаете, что в сравнении с этими четырьмя специалистами ваше…

Хря-аа-сь! Непобедимый восторг Нормана снова обрушился на Айка Уолша.

– Нет, вы весельчак, Айк! Вам, скажу я, цены нет! Должен пояснить: я лечу так называемых порнозависимых последние десять лет, и это болезнь, психическое расстройство, и довольно серьезная беда в нашей стране, пусть даже она имеет мало общего с зависимостью в традиционном понимании этого слова. Мы только что закончили подготовку регламента для масштабнейшего из всех предпринимавшихся доныне клинического исследования так называемых порнозависимых.:::::: Что? Когда это?::::::

– Но это не обычное лабораторное обследование. Мы отправляем пациента домой с монитором типа холтера и получаем постоянный поток данных в реальном времени о том, как человек, позвольте мне так выразиться, потворствует своей «зависимости» в привычной домашней обстановке. Результатом будет монография, и в ближайшие полтора года.

– Монография? – переспрашивает Айк Уолш.

– Да. Монография, то есть трактат – вы представляете, что такое трактат, верно, Айк?

– Ве-эрно… – соглашается знаменитый Инквизитор.

Соглашается с какой-то настороженностью, будто опасаясь, что Норман загонит его в угол, потребует, как на уроке, дать определение трактата.

И дальше все идет в таком же духе. Норман плющит Великого инквизитора десяти-пятнадцатиметровыми волнами дружелюбия, учтивости, рокочущего хохота и ураганного энтузиазма, искрящимися, сияющими волнами, что вздымаются и опадают, скрывая от глаз обратный поток, откатную волну высокомерия, которая подхватывает Айка снизу и тащит неведомо куда. Одной из фирменных тактик Уолша было подавлять собеседника, пытающегося увести разговор не в ту сторону. Но мог ли он одолеть эти гигантские всесокрушающие волны? После «вы представляете, что такое трактат, верно, Айк?» Айк Уолш больше ни секунды не контролировал ход беседы.

Остаток интервью Великий инквизитор проводит, свернувшись у Нормана на коленях. Время от времени он приподнимается, чтобы подбросить ватный мячик следующего вопроса… и Норман выигрывает подачу за подачей, подачу за подачей.

Магдалене же не дает покоя то, что произошло у них с Норманом за секунды до появления группы «60 минут». Было в этом что-то нездоровое, какое-то извращение. Но, боже правый, какой Норман находчивый! Просто блеск! И боже правый, он силен! Настоящий мужик! Самого жестокого и грозного вопрошателя на всем телевидении он обоссал с головы до ног… превратив в пушистого котенка.

Кожа

Его кабинет в университете, на кафедре французского, по сравнению с домашним сошел бы за фойе отеля, но домашний кабинет – маленький бриллант, если быть точным, шедевр ар-деко, а ар-деко – это французское. Размеры комнаты и сначала-то были всего двенадцать на десять футов, а теперь кабинет кажется еще меньше, потому что книжные полки из падука – падук! потрясающее великолепие! – заканчивающиеся в нескольких футах от стола, пристроили к стенам задолго до того, как Лантье купил этот дом… залог по которому все еще выплачивает, выбиваясь из сил, выбиваясь из сил… невероятно, как трудно стало сводить концы с концами! Так или иначе, домашний кабинет для Лантье – священное убежище. Когда он в кабинете за закрытой дверью, никакие вторжения не допускаются – absolument interdites.

Он сознательно поддерживает в этой комнате атмосферу монастырской кельи… никаких безделушек, сувениров, никакого барахла, милых финтифлюшек, то же касается ламп… никаких ламп на столе, никаких ламп на полу. Вся комната освещается только потолочными светильниками… Сурово, но это элегантная суровость. Не антибуржуазная, а haute bourgeois, эргономичная. Позади стола находится окно четырехфутовой ширины в виде стеклянных дверей, протянувшихся от пола до самого подпотолочного карниза в десяти футах наверху. Карниз массивный, но гладкий – изящество вместо нагромождения завитков и гребешков, косичек и кисточек, означавших элегантность в haut bourgeois архитектуре девятнадцатого столетия, буржуазная ЭЛЕГАНТНОСТЬ ар-деко предложила взамен смелое решение: окна высотой во всю стену… гладкие массивные карнизы, воплощающие собой девиз ар-деко: «Изящество в грациозной мощи!» Единственное седалище в комнате, не считая кресла за рабочим столом Лантье, – белый стульчик из цельного куска стеклопластика, работа французского дизайнера по имени Жан Кальвин. Если уж совсем дотошно разбираться, то Кальвин – швейцарец, но произношение имени свидетельствует о том, что он швейцарец французский, не немецкий, так что Лантье предпочитает считать Кальвина французом. В конце концов, хотя сам Лантье гаитянец и его сделали адъюнкт-профессором и преподавателем французского (и проклятого креольского) именно из-за гаитянского происхождения, у него есть доказательства, что на самом деле он происходит от знаменитых де Лантье из французской Нормандии, живших там уже два века назад, а то и раньше. Достаточно посмотреть на его бледную кожу, не темнее, скажем, латте – и сразу видно, что перед тобой фактически европеец… Что ж, Лантье хватает честности признаться себе, что именно жажда быть французом привела его к нынешней финансовой катастрофе. Этот дом не такой уж большой и не такой уж пышный. Но это ар-деко!.. настоящий дом в стиле ар-деко из 1920-х! – один из немногих, что в те годы появились здесь, в северо-восточной части Майами, известной как верхний Ист-Сайд… не то чтобы аристократический район, но верхний «средний класс», несомненно… тут много кубинских и вообще латиноамериканских бизнесменов… попадаются белые семьи… и никаких негов и гаитянцев! – кроме Лантье, но никто никогда не примет Лантье за гаитянцев… Лантье – профессора Всемирного университета Эверглейдс и его семью, обитателей особняка в стиле ар-деко, уж точно… Такие особняки считаются довольно необычными, ар-деко – так по-английски сокращенно зовется Arts Décoratifs, первая форма архитектурного модерна, придуманная французами! Лантье знал, что плата будет для него чрезмерной – на пятьсот сорок тысяч долларов больше посильного, – но французский дом! – и такой элегантно-французский. И теперь, под бременем закладной в четыреста восемьдесят шесть тысяч долларов, он выплачивал три тысячи пятьдесят долларов в месяц – тридцать шесть тысяч шестьсот шестьдесят шесть долларов девяносто шесть центов в год – плюс семь тысяч в год налог на недвижимость, плюс почти шестнадцать тысяч подоходного, и все это из жалованья в восемьдесят шесть тысяч четыреста сорок два доллара: уж тут приходится тянуть жилы… Лантье кажется, будто он опирается самым носком одной ноги на край скалистого утеса, а носком другой едва дотягивается до другого утеса далеко впереди, а под ним бездонная – Пропасть Рока. Как бы то ни было, спинка у кальвиновского стула стоит почти вертикально, а сиденье – без подушки. Лантье не хочет, чтобы посетителям было удобно сидеть. Ему не нужны посетители. Точка. Когда-то это касалось и его жены, Луизетты, которая умерла два года назад. Почему он все думает о Луизетте, по крайней мере десять раз в день?.. когда каждая, каждая мысль о ней заставляет его глубоко затягиваться воздухом и выпускать его долгим, долгим выдохом?.. и превращает нижние веки в две слезные лужи?.. как оно происходит и в эту минуту…

– Бренчит, зараза!

Он пытался, не тратя денег, сам починить дверную ручку, будь она неладна, дверь распахивается, и на пороге стоит его двадцатиоднолетняя дочь Жислен, yeux en noir[18], светящаяся от волнения, пытается не выдать улыбкой восторга, от которого горят ее большие spheres – да, дверь его неприкосновенного убежища распахивается без всякого стука, и там стоит Жислен… и ему даже не нужно проговаривать это в уме, ведь в стольких разных ситуациях уже подтверждалось: когда речь идет о счастье его прекрасной бледной-как-месяц дочери, патриархальные правила Лантье тут же растворяются в воздухе. Он тут же поднимается с кресла, чтобы обнять дочь… потом присаживается на край стола, чтобы остаться с ней тет-а-тет.

Жислен начинает по-французски:

– Папа! Не помню, говорила я тебя про «Саус-Бич фонд», но я подумываю туда вступить!

Лантье поневоле улыбается.:::::: «Подумываю»… точнее, «до смерти хочу» вступить!.. Ты, такая бесхитростная душа, моя драгоценная, славная, предсказуемая дочь. Если тебя что-то волнует, тебе не хватит терпения сначала взбить мягкую подушку пустячной болтовни, так ведь? Тебе нужно выложить главное с ходу! Правда?:::::: От этих мыслей Лантье улыбается пуще прежнего.

Жислен, очевидно, приняла его улыбку за ироническую усмешку, какими Лантье изрядно грешил в прошлом, а они ведь абсолютно недопустимы, когда собираешься сообщить ребенку свое мнение. Дети чувствуют жгучую обиду, если понимают, что ты над ними смеешься. Наверное, улыбка отца показалась Жислен одной из тех, так что она тут же переходит на английский и говорит быстро и с нажимом:

– Да, я знаю, ты думаешь, это будет отнимать слишком много времени. И это будет отнимать время… Не просто же приходишь к бедным и оставляешь коробку с едой. Нужно общаться с семьями, пытаться понять их настоящие проблемы, которые далеко не исчерпываются голодом. Именно этим работа и нравится Николь! И Серене тоже! Ты не просто всюду отсвечиваешь и думаешь, какая ты филантропка. А пытаешься им помочь организовать жизнь. Это единственный способ изменить ее! Можно раздавать еду и одежду – но только реальное участие может что-то действительно поменять!

Совсем другим голосом, негромким и робким, она умоляюще добавляет:

– Что ты думаешь?

Что же он думает… В следующую секунду он уже чешет:

– Что я думаю? Я думаю, это здорово, Жислен! Чудесная мысль! Это очень тебе пригодится!

Лантье осекается. Его понесло в такой безудержный восторг, что он едва себя не выдал. Ему не терпится задать дочери главный вопрос. Он заставляет себя помолчать, чтобы успокоиться… и небрежно продолжает:

– Это Николь посоветовала?

– И Николь, и Серена, обе! Ты знаком с Сереной? Сереной Джонс?

– М-м-м…

Лантье сжимает губы и закатывает глаза, изображая, будто старается вспомнить. Не все ли равно?

– Да, да. Кажется, знаком.

Вообще-то, он точно знает, что незнаком с Сереной Джонс. Но имя ему откуда-то помнится… не из колонки ли в «Геральде»? Важные англо с обычными фамилиями типа Смит или Джонс любят давать детям, особенно дочерям, романтические или экзотические имена: Серена, Корнелия, Беттина, а еще имена из генеалогии старинных родов: Брэдли, Эйнсли, Локсли, Тейлор или Темплтон. У Лантье как-то была студентка по имени Темплтон, Темплтон Смит. Не какая-нибудь серая мышка мисс Смит, о нет. Она была Темплтон Смит. Лантье видит главное: знатные семьи или пытающиеся выбиться в знать. «Саус-Бич фонд» – та организация, что постоянно мелькает на страницах «Геральд» и в рубрике «Светская жизнь» журнала «Оушен-Драйв», виной чему общественный вес фамилий в списке ее участников. Только глянуть на фотографии – англос, англос, англос со здоровым налетом светскости. Николь, подруга, с которой Жислен познакомилась в университете, не была в строгом смысле WASP, как понимал эту аббревиатуру Лантье, то есть «белый, англосакс, протестант». Но в случае Николь придираться не стоит. Ее фамилия Бюйтенхей, голландская, а Бюйтенхеи – это старые нью-йоркские богатеи, аристократия. Известно ли им, что Жислен – гаитянка, Ланьте понятия не имеет. Важно другое: они приняли ее как человека своего круга. Объявленная задача «Саус-Бич фонд» – помогать бедным семьям в городских трущобах вроде Овертауна и Либерти-сити – и Маленького Гаити! В общем, люди из фонда считают Жислен такой же белой, как они сами! Такой белой, какой считал ее он, ее отец! И это будет триумф, когда Жислен придет работать с бедняками из Маленького Гаити. Огромное большинство тамошних обитателей – черные, настоящие черные, без оговорок. На Гаити семьи вроде Лантье даже не глядят на такой черный народец. Не тратят на него взглядов, просто не замечают… если те не стоят прямо на пути. Образованные люди типа Лантье с его докторской степенью во французской словесности – словно другой подвид Homo sapiens. Здесь, в Майами, они считают себя частью диаспоры… само это слово означает высокий статус. Сколько – половина? две трети? – гаитянцев, осевших в Майми, – нелегалы, и к ним это слово неприменимо никаким боком. Почти никто из них и не слыхивал ни о какой «диаспоре»… а если и встречал это слово, то не имел понятия, что оно значит… а если и знал, то не умел произносить.

Жислен – он снова смотрит на нее. Он ее обожает. Она прекрасна, восхитительна! Скоро она окончит Университет Майами по специальности «история искусств» со средним баллом три и восемь. Она легко могла бы… сойти… Он прятал это слово, «сойти», в глубине сознания, где-то под боковым коленчатым телом… Никогда не произносил его вслух при Жислен… да и ни при ком, если уж на то пошло. Но он говорил ей, и не раз, что перед ней никаких препятствий. Он надеется, что она поняла его… и в этом смысле. В каких-то вещах она отнюдь не невинна – например, когда говорит об искусстве. Возьми хоть эпоху Джотто, хоть Ватто, хоть Пикассо или Бугро, раз на то пошло, – она так много знает! Но в других отношениях она сама наивность. В ней нет ни грана иронии, сарказма, цинизма, неверия или презрения, этих свойственных умным людям черт тарантула, злобной мелкой твари, убийцы, который никогда не сражается… а лишь выжидает момента свирепо ужалить и, если получится, прикончить жертву одним укусом.:::::: Во мне самом этого слишком много.:::::: Они садятся. Жислен – на кальвиновский стульчик. Лантье – за стол. Стол с ардекошной крышкой в форме почки, с балюстрадкой, подложкой из акульей кожи, изящно сужающимися наголенниками на ножках, зубцами из слоновой кости по краю столешницы и вертикальными прожилинами слоновой кости, бегущими сквозь эбеновое дерево, стиль Рульманна, и хотя работа не самого Эмиль-Жака, все равно очень дорогой, на взгляд Лантье. И очень дорогой стул – с сужающимися плашками из слоновой кости на каждом из четырех наголенников… Все очень дорогое… но Лантье все еще в головокружительной безоглядной эйфории от недавней покупки дома, который ему бешено не по карману. Какое значение на этом фоне имеет нездорово высокая цена стола и стула?

Жислен сидит на своем жалком стульчике, удерживая идеальную осанку… без напряжения. Лантье старается увидеть ее, насколько возможно, беспристрастно. Ему не хочется обманываться. Требовать от дочери невозможного… У нее изящная тонкая фигура, красивые ноги. Должно быть, она и сама это понимает: Жислен редко ходит в джинсах, как и вообще в брюках. Сейчас на ней табачного цвета юбка – из какого материала, Лантье не имеет представления – короткая, но не катастрофически… прелестная шелковая – или ему показалось шелковой – блузка с длинным рукавом – на груди расстегнутая, но не так низко… От Жислен слова «блузка» никто не слышал, но Лантье сказал бы именно так. Открытый ворот приобнимает идеально стройную шею.

А лицо – тут Лантье трудно сохранить объективность. Тут ему хочется смотреть на Жислен как на дочь.

Сам он терпеть не может, когда девочки приходят на занятия в джинсах. Они выглядят так заурядно. Лантье подозревает, что половине из них просто больше нечем прикрыть наготу ниже пояса. И потому ничего не может поделать. Но чертовы бейсболки, в которых приходят на занятия парни, – против этой детсадовской моды Лантье принял меры. Однажды в начале лекции он сказал:

– Мистер Рамирес, где вы берете шапочки, как сейчас на вас? С такими вот застежками на боку?.. И мистер Страдмайе, вашу, что так спускается по затылку, а спереди имеет небольшой разрез, сквозь который мы видим участок вашего лба. Такие выпускают или вы их шьете на заказ?

Но мистер Рамирес и мистер Страдмайе в ответ лишь хмыкали от смеха, а класс, даже девочки, не реагировал вообще. Ирония их не пробивала. И на следующее занятие те двое и многие другие опять пришли в своих детсадовских бейсболках. Тогда Лантье объявил:

– Леди и джентльмены, с этой минуты никакие кепки и прочие головные уборы в этой аудитории носить не разрешается, если только вы не религиозный ортодокс. Я внятно объяснил? Всякого, кто не согласен снимать в аудитории кепку, мне придется отправить в кабинет директора.

Но до них и тогда не дошло. Они только переглядывались… озадаченно. Про себя он сказал: «Директор – понятно? Директор – это в школе, а не в колледже, а здесь колледж. Но вы не понимаете иронии, так? Вы дети! Что вы здесь делаете? Посмотрите на себя… Тут не только бейсболки, тут и шорты, и шлепанцы, и футболки навыпуск, чуть не до колена, у некоторых. Вы регрессировали! Вам снова по десять лет!» Ну, по крайней мере, в бейсболках на занятия больше не ходят. Может, подумали, что в университете правда есть директор… И я должен обучать этих полуидиотов…

Нет, Жислен ничего такого сообщать не нужно. Ее покоробит. Она не ждет от него… снобизма. Она в таком возрасте, двадцать один год, когда сердце девушки до краев переполнено сочувствием и любовью к маленькому человеку. Она еще слишком юна и наивна, чтобы сообщать ей, что сострадание к бедным под маркой «Саус-Бич фонда» – на самом деле роскошь для публики ее круга. Только если у семьи есть деньги и положение, ты можешь позволить себе Добрые Дела. Не то чтобы он много зарабатывал, преподавая французскую словесность в ВУЭ, Всемирном университете Эверглейдс. Но он интеллектуал, ученый… и писатель… во всяком случае, успел опубликовать двадцать четыре статьи в научных журналах и одну книгу. По крайней мере, книга и статьи придают Лантье достаточно веса, чтобы выдвинуть Жислен на уровень «Саус-Бич фонда»… Моя дочь помогает бедным!..

Про «Саус-Бич фонд» слышали все. В нем работали даже некоторые знаменитости: Бет Кархарт, Дженни Рингер.

Лантье смотрит через плечо Жислен в окно… в пространство… с печальным лицом. Он сам почти такой же светлокожий, как дочь. Он мог бы делать то, что она будет делать сейчас, ведь мог бы… но про него было известно, что он гаитянец. За это его вообще-то и пригласили в ВЭУ. Им там захотелось «для разнообразия» взять гаитянца… с докторской степенью Колумбийского университета… который будет преподавать французский… и креольский. Да-да, креольский… им страсть как хотелось профессора, который будет преподавать креольский… «язык народа»… наверное, процентов восемьдесят пять его соплеменников говорили на креольском, и только на нем. Остальные говорили на официальном государственном французском, и лишь немногие из этих счастливых пятнадцати процентов говорили на мешанине из креольского с французским. Лантье взял за правило, чтобы в доме все говорили только по-французски. Для Жислен это стало второй натурой. Но вот ее брата Филиппа, хотя ему всего пятнадцать, уже тронула зараза. Он довольно неплохо изъясняется по-французски, пока разговор не выходит за пределы кругозора одиннадцатидвенадцатилетнего ребенка. А дальше переходит на язык, не многим лучше «черного английского», а именно на креольский. И где он только ему научился? Только не дома, это точно… Креольский – язык для первобытных! Уж тут двух мнений быть не может! В нем даже не спрягаются глаголы. Не «я давал, я даю, я буду давать, должен давать, дал, дам…» По-креольски есть только m ba, вот и все формы этого глагола. «Даю, даю, даю»… А время и модальность ты сам выводишь из контекста. Преподавать креольский в университете – это или «показные траты», по определению Веблена, или одна из бесконечных уродливых гримас так называемой политкорректности. Все равно что включать в программу курс выродившегося майанского диалекта, на котором говорят высоко в горах Гватемалы, и нанимать преподавателей.

Все эти мысли в одно мгновение проносятся в голове Лантье.

И вот он уже смотрит в лицо Жислен. Улыбается… стараясь не показать, что пытается… объективно… оценить ее черты. Кожа у нее белее, чем у большинства белых людей. Едва Жислен начала вообще понимать слова, Луизетта стала рассказывать ей о солнечных днях. Прямые солнечные лучи вредны для твоей кожи. Боже упаси принимать солнечные ванны. Даже просто выходить на солнце – уже слишком большой риск. Нужно прятать лицо под широкими соломенными шляпами. Еще лучше зонтик. Правда, детишкам не очень-то удобно справляться с зонтиками. Но все же если на улице солнце, то хотя бы соломенная шляпка нужна обязательно. Ей всегда нужно помнить, что у нее красивая, но нежная кожа, которая легко сгорает, и всячески избегать солнечных ожогов. Но Жислен во всем разобралась очень быстро. Дело совсем не в ожогах… дело в загаре. На солнце кожа, как у нее, чудесная кожа белее белого, потемнеет только так! Оглянуться не успеешь, превратишься в нега… и все дела. Волосы у нее были чернее черного, но, слава богу без намека на кудри. Может, немного жестковаты, зато прямые. О губах Жислен Луизетта говорить не любила: они ближе скорее к цвету чая, чем к алому. Но все равно прелестные губы. И нос идеальной формы. Ну… эта жирноватая волокнистая ткань, что покрывает крыльные хрящи и дает эти круглые небольшие всхолмия по бокам носа, над ноздрями – о, крыльные хрящи, определенно! Лантье знает предмет не хуже любого анатома. Уж можете ему поверить! У Жислен эти хрящи раздаются чуть шире, чем нужно, но не так широко, чтобы она не выглядела белой. Хотя подбородок не помешал бы покрупнее, а челюсть поквадратнее – уравновесить эти небольшие круглые всхолмия. Глаза у Жислен антрацитово-черные, но большие и искристые. Искристость эта, конечно, по большей части от характера. Жислен – счастливая девушка. Луизетта воспитала ее смелой и уверенной в себе.

:::::: Эх, Луизетта! Думаю о тебе и вот-вот расплачусь! Сколько таких минут у меня каждый день! Не потому ли я так обожаю Жислен – глядя на нее, вижу тебя? Хотя нет, ведь я любил ее не меньше и пока ты была с нами. Мужчина не начинает жить, пока не родит первого ребенка. Встречаешь собственную душу в глазах другого человека и любишь его пуще себя, и это возвышающее чувство!:::::: Жислен выросла с той верой в себя, какая бывает, если родители проводят с ребенком много времени – по-настоящему много. Может, кто-то скажет, что девушка вроде Жислен, крепко привязанная к семье, должна, поступив в колледж, поскорее понять, что в жизни ей предстоит постоянно сталкиваться с незнакомыми ситуациями и самой разбираться, как быть. Лантье не согласен. Весь этот треп про «ситуации», «разбираться», незнакомое то да незнакомое это – пустая болтовня. Псевдопсихологические сотрясания воздуха. Для него главное, что кампус Университета Майами находится в двадцати минутах ходу от их дома. В любом другом университете Жислен будет «девочкой-гаитянкой». Да, это выяснится, но здесь она хотя бы не просто «та гаитяночка, с которой мы живем в комнате» и вообще избежала той ловушки, когда «признавая себя кем-то, ты, очевидно, не можешь быть кем-то иным». Здесь она может быть тем, кто она есть и кем стала. Жислен – очаровательная молодая женщина… В тот самый момент, когда эти слова звучат в его голове, Лантье понимает, что поместил дочь во второй сорт. Она не так прекрасна, как североевропейские блондинки: эстонки, латышки, норвежки или русские, и ее никто не примет за латинскую красавицу, хотя есть в ее чертах что-то и от латины. Нет, Жислен – та, кто она есть. Самый облик ее, сидящей на этом жалком стульчике с такой царственной осанкой – Луизетта! ты постаралась, чтобы Жислен и Филипп приобрели правильную осанку в том возрасте, пока не начали сомневаться, что это вообще нужно! Лантье хочется встать со своего вертящегося кресла, сработанного безымянным французом, шагнуть к Жислен и немедля обнять ее. «Саус-Бич фонд»! Так здорово, что даже не верится.

А это кто там?

Дверь в кабинет закрыта, но Лантье с Жислен одновременно посмотрели на боковую дверь, которая ведет на кухню. Два человека поднимаются по короткой, в четыре-пять ступеней, лесенке, что ведет к двери с той стороны. Филипп? Но в школе «Ли де Форест», где он учится, занятия не окончатся еще два часа с лишним. Голос похож на Филиппа – но говорит по-креольски. По-креольски!

Второй голос:

– Eske men papa ou? (Твой отец дома?)

Первый отвечает:

– No, li inivèsite. Pa di anyen, okay? (Нет, он в университете. Слушай, мы никому не расскажем про это, договорились?)

Второй голос:

– Mwen konnen. (Я знаю.)

Первый голос говорит по-креольски:

– Отец, он не любит таких ребят, но ему незачем знать, что случилось. Сечешь, бро?

– Он и меня не любит, Филипп.

– С чего ты взял? Он мне ничо не говорил.

– Дык он и мне ничего не говорил тоже. Это не надо. И так понятно: по тому, как он на меня смотрит – или не смотрит. Как будто мимо смотрит, кабутта меня нет. Сечешь?

Лантье смотрит на Жислен. Выходит, все же Филипп.:::::: Филипп и его чернокожий гаитянский дружок, прости господи, Антуан.:::::: И Антуан прав. Лантье не нравится ни видеть его, ни говорить с ним. Парень вечно корчит крутого и говорит на чистейшем неговском английском, слог в слог и звук в звук как неграмотные с семьюдесятью пятью пунктами ай-кью. А если неговский требует слишком большого лингвистического усилия, переходит на креольский. Антуан из тех черных как ночь гаитянцев – а таким несть числа, – что говорят tablo, «стол» по-креольски, и ни сном ни духом не догадываются, что это слово имеет отношение к la table, французскому имени стола.

У Жислен такой вид, будто она сделала глубокий вдох и боится выдыхать. Явно сильно встревожилась. Но, конечно, не слова мальчиков ее так напугали, ведь по-креольски Жислен не знает почти ничего. Ее насторожило, что Филипп вообще чирикает по-креольски chez Lantier – и в пределах слышимости Père Лантье, – и вдобавок со своим черным-пречерным гаитянским дружком, которого папа не может терпеть в доме, не выносит, когда тот дышит здесь… выдыхая заразу, превращая франко-мулатский воздух в неговский.

Вот креольские мальчики уже на кухне, хлопают дверцей холодильника, бренчат ящичками и дверцами буфета. Жислен встает и идет к двери, несомненно, чтобы распахнуть ее и показать мальчикам, что они не одни в доме. Но Лантье знаком показывает ей сесть и прижимает палец к губам. Неохотно и нервно она садится на место.

Антуан говорит по-креольски:

– Видал, какая рожа у него была, когда копы его под руки?

Филипп пытается говорить необычным низким голосом, но дает петуха. Сдавшись, отвечает, все так же по-креольски:

– Они же ему ничего не сделают, как думаешь?

– Не зна, – говорит Антуан. – Щас главное Франсуа. Он и так уже на поруках. Надо выручать Франсуа. Ты же пойдешь с нами, да? Франсуа, он на тебя рассчитывает. Вот тебя допрашивает коп. Что скажешь, бро?

– Э-ы… Я скажу… Я скажу, что Франсуа что-то сказал по-креольски и все засмеялись, а Эстевес, ну, зажал его за шею.

– Точно?

– Э-ы… Ну да.

– Франсуа что-нибудь сделал первым?

– Ы-э-э… нет. Я не видел, чтобы он первым что-то сделал, – не сдается Филипп.

– Говори только «нет», и все, – наставляет его Антуан. – Сечешь? Никого не парит, что ты там не видел. Франсуа сказал, что ты ему нужен, чувак. Братаны, а не просто так. Он рассчитывает на тебя, чувак. Плохо будет, если ты неуверенно говоришь. Понимаешь, чувак. Сечешь? Тут ты покажешь, что ты – бро или чмо. Поня́л?

«Бро» и «чмо» Антуан произнес по-английски.

– Поня́л, – говорит Филипп.

– Четко. Ты будешь четким братаном, чувак! Ты будешь четким братаном!

Антуан говорит почти с ликованием.

– Ты знаешь Патрика? Андре? Жана, толстяка Жана? Эрве? Они тоже четкие братаны!

Опять ликование.

– И они не в банде. Но они знают, чувак! Они знают, что Эстевес сделал Франсуа. У них без всяких «если не ошибаюсь» и прочей туфты. Они отличные братаны!

Ликование вот-вот превратится в смех – над Филиппом.

– Как и ты, бро!

Профессор Лантье смотрит на дочь. Она не понимает, о чем говорили мальчики: слишком быстрая креольская речь. Хороший знак. Креольский для нее – по-настоящему чужой язык! Лантье с Луизеттой направили Жислен верным путем! Ни одна гаитянка – про себя он сказал это по-французски, une Haitian, «юн айитен», – не смогла бы сидеть так элегантно на этом стульчике. Жислен француженка. Такова она по крови: фактически молодая француженка de le monde, ухоженная, умница, красавица – но почему тогда его взгляд цепляется за эти небольшие жирно-рыхлые всхолмия по бокам от ее ноздрей? – уравновешенная, изысканная, во всяком случае, когда ей того захочется.

Глухим шепотом, почти беззвучно, он сообщает своей, к счастью, не креологоворящей дочери:

– Сегодня в школе что-то произошло, я так понял. На занятиях у него в классе.

Мальчики идут к дверям кабинета, и все время говорит Антуан.

Тогда Лантье поднимается с места, распахивает дверь и бодро объявляет по-французски:

– Филипп. Я услышал твой голос. Ты сегодня рано из школы!

У Филиппа такое лицо, будто его застали… за каким-то совсем не похвальным занятием. То же самое с его другом Антуаном. Антуан – хулиганистый с виду паренек, крепкий, но не толстый. В эту секунду у него на лице написано, что ему чрезвычайно хочется развернуться кругом и дать деру. Какие они оба неряхи!.. Джинсы едва держатся на бедрах, так что поневоле видишь яркие семейные трусы… очевидно, чем сильнее торчат трусы и чем они ярче, тем у этих ребят считается круче. Штанины у обоих заканчиваются лужицами джинсы на полу, скрывающей кеды с переплетающимися яркими люминесцентными полосами… оба в слишком больших мешковатых футболках, рукава скрывают локти, а сзади край выдернут из джинсов, но висит не настолько низко, чтобы не было видно этих ужасных трусов… на головах – банданы, «в цветах» того организованного братства, которому Филипп с Антуаном принадлежат. От их обличья – самые натуральные американские неги, какие только могут быть – Лантье передергивает. Но он заставляет себя удерживать натянутую на лицо приветливую улыбочку и по-французски обращается к Антуану:

– Что ж, Антуан… Давненько ты нам не наносил визитов. А я как раз спрашиваю Филиппа: почему вы сегодня так рано освободились из школы?

– Папа! – глухо ахает Жислен.

Лантье в тот же миг жалеет о своих словах. Жислен поверить не может, что ее отец, которым она так восхищается, способен на такую низость: дразнить этого бестолкового пятнадцатилетнего беднягу, чтобы порадоваться на его обалдевшую физиономию. Отец знает, что Антуан вообще не понимает французского, официального языка той страны, где рос до восьми лет. Отец просто хочет показать ей (и Филиппу заодно), насколько с особыми запросами – эвфемизм, употребляемый в государственных школах, – насколько с особыми запросами мозги у этого черного как ночь паренька. Но ведь, в конце концов, не сам он захотел таким родиться. Дурная кровь досталась ему без его ведома. Жислен не верится, что отец добавил еще вопрос для вящего унижения. Антуану не с руки стоять и кивать болваном. Он должен что-нибудь сказать: ну хотя бы: «Я не говорю по-французски». Но нет, малый стоит столбом, отвесив челюсть.

Лантье видит глаза дочери, и ему становится стыдно. Ему хочется поправить дело, спросив Антуана еще раз, так, чтобы он мог понять, и с удвоенной приветливостью, показать, что Лантье не хотел над ним смеяться. И он повторяет свои слова по-английски. Провалиться ему, если он опустится до скверны креольского, чтобы непонятно чего ради облегчить жизнь какому-то подростку с грязной кровью, но свои слова Лантье окутывает плотными клубами дружелюбия и рассыпает нездорово широкие улыбки:::::: Merde! Не перебарщиваю ли я? Чего доброго, этот здоровый олух поймет, что я над ним смеюсь?:::::: Наконец Лантье договаривает – по-английски:

– …как раз спрашиваю Филиппа: почему вы сегодня так рано освободились из школы?

Антуан оборачивается к Филиппу за подсказкой. Филипп медленно и небрежно кивает. Антуан явно не понимает этого сигнала… неловкое молчание.

Наконец он говорит:

– Ну просто сказали… прос сказали… Не зна… Сказали, сегодня школа пораньше закончится.

– Но не сказали почему?

На этот раз Антуан поворачивается на добрых девяносто градусов, чтобы лучше видеть, не подаст ли Филипп какого знака… хоть какого-нибудь знака, что отвечать. Но Филипп не понимает его движения, и Антуан хватается за проверенное «не зна».

– Так не сказали?

Парень явно не хочет говорить, в чем дело, и это интригует Лантье… слегка… Но дело не только в этом: этот пятнадцатилетний гаитянский подросток, как видит Лантье, пытается изображать невежественного американского нега. И наконец мямлит:

– Не.

«Не»… ну и спектакль!.. Какой отличный артист! Антуан снова полностью разворачивается лицом к Филиппу. Вся его поза – сгорбленная спина, руки, бессильно повисшие вдоль бедер, – сигнализирует: «Спасай!»

А это что? На затылке у Антуана волосы коротко срезаны машинкой, и в них тщательно выбриты буква C и в дюйме от нее – цифра 4.

– А что значит «Си-4»? – спрашивает Лантье, все еще не бросая напускного радушия. – Я заметил у тебя на затылке букву «си» и четверку.

Жислен опять ахает:

– Папа-а!

Лантье улыбается Антуану, старясь изобразить дружеское любопытство. Но трюк не срабатывает. И он слышит, как Жислен выдыхает:

– О-о-о боже!

Антуан оборачивается и смотрит на Лантье с яростной ненавистью.

– Ниче не значит. Это просто наша компания, мы в си-четыре («си чътэээре»), да и все…

Жестоко униженный… злющий. Лучше больше не спрашивай про это.

Лантье не знает, что сказать. Понятно, что тему Си-4 развивать не стоит. Тогда он обращается к Филиппу:

– Рановато ты сегодня…

– Ты тоже, – перебивает Филипп.

Заносчивый взбрык, конечно же, должен произвести впечатление на Антуана. Что ж, Лантье тоже впечатлен, еще как: непростительная наглость, слишком дерзкое оскорбление, чтобы спускать…

Но вмешивается Жислен:

– О-ох-х, папа…

В этот раз интонация умоляющая: не отвечай. Не унижай Филиппа на глазах Антуана.

Лантье смотрит на мальчишек. Антуан – черный… во всех смыслах. Но для Филиппа еще не все потеряно. Он ровно такой же светлый, как Лантье… самой малости не хватает сойти… но не настолько черный, чтобы не считаться почти-белым-человеком. Что понадобится? Ничего невозможного… развитая речь, благородный выговор… по-английски идеально было бы говорить с легким французским акцентом, или итальянским, или испанским, даже немецким или русским, о, с русским – отлично… не повредит, если акцент будет напоминать о связях семьи с нормандскими аристократами де Лантье из прошлых столетий. Но бурное течение уже подхватило Филиппа и тащит в противоположном направлении. Когда Ланьтье приехали в Майами, гаитянским ребятам типа Филиппа и Антуана приходилось терпеть побои, буквально побои! Местные черные подростки вычисляли их немедленно и лупили по дороге в школу и по дороге из школы. Избивали! Не раз Филипп приходил из школы со свежими ссадинами и синяками. Лантье твердо намеревался вмешаться и что-то предпринять. А Филипп умолял его не вмешиваться – умолял! Будет только хуже, папа. А потом это его по-настоящему достало. И тогда все гаитянские ребята сделали одно и то же. Они постарались, насколько смогли, сами превратиться в американских черных… одежда, мешковатые штаны, торчащие трусы… разговор: «йо, бро, хоу, евонный, поал, по́ца, па́ла, заебца». И вот, посмотрите на Филиппа. Волосы у него такие же прямые, как у Жислен. Что с ними ни делай, все будет лучше того, что сделал Филипп: остриг под три дюйма и завил, чтобы было как у негов.

Пока все эти размышления проносятся у него в голове, Лантье не сознает, как долго смотрит в лицо Филиппу… с разочарованием, с досадой на сына, который его будто в чем-то предал.

Внезапно повисшее молчание электризует воздух в комнате.

Филипп смотрит на отца уже не просто неприязненно, но и, кажется Лантье, пренебрежительно. Но хотя бы в глазах Антуана прежней горячей ненависти нет. Тот, похоже, чувствует себя запертым в туалете с неработающим смывом. Закатывает глаза, словно высматривает человечка в белом балахоне и с крыльями, который должен прилететь и взмахнуть жезлом, чтобы Антуан благополучно растворился в воздухе.

Ну чисто мексиканская дуэль. Противники прожигают друг друга взглядами, не двигая ни единым мускулом и не издавая ни звука. Наконец…

– An nou soti la! (Пошли отсюда!) – по-креольски говорит Филипп Антуану самым громким и густым хулиганским, а все же скорее мальчишеским баском.

Оба без дальнейших слов поворачиваются к Лантье спиной, удаляются через кухню «сутенерской развалочкой» и исчезают в боковой двери.

Лантье, онемев, застывает в дверях своего маленького кабинета. Поворачивается к столу и смотрит на Жислен. Что тут можно поделать? Какого рожна неглупый симпатичный светлокожий гаитянский парнишка вроде твоего брата, прямой потомок нормандских де Лантье, хочет превратиться в американского нега? Вот, например, эти сползающие мешковатые штаны… в такие негов-преступников одевают в тюрьме. Никто не будет утруждаться снимать мерки с заключенных и подбирать им одежду по размеру. Просто дают то, что явно не будет мало, то есть неизбежно окажется велико. Маленькие неги на улицах одеваются так, потому что мечтают быть похожими на больших негов в тюрьме. Это их герои. Они злыыыые. Бесстрашные. Шугают белых американцев и кубинцев. Но если бы дело было только в дурацкой одежде, тупом хип-хопе и хамском черном английском, примитивном до предела, то бы еще не так страшно. Но гаитянские мальчишки, вроде твоего брата, изображают еще и неговские глупость и невежество. Вот где беда. Неги считают, что руку в классе поднимают только «сморчки», и к экзаменам усердно готовятся они же, и оценки не безразличны только им, и думают о таких мелочах, как вежливость с учителями, только они. Гаитянские мальчики тоже не хотят быть «сморчками» – боже упаси! – и потому начинают воспринимать школу как задротскую заморочку. А теперь Филипп деградировал от французского к креольскому. Ты слышала! Но тебе повезло. Ты не говоришь по-креольски, и тебе ни к чему трудиться его понимать… а вот мне не так повезло. Я креольский понимаю. Этот чертов язык мне приходится преподавать. Что мы будем делать, когда твоему брату придет время поступать в колледж? Его не захотят взять ни в один колледж, и он сам никуда не захочет поступать. Сечешь, чувак?

Примерно через полчаса Лантье понимает, что зря думает, будто они с Жислен говорят о Филиппе, – потому что за все время Жислен не вставила ни слова. Он изливал боль и растерянность ей в уши, как в две воронки… Этот обиженный диалог с самим собой ничего не изменит. Только расстроит Жислен и пошатнет ее уважение к отцу. Лантье моментально вспоминает аксиому: родители ни в чем не должны признаваться детям… никогда! и ни за что!

Но не признаваться самому себе он не может… в приливе раскаяния.:::::: В чем беда Филиппа? Все ведь так очевидно, правда? Беда в том, что я отпустил его в школу «Ли де Форест». Мой чудесный домик в стиле ар-деко расположен на участке этой школы. И я знал, что у нее… не самая лучшая слава, но постоянно твердил себе: «Да что там может быть такого уж плохого?» Правда в том, что на частную школу я бы никак не смог выкроить. Все до последнего доллара сожрал ардекошный особнячок, в котором я могу чувствовать себя, насколько хочу, французом… и, конечно, Филипп прогнулся под давлением этих Антуанов и Франсуа Дюбуа. Он не может за себя постоять. Конечно, он в отчаянии. Конечно, хватается за любую защиту. Конечно, превращается в креола. И я этому не мешаю… естественно… Господи… естественно… для меня. Ну, будь же, черт возьми, мужиком! Продай этот дом ради спасения сына!.. Но ведь уже поздно… Цены на недвижимость в Южной Флориде упали на тридцать процентов. Все, что я выручу с продажи, до последнего цента, заберет банк, и я еще останусь им должен… Но за всеми этими расчетами мне виден притаившийся людоед-обжора: «Нет, не отдам ни за что!»::::::

Лантье, едва не плача, говорит:

– Жислен, мне кажется… мне… ыэы… пора готовиться к завтрашнему занятию, и, думаю…

Жислен избавляет его от дальнейших мук:

– Я пойду в гостиную почитаю на завтра.

Она уходит, и взгляд Лантье застит туман. Конечно, она хотела побыть с ним рядом и убедиться, что он справился с тяжкими раздумьями и беспокойством.

Лантье и вправду нужно готовиться к паре занятий. Первое – на тему «Триумф французского романа девятнадцатого века». В аудитории будут сидеть отнюдь не светочи интеллекта. Во Всемирном университете Эверглейдс таких вообще нет.

– Папа, иди сюда! Скорее! По телевизору говорят! – кричит из гостиной Жислен. – Беги скорей!

Лантье выскакивает из кабинета и плюхается на кушетку в гостиной рядом с Жислен.

– Merde!

Из разошедшегося шва большой квадратной подушки, на которую уселся Лантье, полезла набивка, и он тут же подумал о том, каких денег стоит перетяжка и что сейчас он не может потратить столько на эту чертову кушетку…

На экране телевизора, несомненно, школа «Ли де Форест»… ну и сцена … крики! вой! толпа что-то скандирует! Добрая сотня, как кажется, полицейских пытается оттеснить толпу… море черных лиц, неговских и всех мыслимых оттенков коричневого, от нега до смуглого, и все, что между… орут и завывают, и эта толпа, они все молодые – с виду это ученики школы, кроме одной группы черных – те точно не могут быть из школы – на вид им где-то по двадцать с лишним, а кому-то уже и за тридцать. Десятки, как кажется, полицейских машин с гирляндами маячков на крышах, выстреливающих эпилептическими сериями красных, синих и ослепляющих белых вспышек… нестерпимо! эти вспышки белого! Но и на долю секунды творящееся на экране не дает Лантье отвлечься от страданий, какой у него старый и маленький телевизор в сравнении с нынешними телевизорами у людей – у всех уже плазмы, что бы то ни значило, вместо неуклюжих ящиков с кинескопами, или что это там выпирает сзади, как уродливый пластиковый круп… и у всех сорок восемь дюймов, шестьдесят четыре дюйма, что бы там ни мерилось – все это в мелкой шинковке за секунду. А на экране – настоящий мятеж… плотная фаланга полицейских, целая армия… никогда не видел столько полиции в одном месте… сдерживает толпу орущих – и это все ученики! – сплошь неговски коричневые и смуглые юные лица с широко распахнутыми ртами, изрыгающими истеричный вой… полицейские машины со всех сторон… гирлянды и гирлянды тревожных огней на крышах… Камера фокусируется на центре сцены… показывает забрала полицейских шлемов, прозрачные щиты… переднюю цепь черных, коричневых, мулатистых и светло-кофейных юнцов и une fille saillante comme un boeuf[19], напирающих на стену щитов… против полицейских они кажутся такими мелкими, эти орущие гусята-школьники…

– Qu’est-ce qui se passe? (Что происходит?) – спрашивает Лантье. – Pourquoi ne pas nous dire? (Почему нам не говорят!)

И будто по сигналу вой толпы перекрывает возбужденный женский голос – журналистку не показывают, – который говорит:

– Очевидно, хотят оттеснить толпу – им нужно вывести учителя, как нам сказали, его фамилия Эстевес и он преподает обществоведение, – его нужно сейчас вывести из здания и посадить в полицейский фургон, чтобы отвезти в отделение…

– Эстевес! – говорит Лантье по-французски. – Обществоведение – это учитель Филиппа!

– …но не говорят в какое. Главное, что их сейчас заботит, это безопасность. Учеников распустили примерно час назад. Занятия на сегодня закончены. Но вот толпа учеников, они отказываются покинуть территорию школы, а это старое здание, оно возводилось без учета требований безопасности. Полиция опасается, что учащиеся сделают попытку ворваться в здание, где все еще находится Эстевес.

– Скорее бы они его оттуда вывезли! – говорит Лантье. – Полиция не сможет долго сдерживать такую толпу детей!

– Папа, – говорит Жислен. – Это запись! Дело было часов пять-шесть назад, так выходит.

– А-а-а… да, – соглашается Лантье. – Верно, верно…

Он поднимает глаза на Жислен.

– Но Филипп ничего об этом не сказал… ни слова!

Жислен не успевает ответить, как снова звучит телеголос:

– Полагаю, сейчас Эстевеса попытаются вывести. Вон та маленькая дверь на первом этаже – она открывается!

Камера наезжает… похоже на дверь какой-то подсобки. Отворяясь, она создает небольшую тень на бетонной поверхности… Выходит полицейский и оглядывается по сторонам. Еще двое… и еще двое… и еще двое… потом еще трое протискиваются в тесную… нет, это не трое полисменов, а двое, крепко ведут под руки плотного лысоватого светлокожего мужчину, запястья которого, очевидно, скованы за спиной наручниками. Хотя на макушке у него уже светится плешь, на вид ему не больше тридцати пяти. Он идет задрав подбородок, но с невероятной частотой моргает. Белая рубашка, подол которой, похоже, выбился из штанов, обтягивает бугристую грудь.

– Вот он, – восклицает телекомментаторша. – Этот учитель, Хосе Эстевес! Преподаватель обществоведения в школе «Ли де Форест». Он арестован за то, что, как нам сказали, ударил ученика перед всем классом и потом повалил его на пол и практически обездвижил каким-то захватом за шею. Полиция смыкается вокруг него, образуя такую… ээ… фалангу, чтобы защитить его и довести до полицейского фургона.

Шквал воплей, улюлюканий и рвущей глотки брани.

– Они поняли, что это Эстевес, учитель, избивший их товарища около двух часов назад!

– Что за рубашка на нем? – спрашивает Лантье по-французски.

Учитель и отряд его полицейских телохранителей подходят все ближе к камере.

Жислен отвечает по-французски:

– Похоже на гуаяберу. Кубинскую рубаху.

Голос с экрана:

– Они почти достигли фургона… вы это видите. Спецназ сделал невозможное, удержав эту огромную и разгневанную толпу школьников…

Лантье вновь смотрит Жислен в глаза и говорит:

– Филипп пришел из школы, из того самого класса, где все это произошло, школьный двор блокирует целая армия копов, толпа его одноклассников, готовых на первом же суку вздернуть учителя, только дай им его в руки, – и Филипп не захотел ничего рассказать, и его дружок-нег Антуан тоже? Если бы такое случилось со мной в школьные годы, я бы до сих пор об этом всем рассказывал! Что творится с Филиппом? Ты вообще имеешь какое-то представление?

Жислен качает головой.

– Нет, папа… никакого.

Матрас

:::::: Существую ли я?.. Если так, то где?.. О боже, я нигде, мне нет места на свете… я даже больше не принадлежу «своему народу», так-то.::::::

Нестор Камачо – помните такого? – испаряется, растворяется, рассыпается на части – мясо отходит от костей, – превращаясь в желе с бьющимся сердцем, возвращаясь в первичный бульон.

Раньше он и представить не мог, как это – ни к чему не принадлежать. Да и кто бы мог? До того самого момента, сразу после полуночи, когда он вышел из раздевалки в гавани морского патруля и двинулся к стоянке.

– Констебль Камачо!

…А теперь ему еще и мерещится. В этот полуночный час тут не может быть никого, кроме копов, выходящих с дежурства, а ни один коп не станет его звать «констеблем», кроме как в шутку. Один среди этой слишком жаркой, слишком липкой, слишком волглой, слишком потной, слишком черной туманной сентябрьской ночи в Майами… представлял ли он прежде хоть отдаленно, каково оно, отчаяние? Он не намерен обманываться по поводу событий последних суток.

Ровно двадцать четыре часа назад он выходил отсюда же, из гавани, паря на рукоплесканиях товарищей-полисменов, изумленно сознавая, что весь город – весь город! – видел по телевизору, как он – он! Нестор Камачо! – спас несчастного беднягу, загнанного ужасом на верхушку семидесятифутовой мачты и балансировавшего на краю смертельной бездны. Не больше чем через четверть часа он вошел к себе домой – и увидел, что отец дожидается в дверях, выставив пузо и скопив злобу, чтобы изгнать его из семьи… и из кубинского народа заодно. Все это так кошмарно, что Нестор всю ночь ворочается без сна, а поднявшись утром, узнает, что испаноязычные издания и каналы – то есть, по сути, кубинские – говорят о его последних сутках то же самое: Нестор Камачо предал свою семью и кубинский народ. Отец не только считает его ничтожеством, но и делает вид, будто Нестор растаял в воздухе. Ведет себя так, будто вправду его не замечает. Кого? Кого – его, Нестора? А его тут больше нет. Соседи, люди, которых он знает практически всю жизнь, отвернулись от него, в буквальном смысле разворачиваются на сто восемьдесят градусов, показывая спины. Его последняя надежда, спасение, последняя привязка к жизни, которой он жил двадцать пять лет, иначе говоря всю жизнь, – это его подружка. Они виделись, встречались, что в наше время означает: вместе ложились в постель, и Нестор любил ее всем сердцем. И вот чуть больше восьми часов назад она появляется, прямо перед тем как ему уходить на дежурство… чтобы сообщить, что видится, встречается и, несомненно, делит постель с другим, и hasta la vista, мой дорогой, отправляйся в утиль.

И в довершение всего начинается дежурство, и товарищи-копы, что сутки назад толкались вокруг него, будто стайка чирлидеров, держатся… ну, не отчужденно, но сухо. Нет, никто не злословит. Никто не обращается с ним как с предателем. Незаметно, чтобы кто-то из них хотел взять назад добрые слова, сказанные Нестору вчера. Смущены, вот и все. За двадцать четыре часа испаноязычное радио, испаноязычное телевидение и испаноязычная газета «Эль Нуэво Эральд» излупцевали Нестора досиня, и даже самые добряки незаметно отводят взгляды.

Единственный, кто выказал хоть какое-то желание поговорить о вчерашней суматохе, был американо Лонни Кайт, товарищ по тому дежурству. Он отвел Нестора в сторону перед погрузкой в катер и сказал:

– Смотри на все это так, Нестор («Нестер»). Если бы этот уебок торчал на мачте где-то еще, практически хоть где, все сейчас говорили бы одно: «Этот малый Камачо – просто Тарзан, у него такие банки, каменная кладка». Тебе не повезло, что все случилось у эстакады на глазах толпы бездельников вечером в пятницу, в час пик. Повылазили из машин, выстроились вдоль моста и с лучших мест смотрели представление: вон кубинский беглец, отважный малыш, борется с тупоголовым копом. Они ж ни хера не знают. Если бы не эти невдалые мудаки, никто бы не вопил, размахивая трусами.

Лонни-американо хотел морально поддержать Нестора, но только усугубил его тоску. Даже американос все знают! Даже американос в курсе, что его забросали камнями.

Нестор надеялся, что во время дежурства что-нибудь случится, что-то серьезное, например столкновение судов – ведь столкновения, по большей части небольших яхт и катеров, происходят все время, – и работа отвлечет его внимание. Но нет, служба шла своим чередом… дрейфующие катерки с заглохшими моторами, кому-то показалось, будто он видел пловцов на судовом ходу… придурок на сигаретнице носился по бухте, закладывая виражи, чтобы раскачать на волне другие лодки… пьяная компания швыряла в воду с борта пустые бутылки и какой-то мусор… вот и весь вечерний улов, ничего серьезного, чтобы отвлечь Нестора от его горьких забот… И к моменту возвращения в гавань он уже складывал, складывал, складывал свои бедствия…

…И сейчас картина перед ним идеально отражает полученную сумму – отчаяние. Нестор подходит к стоянке. В этот полночный час по меньшей мере треть мест пустует. От тусклых фонарей почти никакого света. Они лишь создают жиденький искусственный сумрак. Еле различаются пальмы по периметру. Максимум, что видно, – плоские черные силуэты. А вот машины на стоянке кажутся даже не силуэтами, а какими-то слабыми мутными отсветами… там лобовое стекло, там полоска хромированного железа… там зеркало… там колесный диск… тусклые-тусклые блики тусклого-тусклого света… Для Нестора в его душевном состоянии это хуже, чем полная темнота… мусорный свет…

Нестор идет к своей машине… Зачем?.. Где он собирается провести эту ночь?

«Камаро» он может разглядеть лишь потому, что твердо помнит, где его оставил. Нестор идет к машине, механически повторяя привычный маршрут. Но что дальше? Нужно куда-то ехать, где можно растянуться и придавить как следует часиков на десять. Нестор не помнит, чтобы когда-то в жизни был таким усталым и вымотанным… выжженным, выжатым, опустошенным… и где же он примет этот исцеляющий сон? Весь вечер, как только наступало затишье в работе, он обзванивал друзей, спрашивая, нет ли где приземлиться, звонил всем, включая ребят, которых не видел со школы, и все ответы были примерно как у Хесуса Гонсало, Хесуса, лучшего приятеля по борцовской секции, который сказал:

– Эээ, ну… я, эээ… наверное, найдется, но, в смысле, ты сколько хочешь остаться, только эту ночь, верно? А то я сказал кузену Рамону, он из Нью-Джерси, и он сказал, что, может быть, завтра приедет, и я сказал ему…

И это друзья! Правда, последние три года друзья у него были в основном в форме, ведь только такой же коп, как ты, может понять, что у тебя на сердце, что тебе приходится делать и что тебя заботит. Ведь полицейские – избранные. Ты сталкиваешься с опасностями, которые твои прежние друзья не могут и представить. Они не понимают, каково это: командный взгляд, отдавать приказы обычным людям на улице… Но сейчас дело в другом: похоже, новости о вчерашнем случае, словно газ, окутали все кубинское сообщество. Ладно. Можно было спросить молодых копов на дежурстве. В последние полчаса в раздевалке для этого были все возможности… да и весь вечер… но Нестор не смог этого сделать! Ребята тоже вдохнули газ… Собственная семья выперла его из дому… Унизительно! Ехать в мотель? Для парня из Хайалии такой вариант просто немыслим. Отваливать деньги лишь за то, чтобы пролежать ночь в темноте? Спросить Кристи? Она-то на его стороне. Но сможет ли он ограничиться только спальным местом? Ладно, посмотрим… всегда ведь есть машина. Можно вырубиться в «камаро». Нестор пытается себе представить… Как вообще можно вытянуться в «камаро»? Если ты не ребенок и не циркач… Вторая подряд бессонная ночь – вот что ему светит.

Теперь я живу… на улице… Я ничей. И снова в его голове всплывает вопрос: а существую ли я? Первые несколько раз в этом вопросе Нестор чувствовал привкус жалости к самому себе. Следующие несколько раз – мрачного юмора. А теперь вот – паники. Я по привычке, выйдя с дежурства, иду к машине… и мне некуда на ней поехать! Нестор замирает как вкопанный. Ну скажи мне по правде… Существую ли я?

– Констебль Камачо! Эй! Я здесь! Констебль Камачо!

«Здесь» донеслось откуда-то со стоянки. Нестор всматривается в призрачный электросумрак впереди. Вдоль ряда машин к нему бежит высокий белый мужчина.

– Джон! ханх ханх ханх ханх ханх Смит! ханх ханх из «Геральд»! – выкрикивает он.

Не в лучшей форме, кто бы ты там ни был «ханх ханх ханх ханх»… так пыхтеть, пробежав трусцой от силы пятьдесят метров. Имя Нестор не узнал, но «из «Геральд» – это неплохо. Единственное издание, которое на его стороне, ну почти.

– Извините! – говорит высокий, приблизившись. – Я ханханхан-ханх не придумал, как еще вас найти!

Оказавшись с ним лицом к лицу, Нестор узнает: это репортер, который на пару с фотографом дожидался на пристани, когда они с сержантом и с Лонни Кайтом вернулись в гавань на патрульном катере. Даже если бы специально постарался, этот парень не мог бы выглядеть большим американо… длинный… мягкие светлые волосы, абсолютно прямые… острый нос…

– Прошу извинить за вторжение ханх ханх ханх ханх. Читали утром мою статью? Там все честно?

Он улыбается. Сглатывает слюну. Глаза распахнуты, как синие вьюнки-граммофончики.

Нестор понимает, что появление этого Джона Смита здесь, на стоянке, в полночь вполне может оказаться виденьем из тех, какие случаются у людей, которые не спят и не существуют… Однако ему хватает здравомыслия не сомневаться в реальности американо. Нестору хочется спросить, зачем он пожаловал, но никак не находятся дипломатичные формулировки. И он просто кивает… как бы неуверенно отвечая: «Да, я читал, и да, все честно».

– Я понимаю, что вы, наверное, ханханханханх собираетесь домой, – продолжает Джон Смит. – Но не могли бы вы уделить мне буквально две минуты? Мне нужно кое-что ханханханханх у вас спросить.

Прилив какой-то недоброй эйфории возвращает к жизни онемевшую центральную нервную систему Нестора. Он восстанавливает связь… ну хоть с чем-то. Нашелся человек, пусть даже всего лишь газетчик-американо, едва знакомый Нестору, который предлагает, по крайней мере, нечто вместо всенощного кружения по городу за разговором с самим собой. Бродяга в «камаро»! Бездомный на первых полосах газет! Но Нестор говорит только лишь:

– Что именно?

– Ну, я пишу продолжение истории, и ужасно не хотелось бы упустить из виду вашу реакцию.

Нестор молча смотрит на репортера.:::::: Реакцию? На что?:::::: Это слово нагоняет на него необъяснимое отчаяние.

– Может быть, где-нибудь сядем, выпьем по чашке кофе или еще чего-то?

Нестор снова молча смотрит. Вопросы этого репортера с детской мордашкой обернутся для Нестора только лишними неприятностями, если ему не даст отмашку какой-нибудь лейтенант, или капитан, или заместитель шефа полиции. А с другой стороны, он говорил с этим парнем двадцать четыре часа назад, и все было тип-топ… и, разговаривая с журналистами, он точно существует. Разве не так? Пока он говорит с прессой, он… где-то есть. Ведь правда? Пока его упоминают в репортажах, он есть на свете… Тут только включить воображение… Нестор знал, что не сыщется во всем мире такого лейтенанта, капитана или заместителя шефа полиции, который бы это понял, тем более стерпел. Но, может, им будет понятнее так: «Господибожемой, лейтенант, поставьте себя на мое место. Я один-одинешенек. Вы не представляете, как мне одиноко». Все сводится к одному. Необходимо с кем-то поговорить, не в том смысле, как исповедуются священнику или еще что-нибудь в этом роде. Просто поговорить хоть с кем-нибудь… чтобы снова почувствовать, что существуешь, после тяжких бедственных суток.

Нестор смотрит на Джона Смита из «Майами Геральд» долгим и пустым взглядом. И вновь кивает, не выказывая ни малейшего довольства, не говоря уже о воодушевлении…

– Как насчет вон того заведения? – спрашивает репортер. И указывает на бар Инги Ла Гринги.

– Там слишком шумно, – отвечает Нестор.

И это правда. А о том, что источник шума – морские копы, освободившиеся с дежурства, он предпочитает не сообщать.

– Тут есть местечко под названием «Остров Капри», на Брикелл, недалеко от развязки. Открыто допоздна, и, по крайней мере, можно услышать собеседника. Хотя, может, немного дороговато.

Нестор не стал добавлять, что в такое дорогое место не пойдет ни один сменившийся с дежурства коп во всем Майами.

– Ничего страшного, – говорит Джон Смит. – «Майами Геральд» угощает.

В «Остров Капри» они едут каждый в своей машине. Нестор поворачивает ключ зажигания, и кондиционер плюет ему в лицо струей воздуха. Нестор включает передачу, трогается, и глушитель ревет. От сочетания искусственного ветра и рокота мотора Нестору кажется, будто его заперли внутри листодуя, которые так воют, что рабочим, выдувающим листья за семь долларов в час, приходится надевать наушники… Да, попал в листодуй… и вопросы вихрем кружат в голове.:::::: Зачем я это делаю? Что мне это даст, кроме неприятностей? Какой такой реакции он от меня хочет? С какой стати «Майами Геральд» угощает, как он выразился? Чего ради я вообще верю этому американо? Зачем? Ясно же, что не нужно… но у меня отняли все, что важно в жизни! У меня нет даже предков… Мой драный дед, великий оператор канализационных задвижек, спилил меня с родового древа… и я даже не знаю, где буду спать. Боже, да я и со змеей готов разговаривать – хоть с кем-нибудь.::::::

Нестор с журналистом сели у стойки и заказали кофе. Шикарно тут, в баре «Острова Капри»… Лампочки светят снизу сквозь батареи бутылок, выставленных вдоль зеркальной стены. Бутылки подсвечиваются… феерично, и все зрелище удваивается зеркалом. Нестора завораживает это великолепие, хотя он и понимает, что бутылки выставлены для ублажения немолодых американос, которые любят бахвалиться, как «надрались» вчера, какие были «угашенные», «в хлам», «до соплей», «до потери пульса» и даже как они были «в отключке» и, проснувшись, не могли понять, где вообще находятся. Что и говорить, у американос представления о мужественности совсем не те, что у латинос. И все равно от светового шоу с бутылками в «Острове Капри» у Нестора кружится голова, так оно роскошно. Вдобавок он устал, как в жизни не уставал.

Подают кофе, и Джон Смит из «Геральд» переходит к делу.

– Как я сказал, я пишу продолжение статьи про человека на мачте – как вы его спасли, – но мои источники доносят, что многие кубинцы, вместо того чтобы видеть в вас героя, считают вас чуть ли не предателем…

С этими словами Джон Смит склоняет голову набок и вопросительно смотрит на Нестора, явно ожидая каких-то слов.

Нестор не знает, что говорить… Кофе, в который он по-кубински щедро всыпал сахару, божествен; и Нестору хочется есть. На дежурстве он почти не ел. Оттого, что его существование (если это только существование) смущало других полицейских, у него пропал аппетит. Джон Смит ждет ответа. Нестор теряется: рассказывать или нет.

– Наверное, надо их спросить, – говорит он.

– Кого – их?

– Спросить… ну… кубинцев, наверное.

– А я и спрашивал, – поясняет Джон Смит. – Но они со мной неразговорчивы. Для большинства из них я чужак. Особо не хотят делиться… когда заводишь разговор о национальных вопросах, народностях и подобных материях. Они не доверяют «Геральд», и точка, вот в чем дело.

Нестор улыбается, но не от удовольствия.

– Уж это точно.

– Чему вы улыбаетесь?

– Там, откуда я сам, в Хайалии, люди говорят: «А, “Майами Геральд” – и тут же добавляют: – “Yo no creo». Можно подумать, что это полное название газеты – «Yo No Creo Майами Геральд». Понимаете yo no creo?

– Конечно. «Не верю». Yo comprendo. И так же они относятся к вам, Нестор.

До сих пор газетчик не обращался к Нестору по имени. Это настораживает. Нестор не знает, как реагировать. То ли американо взял дружеский тон, то ли заговорил свысока… будто с дезинсектором. Его отца многие клиенты с порога называли Камило.

– И они всё, касающееся вас, тоже извращают, – продолжает репортер Джон Смит. – Они берут ваш поступок, который я… я считаю – и, надеюсь, достаточно ясно обозначил это в своем тексте, – считаю примером великой храбрости и силы, и преподносят его как трусость!

– Трусость? – переспрашивает Нестор.

Он удивлен и задет за живое.

– Они могут говорить разное, «предатель» и все такое, но я не слышал, чтобы кто-то говорил «трусость». Интересно, какого это черта вдруг «трусость»… Боже правый… Хотел бы я видеть, как кто другой хотя бы близко подберется к тому, что я сделал… «Трусость»… – Нестор мотает головой. – Вы прямо слышали, чтобы кто-то говорил вот это самое слово?

– Да. Cobarde, так говорят… каждый раз.

– Говорят? – недоумевает Нестор. – Но откуда вы знаете? Вы говорили, они с вами не хотят общаться.

– Некоторые общались, – поясняет человек из «Геральд». – Но слышал я это не в разговорах. Я это слышал по радио, и далеко не один раз.

– По какому радио? Кто это говорил?

– По испаноязычному радио, – говорит Джон Смит. – Cobarde. Вообще, думаю, это были две или три станции.

– Придурки, – роняет Нестор.

Адреналин подпрыгивает.

– Что, интересно, там cobarde? Как они вообще додумались такое сказать?

– Они не особо затруднялись думать. Вот их рассуждение, если можно так назвать. Они говорят, что быть pez gordo и изображать из себя valiente легко, когда у тебя за спиной все остальные пес гордо, вся полиция, береговая охрана, «Майами Геральд».

Джон Смит хохотнул.

– Думаю, они не преминули добавить Yo No Creo el Miami Herald для полноты картины. Не слушали латинское радио?

– Времени не было, – говорит Нестор. – Если бы вы знали, каковы были мои последние сутки…

Он умолкает. Чувствует, что ступил на зыбкую почву.

– …то не спрашивали бы.

– Ну, так, может быть, расскажете, что с вами было? – предлагает Джон Смит.

Он напряженно смотрит Нестору в глаза, и это не похоже на прежнего Джона Смита. Нестора посещает мысль, что это, должно быть, Репортерский взгляд. Конечно, они друг другу не ровня. Нестор снова принимается созерцать подсветку бутылок. Все копы, с кем бы Нестор ни говорил на эту тему, считали журналистов сборищем ссыкунов. Нестор готов был поспорить, что и этот, сидящий рядом с ним у барной стойки, тоже ссыкун. Что-то такое было в его вежливом разговоре и хороших манерах… Он был такой тип – стоит лишь замахнуться, как он пригнется и удерет. Но еще старые копы говорили, что газетчики – как пауки, как черные вдовы. Могут ужалить так, что будь здоров.

Подумав об этом, он переводит взгляд на Джона Смита и отвечает:

– Не знаю, насколько это хорошая идея.

– А что?

– Ну, наверное, мне нужно получить разрешение, чтобы об этом с вами говорить.

– У кого?

– Точно не знаю, еще не случалось эту процедуру проходить. Но по крайней мере, начальника отделения.

– Не понимаю, – говорит Джон Смит. – Вы со мной говорили сразу же после того, как сняли с мачты того будто бы подпольщика. У кого вы перед этим получили разрешение?

– Не получал, но то дру…

Внезапно став агрессивным, Джон Смит перебивает Нестора:

– И кто написал вам самую дружественную статью, какая только появилась об этом случае?.. И самую правдивую. Может, я вас чем-то обидел?

Он по-прежнему сверлит Нестора Репортерским взглядом.

– Нет, – говорит Нестор. – Но…

Журналист наседает.

– Ну так почему вы думаете, что я теперь вас покажу в дурном свете? Кто вас травит, так это «Эль Нуэво Эральд» – надеюсь, вы видели, что они пишут.

Нестор отводит глаза и медленно кивает, как бы артикулируя едва слышное «да».

– …и латинское радио, и латинское ТВ, те уж как старались вас похоронить! – продолжает репортер. – И завтра они от вас не отцепятся. Продолжат в том же духе. Вам не нужен союзник? Хотите оставаться пиньятой, чтобы вся банда продолжала вас колотить в свое удовольствие? Ну да, я могу взять и написать большую статью с разбором, что вы сделали и почему это было совершенно необходимо и гуманно. Но это будет просто статья, написанная рядовым журналистом. Мне нужны детали, которые можете сообщить только вы.

А самое скверное, что журналист Джон Смит прав. Слово cobarde все бьется у Нестора в голове. Чувство собственного достоинства понуждает его не оставлять такое оскорбление без ответа. Мне отмщение, говорит Господь… а между прочим, что будет с твоей службой, великий мститель? Если он возьмет и все выложит на радость этому газетчику… даже если ни в каком смысле не ругнет Управление… большая статья в газете, целиком про него в полицейской операции, о которой так много шумят, – Нестору не нужны никакие письменные инструкции, чтобы понять, как отнесутся к такому в Управлении.:::::: И тем не менее, все… все… должны зарубить себе на носу одно. Никто не может назвать Нестора Камачо cobarde… уроды вы… но это не я должен сказать, так и есть. Это должно сказать Управление… только хрена лысого они это скажут. Ну да, они будут защищать свое решение снять крысу с мачты, но не станут грызться за копа, который залез и снял ее…::::::

Нестор не понимает, как ему смотреть теперь на Джона Смита. И вместо этого смотрит в зеркало позади освещенной батареи бутылок. И на себя он тоже не смотрит, хотя вон он, в зеркале. Он трет ладонью правой руки костяшки левого кулака, потом левой ладонью – правый кулак…

Лишь в этот момент он понимает, какую классическую картину нерешительности собой представляет. Джон Смит говорит:

– Хорошо, Нестор, давайте так. Если вы дадите мне все нужные сведения, я обещаю, что не буду цитировать вас, и даже не упомяну, что с вами говорил.

– Да, но там будут подробности, которые только я знаю, и все поймут, что я и рассказал.

– Слушайте, – развивает мысль Джон Смит. – Я сталкивался с такой проблемой и знаю, как тут быть. Я назову кучу любых других источников. Ну а как, по-вашему, попадают в газеты громкие полицейские сюжеты? Я сейчас не про обычные новости о совершенных преступлениях. Я о закулисной механике расследования крупных преступлений, кто кого сдал и все такое. Копы всегда дают газетчикам сведения, с которыми газетчик выглядит молодцом, а газетчики пишут статьи, в которых молодцами выглядят копы. Обе стороны знают, как друг друга прикрыть. Так бывает всегда, именно что всегда. Если вы не найдете способа рассказать свою историю, за вас расскажут другие, скажем мэрия… и поверьте, вас это не обрадует. Для них вы всего лишь… всего лишь… комар, жалящий своих собратьев-кубинцев. Подумайте, я могу рассказать вашу версию событий – и ясно дать понять, что вы мне не помогали. Я скажу, что вы не отвечали на звонки, и это будет правда. Да это и так правда, вообще-то. Примерно в девять тридцать я звонил в морской патруль и просил связать меня с вами, но в штабе не стали переводить личный звонок на катер.

С тревогой в голосе Нестор спрашивает:

– То есть там уже известно, что вы хотели со мной поговорить?

– Конечно! – подтверждает Джон Смит. – Слушайте-ка, я возьму себе пива. Не хотите тоже?

Пива? Как он может думать о пиве? Нестор изумляется. Ему противно. С другой стороны… может, и в самом деле пиво не повредит. Может быть, это его немного поуспокоит, разбавит адреналиновый поток. Будь у него какой-то другой наркотик, Нестор, без всякого сомнения, принял бы сейчас и его… а бутылка пива – это же вовсе ерунда.

– М-м-м… ладно, – решает он. – Одно можно.

Джон Смит поднимает руку, подзывая бармена. Он заказывает два пива, а Нестор снова начинает злиться.:::::: Ему-то что, это не его задница висит над пропастью.:::::: Джон Смит поворачивается к Нестору, будто разговор не прерывался.

– Само собой, – говорит он, – если я собираюсь писать про вас статью – а эту статью они скоро прочтут, – само собой, я постараюсь связаться с вами напрямую. Иначе будет выглядеть странновато. Это стандартная тактика.

Вот и пиво. Нестор не ждет Джона Смита. Он берет стакан и пьет… добрый долгий глоток… и волна тепла поднимается от желудка, проникает в мозг и бежит по всей нервной системе… и, похоже, немного успокаивает Нестора.

Он начинает рассказ с окончания дежурства двадцать четыре часа назад… как все копы в гавани очумевали от него и рассказывали, конечно, в шутливой манере, принятой между ними, как он поставил на уши весь город… и он едет домой… будто на крыльях летит… а там его ждет большой сюрприз, прямо на пороге.

– А там отец. Поджидает меня, стоит с расставленными ногами, как борец, руки скрестил вот так…

Тут Нестор внезапно замолкает, перехватывает внимательный взгляд Джона Репортера… и выдерживает, как он надеется, несколько томительных секунд… Заговаривает снова – уже другим голосом, подобающим взгляду.

– Вы не забыли, что обещали мне сейчас, как вы используете, что я собираюсь рассказать?

– Нет…

– И прикроете меня другими источниками?

Нестор давит взглядом.

– Да…

– Просто хочу убедиться, что мы друг друга поняли.

Пропускает еще пару тактов…

– Я очень огорчусь… если это не так.

На этих словах суровость Нестора достигает пика. И только тут он понимает, что применил Полицейский взгляд. Который без слов доносит нужное послание. «На этой территории распоряжаюсь я. У меня абсолютная власть, и я вполне готов, если придется, вышибить тебе мозги. Ага, так ты хочешь узнать, что должно случиться, чтобы мне “пришлось”? Ладно, как насчет “нарушения устного договора”?»

Бледнолицый американо белеет как покойник – или так кажется констеблю Камачо. Журналист Джон Смит приоткрывает рот… но не произносит ни слова. Только кивает, клоня лоб без всякой уверенности.

Следующее, что помнит Нестор, – он сидит в волшебном сиянии светящихся бутылок у стойки «Острова Капри» и, что называется, выворачивает душу. Его прорвало. Он исповедуется этому американо – которого видит второй раз в жизни – и не может остановиться. Его одолевает желание… не покаяться, ведь он не грешил… еще по пиву, а просто кому-нибудь поведать, кому-то хотя бы наполовину беспристрастному, свою обиду и унижение, как от него отреклись все самые близкие – разом! – меньше чем за сутки и несчетные тысячи соплеменников, еще по пиву, кубинцев, которые с готовностью верят всему, что говорят на этом самом влиятельном из медиа испаноязычном радио, и даже эти замшелые издания, на которые люди моложе сорока даже не смотрят, то есть газеты… отец, вставший на пороге дома, который был и домом Нестора, с широко расставленными ногами, будто борец перед схваткой, и руками, сложенными на груди, – как разъяренный борец… еще по пиву, соседи, которых Нестор знал всю свою жизнь и которые отворачивались, едва завидев его издалека… и наконец, в довершение всего, товарищи-копы, что сутки назад славили его как героя, еще по пиву… а теперь держат дистанцию, стесняясь этой паршивой овцы в своих рядах… еще по пиву – in cervisia veritas… все это, все это, вплоть до сотового, заигравшего в кармане в тот самый момент, когда Нестор был на волосок от смерти, пытался, раскачиваясь с руки на руку, спуститься по стофутовому тросу с семидесятифутовой мачты, неся в ногах человека… и вот этот проклятый телефон начал трещать оповещениями, а люди – такие же, как Нестор, cubanos – истерично вопили ему с моста Рикенбакеровской эстакады… про это все, и даже про безразличное лицо Магдалены, когда он стал орать на нее ЎCONCHA!..Три с половиной часа Нестор изливает свои горести и все, что на душе… Он бы так и не остановился, если бы «Остров Капри» не закрывался в четыре утра. Нестор и Джон Смит выходят на улицу. Нестор нетвердо стоит на ногах. Равновесие… ускользает. Походке недостает плавности. Что ж, нечему удивляться… напряжение последних двух дней… недосып… да и недоедание, если подумать. Нестор никак не мог подумать, что напьется почти до отключки, осушив девять стаканов пива и стопку текилы в придачу: никогда в жизни он не вливал в себя столько алкоголя за один вечер.

Однако периодиста американо, похоже, не утратил предусмотрительности. Он смотрит на Нестора и спрашивает:

– Домой? Собираетесь за руль?

Нестор огрызается горьким отрывистым смешком.

– Домой? У меня нет больше никакого дома.

– Тогда где вы собираетесь провести ночь?

– На знаю, – отвечает Нестор, только у него выходит «ъниза». – Посплю в машине, если придется… А! Знаю… Я доеду до Родригеса и лягу на матах в спортзале.

– А если там закрыто?

Еще один горький смешок.

– Закрыто? Все открыто, если знаешь, что знают копы.

И даже сам Нестор улавливает в собственных словах привкус фанфаронства.

– Нестор, – опять по имени, ну что за панибратство, – мне кажется, вы слишком устали, чтобы вести машину. У меня в квартире есть раскладной диван, а туда мы сейчас доберемся за пять минут. Как вам такой вариант?

Издевается? Спать в квартире какого-то периодисты американо? Но вот это слово, что он употребил… «устал». От одного его звука на Нестора тотчас навалилась бесконечная усталость… устал… не пьян… не пьян, вымотался… никогда в жизни так не выматывался. Вслух он отвечает:

– Может, вы и правы.

Дальше он едва помнит, как Джон Смит везет его к себе домой… и как он отрубается на диванчике в тесной загроможденной гостиной… и как его рвет раз за разом…

Когда Нестор, вернувшись к жизни, просыпается, еще совсем не так поздно, как ему бы хотелось. Только слабенький свет сочится сквозь кусок редкой мешковины, которым вместо шторы занавешено единственное в комнате окно. Никогда в жизни Нестор не чувствовал себя так скверно. Если ему придется оторвать голову от дивана, он моментально отключится снова. В этом ему даже не нужно убеждаться. Озерцо боли и тошноты полностью затопило у Нестора целое полушарие мозга – с того боку, на каком покоится его голова. Он не смеет ни на градус наклонить это озерцо, не то – он уже чует запах – рвота хлынет из него, как из брандспойта. Он смутно помнит, что перед тем, как отрубиться, заблевал в комнате весь ковер.

Он сдается и вновь закрывает глаза. Пришлось закрыть, и через миг Нестор снова засыпает. Сон недобрый. Он то и дело судорожно просыпается. Главное – это не открывать глаза. Так, по крайней мере, остается какой-то слабый шанс еще раз заснуть… каким бы беспокойным ни был этот сон.

Когда он просыпается окончательно, вся мешковинная занавеска сквозит яркими точками света. Должно быть, скоро полдень. Нестор осмеливается на несколько дюймов приподнять голову. Теперь это хоть и кошмар, но возможно. Нестор даже скидывает с дивана ноги и садится… и тут же опускает голову между колен, чтобы кровь немного прилила к мозгу. Выпрямившись, он упирается локтями в колени и прячет лицо в ладони. Он не хочет ни секундой дольше видеть эту тесную, провонявшую комнату соломенного цвета. Он не хочет ничего делать, но понимает, что так или иначе придется идти в ванную.

Нестор громко вздыхает с единственной целью: услышать из своих же уст признание собственного ничтожества и беспомощности. Вздыхает еще. Следующее, что он слышит, – пол скрипит под чьими-то ногами. Ну и нора тут… Хотя вот у него и такой норы нет.

– Доброе утро. Buenos días. Как самочувствие?

Это Джон Смит… стоит на пороге ванной. Нестор приподнимает голову, ровно настолько, чтобы увидеть журналиста в полный рост. Американо разодет так по-американски, что это злит… Болотного цвета брюки, отглаженные до того, что о стрелки можно порезаться… голубая рубашка на пуговицах, две верхние расстегнуты, а рукава подвернуты ровно на две длины манжета… все как надо, как надо. Знай Нестор слово «гимназист» и понимай он его значение, догадался бы, что́ его так бесит.

Но он говорит только:

– Самочувствие херовое… но, думаю, не помру.

Он вопросительно смотрит на Джона Смита.

– Я думал, вы будете на работе.

– Ну, поскольку задача – написать статью о вас, то, полагаю, я и есть на работе. Я решил, что нужно, по крайней мере, дождаться, пока вы проснетесь.

«Задача – написать статью о вас». Эта фраза встряхивает Нестора как тычок. У него падает сердце. Что он наделал? Зачем наговорил этому перцу вчера всю эту… бодягу? Рехнулся, что ли?.. Всю эту личную парашу? Нестору не терпится забрать свои слова назад – и немедленно! Но он тут же понимает, насколько жалко будет выглядеть в глазах Джона Смита… утром на попятный, а вечером вытягивал из себя потроха для этого американо и раскладывал по барной стойке для лучшего обозрения… четыре часа выворачивал себя наизнанку собственным языком, а теперь похмелье, голова раскалывается… и начать хныкать и умолять: «Я такого не говорил! Прошу, прошу вас, я был пьян, все дело в этом! Вы не можете так со мной обойтись! Пожалейте! Смилуйтесь!» И этот страх показаться жалким, слабым и напуганным, помимо прочего, не дает Нестору раскрыть рта… страх показаться испуганным! Этого одного хватило бы, чтобы любой Нестор Камачо не поддался… сомнению.

– Кто-то должен довезти вас до машины, – говорит тем временем американо. – До нее шесть или семь миль, и я не уверен…

Он опускает бровь, поднимая ей навстречу угол рта в легкой иронической усмешке…

– Я вовсе не уверен, что вы помните, где она стоит.

Чистая правда. Все, что Нестор может вспомнить, – это барную стойку с роскошной, как ему казалось, подсветкой… лампочки, установленные снизу, наполняют винные бутылки чайным, янтарным и золотым лучистым жаром и рассыпают по их круглым бокам тысячи звездочек-вспышек. И неизвестно почему воспоминание об этом сияющем панно немного успокаивает.

Джон Смит предлагает позавтракать. Но от одной мысли о том, чтобы что-то глотать, Нестора мутит. Он соглашается на чашку растворимого кофе без молока. Господибожемой, американос пьют такой слабый кофе!

И вот они сидят в джонсмитовом «Вольво» и катят в «Остров Капри». Джон Смит был совершенно прав. Ни просыпаясь ночью, ни поднявшись наконец с дивана, Нестор не помнил, где его машина.

Проехали по Хасинто-стрит, свернули на авеню Латифондо… и чем больше Нестор раздумывает о происходящем, тем больше уверяется, что Джон Смит – хороший человек. Вчера ночью он буквально подобрал его… на улице… предоставил ночлег… и даже дожидался все утро, чтобы дать ему выспаться и отвезти к машине. Страхи Нестора – мало ли что может понаписать о нем этот бледнолицый журналюга, периодиста американо, – мало-помалу рассеиваются. Yo no creo el Miami Herald!.. но Джон Смит правильно сказал, как сильные мира сего будут извращать события… ломать Нестору карьеру… и жизнь!.. как только им захочется, покуда у Нестора нет возможности сказать за себя… хотя бы и на страницах Yo No Creo Herald.

– Джон, – говорит Нестор и замолкает, удивляясь сам себе. Ни разу он не обращался к Смиту по имени, да и никак, если уж на то пошло, не обращался. – Хочу вас за все поблагодарить. Когда вчера у меня закончилось дежурство – знаете, мне было так… туго… я встрял, как никогда в жизни. Я вам обязан… да, до хера обязан. Если я могу что-нибудь для вас сделать, только скажите.

Джон Смит не говорит ни слова. И даже не оборачивается на Нестора. Наконец отвечает, глядя вперед, на дорогу:

– Вообще говоря, кое-что можете. Но я думал поговорить об этом в другой раз. Вам и так забот на сегодня хватает.

– Нет, скажите. Если это в моих силах, я помогу.

Снова долгая пауза, и теперь Джон Смит оборачивается к Нестору:

– Ну, мне нужен доступ в полицейскую базу данных…

Он бросает взгляд на дорогу и снова смотрит на Нестора.

– …нужно узнать, есть ли там что-нибудь на одного человека, мужчину, живет в Санни-Айлз.

– Кто такой? Как его зовут? – спрашивает Нестор.

– Ну… – говорит Джон Смит. – Я еще ни с кем об этом не говорил, кроме редактора. Но если у меня верные сведения, это будет бомба. Зовут его Сергей Королев. Не слыхали?

– М-м-м… нет.

– Не помните того русского олигарха – так его все называли, «русский олигарх», – того русского, что подарил Художественному музею Майами кучу ценных картин? Это было не так давно… несколько Шагалов, Кандинских и э-э-э… того русского, он еще называл себя «супрематистом»… имя вылетело из головы, но знаменитый художник. В общем, музей прикинул, что эти полотна стоят примерно семьдесят миллионов долларов… Малевич! Вот как его звали, который «супрематист»… Казимир Малевич. Это была такая золотая жила, что музей сменил название, и теперь он имени Королева.

Нестор, не отрываясь, озадаченно смотрит на Джона Смита. Он потерял нить в тот миг, когда американо перескочил на чайку[20], или как там он обозвал этого художника… на Кандински с Малявич… и Художественный музей Королева туда же.

– Дело в том, – поясняет Джон Смит, – что у меня есть довольно надежные сведения, что это все подделки, все эти шедевры на семьдесят миллионов.

– Да ладно!

– Нет, мой источник – крайне серьезный человек. Он не собирает сплетен.

– А музей ему что-нибудь заплатил за эти картины?

– Нет, вот это-то и забавно. Это был в чистом виде дар. Все, что получил Королев, – торжественный обед и море славословий.

Волшебные светляки меркнут.

– Mierda, – констатирует Нестор. – Если он не получил за них денег, то я вообще не знаю, есть ли здесь преступление. Нужно спросить.

– И я не знаю, – говорит Джон Смит. – Но в любом случае это обалденный сюжет. В смысле, там все были: мэр, губернатор, Морис Флейшман, все майамские шишки – и старались друг друга перещеголять, облизывая этого мошенника. Это мне напоминает «Ревизор» Гоголя. Вы чита… В общем, отличная пьеса.

:::::: Нет, дорогой бледнолицый американо, я не чита… …:::::: Но досада Нестора тут же испаряется. Занятный он парень, этот Джон Смит. Нестор еще не встречал человека, по всей природе столь не похожего на него самого. В Смите нет ни грана латино. И копом его тоже представить нельзя, даже на три секунды. В нем сквозит какая-то вялость и мягкость. Такой человек – трудно вообразить в нем даже ту невеликую агрессию, которой требует Полицейский взгляд.:::::: И при всем этом он, американо, – моя единственная надежда устоять против волны, поднятой моим собственным народом и моей собственной семьей, и не кануть в ней.::::::

Они подъезжают к «Острову Капри», и Нестор с трудом узнает место. При свете дня все кажется мелким, серым и мертвым. Что здесь вообще могло показаться роскошным? Никакого блеска… дешевая забегаловка, да и все. Слава богу, вон и его «камаро».

Нестор еще раз благодарит Джона Смита и обещает узнать, что сможет, о русском. Выбираясь из машины, он ловит себя на странном ощущении. Через секунду Джон Смит уедет и покинет его, Нестора Камачо. Покинутость – вот что он почувствовал… и это настроение стало расползаться по всей его нервной системе. Вот как, странно. Мелькнуло безотчетное желание попросить американо немного задержаться… ну хотя бы до начала дежурства в морском патруле. Я один!.. и никогда в жизни не был так одинок! Дежурство, однако, все только усугубит. Прошлым вечером к окончанию дежурства его «товарищи», «братцы» смотрели на него так, будто жалели, что его видят. И это в первый же день после заварушки с мужиком на мачте. А сегодня они будут недоумевать, почему он не может поступить достойно… и просто рассеяться в воздухе… как делают все приличные изгои общества.

:::::: Ай, да поди прыгни в реку и утопись, жалкий maricón![21]:::::: Люди, поддающиеся жалости к самим себе, всегда вызывали у Нестора презрение. Дойдя до такого, теряешь последнее достоинство. И вот он сам, Нестор Камачо, соблазняется порочной легкостью отказа от борьбы – от возни со всей этой сволочью, – сдается и почти надеется, что его окончательно сомнут. Но ведь это будет конец страданиям, разве нет?

Вообще говоря, смерть от воды должна нести свое умиротворение… когда уже минует шок от того, что больше не сможешь дышать, не сделать ни вдоха. Но у него первый шок уже миновал, так ведь? Для чего он остался жить? Ради семьи? Друзей? Своего кубинского происхождения? Любимых людей? Большой романтической любви всей жизни? Или ради одобрения Джона Смита? От этой мысли Нестора разбирает смех… язвительный смех. Джон Смит будет чрезвычайно рад, если Нестор окончательно потонет. Ведь тогда из этого паскудства выйдет еще одна трогательная статья о человеческих судьбах. Нестор живо представил гримасу фальшивой искренности на лице Джона Смита, будто тот все еще стоял перед ним.

Коварный мосластик WASP! Статья любой ценой… вот цена его искренности… Вот проступают и другие лица… отчетливо… отчетливо… на миг лица вдоль ограждения моста на эстакаде Рикенбакера. В этот миг – женщина за сорок… никогда в жизни Нестор не видел столько ненависти в чужих глазах! Он плюет в него. Она бесится. Будто пытаясь прикончить Нестора, жжет его смертельными лучами из глаз, глубоко сидящих на ее искаженном лице. Злобные гиканья несутся к нему со всех сторон, в том числе снизу, с лодок и катеров, что подошли с единственной целью: сбросить Нестора с мачты. И вот… а это… еще… кто?

:::::: Ну, это же Камило-Эль-Каудильо! Вот он, прямо передо мной, руки вальяжно сложены над пузом… а вот моя напыщенная мать, осыпающая меня сочувствием, пусть даже слово Эль Каудильо для нее равнозначно Писанию… Йея и Йейо – ха!:::::: Так все живущие поколения Камачо видят в нем Последнего Предателя… Свойственник дяди Андреса Эрнан Луго, взявший на себя миссию на дне рождения Йеи прочесть Нестору нотацию… Отец Руиса в кондитерской, поворачивающий голову на сорок пять градусов, чтобы бросить через губу: «Te cagarste». – «Ты все обосрал, так? И сам обосрался»…. и а-а-а-а, это мистер Руис опять сидит прямо перед Нестором, спиной к нему, и выплевывает слова углом рта, сияя лысой макушкой. И все они, вся шарага, порадуются, если Нестор пропадет… кто-то, как его семья, – тому, что пятно позора смыто с них навеки, другие, как мистер Руис, – тому, что могут теперь всем рассказывать такие захватывающие и безбожно перевранные истории… «Смотрю, крадется, в темных очках, думает, я его не узнаю…» И вы, сеньор comemierda Руис, вы тоже, видать, будете смазывать все это сочувствием… О, как бы вам хотелось, чтобы я сейчас уплыл по течению и откатная волна утащила бы меня на дно… что ж, провалиться мне, не дождетесь!

Вам всем такой исход пришелся бы ой как по вкусу, и это меня по-настоящему бесит! Простите, но я вас не осчастливлю! А если недовольны, претензии не ко мне. Предъявляйте их мистеру Руису с его te cagarste на утренней заре. А потом, окажите любезность, идите на хер!

– Вы, может, думаете, такое смешно, – говорит Евгений Ахахаах, Нестор не расслышал фамилию, – но я должен спросить вам вопрос. Что вы понимаете в искусстве?

Нестор теряется. Он почти отчаялся. Время три пятнадцать дня. Через сорок пять минут заступать на службу. Он пришел уже по третьему объявлению за три часа… и в этой квартире он просто должен остаться. Пополам с этим длинным и мосластым, немного сутулым русским он вполне может ее снимать… и ему необходимо ее снять! Еще одну ночь вроде прошлой, когда ему не осталось иного, как только согласиться, чтобы его подобрали с улицы, будто бездомную кошку, и кто – журналист Yo No Creo el Herald! – Нестор просто не переживет. С Евгением они беседуют в убогой передней, разделяющей две тесные жилые комнаты… В переднюю втиснуты малюсенькая замызганная кухонька, малюсенькая замызганная ванная и стандартная дребезжащая входная дверь в алюминиевом переплете, какие всегда стоят в дешевых съемных квартирах типа этой. Евгений, стало быть, «художник-график». Квартиру, в которую ищет компаньона, он называет «студией». Нестору неведомо, что такое «художник-график», но художник есть художник, и он живет и работает в студии… И вот он спрашивает: что он, Нестор, понимает в искусстве? Что он понимает в искусстве?! У Нестора падает сердце.:::::: ¡Dios mío! В разговоре об искусстве я пас на второй фразе. Нет ни малейшего смысла притворяться. Проклятье! Лучше уж, глядя ему в глаза, встретить свою участь как мужчина.::::::

– Что я понимаю в искусстве? Сказать по правде… ничего.

– Ур-ра! – восклицает Евгений.

Вскидывает кулак к плечу и, как американский атлет, выталкивает его вверх, распрямляя локоть.

– Хотите половину студии? Она ваша, мой друг!

Видя ошарашенное лицо Нестора, он продолжает:

– Графика сегодня не в лучших временах, и я не могу снимать эту студию одним. Последний, кого я тут хочу видеть, это кто думает, будто понимает в искусстве, кто хочет говорить об искусстве, и потом он начинает мне советовать!

Евгений закрывает глаза ладонью и качает головой, потом снова смотрит на Нестора.

– Поверьте, для меня нет судьбы страшней. Вы полицейский. Как бы вы понравили, если кто-нибудь придет, и он думает, что знает «про копов» или он хочет знать про копов, и вы ему должны рассказать… Вы через неделю в сумасшествии!

Кроме того, Евгений не хочет жить среди русских на Санни-Айлз или в Халландейле. Они тоже выводят его из себя. Здесь, в этой студии на Коконат-гроув, ему спокойнее. И никому не помешает, что Евгению нравится работать за полночь: ночью Нестор на дежурстве.

:::::: Превосходно!:::::: про себя констатирует Нестор.:::::: Мы оба чужаки, ты из России, я из Хайалии. Может быть, нам удастся не пропасть в Майами.:::::: Он тут же выписывает Евгению чек, показывает полицейский жетон и предлагает записать номер жетона. Евгений жмет плечами и говорит:

– Да ни к чему…

Похоже, ему тоже не терпится с кем-нибудь разделить эту студию.

Об этом Шеф никогда не говорил ни с кем… ни с кем… Не дурак же он, в конце концов. Люди скорее станут говорить про собственную половую жизнь – среди копов многих порой просто не заткнуть, – про свои доходы, или про неудачный брак, или про свои грехи перед Богом… хоть о чем, только не о своем статусе в этом мире… о положении в общественной иерархии, авторитете или его катастрофическом отсутствии, об уважении, которое им оказывают, или о том, которого не оказывают, о своей зависти и неприязни к тем, кто просто купается в общем поклонении, куда бы ни направил стопы…

Все это проносится в голове Шефа в единый миг, пока его водитель сержант Санчес тормозит служебный «Кадиллак эскаладу» перед зданием мэрии. Мэрия Майами – до странности небольшое белое здание, одиноко стоящее на прямоугольнике бывшей свалки площадью в пол-акра, вдающемся в воды Бискейна. «Эскалада» при этом – здоровенный громила, черный, с тонированными стеклами и без единого указания на то, что это полицейская машина… если не считать низкой поперечной балки наверху, усаженной прожекторами и мигалками, да лампочки размером с монету на приборном щитке, испускающей зловещие рентгеновски-синие лучи. Едва они останавливаются, Шеф проворно спрыгивает с переднего пассажирского сиденья… с переднего, рядом с водителем. Меньше всего ему хотелось бы, чтобы люди думали, будто он – старый хрыч, которого нужно возить. Как и многим мужчинам в середине пятого десятка, ему хочется выглядеть молодым, спортивным, сильным… И вот он спрыгивает, воображая себя львом, или тигром, или леопардом… в общем, олицетворением грациозной мощи. Какое зрелище! В любом случае он уверен, что зрелище – высший класс… ведь спросить кого-нибудь вряд ли получится, верно? На нем темно-синие, военного кроя рубашка, галстук и брюки, черные туфли и темные солнечные очки на пол-лица. Без пиджака: ведь это Майами, десять утра, сентябрь, космическая синяя лампа висит высоко в небе, и на улице уже плюс восемьдесят восемь по Фаренгейту. Шею, которая, как он полагает, кажется людям толстой, как древесный ствол, обрамляет… с двух сторон по четыре золотых звезды на синем форменном воротнике… созвездие из восьми светил общим счетом… а над этим озвёзженным древесным стволом Шефово… темное лицо. Шесть футов четыре дюйма ростом, двести тридцать фунтов весом, с широченными плечами и несомненный афроамериканец… и начальник полицейского управления.

Да-да, как же пялятся на него входящие и выходящие из мэрии – и ему это по сердцу! «Эскалада» стоит на кольце прямо напротив входа в здание. Шеф ступает на тротуар. Секунду медлит. Он сгибает руки и, выставив локти в стороны, с глубоким вдохом отводит плечи, сколько может, назад. Как будто потяаааагивается после тесной машины. На самом деле он расправляет грудь, чтобы как можно мощнее бугрилась. Он готов биться об заклад, что так выглядит в два раза здоровее… но, конечно, спросить кого-нибудь об этом вряд ли получится, так ведь…

Он еще не закончил потягиваться и охорашиваться, как…

– Привет, Шеф!

Совсем молодой парень, совершенно явный пожизненный чиновник… светлокожий, видимо кубинец… выходя из здания, почтительно улыбается Шефу и уважительно салютует рукой, бросая ладонь от виска как бы в незаконченном воинском приветствии. Встречал ли Шеф этого парнишку прежде? Не работал ли он в Отделе… как его там? Но кто бы он ни был, он оказывает почтение… Шеф одаривает его царственной улыбкой и отвечает:

– Привет, босс!

Едва Шеф успевает вернуть плечи в нормальное положение, мимо спешит парочка средних лет – направляются в мэрию. С виду тоже кубинцы. Мужчина поворачивает голову и кричит:

– Как дела, Шеф?

Почтение. Шеф одаривает прохожего царственной улыбкой и удостаивает своим: «Привет, босс».

Затем быстро одно за другим новое «Привет, Шеф!» и «Как поживаете, Шеф?», потом «Привет, Сай!» – сокращенно от Сайрус, как его зовут по имени, – и «Задай им, Сай!», а он еще даже не дошел до дверей. Горожанам, кажется, в радость выражать ему почтение приветствиями, рифмующимися с «Сай». Фамилия Шефа, Букер, уже превыше их поэтических талантов, что, на его взгляд, даже хорошо. Иначе все обращения, которые он услышит, будут насмешкой или расовым, если не личным, оскорблением… штукер, пукер, хукер, каучукер… Да, лучше уж без этого…

Шеф отвечает: «Привет, босс!»… «Привет, босс!»… «Привет, босс!»… и «Привет, босс!».

Почтение! Нынче Шеф в превосходном настроении. Мэр вызвал его сюда, в свою контору, на небольшое «тактическое совещание», касающееся констебля морского патруля Нестора Камачо и случая с человеком на мачте. Он широко улыбается: никому, самому себе. Будет забавно посмотреть, как корчится Старый Дионисио. Когда дела складываются для мэра плачевно или его что-то бесит, Шеф про себя зовет его по имени – Дионисио Крус. Мэр готов сделать все возможное, только чтобы стать для всего мира просто Дио, как Уильям Джефферсон Клинтон превратился в Билла, а Роберт Доул стал Бобом. Мэр считает, что Дионисио – слово из пяти слогов, имя греческого бога вина и оргий, – слишком необычно и слишком пышно для политика. Дио всего в пять футов и шесть дюймов ростом и с основательным брюшком, но у него неиссякаемая энергия, острейшее политическое чутье, звучный голос и нарциссическое обаяние, которым Дио может очаровать полный зал, чтобы разом проглотить. Все это Шефа вполне устраивает. У него нет иллюзий касательно политической ситуации. Он не первый в Майами чернокожий шеф полиции, а уже четвертый. Главное – не голоса афроамериканцев, которых не так уж много. Главное – волнения.

В 1980 году кубинского полицейского обвиняли в том, что он убил задержанного афроамериканского бизнесмена, уже лежавшего на земле… колотил его дубинкой по голове, пока не размозжил череп и не выпустил мозги наружу. В суде двое других кубинских копов показали против своего товарища, заявив, что были там и всё видели. Но коллегия присяжных, состоявшая только из белых, признала его невиновным, и тот вышел из зала суда свободным, как небесная пташка. Это вызвало бунт, продолжавшийся четверо суток, и массовые убийства в Либерти-сити – самый страшный бунт в истории Майами, а возможно, и страны. Он отозвался целой серией мятежей и волнений в Майами и за его пределами в 1980-х. Снова и снова кубинских копов обвиняли в том, что они вышибли дух из очередного чернокожего. Либерти-сити, Овертаун, другие афроамериканские районы превращались в запальные фитили, и бомба всякий раз взрывалась. Последний бунт случился всего два года назад. После него Дио Крус решил повысить заместителя начальника полицейского управления Сайруса Букера до начальника. Видите? Всем полицейским управлением рулит парень из ваших, а не из наших.

Все это вполне прозрачный прием. В Управлении одновременно служили пятеро чернокожих заместителей – и мэр выбрал… меня. Дио Крус искренне любит его и восхищается им, так Шеф предпочитает думать… искренне.

Но этим утром, слава богу, не ему, а его приятелю и поклоннику Дионисио досталось от собственных соплеменников. Обычно-то именно Шеф оказывался в таком положении. Посторонние, как правило белые, в разговорах с ним часто показывали, что, по их мнению, черные – «афроамериканское сообщество», как это теперь принято грамотно называть, и белые произносят это так, будто ступают по полу, усыпанному битыми лампочками, – должны «ужасно гордиться», что «один из них» возглавляет всю городскую полицию. Что ж, если они и гордятся, то выбрали странный способ это показать. Всякий раз, как рекрутер подходил к молодому афроамериканцу сообщить, что из того может выйти отличный коп – Шеф, бывало, лично этим занимался, – то слышал в ответ: «Я не собираюсь предавать свой народ!» – или что-то подобное. Одному парнишке хватило наглости, глядя прямо в черное лицо Шефа, потребовать: «Ну и скажи, за каким хером мне помогать ебаным кубинцам мутузить моих братьев?» Нет уж, если на улицах он и замечал какое-то уважение от «черного сообщества», то лишь потому, что держит рычаги власти… сегодня. Он большой босс… в данный момент. Угу-угу… С Главной Сукой не забалуешь, чувак. Он никому не спускает, и ты совершишь «самоубийство посредством полицейских». Ты совершишь самоубийство, получив полицейскую пулю прямо в сердце, а на твоем теле найдут пистолет, про который ты и не знал, что он у тебя есть, и скажут, что ты навел этот пистолет – про который знать не знал – на полицейских, так что у них не оставалось иного выхода. Они защищались. Ты и не догадываешься, что совершаешь самоубийство. Но именно это делаешь, выхватывая пистолет – про который не знаешь, что он у тебя есть, – и наводя его на полицейских из бригады самоубийств. Сечешь? А, бляха, ты даже не слушаешь. Ну, прости, брат. Теперь никак не сможешь больше ничего слушать.

Кубинская бригада самоубийств… и кто он теперь? Так точно… Главная Сука. И Сай Букер доволен, что в этот раз не ему, а мэру зажали дверью хер.

Входя в мэрию на небольшое «тактическое совещание», он мельком бросает взгляд на фасад, и его рот растягивается в улыбке, так что зеваки принимаются гадать, что это так насмешило шефа полиции. В Майами, если вы спросите Сая Букера, – самая чудна́я мэрия во всех Соединенных Штатах. Белая оштукатуренная крошка-двухэтажка в стиле арт-модерн, чаще называемом ар-деко, модном в 1920-х и 1930-х. Ее построила компания «Панамерикан Эйрвэйз» в 1938 году, там размещался терминал гидропланов, взлетавших с воды Бискейна и садившихся на нее раздутыми лапами-поплавками. Но гидропланы скоро стали историей, и в 1954-м здание забрал город и разместил там арт-модерновую мэрию – сохранив на стене эмблему «Панамерикан», да! – и не в одном месте. Эта эмблема – земной шар, парящий на арт-модерновых крыльях и подпираемый арт-модерновыми лучами встающего позади солнца, – этот типичный арт-модерновый штрих, сулящий радужное будущее, озаренное прометеевским порывом человека к звездам, повторяется бесконечно, в виде фриза, опоясывающего все здание – PAN AM PAN AM PAN AM PAN AM PAN AM – под карнизом. Есть в этом какая-то бесподобная дурь: мэрия мегаполиса гордо осеняет себя эмблемой исчезнувшей авиакомпании!.. Но это Майами, здесь бывает и не такое…

И зал совещаний на втором этаже тоже не похож на зал совещаний в мэрии большого города. Низкий потолок, стола нет – только пестрое сборище стульев разных размеров и степени удобства. Больше похоже на слегка обшарпанное фойе старинного спортивного клуба. Все помещения, включая кабинет самого мэра, – тесные и загроможденные. Несомненно, когда-то в них сидели конторские жучки, усердно занимавшиеся бухгалтерией, снабжением и эксплуатацией парка гидропланов. А теперь здесь владения мэра. В голове Шефа всплывает фраза, ненавистная городским чиновникам по всей стране: «Для государственных служащих нормально».

Шеф подходит к залу совещаний и видит в открытую дверь, что мэр уже там. А с ним директор по коммуникациям, как теперь называются ответственные за внешние сношения мэрий, Эфраим Портуондо, длинный худой мужик, которого можно было бы назвать красивым, не будь он таким угрюмым… и Ринальдо Бош, маленький и грушеобразный, всего сорока лет от роду, но уже с лысиной, как у монаха. Этот – управляющий городским хозяйством: должность, которая при мэре типа Дионисио Круса не значит практически ничего.

Едва Шеф возникает на пороге, мэр широко распахивает рот, намереваясь… одним духом проглотить и его, и мрачного коммуникационщика, и маленького плешивца.

– Э-эй, Шеф, проходи! Садись! Переведи дух! Ты готов? Сегодня нас ждет работа для Господа Бога.

– Это, то есть работа, для Дио[22]? – шутит Шеф Букер.

Внезапная тишина… пока смысл межъязыковой шутки доходит до трех кубинских голов… Бог значит Dios, а Dio’s – это Дио…

Коммуникационщик и управляющий городом давят смешки. Удержаться они не в силах, но воли смеху не дают. Знают, что Дио Круса шутка не позабавит.

Мэр сухо улыбается Шефу Букеру.

– Ладно, раз ты так бегло шпаришь по-испански, ты поймешь: а veces, algunos son verdaderos coñazos del culo.

Директор по коммуникациям Портуондо и управляющий городским хозяйством Бош опять отзываются короткими смешками и в упор смотрят на Шефа. По их выжидательно расширившимся глазам Шеф понимает, что старый Дионисио сейчас его окоротил и этим двоим не терпится увидеть дальнейшую схватку. Но Шеф решает, что лучше обойдется без перевода. Он смеется и отвечает:

– Эй, господин мэр, я пошутил, пошутил… Дио… Dios… Что я там знаю?

«Господин мэр» – это такая легкая ирония, которой Шеф не может не сдобрить свой комментарий. Никогда он не звал Дио «господин мэр». Наедине – просто Дио. При людях вообще не звал никак. Просто смотрел на него, когда обращался. Он не мог бы четко объяснить почему, но считает, что перед старым Дионисио нельзя прогибаться ни в чем.

Шеф видит, что мэр устал от пикировки. Он не может смириться с проигрышем. Старый Дионисио опускается на стул с мрачной миной типа «а дело-то серьезное». Остальные садятся тоже.

– Ладно, Шеф, – начинает Дионисио Крус. – Вы понимаете, что вся эта бодяга яйца выеденного не стоит, и я понимаю, что это фуфло. Служивому, вашему малому Камачо, приказали спустить мужика с мачты. Он залез туда и спустил, но при этом ему пришлось поработать циркачом, воздушным гимнастом. Все это снимало телевидение, и вот полгорода верещит, что мы сидим сложа руки, а предводителя антикастровского подполья тем временем законным порядком линчуют. Мне это не надо.

– Но мы не знаем, кто он на самом деле, – возражает Шеф. – Береговая охрана сообщает, что про подпольную организацию «Эль Сольвенте», которую он якобы возглавляет, никто не слышал.

– Ну да, но поди объясни это публике, которая насела нам на шею. Кто тебя станет слушать? Такие вещи – это как паника, как бунт, той же природы. Люди верят – для них он, блядь, мученик. И если власть говорит другое, значит, она просто пытается передернуть, заметает следы.

– Ну а что же нам делать? – не понимает Шеф.

– Где сейчас тот парень, тот, который сидел на мачте?

– Его держат на корабле береговой охраны, пока не соберутся объявить решение. Скорее всего, они погодят немного, чтобы страсти поулеглись. Ему тем временем больше не дадут раскрыть рта. Он будет невидимка.

– Так вот: сделайте то же с констеблем Камачо. Засуньте куда-нибудь, где его не будет видно.

– Куда бы это?

– Э… хм-м-м-м… придумал! Закатайте его в эту промзону возле Дораля. Туда никто не заезжает, пока не понадобится ремонтировать коксовую печь или смазать экскаватор.

– И что он там будет делать?

– Ой, ну я не знаю. Наверное, там ездят патрульные машины, охраняют правопорядок.

– Но это понижение, – говорит Шеф.

– Как это?

– Он с этого начал. Он работал на участке. А морской патруль – это спецподразделение. Камачо нельзя понижать. Это значит согласиться, что мы наколбасили и конкретно этот сотрудник облажался. А он ни в чем не провинился. Все выполнил как по писаному, все по процедуре… кроме одной мелочи.

– И какой? – спрашивает мэр.

– Чтобы спасти того поганца, патрульный Камачо рисковал жизнью. Если задуматься, он совершил подвиг.

– Ну да, – говорит мэр. – Но никого не нужно было бы спасать, если бы патрульный не попытался схватить того парня.

– Даже если вы правда так думаете, Камачо все равно совершил подвиг. Он обхватил того поганца ногами на высоте семьдесят футов и дотащил до самой воды, перехватывая руками по корабельному тросу. Знаете, вам это не понравится, но мы собираемся вручить Камачо медаль за доблесть.

– Что?!

– Все знают, что он рисковал жизнью ради спасения человека. Это видел весь город. Им восхищаются другие копы, и кубинцы, и некубинцы. Они все считают его настоящим храбрецом, хотя никогда не скажут этого вслух – табу. И если он не получит медаль, все в ту же секунду почуют политику.

– Господи Иисусе! – восклицает мэр. – И где вы собираетесь это сделать? В главном зале Башни Свободы?

– Нет, мы можем это сделать без помпы.

В разговор вступает директор по коммуникациям Портуондо:

– Вы делаете вот как: выпускаете пресс-релиз на следующий день после церемонии, там много разных сообщений, объявлений, схемы движения и все прочее, и где-то в восьмой строчке упомянут патрульный Камачо. Вы всегда так делаете.

– Ладно, но этого парня все равно нужно убрать с глаз долой. Как нам это сделать, если вы не можете кинуть его на участок?

– Единственное, что мы можем, – это горизонтальный перевод, – говорит Шеф. – В другое спецподразделение. Вот морской патруль, где он служит сейчас, вот ОПТ, отдел подавления преступности, вот спецназ, вот…

– Эй! – прерывает его Дионисио Крус. – А как насчет конной полиции? Этих ребят мы видим только в парках. Пусть скачет верхом, мать его так!

– Не думаю, – говорит Шеф. – Такая комбинация называется горизонтальный перевод с понижением. В случаях типа нашего это будет слишком наглядно – посадить на лошадь и отправить в парк.

– У тебя есть идея получше? – интересуется мэр.

– Есть, – говорит Шеф. – Спецназ. Это самые крутые копы из всех, потому что они всегда на линии огня. Там настоящая войнушка. Ребята в основном молодые, вроде констебля Камачо; нужно иметь исключительные физические кондиции. Подготовка – есть момент, когда нужно прыгать с крыши шестиэтажного здания на матрас. Я не шучу – матрас. Кто не может прыгнуть, в спецназ не попадает. Остаться целым можно, только если молодой, но это полдела. С возрастом гораздо больше дрожишь за свою шкуру. Я это наблюдал на службе сотни раз. Становишься старше, выходишь в чины, зарабатываешь солидное жалованье, расчесываешь амбиции. И вот все инстинкты тебе нашептывают: «Ты слишком ценен теперь, тебе слишком непросто досталось нынешнее положение, у тебя такое радужное будущее. Как можно рисковать всем этим ради чисто идиотской выходки – прыгнуть с крыши шестиэтажного здания на ебучий матрас?»

Шеф Букер видит, что они слушают его затаив дыхание: и Дионисио Крус, и пресс-агент Портуондо, и маленький лысый управляющий городским хозяйством. Они все смотрят на Шефа большими глазами простодушных мальчишек.

– Да-а… смотришь на этот матрас с крыши шестиэтажки – а он, черт его дери, не больше игральной карты кажется и такой же тонкий. Если пожилому человеку посмотреть так с крыши на тот матрас, он тут же задумывается о… главных вещах, как это называют в церкви.

Вот так! Все трое кубинцев застыли, как зачарованные. Теперь – coup de grâce:

– Каждый год, когда кандидаты в спецназ доходят до этого этапа подготовки, я прыгаю сам. Это чтобы ребятишки думали: «Боже мой, если даже Шеф это может, а я ступлю на край крыши… и не смогу себя столкнуть… то до конца своих дней буду носить клеймо жалкого ссыкуна». Я хочу, чтобы эти парни не оставляли себе вариантов.

Пару секунд все кубинцы молчат. Но мэр больше не может сдержаться.

– Охереть! – восклицает он. – Во, оно самое! Если констебль Камачо так любит, блядь, войнушку, поставь его на край крыши и покажи матрас!

Шеф тихонько посмеивается про себя.:::::: Готов!::::::

Но внезапно:::::: Вот зараза!:::::: он кое-что вспоминает, кое-что важное… стоило полутораминутной байкой о спецназе с ним самим в главной роли превращать мэра и его подпевал в мальчишек с остекленевшими глазами… Шеф опускает голову и мотает ею туда-сюда, туда-сюда, размеренно, и громко бросает: «Черт!» Поднимает глаза на троицу слушателей и так плотно сжимает губы, что плоть сверху и снизу рта вздувается валиком.

– Парень идеально подходит в спецназ, но мы не можем его туда перевести. В спецназ нельзя назначить по политическим мотивам. Это сразу будет ясно. Каждый коп знает, кто такой Нестор Камачо, теперь-то уж точно. А у нас сейчас сорок один кандидат в очереди в спецназ. Все добровольцы… и, конечно, конкурс! Никому не позволено вмешиваться в процедуру комплектования спецназа, даже начальнику полиции.

– Сорок с лишним копов желают туда попасть? – спрашивает мэр. – Сорока копам не терпится сигануть с шестого этажа и грохнуться на матрас, чтобы получить возможность лезть под пули?

Шеф стучит себя кончиками пальцев по лбу, красноречивый жест: «Не дружат с головой».

– Ты сам и ответил, Дио! «Не терпится под пули!» Вот так вот! Есть такой тип копов, которым нравится риск. Понимаешь, о чем я?

Мэр секунду грустно смотрит в никуда.

– Что ж… мне до лампочки, куда вы денете этого Камачо, только уберите его подальше от воды. Идет? И еще: куда бы вы его ни – как там это твое умное слово, «горизонтальный перевод»? – на какой бы горизонт вы ни перевели своего телеакробата, он должен кое-что сделать. Таково одно из условий.

– И что же?

– Матрас. Если, черт его дери, он такой любитель физкультуры и вы хотите, чтобы он и дальше действовал тут мне на нервы, тогда тащите его прямо на ту крышу – и покажите матрас!

На следующее утро Нестор звонит Джону Смиту.

– Джон, – спрашивает Нестор. – Как насчет чашки кофе? Хочу кое-что вам показать.

– Что?

– Не хочу рассказывать. Я должен показать, лично. Хочу увидеть вашу радостную улыбку.

– А вы сегодня, я смотрю, бодрячком. Когда я вчера уезжал, у вас было такое лицо – вам стоило посмотреть. Будто вас покидает последний друг.

Нестор:

– Святая правда. Но я устал злиться на каждого, кто от меня отвернулся. Что в злости хорошо – она заставляет шевелиться и не киснуть. Хотите знать, чем я занимался вчера после того, как вы уехали, и до начала дежурства? Я полез в Интернет и снял квартиру на Коконат-гроув. За три часа вечером в воскресенье. Злость – отличная штука, если только умеешь разозлиться как следует.

– Отличные новости, Нестор!

– Ну, квартирка убитая, тесная, и мы снимаем на пару с «художником-графиком», как он назвался, и мне до четырех утра пришлось слушать ор молодых дебилов, которые околачиваются на Гранд-авеню. Чисто мартовские коты. Знаете, как они орут, можно сказать, воют на улице по ночам… кошку хотят? Вот эти придурки так же. Слыхали когда-нибудь?

– Эй, а мы сегодня веселимся, а? – подтрунивает Джон Смит.

– Не веселимся, я же говорю. Я злюсь, – поправляет Нестор. – А кстати, где вы сейчас?

– Я в редакции.

– Ну, тогда отрывайте задницу и двигайте в город, встретимся в ресторане «Делла гримальда». Это рядом с вами.

– Хм, не знаю. Я же говорю, я на работе – и, кроме того, вы мне не кажетесь завсегдатаем «Делла гримальды».

– А я и не завсегдатай, в том-то и дело. Копы туда не ходят, а мне того и нужно, чтобы рядом не оказалось никаких других копов, когда я вам покажу, что добыл.

Долгий вздох… Нестор понимает, что лед тронулся.

– Ладно, в «Делла гримальде». А что там заказываем?

– Две чашки кофе, – говорит Нестор.

– Но «Делла гримальда» – настоящий ресторан. Нельзя прийти, занять столик и заказать две чашки кофе.

– Ну, я не еще не проверял, но могу спорить, что копу можно – и платы с нас не спросят ни цента.

Входя в «Делла гримальду», Джон Смит видит, что Нестор уже там, удобно расположился за столиком на двоих возле окна посреди дешево-крикливой роскоши зала – пьет кофе. Джон Смит подсаживается к нему, и очаровательная официантка приносит чашку и ему. Джон оглядывается по сторонам. Во всем зале, кроме них, только двое, сидят футах в сорока и, судя по всему, заканчивают обильную трапезу. На столе у них поблескивает целая флотилия всевозможных бокалов и батареи столовых приборов.

– Что ж, – говорит Джон Смит, – отдаю вам должное. У вас получилось.

Нестор жмет плечами и, вытянув из-под стула твердый конверт девять на двенадцать дюймов, подает Джону Смиту со словами:

– Не вопрос.

Открыв конверт, Джон Смит извлекает оттуда кусок картона, на который наклеена большая, примерно шесть на девять дюймов, фотография. Нестор наблюдает, как меняется лицо Джона Смита, когда до того доходит, чтó он держит в руках. Бледнолицый WASP не разочарован. Он переводит удивленный взгляд с фотографии на Нестора.

– Где, черт возьми, вы это нашли?

В его руке – цветная цифровая фотография высокой четкости: Сергей Королев за рулем огненно-красного спортивного «Феррари-503» – с Игорем Друковичем на пассажирском сиденье. У Игоря – напомаженные усы, которые тянутся вот до сих пор по щекам. Королев выглядит, как всегда, настоящей звездой, но взгляд любого зрителя сразу перепрыгивает на Игоря, Игоря с его усами. Усы – это действительно что-то особенное. Начинаясь под носом, они тянутся во-он докуда – удивительно далеко, – а концы он увлажнил и ссучил в острые пики. Игорь – крупный мужчина, на вид под пятьдесят. Одет в стиле «я художник»: рубаха с длинным рукавом, расстегнутая едва не до пупа и являющая миру широкую, поросшую шерстью грудь – почти такой же грандиозный праздник оволосения, как и усы.

– Помните, вы спрашивали, могу ли я пошерстить полицейскую картотеку? Эта фотография из окружного полицейского управления Майами-Дейд. Снято четыре года назад.

– Зачем они интересовались Королевым и Друковичем?

– Они не интересовались ими специально. Наверняка вы не знаете, но так делают все полицейские управления в Майами. Если видят подозрительную или просто очень необычную машину, ее останавливают под каким-нибудь предлогом: на пять миль превышена скорость, или номер начинается с определенных цифр, или регистрационный талон отваливается, за любую ерунду – и проверяют удостоверения личности у всех седоков и делают снимки вроде этого. Почему остановили машину Королева, мне неведомо, ну разве что она, конечно, необычная, еще какая, и стоит, похоже, бешеных денег.

Джон Смит не может отвести от фотографии глаз.

– Невероятно! – несколько раз повторяет он, а потом спрашивает: – Но как вы ее заполучили? Взяли да позвонили в полицию Майами-Дейд и спросили, что у них есть на Королева и Друковича, а они вам прислали это фото?

Нестор отвечает довольным смешком – как человек, причастный тайн, неведомых собеседнику:

– Нет, никто мне ничего не присылал. Я позвонил одному копу, с которым мы вместе служили в морском патруле. Такие вот вещи не добываются, если действовать через официальные каналы. Нужно подключать братство.

– Это как?

– Если у тебя есть где-то лично знакомый офицер и ты его о чем-нибудь попросишь, он сделает все, что может. Вот это и есть братство. Мой приятель еще…

– Господи, Нестор, – говорит Джон Смит, не отрываясь от разглядывания фотографии, – это же чудесно! Если придет момент и нам нужно будет доказать, что Королев все это время знал Игоря, так вот он катит с ним на пару в своей игрушке за полмиллиона долларов. Что нам нужно сейчас, так это немного информации о личной жизни Игоря. Мне бы хотелось встретиться с ним так… ну, знаете… невзначай.

– Ну, я как раз собирался рассказать вам, что еще передал мне мой товарищ. Этого нет ни в какой картотеке. Вообще-то, слухи чистой воды, но говорят – а этого Игоря ведь трудно не заметить, – говорят, он частенько наведывается в один стрип-клуб на Санни-Айлз под названием «Медок». Как насчет повысматривать пару усов в толпе шлюх?

Регата на День Колумба

Вторая неделя октября – и что? Огромная тропическая сковорода небес с прежней силой кипятит тебе кровь, опаляет плоть, превращает глазные яблоки в ноющие сгустки головной боли, если долго на что-нибудь смотреть, даже сквозь непроглядно-черные очки, которые они оба надели.

На переднем сиденье Норманова кабриолета ветер развевает Магдалене волосы. Но ветер горячий, как суп. Подставлять голову такому ветру – все равно что пить из горячего крана. Норман до предела поднял боковые стекла и на полную поставил кондиционер. Но в результате лишь вялые прохладные дуновения, время от времени лижущие Магдалене ноги.:::::: Да не раскручивай ты кондиционер, Норман! Ради бога, подними верх!::::::

Но она благоразумно не открывает рта. Норман не может без… шика – белый «Ауди A5», кабриолет с опущенным верхом… верх обязательно опущен… чтобы волосы развевались на ветру… его длинноватые светло-каштановые и ее длиннющие черные… волосы в мили длиной, вылетающие из-за сияющих солнечных очков на пол-лица, которые они оба надели… Солнечные очки обязательно – все это, догадывается Магдалена, ради шика.

Пару месяцев назад Норман прочел ей небольшую лекцию о шике. Тогда она не поняла, к чему. Строго говоря, тогда она вообще не знала, что такое шик. Теперь-то она не торопится сразу же спрашивать, что значит незнакомое слово. Просто позже ищет его в Гугле. Ага… шик… он диктует… вот сейчас… что, если у тебя не «Мерседес», не «Феррари» или, в самом крайнем случае, не «Порше»… надо компенсировать шиком. И если скромному «Ауди A5», как у Нормана, нужно добавить шика, то он будет ослепительно-белым, с опущенным верхом, а впереди будет сидеть по-настоящему красивая пара в больших сверкающих очках-стрекозах, ослепляющая всех и каждого своей красотой и элегантностью. Но чтобы вышло шикарно, нельзя упустить ни одной детали, а одна из них – опущенный верх.

В эту минуту здесь, на эстакаде Макартура, шик обходится слишком дорого. Магдалена просто обугливается. Перед съездом на Майами-Бич проплывает указатель «Фишер-Айленд». За последние два дня Норман, наверное, раз десять говорил ей, что держит лодку у пристани на Фишер-Айленде и что они заедут на Фишер-Айленд… Фишер-Айленд… Фишер-Айленд, чтобы сесть в лодку и отправиться на эту сегодняшнюю прогулку к Элиотт-Ки на регату в честь Дня Колумба. Магдалена явно должна была проникнуться важностью этого обстоятельства… до того явно, что она не посмела признаться, что впервые слышит о Фишер-Айленде.

Норман съезжает с эстакады и катит по пандусу к паромной переправе. Рядом с огромным, по меньшей мере в три этажа высотой, белым корпусом парома, уже причалившего к берегу, все кажется игрушечным.

На переднем плане выстроились три очереди из машин – видно, на контроль, к будкам охраны дальше по дороге. Зачем Норман пристраивается в хвост самой длинной очереди? Спросить – или это выдаст космические масштабы ее невежества?

Магдалена напрасно волновалась. Норману не терпится пояснить.

– Видишь вон ту очередь?

Он старательно вытягивает указательный палец и всю руку, будто до очереди не с пятнадцать футов, а целая миля. Огромные угольно-черные очки закрывают половину его лица, но Магдалена замечает зарождающуюся усмешку.

– Это слуги.

– Слуги? – переспрашивает Магдалена. – Слуги должны вставать в отдельную очередь? Никогда ничего подобного не слыхала.

– Слуги, массажисты, личные тренеры, стилисты, думаю, так. Остров – частная собственность. Принадлежит людям, у которых на нем недвижимость. Они могут задавать любые правила. То же самое, как закрытый поселок, только тут целый остров, а вместо ворот – паром.

– Да я и не слышала про такие закрытые поселки, где отдельный въезд для обслуги, – говорит Магдалена.

Она не понимает, почему эта история так ее злит.

– А как насчет медсестры? Предположим, меня вызвали к пациенту на Фишер-Айленд?

– Тоже туда, – отвечает доктор Льюис, все шире улыбаясь.

Похоже, его все это забавляет… особенно как он вывел Магдалену из себя.

– Тогда бы я не поехала, – говорит Магдалена заносчиво. – Я отказалась бы от этого пациента. Не желаю, чтобы со мной обращались как с прислугой. Я не прислуга. Я профессионал. Мне слишком непросто достался этот статус.

От ее слов улыбка Нормана перерастает в смех.

– Но ты нарушишь тогда клятву Гиппократа.

– Ладно, – говорит Магдалена. – А как насчет тебя? Если бы тебя вызвали на Фишер-Айленд, тебе тоже было бы в ту очередь?

– Никогда не слыхал, чтобы психиатров вызывали на дом, – отвечает Норман. – Но полностью исключить такое нельзя.

– И тебе пришлось бы в ту очередь?

– Формально да, – соглашается Норман. – Но, естественно, я бы проскочил в объезд очереди и заявил: «Срочный вызов». Еще ни разу не слыхал, чтобы у кого-то хватило духу потребовать от врача соблюсти протокол, когда врач заявляет, что он по срочному вызову. Нужно просто вести себя так, будто ты Господь Бог. А врач и есть бог, когда нужна неотложная помощь.

– Беда в том, что ты сам в это веришь, – сердито комментирует Магдалена.

– Ххыххх Хокхокхок хок хок! Смешная ты. Ты в курсе? Но тебе не о чем беспокоиться. Всякий раз, как поедешь на Фишер-Айленд, ты будешь со мно-о-ой-йхх-хы-ы-хок хок хок хок!

– Ха-ха, – говорит Магдалена. – Я животики надорвала от смеха.

Нормана это веселит еще больше.

– Я тебя не в шутку возбудил, а, детка…

Магдалену это бесит. Норман ее дразнит.

– Ну, если хочешь знать правду, – продолжает Норман, – мне не придется изображать Бога в очереди для персонала. Видишь вот этот медальончик?

Круглая блямба размером с двадцатипятицентовик, но не такая толстая, изнутри приклеенная к ветровому стеклу в верхнем левом углу.

– Это медальон собственника. Наша очередь только для собственников. Ты сейчас в высшем обществе, девочка.

Магдалена досадует пуще прежнего. Ей резко становится безразлично, подумает ли Норман, что она темная.

– А что это должно значить – собственник?

Норман ухмыляется ей в лицо.

– Это должно значить и, строго говоря, значит, что у тебя есть на этом острове недвижимое имущество или что ты владеешь собственностью.

Магдалена уже зла не на шутку. Норман издевается над ней – одновременно заваливая незнакомыми словами. За каким чертом нужен этот медальон? Что за чертовщина это «недвижимое имущество»? Чем отличается от «собственности»? Что за черт этот «собственник»? Откуда она все это должна знать?

Ее негодование отбрасывает к черту все приличия.

– Не сомневаюсь, ты сейчас скажешь, что у тебя на Фишер-Айленде есть домик. Ты просто забыл сообщить, так, да?

На сей раз весельчак доктор, похоже, понимает, что Магдалена по-настоящему злится.

– Нет, не скажу. Скажу только, что у меня есть медальон и удостоверение собственника.

Норман вынимает из нагрудного кармана рубашки небольшую карточку, торопливо показывает Магдалене и сует обратно.

– Ага… но если у тебя нет там дома, как вышло, что у тебя есть все эти штуки… удостоверения… и ты весь такой «высшее общество», как ты выразился?

«Ауди» продвигается на несколько футов и вновь замирает. Норман оборачивается к Магдалене, хитро улыбается… и подмигивает, блестя глазами. Улыбка того типа, что обещает: «А сейчас я открою тебе маленький секрет».

– Ну, скажем, я принял кое-какие меры.

– Это какие?

– О… Оказал кое-кому весьма немалую услугу. В общем, у нас с ним quid pro quo[23]. Можно сказать, что это…

Норман показывает на медальон.

– …это quid за мое quo.

Он страшно доволен собой… quid pro quo… Магдалена смутно помнит, что слышала этот термин, но она ни в зуб ногой, что он может означать. Теперь уже каждый новый термин, которым Норман в нее кидается, разжигает в Магдалене неприязнь. Но самое ужасное, он-то и не замечает, что заваливает ее новыми словами. Похоже, он думает, что Магдалене они все известны, как любому образованному человеку. И почему-то от этого только хуже. Соль на рану, вот точно.

– Ладно, мистер высшее общество, – говорит Магдалена. – Считай, я все поняла. А вот эта ближняя очередь?

Норман, похоже, решил, что Магдалена успокоилась. Он со значением улыбается и поясняет:

– Это для тех, кого ты можешь назвать haute bourgeoisie.

Это уже через край. Он опять за свое. Что такое bourgeoisie, она более-менее представляет, но что такое это «от»? Да и пес с ним! Возьму и спрошу!

– Что за чертовщ…

– Это арендаторы, постояльцы отелей и гости.

Норман, резвясь и восхищаясь системой социальных рангов Фишер-Айленда, пропускает ее слова мимо ушей. Он никогда не слышал от Магдалены бранных слов, даже «какого черта», и в этот раз тоже не слышит.

– И если у кого-то из них нет удостоверения – например, он только едет заселяться в отель, – его не пропустят, пока не свяжутся с отелем и там не подтвердят, что ждут этого человека.

– Норман, ты вообще понимаешь, как…

Но его не остановить:

– Они фотают его и фотают номер машины, даже если у чела есть карточка из отеля. И я тебе еще кое-что скажу. В отелях никто не может платить наличными или кредиткой. Вообще никто на острове это не может. Тебе только записывают сумму долга… на твое удостоверение. Весь остров – это один громадный частный клуб.

Магдалена в нарочитом гневе широко взмахивает рукой, как бы захватывая все происходящее у парома, и Норман от удивления на миг замолкает, давая ей вставить слово.

– Ну, разве не прелесть, – говорит Магдалена. – У нас тут высшее общество, «средний класс» и низы… бим, бим, бим… и такие, как я, – это низший слой.

Норман хихикает, не замечая в ее словах иронии.

– Нуф-ф-ф… не то чтобы низший. Скорее «нижний средний». Если кто настоящий низший класс, типа: ремонтники, строители, садовники или любой работяга с грузовиком или на любой машине с надписями – ну, не знаю… пицца, ковры, сантехник, да мало ли – ты вообще не можешь попасть на этот паром. Для них ходит другой, он причаливает к другому концу острова. – Норман машет куда-то на запад. – Отходит прямо из Майами. Я его не видел, но так понимаю, это просто здоровенная старая баржа.

– Норман… Я… знать не знаю… про твой Фишер-Айленд…

«Ауди» снова в движении. И останавливается на сей раз уже у контрольной будки.

Путь преграждает черно-белый шлагбаум. Охранник в форме и с револьвером – а, нет, это сканер – становится перед машиной и наводит свое оружие на номерной знак, затем на медальон. Увидев за рулем Нормана, он расплывается в улыбке и говорит:

– Эге-гей, док.

Подходит к водительской двери.

– Я вас видел по телику! Да! Вы молодцом! Что за передача, забыл.

– Наверное, «60 минут», – подсказывает доктор Льюис.

– Точно! – восклицает охранник. – Там что-то было про… ну, забыл. Но я увидел вас и говорю жене: «Ой, смотри, доктор Льюис!»

Тут добрый доктор делает серьезную мину и говорит:

– А теперь позвольте спросить, Бак: надеюсь, вы позвонили доктору Ллойду, как я вам советовал.

– А, я позвонил! Помогло моментально! Не помню, что он выписал.

– Наверное, эндомицин.

– Да, точно, его, эндомицин!

– Что ж, я рад, что он подействовал, Бак. Доктор Ллойд – король в своей области.

Норман вынимает из кармана удостоверение собственника, но его приятель Бак едва скользит по нему взглядом. Машет Норману проезжать и напутствует:

– Приятно отдохнуть!

Доктор Льюис растягивает лицо в самодовольной, как теперь понимает Магдалена, улыбке.

– Заметь, что Бак даже не заглянул в будку. А он должен был посмотреть, что там показывает экран. А там должна быть фотка собственника, забитого в базу, рядом с картинкой, которую он получает со сканера. И также номер медальона и номер в базе. И еще заметь, что наша очередь на паром въезжает первой, а это значит, что и выедет на том берегу тоже вперед всех.

Он смотрит на Магдалену, явно ожидая восторгов. Она не может придумать, что ему сказать. Какая вообще разница? Этот переход на пароме до острова его грез займет чуть больше семи минут.

– Мы с Баком приятели, – продолжает Норман. – Ты знаешь, невредно запоминать имена этой публики и поболтать иной раз. Они воспринимают это как знак уважения, а проявив к людям немного уважения, можно многого добиться.

Для Магдалены «Бак» означает еще кое-что. Латино ни в коем случае не могут звать Бак. Это насквозь англосское имя.

На пароме они оказываются почти во главе одной из колонн собственников. Нормана это обстоятельство приятно возбуждает.

– Если выглянуть, то за передней машиной увидишь остров.

Магдалене уже плевать на этот проклятый остров с высокой колокольни. По какой-то причине, которой она не может подобрать название, остров сам по себе вызывает в ней враждебность. Фишер-Айленд… да если бы он вдруг погрузился на дно бухты Бискейн, Магдалену это не встревожило бы ни на миг. Но она все равно выглядывает. Видно ей в основном крыло черного «Мерседеса», стоящего впереди, и крыло бурого «Мерседеса», возглавляющего соседний ряд. Между тем и другим виднеется… что-то. Наверное, Фишер-Айленд… то немногое, что можно разглядеть… Он не кажется Магдалене особенно замечательным зрелищем.

Она забирается обратно и замечает:

– Я так понимаю, Фишер-Айленд – это очень…

Ее разбирает желание выбрать слово порезче, чтобы немного сбить с Нормана его упоение новым статусом, но она сдерживается и договаривает:

– …очень англосское место.

– Ой, не знаю… – отвечает Норман. – Наверное, я просто не рассуждаю в таких категориях.:::::: Черта лысого ты не рассуждаешь.::::::

– Надеюсь, и ты не рассуждаешь. Куда мы едем, там не нужно считать англосов и латиносов, чтобы удостовериться, что они есть. Латиносы правят всей Южной Флоридой. И в политическом плане, и все самые успешные бизнесы тоже у них. Это меня не парит.

– Ну ясно, не парит, – язвит Магдалена. – Потому что ваши правят всей остальной страной. По-твоему, Южная Флорида – это маленькая копия… копия… копия Мексики или Колумбии, такой страны…

– Да нет! – не соглашается Норман. И снова расплывается в широкой улыбке. – Значит, теперь я – это «ваши»? Я когда-нибудь тебе говорил про «ваших»?

Магдалена понимает, что сорвалась. Ей неловко. Самым сладким голосом, какой только ей по силам сейчас, она воркует:

– Конечно нет, Норман.

Укладывает голову доктору на плечо и двумя руками гладит его руку выше локтя.

– Прости. Ты же понимаешь, я не в том смысле. Мне так повезло уже просто… быть с тобой… Ты меня простишь? Мне стыдно.

– Да нечего тут прощать, – отвечает Норман. – Мы не берем в эту поездку никакого тяжелого багажа. Прелестный денек. Нас ждут приключения, которые развлекут и удивят тебя, как ничто в прежней жизни.

– Это какие? – Магдалена торопится добавить: – …дорогой.

– Мы пойдем в море… смотреть регату!

– И что я там увижу?

– Не скажу. Ты должна это прожить.

Разумеется, их колонна, колонна избранных, собственников, первой съезжает на берег по ту сторону пролива, на землю легендарного Фишер-Айленда. Норман не может удержаться и снова напоминает Магдалене, что они – в числе избранных.

:::::: Ладно, все путем. Не буду зацикливаться. Он как мальчишка увлечен этими штуками: престиж и прочее… А в «60 минутах» держался так уверенно. На национальном телевидении!::::::

С парома они едут на восток по улице под названием Фишер-Айленд-драйв. Норман с удовольствием объясняет, что это вообще-то единственная улица Фишер-Айленда. Да! Единственная! Большой петлей она опоясывает весь остров. Да, куча дорог отходит от нее, как ты можешь видеть, но это все частные дороги, ведущие на частную территорию.

Вокруг совсем не буйствует тропическая зелень, как того ждала Магдалена. Много пальм… и сплошные морские виды… но где же все усадьбы, которые она навоображала? Мелькнула горстка маленьких домиков, которые, сказал Норман, зовутся каситы – каситы! Она приехала на этот недоступный простым смертным Фишер-Айленд, чтобы увидеть каситы?.. Хотя ей следует признать, что эти немного поизящнее, если к каситам вообще приложимо это определение, чем каситы в Хайалии.

Мелькает несколько больших домов с ухоженными зелеными лужайками и длинными рядами кустов и удивительных цветов – бугенвиллий? – но в целом остров кажется большим многоквартирным домом. Обнаруживается даже парочка скучных современных многоэтажек… стекло… стекло… стекло… стекло… плоский фасад… плоский фасад… смазанный плоский фасад, но гораздо больше тут невысоких зданий, с виду – постарше и поизящнее… белые стены… много дерева… Можно вообразить, что они тоже часть тропического рая, но это будет непросто. И вдруг – ого! А вон и усадьба! Огромный особняк – так ведь оно зовется, особняк? – на вершине холма, с таким обширным и великолепным парком, что из движущейся машины и не охватить взглядом… Громадные баньяны, с частоколом изогнутых стволов и необъятными кронами, поднимающимися в небо выше всех известных Магдалене деревьев, выглядят совершенно доисторическими…

Норман явно упивается собственным всезнанием. Место называется «Усадьба Вандербильта», но теперь здесь гостиница «Фишер-Айленд отель энд ресорт». Указывая, Норман машет рукой так, будто здесь все принадлежит ему. Магдалену порядком достало, что его так распирает от удовольствия. Это удовольствие – часть какого-то… плана, который Магдалене невыносим.

Почти сразу за отелем дорога приводит их в гавань Фишер-Айленд-марина. Что ж, впечатляет. Больше ста судов, в основном настоящие яхты, стоит у причала на слипах – Норман так сказал, «на слипах», – многие добрых сто футов в длину, а иные и гораздо больше. Все вокруг как будто излучает… богатство… пусть Магдалена даже отдаленно не представляет, кто здесь кто. Куча рабочего люда снует с корабля на корабль и по деревянным – мосткам? – между слипами. Пестрота флагов, перекличка игривых названий, начертанных на носах сияющих белоснежных судов: «Милашка», «Унесенная ветром», «Bel Ami», череда пухлых, гладких, маслянистых, зобастых судовладельцев – так думает Магдалена, – которых Норман приветствует так небрежно, так дружески: «Привет, Билли», «Привет, Чак», «Привет, Гарри» и «Привет, Клив», «Привет, Клейборн», «Привет, Клейтон», «Привет, Шелби», «Привет, Тэлбот», «Привет, Гован»…:::::: но они все сплошь Баки да Чаки – американос! Все до одного!::::::

В этот момент Норман как раз произносит очередное «Привет, Чак!». Еще один Чак! Чак и Бак! Подходит крупный мясистый краснолицый малый… в спецовке с закатанными рукавами и в бейсболке, и то и другое – с надписью ФИШЕР-АЙЛЕНД-МАРИНА.

– Приветствую, доктор Льюис! Как жизнь, еще стоит? О, прошу прощения, мэм. – Он заметил позади Нормана Магдалену. – Не хотел («Не хэл») вас смутить.

Его круглое лицо краснеет пуще прежнего. Магдалена не понимает, что он имеет в виду.

– Чак, – говорит Норман, указывая на Магдалену, – это Магдалена, мисс Отеро. И, Магдалена?.. Чак. Чак здесь докмейстер.

– Сердечно рад, мисс Отеро, – говорит Чак.

Магдалена едва заметно улыбается. Этот Чак еще и не простой американо. Образцовый. Настоящий крэкер[24]. В ней опять закипает враждебность.

Чак спрашивает Нормана:

– Идете в море? («Эте в морь?»)

– Да вот, думал прокатить Магдалену на сигаретнице, показать, как оно, – отвечает Норман. – Надо посмотреть, горючего, наверное, маловато. У нас концы неблизкие.

– Без проблем, доктор Льюис. Как пойдете, подойдете вон туда, Харви все сделает («Без праам, доктор Лус»).

Голос Чака действует Магдалене на нервы.

:::::: И Харви тоже явно не может оказаться латино.::::::

Чак оборачивается и кричит:

– Эй, Харви!

Норман хихикает, надувает щеки, растопыривает локти, согнув руки и сжав кулаки, и говорит Магдалене:

– Чак – монстр, правда?.. И один из милейших парней во всем мире.

От этих кривляний Нормана Магдалену слегка мутит.:::::: Да, и вы братья, правда?:::::: Она гадает, понимают ли эти двое, такие разные во многих смыслах, что принадлежат одному племени… да, слегка мутит. Ей хочется поскорее сбежать с Фишер-Айленда.

Норман ведет ее по узкому деревянному настилу и машет рукой на лодку в одном из доков.

– Ну, вот она… Не самый большой корабль в гавани, но могу тебе гарантировать кое-что другое. Он самый быстрый. Вот увидишь.

Рядом с другими судами лодка Нормана кажется малышкой, но у нее стремительный обтекаемый современный силуэт. Как у гоночной машины. И она напоминает Магдалене Норманов кабриолет. У лодки тоже нет крыши. А места внутри еще меньше, чем в «Ауди». Спереди – два глубоких сиденья. Как называется водитель лодки? Магдалена не знает. Может быть, пилот?

Или капитан? Позади еще два ряда сидений: подушки из бурой кожи с темно-красными кантами. Или в открытые лодки вроде этой кожаных сидений не ставят? Выглядит в любом случае как настоящая кожа. При таком тесном салоне корпус лодки кажется гораздо длиннее, чем оно есть на самом деле. Корпус белый, по обоим бортам от носа к корме тянется аккуратная полоса кофейного цвета, обведенная красным поверху и понизу, шириной шесть-восемь дюймов. На полоске ближе к носу жирными, но не выше трех-четырех дюймов, белыми буквами с такой же красной обводкой выведено: «гипоманьяк». Буквы резко заваливаются вперед.

– Это название корабля… лодки – «Гипоманьяк»?

– Ну это такая профессиональная шутка, – поясняет Норман. – Слыхала о маниакально-депрессивном психозе, правда?

– Да, – сухо подтверждает Магдалена.

Это не на шутку выводит ее из себя.:::::: Я профессиональная медсестра, и он спрашивает, знаю ли я, что такое маниакально-депрессивный психоз.::::::

– Вот, – продолжает Норман, – у меня куча пациентов с маниакально-депрессивным, биполярники, и все до одного – там и женщины встречаются, кстати, – говорят, что когда они в гипоманиакальной стадии – «гипо» значит «низкий»:::::: Ой, спасибочки, объяснил, что такое «гипо»:::::: – когда они в стадии, на которой еще не начинают говорить и творить всякие безумства, то, говорят, это абсолютное блаженство. Все чувства обостряются. Стоит им услышать что-то слегка забавное, катаются от хохота. Чуточку секса? Один несчастненький оргазм, и они думают, что это кайрос, полное и окончательное блаженство. Им кажется, будто они все могут и легко размажут всякого, кто вздумает чинить им неприятности. Работают по двадцать часов в сутки и уверены, что творят чудеса. На дороге они короли, а когда сзади кто-нибудь начинает дудеть, выскакивают из машины, потрясая кулаками, и орут: «Засунь свой гудок себе в жопу и сыграй “Джингл беллс!”, педрила!». Один пациент мне рассказывал вот точно такой случай, и тот парень в другой машине не посмел сказать слова поперек, потому что решил, будто имеет дело с психом, – как оно в точности и было! Тот же пациент сказал, что, если кто научится продавать гипоманию в розлив, тот в один день станет богатейшим человеком на Земле.

Норман машет в сторону надписи.

– И вот моя сигаретница зовется «гипоманьяк».

– Сигаретница?

– Ну такие давно делают. Постоянно рассказывают, как раньше их использовали для контрабанды сигарет из-за высокой скорости хода. Не знаю только, какому кретину придет в голову морочиться контрабандой сигарет.

– А какая скорость?

Снова та улыбочка. Норман горд собой.

– Не скажу, а покажу. Видишь, какой длинный нос? Там два роллс-ройсовских мотора по тысяче лошадей каждый, тысячи фунтов тяги.

Долгая пауза.:::::: Но это две тысячи фунтов, а две тысячи фунтов – это тонна… Я бы не подумала, что и вся-то лодка столько весит… и Норман какой-то не такой… перевозбужденный. Зачем я в это впуталась? Но как его попросить…::::::

Наконец:

– Но не трудно ли водителю – так называется? – управляться со всем этим, в смысле, с такой мощью?

Норман отвечает кривой улыбочкой, как бы давая понять: «Я знаю, к чему ты ведешь. Можешь не тратить время на околичности».

– Не бойся, малыш, – говорит он. – Я знаю, что делаю. Если это тебя немного успокоит, так у меня есть удостоверение судоводителя. Не могу сказать точную цифру, но я на этой лодке ходил по бухте сто раз, тыщу раз. Давай договоримся. Мы пойдем в море, но если тебе что-то не понравится, мы развернемся и пойдем обратно.

Магдалену это не успокаивает, но, как и многим, ей не хватает смелости признаться, что она трусит. Вымученная улыбка.

– Нет, нет, нет. Просто я не знала, что бывают такие мощные… катера?:::::: А может, «катер» – это хило? Не обидится ли Норман?::::::

– Не бойся, – повторяет Норман. – Запрыгивай. Гнать не будем.

Одним махом перелетев через ограждение, Норман первым запрыгивает в свой гипоманиакальный челн и галантно помогает взойти на борт Магдалене. Садится к рулю, что прямо под ветровым стеклом, Магдалена – рядом. На ощупь – точно кожа…

Норман включает зажигание, и моторы, ожив, дико ревут, пока Норман не сбрасывает газ. Магдалена вспоминает хайалийских мотоциклистов. Те, кажется, только ради этого рева и живут.

Норман задним ходом осторожно выводит лодку из дока. Двигатели глухо ворчат. А Магдалена вспоминает теперь дамочку, что жила в Хайалии по соседству. Та выгуливала на поводке питбуля. Пес по виду весил не меньше хозяйки. И был похож на акулу. Мозгов у него не было вообще – только пара глаз, пара челюстей и чутье на кровь, текущую в человеческих сосудах. В конце концов он загрыз пятилетнюю девочку, вырвал ей руку из плеча и объел полголовы, начав с щеки, глаза и уха и затем прокусив череп. Многие соседи потом признавались, что, как и Магдалена, боялись безмозглую тварь. Но никто из них, как и она сама, не отважился пойти и сказать, что полоумный пес их до смерти пугает.

И вот снова у нее то же самое: моторы безмозглого «Гипоманьяка» рычат глухим рыком, глухим рыком, глухим рыком, глухим рыком, глухим рыком, на поводке на поводке на поводке… и лодка медленно идет к выходу из гавани и к Харви-крэкеру, Харви-крэкеру, Харви-крэкеру…

И вот крэкер Харви заправляет сигаретницу топливом. По рокоту двигателей даже на холостом ходу Магдалена догадывается, что бензин они должны жечь в невероятном объеме. Ее коробит. Эта зверюга без мозгов. И Харви-крэкер без мозгов. Лицензированный судоводитель доктор Льюис не без мозгов. Зато псих. Магдалена поняла это по его поведению перед интервью для «60 минут» – но потом, на записи, он был само благоразумие и хитроумный тактик. Теперь же страх Магдалены зачеркивает прошлые заслуги Нормана. Если он пустится на какие-нибудь глупости в этой шлюпчонке на анаболиках, у него не останется возможности оправдаться.

Выход в бухту Бискейн представляет собой ворота в бетонной стене, возвышающейся на шесть футов над водой и перегораживающей гавань. Пока они идут сквозь них, на самом малом ходу, Норман оборачивается к Магдалене и, указав на стену, поясняет:

– Волноотбойник!

Ему приходится почти кричать. Даже на такой скорости из-за рева моторов, да шума других лодок в бухте, да ветра, пусть не сильного, приходится заметно повышать голос, чтобы тебя услышали. Магдалена даже отдаленно не представляет, что может значить «волноотбойник». И только кивает. К этому моменту белые пятна в лексиконе занимают на ее лестнице тревог далеко не самое высокое положение. Ее не страшит плавание по бухте. У отца тоже была моторная лодка – одна из тех, что гордо возвышаются на прицепах по всей Хайалии. Магдалена сквозь темные стекла очков смотрит на воду. Обычный пейзаж бухты Бискейн в славный солнечный денек, крошечные осколки слепящего солнца хороводами порхают по волнам… и все-таки настроение Магдалены падает, падает, падает… Она полностью подчинена воле… гипоманьяка! Именно таков диагноз Нормана – если не хуже! Он считает себя неуязвимым! Именно это помогло ему разгромить Великого инквизитора! Но море – не та стихия, где прокатывают подобные штуки. И Магдалена это допустила! Чисто по малодушию! Ей было неловко сказать: «Я боюсь – и я не хочу ехать».

В эту самую минуту Норман, сжимая руль обеими руками, лихо сверкает глазами на Магдалену и вопит:

– Ну ладно, малыш, ДЕРЖИСЬ КРЕПЧЕ!

Урчание двигателей моментально превращается в грохот взрыва. Это даже не звук – это сила. Он пронзает тело Магдалены, бренчит ее ребрами и сотрясает всю изнутри. Прочие чувства отключаются. Ей кажется, закричи она, крик не сможет вылететь изо рта. Нос лодки задирается вверх. Да так высоко, что Магдалене не видно, куда они движутся. Видно ли Норману, за рулем-то? А если и видно, будет ли от этого хоть малейший толк? Магдалена понимает, что творится, хотя ей не доводилось раньше ходить на такой лодке. Тут предполагается… великий момент. Лодка летит вперед, стоя на хвосте. Ну, балдеж… Это как бы должно волновать. Девочки должны визжать от восторга и страха. Магдалена чувствует себя как в подростковые годы, когда мальчики настойчиво стремились показать, какие они лихачи на дороге. Такое ухарство никогда не вызывало у Магдалены ничего, кроме досады на пустых и пошлых юнцов с их бессмысленной страстью гонять сломя голову. Норману – сорок два, но с ним Магдалена переживает ровно те же эмоции. Пустой и пошлый мужичок за сорок! Бессмысленные страсти! Когда это кончится? Ведь морской патруль, где Нестор, гоняется как раз за такими придурками! Но и мысль о Несторе ничего в ней не будит.

Наконец Норман сбавляет газ, и нос лодки ложится на воду. Норман вопит:

– Ну как тебе?! Семьдесят две мили в час по воде! Семьдесят две!

Магдалена даже не пытается отвечать. Только улыбается. Гадая, выглядит ли ее улыбка такой фальшивой, какой она ее чувствует. Самое главное – делать вид, что тебя это ни капли не трогает. Малейший признак волнения – и Норман не преминет повторить. Нос лежит на воде, но «Гипоманьяк» не режет воду, как другие катера и лодки… И не скользит по ней, как парусники… Ой, смотри-ка на вон тот! Какой большой! Может, это… яхта? В представлении Магдалены яхта – это обязательно большое судно с огромными парусами… В этот сияющий день все парусники – как вспышки белого холста по бухте… искрящейся солнечными вспышками на каждой морщинке поверхности отсюда и до горизонта… но, конечно, Магдалене не до разглядывания деталей… Прогулочная скорость на сигаретнице, по понятиям Нормана, – это пятьдесят пять миль в час вместо семидесяти… на таком ходу лодку мотает и подбрасывает… и бросает вперед… гипоманиакальными подскоками… и подскоками… Гипоманьяк у руля подскакивает и летит над водой… и кого ни заметит Магдалена, все тут же летят мимо. На лице Нормана – улыбка ошеломления от самого себя. Обе руки на руле… Ему нравится поворачивать лодку в стороны… сюда – расходясь со встречными судами… туда – обгоняя попутные.

Никого из встречных и попутных дикая скачка «Гипоманьяка» не впечатляет, как самого Нормана. Даже его пассажирка остается равнодушной. Только Норман… только Норман… С других лодок на них косятся, зыркают, качают головами, бросают непристойные жесты, кто пальцем, кто всей рукой – на! на! – машут большим пальцем вниз, кричат – судя по искаженным лицам, сердито. Конечно, экипажу «Гипоманьяка» не слышно ни слова. Уж точно не Норману там, за штурвалом. Он подается вперед с кожаного пилотского сиденья, проживая наяву счастливую мечту.

Терпит он недолго. Еще дважды оборачивается к Магдалене с криком «ДЕРЖИСЬ!..» и скалится, будто говоря: «Хочешь еще подрожать? Ты села к правильному капитану!» Еще дважды выжимает газ до отказа. Еще дважды нос лодки задирается к небу, и Магдалену внезапным рывком откидывает и вдавливает в сиденье, и она снова и снова думает, какой была дурой, что вообще согласилась на эту поездку. Дважды лодка бросается вперед с гипоманиакальной похотью к верховенству и рисовке. Еще два раза стоящие на якоре суда летят мимо размытыми пятнами. Во второй раз спидометр показывает восемьдесят миль в час, и Норман торжествующе тычет кулаком в небо и бросает быстрый взгляд на Магдалену. Быстрый, потому что даже гипоманьяк не отваживается на такой скорости править не глядя.

Наконец Норман сбрасывает газ, нос лодки ложится на воду, и Магдалена говорит про себя:::::: Только не нужно поворачиваться ко мне, оскаливаться этим твоим оскалом и говорить: «Угадай, какая была скорость!» и после этого делать такую рожу, будто все должны тут же выпасть в осадок.::::::

Норман поворачивается к ней с улыбкой изумления собой и произносит:

– Самому не верится! – Он указывает на приборную панель. – Ты видела?! Я же вроде не слепой?! Восемьдесят миль в час! Клянусь, даже не слыхал, чтобы сигаретница могла так летать! Я прямо чувствовал эти восемьдесят! Уверен, ты тоже!

Норман сверкает на нее взглядом, в очередной раз намекающим на восторженную реакцию.:::::: Отвечай как угодно, только не этим, иначе он никогда не перестанет. Лопается от гордости.:::::: Магдалена отвешивает Норману принужденную мертворожденную улыбку, от которой любой нормальный мужчина окаменеет. Норману это – лишь легкий холодок.

Двадцать миль до Элиот-Ки сигаретница пролетает только так. Норман с Магдаленой понимают, что прибыли, еще не видя самого острова, и как раз именно поэтому. Остров заслонен разношерстым скопищем судов, растянувшимся, по крайней мере, на полмили… на глаз, их здесь тысячи, тысячи – какие-то на якоре, какие-то связаны вместе борт к борту, до десятка в ряд. Между большими судами снуют юркие моторки… А это что? Оказывается, каяк… на носу гребец стоя орудует веслом. Позади него развалились парень и девчонка с пластиковыми стаканчиками в руках.

Волны музыки из бог весть скольких мощных динамиков катятся над водой – рэп, рок, раннин-рок, диско, метробилли, реггей, сальса, румба, мамбо, монбак – и сталкиваются на фоне громкого и беспрестанного гула двух тысяч, четырех тысяч, восьми тысяч, шестнадцати тысяч легких, исторгающих крики, визг, вопли, завывания, смех, больше всего смех смех смех смех смех смех, натужный смех людей, показывающих, что именно здесь происходит все самое интересное и они находятся в самом центре событий… Встречаются суда с двумя и тремя палубами, большие корабли, и повсюду видны подпрыгивающие и раскачивающиеся – танцующие – человеческие силуэты… и Норман ведет сигаретницу в глубь мешанины судов, и идет тихо, совсем тихо, и тысячесильные моторы рокочут рокочут рокочут так глухо, глухо, глухо… вокруг этой яхты… между этих двух… вдоль строя лодок, связанных бортами, близко, так близко… вглядываясь в людей… которые танцуют и пьют, визжат и смеются, смеются, смеются, смеются, смеются – мы здесь, мы здесь, где все происходит… происходит… происходит… происходит… под пульс – непременный пульс – октофонических динамиков, плюющих наэлектризованные ритмы, ритмы, сладостритмы, и певицы, а здесь только женские голоса, и сами превращаются в глухую пульсацию… без мелодии… только сладостритмы… басовые струны, барабаны, ритм-девчонки…

Чем ближе они подходят к острову – а он все еще не виден, – тем больше встречается им лодок, связанных бортами в самом широком месте палубы. Так получается одна большая общая гульба, хоть палубы и на разном уровне. Девица в стринг-бикини – с пышной копной светлых волос – раскачивается на краю палубы там, где связаны две яхты, и визжит от… От чего она визжит? от страха? из кокетства? ради флирта? от чистой радости быть там, где происходят события? И парни бросаются к ней и тянут руки поддержать. Другая девица в стринг-бикини ловко перепрыгивает с яхты на яхту. Парни одобрительно и чуть насмешливо гомонят, а один не переставая вопит: «Стал бы, стал бы!»… и динамики бьют бьют бьют ритм и ритм и ритм и ритм.

:::::: Что это придумал Норман?:::::: проходя вдоль ряда связанных яхт, он резко бросает в топку добрую порцию горючего, и моторы в тысячу сил РЕВУТ, и с палуб все смотрят на них и приветствуют криками, пьяными и насмешливыми. Здесь много и мелких лодок, путающихся туда-сюда в куче кораблей… ялики, моторки, и то и дело каяк – тот самый каяк! – парень на носу теперь пьяно распевает… какую-то песню… а парочка позади пьяно вытягивает ноги, одну, потом другую… и Магдалена, выглянув, видит девицу, как та лежит на боку… ее голую задницу с плетеной веревочкой бикини между ягодиц, и видит парня в мешковатых пляжных шортах, подсунувшего девице под голову руку и сжимающего ее плечо. С виду ужасно неудобно: пытаться улечься на дне каяка… Половина девушек, танцующих на палубах – на всех палубах – в стрингах… разрезающих зад на пару идеальных дынек, только-только созревших для сбора… и вон та девица, не дальше чем в десяти футах от них, по лесенке выбирающаяся из моря на борт двухпалубной моторной яхты, – ее ягодицы, ее филейная часть, ее, ее… ее… жопа – ни одно другое слово не годится и не передает образа – совсем засосала лепесток красных стрингов, так что Магдалена не сразу замечает, что трусы вообще есть… Мокрые волосы девушки слиплись в массу, стекающую много ниже лопаток, и, хотя от воды они стали темными, Магдалена готова спорить, что перед ней блондинка – las gringas, – их такая пропасть на этих яхтах! В танце светлые волосы разлетаются. И вспыхивают, когда те запрокидывают головы верещать… выделываться… смеяться, смеяться, смеяться, смеяться на палубе, где все происходит… возле Элиот-Ки… на секс-регате, в самой гуще которой оказалась Магдалена, и разжигают в ней, вопреки всякому здравому суждению, желание показать им всем – всем эти gringas! – чем богата она сама. Магдалена выпрямляется на сиденье, ставит спину по струнке, втягивает живот и откидывает назад плечи, чтобы груди идеально стояли, и ей хочется, чтобы все esos gringos y gringas пялились на нее, а она бы перехватывала их взгляды… вон тот!.. а тот?.. и вон тот, подальше?..

Норман бросает в глотки моторов новую дозу горючего, и в этот раз они отвечают настоящим РЕВОМ, а Норман принимается свойски улыбаться сразу всем и никому, указывать и махать – в пустоту, насколько видит Магдалена, и реветь моторами еще громче и дольше, и снова утихомиривать их.

– Норман, что ты… вытворяешь? – спрашивает Магдалена.

Хитрая улыбочка.

– Увидишь. Тебе нужно только сохранять соблазнительный вид, как сейчас.

Норман выпячивает грудь, восхищенно изображая Магдалену. Та, против желания, довольна.

Следующий строй кораблей, который они объезжают,::::: зачем?:::::: длиннее всех прежних. Магдалена насчитала тринадцать штук – или четырнадцать? – всё это крупные яхты, а на краю два парусника, один из них – шхуна с огромными парусами. Эта роскошная связка яхт возбуждает Нормана. Он пускается во все тяжкие, играя акселератором, от ворчания до РЕВА… разбрасывая широкие самонадеянные ухмылки… салютуя воображаемым людям…

Они прошли до половины строя, когда парень с палубы одной яхты кричит:

– Эй, мужик! Не тебя я недавно видал по телику?

– Может быть! – отвечает Норман с широкой дружелюбной улыбкой.

– «60 минут», точно? – кричит парень.

Теперь Магдалене его видно.

– Ты отжег, чувак! Уделал этого еблана… отымел, типа, по полной программе!

Насколько видно Магдалене, это симпатичный паренек – двадцати с небольшим. – У него длинные густые волосы, зачесанные назад, как у Тарзана, выгоревшей на солнце львиной гривой, и ровный загар, на фоне которого крупные белые зубы парня при каждой улыбке будто вспыхивают. А улыбается он постоянно. Страшно доволен, что на него смотрит знаменитый телевизионный доктор-шмоктор… как там его зовут?

– Вспомнил! – кричит парень. – Доктор… Льюис!

– Норман Льюис, – орет Норман в ответ. – Я Норман, а это Магдалена!

– Стал бы! – отвечает паренек.

Голос у него пьяный. В руке – конских размеров стакан.

– И я, – вторит ему другой юнец.

Магдалене это не нравится. Они вроде как ее дразнят. Иронические присвисты… У ограждения уже столпилось несколько человек. Загорелый малый с зубами кричит:

– Эй, доктор Льюис, Норман!.. А может, вы с Мадлен…

– Магдалена! – поправляет Норман.

– Стал бы! – соглашается парень.

Он явно гордится своим риторическим вывертом с неявно сексуальным подтекстом.

– И я! – поддакивает его товарищ, и все парни хохочут. Их там на палубе – немалая кодла.

– Может, вы с Магдаленой…

– Стал бы! – кричат в унисон двое юнцов, навалившись на ограждение, и остальные подхватывают клич:

– Без вопросов стал бы!

– …подниметесь к нам выпить! – продолжает первый парень.

– Ну…

Норман умолкает, будто не мог и помыслить о таком приглашении…

– Ладно! Здорово! Спасибо!

Загорелый паренек объясняет, что нужно развернуться, обойти конец строя и идти обратно к корме «Первой затяжки», где будет трап.

– Отлично! – подытоживает Норман.

Он разворачивает сигаретницу и бросает ее вперед с громким РЕВОМ моторов, тут же усмиряемым до глухого рыка рыка рыка рыка.

– Если тебя видят по телевизору, у тебя аура, – поясняет Норман Магдалене.

Он страшно доволен доктором Льюисом.

– Память обычно быстро выветривается, но я знал, что у меня осталось еще чуток харизмы, – и не ошибся. – И, помолчав секунду: – И конечно, такой вот мощный «Гипоманьяк» тоже не помешает. Они любят сигаретницы, все эти детишки. Сигаретницы… котируются! Я знал, что, разогнав эту тыщу кобыл как следует, привлеку внимание. И ты, малыш…

Норман вытянул губы, будто бы для смачного шутливого поцелуя.

– …ты тоже не помешала. Видала их? Они тебя глазами заживо пожирали! Как тебе все эти «Стал бы»? «Стал бы! Стал бы! Стал бы!»? Да на той посудине никто с тобой и рядом не стоял. Учти. Ты звезда, малыш.

С этими словами он кладет руку ей на внутреннюю поверхность бедра.

– Норман!

В то же время ей нравится, как он толкует улюлюканья на палубе.

Другая рука Нормана лежит на штурвале. Он напряженно смотрит вперед, как будто у него нет иной заботы, кроме как провести урчащую сигаретницу через поворот.

– Норман! Кончай!

Он убирает руку – скользнув ладонью вверх по бедру Магдалены… и пробежав пальцами по ее животу, запускает их под резинку ее купальных трусов.

– Прекрати, Норман! Ты сдурел?!

Магдалена хватает запястье доктора и дергает его руку вверх.

– Чтоб тебя, Норман…

Внезапно она замолкает. Рука Нормана у нее в трусах, и это все видят – какой стыд! И какое ребячество! Надо же так напоказ корчить из себя озабоченного мальчишку! И все это после того, как Норман открыто признал, что он, доктор Люьис, известный на всю страну психиатр, рыскал вдоль этой связки яхт, проделывая унизительные и обидные трюки, специально, чтобы достичь такой ничтожной и позорной цели… втереться в компанию веселящихся на яхте детишек – детишек! Кучка пацанов, еще не выросших из подросткового сленга, и девчонок, что скачут по палубе голыми в стрингах, разрезающих зады на две спелые дыньки и тонущих бог знает где… и все равно это волнует Магдалену. Она чувствует… начало разнузданной вакханалии, где ее роскошное тело будет главной звездой. И волнение ниже живота… и даже жалеет, что на ней самой не стринги. Не слишком ли велики эти черные трусы-бикини, в которых сейчас шарит Норман, чтобы в Магдалене возобладало сладострастное устремление… отбросить… всякое сознательное суждение, связывающее ей руки? Но Сознательное Суждение оказывается не так легко побороть. Оно заставляет Магдалену резко выпрямиться на сиденье.

:::::: Останови его… сейчас же!::::::

– Прекрати, Норман, – требует Магдалена. – Нас все видят!

Но она еще целое мгновение позволяет Норману не отнимать руки, и в ее «Прекрати!» нет гнева, а только забота о приличиях. По взгляду, каким Норман окидывает ее, по усмешечке его чуть приоткрытого рта Магдалена понимает, что он до последнего нейрона прочел ее противоречивые эмоции и прекрасно понимает, в каком уязвимом и беспомощном состоянии она находится.

На корме «Первой затяжки» «Гипоманьяк» встречает изрядное сборище зевак, нависающих над трапом. Магдалена поднимается первой под новую перекличку: «Стал бы!», «Стал бы!», «Стал бы!», «Стал бы!». Их взгляды тискают ей груди и массируют низ живота, голый до самого лобка и выступающий лишь едва-едва, ровно столько, чтобы возникла небольшая округлость. Парни просто не могут оторвать от нее глаз!

– Стал бы!

– Стал бы!

– Стал бы!

Но и это трудно расслышать. Здесь, на самой яхте, РИТМ тот РИТМ тот РИТМ просто ЛУПИТ ЛУПИТ ЛУПИТ ЛУПИТ из динамиков. Магдалена видит на палубе девушек, танцующих друг с другом… почти голыми. Целая стая девиц в стрингах… с трусами, утонувшими между ягодиц… Самозабвенно трясут и виляют задами, дергают головами, посылая в полет свои золотые гривы – блондинки американас! – и внезапно Магдалена чувствует, что попалась в ловушку… в толпу грубых чужаков…

Вот юные ребята в купальных трусах… тело у них вроде сливочного крема, как чизкейк… у латиноамериканских парней есть мускулы, которые видно… но тут Магдалена понимает, что думает о Несторе, и переключает внимание на другое. Парнишка – скольких? ну, лет двадцати пяти от роду? – парнишка с телом-чизкейком стоит прямо перед ней и спрашивает:

– Эй, ты с ним?

Магдалена понимает, что он говорит о Нормане, взбирающемся по трапу следом за ней.

Норман берет Магдалену за руку и шагает прямо к тому парню, что пригласил их на яхту. Он оказывается высоким и стройным малым, лет двадцати с небольшим на вид.

На нем – модные удлиненные шорты. С отвязным гавайским узором. Однако вблизи он кажется уже не мальчишкой, а молодым мужчиной, ну, по крайней мере номинально.

При виде Нормана у него распахивается рот, глаза лезут на лоб, и он восклицает:

– Доктор Льюис! Ну, кру-у-уто! Я вас только-только видел в «60 минутах» – и вот вы… у меня на яхте! Ва-а-аще кру-у-у-то!

Его восторг кажется искренним – и в лице Нормана Магдалена видит столь же искреннюю благодарность – она растекается улыбкой, говорящей: «Вот, это то, что надо!» Норман протягивает руку, и молодой судовладелец жмет ее и чувствует себя обязанным сообщить:

– Вообще-то, это не совсем моя яхта – отцовская.

Норман в самом что ни на есть дружеском тоне просит:

– Скажите, пожалуйста, как вас зовут!

– Я – Кэри!

Кэри, и делу конец. Он из этих, из первого бесфамильного поколения. Использовать фамилии у них считается напыщенностью… или слишком явной отсылкой к корням… этническим, расовым, иногда и социальным. Никто не использует фамилий, пока не придется заполнять какой-нибудь официальный бланк.

– А это Магдалена, Кэри, – представляет Норман.

Кэри сверкает своими бесподобными зубами и говорит:

– Я стал бы! Честно, это просто комплимент!

Смех и новые «стал бы» раздаются в толпе, собравшейся вокруг поглазеть на предположительно знаменитого доктора Льюиса, кем бы он ни был.

«Стал бы». Смех.

«Стал бы». Смех.

«Стал бы». Смех.

«Стал бы». Снова смех.

«Непременно стал бы!» Этот оригинал вызывает громовой взрыв смеха.

– Большой комплимент, – резюмирует Кэри. – Святая правда!

Волна смущения… и блаженства… В отношении многих вещей кубинские девушки не отличаются от американас. Каждый день половину своего времени они тратят, спрашивая себя… или подруг… «Заметил ли он меня? Как ты думаешь, заметил? Что это был за взгляд, как считаешь?» Магдалене не идет на ум никакого ответа, который бы не… убил этого волшебства. Если она с радостью примет такой комплимент, то покажется простушкой-латиноамериканочкой, а если решит подобающе лихо и остроумно изобразить скромнягу, то покажется застенчивой дурехой, боящейся чужой зависти. Магдалена мудро прибегает к единственно безопасной тактике. Она молча краснеет и пытается погасить улыбку… и какой же это счастливый миг!

Солнце успело немного опуститься, но явно еще не позже половины шестого, и до Магдалены вдруг доносится хор новых насмешливых выкриков, которые, кажется, так нравится издавать здешним ребятам… Кричат на палубе соседней яхты… А там происходит вот что: юная блондинка в бикини сбросила лифчик. Раскинув руки, она откидывает корпус назад… лифчик болтается на запястье… а груди торчат, будто всем заявляя: «Довольно пряток и подглядываний. Отныне мы… живем!»

– Идем! – зовет Норман с озорным и довольным лицом. – Это надо видеть!

Он берет Магдалену за руку и тащит к ограждению, посмотреть поближе.

– Начинается!

Гологрудая блондинка слегка качает бедрами, демонстрируя орущей толпе поклонников, как туги ее прелести… как они топорщатся, вопреки силе тяготения…

– Что начинается? – спрашивает Магдалена.

– Эта регата, по сути дела, оргия, – поясняет Норман. – Я хочу, чтобы ты это увидела. Тебе все равно рано или поздно надо увидеть что-нибудь такое.

Но, говоря, он не смотрит на Магдалену. Как у всех мужских особей на яхте, глаза у него приклеились к вольно скачущим голым грудям. А та бросает взгляды во все стороны, томно, будто комедийная актриса, играющая кокетку, притом изо всех сил старающаяся показать: «Ах, я просто веселюсь, эротика для меня – разновидность иронии… не принимайте всерьез…» – крутит бедрами направо и налево… комично, разумеется, ведь это все не всерьез… но успевает показать свое тело, одетое только в веревочку стрингов, почти неотличимую от кожи.

Внезапно девушка обрывает свой маленький спектакль, прячет грудь за скрещенными руками и, согнувшись пополам, хохочет, затем выпрямляется, еще смеясь, и промакивает глаза тыльными сторонами ладоней, как будто ей было дико смешно. Затем она расправляет плечи и встряхивает грудью… только уже не пританцовывая… и, широко улыбаясь, идет к трем своим подружкам-грингам, которые надрывают от смеха животы. Одна из них раз за разом выбрасывает вверх обе руки, как футбольный арбитр, когда забьют гол. Блондинка больше не пытается закрывать грудь. Она позирует, руки на пояс, и за разговором с подругами не перестает улыбаться, не желая, чтобы кто-то решил, будто она стыдится того, что сделала.

Но не успех смелой девицы вызывает волну обнажений на палубах. Она рождается сама собой. Магдалена с Норманом идут дальше с яхты на яхту… с палубы на палубу… тринадцать палуб, одни вот так высоко от воды, другие пониже, а третьи еще ниже, а некоторые сидят чуть повыше Нормановой сигаретницы. Норман то и дело останавливается – потрепаться и хокхокхокхокхок с поклонниками, вернее, не совсем поклонниками, а скорее, любопытными, которым сказали, что он важная персона, – и Магдалене приходится стоять с улыбочкой, изображая интерес и участие, но потом ей так наскучивает, что она принимается глазеть по сторонам и… замечает тут и там… и вон там – в пятистах или шестистах ярдах и даже на какой-то яхте совсем в другой связке кораблей… девушек, которые тоже скидывают лифчики… без поощрительных «опа!», «ого!» и «у-у!»… а солнце успевает еще немного спуститься… а парни становятся чуточку пьянее… они уже настолько пьяны или разгорячены похотью, что набираются храбрости присоединиться к девчонкам, танцующим на палубах.:::::: А вон тот самый каяк.:::::: Он все так же рыщет между судами, вон он проплывает внизу. Гребец стоит на носу с веслом, словно гондольер.

Парочка по-прежнему возлежит сзади. Девчонка сбросила веревочный купальный лифчик и лежит на спине, выставив напоказ большие груди. Разбросала ноги. Лоскуток стрингов почти ничего не скрывает. Парень, пока еще в шортах, лежит на боку, ногами обвив ногу подруги ниже колена. Кажется, todo el mundo пялится на него со всех сторон, пытаясь увидеть, стоит ли у него. Что касается Магдалены, она не может этого понять… а каяк тем временем скользит дальше… чтобы показать свой exhibición другим. А здесь на палубе… спелые дыньки… спелые… К этому раннему вечернему часу все палубы уже запакощены… усыпаны всеми мыслимыми видами мусора и дряни, а к тому же местами запятнаны кляксами рвоты, где еще сырыми, а где уже высохшими на солнце… и всюду катаются опорожненные пивные банки и бутылки и большие пластиковые стаканы… знаменитые соловские стаканы… столь популярные на больших пьянках и пикниках… на каждом судне их валяются сотни… соловские стаканы… привычного пожарно-красного… и любых других мыслимых цветов… бледно-розовые, канареечные, ультрамариновые, ярко-синие, небесно-голубые, бирюзовые, табачные, сиреневые, серые, как цементный пол, бурые, как мусорные мешки, всех цветов, кроме черного… разбросаны, смяты, поломаны или целенькие валяются на боку… и при каждом качке яхты, обычно от волн, поднимаемых моторками, бутылки и банки катятся по палубе… банки с дешевым помойно-алюминиевым звяканьем… бутылки с дешевым помойно-пустотелым стоном… катятся, катятся, катятся поверх плоского мусора, раздавленных сигарет, дешевых пластиковых бусин, лужиц пролитого пива, использованных презервативов, лепешек рвоты… кувыркаются, кувыркаются, кувыркаются через пару очков со сломанной дужкой, потерянный шлепанец… сталкиваются, сталкиваются, сталкиваются с мягкими стаканами, а на палубах уже всюду ТИСКАЮТСЯ и ТРУТСЯ, а колонки орут громче, и БЬЮТ там-м! БЬЮТ там-м! БЬЮТ там-м! БЬЮТ там-м! БЬЮТ там-м! БЬЮТ там-м! И все больше девиц скидывают лифчики и остаются в узеньких стрингах, убегающих в разрез их драгоценной вот там! в той самой упругой набухшей складке… спелые дыньки… спелые дыньки… и все переходят к этому… конец танцам, звездным шоу и всяким фигурам, что крутили девушки друг с другом… нет, переходим к делу… ТРЕМСЯ…

Магдалена оборачивается к Норману. Он не может оторваться от зрелища… увлечен, поглощен… подался вперед… Его усмешка перетекает из радостного удивления в похоть… Он голоден! Ему хочется…

– Вот черт!

Звучит так, будто Норман хотел сказать это про себя… Это «Вот черт!» выскочило у него от волнения. Он так завелся, что полузадушенный хрип восклицанием прорывается сквозь ссохшееся горло. И это восклицание точно обращено не к Магдалене… В улыбке Нормана появляется пульс… веселье вожделение веселье вожделение веселье вожделение… Он не сводит глаз с парочки меньше чем в метре от них с Магдаленой – там американо, высокий, светловолосый, атлетически сложенный, этот американо пристроился к девушке сзади БУМ тзам-м БУМ тзам-м БУМ тзам-м ТОЛЧОК прилип ТОЛЧОК прилип ТОЛЧОК прилип потерся трется об нее СЗАДИ ПРИЛИП там-м ТОЛЧОК вздыбившийся перед его шортов между ее ягодиц ШАРК шарк шарк шарк… так жестко, что весь этот перед шортов практически исчезает между ее пышных полушарий… Девушка наклоняется, чтобы дол между ними стал пошире, и ее голые груди болтаются на весу… и с каждым ТОЛЧКОМ качаются вперед ТОЛЧОК прилип ТОЛЧОК пам пам пам пам они дергаются вперед и качаются назад…

Американос! Не скажешь, что кубинские парни прямо такие… – но американос… как собаки в парке! Мысль о том, что вся палуба полна молодыми мужчинами и женщинами, занятыми тем, что так близко к настоящему сексу БУМ тзам-м БУМ тзам-м БУМ тзам-м БУМ тзам-м ТОЛЧОК удар ТОЛЧОК удар ТОЛЧОК удар ТОЛЧОК удар собаки в парке ТОЛЧОК удар ТОЛЧОК тычут тычут тычут тычут набрякшие члены, пусть и сдерживаемые трусами, девицам в промежности БЬЮТ БЬЮТ БЬЮТ… эти грингас с тем же успехом могли быть совсем голыми!.. Купальники? Груди скачут ТРЕМСЯ. Весь купальник – ленточка трусов-стрингов БУМ тзам-м БУМ тзам-м БУМ тзам-м едва заметная на бедрах… а так – голые девицы с парнями, липнущими к ним, трущимися об них, ТЫЧУЩИМИСЯ в них БУМ тзам-м БУМ тзам-м…

Темнеет… но на западе по краям горизонта еще догорает закат – фиолетовая полоска, подсвеченная сзади тускнеющим золотом. Магдалена не может разглядеть почти никаких огней на севере, где остался Майами… где-то в той стороне… и на востоке темно… и океана вдали не видно… и все же еще не полная темень, и Магдалена верит, что эта пестрая ярмарка из скольких – тысячи? – судов находится в реальном мире… и, значит, можно не сомневаться, что Майами и в самом деле… где-то там, океан… никуда не исчез… и находятся они с Норманом возле нанесенного на все карты места, Элиот-Ки… хотя и заслоненного густым месивом яхт. Магдалена лишь раз мельком увидела его в просвете между яхтами… и это все та же бухта Бискейн вокруг… Еще можно разглядеть ее берега, хотя свет быстро меркнет. Гуляют на каждой яхте…

Громкие гиканья. Все куда-то спешат. Танцующие внезапно бросаются на корму.

Норман тащит ее.

– Что там такое?

Теперь уже приходится кричать, чтобы тебя услышали даже рядом.

– Не знаю! – кричит Норман в ответ. – Но это надо увидеть!

Магдалена, спотыкаясь, семенит за Норманом, который, крепко держа ее за руку, тянет за собой.

На корме суматоха. Звонят мобильники. Чей-то звонок играет песню LMFAO «Я секси, и я в курсе», а у кого-то – «Эй, детка!» Питбуля. Повсюду тренькают и пиликают сыплющиеся сообщения.

Какой-то желторотый американо вопит, перекрывая общий гвалт:

– Ты не поверишь!

БУМ тзам-м БУМ тзам-м БУМ тзам-м БУМ тзам-м – и теперь Магдалене слышно… Вон с той стороны шум, крики, свист в два пальца, уханья и уу-ууу-ууу – неизменно насмешливое «у-у-у», но теперь очень уж громко. Гомон катится на них, будто прибой… и уже так близко, что заглушает музыку из динамиков… гомон и рев моторок… спешащих отовсюду…

Толпа у ограждения борта так густа, что Магдалене не видно, что там творится. Без единого слова Норман сжимает ладонями ее талию, прямо под ребрами, и поднимает руки вверх, помогая ей сесть ему на шею, как сидят дети, и свесить ноги на грудь… Сзади ворчат: «Эй, вы, грбл грбл грбл!» Норман не обращает внимания. В следующий миг…

…моторки… За первой летят на водных лыжах трое, уцепившись за длинные веревки, трое… вернее, три… одна лодка на бешеной скорости тащит трех девушек… все три нагишом… три девушки в чем мать родила, две блондинки и брюнетка… длинноногие американы! Исхудавшие почти до совершенства!.. Приблизившись к связке тринадцати яхт… все три отнимают одну руку от фала, поворачивают торсы почти на сорок пять градусов и выбрасывают свободные руки в воздух, как бы в самозабвении… оглушительные аплодисменты и смех со всех яхт в ряду… насмешливые «у-у-у» – но даже в насмешке восторг – и опьянение счастьем. Следующая лодка. Эта буксирует – Господи Иисусе! – парня в костюме Адама, салютующего участникам регаты… мощно эрегированным членом… так накачанным кровью, что он торчит вверх под углом добрых пятнадцать градусов… а следом трех голых девиц со скачущими сиськами!.. бог Приап, голодный хер буйной Молодости!.. и все это в последних скоротечных отсветах вечера.

Яхты в восторге разражаются первобытным визгом, идущим даже не от сердца, а из промежности, скотскими завываниями, «у-у-у», «хух-хух», «ар-р-р» и «ха-ах арххХок хок хок» – этот нутряной хохот явно Норман…

– Ты видела? Видела, малышка? Этот парень опрокинул все мыслимые законы нервной деятельности! Никто не в состоянии под нагрузкой, которую дают водные лыжи ногам, квадрицепсам, ахиллам, широчайшим, плечам – удерживать такой стояк… такое невозможно – но мы только что это видели!

:::::: Ах, ученый, препаратор научных данных, его интересуют крайние проявления животного начала в человеке.:::::: Магдалена гадает, сознает ли сам Норман, как часто стремится спрятать собственное сексуальное возбуждение за толстыми стенами теории… вон, даже сейчас он обшаривает глазами бухту, пытаясь поймать последний промельк тугих молодых задов воднолыжниц из эротической водной феерии.

Представление окончено, но американос вроде Нормана трясет от похоти. У них дрожат руки и с трудом выходит набивать эсэмэс по миниатюрным клавишам смартфонов. Мобильные верещат какофонией из «Бедра не врут», «На полу», «Диких», Рианны, Мадонны, Шакиры, Фло Риды, записанного хохота, насвистанной бразильской сальсы, и все это сыплется сквозь сито отрывистых бип-бип-бип и «внимание-внимание» входящих текстовых сообщений БИП-БИП тзам-м БИП-БИП тзам-м БУМ – М тзам-м ТРИСЬ тзам-м ТЫЧЬ тзам-м БУМ – М тзам-м ВНОВЬ тзам-м ПЛЯШУТ тзам-м вся ЯХТА тзам-м ЯХТУ тзам-м ТРЯСЕТ тзам-м от ПОХОТИ тзам-м ПОХОТИ ВОПЛИ ВИЗГ! УУ-УУ! – и в один миг todo el mundo бросаются сломя голову к другой яхте… вон там! Норман хватает Магдалену за запястье и тянет, тащит ее в толпу. Такая давка…

– Норман! Куда…

Не дожидаясь, пока она договорит, Норман орет:

– Не знаю! Пошли посмотрим!

– Да что там хорошего…

– Надо увидеть! – отвечает Норман.

Произносит так, будто это единственный рациональный вариант, под таким напором толпы.

– Нет, Норман, ты рехнулся!

Она пытается высвободиться и двинуться прочь, оборачивается – ЎALAVAO! Дикая орда лезет и прыгает через ограждение на палубу и ХУ-УП-ХУ-УП! УУ-УУ! ломится мимо Магдалены и карабкается на борт соседней яхты, а там – следующей, и таким манером целая ОРДА! Магдалена сдается и бежит с остальными и алчным Норманом, лезет через ограждение и прыгает на соседнюю палубу, и снова влезает и спрыгивает и мчится с яхты на яхту, и вот они уже видят перед собой нашинкованную и располосованную лучами прожекторов толпу, сколотившуюся на самой последней яхте, единственном в связке паруснике, шхуне с двумя высоченными мачтами. Но для чего?

Магдалена не хочет думать о Несторе, но Нестор вторгается в ее мысли.

:::::: Господи, передняя мачта такая высокая… с офисное здание… а Нестор туда влез по веревке на одних руках.::::::

– По-моему я знаю, что тут будет-тх-хок хок хок, – сообщает Норман. И с немалым оживлением. Он так оживился, что, не чинясь, обхватывает Магдалену двумя руками и прижимает к себе. – Оххохохо, да, кажется… зна…ю.

Он явно хочет, чтобы Магдалена спросила: «И что же, мой всезнайка?» Но она не собирается доставлять ему такое удовольствие. Она не забыла, как он ее бесил до того, как они поднялись на «Первую затяжку».

В толпе парней и девушек на носу шхуны раздаются насмешливые возгласы. И вдруг главный парус зажигается, как абажур лампы – нет, как экран. Его поворачивают примерно на девяносто градусов, чтобы он повис киноэкраном прямо перед публикой, собравшейся на баке, а освещает его, как теперь видит Магдалена, луч проектора, установленного на форштевне. На парусе возникает картинка – кусок человеческой фигуры в кадре? – но легкий порыв ветра морщит холстину, и Магдалена не может разобрать, что там. В следующий миг ветер спадает и проявляется огромное изображение – эрегированный пенис шести или семи футов длиной на громадном парусе шхуны и почти два фута в толщину. Но где его головка? Она скрылась в жерле пещеры – только это не может быть пещерой, потому что она расширяется и смыкается вокруг головки члена и движется вниз и вверх, вниз и вверх… ¡Dios mío! Это женский рот! Спроецировано на парус! Лицо женщины от лба до подбородка футов двенадцать в высоту.

У Магдалены сердце ухает вниз… порно!.. порнофильм, в великанском масштабе показываемый на гигантском полотнище паруса и превращающий все эти сотни американос в свиней, теснящихся свиней, визжащих ии-и-и мх и-и-и и из-за чего? Из-за порнухи.

И одна из этих свиней – доктор Норман Льюис. Он стоит рядом с Магдаленой на запруженной народом палубе и пытается спрятать слюнявый восторг, которым так и светится его лицо… глаз не отрывает от паруса, взметнувшегося отсюда… во-он дотуда… свинячьи органы появляются, плывут по экрану, внедряются друг в друга, сочась, скользя и капая, чмокая и присасываясь… женские ноги длиной с многоэтажку каждая, раздвинуты… широко разбросаны… и labia majorae в три раза больше, чем вход в Конгресс-центр Майами… порнодоктор Льюис оторопел… он хочет нырнуть в это устье или он хочет нырнуть в него глазами… околдованный альтернативной порногалактикой?

– Не знаю, как ты, Норман, а с меня хватит!

Но он даже не слышит. Он млеет в мире своих грез. Магдалена хватает его за локоть и трясет… нещадно. Норман дергается, но главное – он изумляется. «Как можно…»

– Пошли, Норман.

– Иди…

– Домой. Я хочу вернуться в Майами.

Изумление.

– Вернуться? Когда?

– Прямо сейчас, Норман.

– Зачем?

– Зачем? – переспрашивает Магдалена. – Да затем, что ты превратился в трехлетку, пускающего слюни… обалдевшего порноголика…

– Обалдевшего порноголика…

Однако до Нормана смысл слов не доходит. Он так далеко, его взгляд стремится обратно на парус… двенадцатифутовая голова женщины, осторожно покусывающей метровой ширины ртом клитор партнерши длиной в добрый фут.

– Норман!

– М-м-м… что?

– Мы уходим! И без разговоров!

– Уходим? Ночь только начинается! Это часть приключения!

– Для них… – Магдалена мотает головой, обозначая толпу вокруг, – пусть это будет захватывающее – убогое – приключение… без тебя. Ты уходишь!

– И куда же?

Но он явно не вполне понимает, о чем идет разговор… Его взгляд плывет обратно к парусу…

– МЫ УХОДИМ, НОРМАН, Я НЕ ШУЧУ!

Теперь в лице Нормана Магдалена видит чуть больше внимания к себе, но не так чтобы очень много.

– Мы не можем, – говорит он. – Нельзя идти на лодке в темноте. Слишком опасно.

Магдалена в упор смотрит на Нормана, на ее лице читается: «Невероятно!» А его взгляд уже снова на экране с гигантскими органами. Там раздвигаются колоссальные ягодицы. Великанские руки растягивают их в стороны. И вот уже весь экран занимает анус. Глубокий, как ущелья в горах Перу.

– Норман, если я тебе понадоблюсь, – говорит Магдалена тугим, сдавленным голосом, – я буду в лодке, попробую поспать.

– Спать?

Норман спрашивает таким тоном, в котором слышится: «Как ты можешь даже думать о таком?!» Но он хотя бы наконец-то смотрит на Магдалену. И мрачно говорит:

– Теперь послушай меня. Надо обязательно быть всю ночь. Всю ночь – таков смысл этого приключения! Если ты будешь держать глаза открытыми, то увидишь такое, что и не считала возможным. Ты увидишь род людской, не связанный никакими правилами. Ты увидишь поведение человека, сравнявшегося с бонобо и бабуинами. А именно туда человек и движется! Здесь, у черта на куличках, тебе покажут будущее! Уникальный образ того удела, что ожидает человечество, антигуманного, совершенно животного! Поверь, лечить порноголиков – не просто узкая психиатрическая специальность. Это критически важный бастион общества, противостоящего деградации и саморазрушению. И я считаю, что мало собирать данные, слушая, как пациенты жалуются на жизнь. Это больные люди и не беспристрастные. Иначе бы они просто не допустили себя до такого. Нужно смотреть своими глазами. Вот поэтому я намерен быть тут всю ночь – узнать их порочные души изнутри.

Jesucristo… самая толстая стена теории, какую только Норман когда-нибудь измышлял! Неприступный форт!.. и бесподобно выбивает почву из-под ног любого злопыхателя.

Магдалена сдается. Какой толк с ним спорить? Тут уже ничего не изменить.

Но капитуляция не приносит ей покоя. Она озирается в темноте. Пока солнце не закатилось… Майами лежит там, на севере, пусть даже сейчас на горизонте виден лишь штришок размером с кончик ногтя на мизинце. Не видно и Ки-Бискейн, но ты ведь помнишь, где он, там, на северо-востоке. А Флорида-сити – там, на западе… а со всех сторон необъятное море, черное, как ночь… нет, еще чернее… невидимое… самый знаменитый в стране участок океана… исчез. Магдалена и примерно не представляет, где север, где запад, она вообще не понимает, где находится. Остальной мир исчез, есть только эта флотилия полоумных пакостников. И она здесь в плену, ее заставили смотреть на гной, на сочащиеся язвы полной разнузданности. Даже небо состоит только из непроглядной черноты и единственного луча света на огромном полотнище паруса, где шевелятся и скользят срамные органы… только это и осталось от жизни на Земле, к этому она свелась. Магдалене не просто гадко. Что-то, витающее в воздухе, нагоняет на нее страх.

«Саус-Бич фонд»

Всякий раз, приникая к немецкому биноклю «Йена-Штральс», которыми оснащен отдел противодействия преступности, Нестор возвращается в свои девять лет. Чудесный прибор вызывает у него поистине детское удивление! Комемьердас, за которыми Нестор в этот раз наблюдает, сидят на крыльце овертаунской лачуги в целых двух кварталах от него. А через «Йена-Штральс» Нестор прямо отсюда может пересчитать, сколько у каждого из них стразов на ободках ушей. В ухе мужика помельче, с кожей посветлее, что сидит на деревянном стуле, он насчитал одна… две… три… четыре… пять… шесть… семь сережек, так близко друг к другу, что они соприкасаются… на два дюйма уха – семь дырок… перфорация для отрыва на человеческом ухе, вот на что похоже. Второй мужик, настоящий бугай, фунтов двести пятьдесят самое малое, а может, и гораздо больше, привалился к стене рядом с зарешеченным окном… сложив руки на груди, и каждое из его сплетенных предплечий кажется размером со свинью, какую целиком жарят в Хайалии… у него по три камушка на ободках каждого уха. На обоих мужиках – подогнанные по размеру белые бейсболки – без ремешков на затылке! – козырьки все еще плоские, как в день покупки, и на макушках до сих пор наклейки «Новой эры», из магазина. На обоих – девственно-белые кроссовки «нюкилл» без единого пятнышка уличной пыли или грязи. И кепки и тапки всякому, кто понимает в таких вещах и способен позавидовать, просто кричат: «Новьё! Я крут! Я могу позволить себе новое каждый день!»

М-м-м… интересно, могут ли эти блестящие камушки быть настоящими алмазами… Не-а-а… И близко не похоже на крупную рыбу. Ну а вся эта мишура, которой у них проклепаны отвороты ушей… С тем же успехом можно повесить на шею табличку: «Ау, копы! Остановите меня и обыщите!» Под наблюдение лачуга попала по сигналу одного стукача из местного отребья, который сливал всех овертаунских пушеров, о которых только знал, отчаянно пытаясь не сесть за то же самое в третий раз на двадцать лет.

Не спуская глаз с парочки на крыльце, Нестор спрашивает:

– Сарж, вы отметили побрякушки, которые у них в ушах торчат?

– Еще бы, – отзывается сержант. – Я как-то про это читал. Все туземцы обожают такую ерунду. Неважно, в Уганде ли, в Йорубе, в Убанги или в Овертауне. Где можно, они татуируются. А где не наколешь, они тыкают в себя это блестящее говно.

Нестор морщится… ради сержанта. Тот не посмел бы такое рассказывать никому, кроме другого копа-кубинца. В Управлении развернулась целая негласная кампания за улучшение отношений с чернокожими. В трущобах типа этой, в Овертауне и Либерти-сити, черные видят в кубинских копах захватчиков, которые в один прекрасный день упали с неба, как десант, оккупировали полицейское Управление и принялись тягать черных ребят… черных ребят, что жили в Майами от века. Они говорят на иностранном языке, эти захватчики. И терпеть не могут писать протоколы, ведь бланки там на английском. И чтобы не париться, они просто оттаскивают черного подозреваемого за угол и бьют по почкам, пока он не начнет мочиться кровью и не сознается во всех нужных захватчикам преступлениях. Во всяком случае, так говорят на улицах Овертауна.

Нестор с сержантом сидят в машине без опознавательных знаков, трехлетнем «Форд ассисте». Двухдверную машину не так-то просто сделать уродливой, но Форду удалось. Сержант Хорхе Эрнандес сидит за рулем, Нестор – на пассажирском сиденье. Сержант всего на шесть-семь лет старше Нестора. Он все знает про случай с человеком на мачте и считает, что Нестор молодцом. Так что в его компании Нестору легко. Можно даже немного и пошутить. Совсем не то, что работать с сержантом-американо, который каждые две секунды будет тебе напоминать, что ты кубинец – и настолько чужой для него, что он придумал хитрое словцо, а именно «канадец», чтобы безнаказанно зубоскалить о твоем народе с такими же дубинами, как он.

Заднее и боковые стекла в «ассисте» густо затонированы. Но если нужно наблюдать за объектом в бинокль сквозь ветровое стекло, такой маскировки вообще-то недостаточно. Поэтому Нестор с сержантом растянули за лобовым стеклом большой серебристый солнечный экран. Между верхним краем стекла и экраном оставили узенькую щель, куда и пристроили объективы бинокля.

И сержант, и Нестор – в штатском. Можно быть просто в штатском, а можно – под маскировкой, а в отделе противодействия преступности – именуемом ОПТ, а не ОПП, бог весть почему, – на задания ходят только так или так. Нестору это нравится. Выходит, ты детектив, пусть даже официально так не называешься. Под маскировкой стараешься быть похожим на тех, кого ловишь, а это обычно значит ходить как мерзкий комемьерда с восьмидневной щетиной, особенно книзу от подбородка, а на макушке иметь космы, не мытые минимум неделю. По чистым волосам тебя вычислят на раз. В сравнении с этим просто гражданка кажется почти униформой. Нестор и сержант сейчас в джинсах, притом чистых, с кожаными ремнями, и в голубых футболках, заправленных… Заправленных! – можно ли в наше время молодому человеку придумать большую строгость в одежде? Конечно, Нестор любит футболки. Нечего и говорить, он носит их на размер меньше. На ремне ребята из ОПТ носят кобуру, в которой сидит зловещего вида автоматический револьвер. По гражданке у них на шее тонкие стальные цепочки поверх футболки с золотым жетоном строго посередине груди. Такого нельзя не заметить. А преимущество гражданки в том, что можно вызвать в нужное место целый взвод копов на простых машинах, не подняв на уши всю округу. ОПТ – это спецслужба, без дураков, элитное подразделение, и Нестор отдает службе всего себя. Другой-то жизни у него нет. Он уже не первый месяц в депрессии. Для отца и всей родни он теперь никто… ну, не всей… мать время от времени звонит и, видимо, не может понять, как сильно его коробит от ее утешений. По мнению матери, доброе и заботливое утешение – это сказать примерно следующее: «Я знаю, что ты совершил ужасный грех против собственного народа, сынок, но я тебя прощаю и всегда думаю о тебе, пусть даже никто в Хайалии еще долго тебя не простит».

– Что они сейчас делают? – спрашивает сержант.

– Ничего особенного, сарж, – отвечает Нестор, не отрываясь от окуляров. – Все по-прежнему. Мелкий качается на стуле. Здоровый стоит у дверей, и время от времени мелкий что-то говорит – и здоровый уходит в дом, а через минуту снова выходит.

– Тебе видно их руки?

– Конечно, сарж. Вы же знаете «ена штральс». – Нестор раньше говорил «яйна стралс». Но один сведущий офицер ОПТ сообщил, что в немецком «J» читается как «й», а «E» произносится как «а».

Простое упоминание марки вслух заставило Нестора остро почувствовать, насколько утомительно без отрыва смотреть сквозь этот шедевр оптической инженерии. Картинка получается настолько крупной и в то же время четкой, что, смещая аппарат хоть на четверть дюйма, чувствуешь, будто он выдирает тебе глаза. Сержант не может пялиться в бинокль дольше пятнадцати минут подряд, Нестор тоже. Надо бы придумать какой-то штатив, чтобы устанавливался на торпеду.

У Нестора всегда была куча идей, как улучшить работу полиции, и Магдалене нравилось их слушать… и его идеи, и байки про Бискейн-Бей, когда он был в морском патруле. Или она вела себя так, будто ей нравится… а это, вероятно, и значит, что ей нравилось. Одна из черт, которые всегда восхищали его в Магдалене: эта девушка никогда не скрывала своих мыслей. А лесть она просто терпеть не могла. Считала ее восьмым смертным грехом.:::::: Эх, Манена! Ты и сейчас, наверное, не понимаешь, что сделала со мной! Ты пришла на день рожденья Йеи не затем, чтобы меня увидеть. Тебе было наплевать, что со мной произошло. Ты пришла швырнуть меня под автобус, притом без всякого предупреждения. Последние пару недель ты как-то отдалилась, но я всему легко находил объяснение, еще бы нет… Говорил ли я тебе когда-нибудь, что чувствовал, лежа рядом с тобой? Я хотел не просто проникнуть в тебя… я хотел так в тебя ворваться, чтобы моя кожа сплелась с твоей и они стали бы общей… твои ребра оказались бы внутри моих, а наши бедра срослись… навсегда… каждый твой вздох был бы в моих легких… Манена! Мы с тобой были одна Вселенная! А та, другая, внешняя, вращалась вокруг нас… Мы были солнцем! Довольно глупо, что я никак не перестану о тебе думать. Не сомневаюсь, ты-то меня давно забыла… и меня, и Хайалию… «Я встречаюсь с другим человеком…» В ту самую секунду, как ты это сказала, я уже знал, что это американо. И сейчас не сомневаюсь… Мы все себя дурачили в Хайалии, конечно… все, кроме тебя. Хайалиа – часть Кубы. Окруженная тоже Кубой… весь Майами наш, весь Большой Майами наш. Мы его заняли. Мы вроде Сингапура, Тайваня или Гонконга… Но в глубине души мы знаем, что мы – всего лишь подобие кубинского вольного порта. Настоящая власть, настоящие деньги, настоящая движуха и настоящая роскошь – у американос… и теперь я понимаю, что ты всегда хотела к этому прикоснуться… хотела всего этого, что не давало тебе…::::::

Из грез Нестора резко вырывает появление новой фигуры в двух кварталах от него, в картине, до вывиха глаз увеличенной немецкими линзами.

– Идет еще кто-то, – вполголоса сообщает Нестор, будто самому себе. Он не отнимает окуляров от глаз. – Вышел из-за дома, сарж. Идет к мужику на стуле.

Да, Нестор усвоил урок в тот день, когда снимал крысу с мачты. Больше никогда! Никогда он не произнесет и пары предложений, не подкинув туда «сарж», или «лейтенант», или что там еще потребуется. Он стал одним из главных «сарж»-добавляльщиков во всей полиции.

– Это… Святые угодники, не могу передать, какого он цвета, сарж, такое чучело…

Не отнимая от глаз «ена штральс».

– А руки его видишь?

У сержанта довольно озабоченный тон.

– Вижу, сарж… На вид чувак – конченый нарик… горбится, как лет восемьдесят ему… Волосья – как, знаешь, причесался с гелем, а потом на них выспался… Боже, а грязные… Отсюда смотришь, и то уже весь чешешься… Сарж, он похож на харчок, стекающий по стене…

– Не отвлекайся, – командует сержант Эрнандес. – Следи за его руками.

Сержант твердо верит, что у наркоторговцев, особенно здешних, из Овертауна и другой большой негритянской трущобы, Либерти-сити, мозгов нет. А есть руки. Они толкают дурь, прячут дурь, складируют дурь, курят дурь, нюхают дурь, жарят дурь на фольге, чтобы подышать дымом… все ведь это руками, все руками.

– Понял, – рапортует Нестор. – Он разговаривает с мелким, который сидит на стуле.

Сержант близко наклоняется к Нестору: ясно, что ему самому не терпится глянуть в бинокль. Но Нестор знает, что сержант такого не сделает. Есть риск не уследить за руками этих говонедов, пока будешь меняться.

– Лезет в карман, сарж. Вынимает… ну-ка… пятидолларовую бумажку, сарж.

– Точно?

– Я вижу брови Авраама Линкольна, сарж. Серьезно! Брови у этого парня были нехилые… Ага, отдает купюру мелкому… Тот смял в кулаке… Подходит здоровый… неприятный он битюг… нехорошо смотрит на торчка… Наклоняется над стулом мелкого. Мелкий прячет обе руки за спину… и я теперь не вижу их рук вообще.

– Поймай руки, Нестор! Поймай, чтобы их!

Как, блядь, интересно, он должен это сделать? Слава богу, мелкий поднимает обе руки перед собой.

– Он что-то отдает этому, сарж…

– Отдает что?! Что отдает?!

– Отдает какой-то кубик, сарж, завернутый в клочок бумажного полотенца. С виду похоже на камень.

– Уверен? Почем знаешь, что полотенце?

– Уверен, сарж. Это же «ена штральс». Полотенце «баунти», я их знаю. Как эти американос раньше обходились в Америке без «баунти»?

– На хер «баунти», Нестор! Где сейчас та фигня?

– Торчок сует ее в карман штанов… И он уходит, сарж. Идет в задний конец двора. Вы б его видели. Ба-альшие проблемы с передвижением.

– Значит, имеем покупку – так? Покупка была.

– Я видел лохматые брови Линкольна, сарж.

– Отлично, – резюмирует сержант. – Нам понадобится три машины.

Сержант включает рацию, вызвает капитана и просит прислать три машины без опознавательных знаков, по два агента в каждой, три таких же экипажа, как они, на «Форде-ассисте». Один экипаж подъедет к притону и станет в проезде между соседними домами и, более чем вероятно, поставит для маскировки такую же шторку от солнца, как у Нестора с сержантом. Второй экипаж подъедет к притону сзади, чтобы перекрыть выход и попробовать обнаружить торчка, который ходит будто после инсульта и только что купил в притоне дурь. Третий экипаж подъедет и пристроится прямо за машиной Нестора и сержанта. А сержант с Нестором пойдут в хату первыми. Подъедут прямо к дому, как можно ближе к крыльцу и двум алмазноклепаным кукарачас. Восемь копов выпрыгнут из машин, сверкая жетонами на груди и не пряча кобур на поясах: демонстрация силы, которая должна охладить всякого, кому может прийти в голову мысль о вооруженном сопротивлении.

В этот момент кукарачас с пирсингом и походкой пневмовибратора перестают казаться забавными… Нестор готов поклясться, что физически ощущает, как адреналин поднимается из-под почек и разгоняет его сердце до гоночных оборотов. Если замаскированные агенты ОПТ несколько дней изучают наркопритон и делают там контрольные покупки, то потом можно привлечь к делу группу спецназа. Но решили, что в этой хате притончик совсем завалящий и незачем доводить дело до таких суровых мер. Нестор, однако, смотрит на вещи немного не так, и сержант Эрнандес, вероятно, тоже. В конце концов, сержант не дурак. Где наркота, там, немалая вероятность, и стволы… а им двоим заходить в притон первыми… Тут Нестору поневоле вспоминаются слова какого-то астронавта из документального фильма по телевизору: «Перед каждым полетом я говорю себе, что меня ждет гибель. В этот раз я умру. Но умру я ради великой цели. Я умру за свою страну, за свой народ и за справедливого Господа. Я всегда верил и верю, что справедливый Господь существует и что мы, Америка, – часть его справедливого плана в этом мире. И поэтому я, которому предстоит умереть, собираюсь умереть достойно и боюсь лишь одного: не выполнить задачу, не отдать жизнь ради той цели, для которой Господь послал меня на Землю». Нестор любил эти слова, верил в их мудрость и вспоминал каждый раз, когда сталкивался с опасностью на службе… Не случалось ли тебе уже рисковать жизнью перед всевидящими глазами справедливого Господа… или то было перед глазами сержанта-американо? Давай по-честному.

Нестор все еще держит в фокусе бинокля двух черных с камушками в ушах. Что это за место – где живут подонки типа этих вот? Овертаун… всюду мусор. Маленькие домики, многие уже развалились… сгорели, разрушены, а может быть, просто рассыпались от запустения – и неудивительно. Всюду, где только пустует клочок земли… помойка… мусор не кучами… все же когда мусор сложен в кучу, остается вероятность, что его приготовили к вывозу… нет, здесь были россыпи мусора. Как будто какой-то немыслимо огромный великан нечаянно просыпал на Овертаун немыслимо огромное помойное ведро, оглядел получившийся немыслимый срач и потопал дальше, бормоча под нос: «Ну и черт с ним». Мусор разбросан и разметан везде и всюду. Мусор скапливается под заборами, а заборы… на каждом шагу. Если в Овертауне на чем-то можно заработать по-честному, так это на установке сетчатых оград. Домовладельцы, у которых есть деньги, огораживают сеткой каждый квадратный дюйм своей земли. Такое ощущение, будто, если взять и померить ограды рулеткой, на каждый квартал придется по целой миле заборов. И повсюду торчат кусты, косо проросшие из-под сетки или сквозь нее… не кучками, не купами, не рядами, а просто одинокие кусты, случайные реликты давно ушедшей эпохи, остатки того, что звалось живыми изгородями… теперь ставшие частью помоек, образовавшихся под заборами. А если ты видишь где-то набитые мусорные мешки, те самые, какашечно-бурого цвета, не исключено, что и этот мусор в итоге рассыплется по улице. Половину мешков распотрошат еноты. Даже сейчас в машину время от времени доносит вонь. На улице, где ее кипятит тропическое солнце, дышать просто нельзя. Всюду ограды – и железные решетки. В Овертауне окна без решетки на первых этажах не встретишь вообще. Нестор сейчас смотрит на такую решетку в халупе черных пушеров. Под крыльцом и у стены халупы валяется мусор. Эти лачуги и сами в какой-то момент будто превращаются в мусорные кучи. Они даже меньше, чем каситы, и в кошмарной разрухе. Почти все крашены в белый, но белая краска посерела и растрескалась, шелушится и отваливается.

Сержант, дожидаясь, пока займут позицию вызванные наряды, похоже, размышляет примерно о тех же материях, потому что вдруг без всякой причины заявляет:

– Понимаешь, проблема Овертауна – это… Овертаун. Тут живут уебаны – у них все не по-человечески.

:::::: Ох, сарж, сарж! Со мной-то тебе нечего бояться, но однажды… однажды… ты забудешь, с кем говоришь, и тебя попрут из полиции.::::::

Шелестит радио. Три вызванных наряда – в непосредственной близости. Сержант принимается раздавать инструкции. Вся нервная система Нестора вновь идет на разгон, идет на разгон, идет на разгон, идет на разгон.

Сержант поднимает на своей стороне солнцезащитный щиток, которым прижат к стеклу отражающий экран.

– Ладно, Нестор, снимай его и бросай назад.

Нестор поднимает щиток со своей стороны, прихватывает экран, складывает его по сгибам в гармошку и бросает за спинку сиденья.

Сержант глядит в боковое зеркало.

– Так, Нуньес и Гарсия – в машине сзади нас.

Нервная система Нестора идет в разгон разгон разгон разгон, чтобы он смог без раздумий броситься на другого человека. Когда придет пора действовать, решать поздно. В этот момент все должно быть уже решено… Объяснить это Нестор не сумел бы никому на свете.

Сержант докладывает в Управление. Не проходит и тридцати секунд, как он получает в ответ сигнал «кью, эль, ар».

– Двигаем, Нестор, – деловым тоном командует сержант. – И сразу выходим. Когда прибудем, здоровяк – твой. Ни второго, ни меня для тебя не существует. Твоя задача одна: блокировать этого здорового куэзаса.

Сержант Эрнандес спокойно и неторопливо проезжает два квартала до притона и крыльца с двумя черными пушерами. Останавливает «ассист» прямо перед ними, резко и с силой распахивает дверцу, перемахивает через сетчатую ограду и приземляется на ноги у самого крыльца – все это настолько быстро, что Нестору кажется, будто сержант исполнил какое-то гимнастическое упражнение, отработанное в зале.:::::: Что делать?! Он на целый фут меня выше! Но я должен!:::::: Решать нечего. Решать? Выскочить с пассажирского места, обойти нос машины… три с половиной, четыре шага до изгороди. Нестор рванул с места, как на стометровке, прыгнул к верхней перекладине ограды – ухватился – зал Родригеса! – и перекинул свои пять футов и семь дюймов во двор – готово. Он приземлился неуклюже, но, слава богу, не упал. В таких стычках картина решает все. Нестор смерил двух черных на крыльце Полицейским взглядом. Полицейский взгляд нес простое послание: распоряжаюсь я… я, и золотой жетон, поблескивающий на синей ткани моей футболки, и револьвер в кобуре у меня на поясе… обрати внимание… Это наша манера, манера тех, кто диктует правила… постоянно включать луч Полицейского взгляда.

Двое на крыльце реагируют, как неизменно реагирует мелкая сошка, самые нижние чины наркотрафика, пушеры, торгующие на улице: если засуетимся, копы решат: нам есть что скрывать. Главное – вести себя невозмутимо. Худой чуть откинулся на спинку стула, уставившись на сержанта, который стал прямо перед ним не дальше чем в трех футах. Здоровяк по-прежнему стоит, привалившись к стене. Между ним и дверью в дом – зарешеченное окно.

Сержант уже начал разговор с мужиком на стуле:

– Чем вы тут занимаетесь, ребята?

Молчание… Потом мелкий щурит глаза, что, несомненно, должно означать хладнокровие перед лицом опасности, и роняет:

– Ничем.

– Ничем? – переспрашивает сержант. – Ты работаешь где-нибудь?

Молчание… прищур…

– Уволили меня.

– Уволили откуда?

Молчание… еще чуток откинуться на стуле… прищуриться… само хладнокровие.

– Оттуда, где я работал.

Сержант чуть склоняет голову набок, на миг оттопыривает щеку языком и обращается к излюбленной форме полицейского ехидства, а именно – с каменным лицом повторять собственные слова какого-нибудь юлящего чмыря:

– Тебя уволили с работы… оттуда, где ты работал.

Потом сержант просто молча смотрит на мелкого, все так же склонив голову. И наконец говорит:

– Мы получаем жалобы…

Сержант слегка мотнул головой, как бы показывая, что жалобы поступают от жителей округи.

– Говорят, вы и здесь… работаете.

Нестор заметил, как здоровяк едва заметно подвинулся к зарешеченному окну, что также означало, и к двери в дом, слегка приоткрытой. Сержант, вероятно, боковым зрением тоже это заметил: он чуть повернул голову в сторону Нестора и сказал уголком рта:

– Manténla abierta[25].

За этими двумя словами моментально следует цепь выводов… которую Нестор должен понять в один миг. Во-первых, каждый кубинский коп знает, что чернокожие в Овертауне и Либерти-сити, заслышав, как полиция переговаривается на испанском, паникуют… а потом бесятся. В полиции идет негласная кампания: всех латиноамериканских копов, особенно кубинцев, предостерегают от такого поведения, если только нет крайней необходимости. Значит, раз сержант заговорил по-испански – это уже сигнал тревоги. Manténla abierta означает «не дай закрыть». А что можно закрыть? Очевидно, что сейчас важно только одно закрытие: двери в дом, к которой подался здоровяк. А чем оно важно? Не только тем, что через открытую дверь легче войти в дом и осмотреть его, – но и тем, что только так можно войти туда законно. У сержанта нет ордера на обыск. И войти в дом на законных основаниях они могут сейчас лишь в двух случаях. Во-первых, если их пригласят войти. Такое бывает на удивление часто. Когда коп спрашивает: «Не против, если мы посмотрим?» – неопытный преступник обычно говорит себе: «Если я скажу, что против, они расценят это как доказательство вины». И потому не возражает, даже когда знает, что улики, нужные полиции, лежат прямо на виду. Другой законный случай – «в ходе преследования». Если подозреваемый, спасаясь от полиции, забежит в дом, то копы имеют право войти за ним… в ходе преследования – но только если дверь открыта. Если нет, полиция не имеет права ее ломать и не имеет права входить в дом – пока нет ордера. Manténla abierta – всего два слова. «Нестор, не дай этому здоровому куэзасу закрыть входную дверь». «Куэзас» – так многие латиноамериканцы, даже бегло говорящие по-английски, произносят грубое американское ругательство. Сержант и сам говорил «куэзас». Нестор слышал. Сержант произнес это слово вслух две минуты назад. «Куэзас» вспыхивает лампочкой в длинной цепи полицейской логики.

– Ну, может, скажешь, что у тебя здесь за работа?

Молчание. Проходит целая секунда, прежде чем тощий отвечает:

– Не знаю. Ниче не работа. Просто сижу тут.

– Сидишь? – настаивает сержант. – А если тебе скажу, что какой-то куэзас только что дал тебе пятерку в обмен на небольшой сверточек?

Сержант показал большим и указательным пальцами размер сверточка.

– Как ты это называешь? Не работой?

Завидев сержантову пантомиму о купле-продаже дури, здоровый у стенки боком ползет мимо окна с решеткой к входной двери. Нестор двигается за ним, в трех футах позади. В тот миг, когда сержант произносит «Не работой?», здоровяк бросается в дверь. Нестор – за ним с воплем «Стоять!» ¡Manténla abierta! Здоровяк ныряет в дверь, прежде чем Нестор успевает его удержать. Но он такой крупный, что ему сначала пришлось распахнуть дверь еще на пару футов, иначе он бы просто в нее не прошел. Нестор врезается в косяк и успевает вставить ногу между косяком и дверью в тот самый миг, когда здоровый наваливается изнутри. Адская боль!.. Нестор не в добрых полицейских ботинках на кожаной подошве, а в «гражданских» кедах. Здоровяк пинает Нестору по пальцам, потом топчет их. Волна адреналина захлестывает Нестора. У него есть воля, есть воля, есть воля, есть воля, и он отжимает еще три дюйма – этого хватает, чтобы во всю силу легких заорать внутрь: «Полиция Майами! Руки на свет!» В тот же миг сопротивления по ту сторону двери как не бывало! Нестор проваливается в пустоту – глаза! – он замечает столько глаз! – в темноте и голубое туберкулезное свечение телевизора за миллисекунду до того, как распластывается на полу.:::::: Где здоровый? Я внутри дома, легко уязвим. Пока я поднимусь на ноги, если у здорового есть ствол… что это? – не видать ни черта!.. А всё эти супертемные солнечные очки кубинского копа за двадцать девять девяносто пять с золотой перемычкой… ввалиться с уличного солнца в темноту этой норы – у них окна завешены, чтобы никто не заглянул снаружи – чертовы очки! Я внутри и по-прежнему ничего не вижу; практически слепой.:::::: Нестор поднимается на ноги… Этот миг тянется, тянется, тянется целую вечность, но двигательные реакции у Нестора отключены, отключены, отключены… он видит только глаза, глаза, глаза, глаза… и туберкулезное свечение! Он на ногах… глаза… что за чертовщина? Иисусе! Белое лицо! Не просто мулатка со светлой кожей, а настоящая белая женщина!.. и она держит черного младенца…:::::: что за дьявольщина тут творится?::::::

И все это проносится в его голове меньше чем за две секунды, после того как он ввалился сквозь взятую приступом дверь, – и он так и не видит черного битюга, за которым гнался:::::: Я сейчас просто большая мишень… закрыться нечем, кроме моей власти… я же коп:::::: орет:

– ПОЛИЦИЯ МАЙАМИ! РУКИ НА СВЕТ! РУКИ…

четыре секунды

– …НА СВЕТ!

…Младенцы принимаются верещать. Господи Иисусе! Младенцы!.. С одной стороны в трех-четырех футах – смуглолицые мальчик и девочка лет шести-семи:::::: Не могу разглядеть:::::: досмерти перепуганные, протягивают ему руки ладонями вверх… послушно! МЫ ПОКАЗЫВАЕМ РУКИ!.. Младенцы плачут! Почти прямо перед ним мамашка с вопящим младенцем на руках… Мамашка? В наркопритоне? Погляди-ка – сидит, ребенок на коленях, но и так виден ее раздутый живот… не умещающийся в тесных джинсах, в которые она неизвестно как умудрилась влезть… седые волосы завиты в какую-то молодежную причесочку… мощные челюсти, глубокие морщины… воинственно:

– Что вы хотите сделать с моим сыном? Эй, а ну слушайте, он ничего не сделал! Он ни дня не был в тюрьме, а вы…

шесть секунд

– …заявляетесь сюда…

Она укоризненно качает головой…

Господи Иисусе, это не наркохата, это детский сад, вот проклятье! Комната маленькая, хибара, грязная… без света… окна забиты… на полу – две тарелки с остатками еды, кем-то брошенной… девочка лет десяти сидит на корточках тоже над тарелкой… Боже, едят на полу… мебели почти нет… только диванчик у дальней стены, на котором съежился пухлый мальчик с большими глазами… старый деревянный стол в глубине комнаты и где-то наверху телевизор, мерцающий, будто от радиации… Черт! Нестор слышит низкий голос, произносящий: «Ебаные копы… тарань козлов… твое право…

восемь секунд

…чувак… Или он тебя хлопнет… или ты его, козла…»

а дальше визг шин и громкий удар… звон битого стекла о мостовую… «Получай, свиньи…» но все фразы почему-то негромким голосом… Нестор поворачивает голову в ту сторону комнаты… голубое туберкулезное свечение экрана, два паренька одиннадцати-двенадцати лет, а может быть, тринадцати-четырнадцати… Нестор подается к ним…

– ПОЛИЦИЯ МАЙАМИ! ПОКАЗЫВАЕМ РУКИ!..

Осади, тупица! Эти черные ребята даже не испугались… голубые отсветы экрана придают их юным лицам самый болезненный вид, какой только можно представить… Опять негромкий голос, будто кто-то разговаривает в отдалении…

«Вот вам, свиньи…

одиннадцать секунд

…жопы легавые! Умоетесь, суки, мало не покажется!» Нестор бросает взгляд на экран… там появилось название: «Ворюги на колесах. Овертаун»… «Ворюги на колесах. Овертаун»?.. слыхал про «Ворюг на колесах», видеоигру… но какого рожна? Ты в Овертауне!.. Вот, бля, мир, в котором и Овертаун имеет героев – смелых, лихих ездоков, котрым насрать на вас, копов, и на всю вашу так называемую власть! Иди на хер, патрульный! В жопу, офицер! И эти двое ребятишек – они уже готовы! К ним врывается кубинский коп с жетоном на шее в невозможно темных очках и с кобурой на поясе и вопит: «Полиция Майами, руки на свет!» И что им же им делать – сжаться? пасть ниц? молить о пощаде? Жди. Они тут же вернутся к своим «Ворюгам в Овертауне». Есть люди, понимающие, что такое Овертаун… место, где у пацанов есть кураж… и они прямо посылают сраных захватчиков на хер. Кто делал эту игру, прекрасно понимал такие вещи. Эти люди прямо с экрана говорят за нас, что у нас есть кураж, ебаные испанские козлы! «Ворюги на колесах в Овертауне»!

четырнадцать секунд

Еще одна мамашка! Сидит на полу, держит перепуганную девчушку… та ожесточенно сосет палец, хотя с виду уже слишком большая для такого занятия… Эта мамаша – совсем не толстуха. Широкая в кости – плечистая и бокастая… седые волосы зачесаны назад… но она ненавидит армию оккупантов… Что это за дом?.. Приходилось ли кому шмонать наркохату, в которой одни женщины и ребятишки? И орущие младенцы… и негодующие пацанята, которые настолько презирают тебя и твою власть, что тебе в лицо тычут «Овертаунских ворюг» «Копы-валите-на-хер»… глаза и глаза и глаза, а вон там – снова то белое лицо… молодая женщина… испуганная…

восемнадцать секунд

Сзади в дверях загремели голоса:

– ПОЛИЦИЯ МАЙАМИ! РУКИ НА СВЕТ!

Подкрепление в лице сержанта Эрнандеса входит в хибару… видимо, передал того мелкого метиса Нуньесу…

Сержант кричит:

– Nestor, ¿tienes el grueso? ¿Localizaste al grueso? (Нашел здоровяка?)

– ¡No! – отвечает Нестор. – ¡Mira a detrás de la casa, Sargento! (Смотрите в глубине дома, сержант!)

– А ну, по-английски, негодяи!

Это большая мамаша. Она стоит во весь рост и не спускает с рук истошно орущего младенца. Сложением она напоминает пузатую вазу с горловиной-раструбом, здоровая баба. С нее хватит. Она больше не намерена терпеть у себя оккупационную армию.

– Не смейте в моем доме верещать, как макаки!

– Так это твой дом? – рычит сержант.

– Да, это мой дом, и этих…

– Фамилия?

– …и этих людей тоже.

Она машет рукой, как бы собирая всех, кто сидит в комнате.

– Это социальный…

тридцать секунд

– Фамилия? – повторяет сержант.

Он сверлит ей переносицу самым мощным Полицейским взглядом, на какой только способен.

Но толстуху не с ходу обуздаешь.

– А тебе-то что за дело?

– Такое, что ты, жирная, и твой длинный язык арестованы! Все в этой комнате арестованы! Вы здесь торгуете наркотой!

– Наркото-о-ой! – передразнивает толстуха ядовитейшим голосом. – Это социальный центр, ясно?

И ребенок у нее на руках орет с новой силой.

Сзади: «ПОЛИЦИЯ МАЙАМИ! НЕ ДВИГАТЬСЯ!» И «Полиция Майами! Не двигаться!» доносится забавным атональным созвучием. Это Нуньес и Гарсия входят через переднюю дверь. Еще двое малышей начинают реветь, общим счетом – три вопящих младенца. Это дико отвлекает. Вот суровый баритон сержанта Хорхе Эрнандеса объявляет: «Вы арестованы! Вы продаете наркотики!» И в ответ хор орущих младенцев, то трех, то двух… вот один из них срывается в кошмарный судорожный всхлип – идут секунды – сможет ли он справиться или маленькие легкие лопнут?.. И вот он опять – вполне отдохнувший – вопит как резаный…

Как быть с такой хренотенью? Как построить по стойке «смирно» полную комнату языкастых толстух, во мраке качающих на руках воющие комочки ярости?

Ву-ух – на глазах Нестора стол в глубине комнаты одним концом подпрыгивает на пять-шесть дюймов вверх… звяк, звяк дзынь дзынь дзынь ножи, вилки и ложки сползают и летят на пол… Сержант тоже это видит… бросается к столу… Нестор спешит с другой стороны… Из-под стола возникает тот самый здоровенный сукин сын, лезет, будто какой-то монстр…

– Полиция! А ну замри, говоноед! – орет сержант.

Амбал секунду медлит, оценивая угрозу… он свирепеет… идет на сержанта… раздавить, как жука… сержант указательным пальцем расстегивает клапан кобуры.

– Стойте, сарж!

Поздно! Здоровяк лежит на сержанте и хватает его за горло… револьвер – бесполезен… Сержант обеими руками пытается разжать хватку громадных пальцев у себя на горле. Нестор бросается ХЛОП на спину амбалу. Тот великан, громила, он тяжелее Нестора фунтов на сто… Нестор обхватывает противника ногами, скрещивая лодыжки у него на животе… Наверное, амбалу кажется, что на него напрыгнула какая-то бешеная макака, и он тянется руками за спину сбить помеху… отпускает горло сержанта, который тут же тащит револьвер из кобуры…

– Нет, сарж! – кричит Нестор.

…просовывает обе руки амбалу под мышки и сцепляет пальцы у него на затылке… О, Нестор отлично помнит!.. В школе на борьбе это называлось «полный нельсон»… прием запрещенный, потому что, если посильнее надавишь на затылок, можно сломать противнику шею… О, еще бы не помнить!.. А захват ногами звали «четверкой»… «нельсон» и «четверка» – сиди на нем! – сиди на этом гаде, пока не сдохнет… прижимай ему голову к груди, пока он не запросит пощады – только говорить не сможет из-за сдавленного горла… «Ы-ы-ннн-гх… Ы-ы-ннн-гх…» – отчаянно пытаясь оторвать руки Нестора от своего затылка… бесполезно… тут Нестор Камачо и его тренированные родригесовым канатом мышцы. Здоровяк больше не может терпеть боль… «Ы-ы-ннн-гхи-и-и… Ы-ы-ннн-гхи-и-и!..» Нестор чувствует, что заваливается назад… Амбал пытается опрокинуться на спину и собственным весом раздавить маленького мучителя… расплющить его, смаху придавив к полу огромной тушей… оба заваливаются… Нестор ножным захватом подворачивает тело противника… они бьются об пол… но падают не большой на маленького, а рядом, на бок. Амбал катится, стараясь навалиться всем весом хрусь на Нестора, но, сколько бы он ни переворачивался, хрусь Нестор не расцепляет ног. Амбал катится и катится хрусь хрусь, и хрустит всякий раз, как распластается брюхом по полу… переворачивается на живот хрусь с обезьянкой на загривке, обезьянка крепко сидит на нем верхом и вот-вот сломает ему шею.

– Сарж, не надо!

Сержант Эрнандес, высвободившись, уже стоит на ногах с револьвером в руке и пытается взять на прицел амбала… но они с Нестором катаются и извиваются.:::::: В кого попадет пуля?::::::

– Погодите, сарж! Я его возьму!..

Нестор сцепленными руками вдавливает амбалу подбородок в грудь… Стон амбала истончается до визга Ы-ы-ннн-гхо-О-О! – О-О!.. последний придушенный вопль, и внезапно противник превращается в здоровый куль тряпья. Нестор держит… амбал задыхается… хватает воздух ртом… сучит ногами… пытается вскидывать свои огромные ляжки, будто это поможет разорвать Несторову «четверку». Большая ошибка… расходует последние запасы воздуха в легких… скрежещет горлом, скрежещет… жалобный клекот и скулеж… не хватает кислорода… Нестор уже может пригнуть голову противника, насколько хватает длины рук… У амбала стекленеют глаза, рот широко распахнут… он хрипит, как умирающий крупный зверь… Отлично!

– А ну, покатились, сука! – орет Нестор ему в ухо и еще сильнее давит ему на затылок… Бугай пытается еще раз перевернуться, чтобы хоть немного облегчить боль… Нестор дает ему перекатиться хрусь, чтобы тот и без того уже разбитой рожей еще раз впечатался в пол… и тот разом теряет волю… пуххх… никакого мышечного напряжения во всем теле. Обмяк… готов… больше ни на что не способен, кроме как лежать на полу и тянуть легкими воздух, издавая горлом предсмертные хрипы.

– Вот так, хах-х глупая хах-х… – говорит Нестор, тоже задыхаясь.

Как же остро ему хочется сказать «манда» – чтобы продемонстрировать всем торжество победителя, превратившего стокилограммового амбала в беспомощную тряпку!.. Нестор замирает на самом краю обрыва – но тут же бросается вниз:

– Ты, глупая манда! Если я хах-х отпущу тебя хах-х, ты будешь хах-х паинь… хах-х хах-х хах-х… паинькой?

Амбал хрюкает. Он больше не владеет голосом. Нестор убирает руки с его затылка и впервые оглядывается по сторонам. Сержант стоит над ними, улыбаясь… но улыбка его как бы говорит: «Отлично – и, похоже, ты, парень, рехнулся». Именно так понял ее Нестор. Он старается выглядеть спокойным и говорить негромко и медленно.

– Сарж… хах-х… скажите Эктору, пусть даст мне… хах-х вязки… Я хах-х… Я не верю хах-х, что этот гад хах-х хах-х хах-х хах-х сделает как обещал.

Подходит Эктор Нуньес с наручниками-вязками, и они стягивают амбалу руки за спиной… Он так и лежит… Совсем не шевелясь, только грудь ходит, заново накачивая легкие кислородом… Нестор поднимается на ноги. Он, Нуньес и сержант стоят над добычей – огромным, обсохшим на мели китом.

– Сарж, давайте перевернем, – предлагает Нестор. – Слышали, был какой-то хруст каждый раз, как он перекатывался?

Сержант не слышал.

– Я слышал, сарж, каждый раз, как мы переворачивались и этот был внизу. Вроде как у него что-то было на груди или на животе, и оно хрустело.

Они перекладывают арестованного на спину. Мужик такой тяжелый и настолько не в себе, что возиться приходится втроем. Все равно что поворачивать трехсотфунтовый мешок цемента. В какой-то миг амбал открывает глаза и туманным взглядом смотрит на копов. Лицо его абсолютно пусто. Единственное, что действует, это рот. Повинуясь сигналам легких, он засасывает воздух. Где-то глубоко в горле хрипит и скрежещет.

– Ничего странного не замечаете? – спрашивает сержант.

– Что, сарж?

– Майка у него заправлена. Гляньте. Этот гондон – первый за пять, если не десять лет в Овертауне, у которого я вижу заправленную майку.

– У него там что-то под ней, – замечает Нуньес. – Вон, какие-то шишки.

Нестор с Нуньесом склоняются над пленником и принимаются вытягивать ему футболку из штанов. Живот у амбала такой огромный, грудь так раздувается, а футболка так глубоко затолкана в джинсы, что приходится изрядно попотеть. Мужик наконец стал приходить в себя. Его дыхание поуспокоилось – это уже не смертельный ужас, а просто отчаянный страх.

– Баныкозлы… – повторял он, – козлыбаны…

Искоса он глядит на Нестора. Жжет его лучом ненависти и бормочет:

– Бут время найду тя… падешься… подыхать… медленно… – так это слышится Нестору.

И его захватывает незнакомое прежде чувство… жажда убийства… убийства… Он опускается на корточки возле лица громилы, заглядывает в его налитые кровью глаза и негромко говорит:

– Че сказал, сука? Че сказал?

С этими словами он локтем и предплечьем нажимает громиле на челюсть и давит, пока не чувствует, как у того зубы врезаются в мясо щеки.

– Че сказал, сучонок паршивый? Че сделаешь?

И налегает еще, так что лицо пленника корежится от боли.

Кто-то трясет его за плечо.

– Нестор! Ради бога, хватит!

Сержант.

Волна стыда… Нестор впервые в жизни понимает, что может радоваться, причиняя боль другому человеку. Раньше такое на него не находило.

Когда майку наконец задирают, под ней обнаруживаются какие-то крошки. Первая мысль Нестора: амбал прятал под футболкой желтоватую фаянсовую тарелку, которая разбилась и раскрошилась… но какого рожна понадобилось ее прятать? При ближайшем рассмотрении тарелка оказывается больше похожа на большой лист арахиса в карамели, который растрескался и раскрошился.

– Черт меня дери.

Сержант сопровождает свои слова усталым смешком.

– Еще не видел, чтобы ее прятали на пузе. Знаете, что это?

Нестор и Нуньес смотрят на раскрошенное неизвестно что, потом на сержанта.

– Пласт крэка… ага… Поставщик смешивает это говно с чем-то типа масла… раскатывает в лепешку вроде этой и печет такие вот коврижки. И продает кретинам типа этих двух. Они режут пласт на камни, как оно у них зовется, и толкают по десятке за штуку. Так что у этого дебила на брюхе лежало тысяч тридцать баксов. Ну и крошки и куски от разломанного тоже спокойно можно продать. Твою-то налево, каждую крошечку! Когда торчку нужен следующий камень, он не особо привередничает.

– Но зачем он сунул его под майку, сарж?

– Ну смотрите, как все было, – поясняет сержант. – Он сидит на крыльце, вдруг откуда ни возьмись – копы. Ну, он и кинулся за крэком. Хотел спрятать или, на худой конец, выбросить. Лепешка-то, скорее всего, лежала на виду, вон, на столе, который у нас на глазах ожил. Схватив крэк, этот подонок лезет под стол и сует дурь под майку, а майку спереди заправляет в штаны. При первой же возможности он собирался рвануть через заднюю дверь и любым способом избавиться от крэка, чтобы даже если поймают, то не с наркотой в кармане. Но он горячий парень, этот наш негрила, крутой чувак, и никому не спустит никакой херни. И когда я назвал его куском говна, крутость у него окончательно пересилила здравый смысл, если такой вообще был, и ему нужно было только одно: вырвать мне руки и забить в задницу. Я уже собирался его провентилировать, когда наш Нестор вскочил ему на загривок.

– Как ты смог? – недоумевает Нуньес. – Эта туша тебя в два раза больше.

Музыка, музыка, МУЗЫКА в ушах Нестора!

– Я ничего не делал, – отвечает эталон мужественности с подобающим безразличием. – Надо было только придержать его тридцать секунд, а дальше он сам себя ухайдакал.

Из горла амбала по-прежнему вырываются только хрип и клекот… Жажда крови и убийства сочится из его глаз… Ненависть к кубинским захватчикам у него теперь навеки отлита в бетоне. Этого ничто не изменит. Кубинский легавый, в два раза меньше габаритами, унизил его… а теперь этот кубинский легавый и другой коп еще и глумятся над ним, называя говноедом и разными другими словами с тем же смыслом.

– А где второй хуила, сарж, тощий, с усами? – спрашивает Нестор.

Сержант оглядывается на входную дверь, через которую они все попали в дом.

– Гарсия его взял. Они там, за дверью, он и Рамирес. Рамирес задержал говноеда, который приходил, торчка.

– Да ну? Где?

– Валялся в проулке, извивался в грязи, пытался вытянуть камень из кармана.

Нестор видит, что в лачуге уже шестеро агентов ОПТ, приглядывающих, как бы не улизнул кто из свидетелей или возможных соучастников. Три младенца по-прежнему надрываются от крика… А белое лицо… Нестор поискал ее в полумраке комнаты… увидел… Вон оно, ее белое лицо, черный ребенок на руках, вопящий во всю глотку… Нестору не очень хорошо видно, но он различает большие, широко распахнутые – от испуга? – черные глаза на алебастровом лице, которое никак не вяжется с этим местом… заваленным грязью овертаунским наркопритоном… А это и есть притон, без дураков, точка, где в розницу толкают крэк. Трудно всерьез в это поверить, глядя на кучу женщин, детишек и орущих младенцев, но, может быть, и его героическая победа, сокрушение монстра тоже кажутся всем тут и той, с белым лицом, нелепым наваждением…

Начинается обычная процедура: опрос задержанных и свидетелей один на один, так, чтобы не слышали другие. Удачливый или проницательный агент таким способом может добыть ценную и полезную информацию. Нужно высматривать нестыковки в ответах… Как вы здесь оказались? Откуда сюда прибыли? Как добирались? Знаком ли вам кто-нибудь в комнате? Знакомы ли вам те двое в белых бейсболках? Нет? Ладно, знаете ли вы, что они здесь делают? Нет? Тогда чей это, по-вашему, дом? Не в курсе? Да ну? Хотите сказать, вы привыкли заходить в неизвестно чьи дома, где неизвестно что происходит и куда неизвестно кто приходит? Вас, стало быть, послало Провидение? Или вы слышали голоса? Вас вела невидимая рука? Генетическое заболевание?.. И так далее.

Двое агентов расположились снаружи, на улице и позади дома, на случай, если кто-нибудь из обитателей притона сумел выскользнуть из халупы и попытается удрать.

Идет опрос. Сержант с Нуньесом снимают у амбала с живота куски кокаиновой лепешки. Он лежит, придавив собственным весом скованные за спиной руки. Начинает было жаловаться, но в ответ слышит от сержанта:

– Закрой пасть, манда. Ты никто. Ты моя добыча. Хотела меня убить, манда? Задушить хотела? Давай посмотрим, кто кого задушит. Сейчас будем набивать тебя говном через задницу, пока не полезет изо рта. Ссыкливый педик. Хотел завалить копа – а сам педик, трехсотфунтовый мешок с говном.

Рыча от натуги, Нуньес с сержантом поднимают и сажают громилу.

– Вот уж не думал, что мешок с говном столько весит, – комментирует сержант. – Ладно, фамилия?

Громила с лютой ненавистью смотрит сержанту в глаза и через полсекунды молча опускает голову.

– Слушай, я знаю, что у тебя вместо мозгов дерьмо. Ну, родился идиотом. Бывает. Как ты там? «У-унга-унга-унга!»

Сержант поднимает плечи и сует скрюченные пальцы под мышки, изображая обезьяну.

– Но кое-чему ты с тех пор все же научился, правда? Теперь ты вырос в настоящего дебилоида. Большой прогресс, но ты такой тупой, что и не знаешь, что такое дебил, не говоря уже про дебилоида. Так?

Громила сидит с закрытыми глазами, упершись подбородком в ключицу.

– С этого дня каждый раз, проснувшись утром, подходи к зеркалу – знаешь, что такое зеркало? Или у вас нет зеркала в джунглях? Подходи к зеркалу и говори: «Доброе утро, говноедская рожа». Что такое утро, знаешь? Ты о чем-нибудь, блядь, имеешь хоть какое-то понятие, безмозглый? Что такое мозг, знаешь? А ну, смотри на меня, осел! Я тебе вопрос задал! Как зовут, блядь? Имя есть? Или ты такой долбоеб, что не можешь вспомнить? Ты в говне по уши, придурок. У тебя на брюхе мы собрали столько крэка, что хватит на три пожизненных подряд. До конца дней, блядь, просидишь с недоделанными, тупыми, как ты. Там у некоторых вообще нет мозгов. Но у тебя, думаю, есть, ну хоть половина мозга. А ну-ка, сосчитай до десяти.

Арестованный по-прежнему угрюмо сутулится на полу.

– Ладно, подсказка. Начинается с одного. Ну ладно, давай хоть до трех. Что такое «три», знаешь, да? Идет после одного и двух. Давай, считай до трех. Не хочешь разговаривать? Тогда сгниешь, животное!

– Сарж, – вмешивается Нуньес. – Дайте я с ним поговорю, а? Передохните, сарж. Остыньте. А?

Сержант устало качает головой.

– Давай. Только не забывай – это чмо пыталось меня убить.

С этими словами он выходит за дверь.

Нестор спешит прямиком к белой девушке… ¡Coño! – в комнате жуткая темень, все окна забиты. Но ее лицо такое белое, что она в этом мраке светится, чисто ангел. Нестора разбирает любопытство – и потому он резко сознает, что насквозь мокрый от пота. Он пробует стереть пот с лица ладонью. Это не помогает, зато и рука теперь становится потной. Самое ужасное – футболка. До нитки… а ведь она вообще ему мала и теперь облепила тело, так что торс кажется мокрым, какой он на деле и есть. Вытерпит ли белая девушка разговор с потным насквозь копом? Забота едва ли уместная во время допроса, который Нестору нужно провести. Вот он подходит – какое белоснежное лицо! Девица прекрасна, как Магдалена, только ее красота совсем другая. На лице Магдалены в компании мужчин всегда словно бы написано: «Я знаю, о чем ты думаешь. Так что давай с этого и начнем, ладно?» А эта кажется совершенно невинной и простодушной, наивная белая мадонна, явившаяся в Овертаун. Она так и держит на руках черного ребенка – оказалось, девочку. Младенец уставился на Нестора – настороженно? с любопытством? Хотя бы она не вопит. Симпатичная малышка – даже когда сосет бутылочку со всей сви-уп-бульк, сви-уп-бульк серьезностью. Нестор улыбается ей, как бы подразумевая: «Пустите детей и не препятствуйте им приходить ко мне, ибо я пришел как друг».

– Я – агент Камачо, – представляется он белой-пребелой мадонне. – Прошу прощения, что я в таком…

Он не может найти подходящего прилагательного, показать, что понимает, каким потным чучелом, наверное, выглядит. Даже «мокрый» прозвучало бы… как-то коряво. Тогда он просто поднимает руки и сгибает пальцы, указывая себе на грудь, да вдобавок растерянно пожимает плечами.

– …но мы обязаны опросить каждого, кто видел происшествие. Может быть, выйдем на крыльцо?

Девушка моргает, но ничего не говорит. Кивком выказывает нерешительное согласие и следом за Нестором идет, не выпуская младенца, на крыльцо.

На крыльце Нестор впервые видит ее при свете.

:::::: ¡Dios mío! Какая необыкновенная!:::::: Он не может оторвать глаз. Вмиг окидывает ее взглядом с ног до головы. Кожа у нее была белая и гладкая, будто фарфоровая тарелка, – но волосы черные, чернее черного… да, прямые, густые, блестящие, падающие до плеч пышной, как у любой кубинки, волной… а глаза… взирающие на Нестора и расширенные от страха – и тем еще восхитительнее – и черные, чернее черного… но на фарфорово-белом лице. Губы изящные и с каким-то загадочным выгибом, который Нестор про себя – без всякой ясной причины – окрестил «французским» – ну, пусть французские, но не красные, скорее лиловые… без помады… она вообще не накрашена, хотя погоди-ка! А это не совсем так, ну-ка! Нестор замечает тени.:::::: Краешки нижних век у нее обведены тенями, отчего ее большие глаза кажутся прямо-таки выпуклыми! И не говорите, что она этого не сознает… и вот что, не говорите мне, будто она не сознает, какая на ней короткая юбка – или так нечаянно получилось, что всем видны ее славные длинные ноги, такие обычно зовут изящными… какая бы еще белая americana осмелилась явиться во вшивый овертаунский наркопритон сверкать такими изящными манкими ногами?:::::: Впрочем, сейчас она не кажется такой уж смелой. Она все моргает, моргает, моргает… Рот чуть приоткрыт, потому что она учащенно дышит… и ее груди от этого подымаются и опадают. Их прикрывает блузка из грубой хлопчатобумажной ткани, застегнутая доверху, кроме последней пуговки, то есть без малейшего намека на чувственность, – но даже так надежно спрятанные, они кажутся Нестору совершенными, эти груди… и очевидный испуг девушки отчего-то трогает Нестора за душу… Нестор Пастырь… Он тут же чувствует к этой девушке то, что почувствовал к Магдалене в тот день, когда впервые увидел ее на Кайе Очо. Он полисмен, а она – барышня. Он галантный коп – но при этом на сто процентов безукризненный служака. Не то чтобы Магдалена тогда хоть на секунду показалась ему испуганной. И все равно чувство, будто он сильный справедливый рыцарь, оберегающий даму, было то же самое.

– Как вас зовут? – спрашивает Нестор.

– Жислен.

– Джи-лен… как это пишется?

– Ж-и-с-л-е-н.

– Без «д»?

Жислен без «д» утвердительно кивает, и Нестор опускает взгляд, будто в блокнот, где только что писал, жует губами и качает головой в старинной полицейской манере, как бы говоря: «Жизнь и так непроста. Зачем же вы tontos так стараетесь сделать ее еще труднее?»

Какому-нибудь жулику или бродяге он сказал бы сейчас: «Фамилия есть?» Но эту экзотическую Жислен просто спрашивает:

– А фамилия?

– Лон… те… й, – отвечает она, или так слышит ее Нестор. Жислен прикрывает лицо ладонью от солнца.

– Как пишется?

Сви-уп-бульк, сви-уп-бульк – резиново чмокает младенец у нее на руках.

– Л-а-н-ть-е. Она французская, как Бувье.

:::::: Что еще за бувье? Зараза, поди, что-нибудь такое, о чем, типа, знает todo el mundo.::::::

Но не успевает он раскрыть рта, спросить о бувье или о чем ином, как Жислен с алебастровым лицом спрашивает:

– А я… арестована?

На «арестована» голос у нее пресекается. Губы дрожат. Кажется, она вот-вот расплачется.

Ах, рыцарь чувствует себя куда как галантным и даже где-то в чем-то благородным.

– Нет, ни в коем случае, – отвечает он не без важности. – Все зависит от того, зачем вы здесь оказались. Это вы и должны мне сообщить. Но должен предупредить: для вас будет лучше, если вы расскажете всю правду.

Глядя большими глазами Нестору в глаза, она говорит:

– Я из «Саус-Бич фонда».

«Саус-Бич фонд»…

– Что такое «Саус-Бич фонд»? – не понимает Нестор.

– Мы волонтеры. Работаем со службой опеки, стараемся помогать семьям из бедных районов, особенно детям.

– Семьям? – уточняет Нестор тоном тертого копа. – Это же наркопритон. Тут полно торчков.

Едва это слетает с его языка, Нестор уже понимает, что слишком загнул, а всё затем, чтобы впечатлить эту лилейно-белую малышку, – а у торчков семьи не бывает. У них только зависимость, и ни о чем другом они даже не думают. Семьи?

– Что ж, сэр, вам об этом известно больше, чем мне, но я думаю, а я не в первый раз сюда прихожу, и знаю, что дети тут есть, у некоторых, и о них заботятся.

До «чем мне» Нестор не дослушал. Он не услышал ничего после «сэр». Сэр? Он не хочет, чтобы она звала его «сэр». «Сэр» означало бы, что она считает его чужим, неприступным и чопорным, как если бы он был намного ее старше. Однако нельзя же взять и попросить ее обращаться по имени, правда… «Инспектор» было бы лучше, чем «сэр», но как станешь ее – да хоть кого – наставлять на эту тему, не показавшись официозным придурком?

В общем, остается просто спросить:

– Если это семья, то где мать?

С дрожью в голосе:

– Ее мать содержится в лечебнице для наркоманов «Ист-рок» с самого ее, – Жислен взглянула на младенца, – рождения. Знаете «Ист-рок»?

– Еще бы, – отвечает Нестор.

«Ист-рок» он знает и удивлен. «Ист-рок» – это фешенебельная лечебница для рафинированной публики.

– Как ее взяли в «Ист-рок»?

– Мы, ну, то есть «Саус-Бич фонд», вмешался. Ее собирались отправить в исправительное заведение для наркоманов.

– Как это «вмешались»?

– В основном действовала наш президент Изабелла де ла Крус. Она, я полагаю, знает многих людей.

Об Изабелле де ла Крус слыхал даже Нестор. У ее мужа Паоло – крупная судовая компания. Изабелла постоянно мелькает в газетах на групповых фото того типа, где все стоят в ряд и скалятся неизвестно чему.

– Ну а вы каким здесь боком? – спрашивает Нестор.

– Я волонтер, – отвечает Жислен Лантье. – Наша ответственность… ну… присматривать за детьми из э-э-э… неблагополучных семей. Терпеть не могу определение «дисфункциональный». Очень часто, как в этом случае, – она вновь бросает взгляд на свою маленькую заботу, – живут с родственниками, обычно с бабкой, но могут быть и приемные родители. Эта вот – на попечении бабки, чья личность вам уже знакома.

– Но это не та здоровая тетка, которая все орет на сержанта, чтобы засунул… бранит сержанта…

Дрожащие губы Жислен трогает несмелая полуулыбка.

– Боюсь, что так.

Нестор заглядывает в сумрак притона. Вон она, метрах в трех от дверей, языкастая матрона. В полутьме Нестор узнает ее прежде всего по могучим телесам. Гарсия допрашивает ее… вроде как. Но видно, что говорит только она.:::::: Что это за штука у нее в руках? Ба, айфон! А это ведь, по идее, самый нищий район Майами – и у всех айфоны.:::::: Нестор вновь оборачивается к девушке.

– Но Жислен, ребенка-то держите вы, а не та матерщинница.

– О, я просто ненадолго подменила. У нее на руках еще двое ребят одной из ее дочерей. Всего пять. Моя работа – навещать их пару раз в неделю, проверять, чтобы о детях заботились, в разных смыслах: опека, внимание, ласка, сочувствие… понимаете…

Нет, он не понимает. Нестора смущает ее литературная речь. Она сыплет словами типа «опека», «внимание» и что там еще как ни в чем не бывало. Магдалена умница, но так говорить не умеет. А еще у этой девицы такая манера выражаться, которая смущает Нестора: у нее выходит грамотнее, чем выразился бы он. Она сказала «как в этом случае» вместо «как этот вот ребенок». Или она говорит «чья личность». Да кто в этом сраном Овертауне скажет «чья личность»? «С бабкой, чья личность вам уже знакома», – сказала она вместо «которой личность».

– Ладно, вы волонтер «Саус-Бич фонда». Вы в Саус-Бич живете?

– О фонде я узнала случайно. А живу в общежитии Университета Майами.

– Вы там учитесь?

– Да.

– Что ж, мне понадобится точный адрес и телефон на случай, если нужно будет с вами связаться.

– Со мной связаться?

Она, похоже, снова испугана, как в начале разговора.

– Тут серьезный случай, – поясняет Нестор. – Мы уже арестовали там троих подонков.

Он машет в сторону комнаты.

Жислен молча смотрит на него… долгая пауза… потом, робко:

– Они молоды. Может, есть еще надежда?

– Вы знаете, чем они тут занимались?

Жислен сжимает губы так, что их совсем не видно. Вся ее мимика и поза указывают на то, что да, она знает, чем тут занимались. О том же говорит и затянувшееся молчание…

– Мы не спрашиваем ни о чем, кроме состояния и нужд детей. Ни о чем ином мы не судим. Будь оно не так, нас бы никогда…

– Состояние и нужды?! – не выдерживает Нестор.

Он выбрасывает руку в сторону дома, указывая в глубь комнаты.

– Бог мой, да тут наркотой торгуют!

– По крайней мере, здесь они с людьми своей крови. По-моему, это очень важно!

Впервые она осмеливается немного повысить голос.

– Ее бабка, – Жислен опускает взгляд на ребенка, прижатого к груди, – там, пусть она и не лучшее окружение. Ее единоутробные братья там. Отец, хотя он, надо признать, и глядеть на нее не хочет.

– Отец?

Жислен, кажется, испугалась пуще прежнего. Голос опять дрожит.

– Да… Вы сейчас… с ним… дрались.

Нестор теряет дар речи.

– Вы… этот кусок… Своя кровь? Вы думаете… эти… да у этого организма никакого понятия о морали! «Никакого сострадания», как говорят в суде, – да он сволочь, наркодилер! Да он скорее ей голову бы открутил ради смеха, – Нестор скользит взглядом по девочке, – чем посмотрел бы на нее! Он животное, Жислен! Боже мой!

Жислен опускает голову и смотрит в пол. Не договаривая слова, лепечет:

– Я знаю… Он ужасен… Он гордится, что производит детей, но совершенно не желает ими заниматься… Это для женщин – он такой грубый, такой крупный, огромный… – Подняв глаза на Нестора, она добавила: – Я глазам не поверила, когда вы его побили – да так быстро.

Музыка… не шепот ли струн он услышал?.. не рокот ли увертюры?

– Эти кретины бывают «огромными», но они полуидиоты. – Нестор процитировал сержанта, не упоминая его. – Только полуидиот пытается барахтаться в грязи с майамским копом, – продолжает Нестор, скромно распылив похвалу на всю полицию, а не сгребая все себе. – Мы не бьем их. Они сами себя бьют.

– Все-таки он вас, наверное, вдвое больше.

Нестор внимательно смотрит ей в лицо. Очевидно, она говорит совершенно искренне. И слова ее звучат как музыка… как музыка… Вот как они звучат для Нестора!

Хотелось бы как-нибудь, когда все это закончится, посидеть с тобой и поговорить про все эти дела с опекой. Так лови момент! Дай волю чувствам! Не могу поверить, чтобы сволоту типа этого борова подпускали к детям…

…Он скажет ей: «А не выпить ли нам кофе?» А она ответит: «Хорошая мысль… У нас в фонде не бывает возможности взглянуть на ситуацию с точки зрения полиции. Сегодня я поняла кое-что важное. Криминология – это одно. Но реальное противодействие преступности на переднем крае борьбы – совсем иное. Одолеть такого крупного и сильного мужчину, как тот, которого вы сейчас скрутили, – тут вся криминология мира не поможет. В такие моменты ты или справляешься, или нет!»

Или как-то так… И музыка будет медленно нарастать, как в органной пьесе, до того аккорда в крещендо, от которого дрожат ребра.

Суперкубок по Искусству

Стоит декабрь, но в Майами-Бич картина, в общем, все та же. Представьте себе фотоальбом с одной и той же фотографией на каждой странице… на каждой странице… полдень под чистым безоблачным ярко-синим небом… на каждой странице… тропическое солнце, под которым редкие чудаки-пешеходы превращаются в бесформенные черные обрубки теней на тротуаре… на каждой странице… бесконечные виды Атлантического океана, бесконечные в том смысле, что через каждый квартал-два, если скосить взгляд под нужным углом, между блескучими розовато-сливочными стенами многоэтажек, которые заслоняют сияющее море от растерянных зевак, приехавших в Майами с представлением, будто здесь выйдешь прямо на берег и окажешься на пляже, полном праздного народу, развалившегося в шезлонгах под зонтиками, услышишь плеск волны и увидишь океан, лоснящийся и искристый, до самого горизонта, идеальной стовосьмидесятиградусной дугой… если правильно скоситься, через каждый квартал-два сможешь увидеть тощий, узкий, как стержень шариковой ручки, вертикальный промельк океана – блип – и его нет… на каждой странице… мельк блип и нету… на каждой странице… на каждой странице…

Однако в этот декабрьский день, в полдень, точнее, в одиннадцать сорок пять, Магдалена и Норман оказались в помещении… и в выдающейся, пусть и чесоточно-зудливой, компании Мориса Флейшмана и Мерилин Карр, его ХК, как он ее называет… сокращенно от «художественный консультант». Это стало у него вроде прозвища… «Эй, ХК, поглядите-ка сюда»… ну и тому подобное. Пытаясь, насколько возможно, сохранить достоинство, компания обороняет свое место в очереди, больше похожей на стихийную бучу у стойки «Иранских авиалиний». Сотни две неугомонных индивидов, по большей части мужчины в возрасте, среди которых Магдалене показали одиннадцать миллиардеров – миллиардеров! – если считать самого Мориса, их будет двенадцать, – извиваются, будто опарыши, набившись в тесный тамбур входа «Д» Конгресс-центра Майами в предвкушении того, что их ждет за стеклянной перегородкой дюймовой толщины. Конгресс-центр занимает целый квартал на Майами-Бич. Мимо входа «Д» обычный горожанин может каждый день ходить годами и не знать о его существовании. В этом-то и состоял замысел. Обычные горожане не знают и не должны знать, что миллиардеры и бесчисленные девятизначные миллионеры набились сюда, киша, словно черви… за пятнадцать минут до начала битвы кошельков и самцов на майамской площадке ярмарки «Арт-Базель». Их согнал сюда голод.

Опарыши!.. Как-то раз, в шесть или семь лет, Магдалена наткнулась на улице Хайалии на дохлую собачку, маленькую дворняжку. В большой ране на собачьем бедре копошился целый рой жуков – только это были не совсем жуки. Они больше походили на червей: коротких, мягких, бледных червей – и ничего, похожего на упорядоченный рой. Сплошная шевелящаяся, извивающаяся, скользящая, корчащаяся, вкручивающаяся, спутывающаяся масса существ, лезущих друг на друга и друг под друга в безголовой, буквально безголовой жажде трупного мяса. Позже Магдалена узнала, что опарыш – это безголовая личинка. Голов у опарышей нет. А есть только позыв. У них нет пяти чувств, а есть только одно: голод, голод – это все, что они способны чувствовать. Полностью слепые.

Только гляньте на них!.. И это миллиардеры! Чисто толпа перед входом в «Мэйсис» в полночь перед послерождественской распродажей с сорокапроцентными скидками. Нет, эти даже хуже. Эти дряхлее, замызганнее и линялее… В конце концов, все они тут американос. На них искусственно потертые джинсы с мешковатыми задами, безразмерные футболки и безразмерные рубашки поло, свободно свисающие, чтобы помещалось брюхо, тесные шорты, жуткие шерстяные носки до лодыжек, антрацитово-черные, ярко-зеленые, блевотно-бордовые… и кеды. Магдалена еще не видела в одном месте столько стариков – тут почти все средних лет или старше – в кедах. Только глянь: вон, вон и вон – даже не кеды, а настоящие баскетбольные тапки. А зачем? Видно, они считают, что в подростковых шмотках моложе выглядят. Серьезно? От этого их сутулые спины, обвисшие плечи, жирные дряблые животы, сколиозные позвонки, заваливающиеся вперед шеи, зобы и брыли только заметнее.

Сказать по правде, Магдалене это все, в общем, до лампочки. Ей просто смешно. А вот ХК она завидует. Эта американа молода и красива и, можно даже не добавлять, блондинка. Одета изысканно, но просто… и эротично… совсем незатейливое, скромное, деловое черное платье без рукавов… но короткое… сантиметров на тридцать выше колена, и видно ее ладные белые бедра… такое чувство, будто видишь все ее ладное белое тело. О, Магдалена ни секунды не сомневается, что она красивее и сексапильнее этой девицы, что у нее и груди лучше, и губы, и волосы… длинные, густые, блестящие темные волосы, не то что у этой – короткая мальчиковая стрижка, содранная с той англичанки – как бишь ее? – Пош Спайс… Но ей досадно, что она не в коротком платье, как эта ХК, открывающем ноги… а в белых обтягивающих брюках-дудочках, которые подчеркивают в основном глубокий разрез ее маленькой изящной задницы. Но у этой ХК есть за душой еще кое-что. Она в теме. Советовать богачам вроде Флейшмана, куда выкидывать бешеные деньги, – ее работа, и о нынешней «ярмарке» ХК знает всё. Если кто-то скажет «Майами Арт-Базель», думая, что это полное название, ХК почти вежливо просветит его: официально событие зовется «Арт-Базель Майами-Бич»… и посвященные не сокращают название до «Майами Арт-Базель». Нет, они говорят «Майами Базель». Эта дамочка может выстреливать по шестьдесят грамотных реплик в минуту.

Вот сейчас ХК как раз вещает:

– Ну и я спрашиваю ее, спрашиваю, что ее интересует, и она мне отвечает: «Я ищу что-нибудь авангардное… типа Сая Твомбли». Я думаю: «Сай Твомбли? Сай Твомбли был авангардом в пятидесятые! Он умер, по-моему, пару лет назад, и большинство его современников или умерло, или собирается. Ты не можешь быть авангардом, если твое поколение уже почти вымерло. Ты можешь быть великим. Можешь быть культовым, как Сай Твомбли, но никак не авангардным».

Все это говорится, конечно, не для Магдалены. ХК на нее ни разу не взглянула. К чему тратить внимание, тем более слова, на какую-то фитюльку, которая, скорее всего, ни в чем ни аза не смыслит? Хуже всего, что она права. Магдалена ни разу не слышала про Сая Твомбли. И не знает, что такое «авангардный», хотя примерно догадывается, по тому, как это слово употребляет ХК. А «культовый»? Ни малейшего понятия. Магдалена уверена, что и Норман этого не знает, что он не понял первой же фразы, сказанной сейчас мисс Сама-Деловитость, секси ХК, однако Норман умеет держаться так, что окружающие думают, будто он сведущ в любой теме, какой бы ни коснулся разговор.

«Культовый» – это слово все чаще прыгает вокруг в эти последние минуты перед волшебным мигом, полуднем. Опарыши все беспокойнее лезут друг на друга.

Где-то совсем рядом мужчина с тонким голоском спорит:

– Ладно, может, не культовый Джакометти, но все равно великий Джакометти, но не-э-э-эт…

Магдалена узнает голос. Хеджевый миллиардер из… Гринвича? Стэмфорда? В общем, откуда-то из Коннектикута. Магдалена видела его на вечеринке «Бесджета».

Какая-то дама вторит:

– Кунс бы умер сейчас на аукционе!

– …Херст, если вы спросите меня. Крутой, как дохлая рыба, полежавшая на солнце.

– …что вы говорите? Кто упал, так это Принс.

– …рыба, которая за сорок миллионов догнивает у Стиви[26]?

– …«культовый», куда бежать!

– …клянусь, «Не надо умийт!» – так он сказайль! (…клянусь, «Не надо уметь!» – так он сказал).

Магдалене и этот голос отлично знаком: со вчерашнего банкета, который устраивали в «Каса Туа» Майкл дю Гласс и его жена Кэролайн Пейтон-Сомс. Не забылось даже имя: Генрих фон Хассе. Он заработал миллиарды на производстве… что-то с промышленными роботами?.. вроде так говорили? Но чем бы он еще ни занимался, на последнем «Арт-Базеле» в Швейцарии он спустил столько миллионов на покупку искусства, что о нем судачили практически на каждом сборище, куда Магдалена попадала с Норманом и Морисом.

– …увидим! Вспышка краснухи, детка!

– …и пощупать некогда!

– Увидел – понравилось – купил! Только так можно…

– «Арт-Базель» в Базеле?

Это снова ХК.

– Вы бывали в Базеле? Хуже него только Хельсинки. Там поесть негде! Еда ни в какое сравнение не идет с той, что здесь. У рыбы такой вкус, будто она приехала на заднем сиденье «Хонды», а цены…

– …ради бога, не трогайте моего советника.

– …думаешь, у тебя есть запас пятнадцать минут, но через пять минут…

– …цены в два раза выше, чем здесь. А эти так называемые исторические отели? Я вам скажу, что там исторического – раковины в ванной! Ы-ы! Вот они старинные. Понимаете, о чем я говорю? Их можно скрести день и ночь целую неделю, но в итоге они такие же серые, как давно лежачая бабушка с дурным запахом изо рта. Никаких полочек, и эти древние железные чашки, привинченные к стене, куда тебе предлагают поставить зубную щетку? Да ты…

– Я что?

– …что я сказала. Грубиян. Дай мне телефон твоей матери! Я ей на тебя нажалуюсь!

– И что ты собираешься делать? Велишь Путину подсыпать мне изотопов в капучино?

Морис Флейшман как можно незаметнее опускает руку к ширинке и пытается почесать зудящие волдыри. Но ему, как всегда, не удается укрыться от Магдалены. Не реже чем раз в две минуты он бросает на нее взгляд из своих шестидесяти трех лет… полный значения… и похоти. Согласно диагнозу Нормана, это у него одно и то же. Похоть и есть то самое значение. Один вид такой цветущей девушки, как Магдалена, для порнозависимого вроде Флейшмана – это живое порно… лучше всякого стриптиза. Какими бы гнусными ни были эти взгляды, Магдалена их любит. Тяжелые похотливые взгляды, которые она вызывает у мужчин всех мастей, – любит, любит, любит. Мужчины сначала смотрят ей в лицо – Норман считает, что их вдохновляют ее выразительные губы, даже когда она не улыбается. Потом взгляд переходит на бюст – на ее, прямо скажем, идеальные груди. Она постоянно это сознает! А дальше мужчины разглядывают ее пах… Что они рассчитывают там найти, боже мой?

Все старцы в этой куче извивающихся опарышей… Да если бы Магдалена только захотела пройтись перед ними туда-сюда, виляя бедрами… все их богатства… растаяли бы! Они только и мечтают… спустить их… на нее.

Будто сказочная фея, которых так любят дети, взмахнула над Майами волшебной палочкой и – хлоп! – превратила его в «Майами-Базель»… Чары действуют лишь неделю, одну волшебную неделю в декабре… когда в городской Конгресс-центр въезжает «Художественная ярмарка «Майами-Базель»… и важные птицы со всех концов страны, из Англии, Европы, Японии и даже Малайзии, даже Китая, Гонконга и Тайваня, даже Южной Африки, todo el mundo, пачками сыплются сюда с неба на личных самолетах… скупать дорогое современное искусство… или смотреть, как скупают его другие важные шишки… окунуться в атмосферу искусства и больших денег… подышать этим воздухом, в общем, потереться там, где происходят события… пока неделю спустя фея не махнет палочкой вновь, и – хлоп! – все исчезли… искусство со всего света, частные самолеты со всего света, упавшие с неба большие люди со всего света вдруг – пуф! – от вчерашних пира и торжища не осталось и следа.

Но сейчас все эти существа еще под властью чар.

Для широкой публики ярмарка откроется только послезавтра… но для посвященных, для причастных «Майами-Базель» – это круговорот коктейлей, приемов, банкетов, вечеринок, тайных кокаиновых понюшек и лихорадочного съема, продолжающийся уже три суматошных дня. Куда бы ни пришли Норман с Магдаленой, их ждет приятное повышение в социальном статусе – кругом знаменитости: звезды кино, телевидения, музыки, моды и даже спорта, которые ничего не понимают в искусстве и слишком заняты, чтобы об этом печалиться. Они хотят лишь быть… там, где все происходит. И для них, и для посвященных «Майами-Базель» окончится ровно в тот миг, когда его порог переступит нога первого обычного, ни о чем не ведающего посетителя.

Магдалена и сама ни о чем бы не ведала, если бы не Морис Флейшман. Про «Майами-Базель» она и знать не знала, пока Морис не пригласил ее, вместе с Норманом, на открытие ярмарки… С подачи Нормана. Нерабочее общение с пациентом в психиатрии отнюдь не приветствуется. Успех терапии не в последнюю очередь держится на том, что врач присваивает себе статус божества, ставит себя много выше пациента, каково бы ни было его положение. Пациент должен зависеть от бога, которому платит, и никак не наоборот. Но что до Мориса, то его Норман просто завораживает. Морис верит, что его «выздоровление» от «болезни» целиком зависит от Нормана, невзирая на то – или, может, именно потому, – что Норман не устает твердить: у него не болезнь, а просто дурная привычка. Морису, в свою очередь, льстит водить с собой Нормана, потому что доктора часто показывают по телевизору и немало народу в Майами считает его знаменитостью. Никто и не заподозрит, что Флейшман – его пациент. Они оба – известные люди, вращающиеся примерно в одних кругах, на одной и той же высоте. Что тут такого?

Каждый день, когда Норман с Магдаленой заканчивают работу, Флейшман с шофером, маленьким эквадорцем по имени Фелипе, на «Эскаладе», большом черном внедорожнике с тонированными стеклами, подбирают их у «Линкольн-сьютс». В первый вечер они прямиком отправились на торжественное открытие ярмарки для посвященных – традиционный коктейль «Франты в сумерках». Это сборище каждый год устраивает парень по имени Рой Дюрой в принадлежащем ему отеле «Рэндом», на Коллинз-авеню, не так далеко от «Линкольн-сьютс». «Рэндом» – типичный образец пресловутого ретробума на Саус-Бич. Ловкий девелопер типа Дюроя покупает маленькую покосившуюся гостиницу, построенную лет восемьдесят назад, если не больше, подкрашивает, ставит в комнатах компьютерные розетки, меняет название с «Лидо» или «Прибрежный» на что-то модное и пижонское типа «Рэндом»[27] – и объявляет его архитектурным шедевром в стиле ар-деко. И вот у него маленький покосившийся шедевр. Все недостатки «Рэндома» искупает его задний двор. Он выходит на небольшой океанский залив. Дюрой поставил там большие зонтики в лиловую, белую и яблочно-зеленую полоску. Очень красочно – такие яркие зонтики, и когда Морис, Норман и Магдалена приехали, «Франты в сумерках» уже набирали градус. Сотня-другая причастных к «Майами-Базелю» толпились под зонтиками вокруг столов, накачиваясь спиртным, или слонялись между зонтиками, накачиваясь. Публика пила и подымала шумную волну хвастливой болтовни и хо хо хо хо! и уп-эп-оп-вопли!

Особенно поразила Магдалену суматоха, вызванная появлением Мориса. Сам Рой Дюрой бросился к нему навстречу с широко распахнутыми объятиями. Он осыпал Мориса лестью, будто лепестками роз. Крупный торговец недвижимостью, застройщик по имени Берт Торнтон, – даже Магдалена видела его по телевизору и в газетах – подскочил к Флейшману и разве что не облизал его мокасины из аллигаторовой кожи. К Морису подходило столько народу, что он за целый час едва ли и на шесть дюймов сдвинулся с того места, где остановился, войдя на террасу с полосатыми зонтиками. Магдалена давно знает, что Морис Флейшман – миллиардер, у которого «есть влияние». При этом никогда не забывает о фотографии его срама, изглоданного герпесными волдырями, которую ей показал Норман. Но там, на «Франтах в сумерках», он видела Мориса el Grande.

Норман между тем как-то сник. Его никто не узнавал. Он даже оставил свою тактику смех-хах-хок-ХОК-хок для привлечения внимания. И брюзжал, что Рою Дюрою надо только, чтобы Морис дал денег на утопическую мечту превратить «Рэндом» в сетевой проект, а Берт Торнтон хочет, чтобы Флейшман не позволил «Норт-Трайон-стрит глобал» отобрать у него имущество, заложенное под огромный заем на проект, который не выгорел.

Потом Морис, Норман и Магдалена вновь сели в черную «Эскаладу» и отправились в «Хай-отель», тоже расположенный в Саус-Бич, где «Бесджет» – компания, предоставляющая самолеты в аренду корпорациям и могущественным богачам, устраивала коктейль… там гвалт стоял еще громче, ревущий прибой… бахвальство, хо хо хо! воп-воп-воп-вопли!.. Магдалена – в изумлении. На другом конце комнаты она заметила двух кинозвезд – Леона Декапито и Кейну Рида. Никаких сомнений! Леон Декапито и Кейну Рид – во плоти!:::::: Леон Декапито и Кейну Рид… и я… мы попали на один коктейль.:::::: …Но даже звезды вроде этих не получали того внимания, какое «Бесджет» оказывал Морису. Президент компании спешит к нему, оскаливая в улыбке коренные зубы. Они жмут друг другу руки, и президент прихлопывает рукопожатие левой ладонью, будто скрепляет клятву. Он не меньше пяти раз сообщил Морису, что завтра приземляется 170-й рейс «Бесджет», специальный, для гостей «Майами-Базель». Несомненно, он знает, что у Мориса есть собственный самолет. Он просто хотел перемолвиться словом, потому что среди майамских богатеев, которые могут позволить себе собственный самолет, слово Мориса, похоже, неслабо котируется. Норман положительно приуныл. Из «Бесджета» они поехали в шикарный дорогой ресторан под названием «Каса Туа» на банкет, устроенный «Статусом», новым журналом, что моментально стал остромодным, составляя рейтинги людей из всех мыслимых областей жизни.

Ни одна из дверей, открывшихся перед ними до тех пор, не сравнилась бы с той в смысле повышения статуса… Едва ступив в обеденный зал, Магдалена разглядела среди не меньше чем сотни гостей знаменитые лица Эккубы Баркер!.. Луны Термы!.. Рэда Пакмана!.. Это не укладывается в голове. Она дышит одним воздухом с ними! Ну а народ из «Статуса» даже вокруг этих звезд так не суетился, как суетился вокруг Мориса. Главный редактор упомянул Мориса дважды…

После банкета и Норман наконец получил свою долю внимания. Какая-то крупная луноликая дама узнала его, подтянула парочку подружек, и вскоре Норман уже собрал вокруг себя приличную толпу желающих послушать, как выдающийся доктор Льюис распространяется про порно-а-ахХХ-ха-ха-хок-хок-хок-зависимость. В мгновение ока возле него собралось восемь-девять внимающих.

Магдалена, стоя рядом с Морисом, волей-неволей оказалась в окружении его собеседников – трех прихлебателей средних лет. Единственный, кого Магдалена узнала, – Берт Торнтон, который частенько светится по телевизору… какие-то неудачные затеи с недвижимостью… что-то в этом роде… Два других – Какой-то Эрман и Какой-то Кершнер. Морис ударился в рассуждения об опасностях «ипотечных пирамид», с которыми, насколько поняла Магдалена, и возникли трудности у мистера Торнтона. Она никогда не чувствовала себя настолько не на своем месте. Она не посмела бы и пискнуть, даже если бы понимала, о какой такой премудрости толкуют эти четверо. Но еще страшнее было покинуть этот кружок и пытать удачи в комнате, полной стариков, уже поднявшихся из-за стола и собирающихся ехать на следующее «ну, что новенького?» вечернее сборище. Проходящая мимо группа останавливается возле компании Мориса Флейшмана, один выступает вперед.

– Морис!

И обнимает его – мужская версия воздушных поцелуев, которые посылают друг другу женщины одного общественного положения. Краткое объятие, и:::::: ¡Dios mío! В жизни не видела такого красавца!:::::: Морис принимается скороговоркой знакомить:

– Сергей, это Берт Торнтон… Берт, это Сергей Королев.

– Рад познакомиться, мистер Зорнтон.

– Честь для меня! – говорит Торнтон.

Европейский акцент – русский? – в глазах Магдалены только добавляет Королеву очарования. К тому же он молод, по крайней мере рядом с этим старичьем – тридцать с лишним? Высокий, рост мечты, и с фигурой. И такое лицо! Мужественная челюсть, искрящиеся голубые глаза – густые каштановые волосы со светлыми прядями, длинными волнами зачесанные назад. Так романтично. И удивительно мило, как он улыбнулся и как произнес «Рад познакомиться», приветствуя «мистера Зорнтона», прозвучало так, будто он и вправду рад. Морис представляет Королева мистеру Эрману:::::: он посмотрел на меня, и не случайно!:::::: Представляет мистеру Кершнеру:::::: опять! точно не просто так!::::::

Морис, очевидно, тоже заметил эти взгляды и спешит добавить:

– Ну и, Сергей, это Магдалена Отеро.

Красавец мужчина оборачивается к Магдалене. С той же учтиво-милой улыбкой. Протягивает ладонь, будто для рукопожатия, – и, взяв руку Магдалены, склоняется и целует, не касаясь губами.

– Мисс Отеро.

Выпрямившись, улыбается уже с каким-то неуловимым намеком, долго удерживает ее взгляд своим – и уходит прочь с компанией.:::::: ¡Dios mío, mío, mío!::::::

Магдалена шепотом спрашивает Мориса:

– Кто это?

Морис хихикает.

– Тот, кто хочет стать вашим другом, насколько я понял.

И рассказывает ей о Королеве.

Норман тоже счастлив. Наконец-то поняли, кто он такой. Какой взлет! Норман так взбодрился, что готов ехать на фуршет в какой-то Музей момента в Дизайнерском квартале, где некая перформансистка по имени Хайди Шлоссель будет давать перформанс под названием «Ни хуя!». На банкете в «Статусе» все только о ней и говорили. Магдалена никогда не слышала ни про «Музей момента», ни про Дизайнерский квартал, ни про перформансы, ни про перформансисток, не говоря уже про Хайди Шлоссель. Норман явно осведомлен не намного лучше: он слышал про Дизайнерский квартал, но не знает, где это. Морису, теперь официально большой шишке «Майами-Базеля», не терпится пойти.

Магдалена отводит Нормана в сторону.

– Этот художественный перформанс называется «Ни хуя!». Мы не знаем, что там будет. Ты точно не боишься вести… – она указывает назад, где стоит Морис, – …на такое?

– Это музей, – отвечает Норман. – Что там может быть страшного?

Снова в «Эскаладу»… и прямиком в Дизайнерский квартал, который, похоже, располагается в районе заброшенных складов и небольших фабричек. В «Музее момента» – полный кавардак и слишком тесно для всех набившихся туда причастных к «Майами-Базелю»… В единственной на весь музей галерее более-менее приличного размера сложены вдоль стены старые автомобильные шины. На некрашеной деревянной, наскоро сбитой треноге – табличка:

ПРИРОДНЫЙ МУСОР ДНЯ – собрание Музея момента

Из динамиков гремит ритм-трек БУМчилла БУМчилла БУМчилла БУМчилла… Из-за груды грязных шин появляется высокая фигура в черном. Кожа белая, как мел… длинные черные волосы волнами ложатся на широкие складчатые плечи академической мантии, как у выпускников колледжа, в которую фигура облачена. Только у нее мантия широкая и длинная, волочится по полу. Белое лицо не улыбается.

С полминуты фигура стоит столбом, не издавая ни звука. Вероятно, это и есть Хайди Шлоссель.

Затем она поднимает руки к горлу и расстегивает какую-то застежку. Мантия падает с ее плеч внезапно, целиком, глыбой. Не иначе весит целую тонну.

Хайди Шлоссель стоит совершенно голая перед озерцом тяжелой черной материи… прямая, напряженная. С безучастным лицом… Похожая на живого мертвеца из фильма ужасов… только нагишом.

Магдалена шепчет Норману:

– Пошли отсюда, скорее! – и кивает на Мориса.

Норман качает головой… Нет.

Для перформанса, чем бы он ни оказался, женщине, кажется, неплохо бы скинуть лет пятнадцать и столько же фунтов. Она открывает рот и произносит безжизненным голосом живого мертвеца:

– Мужчины совали в меня хуи… совали хуи, совали хуи, совали и совали…

…дальше и дальше… бесконечная поэма «Зомби и хуи» – и вдруг Хайди сует себе в вагину три пальца и, вытянув оттуда приличного размера сардельку, словно бы оживает и кричит: «Ни хуя!» – и на свет появляется следующее звено-сарделька – «Ни хуя!» – и еще одно, и еще, и еще – «Ни хуя!», и «Ни хуя!», и «Ни хуя!», и «Ни хуя!», и «Ни хуя!». Магдалена не верит глазам: сколько сарделек эта женщина умудрилась набить себе в утробу!

Морис сложил ладони на причинном месте. Но вместо того чтобы гладить себя рукой, он покачивает тазом вперед-назад и трется о ладонь… как бы тайком.

Магдалена толкает Нормана локтем и громко шепчет:

– Морис!

Норман не обращает внимания. Он впился взглядом в мисс Шлоссель. Магдалена, отбросив предосторожности, повторяет в полный голос:

– Норман! Глянь на Мориса!

Норман зло зыркает на нее… но слушается. Сначала он долго смотрит… соображает… соображает… потом покорно вздыхает, обнимает Мориса рукой за плечи… мягко… и, склонившись к нему, говорит… голосом, каким увещевают детей…

– Морис, нам нужно идти.

Как послушный мальчуган, понимающий, что расстроил родителей, Морис дает себя вывести из Музея момента.

Он идет молча… в раскаянии… а Норман изображает недовольство. Он не переставая качает головой, не глядя ни на кого.

– Что случилось, Норман? – спрашивает Магдалена.

– Да намечался отличный фуршет, в какой-то галерее тут рядом, «Лингер», в Уинвуде, не знаю, где это.

Норман без остановки качает головой.

– Но он, наверное, уже закончился.

Позже Магдалена, расспросив разных людей, узнала, что «Лингер», крупная галерея, собирается выставить свою «закрытую коллекцию» фотореалистической порноживописи, что бы ни значило слово «фотореалистический», и скульптур, изображающих гомосексуальные оргии. Почему в так называемом актуальном искусстве так много порнографии? – удивлялась Магдалена. По какой такой причине? Святые угодники, чем это можно оправдать?… И кто больше расстроен тем, что не может увидеть этого всего: пациент… или врач?

Но прошлым вечером все было так, будто ничего не случилось. Втроем – Морис, Норман и Магдалена – пустились перед ужином в очередной круг сборищ и приемов… ну, а ужин был просто чудо. Его давали Майкл дю Гласс и его жена, Кэролайн Пейтон-Сомс. Майкл дю Гласс и Кэролайн Пейтон-Сомс!.. Самая блестящая пара Голливуда, если вы спросите Магдалену… ужин на сто человек в «Ритц-Карлтоне»… и Магдалена Отеро, недавняя хайалийская девчонка, среди гостей… и в один волшебный незабываемый момент даже пожала чете небожителей руки.

Через пять минут стеклянные двери распахнутся – и эти старики, эти старые опарыши, бросятся хапать сокровища, ждущие там, за стеклом… «Майами-Базель»!.. Целых два часа все залы будут отданы во власть этим опарышам, и только им, что бы там ни подразумевалось под «всеми залами»…

– …пиздуй? Сам пиздуй отсюда, жирный го…

– АххххХАХАХАХХхок-хок-хок-хок вишь вон того бугая, протискивается через толпу? Застрял между двумя чуваками-мих-хххааахххххок-хок-хок! Не может просунуть брюхххххо-хахххок-хок-хок!

Морис Флейшман непонимающе смотрит на Нормана. Затем озирается на извивающихся соседей-опарышей, пытаясь понять, что вызвало у Нормана такой взрыв хок-хок-хок. И не понимает. Теряется в догадках. Но Магдалене все ясно. Норман хихикает, когда ему неуютно, особенно рядом с людьми, в ком он чувствует угрозу или видит превосходство, с Флейшманом например. Это его способ перехватывать руль в разговоре с такими персонами. Даже настоящим воротилам вроде Флейшмана, не говоря уж о прочих, нужно иметь каменное сердце, чтобы не изобразить улыбку, не похихикать, не подыграть душевному парню, который надрывается, бьется в судорогах и заходится от смеха над… Бог весть над чем. Но зачем ему соперничать с Флейшманом в разговоре – если он уже контролирует разум этого бедняги-порноголика? Зачем… и до Магдалены вдруг доходит. Для Нормана крайне важно держать лодку в таком месте, как гавань на Фишер-Айленде, – но у него нет там недвижимости. А Морис Флейшман дал ему туда пропуск. Или то, что Норман оказался среди самых важных из важных птиц «Майами-Базеля», богачей из богачей, самых вероятных из вероятных крупных покупателей, самых азартных скупщиков – все они норовят проскользнуть над и под соседом, лишь бы первыми вцепиться в сокровища художественного базара площадью девяносто тысяч квадратных футов. Как Норман сюда попал? Ему открыл двери Морис Флейшман.

Какая-то свалка в самом начале очереди… здоровый бугай что-то тарахтит с недовольным видом… складки жира наподобие стопки автомобильных шин собираются на его затылке всякий раз, как он задирает подбородок:::::: Только погляди, во что он одет!.. обычная белая майка вроде тех, что поддевают под рубашку. Нет, посмотрите на него! Майка натянулась на его огромном пузе, похожем на здоровый резиновый шар для фитнеса… вываливающийся через пояс джинсов, нешуточно громадных джинсов, скроенных на слона.::::::

Магдалена постукивает Нормана по руке.

– Норман…

– Да, это он, – говорит Норман. – Но погоди минутку… Этот чувак слишкоммх-хх-хХАХАХА-хок-хок-хок!

В тот миг, как он начинает давиться смехом, Магдалена помимо воли замечает, что маленький спектакль адресован уже не ей, а Флейшману.

– Секунду назад этот парень пытался втиснуться в очередь четвертым или пятым, а теперь он хха – ХХХок-хок-хок – уже первый!..

Флейшман, похоже, обескуражен. Он даже не пытается соорудить улыбку в ответ на Норманов смешок. Он тревожится. Подвигается ближе, чтобы рассмотреть происходящее.

– Эй, ХК, – подзывает он. – Гляньте-ка, это не Флебетников там?

– О да, – подтверждает ХК. – Он самый.

Флейшман склоняется к ее уху и немного тише говорит:

– Жирная сволочь. Он знает, что меня интересует Доггс, – и гляньте на него. Он буквально распихивает народ брюхом, сумоист сраный, вон, уже у дверей.

ХК тоже умеряет голос:

– Выходит, он сам нацелился на Доггса? Вы не думаете…

– У него миллиарды долларов, и он путинский убийца, и «значит, я захапаю все, что ты хотел, лишь бы показать, что ты против меня никто».

– Кто это? – спрашивает Норман.

Флейшману явно не нравится, что доктор влез в секретный разговор.

– Наверное, вы слышали о русских олигархах.

Затем он снова обращается к ХК:

– И теперь единственное, что…

Его «наверное» зацепляет Нормана. Вот как, Флейшману вздумалось заговорить с ним снисходительным досадливым тоном, будто с недоумком? Норман не терпит ни секунды.

– Слышал? – переспрашивает он. – Да это они меня слушают аххаХХХ-хок-хок-хок! Трое психиатров привлекали меня консультантом для таких типов. Слышал ли я-а ААХААХхок-хок-хок!

Магдалена знает, что это ложь.

– Ну, я, по правде, сомневаюсь, что вам приходилось заниматься таким негодяем, – сухо замечает Флейшман, вероятно удивляясь, как это он упустил контроль над разговором.

Без лишних слов Флейшман отходит прочь, идет к стене тамбура, вынимает из внутреннего кармана пиджака мобильный телефон. Оглядывается, убеждаясь, что его никто не подслушает. Минут пять с кем-то говорит. И возвращается к спутникам в заметно улучшившемся настроении.

– Кому вы звонили, Морис? – спрашивает Магдалена.

Флейшман отвечает с игривой улыбкой застенчивого мальчугана:

– А вам все надо знать!

В этот миг вся куча опарышей вдруг затихает. Откуда ни возьмись по ту сторону стеклянной перегородки появляется женщина, мосластая блондинка, молодящаяся сухопарая американа в широких Художественно Черных брюках и Художественно Черной футболке с глубоким V-образным вырезом. Слава богу, на шее у нее висит карточка сотрудника «Майами-Базель» и милосердно скрывает костлявую грудину и полное отсутствие всхолмий. Худая блондинка отпирает стеклянные двери и, робко улыбнувшись, жестом приглашает в зал. Опарыши в тишине, жутковатой тишине толпой бросаются в двери.

Флебетников вылетает в зал, будто гигантская пробка. За порогом он на миг сбивается с маха и подпрыгивает, удерживая равновесие. Его огромное брюхо, обтянутое футболкой, подскакивает и болтается. Русский мчится во главе толпы… расставив локти, как будто чтобы не обгоняли. Только тут Магдалена замечает, что на ногах у него, похоже, баскетбольные кроссовки. Она смотрит, во что обут Флейшман. На нем тоже кроссовки!.. Рыжие, почти того же цвета, что и его поплиновые брюки… не так вопиюще, как у русского, но все-таки… кроссовки. Вперед! В мир искусства! Скорей!

И вот уже они вчетвером – Магдалена, Флейшман, Норман и ХК – протискиваются в двери. Хрящеватая леди в черном благоразумно отступила в сторонку, давая дорогу распалившимся старикам. Это не то чтобы давка… люди держат себя в руках, никто не толкается… но напор чувствуется… Кто-то идет так близко за ее спиной, что Магдалена слышит над ухом надсадное дыхание. Ее несет поток из старческих тел, до смерти желающих прорваться туда, что бы их там ни ждало.

Небольшой холл ведет в главный экспозиционный зал. По площади он, вероятно, с целый городской квартал… а потолок – сколько: три этажа высотой? четыре? – теряется в сумраке. Все огни внизу, подобно городским огням: бесконечно длинные ряды, улицы, проспекты павильонов – от галерей со всех концов Европы, Азии да и Соединенных Штатов… их здесь, наверное, сотни! Искусство на продажу! Гигантский базар… Все выложено, рассыпано перед самыми важными опарышами… Все для них!.. Увидел! Понравилось! Купил!

Клубок одичавших стариков мало-помалу распадается на части… Снова прорезываются голоса, но все заглушает мощный рев, доносящийся от дверей.

– С дороги, дебил! Щас и тебя и твою бумажку порву!

Это Флебетников пытается протащить свое громоздкое брюхо мимо стража, заступившего ему дорогу к манящим сокровищам… Страж облачен в сине-серую форму с полным набором псевдополицейских нашивок, включая сияющую бляху. Магдалена с первого взгляда узнает знакомый тип… не просто типичный охранник, а классический флоридский жлобяра: жесткий ежик светлых рыжеватых волос… дородный детина… из коротких рукавов форменной рубашки предплечья торчат, будто окорока… Одной рукой он сует Флебетникову под нос какой-то весьма официальный на вид документ.

Флебетников отбрасывает его руку в сторону, становится нос к носу и утробным голосом рычит амбалу прямо в лицо, брызгая слюной:

– Ты щас дашь мне пройти! Пойнял?

С этими словами он упирается в грудь противника основанием ладони, как бы показывая: «Я не шучу! Или ты отойдешь, или я тебя отшвырну!»

Большая ошибка. С удивительным в таком битюге проворством охранник заламывает протянутую к нему руку и особым захватом парализует Флебетникова: его тело, голос и волю. Тот не может и пискнуть. Кажется, Флебетников вдруг осознал, что этот здоровый деревенский мужик, дай ему волю, с радостью отмудохает жирного русского до полусмерти и скормит свиньям.

Магдалена поворачивается к Морису с Норманом, но их уже нет рядом. Они уже в полутора метрах впереди. Флейшман пихает Нормана локтем в бок, они переглядываются и ухмыляются. ХК летит впереди всех на неслыханной скорости, видимо спешит к Джебу Доггсу, чтобы воспользоваться преимуществом, которое им обеспечил охранник, задержавший и запугавший Флебетникова.

Опарыши расползаются и тычутся по всему залу, в сопровождении советников спешат к вожделенным павильонам. А вон там пихаются двое!.. Похоже, два управляющих хеджерными фондами – откуда-то из Коннектикута? – Флейшман говорил про них… Впереди, уже далеко, раздается ХаХХХаХхок-хок-хок-хок, и Норман оглядывается на двух воинственных коротышек… но не Флейшман. Тот на пару со своей ХК, мисс Карр, сама деловитость, уже сворачивает в нужный павильон. Дородный опарыш – Магдалена видела его в очереди – подваливает к ним сбоку, улыбается и спрашивает:

– Как дела, Мэрилин?

ХК смотрит на него долю секунды настороженным взглядом, как бы пытаясь понять даже не кто это, а что это за… существо?.. пристает, посягает на ее внимание в такой критический момент? И не реагирует.

Норман следует за парочкой в павильон и держится чуть в стороне… от них и высокого мужчины, седого, хотя с виду совсем не старого, с пустоватыми прозрачно-серыми глазами, раскосыми, будто у лайки, или как там называются собаки, которые таскают сани по снегам на Северном полюсе.

– Вы ведь знакомы с Гарри Гошеном, правда, Морис? – спрашивает ХК.

– Нет, боюсь, не знаком, – отвечает Флейшман.

Он оборачивается к человеку с прозрачными глазами, сухо улыбается, и они жмут друг другу руки.

До чего прозрачные глаза… выглядят не человеческими и какими-то зловещими… Костюм на Гарри тоже бледно-серый, и голубой галстук… единственный за весь день мужчина в пиджаке и галстуке, которого видит Магдалена… Черные туфли так начищены, что складка между носком и подъемом тускло сияет. Это не иначе владелец галереи, ну или, по меньшей мере продавец… Богатые коллекционеры, как она только что увидела, ходят в лохмотьях и в кедах.

Флейшман, ХК и ледовитоглазый Гарри Гошен стоят над штабелем крепких кленовых ящиков, каждый три-четыре дюйма в высоту, а в длину от девяти до двадцати четырех дюймов, некрашеных, нетравленых, но покрытых столькими слоями прозрачного лака, что больно смотреть. Гарри Гошен открывает один из ящиков покрупнее… обитый изнутри, включая крышку, шоколадного цвета бархатом, и вынимает оттуда большой округлый слиток матового стекла дюйма два в толщину… по напряжению рук Гарри Гошена и по его позе видно, что эта штуковина прилично весит. Гарри поворачивает ее под углом примерно сорок пять градусов… полупрозрачное стекло заполняется светом, и где-то там, непонятно как вырезанный в толще слитка… тонко вырезанный, в мельчайших деталях…

– Ну, типа, ар-деко, – говорит ХК Флейшману.

…барельеф, молодая женщина с длинными вьющимися локонами, – ХК вынимает какую-то фотографию.

– Ну, по всему, он. Как вам кажется?

…и молодой мужчина с короткими вьющимися локонами… трахаются… и, как принято говорить, «видно всё», и это «всё» залито ярким светом.

Норман разволновался, по лицу расползается глупая улыбка, он сильно наклоняется вперед, чтобы поближе увидеть «всё». У Флейшмана совершенно бестолковый вид. Взгляд мечется с порнографической геммы на лицо ХК и обратно и снова на ХК… «Что я должен думать, ХК?»

Жидкоглазый Гошен вынимает из следующего ящика новый кусок стекла… поворачивает, поворачивает… вот оно!.. появляются новые мужчина и женщина… блудодействующие в новой позе… новая стекляшка… анальный секс… еще одна… три фигуры, две женщины и мужчина, соединяющиеся в анатомически невозможной комбинации… следующая… двое мужчин и две женщины… блуд… пальцы, языки, рты и руки по локоть, исчезающие в срамных жерлах… Взгляд Флейшмана отчаянно скачет с затопленной светом стекляшки на Мерилин Карр… туда и обратно… Времени совсем нет… в любой момент в павильон нагрянут другие покупатели… конкретно Флебетников… Магдалена подходит ближе. Флейшман смотрит на свою советницу… умоляюще. Она едва заметно качает головой, подразумевая «нет»… Магдалена слышит, как ХК едва слышно констатирует:

– Не культовый Доггс…

И опять… блудодеи… Флейшман в отчаянии смотрит на Мерилин Карр. Та без единого слова едва заметно кивает, подразумевая «да»!.. Флейшман тут же оборачивается к лайке-призраку, который поясняет призрачно-низким голосом:

– Три.

Флейшман вновь смотрит на Мэрилин Карр, молит взглядом… Та вновь медленно кивает… Флейшман бросается к призрачному Гошену и глухо скрипит: «Беру…» – и Гошен лепит на лакированный футляр выбранного слитка красный кружок… Теперь взгляды прыгают туда-сюда как сумасшедшие… шепот, отчаянные сигналы… Гошен говорит:

– Два с половиной.

Флейшман, севшим голосом:

– Беру…

Красная наклейка на следующем ящике… Прошло едва ли сорок пять секунд.

Рев! Рык! Он приближается. Не иначе обтянутая футболкой туша Флебетникова вырвалась на свободу. Он спешит сюда. Разъяренный: рычит по-русски, непонятно для кого… потом по-английски:

– Лишнюю дырку захотел в носу, зукин зын!

Гошен и ухом не ведет, словно не слышит… Никакие бешеные русские не помешают бизнесу! Флебетников клокочет и рычит, клянется проделать лишнюю дырку в носу «зукина зына». И он уже близко. Флейшман как будто поуспокоился, но все же торопится успеть побольше… еще одна красная наклейка («три с половиной»)… еще одна («один»)… шлеп, шлеп, шлеп («два», «четыре» за сцену оргии, боже милостивый… и «девять один семь»)… все в красных наклейках.:::::: Наверное, это имелось в виду под «вспышкой краснухи».:::::: Если цифры значат то, что думает Магдалена, то Флейшман на ее глазах меньше чем за четверть часа спустил семнадцать миллионов долларов или семнадцать миллионов минус восемьдесят три тысячи, исходя из того, что «девять один семь» значило девятьсот семнадцать тысяч. И если Мерилин Карр, с ее изящными белыми ляжками и английской бабеттой, получает десять процентов с продавца, призрачного хаски, и десять процентов с покупателя, Флейшмана, то она сейчас накосила три миллиона четыреста тысяч долларов, при условии, что Норман все правильно объяснил про комиссионные. Русский рев Флебетникова ближе и ближе. ХК подсказывает Флейшману:

– Может быть, пойдем отсюда? Я знаю Флебетникова. Его не назовешь рассудительным человеком.

Впервые с момента открытия ярмарки Флейшман улыбается.

– И пропустим самый цирк?

Морис настойчиво хочет дождаться Флебетникова. Замирает у входа в павильон. ХК, очевидно, нервничает. А Флейшман внезапно – воплощенное довольство.

Вот и Флебетников, что-то рычащий по-русски. Рядом спешит высокий темный мужчина тревожного вида.

– Лушникин, – шепчет ХК Флейшману. – Консультант-искусствовед почти всех олигархов.

Флебетников рычит, как медведь. По-русски орет на Лушникина… в конце слышится «Гошен». И тут он замечает Флейшмана. Как будто изумляется и настораживается. Чувствует себя виноватым?

– Товарищ Флебетников! – гудит Флейшман. – Интересуетесь Доггсом? – Большим пальцем он указывает на павильон позади. – Я тоже интересовался. Но всё лучшее уже расхватали. На «Майами-Базеле» нужно успевать. Увидел, понравилось, купил.

По лицу Флебетникова непонятно, уловил ли он издевку. Он моргает. Кажется, он удивлен. Без дальнейших разговоров марширует в будку, вопя: «Лушникин! Лушникин!»

Флейшман удаляется, хихикая себе под нос и, несомненно, представляя себе шквал красных меток и катастрофу, ожидающие Флебетникова в павильоне. Норман шагает практически по пятам за Морисом, и с ним – ХК. У Нормана на лице – задумчивая улыбка, как бы для внутреннего употребления. Если Магдалена его хоть немного знает, то он думает сейчас о том, как превратился в богатея простым появлением здесь – в месте, где всё происходит. Он даже не оглянется, где там Магдалена, с головой канул в свои грезы. Норман проходит тридцать-сорок футов и лишь тогда вспоминает о Магдалене. Он не хочет отрываться от своих достославных друзей, но все же медлит, задерживается повертеть головой. Завидев Магдалену, манит ее широким взмахом руки… но не ждет. Поворачивается на пятке и спешит не отстать от сиятельного друга.

Не понимая, что ей делать, Магдалена шагает вслед. В павильонах по обе стороны прохода видны сквозь двери… красные наклейки. Потрясающе! Сколько всего продано за несколько минут… Красные точки, красная сыпь, сыпь… «Вспышка краснухи»… Ну конечно, про это там и говорили! Все в красной сыпи… Ценой в семнадцать миллионов долларов в случае Флейшмана. Кто знает, сколько еще миллионов означают все эти красные метки?! Магдалену слегка мутит от этих мыслей. Только подумать, какие все здесь пошлые людишки, как им нравится швырять миллионы! Американос! Только подумать, что Флейшман спустил без малого семнадцать миллионов на семь кусков стекла с похабщиной… семнадцать миллионов за тринадцать или четырнадцать минут только из страха, что какой-то жирный русский первым захапает эти дурацкие стекляшки… всё напоказ!.. Выставка бахвальства ценой в семнадцать миллионов долларов… Норман этого не понимает… Его засасывает. А маленькой кубинской девчонки по имени Магдалена больше не существует, где она? Он выбросил ее из головы. Ее обида разгорается будто пламя. Поджог – вот что! Со злобной радостью Магдалена раздувает пламя. Скотина.:::::: Норман, ты паршивый лизоблюд у богачей. Тебе не кажется гадким никакое бахвальство деньгами, правда? Это меня оскорбляет! Чего ради я еще терплю этого человека?::::::

Против ее воли в область Вернике Магдалены являются четыре образа: ее «БМВ»… зарегистрированный на имя доктора Нормана Льюиса, поскольку, строго говоря, принадлежит ему; ее жалованье… которое поступает в виде чека, подписанного доктором Норманом Льюисом; ее квартира, которую она уже привыкла считать своим домом, – собственность доктора Нормана Льюиса; наличные в кошельке, необходимые для выплаты займа на обучение, удачно подбрасываемые доктором Норманом Льюисом… Мятежное настроение быстро идет на убыль.

Отбросив гордость, Магдалена шагает в сектор для почетных гостей. Он отделен стеной из переносных заграждений четырехфутовой высоты, направляющей всех, кто будет дышать одним воздухом с большим шишками, в воротца, охраняемые стражником. Очередным крестьянином-амбалом. Интересно, пропустит он Магдалену? Живая карикатура на всю их породу. Вдруг он к ней прикопается?

Стражник бросает мимолетный взгляд на висящую у Магдалены на шее ламинированную карточку привилегированного гостя и машет рукой: проходите. «Мне глубоко плевать» – написано у него на лбу.

Единственное, что говорило о статусе вип-сектора Цюрихского индустриального банка, – это тот факт, что человека туда впустили. В остальном же он представлял собой то, что в коммерческой среде называется «контрактной мебелью»: простейшие стулья и столы, преимущественно пластиковые. Здесь особо важные персоны могли посидеть, расслабиться, пропустить по стаканчику и сообщить последние сводки о битве за вожделенные артефакты «Майами-Базель», то есть обменяться особо важными сплетнями.

Магдалена сидит в этой зоне на отшибе, за столом вместе с Флейшманом, ХК и Норманом, которого она в настоящий момент подчеркнуто игнорирует. Для нее это вопрос элементарного самоуважения. Мадам Карр вдруг стала главным действующим лицом в их компании. Если бы Магдалена сейчас попросила Нормана или даже Флейшмана дать этому внятное объяснение, то из трех с половиной миллионов возможных ответов ее не устроил бы ни один. Вот ХК отвечает на вопрос Нормана… Когда-то он внушал Магдалене: «Остерегайся задавать вопросы, если не хочешь показать собственное невежество». Как бы то ни было, Норман задал вопрос и получает ответ Мэрилин Карр:

– Как Доггс научился работать со стеклом? Он не работает со стеклом или еще чем-то. Разве вы не слышали про «бесконтактное искусство», про «безыскусное искусство»?

– Что-то такое слышал… или нет… – звучит неуверенно, в устах Нормана, во всяком случае.

– Ни один передовой художник, – продолжает ХК, – больше не притрагивается к материалам и инструментам.

– О каких инструментах вы говорите? – интересуется Флейшман.

– Известно каких. Кисти, глина, ножички, зубила – все это из эпохи ручной работы. Живопись, помните такую? Сегодня она кажется чем-то из пятидесятых прошлого века. Помните Шнабеля, Фишля, Салля и всю эту компанию? Их пятнадцать минут славы пришлись на семидесятые, а кажется, что они творили в пятидесятых. Для новых художников вроде Доггса – это люди из другого столетия, и, если вдуматься, так оно и есть. Они еще пользовались руками для создания на холсте всяких визуальных трюков – либо красивых, радующих глаз, либо вызывающе уродливых, задуманных как «провокация». Провокация… с ума сойти. – Мэрилин улыбается и качает головой, словно желая сказать: «Неужели все это было?!»

– И как же Доггс все это делает? – любопытствует Флейшман. – Кажется, я вас никогда об этом не спрашивал.

– Это довольно забавно, – замечает ХК. – Он связался с Дафной Довилль, проституткой, стоившей губернатору Нью-Джерси его места, и благодаря шумихе она стала колумнисткой в нью-йоркской «Сити Лайт». Вы что-нибудь подобное слыхали? Короче, Доггс приглашает оттуда фотографа… наяривает ее до умопомрачения… Вы заметили, в последнее время это такой шик, сквернословящие женщины?.. Выкидывает всякие коленца… ну, а потом отсылает фотки в «Далик», а там уже их кудесники помещают фотки в свое чудо-стекло с 3D-эффектом. Сам же Доггс к этим артефактам даже пальцем не притронулся. Не имел к ним никакого отношения. Максимум, что он сделал, это вложил фотографии в конверт и кинул экспресс-почтой их в «Далик», хотя наверняка у него для этого есть помощница. «Без рук» – сегодня важный концепт. Это уже вам не какой-то там «художник», использующий свое так называемое мастерство для околпачивания людей. Не ловкость рук. Руки больше не нужны. В этом и есть концептуальность. Тем самым он превращает то, что художник творил руками для создания… эффекта… в нечто такое, что заставляет вас гораздо глубже задуматься. Как будто изобрел четвертое измерение. А здесь собраны лучшие, самые современные работы нового поколения. Большинство выставленных вещей Доггса уже стали культовыми. Каждый, кто увидит любую из приобретенных вами работ, Морис, скажет: «Ух ты! Это же Доггс начала классического периода». А по поводу его творчества у меня нет сомнений. Революция и одновременно классика. Подобные вещи становятся доступными не каждый день! Уж поверьте мне! Морис, сегодня вы попали… в десятку.

В десятку… Флейшман просиял, но это улыбка человека, не способного уяснить, в чем же ему так повезло. Очевидно, что он не понял ни единого слова из того, что наговорила ХК. У Магдалены стало легче на душе, потому что она тоже ровным счетом ничего не поняла.

Чтобы не сидеть с озадаченной улыбкой на семнадцать миллионов баксов, Флейшман с извинениями поднимается и говорит, что ему надо на минутку отлучиться. Поскольку он оказался со всех сторон зажат другими столиками, Магдалена тоже встает и задвигает стул, чтобы дать ему пройти. Она обводит взглядом зал – и сердце у нее чуть не выпрыгивает из груди. За ее спиной, всего через четыре стола, сидит тот самый русский, которого она видела так мимолетно и так неизгладимо после вчерашнего ужина… и не сводит с нее глаз! От неожиданности и возбуждения она растерялась. Что ей делать? Помахать рукой?.. Подбежать к его столику?.. Передать с официантом записку… или цветок… или носовой платок?.. А может, снять ожерелье с сердечком?.. Пока все эти мысли крутились у нее в голове, русский переключился на компанию из шести-семи человек за его столом. Но нет никаких сомнений: он глядел на нее во все глаза.

Что такое? Теперь пришел черед Нормана. Он встает и спрашивает, не знает ли ХК случайно, где мужской туалет.:::::: Может, просто не желает тут отсиживаться под моими испепеляющими взглядами?:::::: ХК махнула туда, где скрылся Флейшман.

– Там, за гостиной «Бесджет», – сказала она. – Рядом с нашей ничего нет.

Норман направляется в ту сторону, даже не посмотрев на Магдалену. И они остаются одни, две женщины по разные стороны стола, не представляющие, о чем говорить друг с дружкой.

В голове Магдалены словно вспыхивает лампочка. Вот он, шанс! Она, в отличие от ХК, сидела спиной к русскому. За все это время ХК не перемолвилась с ней ни словечком. Даже не взглянула. И тут Магдалена одаривает консультантку улыбкой до ушей. Или ухмылкой? Как бы то ни было, она намерена удерживать ее на лице до последнего. Магдалена движется навстречу консультантке, осклабившись так, что это уже напоминает застывшую гримасу. ХК хранит невозмутимость. Нет, за этим скрывается нечто большее. Настороженность. Такого выпада от дурехи, сопровождающей знаменитого порнодоктора, она не ожидала. Магдалена прочла это в ее глазах вместе с пожеланием, чтобы дуреха поступила как следует: перестала склабиться… и испарилась. Все это и гораздо больше прочитала Магдалена по лицу, обрамленному коротко стриженными светлыми волосами, разделенными пробором с одной стороны, в то время как с другой упавшая прядка закрывает один глаз… Но назад хода нет, верно?.. После привинченной наглухо лучезарной улыбки… Поэтому Магдалена берет стул, на котором сидел Флейшман, и придвигает его к консультантке, так что их головы оказываются в непосредственной близости… Но что она ей скажет? В мозгу промелькнуло «без рук»…

– Мисс Карр… Мэрилин… я могу обращаться к вам по имени?

– Конечно, – отвечает та с холодным взглядом. «Обратись как хочешь и провались сквозь землю, договорились?»

– Мэрилин… – В голосе появляются нотки, удивляющие саму Магдалену. – Ваш рассказ об «искусстве без рук» – это та-а-а-к интересно! Вы не поясните, в чем его важность?

Взгляд ХК чуть-чуть потеплел, как-никак к ней обращаются за экспертной оценкой. Но затем последовал глубокий вздох человека, отдающего себе отчет в том, что от него потребуются немалые усилия… притом совершенно бесполезные.

– Ну что ж, – начала ХК, – знаете выражение «Смысл большого искусства в самом искусстве»?

– Неееет… – Обворожительная улыбка и распахнутые глаза девушки, которая жаждет знаний и наконец припала к живому источнику.

Еще один тоскливый вздох.

– Оно означает, что недостаточно дать зрителю некий эффект. Искусство должно отрефлексировать… – Вдруг оборвав себя на полуслове, она интимно, по-свойски приникает к Магдалене: – А можно вас о чем-то спросить? Каковы ваши отношения… как вы познакомились с доктором Льюисом? Кто-то сказал, что он известный психиатр… лечит от порнозависимости или чего-то в этом роде.

Что сказать? Что она его пассия? Они просто друзья? Она у него работает? Да не все ли равно! Главное – она теперь прямо напротив этого русского, Сергея Королева. Если он ненадолго отвлечется от своего застолья и глянет в ее сторону, пусть увидит счастливую, радостную девушку за приватной беседой в кругу друзей, наверняка с именем, чувствующую себя своей в интеллектуальной атмосфере вип-зон… и закрытых арт-салонов… одним словом, пусть увидит очаровательное существо, сидящее на законных основаниях там, где происходят главные события.

– Я у него работаю медсестрой – вот и ответ. – Точнее, ассистенткой психиатра.

Так все-таки звучит лучше.

– И он пригласил вас на открытие арт-салона для вип-персон? Хороший начальник. – ХК смотрит Магдалене в глаза с фальшивой вкрадчивой улыбкой.

:::::: Сучка! И как на это реагировать?!:::::: Магдалена лихорадочно ищет ответ и одновременно гадает, отражается ли внутреннее смятение на ее лице. После затянувшейся паузы она сказала:

– Кажется, мистер Флейшман сделал нам вип-пропуска. Он такоооой щедрый!

– Да уж, – согласилась ХК. – И все-таки. Доктор Льюис…

– И он так доверяет вашим оценкам.

– Кто?

– Мистер Флейшман. Это сразу видно!

Магдалена готова уцепиться за любую соломинку, только бы увести разговор от Нормана. Ну слава богу! Лесть вызывает у остриженной англичанки искреннюю улыбку.

– Надеюсь, – сказала ХК. – Сегодня он был в ударе.

– Как бы мне хотелось знать об искусстве хотя бы половину того, что знаете вы, Мэрилин. Хотя бы десятую часть. Да что там, сотую. Должна вам признаться, я никогда не слышала про Джеда Доггса.

– Джеба.

– Простите?

– Вы сказали «Джед». Он Джеб Доггс. Это не просто «новый художник» и даже не «восходящая звезда». Он взошел. У него есть все шансы на успех. Я очень рада за Мориса… и он сильно порадуется, когда увидит, по какой крутой траектории двигается Джеб Доггс.

:::::: Сработало! Тщеславная сучка, вместо того чтобы обсуждать меня с Норманом, переключилась на себя.::::::

Краем глаза Магдалена замечает, что Королев отвлекся от сотрапезников и смотрит:::::: нет, не на меня:::::: куда-то в сторону. Затем взгляд его скользит обратно и замирает на полдороге.:::::: Он смотрит прямо на меня… смотрит… смотрит!::::::

Не в силах больше сохранять бесстрастность, Магдалена переводит взгляд с консультантки, продолжающей что-то говорить ей в лицо, на русского.:::::: Это мой шанс!:::::: На ее губах заиграла улыбка, словно говорящая: «Да, это я, та девушка, чью руку ты задержал в своей!.. и ты можешь это повторить!»

Ответная улыбка Королева означает: «Да ты не волнуйся, я повторю!» Молчаливый обмен взглядами явно затягивается. Магдалена сжимает губы, давая ему понять: «Я сгораю от нетерпения, поторопись!»

Наконец он снова обращается к сотрапезникам.

– Это ваш друг? Сергей Королев? – спрашивает ХК. – Не поймите меня превратно, но я не знаю другой медсестры, которая была бы накоротке с такими тяжеловесами. Я, конечно, ни на что не намекаю, но я заметила, что вы с Флейшманом обращаетесь друг к другу по именам. – Очередная вкрадчивая улыбочка.

:::::: Какая же я дура! Зачем было говорить, что я работаю у Нормана медсестрой? Зачем я вообще произнесла это слово? Почему не сказала «мы с ним друзья»… и пускай понимает как хочет! А теперь придется говорить: «Я работаю у Нормана… а еще мы с ним встречаемся». Встречаемся! В наши дни «встречаться» означает трахаться. Дура! Дура! Но иначе никак! Так и буравит меня своими зенками. Из них будто яд сочится… и брови домиком… словно говорит: «Ну, что молчишь? Я тебе задала простой вопрос. Что ты пытаешься от меня скрыть?» Черт, черт, черт! Ладно… давай уж…::::::

– Понимаете… как я уже сказала, я работаю у доктора Льюиса… у Нормана… но мы также встречаемся…

– Аааааа… – точно на выдохе. ХК не смогла удержать в себе это непреодолимое аааааа.:::::: Вот она, крупная рыба!::::::

– А вообще Норман с… – Магдалена запнулась.:::::: Как дальше-то: с «мистером Флейшманом» или с «Морисом»? Э-э-э…:::::: Норман с Морисом друзья, так что я с ним тоже хорошо знакома.

ХК посылает ей сверхтоксичную улыбку. Попалась! Нетрудно догадаться, о чем она сейчас подумала. «Ага! Великий сексперт наяривает свою медсестру! С этими все ясно!»

И в этот момент… ну, слава богу… Лавируя между столиками, возвращаются Норман и Морис. Оба так и светятся, словно их чем-то сильно порадовали. Еще недавно Магдалена желала, чтобы они подольше не возвращались и тем самым дали время русскому красавцу сделать шаг ей навстречу, но теперь… Вот они, маленькие радости! Возвращение мужчин означает неизбежную смену темы. А какая у нас тема? «Славный доктор наяривает шалунью медсестру!»

– Знаете, с кем я столкнулся в вип-зале «Бесджет»? Никогда не догадаетесь! – Мориса просто распирает. Он ухмыляется, переводя взгляд с ХК на Магдалену и обратно, он светится… нет, искрится, лучится, сияет. – С Флебетниковым! Он был взбешен! Он рычал, он ревел! Вы бы его слышали! Какой-то солдафон – он употребил именно это слово, откуда оно у него, с его-то английским?! – какой-то солдафон, мерзавец из службы охраны, не пускал его на вернисаж. «Чертов мужлан!» А это словечко у него откуда? Несколько раз повторил: «Чертов мужлан!» Ему еще повезло, что чертов мужлан не обчистил его, толстобрюхого, до нитки. К тому моменту, когда он наконец прорвался, лучшие вещи, сказал он мне, уже раскупили. «Лучший вещь раскупьил!»

– А вы что? – Это ХК.

Тут Норман решает внести свою лепту:

– Хок хок хок хок хок… вы бы слышали… хыххх… Морис ему: «Какой ужас! Я переговорю с кем-нибудь из правления… гы-гы-гы… А чьи работы вас заинтересовали?» А этот тип в ответ: «Безполездна. Фсё уходила!» – Норман жаждал продемонстрировать, что он тоже может изобразить русский акцент. – Тогда Морис кладет руку ему на плечо со словами: «Ай-яй-яй! Как жалко!» Ххы хок хок… еще бы немного, и потекли слезы… хо-хок хок…

– Сам нарвался, – снова вступает Флейшман. – Он привык давить, давить, давить… всех растолкал, чтобы оказаться у входа первым.

Магдалене стало жаль толстяка. Морису Флейшману с его связями достаточно сделать один звонок, и очередной мужлан вышвырнет отсюда этого богатенького русского медведя. Она опускает глаза, погруженная в собственные мысли, и не замечает, как за спиной Флейшмана возникает высокая фигура. Это он, Сергей Королев! Она почувствовала выброс адреналина в долю мгновения мерцательной аритмии.:::::: Черт! Почему он так долго тянул? И вот пожаловал… когда Морис и Норман вернулись! Теперь пойдет обычная тягомотина, когда сталкиваются самовлюбленные мужики. Сейчас будут выдрючиваться, кто из них круче. А женщины как же? Ха! Когда встречаются такие тяжеловесы, женщины перестают существовать… если, конечно, они сами не звезды. А мы здесь просто мебель, заполняющая пространство.::::::

– Морис! – Королев вкладывает в это слово максимум чувств. – Прийатная нейожиданность!:::::: Как смешно он коверкает слова.:::::: – Королев приобнимает Мориса на европейский манер, как это делают мужчины одного социального статуса. А потом машет рукой в сторону выставки: – Что-нибудь приглянулось?

– Да так, парочка вещей, – произносит Морис с многозначительной улыбкой, дающей ясно понять, что за «парочкой вещей» скрывается нечто большее. – Но сначала позволь я тебе представлю моего дражайшего художественного консультанта Мэрилин Карр. Если ты хочешь узнать все про современное американское искусство… от и до… поговори с Мэрилин. Она оказала мне неоценимую помощь. Просто герой дня! ХК, это Сергей Королев.

– Как же, как же! – ХК поднимается и обеими руками берет протянутую ей ладонь. – Для меня это большая честь! Вы проложили для нас… для всего Майами… дорогу к искусству!

Королев засмеялся.

– Благодарю вас. Вы слишком добры.

– Нет, нисколько! Я была на том ужине в музее. Вы должны понимать, как много вы для нас сделали. Эти грандиозные, грандиозные вещи Шагала!:::::: Как она на него накинулась, все внимание забрала на себя, хвост распустила… Эти грандиозные вещи Шагала!.. Знать бы еще, кто такой этот Шагал.::::::

Внезапно страшная мысль.:::::: А что, если он подошел познакомиться с ХК? Ты посмотри! Заграбастала его ладонь обеими ручками и не выпускает!::::::

Магдалена пытается прочесть ответную реакцию по его лицу.:::::: Слава богу, ничего, кроме формальной вежливости, не выше комнатной температуры.::::::

Морис уже проявляет нетерпение, его локти прижаты к туловищу, а ведь еще не закончено представление его друзей. Чтобы остановить словоизвержение ХК, ему приходится повысить голос:

– …а это, Сергей, доктор Норман Льюис. Он был вчера в «Каса Туа», помнишь?

– Да, конечно! – кивает Королев. – Какая-то женщина за нашим столом сказала, что видела вас по телевизору. Вы рассказывали про… вылетело из головы.

– Рад снова видеть вас, мистер Королев! – живо отозвался Норман. – Я не знаю, о каком именно ток-шоу она говорила, но речь, скорее всего, шла о зависимости. Это обычная тема.:::::: О каком именно… скорее всего… Даешь ему понять, Норман, что ты не вылезаешь из ящика!:::::: Я выполняю безнадежную миссию, рассказывая людям, что не существует такого понятия, как зависимость, в медицинском смысле. А они отказываются мне верить! Им удобнее считать, что они… хок-хок-хок… что они тяжело больны!

Но Морису эта тема неинтересна, и он спешит переключить внимание Королева на Магдалену:

– А Магдалену, Сергей, ты помнишь?

– Конечно! Отлично помню.

Они одновременно протягивают друг другу руки. Он держит ее ладонь в своей, не говоря ни слова. Долго смотрит, как недавно из-за стола, с тем же подтекстом, только на этот раз бьющим через край… прежде чем сказать вежливо и совершенно нейтрально:

– Я рад снова вас видеть. – Затем поворачивается к Морису и лезет во внутренний карман пиджака. – Я дам тебе свою визитку. Ничего не знаю про современное американское искусство. Только что вот прочел… Джеб Доггс и другие имена…:::::: Неужто он уже прослышал об «успехах» Мориса?:::::: Зато я кое-что знаю про русское искусство девятнадцатого – начала двадцатого века. Поэтому если я могу быть чем-то тебе полезен… и вообще, будем на связи.

Он дает визитку Морису. Вторую вручает ХК. О, спасибо, я вам так, так, так признательна! Королев протянул третью визитку Норману, который крякнул и, едва удержавшись от очередной порции хок-хок-хок, с готовностью ее принял. Последнюю визитку Королев вкладывает Магдалене в ладонь, прижав ее кончиками пальцев, а для верности надавливает снизу большим пальцем, и сгустки энергии так и бьют, так и бьют ей в глаза…:::::: боже, этому не будет конца!:::::: …но вот, наконец, отворачивается.

Хорош трюк с визитками.:::::: Теперь ясно… это нельзя назвать случайностью!:::::: Серотонин бродил у нее в крови и явно не собирался угомониться. С этой минуты она, как одержимая, думала думала думала искала искала искала возможности как-нибудь снова его увидеть.

Норман, как всегда, ничего не заметил. А вот похотливые антенны Мориса, похоже, сразу включились. Не прошло и десяти минут, как он спрашивает ее:

– Ты с Королевым раньше виделась?

– Только вчера вечером, – она делает над собой усилие, чтобы придать словам оттенок непринужденности, – когда ты нас представил.

Сергей Королев – само совершенство!

Жислен

Поиски рубашки с длинным рукавом, которая бы прикрыла прославленную – о них говорили в сегодняшних новостях! – мускулатуру Нестора Камачо, превратились в целое испытание. А куда денешься? В конце концов Нестор вспоминает про нечто клетчато-фланелевое под грудой вещей на полке в их общем с Евгением стенном шкафу. Понятно, что фланелевая рубашка, да еще с длинным рукавом, – далеко не идеальный вариант в такое пекло, но ничего лучше не придумалось. Она и так не ахти, так он еще ее надел навыпуск, сделавшись похожим на торбу, набитую не овсом, а добрым центнером скромности… а все потому, что понимает: утренняя статья в «Геральд» подействует на его комрадов-полицейских, где бы они его нынче ни узрели, как явление Годзиллы. К статье на первой полосе приложена уменьшенная фотография: он, Нестор, с голым торсом, сразу после инцидента на мачте.

И вот, ясен перец, Нестор, Эрнандес, Нучес и Флорес, еще один коп из их подразделения, устраиваются в отдельном кабинете в «Кермите», небольшой закусочной неподалеку от аптеки фармацевтической сети CVS (интересное кино, чуть не каждая забегаловка в Майами расположена неподалеку от аптеки CVS, ну да ладно), и тут Эрнандес спрашивает:

– Кто этот Джон Смит, Нестор? И почем нынче такой пиарщик?

Уффффф! Как удар промеж глаз. Он старается придать голосу спокойную небрежность.

– Сарж, просто этот парень сразу видит, кто чего стоит. – Отбрил. Нучес и Флорес хохочут. В отличие от сержанта.

– Так он же ничего не видел. Его там не было. Только из заметки этого не понять…

Эрнандес берет номер «Yo no creo el Herald» кончиками пальцев, будто газета пропитана ядом, и принимается читать вслух:

– «Двадцатипятилетний полицейский Нестор Камачо, пару месяцев назад получивший медаль за доблесть, после того как спустился по веревке с семидесятифутовой мачты, обхватив ногами трясущегося от страха кубинского беженца, вчера заставил опешить…» Опешить? Это как понимать?

Нучес с Флоресом дружно хмыкнули.

– «…своих коллег, а также хозяев притона из Овертауна, подозреваемых в торговле крэком, от очередного подвига Геракла. Камачо и его напарник сержант Хорхе Эрнандес… увы, не замеченный ни в чем героическом…»

Новые смешки. Эрнандес уже готов был выдать очередную порцию прорезавшегося остроумия, но тут Нестор не утерпел:

– Эй, сарж, там ничего такого нет!

– Да? Ну, может, и ошибся. – Он уже читает дальше: – «Камачо и его напарник сержант Хорхе Эрнандес, несмышленыш в Стране легенд…»

Нестор закатывает глаза к потолку и стонет:

– Ну что ты, в самом деле…

– «…попытались было арестовать Тайшона Эдвардса, двадцать шесть лет, – продолжает Эрнандес как ни в чем не бывало, – и Герберта Кантрелла, двадцать девять лет, оба из Овертауна, по обвинению в сбыте наркотиков, но дело неожиданно приняло опасный поворот. По сообщению полиции, Эдвардс, рост шесть футов и пять дюймов, вес двести семьдесят пять фунтов, принялся душить Эрнандеса, и тут Камачо, рост пять футов и семь дюймов, вес сто шестьдесят фунтов, прыгнул Эдвардсу на спину, применил «двойной нельсон» и ездил на нем в стиле родео, пока тот не рухнул, отчаянно глотая ртом воздух. После чего Нучес заломил ему руки назад и надел наручники, тем самым завершив процедуру задержания. Камачо отличает особая физическая подготовка…»

Нестор не выдерживает:

– Сарж… САРЖ!.. Мы уже все поняли… довольно! – Щеки у него горят от смущения.

– Ты-то, может, и понял, – говорит Эрнандес, – а как насчет Нучеса и Флореса и всех остальных? Они же не читают «Yo no creo el Herald». Ты хочешь лишить их этого удовольствия?

Он продолжает чтение вслух, наслаждаясь мучениями Нестора, у которого так горят щеки, что лицо, казалось, превратилось в пылающий шар. А Нучес с Флоресом вошли в раж и давай подзуживать: «Эй! Эй!»– требуя новых подробностей несторовского триумфа.

– Ну-ка, сарж! – кричит Флорес. – Так что там с вами стряслось? Я слышал, какой-то негритос, громила, взял вас за глотку, и что дальше? Вы сразу вырубились?

Все трое, включая сержанта, ржут, а затем Флорес спрашивает Эрнандеса:

– Слушай, а откуда этот тип узнал, как все было? Ну, что он ездил на этом придурке в стиле родео и все такое.

Эрнандес пристально смотрит на Нестора:

– Ну-ка?..

Mierda. Поди догадайся, скрывается за этим «ну-ка» обвинение или нет.

– Что вы на меня так смотрите? Сразу после этой истории на шхуне они попросили меня ответить на несколько вопросов. Капитан Кастильо был непосредственным свидетелем. Но они у меня ничего не выпытывали. Откуда они берут подробности «с места события»? Мы постоянно слышим «по информации из полиции», или «полиция сообщает», или «как заявил представитель полиции»… но кто он, этот представитель? От кого поступает «сообщение», когда «полиция сообщает»? Пиар-служба? А у них откуда взялись подробности? Позвонили полицейским, ведущим дело? Кто-то ведь должен был им это сообщить! Видите, сколько вопросов?

:::::: Все, что я говорю, чистая правда… ну а если Эрнандес, или Нучес, или Флорес начнут задавать вопросы в лоб? Как долго я смогу водить их за нос? Пусть даже никто не читал заметку в «Геральд», но если они начнут сопоставлять факты… Джон Смит там, Джон Смит тут…:::::: Это не только параноидальный страх, но еще и чувство вины.

В этот момент вибрирует в левом нагрудном кармане его клетчатой фланелевой рубашки. Нестор выуживает мобильник и произносит:

– Камачо.

Женский голос на том конце уточняет:

– Офицер Камачо?

– Да, офицер Камачо. – Тем самым Нестор дает понять сержанту и остальным, что это служебный разговор.

– Это Жислен Лантье. Мы с вами вчера разговаривали, помните?

– Эээ… разумеется. – Удивительное дело, но почему-то при звуках ее голоса у него забилось сердце. Странно, но факт.

– Мне, наверно, не следовало вам звонить, так как это не ваша зона ответственности, но мне… мне нужен совет.

– Какого рода? – Он видит ее так ясно, словно она стоит прямо перед ним: бледная-бледная кожа, темные волосы, огромные невинные глаза… в которых сквозит беспокойство… и ноги. Ноги тоже он видит вполне отчетливо.

– Это никак не связано со вчерашним событием. Ситуация довольно запутанная, и я не знала, кому позвонить, а тут мне утром попалась на глаза большая статья про вас в «Геральдс», и я подумала: чем черт не шутит? У меня сохранилась ваша визитка. Только прочитав эту статью, я поняла, что вы тот самый полицейский, которого показывали по телевизору… ну, который снял с мачты этого беженца.

Ангел все-таки пропел! Нестор говорит ей:

– Подождите. – Прикрывает рукой трубку и обращается к компании: – Это важный разговор, я скоро вернусь.

Выходит из кабинета и, только оказавшись на улице, произносит в трубку:

– Я ищу место потише. Там, где я находился, было слишком шумно.

«Местом потише» выглядит аптека по соседству. За тяжелыми стеклянными раздвижными дверьми оказываются еще одни, а между ними – удобный отсек. Нестор прислоняется к стене и обращается к Жислен Лантье:

– Извините, что заставил вас ждать, вот сейчас гораздо лучше.

«Лучше» относится вовсе не к шуму, а к тому, что ее звонок положил конец расспросам Эрнандеса о его отношениях с Джоном Смитом. Откровенная ложь вроде «мы с ним не знакомы» не прокатит. А вдруг кто-то видел их вместе в тот вечер, когда они отправились в «Остров Капри» или когда он стукнул машину возле дома Смита? Ему представилась жутковатая картина: начато внутреннее расследование тайного сговора между копом и periodista. Упаси бог! Двадцатипятилетний рядовой передает информацию в прессу без указания сверху? ¡Dios mio! В голове проносятся мысли одна другой мрачнее. Он ухватился за Жислен Лантье и разговор с ней в междверном отсеке, как за спасительную соломинку.

– Вы сказали, что вам нужен совет, – напоминает он, – но это не связано со вчерашним событием. Я вас правильно услышал?

– Да… речь идет о… я ужасно рискую, рассказывая это офицеру полиции! Но мне почему-то кажется, что вам я могу довериться. Хотелось бы рассказать об этом отцу… то есть я ему расскажу, но нельзя же так сразу все вывалить. Вы меня понимаете?

– Ээээ… нет, – сказал Нестор со смешком. – Вы мне даже не сообщили, о чем вообще речь. Может, поясните?

– Боюсь, это не телефонный разговор. Мы не могли бы где-нибудь увидеться? Когда мы разговаривали после той вашей драки… трудно объяснить, но я почувствовала вашу отзывчивость. Я поняла, что для вас арест человека – это не главное… Было ощущение…

Нестор перебивает:

– Что ж, давайте где-нибудь выпьем кофе и вы мне в спокойной обстановке все расскажете, ладно?

Так оно будет лучше, а главное, этот психоанализ уже стал его несколько утомлять. Рассуждения о том, какой он хороший…

– Сегодня не получится. Я выхожу сейчас на дежурство. Как насчет завтра?

– Завтра… у меня занятия до часу.

– Занятия?

– В Университете Майами. Я сейчас говорю с вами отсюда.

– Ну да, вы что-то такое упоминали. Хорошо, встретимся в час пятнадцать. Где? Моя смена начинается в четыре, так что у вас будет предостаточно времени…

Нестор сознательно затягивает разговор, одним глазом поглядывая на часы. Надо здесь переждать, пока все не отправятся из кафе на дежурство. Кому-то придется оплатить его чек – скорее всего, Эрнандесу. Всего-то чашка кофе… Деньги он потом вернет. Главное – снова не попасть под перекрестный допрос.

А девушка все щебечет про то, где в кампусе они могут увидеться, и молит Господа Бога о том, чтобы не совершить роковой ошибки: как-никак она обратилась к офицеру полиции, а не к адвокату, на которого у нее просто нет денег… слова бьют из нее фонтаном, сплошной комок нервов, и Нестор уже слушает вполуха, а перед мысленным взором стоят ее ноги… ноги и алебастровая кожа. Кое-как успел на дежурство.

На следующий день, еще до часа, Нестор въезжает на своем «камаро» в кампус Университета Майами в ожидании свидания (или как там его еще называть) с Жислен Лантье.:::::: Санта-Баранца!:::::: Вообще-то он никогда не получал эстетического удовольствия от пейзажей и садоводства, но тут даже он оценил.:::::: Красотища!::::::

Кажется, весь кампус, насколько хватает глаз, покрывает роскошный ковер. Изумрудно-зеленый, без изъяна – как будто сам Всевышний выложил здесь искусственный газон. По обе стороны прекрасных аллей – королевские пальмы, этакие шеренги солдат, с гладкими светло-серыми стволами, образовывают гигантские колоннады. Проложенные посреди божественно выложенного дерна, они ведут прямехонько к учебным корпусам. Эти грандиозные подходы превращают заурядные современные особнячки в колониальном стиле с черепичными крышами в нечто величественное. Впрочем, аллеи – лишь самая броская деталь пейзажа. Сотни, если не тысячи лиственных деревьев, как большие зонты, больше пятнадцати футов в диаметре, разбросанные повсюду, образуют тенистые террасы и навесы для клумб с тропическими цветами. Да уж, и правда роскошно. Можно подумать, что годовые осадки, выпадающие в Корал Гэйблз, сопоставимы с дождями в штате Орегон.

Перерыв на ланч, студенты выходят с занятий и разбредаются по кампусу.:::::: Они похожи на счастливую детвору в футболках, и шортах, и джинсах, и шлепанцах. Они умные… если не сами, то их родители. Скоро они будут править миром. Эти ребята, беззаботно прогуливающиеся по лужайкам и с виду ничего из себя не представляющие, включились в большую игру! Они получат ученые степени, без которых нынче никуда, бакалавра гуманитарных или естественных наук, что-нибудь типа того. Сегодня даже в полиции, если хочешь пробиться наверх, нужен диплом колледжа. Без степени тебе не дослужиться до капитана, а шансы стать лейтенантом со степенью, наоборот, очень сильно возрастут. Словом, если к твоей фамилии не добавились заветные инициалы, то подняться выше сержанта и не надейся.::::::

Нестор топит педаль газа, форсированный двигатель «камаро» взвывает, протестуя против несправедливо устроенной жизни, и машина рвет вперед по Сан-Амаро-драйв в сторону корпуса Рихтера, главной университетской библиотеки, места то ли просто встречи, то ли полицейского расследования, то ли свидания с Жислен.

Как и следовало ожидать, перед «Рихтером» растет колоннада пальм. И слава богу. Иначе это большое по площади трехэтажное строение напоминало бы склад. Нестор приехал на десять минут раньше. Жислен сказала, что встретит его у входа. Он паркуется возле колоннады и глазеет на студентов, которые входят и выходят. Иногда появляется человек постарше. Нестор гадает: что же могло послужить поводом для этой… встречи?

За минуту до часа пятнадцати из библиотеки выходит девушка – нет, виденье! – в соломенной шляпе с черной лентой, широкой, как зонтик от солнца, в скромной рубашке с длинным рукавом… и всё! Жислен!:::::: У тебя глюки, идиот. Ты видишь то, что хочешь видеть, дурачок.:::::: До дурачка с опозданием доходит, что невыразимые прелести, отозвавшиеся таким волнением у него в паху, скрыты под белыми шортами… такими же коротенькими, как у половины девиц, виденных им за эти десять минут. Едва прикрывают промежность.:::::: А там уже рукой подать до влажного чуда. А эти белоснежные идеальные ножки, гладкие, как алебастр, такие осязаемые… словно ток побежал по членам… Уймись, Камачо, ради всего святого!::::::

Она идет под колоннадой ему навстречу. Лишь поравнявшись с «камаро», она соображает, что этот человек за рулем и есть Нестор. На ее лице появляется улыбка… едва заметная… скорее нервная, насколько можно судить.

– Привет! – говорит Нестор. – Забирайтесь.

Она глядит на «накладочки», как автомобильные фанаты вроде Нестора называют сделанные на заказ барочного вида спицы из блестящего хрома. Когда колеса вращаются, тысячи бликов от этих зеркальных поверхностей радуют глаз смотрящего… или рождают в его голове мысли о сидящем за рулем пошляке и выпендрежнике. Если говорить о Жислен, то в ее глазах особой радости не мелькает. Она разглядывает сияющие – буквально – накладки, словно говорящие, подобно наколкам на теле, о криминальном прошлом владельца.

Когда она проскальзывает на пассажирское сиденье, ей приходится подогнуть ноги, чтобы распрямиться в кресле, и шортики задираются еще выше, полностью обнажив ляжки.:::::: Нестор, прекрати! Ты ведешь себя как тринадцатилетний подросток, у которого впервые засвербило в одном месте. Это всего лишь женские ноги – правда? – а ты полицейский при исполнении.::::::

Вслух же он спросил:

– Чувствуете себя сегодня получше?

Непринужденный тон, с каким это было сказано, подразумевал: ну конечно, у вас же было время все обдумать.

– Да нет, – ответила она. – Просто я вам благодарна за то, что вы приехали.

Какие открытые, невинные, испуганные глаза!

– Где вы хотите выпить кофе? – спросил ее Нестор. – Где-нибудь поблизости должны быть кофейни.

– Да… – произнесла она как-то неуверенно.

– На ваш выбор. Мне без разницы.

– «Старбакс»? – Это прозвучало как робкая просьба, которую он, скорее всего, отклонит.

– Прекрасно, – сказал Нестор. – Никогда не был в «Старбаксе». Вот он, мой исторический шанс.

«Старбакс» оказывается на нижнем этаже аркады, разрезающей библиотеку на две части. Это единственное коммерческое заведение в храме науки. Легендарный «Старбакс»!

Внутри же… полное разочарование… никаких изысков. Тот же «Рики»: дешевые столы и стулья, рассыпанный по столешнице сахарный песок, бумажные стаканчики и салфетки, обертки, пластиковые палочки для помешивания кофе, высокая стойка для выдачи заказов… все как в «Рики». Лишь два отличия: первое – никаких пастелитос, то есть пирожков с корицей, а стало быть, и неземного аромата… и второе – полно народу, все галдят-трындят, но никто не говорит по-испански.

Нестор и Жислен застряли в большой очереди к стойке, где принимали заказы. Он бросает взгляд на застекленную витрину, рядом с которой оказался… эт-то еще что? На полках, помимо выпечки и печенья, лежит настоящая еда в прозрачной упаковке… сэндвич с курицей и зеленым салатом, лапша с тофу, куриный салат с эстрагоном на крупнозернистой булочке, «сладкое мясо по-мальоркски». Когда они, наконец, добираются до стойки, Нестор широким жестом предлагает заплатить за обе чашки. Он протягивает пятидолларовую купюру… и его нагло обсчитывают! Ему дают сдачу доллар и двадцать центов. Широкий жест обошелся ему в три восемьдесят! Доллар и девяносто центов за чашку кофе! На Кайе Очо кубинский кофе, не в пример лучше, обошелся бы ему в семьдесят пять центов! Никого нельзя так сильно оскорбить ценой за чашку кофе, как полицейского. Он первым усаживается за круглый столик со светлой столешницей и только тут видит… дорожки сахарного песка. Закипая от негодования, встает, идет за бумажной салфеткой и демонстративно вытирает стол. Жислен глядит на него широко распахнутыми невинными глазами, ничего не понимая. Вдруг до Нестора доходит, что он превратился в своего отца. Статуя «Терпение». Нестор пытается взять себя в руки и снова усаживается. Уязвленный до глубины души этой обдираловкой, он смотрит на Жислен так, словно это она устанавливала здесь цены. И тоном человека, которого оторвали от важных дел, только что не рявкает:

– Ну, так в чем дело?

Жислен ошеломлена превращением доброго рыцаря в заурядного холодного копа, не скрывающего своего раздражения. Это тотчас отражается на ее лице. Глаза расширились от страха. Губы задрожали. Нестор чувствует себя виноватым. Статуя «Терпение» улыбается «Печали»… в виде чашки кофе по завышенной цене!

Робко, чтобы не сказать боязливо Жислен бормочет:

– Меня беспокоит мой пятнадцатилетний брат. Он ходит в школу «Ли де Форе».

Нестор тихо присвистнул сквозь зубы.:::::: Dios mío… белый подросток из приличной семьи ходит в «Форе». Страшно подумать, что пришлось пережить этому парню. Черные банды, гаитянские банды – какие хуже, большой вопрос.::::::

– Вам знакома «Ли де Форе»? – спрашивает.

– Эта школа знакома любому полицейскому в Майами, – отвечает Нестор с подчеркнуто доброжелательной улыбкой.

– Значит, вы знаете про банды?

– Я знаю про банды. – И снова – участливая, доброжелательная улыбка.

– Мой брат… его зовут Филипп… всегда был хорошим мальчиком… тихий, вежливый, старательный… В средних классах занимался спортом.:::::: Эти огромные невинные глаза! Тебе должно быть стыдно. И все из-за одной чашки кофе…:::::: А сейчас можно подумать, что он из черной банды. Нет, я не считаю, что это так, но его внешний вид… мешковатые штаны едва держатся на бедрах… бандана с эмблемой! А еще он ходит враскачку, такая сутенерская развалочка. – Она изображает походку, не вставая со стула. – А его речь! Каждая фраза начинается со слова «чувак». Все оценки исчерпываются одним словом: «круто». «Ладно, чувак, все круто». Отец, если бы такое услышал, наверняка бы рассвирепел. Видите ли, он профессор, преподает в университете французскую литературу. Да, забыла сказать самое главное: мой братец начал разговаривать со своими дружками по-креольски! Они находят, что это «круто» – прямой вызов учителям, которые ничего не понимают! С этого в «Форест» и начались все неприятности! Дома нам отец запрещает говорить по-креольски. Филипп это перенял в школе у своих дружков.

– Постойте, – встревает Нестор. – Ведь креольский – это язык Гаити, так?

Жислен кивает… несколько замедленно.

– Вы хотите сказать, что ваш брат… гаитянец?

Жислен глубоко вздыхает.

– Я так и думала… – Не договорив, она вздыхает еще раз. – Наверно, мне следовало сразу объяснить, в этом-то вся суть. Да, мой брат гаитянец, и мой отец, и моя мать, и я. Мы все с Гаити.

– Вы… гаитянка? – тупо повторяет Нестор.

– У меня очень светлая кожа. Вы это имели в виду?

Да, именно это Нестор имел в виду, но он не знал, как бы потактичней выразиться.

– Среди гаитянцев много светлокожих, – поясняет Жислен. – Ну, то есть… не много… достаточно. Вот почему мы не выделяемся. Мы потомки генерала Лантье, одного из командиров французских вооруженных сил, оккупировавших Гаити в 1802 году. Мой отец проводил специальное исследование. Он велел мне и моему брату не касаться этой темы… что мы гаитянцы. Не потому, что он стыдится, совсем нет. Просто в этой стране, если ты признаешься, что ты гаитянец, люди сразу приклеивают тебе ярлык. «А, так вот ты кто». То есть ты уже не такой и не такой… не способен на то и на это. А если им сказать, что ты француз, они тебе не поверят, потому что в их представлении француз не может родиться и вырасти на Гаити. Но мы, Лантье, – французы.

Нестор склоняется над чашкой. Он не знает, что и думать. Глядя на нее, он себе представлял этакую райскую птицу, и вдруг… гаитянка? Утверждающая, что она француженка?

Жислен впервые улыбается ему.

– Не смотрите на меня так! Теперь вы понимаете, почему наш отец велел нам не касаться этой темы? Стоит только обмолвиться, как тебе скажут: «А, так ты гаитянка… ты из этих… вряд ли мы можем на тебя рассчитывать». Ведь так, признайтесь!

Нестор отвечает ей улыбкой, отчасти потому, что это проще, чем подыскивать подходящие слова… отчасти же это реакция на улыбку, осветившую ее лицо. Она сразу преображается.:::::: Сияющая… по-другому не скажешь… и при этом уязвимая… ей нужен защитник, который ее обнимет… ах какие ножки!:::::: Он тут же окорачивает себя. Вот красота в чистом виде… но этого мало… она еще умна. Он это не формулирует, скорее чувствует. Она много знает, а ее речь… В его кругу никто не скажет «он ходит враскачку определенным образом»… то есть «ходит враскачку» еще, может, и скажут, но не «определенным образом»… Или это «видите ли». Ни один его приятель не скажет «видишь ли». «Вишь ты» – вот как они говорят. А когда в редких случаях ему доводилось слышать «видишь ли», он интуитивно определял «чужака» или «выпендрежника», хотя, если вдуматься, «видишь ли» – грамматически-то правильно.

– Одним словом, я должна была вам об этом сказать, – продолжает Жислен, – потому что это имеет непосредственное отношение к инциденту в «Ли де Форе». В этом классе находился мой брат.

– Он был там? Когда учитель оседлал на полу этого паренька?

– Якобы оседлал. «Этот паренек» Франсуа Дюбуа – здоровенный детина, крутой гаитянец. Главарь банды. Все ребята его боятся… и, к сожалению, в их число входит мой брат. Я уверена, все было наоборот. Учитель, мистер Эстевес, крупный мужчина, но я не сомневаюсь, что это Дюбуа оседлал его… а потом, чтобы замести следы, заставил ребят говорить полиции, что учитель сбил его с ног. Вот и моего бедного брата использовали. Филипп отчаянно хочет понравиться крутым парням. Дюбуа отобрал его и еще четверых, чтобы они подтвердили его показания. Остальные утверждают, что ничего не видели. Тем самым они самоустранились. Так им не нужно лгать полиции, и они выходят из-под юрисдикции Дюбуа и его банды.:::::: Выходят из-под юрисдикции.:::::: Учитель, бьющий ученика… серьезное обвинение. Никто из всего класса не сказал, что Дюбуа ударил учителя. Таким образом, у Дюбуа оказалось четверо или пятеро свидетелей, а у мистера Эстевеса – ни одного. И полицейские вывели его из здания школы в наручниках.

– И что же, по словам Филиппа, на самом деле было?

– Он не желает об этом говорить ни со мной, ни с отцом. Он говорит, что ничего не видел и поэтому тут нечего обсуждать. Я сразу поняла, что дело нечисто. Если в школе случилось что-то экстраординарное… вообще что-то такое… обычно подростки не молчат. Единственное, что нам удалось из него вытянуть… все начал Дюбуа, сказавший мистеру Эстевесу что-то на креольском, и тут все гаитянцы в классе заржали. А мистер Эстевес…

– Постой, – перебивает Нестор. – Он не желает об этом говорить… Откуда ж ты взяла, что Дюбуа заставил его лгать… его и еще четверых ребят?

– Мы с отцом случайно подслушали, как он говорил по-креольски с одноклассником, его зовут Антуан, тоже из их тусни, как они выражаются. Они думали, что дома никого нет. Я креольского не знаю, в отличие от отца. Так вот, они упомянули эту четверку.

– А конкретно?

– Мне трудно сказать, – признается Жислен. – Какие-то ребята из класса. Раньше я о них не слышала. Они их называли только по именам…

– Вы не запомнили?

– Одно запомнила. Толстяк Луи. Они произнесли это по-английски. Толстяк Луи.

– А еще трое?

– Они упомянули Патрика. Почему-то я запомнила… а еще двое… оба имени начинались на «О»… м-м-м… Орве и Оноре… Точно! Орве и Оноре.

Нестор достает из нагрудного кармана перекидной блокнот и шариковую ручку и записывает имена.

– Что вы делаете?

– Пока сам не знаю, – отвечает он. – Есть одна идея.

Жислен нервно ломает пальцы.

– Не зря я опасалась связываться с полицией. Теперь, насколько я понимаю, вы передадите эту информацию… по инстанции… и у Филиппа будут неприятности.

Нестор хмыкает.

– Вашему брату в данный момент ничего не угрожает, даже если я поведу себя как жесткий коп. Во-первых, то, что вы мне сказали, даже не слухи. Все, с чем я имею дело, это ваше воображение. А кроме того, наше подразделение не вправе вмешиваться в дела «Ли де Форе», как и любой другой публичной школы в Майами.

– Это почему?

– В системе школьного образования – своя полиция. Мы тут ни при чем.

– Я этого не знала. У них собственная полиция? Но зачем?

– Хотите, чтобы теперь я поделился с вами слухами? Официально – чтобы поддерживать порядок. Но если вас интересует мое мнение: она контролирует утечку нежелательной информации. Следит за тем, чтобы плохие новости не распространились за пределами школьных стен. В данном случае у них не было выбора. Началась большая буза, и удержать это в тайне не получилось.

Жислен молча на него смотрит, и в ее взгляде – мольба. Наконец она говорит:

– Нестор, помогите мне. Пожалуйста.

Нестор! Это вам не «офицер Камачо».

– На вас вся надежда. Его жизнь может сломаться… не начавшись.

Перед ним снова сидит сияющий ангел. Заключить ее в объятья, защитить. Но что ей ответить? Хочется просто прижать ее к груди и сказать, что он на ее стороне. Стараясь, чтобы прозвучало обнадеживающе, он поднимается и, глянув на часы, заявляет:

– Мне пора. У вас есть мой номер. Вы можете мне звонить в любое время, подчеркиваю: в любое время.

Из «Старбакса» они выходят бок о бок. Нестор с ней почти одного роста… Он наклоняется к ее лицу:

– У меня есть кое-какие соображения, но сначала я должен провести небольшое расследование. – Он приобнимает ее и слегка прижимает к себе. Жест «доброго дядюшки», призванный внушить оптимизм. Его брови смыкаются в загадочном изломе. – Если что-то пойдет не так, мы… всегда можем поправить дело. – Это «мы» явно подразумевает полицию.

Взгляд, которым она его одаривает, можно приколоть себе на грудь как орден за заслуги. Снова подумав о ее ножках, он как бы невзначай опускает глаза. Длинные, точеные… голые. Нестор спешит прогнать эти мысли.

– Послушайте, – говорит он, – я могу пообщаться где-нибудь с Филиппом, чтобы это не выглядело как допрос?

Жислен снова ломает пальцы.

– Может быть, вы зайдете… ну, то есть к нам домой… когда он обычно приходит из школы?

– Ваше место назначения – впереди справа, – доносится женский голос из навигатора. Конечно, все компьютеризировано, и все же…:::::: Как они это делают?:::::: Вот и тогда, в Броуарде, машина пошла юзом на скользкой мостовой и задом съехала в бурную речку. Вода выше бампера, как выбираться – одному богу известно, и тут этот невозмутимый женский голос: «Пересматриваем маршрут»… и уже через полминуты сообщает, что надо проехать три десятых мили вверх по руслу и свернуть налево, где русло пересекается со старой полуразрушенной деревенской дорогой. Он проезжает вверх по руслу, сворачивает налево и… сработало! Навигатор не ошибся. Он выбрался из воды!:::::: Как они это делают?::::::

Он сбавляет скорость, как ему было велено, и медленно едет мимо домов, построенных в прошлом веке: оштукатуренные белые стены, закругленные черепичные крыши. Автомобильные стоянки узенькие, и лишь немногие дома больше двадцати пяти футов в ширину… Зато много высоких раскидистых деревьев – верный признак старого района. Солнце в зените, и тени от деревьев кляксами лежат на стенах и лужайках. Хотя дома стоят близко от проезжей части, трава сочно-зеленая, и всюду растут кусты и роскошные цветы – фуксии, бледно-лиловые и желтые ирисы, ярко-алые петунии. Красивый квартал! Северо-восточная часть Майами, так называемый Аппер-Ист-Сайд… богатые латины и англос, в том числе педрилы… А в западной стороне, сразу за бульваром Бискейн, раскинулись совсем другие кварталы: Маленькое Гаити, Либерти-Сити, Литтл-Ривер, Буэна-Виста, Браунсвилль… Эти латины и англос, можно не сомневаться, каждое утро благодарят бога за то, что он отделил их бульваром от «сомнительной публики».

– Вы приехали, – сообщает королева из волшебных навигационных сфер.

Нестор прижимается к обочине и смотрит направо.:::::: Не может быть! Жислен живет… здесь?!:::::: Вот это домище… Взгляд ловит лишь краешек плоской крыши… оштукатуренные белые стены прямо под крышей, по всему периметру, отделаны двумя полосками черной масляной краски… полдюжины стрельчатых окон, тянущихся от боковой стены до середины фасада и создающих такую длиннющую дугу. Он бы так и застыл с открытым ртом, но тут парадная дверь распахивается, и женский голос зовет:

– Нестор! Привет! Заходите!

Как она улыбается! Эта неприкрытая радость, с какой она спешит ему навстречу! Хотелось выпятить грудь вперед и раскинуть руки, как принц из «Белоснежки», и ждать, когда она упадет в его объятия! Жислен в своей долгополой рубашке с длинным рукавом и чудными голыми ножками! Лишь в последний момент ему удалось себя обуздать.:::::: Это полицейское расследование, бля, а не свиданка. Но тебя никто не уполномочивал… и что ты тогда здесь делаешь?::::::

Она уже стоит перед ним и, глядя ему в глаза, удивляется: «Вы приехали на десять минут раньше», как будто речь идет о самом большом знаке внимания, который только может мужчина оказать женщине. Он потерял дар речи.

К его удивлению, она берет его за руку… не для того, чтобы удержать в своей, а просто потянуть за собой.

– Пойдемте! Хотите холодного чаю? – На ее губах играет улыбка самой невинности и обезоруживающей любви, как кажется Нестору.

Жислен проводит его в гостиную, залитую светом, проникающим через множество окон. Стены до потолка закрыты стеллажами с книгами, и только в трех просветах висят огромные плакаты, на которых какие-то мужики рекламируют шляпы: Chapeaux Mossant, Manolo Dandy, Princeps S. A. Cervo Italia…

– Вы тут осматривайтесь, а я принесу чай! – В голосе Жислен чувствуется странное возбуждение.

Вернувшись с чаем, она спрашивает:

– Ну, и как вам?

– Я… даже не знаю, что сказать… Поразительный дом. – На языке вертится «необычный».

– Это папа. – Жислен смешно закатывает глаза, мол, от нас тут ничего не зависит. – Все в стиле ар-деко. Вы с ним знакомы?

– Нет. – Нестор качает головой. Опять он чувствует себя рядом с Жислен… не невежественным, скорее необразованным.

– Это французский стиль двадцатых годов прошлого века. Les arts Décoratifs. То, что стиль французский, имеет для папы особое значение. Он и дом этот купил по той причине, я уверена. Не такой уж большой или роскошный, зато настоящий ар-деко. Как, например, эти удобные стулья или кофейный столик. – Она показывает. – Присядем?

Они садятся на стулья в стиле ар-деко. Сделав глоток, Жислен начинает:

– Они нам обошлись в целое состояние. Папе мнится:::::: мнится:::::: что мы с Филиппом можем забыть свои французские корни. Дома нам разрешают говорить исключительно на французском. Я хочу сказать, папа на дух не выносит креольский язык:::::: на дух не выносит:::::: хотя и преподает его в университете. Он находит его ужааааааасно примитивным. Поэтому, когда Филипп вернулся из школы, говоря по-креольски с Антуаном, который в детстве другого языка и не слышал… а Филиппу важно, чтобы этот придурок, уж извините, считал его своим… папа был просто убит. Филипп заговорил с папой на креольском, чтобы произвести впечатление на этого болвана… и тут папа просто взвился. Нет, я его люблю, и вы тоже его полюбите, когда узнаете… :::::: «когда узнаете», это она к чему?:::::: но, мне кажется, в папе есть толика… – она почти соединяет перед собой большой и указательный пальцы, – небольшая толика снобизма. Например, я видела, хоть он и не подал виду, как его обрадовало мое участие в социальной программе помощи в «Саус-Бич».:::::: не подал виду, не вида!:::::: Он так не радовался даже…

– А что думает Филипп о своих французских корнях и всем таком? – встревает Нестор. Он не хочет ее перебивать, но слушать про папин снобизм и социальную программу помощи совсем невмоготу.

– Филиппу всего пятнадцать, – отвечает Жислен. – Я сомневаюсь, что он по-настоящему задумывается о таких вещах. В настоящий момент он желает быть негом, как Антуан и этот Дюбуа, а они желают быть американской черной шпаной, а чего желает американская черная шпана, я могу только догадываться.

Они поговорили о Филиппе и его проблемах, о школе и бандах.

– В этом городе столько национальностей и рас и этнических групп, – говорит Жислен, – но если попытаться это объяснить пятнадцатилетнему парнишке, такому как Филипп, то он вас даже не станет слушать. И знаете что? Даже если он что-то поймет, то все равно…

Жислен вдруг прикладывает палец к губам и, повернув голову, прислушивается. А затем говорит Нестору шепотом:

– По-моему, это Филипп. Он всегда входит через кухню.

Нестор тоже разворачивается и слышит, как Филипп, если это был он, бросает что-то увесистое на стол… затем распахивает холодильник.

Жислен наклоняется к гостю и все тем же шепотом произносит:

– Придя из школы, он всегда первым делом что-то пьет. Если папа дома, то стакан апельсинового сока. А если знает, что папы нет, как сегодня, то кока-колу.

Бум. Дверца захлопнулась. Жислен с опаской поглядела в сторону кухни и снова повернулась к Нестору.

– Папа не запрещает держать в доме кока-колу, но при виде Филиппа с открытой банкой он каждый раз говорит: «Это все равно что пить расплавленный фруктовый батончик». Филипп от такого юмора звереет. А смеяться не рискует, так как чувствует, что это говорится не без сарказма. Подросток, что вы хотите. Наверное, мне бы следовало с папой объясниться.

Она вопросительно смотрит на Нестора, словно рассчитывает услышать мудрый совет. Он отвечает ей предельно теплой улыбкой… пожалуй, перестарался.

– Зависит от вашего отца.:::::: Ни к селу ни к городу! Вот что значит отвлечься. Ах, этот бесхитростный, обезоруживающий взгляд… он словно говорит: «Как вы скажете, так я и решу».::::::

Она подалась вперед, так что ее лицо оказывается всего в пятнадцати дюймах от скрещенных ног. Шортики по самое некуда. Точеные ножки такие невинные и беззащитные в своем плотском проявлении. Сейчас бы обхватить…:::::: Прекрати, идиот! Тебе мало того, что ты сунул свой нос в дело, находящееся в компетенции школьной полиции? Так что займись…:::::: Он прогнал мысли о вожделении, но характерная улыбка и взгляд никуда не делись. Как, впрочем, и у нее… разве что губки поджала, дескать: «Всего, о чем мы думаем, вслух не скажешь, правда?»

Хлоп! Воздушный шарик, не успев надуться, лопнул, едва она слышит приближающиеся шаги. Жислен тотчас встает.

– Это ты, Филипп?

– Да. – Паренек старается басить как взрослый.

– Загляни на минутку. Я хочу тебя кое с кем познакомить.

Пауза… Затем «О’кей». Он сумел еще немного понизить голос в желании придать ему оттенок скуки. Жислен делает брови домиком и закатывает глаза к потолку: Вы уж извините, но с этим ничего не поделаешь.

Филипп, долговязый худющий парень, входит в гостиную враскачку; так ходят педики, думает Нестор. Мотня болтается чуть выше колен, а сами джинсы едва держатся на бедрах, выставляя напоказ трусы огненной расцветки. На черной футболке ярко-желтыми буквами написано uz muvvuz – название неговской растаманско-рэпперской группы, про которую Нестор слышал краем уха, а под надписью – карикатурное изображение аллигатора: широко раскрытая пасть с угрожающе торчащими зубами, даже мрачный пищевод просматривается. Наряд венчает бандана крикливых красно-желто-зеленых цветов с белой полосой, в каких разгуливают черные чуваки… но тут – на голове у инфантильного подростка! У него тонкие, по крайней мере для гаитянца, черты… почти англосские губы… а вот нос широковат. Приятное лицо… даже несмотря на сдвинутые брови, и выпяченную нижнюю челюсть, и взгляд исподлобья, как бы говорящий: «А пошли вы все!»… все-таки приятное.

– Филипп, – обращается к брату Жислен, – познакомься, это офицер полиции Камачо. Помнишь, я тебе про него рассказывала? О нем была большая статья в газете в связи с беспорядками в Овертауне, куда я ездила в рамках нашей социальной программы. Офицер Камачо к нам пришел как раз по этому поводу.

Нестор уже на ногах, и их взгляды встречаются. Выражение лица у парня радикально изменилось. Но что оно сейчас выражает? Настороженность?.. Удивление?.. Озадаченность?.. Или, может, он оторопел перед этой горой мышц в голубоватой форме? Обмениваясь с ним рукопожатиями, Нестор старается вложить в приветствие максимум Полицейского обаяния, оборотной стороной медали под названием Полицейский взгляд. Взгляд срабатывает безотказно, так как коп отлично знает, что ему дана власть и право в случае чего ее применить, а у тебя такого права нет. Полицейское обаяние срабатывает по той же причине. У меня есть власть, а у тебя нет… но ты мне нравишься, и поэтому в данный момент я к тебе расположен по-дружески, можно сказать, душевно. Излучение Полицейского обаяния воспринималось гражданами как благодеяние или подарок от человека, имеющего санкцию на грубое насилие. Нестор видит, что лицо паренька осветила бессознательная благодарность. Филипп уставился на него, точно громом пораженный… уже не basso profundo, а робкий тенорок подростка, кое-как нашедшего в себе смелость открыть рот:

– Фигасе… это вас вчера показывали по ящику!

Нестор продолжает излучать обаяние.

– В самом деле?

– Там были две фотки: вы и этот здоровяк, на которого вы набросились. Такой амбал! Как же вы с ним схватились?

– Да это и не схватка, – отвечает Нестор. – Тут ты не стараешься применить болевой прием. Просто катаешься в грязи с целью задержания.

– Катаешься в грязи?

– Есть такое выражение. «Кататься в грязи». Это может быть на полу, как в нашем случае, или на тротуаре, или посреди улицы, как часто бывает, ну и нередко действительно в грязи, отсюда и выражение.

– Но тот тип такой здоровый!

– Это только облегчает дело, – говорит Нестор. – Большие ребята частенько заплывают жирком, чтобы выглядеть еще больше. И они не тренируются. Просто стремятся произвести впечатление.

– Не тренируются?

– Не поддерживают форму, – объясняет Нестор. – Не бегают. Не работают с весом. Это был как раз тот случай. От тебя требуется только его зафиксировать и дать ему время окончательно выдохнуться. Туша дергается туда-сюда, пытаясь высвободиться, а дыхалки не хватает, он начинает задыхаться и через несколько минут готов. Тебе главное держаться, и он за тебя сам сделает всю работу.

– Как же держаться, когда такой бугай!

– У каждого копа – свои приемы, лично у меня – «четверка» и «двойной нельсон», – говорит Нестор как бы между прочим и объясняет Филиппу суть «четверки» и «двойного нельсона».

К тому моменту от позы шпаненка-нега ничего не остается. Перед Нестором – обыкновенный подросток, жаждущий подлинных историй про отчаянную храбрость. Жислен предложила им сесть, и ее брат охотно садится… он, который еще совсем недавно всем своим поведением и тоном давал понять, что меньше всего ему хотелось заглянуть в гостиную, где его хотят кое с кем познакомить – с каким-то взрослым дядей, надо полагать. Нестор указывает ему жестом на стул, с которого встал, а сам садится на кушетку, на самый краешек, и подается вперед, поближе к мальчишке.

Они болтают, главным образом – о работе полицейских, которая Филиппа всегда интересовала. Нестор расспрашивает парня про его интересы, отмечает его рост и любопытствует, занимается ли он каким-нибудь видом спорта. Выяснилось, что Филипп подумывал о баскетболе, но по разным причинам отказался от этой идеи. И тогда Нестор спрашивает:

– А в какую школу ты ходишь?

– «Форе», – говорит Филипп бесцветным голосом.

– Вот как? – «удивляется» Нестор. – «Форе», говоришь?

Тут в разговор вступила Жислен:

– Между прочим, Филипп был в том самом классе, в котором произошел инцидент, когда учитель набросился на ученика, а потом началась буча, а потом учителя арестовали. Все происходило на его глазах.

Нестор пристально смотрит на парня. Тот словно окоченел, а лицо превратилось в маску. Он явно не горит желанием касаться этой темы.

– Ну как же, – замечает Нестор. – Кто же в полиции этого не помнит! Учитель – как бишь его? Эстевес? – обвиняется в нападении с отягчающими обстоятельствами. Это гораздо серьезнее, чем просто нападение. Его могут упечь на приличный срок.

Филипп застывает как изваяние.

– Помнится, был звонок, и на него отреагировали все участки: наш, Майами-Дейд, Хайалиа и Дорал. Представляю, что там было, когда к школе съехались все полицейские силы… сирены, мигалки, мегафоны… сумасшедший дом! К нападениям учителей на подростков у нас относятся со всей серьезностью. В тот раз школьная полиция сама разобралась. Хоть это и не в нашей компетенции, меня та история, помню, заинтересовала. Как все произошло, Филипп? Ты же там был. С чего все началось?

Филипп тупо смотрит на Нестора, а потом говорит, словно зомби:

– Мистер Эстевес вызвал Франсуа, так его зовут, к доске. Франсуа сказал что-то по-креольски, и все начали смеяться, а мистер Эстевес разозлился, обхватил его за шею, – Филипп показал как, – и швырнул на пол.

– И ты все это видел своими глазами? – уточнил Нестор.

Рот у Филиппа приоткрывается, в глазах страх. Он явно понятия не имеет, что отвечать. Видно, как в голове у него прокручиваются расчеты, прикидки, чем это может обернуться, варианты вранья. Слова застряли где-то в горле. В конце концов он еле заметно кивает, что как бы означает «да», но не вполне.

– Я почему спрашиваю, – объясняет Нестор. – Тебе знакомы одноклассники…:::::: пора колоться:::::: … Патрис Лежер, Луи Тремилль по прозвищу Луи Толстяк… Оноре Бюто и Орве Кондорсе?

Оцепенение сменяется откровенным страхом. Коп, пришедший к ним вроде как из-за сестры, случайно оказавшейся в наркопритоне, вдруг переключился на него. И вновь Филипп не может выдавить из себя ни «да» ни «нет». Он останавливается на заведомо сомнительном ответе:

– Эээ… да?

– Я почему спрашиваю, – продолжает давить Нестор. – Я разговаривал со знакомым детективом из школьной полиции, и он мне сказал, что один из ребят отказался от показаний и, судя по всему, остальные трое собираются сделать то же самое. Сначала-то все четверо заявили, что учитель Эстевес набросился на… как ты его назвал? Франсуа?.. но сейчас говорят, что все было наоборот. Эстевес сделал захват в качестве самообороны, а первым напал Франсуа. Если так, то эти четверо избавили себя от больших неприятностей. Ты же понимаешь… их могли привлечь за дачу ложных показаний. А теперь не привлекут… если, конечно, они расскажут правду. Ты себе представляешь последствия, если бы они выступили свидетелями на суде? ¡Dios mío! Их бы обвинили в лжесвидетельстве и сознательном обмане офицеров полиции! Им уже по шестнадцать-семнадцать лет. Их бы судили как взрослых, и они получили бы реальный срок. А Эстевес, ваш учитель? Одному богу известно, чем обернулась бы для него тюрьма. Он мог бы оказаться среди групповых насильников, чуждых всяких аффектов.

Он делает паузу, держа Филиппа под жестким взглядом. Ждет, когда тот спросит, что значит «чуждые аффектов», но парень от ужаса не может и слова вымолвить. Тогда Нестор решает сам объяснить:

– Половине тех, кто сидит за решеткой, этим отбросам общества, незнакомы аффекты, или, проще сказать, эмоции. Это значит, что они не только не видят разницы между добром и злом, впрочем, им до этого и дела нет… Они не испытывают к людям никакой симпатии. Они не знают, что такое вина, или жалость, или печаль… пока их не лишили чего-то важного. Эти четверо ребят из «Форе» – подростки! – сорвут с такого же, как они, последние штаны! Короче, им крупно повезло, что они решили сразу рассказать правду. Попадись они позже… Оооооой! – Нестор покачал головой и мрачно хмыкнул. – У них была бы не жизнь, а… прозябание. – Еще смешок. – А кстати, что ты думаешь об учителе, мистере Эстевесе?

Рот открылся, но не произвел ни звука… агония… Филипп делает пару глубоких вдохов и наконец высоким подростковым голосом тихо произносит:

– Он… ну… норм.

– Филипп! – не выдерживает Жислен. – Ты же мне говорил, что он тебе нравится!

– А что думали о нем Патрис, и Толстяк Луи, и Онорэ, и Орве? – спрашивает Нестор.

– Я… я не знаю.

Видно, как парень напрягается перед каждым вопросом. Может, не стоило загонять его в угол? Нестор продолжает:

– Я себе представил, как они, сидя в суде в каких-то семи метрах от своего учителя, своими руками отправляют его в тюрьму. Не хотел бы я оказаться на их месте. – Он опускает глаза в пол и качает головой, а затем кривит губы в безрадостной улыбке, которой будто говорит: «Да, такова жизнь».

– Мне надо идти, – бормочет Филипп.

Куда только делся прорезавшийся было баритон? Теперь перед Камачо – испуганный мальчишка, желающий только одного: испариться. Был – и нету. Он косится на сестру, мол, ничего, если я сейчас встану и выйду из комнаты? Но лицо Жислен не дает ему ответа. И Нестор решает подать пример. Встает с кушетки, пустив в ход большую дозу Полицейского обаяния, и Филипп, словно получив ожидаемую реплику, тотчас вскакивает на ноги. Нестор с лучезарной улыбкой протягивает руку как такой подарок… у меня есть власть, а у тебя нет… но я настроен дружески, поскольку у меня к тебе пока нет претензий.

– Рад был с тобой, Филипп, познакомиться, – говорит он и слегка сжимает его руку в своей ладони.

Филипп увял, как пион. Кидает в сторону сестры панический взгляд – «Помоги!» – и ретируется на кухню. О походке враскачку он забыл напрочь.

Они слышат, как кухонная дверь наружу открылась и закрылась. Жислен выходит удостовериться, что брат действительно ушел, и возвращается в гостиную за «разбором полетов».

– Как вы узнали фамилии этой четверки? – спрашивает она. – Патриса, Луи-Жана… и этих… Орве и Оноре. Вы видели его лицо? Он решил, что полиция уже все знает! Нет, правда, как вы узнали их фамилии?

– Это было совсем нетрудно, – отвечает Нестор. – У меня есть приятель в школьной полиции. Когда-то мы вместе служили в морском патруле. Да, он сильно задергался, я заметил.

– А… как насчет его участия во всем этом?

– Ему страшно, вот он и молчит как рыба. Подозреваю, что он панически боится этого Дюбуа. Тот еще тип, по словам моего приятеля, малолетний преступник с большим послужным списком. Вот я и хочу, чтобы они все знали, что могут столкнуться с неприятностями посерьезнее, чем этот парень.

– Чтобы они все знали, – повторила Жислен. – Они?

– Вы же понимаете: первое, что сделает ваш брат, – он расскажет этой четверке, что ими интересуется полиция, и не только школьная полиция, и что один из них пошел на попятный. Каждый, конечно, скажет, что это не он… обычное дело… и все начнут гадать, кто из них предатель. Если я прав, все станут подозревать друг друга, а про себя думать: «Может, и правда опасно, если я буду лгать, выгораживая Дюбуа? Пожалуй, это похуже, чем от него схлопотать». Я также считаю, что будет полезно, если они начнут говорить об учителе Эстевесе и о том, что ждет его. Неужели им всем чужды эмоции? Я вижу, что Филипп не такой.

– Я знаю, что он не такой… – Жислен осекается, о чем-то задумавшись… И вдруг словно взрывается: – Все гораздо хуже, Нестор! Он трус! Он еще ребенок! Он пресмыкается перед… мерзкими хулиганами вроде этого Дюбуа! Он боится их больше самой смерти… и тем сильней его притягивает их вульгарная крутизна, он лезет из кожи вон, чтобы им понравиться! Я уверена, стоит ему отойти, как они начинают над ним потешаться, а он все равно смотрит им в рот. Пугает ли его перспектива ареста за лжесвидетельство? Боится ли он того, что с ним может случиться в тюрьме? Будет ли он испытывать угрызения совести, если мистера Эстевеса, не без его помощи, упрячут за решетку? Да! Но все это ничто по сравнению со страхом перед этими парнями, перед Дюбуа и компанией. Они для него – идолы, потому что ему далеко до их крутизны и жестокости! И в эту минуту он весь дрожит при мысли о невыразимом ужасе, который они ему устроят, если он их предаст. Хуже, чем невыразимом… непредставимом. Для него это и есть ад! Он ребенок, Нестор, жалкий маленький мальчик!

Она стиснула челюсти, уголки губ опустились… подбородок задрожал, как лист на ветру… а из глаз заструились…

:::::: Да? Нет? Обнять за плечи… утешающий жест, ничего более? Да… утешить девочку.:::::: Что он и сделал.

Они стоят бок о бок, его рука на хрупких плечах. Жислен опускает голову, а когда поднимает, чтобы на него посмотреть, то ее лицо оказывается совсем близко. За его жестом, как бы говорящим «ну-ну, выше голову», следует настоящее мужское пожатие, отчего ее лицо еще больше приближается. Оно выражает извечную мольбу о помощи.

– Не переживайте. Если надо будет разобраться с Дюбуа, я возьму это на себя. – Звучит тихо, но вполне весомо.

Не сводя с него глаз, Жислен как будто выдыхает:

– Нестор…

Ее губы слегка раскрылись. Они его гипнотизировали.:::::: Нестор! Побойся бога, это полицейское расследование! Но она меня откровенно завлекает! К тому же ей необходимы участие и защита. Так? Так. Я всего лишь привожу ее в чувство. Верно? Верно.:::::: Они настолько сблизились, что он видит лишь один глаз, практически над самым носом…

Звук поворачиваемого ключа в замке входной двери, всего в трех метрах от них. Ой! Они оба отпрянули. Рука Нестора, предательски обнимавшая девушку, падает как плеть, шлепнув его по бедру.

Дверь в гостиную открывается. Перед ними стоит высокий стройный пятидесятилетний Филипп… так, по крайней мере, показалось… он кажется огорошенным и смущенным… как и Нестор. Все трое на мгновение застывают… Ужасно неловко! Мужчина в распахнутой на груди голубой рубашке и синем блейзере. Блейзер внушает молодняку смертельный ужас как материальное воплощение «человеческого достоинства»!

Жислен предельно осторожно начинает:

– Папа, это офицер Нестор Камачо, который интересуется… ты видел Филиппа? Он буквально только что ушел!

:::::: Это она к чему? Что мы здесь вдвоем не больше минуты… О господи! Она так выкручивается?::::::

Мысли в голове Лантье-старшего путаются, и сам он путано ищет разумное объяснение этому визиту.:::::: Тот самый Камачо, мать честная! К нам пожаловала знаменитость! Но почему он стоит так близко к моей дочери? Почти нос к носу. И лица такие красные. И такое смущение на лицах. Что я должен делать? Сердечно пожать ему руку? Филипп был здесь… и что? Приветствовать гостя… поблагодарить славного офицера Камачо… за что, спрашивается? Уж не распускал ли он здесь руки? Вдруг этот фрукт позволил себе вольности? Почему меня никто не известил о его приходе? Ишь ты… как под футболкой поло играет мускулатура. Он ведь получил медаль! О нем пишут газеты, и на телеэкране показывают его подвиги. Можно сказать, звезда. Но разве это дает ему право клеиться к Жислен? Она ведь ребенок! Чертов кубинец! Кубинский коп! Каким ветром его сюда занесло? Qu’est-ce que c’est? Quel projet fait-il? Quelle bêtise?[28] Что происходит?!::::::

Правосудие улицы

Около половины седьмого Магдалена отпирает входную дверь своей квартиры-прикрытия, то есть официальной жилплощади, которую она снимает вместе с Амелией, перешагивает через порог и… «ааааааааа!»…выдыхает гораздо громче, чем хотелось бы. Из гостиной доносится мужской голос: «Минуточку… я, кажется, не сказал, что это противозаконно, хотя…» Его перебивает другой мужчина: «Это не меняет сути. Ошибка или, как вы выразились, грубая ошибка подразумевает…» Собственно, уже на словах «я, кажется, не сказал», произнесенных зычным и весьма недовольным тоном, она догадывается, что это Амелия смотрит какое-то вечернее шоу на своей огромной плазме.

Голоса вдруг превратились в едва слышное «блаблабла», потом – хохоток и снова «блаблабла», и в дверном проеме появляется Амелия в футболке, джинсах и балетках. Голова склонена в одну сторону, а губы вывернуты в другую и наверх, отчего почти закрылся глаз… такое приветствие с издевочкой.

– И что это значило?

– Ты о чем? – не понимает Магдалена.

– Этот твой стон. ¡Dios mío!

– Ах это! То был не стон, а выдох со стоном.

– Выдох со стоном. Ну-ну, – говорит Амелия. – Надо ли так понимать, что он вырвался из самого сердца?

Магдалена закатывает глаза, как человек, чьи силы на исходе, и с горечью отвечает:

– Откуда-то оттуда. На ум приходит сразу несколько мест.

Огибает Амелию и, буквально рухнув на диван, снова выдыхает-стонет:

– Ааааааааа! – И смотрит на развернувшуюся к ней подругу. – Норман… не знаю, сколько еще я смогу выдерживать нашего «чудо-доктора». – И в деталях рассказывает о его поведении на «Майами-Базель». – Он только что не тыкал носом Мориса Флейшмана в разную порнуху, чтобы держать его и дальше на коротком поводке ради собственного позорного продвижения по социальной лестнице, а ведь это неэтично… мягко говоря… по отношению к Морису это жестоко.

Ну конечно: с экрана, как она и думала, услышав из прихожей мужские голоса, вещают трое всезнаек с непроницаемо-серьезными лицами… неизменные темные костюмы и редкая поросль, где чуть больше, где чуть меньше, на макушках, самим своим видом призванных парализовать зрителя мудростью речей о политике и общественной стратегии. Экран такой огромный, что их руки, ноги и губы, находившиеся в непрестанном движении, казалось, живут своей отдельной жизнью, излучая смертную скуку, которая, слава богу, доносится до Магдалены тихим бормотком, пока она объясняет подруге, что «самовлюбленность Нормана вызывала бы у окружающих чувство неловкости, даже если бы он проявлял ее более тонко, хотя тонкость и Норман – вещи несовместимые». Иногда ей кажется, что ее сейчас стошнит.

Следя за экраном краем глаза, она замечает, что деловые костюмы сменила реклама. Мужчина сорока с лишним лет в форме для игры в гольф прыгает по гостиной а-ля баскетболист бумс бумс бумс бумс бумс, а женщина помоложе и двое детишек, показывая на него пальцем, покатываются со смеху. Потом прыгун куда-то исчезает, а экран словно наполняется светом – это мы перенеслись на регату по случаю дня Колумба…

– Норман просто лез из кожи вон, чтобы его признали великим порнодоктором и пригласили на одну из яхт.

Магдалена мельком глядит на экран – а там уже другой рекламный ролик, анимационный: тридцать или сорок поросят с крылышками, этакий боевой отряд, летят по небесной сини и вдруг, один за другим, начинают отделяться и ухать вниз, наподобие пикирующих бомбардировщиков, после чего на экране появляется одно слово: «анасол»… а тем временем Магдалена рассказывает Амелии, как «девицы выковыривали свои бикини из задниц, а парни стаскивали шорты и трахали их сзади, прямо на палубе, на глазах у всех, и Норман уговаривал меня снять лифчик, но я знала, что на этом он не остановится». Магдалена лишь на секунду включается, когда на экране возникает ведущий новостей. Показывают тренажерный зал и тридцатипятилетнего накачанного мужчину, ко рту которого репортер поднес микрофон. Магдалена смутно замечает двигающихся на заднем плане ребят лет девятнадцати-двадцати с чем-то… вот уж совсем неинтересно… Куда занимательнее рассказывать Амелии про Нормана… «Он сидит на палубе в тесной компании полусотни бездельников, в основном мужчин, которых пора лечить от порнозависимости… и желательно поскорее… и при этом он сам порнопсихиатр, подумать только! Картинка та еще. На огромном парусе, как на экране, показывают порнуху, ¡Dios mío! И ужасней всего реакция Нормана! Из-под плавок у него торчит вот такой дрын! Кто, спрашивается, тут зависимый? Глаза горят. Эти проекции гигантских хуев на парусе… и девки, раздвигающие ноги… казалось, в их пещеры может войти, не пригибая голову, взрослый мужик. Я глазам своим не верила!»

Магдалена так увлеклась подробностями, что пропустила момент, когда на экране возникла шхуна с высоченными мачтами и огромными парусами, а на верхотуре самой высокой мачты происходила какая-то возня между крошечными фигурками; и вот мужчина покрупнее взял в клещи маленького, готового сорваться вниз и наверняка погибнуть, обхватив вокруг талии ногами, и стал спускаться по тросу на руках… все ближе, ближе к верхней палубе… и вот уже камера поймала лицо спасателя…

– Ты глянь! – восклицает Амелия. – Это не твой ли бойфренд?

Магдалена впервые внимательно смотрит на экран.

– ¡Dios mío! Нестор!

От этого зрелища у нее перехватило дыхание. В свое время она пропустила этот телерепортаж. В тот день она была слишком поглощена тем, как набраться храбрости и уйти от матери, помахать ручкой родной Хайалии. А сейчас она не в том настроении, чтобы лицезреть великий триумф Нестора… но любопытство сильнее.

– Амелия, ты не прибавишь звук?

Но та и без того жмет на кнопку пульта, опережая ее просьбу. На них наплывает лицо Нестора, а с дамбы за его спиной летят неодобрительный вой и улюлюканье и выкрики на испанском, английском и бог знает на каких еще языках.:::::: Вот и отлично! Люди одной с ним крови высказывают ему свое «фэ»! И чего тогда стоит вся его слава, так? Так! Хайалиа… либо ты порываешь с ней навсегда, либо она засасывает тебя, пока ты не задохнешься… а Нестор – ее часть, неотъемлемая часть… Как они смеют, эти американос, раздувать его репутацию и делать из него героя? Как они смеют намекать на то, что я совершила неправильный выбор, дав отставку… знаменитости?!::::::

– ¡Caramba! – восхищается Амелия. – А он и вправду хорош, твой хайалийский дружок!

Магдалена отвечает тихо, но резко и с раздражением:

– Хайалийский или не хайалийский, он мне не дружок.

Амелии представился шанс повалять дурака, и она его не упускает:

– Ну хорошо, он тебе не дружок. Но ты ведь не станешь отрицать, что он классный! – На экране возникает газетная фотография Нестора с голым торсом. – Он бы мог позировать для скульптуры какого-нибудь греческого бога. – В глазах Амелии играют лукавые огоньки. – Магдалена, ты уверена, что не передумаешь? Может, тогда меня с ним познакомишь?

Магдалена открывает рот, но не издает ни звука. Она не знает, как ее срезать. Лицо застыло, и она им больше не владеет…:::::: Спасибо тебе, Амелия! Спасибо, дорогая. Как мило, что ты облекла в слова мои ощущения… и бросила их мне в лицо.::::::

Армада анимационных крылатых поросят несется с невероятной скоростью… белые облачка проносятся на фоне ярко-синего, освещенного солнцем неба… под вагнеровский «Полет валькирий»… поросята бомбами падают вниз на невидимые объекты. Глубокий баритон сообщает: «Мягкий… мгновенно и сильно действующий… бьющий точно в цель… АНАСОЛ». И тут же, во весь экран, это слово.

– Анасол, – произносит вслух Евгений. – Что это?

– Тебе это ни к чему, – отзывается Нестор. – Такой крем.

Они сидят перед телевизором в съемной студии. На часах – полпервого ночи, Нестор только что вернулся с дежурства, оттрубив с четырех до полуночи. Они смотрят местные новости: первый выпуск в восемнадцать ноль-ноль, второй в полночь. Световое пятно сообщает о возвращении команды дикторов – троих мужчин и женщины – за длинный стол в виде подковы: они сидят и читают новости с телесуфлера. Все четверо прыскают и строят рожи, давая понять, что хорошо оттянулись во время рекламной паузы… и что под конец выпуска зрителя ждет легкий и довольно забавный сюжет. Начинает ведущий:

– Ну что, Тони, деловые новости в Майами, похоже, приняли петлистый поворот… или, правильней сказать, узловатый?

Тони, читающий деловые новости, в ответ качает головой.

– Признайся, Барт, ты уже в курсе, что эта история связана с лазаньем по канату, или только мне так повезло? – Переводит взгляд на телесуфлер и продолжает: – Лазанье по канату без помощи ног было популярным видом спорта в Европе и Америке не меньше тысячелетия, пока около пятидесяти лет назад, в 1932 году, его не исключили сначала из олимпийской программы, а затем и из программы подготовки в школах и колледжах. Казалось, эта забава исчезла навсегда… и тут один человек в Майами решил ее возродить, тем самым вызвав большой переполох в процветающей индустрии фитнес-центров Южной Флориды. И этот переполох разрастается.

В мозгу у Нестора зажглась красная лампочка: «Внимание, внимание!»:::::: ¡Dios mío! Не может быть…::::::

Еще как может! На экране показывают видео: молодой мужчина карабкается вверх по канату рядом с семидесятифутовой мачтой. Задрав головы, за ним с восхищением и озабоченностью следят люди на палубе шхуны и на близлежащей дамбе, кто подбадривая, кто охаивая, кто выкрикивая не пойми что. Наезд, крупный план. Бесформенные шорты и майка полицейского из морского патруля не могут скрыть мощный торс и плечи, здоровенные бицепсы. Камера четко показывает лицо.

Мозг Нестора и вся его центральная нервная система парализованы… нет, не от возбуждения, от чего-то куда более сильного… от саспенса в ожидании развязки.:::::: Это я, кто ж еще… о господи!.. что меня теперь ждет?!::::::

За кадром звучит голос Тони, диктора деловых новостей:

– Это офицер морского патруля округа Майами Нестор Камачо, карабкающийся вверх по семидесятифутовой фок-мачте прогулочной шхуны в бухте Бискейн… а это Рикенбакерская дамба… здесь найдут свое спасение, как считают некоторые… а возможно, столкнутся с арестом, депортацией и крахом всех надежд многие кубинские соплеменники Камачо… такие, как этот… Видите крохотную фигурку в ковшеобразном сиденье на самой макушке мачты?

Пошел документальный ролик, сильно отредактированный, а в нем…:::::: я!.. и… мои… подвиги… как я тащу вниз… к спасению… свою добычу.::::::

Боковым зрением он отмечает, как Евгений буквально пожирает глазами:::::: меня:::::: Встретиться с ним взглядом Нестор не решился. Дай бог справиться с собственной трясучкой…

А закадровый голос все говорит:

– Каждый бодибилдер в Южной Флориде, а имя им легион, увидели в этом «спасении» или «задержании»… называйте как хотите… только один аспект: физическую силу молодого полицейского из Майами. – Мелькает фотография из «Геральд»: Нестор с обнаженным торсом – и снова голос Тони: – В индустрии фитнеса на смену абстрактному восхищению пришла лихорадочная деятельность. А четыре дня назад тот же молодой коп Нестор Камачо совершил новый подвиг, поборов и арестовав вот этого громилу ростом шесть футов и пять дюймов и весом двести семьдесят пять фунтов, наркодилера, который в Овертауне чуть не задушил другого копа, его коллегу. – А вот и газетная фотография: быковатый, но сникший, понуренный, с заведенными за спину руками в наручниках Тайшон Эдвардс, сопровождаемый в камеру тремя местными копами, которые кажутся рядом с ним пигмеями. – Сразу после того, как молодой коп взобрался на мачту, все любители фитнеса поспешили повторить его подвиг… но в Большом Майами нашелся один-единственный канат – в зале, где Нестор Камачо тренировался последние четыре года. Зал этот находится в Хайалии и называется… только не упадите в обморок… «Н-н-не-э-э-т!!! Вот так зал!» Да, да, «Н-н-не-э-э-т!!! Вот так зал!» Эрл Мунго от «Канала-21» сейчас стоит в этом зале рядом с его владельцем мистером Джейми Родригесом.

Смена картинки. Вот рядышком стоят двое, а за ними, в каких-нибудь трех метрах, висит «тот самый» канат, полтора дюйма в диаметре. Притянутые, как магнитом, телевизионной командой, вокруг собрались накачанные бодибилдеры. Черная майка на Родригесе сидит так плотно, что кажется нарисованной. Эрл Мунго спрашивает:

– Джейми, вы в курсе, какой ажиотаж в мире фитнеса Южной Флориды вызвал этот канат?

– И не говорите. Все словно с ума посходили! Каждый уважающий себя качок уже побывал в нашем зале! – Смех. – После того как Нестор разобрался с этим великаном, мы стали нарасхват. Столько людей сюда записалось, что мне пришлось нанять нескольких девушек, чтобы все это оприходовать. Не говоря уже о новых тренерах. Это какой-то дурдом!

Народ с пониманием смеется и улюлюкает. Кто-то выкрикивает:

– Дурдом, вперед!

Новый взрыв смеха.

– И чем же так замечательно лазанье по канату без помощи ног?

– Чтобы добиться такого же результата, вам потребуются пять или шесть разных упражнений с отягощениями, и то не факт, что добьетесь. Тут задействованы ваши бицепсы… это очевидно… но, кроме того, отличную нагрузку получает брахиалис, или плечевой мускул, о котором мало кто слышал. Если правильно его развивать, сами увидите, что у вас вырастет. – Он сгибает руку, и на ней вздувается бицепс размером с внушительную скалу. – С помощью одних отягощений очень трудно развить брахи, зато подтягивание на канате дает им полную нагрузку. На этом канате Нестор упорно подтягивался четыре года подряд, ну и результат сами видели!

Сияющий Эрл Мунго обращается к камере:

– Тони, Барт, запомните: лазанье по канату, оно себя завсегда покажет! Для бодибилдера это все равно что овладеть айфоном. Это нужно каждому. А зародилось все здесь, где я сейчас стою перед вами… в Хайалии, у Родригеса… Извините, ребята, но я должен разок произнести это вслух… в «Н-н-не-э-э-т!!! Вот так зал!».

Телеведущий еще готовит переход к следующему сюжету, а Евгений произносит приглушенным голосом, в котором чувствуются потрясение и благоговение:

– Нестор, я в шоке… я себе не представлял… что это есть ты… кто снимать этот человек с мачты. Я видел это в телевизор и не понял, что это есть ты! Ты знаменитый! Мой сосед… знаменитость!

– Я не знаменитость, – возражает Нестор. – Я просто коп.

– Но…

– Я выполнил приказ как надо и сделался «героем»… на пять минут. Это еще не значит быть знаменитостью. «Знаменитый» – это нечто другое.

– Нет, нет, нет, нет, Нестор! Ты сам видел! Только знаменитый может вызвать столько крейзи! Только знаменитый может стать икона для разных людей!

– Ну, не знаю… может, ты и прав. – Нестор, смутно представляющий себе, что такое «икона», отворачивается от экрана, с усмешкой отмахнувшись от него напоследок. – Этим мартышкам непременно надо все раздуть.:::::: Лгать из скромности – не такая уж и ложь… В этом есть… великодушие… и обдуманность… а что, если мартышки сейчас сказали правду? Где у меня доказательства, что они все это сочинили?.. Икона? Надо будет погуглить.::::::

Что он и сделал, оставшись один. Он поразмышлял над смыслом прочитанного. И без четверти два пошел спать.

Он тут же уснул, и его сновидения закачались на большой волне серотонина.

Caliente! Caliente, крошка,

Неслабый fuego под твоей каха-чиной,

Значит, нужен хороший шланг и поглубже туда,

И никаких…

«Бульдоги» еще пели, когда Нестор с трудом выбрался из густого-прегустого гипнотумана и осознал:::::: против истины не попрешь:::::: что из лежащего на полу рядом с матрасом айфона раздается мужской голос…

Блядь, который час? Шланг все знает! Знает, ты выходишь купить себе это, что хо… Светящиеся стрелки на будильничке показывают четыре сорок пять утра. Но шланг отдает только даром… в сотый раз он обматерил себя за то, что ввел в мобилу песню, которая звучит вместо звонков… Кому хочет, пожертвует. Кто может ему звонить в такую рань?! На хера?! Кому хочет пожертвует, ясно? Он кое-как приподнялся на локте. Я решаю, сечешь? Это я решу. Это я решу, ясно? Да жми ты уже на кнопку…

– Камачо. – Его всегдашний ответ. Чего зря время терять?

– Нестор… – А не «Нес-тер». Значит, латино.

– Это Хорхе Эрнандес… сержант Эрнандес.

– Сарж…

– Рано, знаю, и я бы не стал тебя будить, но ты наверняка захочешь это услышать.

Нестор просыпается окончательно. Он напрягает мозги, пытаясь сообразить, что же такое он хотел бы услышать посреди ночи. И пока помалкивает.

А сержант продолжает:

– Вставай и подключись к Интернету. Зайди на Ютьюб!

– На Ютьюб?

– Ты ведь знаешь Мано Переса из отдела по расследованию убийств? Он позвонил мне минуту назад, после того как прочел сегодняшнюю газету, и говорит: «Вы на Ютьюбе! Ты и Камачо!» Я чуть с кровати не свалился! Короче, захожу на Ютьюб… и точно! Там эта хрень про меня… и про тебя, Нестор.

Нестор чувствует, как мозг прошивают электрические разряды.

– Ты шутишь! – И тут же понимает в своем полусонном тумане, что сморозил глупость. Не тот человек сержант Эрнандес, чтобы разбудить его в четыре сорок пять утра ради какой-то шутки! – Так что там сказано про нас, сарж?

– Там про этого здорового сраного нега, которого мы арестовали в этом сраном наркопритоне в Овертауне. Какой-то придурок снял это на видео, что видно по картинке, дерганой и несколько размытой. Но то, что этот гад снял нас с тобой, сомневаться не приходится! За кадром мужской голос называет наши имена и поясняет: вот парочка кубинских мерзавцев измывается над бедным черным, который корчится на полу от боли… видите, двое негодяев скрутили несчастного нега из джунглей, так что он рукой пошевелить не может…

:::::: Ох, сарж, ты хоть под запись, я надеюсь, не говорил… «нег из джунглей»?::::::

– …на этом видео он лежит на полу, а ты орешь ему в ухо: «Ну что, сука? Ну что? Ну что скажешь, безмозглая тварь?» А я тебе: «Нестор, ну всё, хватит!» У них это выглядит так, будто ты его истязаешь, а я тебе не даю его прикончить. Дальше там идет речь о женщинах и детях в «так называемом наркопритоне», а на самом деле в дошкольном центре. Черт-те что… Ты даже не видишь суку, которая несет эту чушь…

Вина… словно волна захлестывает Нестора. Вспомнилось, как это было… бьющие через край эмоции… жажда убить… дикое бешенство! Толком и не объяснишь… вина…

– …и снова я: «Этот здоровый черный кобель любого порвет и даже не заметит». Козел, снимавший все на видео, называет это «грубой и оскорбительной попыткой передразниванья темнокожего населения»… грубой и оскорбительной!.. мол, я намекаю, что они невежественные дикари. Охуеть ваще! Этот громила меня, блядь, чуть не задушил! Он сдавил мне шею, еще б минута – и мне пиздец. Я успел выхватить пушку, когда ты его оседлал. И они это преподносят как хладнокровную попытку застрелить человека – а ты меня вроде как «отвлек»! – ну, и заодно припомнили мне «нега». А чего я такого сказал? Я ведь разговаривал с тобой, а не с ним, и он не мог меня слышать. А «нег» – это всего лишь… точный смысл я и сам не знаю. Обыкновенное слово. Это не то что я ругался и обозвал его говноедом, что, кстати, чистая правда.

:::::: Сарж, ты так и не врубился. Пора уже тебе забыть эти словечки: неги, макаки и все такое, которыми ты обзываешь los negros. Не произноси их даже про себя, а тем более публично, даже обращаясь ко мне…:::::: Но вслух Нестор говорит:

– Сарж, парень пытался тебя задушить! А как они это прокомментировали?

– Даже не показали! Ни слова о том, что могла быть другая причина, почему два копа-кубинца повязали черного бычару, оседлав его на полу. Ну и понятно: кубинцы – садисты, их хлебом не корми, дай только поизмываться над los negros: надавать им тычков, оскорбить, обозвать обезьянами и говноедами. Бесполезно им говорить «поставьте себя на наше место», они ведь и знать не знают, что значит валяться в грязи с такой гориллой. Короче, Нестор, к утру мы с тобой будем по колено в говне, а к полудню, считай, по пояс…

– Сарж, тебе не стоит так разговаривать даже со мной, а то потом эти слова сами вырвутся, и тебе мало не покажется. Нам мало не покажется.

– Знаю. Ты прав. Это все равно как полоскать горло цианидом… но нам надо срочно что-то придумать. Нам нужен пиарщик… но где его найти? И ему ж надо забашлять, а у меня пусто. Как у тебя, не знаю.

– А давай пойдем к шефу? – предлагает Нестор.

– Нестор, не смешно.

– Кроме шуток, сарж. Он неплохой парень. Я с ним разговаривал минут тридцать, когда меня перевели в полицию из морского патруля.

– Да будь он хоть святым Франциском, мне плевать. Что он сделает? Он же un negro, Нестор! Почему, по-твоему, его сделали шефом? Чтобы черная братва могла сказать: «Йоу, у нас теперь свой задрот стал шефом полиции! Наш чел. Он нас в обиду не даст!»

:::::: Господи, что он несет! Тут надо затаиться. Залечь на дно!:::::: Вслух же говорит:

– А может, нам затаиться, сарж?

– Ты, блядь, о чем, Камачо?

– Ляжем на дно, чтобы нас не видели.

– Ты че, не въехал…

– Сарж, я пошутил. Это была шутка. Где ты предлагаешь встретиться?

– Эээ… – Долгая пауза. – Приезжай в участок, как обычно, и поговорим в машине. Только гляди по сторонам. Чтоб тебя никто не видел. С восходом солнца – все шутки в сторону.

Нестор нажимает «отбой», не меняя положения. Он впал в состояние кататонии. Взгляд застрял в неведомой точке.:::::: Кажется, я проваливаюсь… в параллельный мир! Нестор, что за дела?!:::::: «Параллельный мир» – это выражение он слышал в одном из выпусков телесериала «Багровый кошмар». К чему эти багровые ужастики? Он и без них напуган до чертиков.

Ютьюб Ютьюб Ютьюб Ютьюб… одна половина его «я», съежившаяся от страха, даже слышать об этом не желает, зато другая заставляет вскочить с матраса и по пыльному, сто лет не мытому полу, где валяются грязные вещи и стоят пустые коробки, тащит к лэптопу. Нестор садится прямо на пол, спиной к стене, открывает страницу… мать честная!.. вот он, собственной персоной, в наркопритоне. Он смотрит на себя как завороженный. Триумф Нестора!:::::: Гляди! Поверженный громила, в два раза больше меня, лежит лицом вниз, а я, победитель, сижу сверху. Скрутил его с помощью «четверки» и «двойного нельсона» и вжимаю в пол. Охуеть!::::::

Мускулы вздулись, кровь прилила от бешеного напряжения. Видно, как он из последних сил давит лежащему на затылок, расплющивая об пол его харю.:::::: Как же я завелся!:::::: Мощнейший «двойной нельсон» согнул шею зверюги, при желании Нестор мог ее сломать. Даже на маленьком экране видно, как лицо искажено от боли. Рот широко открыт. Из него рвется крик. Но еще больше ему не хватает воздуха. Из трясущейся от страха туши вырывается что-то вроде «ы-ы-ннн-гх… ы-ы-ннн-гх… ы-ы-ннн-гх…». Так кряхтит умирающая утка. Еще полминуты такого давления – и все было бы кончено. Черный зверь превратился бы в холодный труп. Нестор не может отвести глаз. Потрясно! Он впервые видит выражение своего лица.:::::: Боже мой, неужели я так скалил зубы? И так страшно, так злобно ухмылялся?:::::: Нестор буквально прилип к экрану. Он слышит собственное дыхание… аххх… аххх… ему тоже не хватает воздуха… аххх… аххх… но он находит в себе силы выкрикнуть, чтобы унизить подмятого громилу: «Ну что, аххх, ты, глупая, аххх аххх аххх, манда!» В ту минуту ему хотелось, чтобы все находящиеся в комнате осознали, что он, Нестор, раздавил зверя. Вот он наклоняется к самому уху лежащего и кричит в него: «Ну что, манда? Ну что?» Вдруг боевой дух Нестора падает. Скорей закрыть… Дальше – хуже… Что он наделал! Вспомни… эпитеты, которыми вы с сержантом награждали задержанного… из них складывается целая куча костей… и вот она уже горит. В этот погребальный костер он бросает «Ну что, глупая манда?» и только сейчас, подняв глаза на экран, в полной мере осознает, как скверно обстоят дела… Да уж, Ютьюб представил Нестора Камачо в лучшем виде! И что же увидит мир? Мир увидит чернокожую жертву, лежащую лицом вниз, бессильную, беспомощную, раздираемую болью, ловящую ртом воздух, стонущую так, как до нее никто не стонал, повязанную парочкой копов-кубинцев. Один взгромоздился бедняге на спину и скалит все тридцать два зуба, радуясь, что сейчас сломает ему шейные позвонки. Другой привстал с пола и готов высадить ему мозги из револьвера сорок четвертого калибра. При этом оба над ним измываются, оскорбляют его мужское достоинство, называют животным и безмозглой мандой. Существует ли предел унижений, которым эти копы готовы подвергнуть черного мужчину, не совершившего, насколько зритель может судить, ничего дурного? А именно так сюжет на Ютьюбе начинается… и, скорее всего, заканчивается.

Никакого указания на пограничную ситуацию, которая предшествовала «измывательству», ни намека на то, что застигнутый врасплох чернокожий – здоровенный мужик весом двести пятьдесят фунтов и к тому же наркодилер, что он сам мог спровоцировать задержание, когда принялся душить сержанта своими ручищами, что он просто сломал бы ему трахею, если бы не реакция Камачо, прыгнувшего на спину этому зверю, несмотря на свои сто шестьдесят фунтов, и взявшего бандита в тиски, а потом катавшегося с ним по полу, пока тот окончательно не выдохся, обессилел физически и умственно, перестал быть мужчиной… сдался… как беспомощный котенок. Как можно делать вид, будто ты не понимаешь, что перед угрозой смерти даже коп получает такой вброс адреналина, что ему уже не до светских бесед, одно желание – задушить агрессора, вложив в это всю ненависть и отвращение? Как может человек, пусть даже диванный тихоня, не понимать таких простых вещей?!

Вот только ничто на Ютьюбе не отсылало зрителя к первой части истории, ключевой части… Ничто! А без первой части вторая превращается в фикцию! В ложь!

Короче, Нестор, к утру мы с тобой будем по колено в говне, а к полудню, считай, по пояс. За окном пока темно, а обещанное уже прибывает.

В шесть ноль-ноль еще темно, а шефу полиции, ранней пташке, уже позвонил по прямой линии Хорхе Губа, один из «шестерок» Дио, и сказал, что мэр желает его видеть у себя через полтора часа. Деловая встреча в семь тридцать утра? Да. А вы еще не заходили на Ютьюб?

И Шеф зашел. Он смотрит ролик три раза. Потом закрывает глаза, опускает голову и принимается одной рукой массировать виски… один – большим пальцем, другой – указательным и безымянным. А затем тихо говорит:

– Только этого мне не хватало.

Он сварливым голосом будит по телефону своего водителя Санчеса и велит ему подготовить машину. Когда в семь двадцать они въезжают на кольцевую дорожку перед мэрией, Шефу хватает одного взгляда, чтобы еще больше помрачнеть. У входа его, и, видимо, не только его, поджидает целый взвод писак, добрая дюжина, с виду бродяги, для солидности вооруженные микрофонами и блокнотами, а рядом подкрепление – два грузовика с торчащими метров на семь телескопическими спутниковыми антеннами для живого эфира. На этот раз Шефу, вылезшему из «Кадиллака», не до веселья. Он даже не успевает сделать глубокий вдох и расправить широкую грудь, как вокруг, точно стая комаров, начинают жужжать журналюги. «Жестокое обращение полиции» и «расистские выпады» – они жалят его такими словами, пока он продирается сквозь их ряды, храня молчание.

Да, только этого ему не хватало.

В конференц-зале, больше смахивающем на тренажерный, собрались все «подголоски» мэра: пиарщик Портуондо и менеджер Бош… и Гектор Карбонелл, окружной адвокат…:::::: окружной адвокат?:::::: и седовласые мужи Альфредо Габрилло и Жак Диас, адвокаты, которых Дио знал еще по юридическому колледжу и которых он частенько призывал перед принятием важных решений.:::::: важных решений?:::::: И шестой – сам мэр. Все как один кубинцы.

Дио – само радушие. Расплывается в улыбке:

– Ааааааай. Шеф! Заходите! Садитесь! – указывает на мягкий стул. – Кажется, вы тут всех знаете… Правда?

Пятеро кубинцев приветствуют Шефа кривыми улыбками. Когда все расселись по креслам и стульям, у Шефа возникает странное ощущение. Потом доходит: мэр и его команда образовали своего рода подкову… неявную, но все же… а сам он оказался между двумя концами. Мэр восседает в кресле с прямой спинкой, напротив него. А вот в сиденье его, Шефа, стула явно не хватает пружин, и он сразу провалился, так что перед глазами замаячили собственные колени. Дио взирает на него сверху вниз. У его подпевал лица довольно отчужденные… никаких улыбок. Шефу показалось, что его усадили на низкую скамью подсудимых перед суровыми присяжными.

– Я полагаю, все знают, зачем мы здесь собрались? – Мэр обводит взглядом свою дружину… многие в ответ кивают… и утыкается в Шефа. – Кто такой ваш Камачо? Этот расист в одиночку поставил весь город на уши. – На шутку не похоже. – Кого он еще не обосрал? Может, гаитян? И ведь он не ваша правая рука и даже не капитан. Просто коп, черт возьми, двадцатипятилетний коп, прославившийся тем, что не на шутку взбесил огромное количество людей.

Шеф знает, что будет дальше. Дио потребует увольнения возмутителя спокойствия. Не часто он испытывал это чувство… неуверенности в себе. Обычно с твердостью и харизмой был полный порядок, что помогало всей его кубинской шарашке держаться на плаву. Ему довелось побывать в серьезных передрягах. Рискуя жизнью, он спасал своих подчиненных, включая латинос, видит бог. Получил две медали за доблесть. Держался орлом. Пришлось бы поставить рядом двух кубинцев, чтобы сравняться с ним шириной плеч… трех, чтобы получилась такая мощная шея… и сорок, если не четыреста, чтобы померяться с ним готовностью пожертвовать собственной шкурой за правое дело. Когда-то Шеф прыгнул с крыши шестиэтажного дома на надувной матрас, казавшийся сверху размером с игральную карту. Короче говоря, он мужчина… в отличие от присутствующих. Уверенность, жизненная стойкость, особенный взгляд. В его сфере деятельности цвет кожи не имеет значения. Он излучает редчайшую ауру, которая пленяет решительно всех… мужское начало! Однако сейчас на него смотрят иначе… Он это понимает. Они же видят перед собой просто un negro, черного, который держал перед ними ответ, и если этот черный окажется не их черным, пляшущим под их дудку, считай, что ты пустое место. Ни один из этих ребят даже бровью не повел… в том числе Дио… но их взгляды ясно говорили: перед ними черный ноль на палочке, не более того. Шефа это взбодрило.

– Кто такой мой Камачо? – повторяет он вопрос, стрельнув в мэра взором под триста вольт. – Раз уж вы спросили… – Тут многие подпевалы зашевелили бровями; им еще не доводилось слышать саркастические выпады шефа полиции в адрес городского головы. – На это я могу дать короткий, длинный и средний ответ, и все они прозвучат так: отличный коп.

В комнате воцаряется молчание. Наконец мэр подает голос:

– Допустим, что так, Сай. Он отличный коп. Поверим вам на слово. В конце концов, вы у нас главный коп, так сказать, верховный главнокомандующий. Тогда в чем проблема? Вашего отличного копа вместе с напарником показывают на Ютьюбе, где видно, как они измываются над представителем афроамериканской общины, обзывая его животным, негом и глупой мандой…

– Дио, он наркодилер! – В обычно солидном голосе Шефа слышны визгливые ноты.

– И это дает повод Камачо обращаться с подозреваемым… подозреваемым афроамериканцем… так, будто тот недочеловек, дикий зверь? Надеюсь, вы не это хотели мне сказать, Сай?

– Но вы должны учитывать контекст, Дио, весь…

– Контекст заключается в том, что ваш отличный коп обосрал всю афроамериканскую общину! Если это нормальный контекст, тогда мы имеем дело с еще большей проблемой. Проблемой лидерства. Не так ли?

Шеф аж зашелся… потерял дар речи. Да что ж такое? Он рискует своим местом, всей своей карьерой из-за Нестора Камачо! И это называется мужской поступок? После пятнадцати лет работы на износ, постоянных сверхусилий и действий с риском для жизни, после привычного перешагивания через расистские выпады, как через пустячные препятствия на пути к высшей цели, и утверждения себя в роли признанного лидера… пожертвовать всем ради какого-то кубинского паренька? Но как выйти из положения, не показав, что Дио одной фразой нанес ему такой удар в пах, что он, главный мачо, вдруг превратился в мальчика для битья?

Кажется, и Дионисио понимает, что бой окончен, все решил один удар, недаром же он оставил сарказм и начинает примирительным, успокаивающим тоном:

– Послушай, Сай, когда я назначил тебя шефом полиции, я был абсолютно уверен в твоих способностях, в бесстрашии и других качествах прирожденного лидера, и продолжаю верить. Ты ни разу не сделал ничего такого, что заставило бы меня усомниться в моем решении… и я надеялся с твоей помощью исправить прошлые ошибки. Например, показать афроамериканской общине, что если раньше их в чем-то обделяли, то теперь пришел не просто некто, кто будет защищать их интересы, а… мужчина с большой буквы. Такой мощный символ. После инцидента на мачте я попросил вас на время отстранить Камачо от дел. А ты что сделал? Дал ему медаль и «горизонтальный перевод», но он заключался не в том, чтобы объезжать парк верхом, ибо там он мог раздражать разве что белок да кротов. Это был бы «перевод с понижением», кажется, так ты тогда выразился? – Мэр понемногу начинал закипать и отпускать поводок своего сторожевого пса по кличке «Сарказм». Он словно почувствовал, что Шеф – в нокауте. – В подобной ситуации речь уже не об одном человеке. Ты меня понимаешь? Ты встал на защиту своего человека, что само по себе похвально. Но в данную минуту наш долг – защитить сотни, тысячи, десятки тысяч людей, далеких от всех этих нюансов. Ты со мной согласен?

Шеф бессознательно кивает… и только тогда до него доходит, что это уже второй его кроткий кивок-согласие. Остальные, наверное, восхищаются тем, как их лидер владеет приемами словесного джиу-джитсу… в отличие от них, подголосков. Двумя-тремя фразами уложил на лопатки черного супермена. Вон как пялятся. Уже никакой угрюмости. Сплошное восхищение. Словно маленькие дети. Они заняли лучшие места в зале, чтобы поглазеть на то, как Славного Рыцаря… размажут по стенке. Нашего Дионисио Круса на хромой кобыле не объедешь! Хоть он с виду коротышка, но черного супергероя, который перешел ему дорогу, уложит одной левой! Вот почему он… каудильо. Он может не бросать в лицо обвинения и не угрожать тебе, el negro, ему достаточно раскинуть сеть – хоп! – и ты уже в ней барахтаешься, молотя руками воздух.

А тем временем мэр продолжает:

– Что они видят? Какой-то молоденький коп, не так давно на службе… и где бы он ни появился, его сопровождают четыре всадника: Расизм, Шовинизм, Этнотерроризм и… м-м-м… – До этого момента все шло как по писаному, а тут случилась осечка. Имя четвертого апокалиптического всадника не приходило ему на ум. – …м-м-м… и так далее, – неуклюже подытожил Дио. – Понимаешь?

Что за чушь! И он должен сидеть и молча кивать на все это?!

– Нет, Дио, не понимаю, – ответил шеф полиции. Но его слова прозвучали так же неуклюже, как у мэра «м-м-м… и так далее». И так же робко, как недавние кивки. В них не было души. Конечно, очень благородно защищать сотрудника, к тому же рядового… но благородно ли ставить при этом под удар все, что ты мог бы сделать для настоящих братьев?

:::::: Уж не читает ли Дио мои эсэмэски?::::::

– Послушай, Сай, речь не о том, какой Камачо коп, плохой или хороший. Тут я соглашусь, да. Но он стал чем-то бо́льшим, чем просто коп. Он стал символом того, что ранит до крови каждого в этом городе. Я восхищаюсь твоей лояльностью к своим, но это не меняет ситуации. Я уверен, что парень ничего такого не имел в виду, но против фактов не попрешь. Дважды за последние пару месяцев он всех поставил на дыбы… люди закипели… он обошелся с ними как с уличной грязью. Тебе не кажется, что ваш департамент мог бы успешно заниматься своим делом и без помощи этого двадцатипятилетнего парнишки?

:::::: Я ждал, когда он это скажет. Вот теперь можно провести четкую черту.::::::

– Я понимаю, о чем вы говорите, – Шеф вздыхает, как человек, вынужденно соглашающийся с неизбежным, – и мне это не нравится.

Последние слова он пробормотал едва слышно. Что до мэра, то выражение его лица и его тон приняли этакий отеческий характер.

– Сай, я хочу сказать вам несколько слов об этом городе. Вряд ли ты узнаешь что-то новое, но иногда бывает полезно услышать со стороны. Знаю по себе. Майами, насколько мне известно, – единственный город в мире… я подчеркиваю, в мире… чье население больше чем наполовину состоит из иммигрантов… недавних иммигрантов, за каких-нибудь пятьдесят лет… и это кое-что да значит, если вдуматься. Вчера я как раз говорил на эту тему с одной гаитянкой, и вот что она мне сказала: «Дио, если вы хотите понять, что такое Майами, вы должны для начала уяснить простую вещь. Здесь все друг друга ненавидят».

Пиарщик Портуондо хохочет, будто босс удачно пошутил. Дио неодобрительно на него зыркает и продолжает:

– Но мы не можем пустить это на самотек. На нас с вами лежит ответственность. Мы должны превратить Майами… нет, не в плавильный котел, что нереально, по крайней мере на нашем веку. Переплавить их нам не под силу… но хотя бы немного расплавить. Что я имею в виду? Мы можем создать безопасное место для каждой национальности, этнической группы, расовой среды и проследить, чтобы все были в равных условиях. Понимаешь?

Шефу осталось только руками развести. Так и подмывает сказать, что большей ахинеи он в жизни своей не слыхивал, однако духу не хватило. Да что же это с ним сегодня? То есть он понимает, но не желает облечь в слова, даже мысленно. Слом произошел, когда Дио произнес: «Тогда мы имеем дело с еще большей проблемой. Проблемой лидерства…» Остальное молнией пронеслось у шефа в голове. Далее последует отставка примерно с такими словами: «Мы поставили его во главе армии полицейских, а он не сумел справиться даже со своими единоверцами. Настоящий лидер создал бы атмосферу, в которой подобные вещи не должны были происходить, не могли бы произойти. Поэтому я назначаю нового шефа полиции, достаточно сильного, чтобы изменить положение дел, истинного лидера… и к тому же из афроамериканского сообщества».

Из афроамериканского сообщества, охренеть. Интересно, кто-нибудь из сидящих здесь кубинцев, которые вытаращились на него, чтобы не пропустить ни одного сладчайшего мгновения словесной дуэли… хоть один из них раньше слышал из уст Дионисио, этого олицетворения демократии, выражение «из афроамериканского сообщества»… не под телекамеры, разумеется? Всякий раз, когда такое произносили белые лицемеры вроде Дио, Шефа просто блевать тянуло. Белые, ха! Это они себе такими кажутся. Послушали бы, что думают о них настоящие белые. Пусть поошиваются в районе Пайн-Крест, или в яхт-клубе Корал-Бич, или на общем собрании жителей Корал Гейблз. Там бы их быстро поставили на место! Для настоящих белых людей они – коричневые, цветные, просто более светлого оттенка, чем он, Шеф.

Ты меня понимаешь? На этот раз Шеф не кивает в ответ. Хоть он и трясет головой, это скорее означает «нет», но такое вялое, такое хилое «нет», что старина Дио его игнорирует.

– И это нас снова возвращает к вопросу, что делать с офицером Камачо, – говорит мэр. – Для половины населения Майами он как соломинка в глазу. Знаете такое выражение из Библии? Соломинка… или соринка… вроде пустяк, но действует раздражающе. Библейские персонажи, кажется, только тем и занимаются, что вытаскивают из глаза соломинку. Это, конечно, не смертельно, но здорово угнетает. Ты меня понимаешь?

:::::: Нет:::::: На этот раз Шеф никак не обозначил свое непонимание. Он остро ощущал, как выглядит в глазах кубинской компании. Как в яму провалился. Он заставляет себя привстать, насколько позволяет провисшее сиденье, и медленно расправляет плечи в попытке показать мулатам свою широкую грудную клетку. Попытка выходит довольно неуверенная. Долго еще ты будешь позволять мэру так с собой обращаться? Тут надо или окончательно расписаться в том, что ты не мужчина, или встать, подойти к нему и, ухватив за волосы одной рукой, выдернуть со стула, а другой надавать пощечин по морде – шлеп, шлеп, шлеп, – пока смуглая кожа не станет красной, как сырое мясо, и не потекут слезы, потому что его публично унизил мужчина с большой буквы…:::::: ну да, Супермен, помалкивающий в тряпочку::::::

– И как же мы уберем эту парочку, Камачо и сержанта Эрнандеса, с глаз долой? Я поувольнял закоренелых грешников, при разных обстоятельствах, уж побольше твоего, Сай, и, скажу тебе: дается это нелегко. Ты должен громко объявить: «Эти двое проявили себя расистами, а таких в нашем департаменте мы не потерпим». Вот что ты должен сделать. Паф! Паф! Болезненно, зато быстро. И разом все кончить.

Дио рубит воздух, как топором, сложенными ладонями: вот, дескать, убрали все лишнее – и дело сделано. Напоследок мэр подмигивает Шефу, словно говоря: «Вот мы все и обтяпали, ты доволен?»

Этот прищур… почти незаметный… все и решил. Победный прищур оставил слишком глубокий разрез в мужском самолюбии шефа полиции. Как же эти подпевалы, сидящие с непроницаемыми лицами, наслаждаются его унижением! Старина Дионисио – тот еще жук. Щелк-пощелк, щелк-пощелк, щелк-пощелк… в одну минуту порезал своими большими ножницами черного хвастуна на мелкие кусочки.

Прищур… самодовольные пустые кубинские лица… Шефу кажется, будто его душа улетела в астрал и оттуда взирает на огрызнувшееся тело:

– Это невозможно, мэр Крус.

Простая, с бурлящим призвуком, констатация. «Мэр Крус» – вместо привычного «Дио» или «Дионисио» – посерьезнел.

– Почему, интересно знать?

– Это подорвет моральный дух всего департамента. – Само собой, сильное преувеличение, но, сказав «а», следует говорить и «б». – Любой коп, которому приходилось «валяться в грязи» с торчками и всяким отребьем и доставать пушку, ставит себя на место Камачо и Эрнандеса. Он точно так же испытывает выброс адреналина. Он точно так же дерется за свою жизнь, поскольку никогда не знает, с кем имеет дело, а когда все заканчивается, он бывает не в себе. Он точно так же испытывает страх, перерастающий в откровенную ненависть. Здесь не бывает полутонов. Если записать на видео и прокрутить, что копы говорят этим выродкам, под конец надевая на них наручники, если, конечно, еще остаются силы что-то сказать, то у жителей Майами волосы встанут дыбом. Так уж устроена животная природа, и не стоит обманываться: в такие минуты ты превращаешься в зверя.

В комнате повисло молчание. Дерзость и ярость шефа полиции всех повергли в шок. После небольшой паузы мэр приходит в себя.

– То есть все, что эти двое наговорили про афроамериканцев, не беспокоит… самого высокопоставленного афроамериканца в нашем городе?

– Меня беспокоят слова, которые я слышу с четырех лет, – говорит Шеф. – Но мне знакомо желание убить. Я не раз бывал в шкуре Камачо и Эрнандеса. И я все знаю о гадких мыслях в наших головах, которые сидящий в нас зверь рано или поздно прорычит. Дио, послушай, это произошло в наркопритоне. В такое место без страха не входят, потому что рядом с наркотой всегда есть оружие. Этот громила попытался задушить сержанта Эрнандеса, а тот выхватил пистолет и застрелил бы гада, если бы Камачо вовремя не прыгнул тому на спину. С помощью борцовского приема Камачо измотал типа и вынудил сдаться, а сумей тот его с себя сбросить, он бы свернул ему шею. Все это осталось за рамками видео.

– Ладно, ладно, – говорит мэр. – Я тебя понял, но постарайся понять меня. У нас живет много афроамериканцев, и давно живет. Подобный инцидент может спровоцировать беспорядки. Повод всегда один – система правосудия. Я этого не допущу. Камачо и Эрнандес должны уйти, Сай… ради общественного спокойствия.

Шеф мотает головой, глядя мэру в глаза.

– Не могу, – отвечает он и повторяет: – Не могу.

Он снова начал закипать.

– Вы не оставляете мне выбора… шеф Букер. – Переход мэра на официальный тон прозвучал куда более зловеще, чем у шефа полиции, хотя бы потому, что за этим скрывались другие возможности. – Кому-то придется уйти.

Сука! Это был нокдаун, и рефери открыл счет. Шеф чувствует, как в нем слабеет воля к сопротивлению. Для него не существовало ничего важнее работы… включая семью. Шеф полиции Майами… пятнадцать лет назад, когда он был простым копом… черным копом… он и мечтать не мог ни о чем таком… а теперь он возглавляет департамент крупнейшего города Америки… благодаря вот этому человеку, сидящему напротив… который поставлен перед необходимостью сбросить его с высочайшей вершины далеко вниз… до положения бывшего шефа полиции… а на кону – зарплата в сто четыре тысячи долларов в год и дом в Кендалле… этот дом обошелся ему в шестьсот восемьдесят тысяч, которых он никогда бы не собрал, если бы банк «Ю-Би-Ти» не предложил ему оформить закладную на шестьсот пятьдесят тысяч под почти идеальные один и две десятых процента… чего бы они никогда не сделали, ни за что на свете, но им важно было оказать услугу мэру Крусу… и эту сделку они расторгнут быстрее, чем он успеет произнести вслух «субстандартный заемщик», что мгновенно превратит его из «мужчины с большой буквы», пусть и черного, в еще одного сомнительного клиента. Он будет вынужден забрать детей из Лоримерской школы… и, ко всему в придачу, его ошельмуют как величайшего предателя собственного народа. Уж тут Дионисио расстарается. Он, конечно, не гений в общепринятом смысле, но если надо спасти свою шкуру… а для этого перерезать чье-то горло… то тут ему нет равных… Эти мысли пронеслись у него в мозгу в долю секунды, мгновенным выбросом нейронов, и вся его отвага, все нерушимые обеты – уууфффф! – куда-то улетучились… кроме тщеславия, будь оно трижды проклято. Оно никуда не делось. Его новый обет заключен только в одном: не показаться заурядным слабаком перед кубинскими подпевалами, этими смугляшками, этими пальмами в домашних кадках… перед самозваным судом присяжных. Они мечтают увидеть большого начальника, шефа полиции, grand negro, пресмыкающимся перед стариной Дио, как пресмыкаются перед ним они. Подпевалы придут в восторг.

Он лихорадочно искал выход… и кое-что нашел.

– Что ж, – говорит Шеф наконец. – Тогда позвольте дать вам один совет.:::::: Видишь, ты сдался, но не показал вида! И совет даешь ему ты, а не он тебе!:::::: А вслух: – Уволить Камачо и Эрнандеса… из-за этого? Знаете, какую истерику закатит профсоюз! А во главе его стоят настоящие крикуны, и оба, между прочим, кубинцы. Они целый месяц будут разоряться, превратят маленький эпизод в сущий ад, а черным парням:::::: не дождетесь, чтобы я говорил «афроамериканцы», будто я, как вы, хожу по битому стеклу:::::: все копы-кубинцы будут показывать палец. Вы меня понимаете?:::::: Господи, неужто я сейчас сказал «Вы меня понимаете?» :::::: В этой ситуации наилучшим вариантом было бы для нас то, что мы называем «отстранением от обязанностей». Полицейский сдает оружие и переводится на чиновничью работу, о чем объявляется во всеуслышание. И каждый… каждый коп усваивает этот урок. Все понимают: изъятие у полицейского оружия и бляхи равносильно публичной кастрации. После чего он как бы перестает существовать. Исчезает. Живой труп.

Он смотрит мэру прямо в глаза – сама искренность, не подкопаешься.

Мэр оглядывается на своего менеджера и на Портуондо. Его подголоски не знают, что и думать. Поэтому уставились на него как бараны.

Наконец мэр снова поворачивается к Шефу:

– Хорошо. Но они должны исчезнуть. Ты меня понимаешь? Если один из них хотя бы икнет и я услышу, исчезнуть придется кому-то третьему. Ты… меня… понял?

Около десяти тридцати, то есть спустя несколько часов, в кабинете доктора Нормана Льюиса мысли Магдалены очень далеки от Ютьюба и ее суженого из Хайалии Нестора Камачо. Вся ее молодость вдруг отступила в туман отжитого и отброшенного прошлого. В это утро она купается в сияющем рассвете… В ее жизни появился он. Он пригласил ее и Нормана на ужин в пятницу, через два дня, в ресторан Chez Toi. Шикарнее ресторана, чем Chez Toi, если верить Норману, в Майами не сыскать. Она о нем раньше не слышала. Chez Toi! Норман говорил о ресторане с религиозным восторгом. Он пребывал в возбуждении, но оно не шло ни в какое сравнение с ее возбуждением.

От одной мысли о Сергее сердце ее начинало колотиться как сумасшедшее. Она правда чувствовала учащенные удары в грудной клетке из-за страха пасть в его глазах. Что надеть? В ее гардеробе не было даже отдаленно подходящего, что могло бы произвести впечатление на посетителей этого ресторана… не говоря уже о нем. Остается только стиль à la cubana… открытое декольте… сияющие глаза, завороженные черной гладью бассейна… и рассыпавшиеся по плечам длинные волосы, обработанные шампунем «Фруктис», кондиционером и феном. Главное, чтобы платье, любое платье, плотно облегало грудь, и бедра, и попу… но прежде всего ляжки… восемнадцать дюймов выше колен, как минимум… и туфли на высоченных шпильках. Секси… вот что от тебя требуется. Покажи тело во всей красе! Нет утонченности – возьми сексуальностью.

А вдруг она покажется дешевкой, вульгарной девкой? У нее упало сердце. Кто она такая? В каком качестве она появится в избранном обществе? Как сотрудница доктора Льюиса, который великодушно пригласил ее на светский раут? Или дать понять Сергею и всей компании, что Норман Льюис от нее, медсестры, без ума?

И снова сердце проваливается. А вдруг это все – ее фантазии? Он ни единым словом не выказал своего интереса. Просто как-то так на нее посмотрел, да еще незаметно запустил пальцы в ее ладонь. Может, он так ведет себя со всеми женщинами?.. записной донжуан. И все же… в этом тайном пожатии был какой-то знак… и его особый взгляд… брошенный в ее сторону трижды… Ах, как тогда заколотилось ее сердце, как громко застучало!.. Уж не услышал ли Норман? Хватит, это уже паранойя. Не подавай виду, будто ты только и думаешь, что о предстоящем вечере. Всякий раз, когда Норман заводит разговор на эту тему, она делает все, чтобы казаться безразличной.

На столе у нее лежит раскрытый журнал из приемной, но она в него даже не заглянула, все ее мысли блуждают в пятничной сказочной стране, где существует только два человека: Сергей Королев и Магдалена Отеро, поэтому она не замечает, как Норман выходит из своего ашрама и останавливается от нее в двух шагах.

– Должно быть, очень увлекательно, – замечает он, показав на журнал.

Магдалена вскидывается и краснеет, будто ее поймали на месте преступления.

– Да нет, я просто задумалась… о своем, – пробормотала она. Чтобы закрыть тему, она поспешно раскрывает ежедневник. – Через пятнадцать минут, в одиннадцать, у тебя новый пациент – Стэнли Рот. Хотя я сама записала его на прием, но чем он занимается, не имею ни малейшего представления.

– Он трейдер в недавно появившемся хедж-фонде «Пылесос». – Норман улыбается названию. – Я говорил с ним по телефону.

– «Пылесос»? – переспросила Магдалена. – Типа, которым мы…

– Вот-вот, – хихикает Норман. – Молодые ребята. Если я сейчас скажу, с какой проблемой мистер Рот к нам пожаловал, тебя это сильно повеселит… – Он вдруг перескакивает на другое: – Что за журнал?

– Он называется… – Она смотрит на обложку. – Ля Ом?.. Лоум?

Норман берет журнал в руки, чтобы рассмотреть получше.

– Произносится «лём». – Он тычет пальцем в заголовок – L’Homme. По-французски значит «мужчина». Погляди на них… – Раскрывает журнал на какой-то странице. – Все мужские модели в наши дни похожи на этих двоих. Такие же худые. Как будто у них серьезная белковая недостаточность. Впалые щеки и недельная щетина и мутный взгляд побитой собаки, словно они только что вышли из тюрьмы после серьезного срока, во время которого заработали СПИД, так как их многократно насиловали другие заключенные. Наверное, я чего-то не понимаю. Неужели молодые люди захотят купить вещи, рекламируемые этими красавцами? Или в наши дни гей со СПИДом – это приколллльненько, хок-хок? Они напоминают изможденных юношей, которых рисовал Эгон Шиле. Вид у них такой болезненный, что кажется, сейчас они потеряют сознание и околеют у нас на глазах.

– Как ты сказал? – переспрашивает Магдалена. – Шила?

– Ш-и-л-е. Эгон Шиле. Австрийский немец.

– Знаменитый? – мрачно уточняет Магдалена. Эти americanos делают из искусства какую-то священную корову.

– Само собой, – подтверждает Норман. – Знаменитый… для тех, кто, как я, интересуется австрийским искусством начала двадцатого века. Я считаю… – Внезапно он обрывает себя на полуслове и отводит взгляд. Лицо резко осунулось, а в глазах появилась тоска, какой Магдалена никогда прежде не замечала. – Мой «интерес» к австрийскому искусству начала двадцатого века ограничивается альбомами за семьдесят пять долларов, вот и весь мой «интерес». Я для себя открыл Шиле, и Густава Климта, и Рихарда Герстля, и Оскара Кокошку, и всю эту компанию лет двадцать назад. У меня был шанс приобрести на аукционе потрясающего Шиле за двадцать пять тысяч. Но я, студент медицинского колледжа, даже близко не мог себе позволить купить «произведение искусства» за такие деньги. Я тогда едва сводил концы с концами. Как и следующие восемь лет, уже будучи интерном и врачом-ординатором. И вот наконец я открываю собственную практику и начинаю зарабатывать… Ну а что мои австрийцы?.. А они уже на околоземной орбите! Та самая картина пару лет назад ушла за двадцать пять миллионов. Пока я занимался своими делами, цена выросла в тысячу раз.

Он замолкает и окидывает Магдалену отстраненным, оценивающим взглядом, словно решая про себя «даже не знаю, стоит ли обсуждать с тобой такие вещи». И, видимо, решил «ну да ладно», потому что продолжает:

– Раньше считалось, что врачи – люди состоятельные. Если ты жил по соседству с врачом, то понимал, что это лучший квартал в городе. Теперь не так. Если ты живешь на гонорар, с этого не разбогатеешь. Врачи, адвокаты, мы получаем гонорар за конкретную работу, столько-то за час. Как скрипач-репетитор или плотник. Ты едешь отдохнуть, или поохотиться, или просто спишь – всё, никакого гонорара. А теперь сравни с человеком вроде Мориса. Неважно, что он делает, спит, о чем-то мечтает, играет в теннис, совершает круиз или, к примеру, приступает к привычному занятию, то есть пытается двумя пальцами обхватить свой восставший член, чтобы при этом не задеть герпетические язвы. Даже когда он занимается тем, что ему в принципе противопоказано, на него денно и нощно трудится компания «Америкэн шоу-ап». Делает выгородки для выставок, строит сцены и вращающиеся платформы, устанавливает павильоны для чего угодно – от автосалонов до медицинских конференций. Можешь мне поверить: если тебе принадлежит восемьдесят процентов этого бизнеса в Америке, как Морису, ты быстро станешь миллиардером. То есть нужен продукт. Вот почему я выступаю в разных телевизионных программах. Речь даже не о паблисити. Согласись, я неплохо смотрюсь на телеэкране. Я мог бы запросто вести национальное ток-шоу не хуже доктора Фила. Он срубает такие бабки! Ему есть что продать. Чем больше телекомпаний покупает его шоу, тем больше он наваривает. Это уже тебе не гонорары. Это франшиза. Он может дрыхнуть или отправиться отдыхать в Стамбул, а франшиза продолжает делать бизнес. Может, мне стоит запустить какой-нибудь побочный продукт?.. Скажем, книги… печатные издания.

Магдалена оторопела, на мгновение она теряет дар речи.

– Норман, что ты такое говоришь! У тебя… призвание… это гораздо больше, чем… чем то, что есть у них… у всех этих докторов Филов, выступающих в роли телевизионных персонажей. Врачи… медсестры… я помню день, когда я подняла вверх правую руку и произнесла клятву… посвятить свою жизнь больным. Я этого не забуду из-за чувства гордости, которое испытала. А эти теледоктора… они забыли про клятву Гиппократа. Они озабочены только тем, как делать деньги и прославиться. Думая о «докторе Филе», я спрашиваю себя: а что он говорит своим детям?.. Если они у него есть.

Норман как будто смягчается. Может, даже усовестился, что было ему несвойственно. Мягко говоря, несвойственно. Непривычным для себя тихим голосом Норман произносит:

– Я уверен, он им говорит, что так он может помогать еще большему числу людей в стране, во всем мире… или даже не помогать, а «исцелять». Если бы в шесть-семь лет мои родители внушали мне нечто подобное, я бы им поверил… В любом случае, Магдалена, ты права. – Не часто от него можно было такое услышать. Или и правда усовестился? – Когда ты время от времени выступаешь по телевизору, как это делаю я, твои коллеги-врачи тебе это не прощают. Раньше я думал – чистой воды зависть, а теперь засомневался. В какой-то степени тут затронута честь… но все равно они завистливые говнюки.

– Что значит «в какой-то степени»? – возмутилась Магдалена. – Это прежде всего вопрос чести. Ты и я, мы же не занимаемся этим из-за денег. К нам приходит тот же Морис с хронической зависимостью, которая пожирает его как человека. Ну и что с того, что он миллиардер, разве это делает его более защищенным? Да он развалина! Во время «Майами-Базель» он раз сто постарался незаметно почесать себя. Он достоин жалости… и полностью зависит от тебя. Так что́ стоит больше – все его деньги или твоя способность излечивать людей? Вот где он, – она опускает одну ладонь почти до пола, а вторую задирает на метр выше, – и вот где ты. Сколько ты зарабатываешь, не имеет значения. Ты – доктор Норман Льюис. У тебя есть дар. Неужели ты не понимаешь?

Норман слабо кивает и молча утыкается вглядом в пол. Что это, реакция скромника на высокое место в иерархии, которое она ему отвела? Но ничего такого прежде за ним не наблюдалось. Что он там разглядывает под ногами? Видимо, большой ковер. Добротный, практичный, с зеленым фоном и белой клетчатой оторочкой. Есть на что поглядеть… не больше пяти секунд.

– О чем ты задумался, Норман?

– Так… ни о чем. – Он по-прежнему не смотрит на нее, и голос непривычно глух.

У нее мелькает гадкая мысль. Такая гадкая, что впору выкинуть ее из головы. Морис приходил к Норману на консультацию три раза в неделю, что стоило ему почти три тысячи долларов. Лучше ему за это время не стало, насколько она могла судить, пожалуй, даже хуже. На его пах, весь в волдырях и язвах, страшно смотреть. Стоп! Зачем ты анализируешь Нормана, известного всей стране психоаналитика? Пытаешься его разгадать… уж не намеренно ли он затягивает лечение Мориса до бесконечности? Какая подлая мысль! Не давай волю фантазии. Остановись. А то еще задашься вопросом, кому выгоднее этот союз между доктором и пациентом. А что? Каким образом Норман заполучил место для своей гоночной яхты у причала «для своих» на Фишер-Айленде? Благодаря Морису. А как он оказался в числе первых в толпе желающих попасть на «Майами-Базель»? Благодаря Морису. А как он заполучил приглашение на ужин в ресторан Chez Toi от столь заметной фигуры в мире искусства города Майами? Потому что Сергей Королев увидел Нормана в компании с Морисом и его свитой на выставке-распродаже. Надо быть слепой, чтобы не видеть, с каким бесстыдством Норман пытается пролезть в высший свет.

Как бы завести разговор на эту тему, не вызвав подозрений… Почему бы не спросить?.. И она спрашивает:

– Как ты думаешь, Морис будет в пятницу на ужине?

Она словно поворачивает выключатель, возвращая Нормана к жизни.

– Еще бы! Он мне сам сказал. Королев – важная птица, и он хочет с ним подружиться. И еще он обожает Chez Toi. Шик-блеск. У этого ресторана, как он считает, особое cachet. Я там бывал и видел, какое впечатление производит на него это заведение.

– Cachet? – переспрашивает Магдалена.

– Ну, это как бы… репутация… определенный социальный уровень.

– Cachet, – тупо повторяет она.

– У них там есть такая черная членская карточка. Если ты член, то можешь подняться в коктейль-салон. А если нет, то извини.

– А ты член?

Норман отвечает не сразу.

– Ну… в общем… нет. Но в коктейль-салоне я бывал.

– Часто? – уточняет Магдалена.

– Достаточно. – Норман снова берет паузу, он непривычно задумчив. – Два раза… насколько я помню.

– А с кем ты туда ходил?

Долгая пауза… нахмуренный лоб… и наконец:

– С Морисом.

– Оба раза?

Еще более долгая пауза… осклабленная гримаса.

– Да.

Он недовольно на нее зыркает. Она учинила ему допрос и уличила… не во лжи, нет… но в утаивании деталей… деталей, которые раскрывают его зависимость от Мориса… пациента. Он меняет тему и снова светлеет лицом.

– Я ведь знаю Мориса гораздо лучше большинства людей, возможно, лучше кого бы то ни было. В Майами все нынче жмутся поближе к Морису, к коллекционерам, к арт-дилерам… арт-дилерам, а? Хок-хок! От директоров музеев до бизнесменов всех мастей… включая нашего нового друга Королева. Ты помнишь, как он подкатился к Морису на «Майами-Базеле»? Готов был ему туфли целовать, прямо русский крепостной! Ничего удивительного, Морис – владелец влиятельнейшей промышленно-финансовой сети в Южной Флориде. – Норман широко улыбается ей и с предельной искренностью говорит: – Вот почему мы с тобой должны сделать все, что в наших силах, чтобы избавить Мориса от этой страшной зависимости. Человеческая слабость не должна превращаться в зависимость, но так случается. Ты, Магдалена, точно выразилась: он превращается в развалину. Мы не должны этого допустить. Он ведь не просто богатый и влиятельный. Он человек достойный, заботящийся об общем благе. Мы должны выполнить свою работу! Поэтому я стараюсь быть рядом с ним и за пределами врачебного кабинета. Я посчитал важным сопровождать его на «Майами-Базель», хотя большинство психиатров поступило бы иначе. Многие яркие мероприятия в нашем городе сродни этому арт-салону. Они аморальны по своей сути. Посетители арт-салона благосклонно относятся к порнографии, для них главное – культурный провенанс.

:::::: провенанс?::::::

– Мориса могли поглотить эти зыбучие пески, и больше мы его никогда бы не увидели. Но мы, Магдалена, его остановили. Мы были с ним до конца.

Самое удивительное – или замечательное – он свято верит в то, что говорит, думает Магдалена. Он абсолютно искренен. И она с радостью отбрасывает возможные возражения.

На кубинский манер

На часах – без пяти двенадцать… Сержант и Нестор, пройдя пешком три квартала от «Старбакса», подходят к Главному полицейскому управлению по адресу: 400 Ист Вторая авеню. Они не снимают темные очки, хотя из-за них вестибюль и комната ожидания погрузились в легкие сумерки… впрочем, не настолько темно, чтобы не видеть косых взглядов коллег по службе.

– Если кто-нибудь из этих сморчков станет выебываться, я ему нос откушу, – бурчит сержант.

Конец коллективному любопытству кладет появление невесть откуда кубинки по прозвищу Кисуля Посада[29]… та еще кисуля!.. Она одаривает их лучезарной улыбкой «Девушки из Ипанемы»[30]… ааааааах… и велит следовать за ней. Вне всяких сомнений, Шеф отлично понимает: ничто так быстро не излечивает душевные терзания мужчины, как шарм знойной девицы.

В лифте Нестор начинает репетировать осанку и выражение лица, призванные продемонстрировать Шефу настоящего копа… Плечи по-военному развернуты, голова отставлена назад, подбородочек опущен. Насчет подбородочка имелись некоторые сомнения… при этом его губы как-то нехорошо кривятся… Тут-то сержант и вылупляется на Нестора.

– Ты чего?

Нестор решает не затрагивать скользкую тему, чтобы не потерять очки в глазах Кисули. Казалось бы, что ему до нее, а вот поди ж ты… А что за дело ему было до парней в видеосалоне, которых он больше никогда не увидит… или до кассирши в «Старбаксе»… или вчера до встречных черных парней, даже не глядевших в его сторону? Полжизни мы задаемся вопросом, как мы выглядим в глазах того или другого человека.

Они выходят на третьем этаже, и грациозная Кисуля ведет их по узкому мрачноватому коридору с офисами справа и слева… Двери распахнуты, так что все чинуши без труда могут узнать двух копов-расистов из Ютьюба. Каждый такой взгляд Нестор воспринимает как молчаливое обвинение. Вот un negro покосился в его сторону… ну, покосился… казалось бы. А Нестора бросает в жар, как будто его ошельмовали. Захотелось остановиться и объяснить: все было не так!.. я тут ни при чем!.. Вот и главный офис в конце коридора… а Кисуля-то хороша… Мужики – народ неисправимый! Даже в такой серьезной ситуации, дрожа от страха, он не в силах отвлечься от пышных форм… Может, она согласится потом выпить кофейку? Великолепная Кисуля жестом предлагает подождать, а сама заходит в кабинет… Слышно, как она говорит: «Шеф, пришли сержант Эрнандес и офицер Камачо». Выйдя, она им улыбается… ах, Кисуля, ты неотразима… и, махнув рукой в сторону кабинета, уходит… пуфф… фантазия растаяла.

У Нестора упало сердце от того, как их встретили. Шеф, сидящий за столом, даже не поднял головы. Наконец, оторвавшись от бумаг, показывает пальцем, словно пистолетом, на два стоящих перед ним стула с прямой спинкой.

– Садитесь! – Звучит не слишком гостеприимно.

Кабинет угловой, большие окна с видом на… так, ничего особенного. Скромненько. Нестор ожидал чего-то другого. Шеф откидывается на спинку вращающегося стула и несколько секунд разглядывает их без всякого выражения… Секунды тянутся бесконечно. Нестор остро чувствует физическую мощь этого человека… и черноту лица… на фоне лица и синей униформы пугающе светятся огромные белки. С такими габаритами Шеф мог принадлежать к особому виду хомо сапиенс. На воротничке по бокам красуется по четыре золотых звезды… такой небосвод глазами копа… придавая бычьей шее оттенок официоза. Но вот шеф заговорил.

– Вы хоть себе представляете, что творится вокруг вашего маленького спектакля на Ютьюбе последние шесть час…

Он не успевает закончить фразу, как сержант с горящим взором его перебивает:

– Я прошу прощения, Шеф, но то был не «маленький спектакль»! Я исполнял свой долг! А какой-то… гад… решил меня замочить, выложив этот… этот… состряпанный видеоролик на Ютьюбе!

Нестор остолбенел.:::::: Сарж, ты что, совсем рехнулся?! Забыл элементарную субординацию!::::::

Шеф тоже опешил. Вот наглец! Он перегибается через стол и рычит в лицо сержанту:

– Вы хотите мне сказать, что это подделка? Что это вообще не вы? Что кто-то вложил в ваш рот чужие слова? Значит, какой-то гад просто решил вас замочить? Он подделал ваш голос, и поэтому вы заговорили как кубинский отморозок из «Ку-клукс-клана»? И кто же этот гад и извращенец, сержант? Я просто сгораю от любопытства!

– Шеф, послушайте, я не так выразился. Эта штука на Ютьюбе… там искажены мои слова… понимаете? Да, этот гад выложил то, что я сказал, но он вырезал то, что вынудило меня это сказать!

Шеф ревет:

– Эрнандес, заткнитесь! Никого, блядь, не интересует, вынудило вас что-то или не вынудило. Ваши слова, яснее ясного, попали в глобальную паутину. Вы хоть примерно себе представляете, какую бучу вызвал ваш расистский клип? Вы знаете, какое количество сайтов, блогов и прочих интернет-ресурсов перепостили это ебаное видео?

– Шеф, это не мой клип…

– Эрнандес, что с вами? Вы глухой? Вы тупой? Вы не понимаете, что значит заткнуться?

Вот он, мощный левый хук по ребрам. Хорхе Эрнандес уже не «сержант», а просто «Эрнандес». Это действует на него сильнее, чем брань. Он застывает с открытым ртом, совершенно прямой, точно аршин проглотил. А Шеф продолжает:

– Меня с шести утра заваливают мейлами, эсэмэсками, сообщениями и дурацкими твитами… И, думаете, они приходят исключительно из Овертауна и Либерти-Сити и Маленького Гаити? Со всего мира! Из Франции мне пишут: «Вы читаете нам проповеди о свободе и правах человека, но теперь мы видим, что собой представляет американское правосудие!» Такие вот подарочки я получаю, Эрнандес, и мне приходится…

:::::: Что он делает? Снова огрызается!::::::

– Шеф, они не имеют права, потому что…

Закончить ему не дают. Кобра парализует его одним взглядом. Не надо никаких слов. Шеф добивает сержанта уничтожающей улыбочкой, как бы говорящей: «Ты, слизняк! Если тебе так хочется перевести этот разговор на язык неофициальный, что ж, давай выйдем, и я намотаю твою прямую кишку вокруг твоей дурьей башки, как тюрбан!»

И сержант, поставленный на место, затыкается. Шеф же продолжает, уже более спокойным тоном:

– Но подарочки, которые получаю я, еще ничто в сравнении с тем, что творится в мэрии. На них выливаются потоки жидкого дерьма. Настоящая эпидемия. Это вам не картинка, снятая с десяти метров… полицейские подошли к лежащему на земле парню и помахивают перед его носом резиновыми дубинками, и невозможно понять, что они там ему говорят. Нет, тут камера берет крупно вас обоих, и слышно каждое ваше слово, и видно, как вы их произносите, а ваши лица даже выразительнее ваших слов.

Шеф со значением… молчит. Он смеривает недобрым взглядом сержанта, а затем и Нестора.

– Кто-нибудь из вас играл в пьесе? То есть… на сцене?

Оба молчат. Наконец сержант мотает головой, Нестор вторит.

– Так я и думал, – заявляет Шеф. – Актеры вы оказались никудышные. Показали всему миру образец расовой нетерпимости, ничем не прикрытой.

Шеф не скрывает своего недовольства, и на этот раз уже Нестору отчаянно хочется броситься в бой.:::::: Это несправедливо! Вы не обратили внимания на мои слова! Не надо валить меня с сержантом в одну кучу! Вы что, не понимаете, с чего все началось? Вы же не безмозглый «чайник», который смотрит этот ролик и думает: «Два копа, кубинцы, ни с того ни с сего повалили на пол черного здоровяка и изгаляются над ним в свое удовольствие!»:::::: И тут у Нестора срывает резьбу:

– Шеф, это несправедливо… – Он аж кричит. – Все, что я сказал…

– И ты, Камачо?! Молчать! А теперь вы оба слушайте меня внимательно. – Шеф делает паузу. Кажется, он обдумывает, устроить ли Нестору выволочку. И, видимо, решает не связываться. Продолжает рассудительно: – Я знаю, что там вырезан кусок, объясняющий, почему вы так завелись. Я знаю, руки сами тянутся задушить отморозка, пытавшегося тебя убить, потому что бывал в таких ситуациях гораздо чаще, чем вы. Я знаю, как хочется обложить его матом. Все это мне знакомо. Но вам было мало, и вы решили раструбить на весь мир. Продемонстрировать расовую нетерпимость в Америке в самом неприглядном виде. Из ваших оскорблений можно составить целый словарь, гарантированно задевающий чувства черного населения. И через это я тоже прошел. И никому просто так не спущу… любому, кто себе такое позволит, я пересчитаю все косточки. Можете не сомневаться, шею сверну всякому, кто со мной такое себе позволит.

Нестору мучительно хочется – так и подмывает – закричать:::::: Я-то тут при чем? Я ничего такого не говорил!:::::: Но его удерживают две вещи. Первое: животный страх перед Шефом и возможными последствиями. И второе: если он попытается переложить вину на сержанта, его подвергнут остракизму… все свои, полицейские, Эрнандес, Руис, даже стопроцентные американос вроде Кайта и Маккоркла из морского патруля, даже сам Шеф.:::::: Я бы не стал терпеть подобное от отца, от моего papi, но от черного богатыря за столом напротив я все стерплю. Копы – это моя жизнь, кроме них, у меня никого нет. А если через минуту выяснится, что Шеф не просто завелся, а, пересчитав все косточки, нас к черту уволит, меня и сержанта, вышвырнет, как зарвавшихся рыбешек?::::::

Но Шеф говорит другое:

– Не волнуйтесь, я вас не уволю и не понижу в звании. Я знаю, с кем имею дело. Вы копы… – Он дает время переварить сказанное. – А в остальном… может, Эрнандес, вы прожженный, законченный расист. Но оба вы награждены медалями за доблесть, а их не дают авансом для повышения морального духа. Короче, мы должны что-то предпринять с учетом текущего момента и без оглядки на снисхождение к человеческим слабостям.

Тут губы его трогает улыбка. Первая дружеская улыбка за все время. Ну ладно, удивляется Нестор, но…:::::: Что смешного в словах «человеческие слабости»? Или он дает нам понять, что употребляет это с издевкой? И кто эти «мы»… Еще одна типичная издевка политика, как бы говорящего: «Перед вами не просто человек, а олицетворение Власти»?::::::

– Мне придется отстранить вас от дел, – говорит Шеф. – Как я уже сказал, с учетом текущего момента. Временно. С сохранением оклада.

Нестор оглядывается на сержанта. Сержант сжал губы и поигрывает желваками с таким видом, будто знает про «отстранение от дел» нечто такое, чего не знает напарник. Тогда Нестор набирается смелости и задает вопрос:

– Шеф… вы не поясните, что это значит? Мы будем работать в конторе?

– Нет, – отвечает Шеф. – Если вас отстранили от дел, то вы не работаете. – Лицо Шефа снова становится каменным.

– Вообще не работаем? – Нестор переводит взгляд на сержанта с тайной надеждой получить внятный ответ.

Сержант смотрит на шефа, можно сказать, с нагловатой улыбочкой.

– Вы не выполняете никакой работы, – уточняет Шеф с тем же каменным лицом. – И не выходите на службу. Вы должны быть дома, у телефона, с восьми до шести, каждый день.

– У телефона… – Нестор хочет спросить еще, но пороху не хватает.

– Больше ничего, – подтверждает Шеф. – Просто быть у телефона.

Нестор тупо на него смотрит в состоянии, близком к кататонии.

– И вы должны сдать жетон и оружие.

:::::: Сдать… жетон и оружие?.. и сидеть дома сложа руки?::::::

– Вы можете это сделать прямо сейчас.

Нестор хочет узнать реакцию сержанта, но тот по-прежнему изучает Шефа с отстраненной ухмылочкой. Похоже, он с самого начала знал, к чему дело клонится. Нестор же не просто ошарашен. Его снова обуяли страхи.

Меньше чем через час после того, как Камачо и Эрнандес покинули главный офис, Кисуля Посада приносит Шефу заказное письмо с уведомлением. Ее бровки изогнулись домиком, словно в вопросе: «Ну, чем нас еще порадуют?»

И Шеф отреагировал так же, но прежде дождался ухода секретарши.:::::: Огонь-девка… держись от нее подальше.:::::: Еще раз глянув на конверт, он вздыхает и качает головой. Обратный адрес, написанный шариковой ручкой в левом верхнем углу, начинается со слов «Нестор Камачо». Впервые в его практике офицер подает апелляцию меньше чем через час после отстранения от дел.:::::: Неудачный ход, Камачо. Любые твои слова только осложнят дело.::::::

Он вскрывает конверт и читает:

Дорогой шеф Букер,

Со всем уважением к Вам, может ли офицер, отстраненный от исполнения сваих обязанностей, предоставить информацию, полученную им до его отстраненя? Если это так, то позвольте рассказать Вам о деле преподавателя старших классов в школе «Ли де Форест» Хосе Эстевеса.

:::::: Паренек выражает мне уважение, хотя путается в орфографии.:::::: Но если орфографические ошибки продолжали множиться, сам текст по мере изложения становился все осмысленнее. Камачо утверждал, что ученик, которого якобы атаковал Эстевес, Франсуа Дюбуа, является главарем банды и что он и его банда принудили по крайней мере четверых учащихся дать ложные показания. Камачо привел их имена со словами: «Двоим из них шеснадцать лет, а еще двоим симнадцать. Они не “крутые парни”, – он поставил это в кавычки, видимо не сумев подыскать более литературного слова, – обыкновенные ребята. Они уже трясуца оттого, что дали ложные показания. Наш департамент быстро заставит их сказать правду».

Орфография становилась все путанее, зато от потенциальной важности информации шеф сильно возбудился. Он даже не стал вызывать Кисулю по селекторной связи, а просто прокричал через открытую дверь:

– Мисс Посада! Вызовите ко мне лейтенанта Верхийо!

К счастью, в отношении Камачо он ошибся. Это не апелляция. Это поступок копа.

Магдалена держала свои выходные платья в маленькой официальной квартире, которую снимала пополам с Амелией Лопес на Дрексел-авеню. Время от времени она громко заявляла матери в лицо, что порывает с Хайалией и всей своей кубинской жизнью. Но католическое воспитание требовало сохранения внешних приличий. А вдруг старая подружка или родственница… или отец с матерью, хотя они вряд ли на это отважатся… расскажут Амелии какую-нибудь душераздирающую историю, чтобы та пустила ее к себе. Так вот вам, я здесь живу! У Нормана она держала только белые платьица медсестры и простую одежку на выходные: джинсы, матроски, бикини, топики, шорты, сарафаны, кофты на пуговицах и все такое.

Как раз в пятницу в «приличной» квартире, точнее, в гардеробной она, в одних бикини, лихорадочно ищет, что бы надеть, с лязгом шарахает трям трям трям туда-сюда вешалки на двух металлических палках, в панике бормоча все громче и громче:

– Господи… да где же… оно же висело вот здесь! – Трям трям трям. – Ч-черт… для Chez Toi даже близко ничего нет… И что, спрашивается…

– Dios mío, qué pasa[31], Магдалена?

В проеме стоит Амелия – в футболке и джинсах. Магдалена даже не поднимает головы. Вид голого, или почти голого, тела Амелию вряд ли смущает.

– Мне нечего надеть. Lo es qu pasa[32].

Амелия хмыкает.

– Да ну? И куда же ты собираешься?

Амелия – симпатичная перуанка, но рядом с Магдаленой она проигрывает. Круглое лицо, большие темные глаза и блестящая грива черных волос. Практически такого же телосложения, а вот лодыжки толстоваты. Но в одном Магдалена ей завидовала: Амелия гораздо умнее любой из медсестер. В свои двадцать шесть она успела получить бакалавра эпидемиологии и генетики в Университете Йорка, прежде чем задумалась о курсах медсестер. Чего только она не знает… схватывает все на лету. Словом, зрелая женщина… во всяком случае, в глазах Магдалены… зрелая, зрелая, зрелая женщина…

– Какой-то ресторан под названием Chez Toi, – отвечает она подруге.

– Какой-то ресторан под названием Chez Toi, – передразнивает Амелия. – Думай, что говоришь!

– Ты там была?

– Я? Даже не пыталась. Меня никто не запишет, и цены там сумасшедшие. С кем ты идешь? Дай отгадаю… с твоим другом доктором Льюисом.

– Угу, – мрачно, сама не зная почему, признается Магдалена. По непонятной ей пока причине ее начинает утомлять и даже смущать связь с боссом. – Угадала. Но ты можешь мне помочь? Я не вижу ничего, что можно было бы надеть в такой ресторан. У меня нет ни одного подходящего платья.

Магдалена уступает подруге место, а сама встает, скрестив руки под голой грудью. Амелия, как автомат, сдвигает вешалки… вжик… вжик… вжик… останавливается и смотрит на Магдалену из недр гардеробной.

– Ну что тебе сказать? Ты права. Ничего подходящего. На твоем месте я бы двинулась в другом направлении.

– В каком еще направлении? Норман будет здесь с минуты на минуту!

– Есть идея. – Амелия выходит к ней с короткой черной юбкой.

– Что? Это же обычный хлопок! Я ее купила в шопе «Всегда 21». Она мне доходит досюда. – Магдалена провела ребром ладони чуть пониже бедра.

– Секундочку, я тебе покажу. Будешь выглядеть потрясно! – Амелия озорно хихикает. – Ты придешь в восторг! – И несется в свою комнату, крикнув через плечо: – Только никакого лифчика!

В считаные секунды она снова появилась, вся сияя и держа в руках что-то вроде корсета из черного шелка с двумя чашечками для грудей. Под каждой чашечкой – три вертикальных ряда молний.

– Что это? – восклицает Магдалена. – Это же корсет!

– В каком-то смысле да, – соглашается Амелия. – Бюстье.

– Бюс-ти-е… Ну да, слыхала, но, кажется, никого в таком не видела.

– Наденешь его с черной юбкой, и ты будешь звездой вечера!

– Ты серьезно? – Магдалена таращится на необычную вещицу. – Даже не знаю, Амелия. Меня примут за проститутку.

– Бюстье сейчас в моде. Я тебе покажу десяток журналов.

– А что я надену сверху?

– Ничего! В этом-то вся соль! Поначалу его можно принять за нижнее белье. Видишь ложные молнии? Но потом замечаешь, что оно сделано из чистого шелка и облегает тело от талии до верха, что твое бальное платье… даже лучше, если ты посмотришь на то, как одеваются нынешние модели.

Магдалена приходит в сомнение.

– Ну, не знаю…

– Магдалена, послушай, а как бы ты хотела выглядеть? Как кубинка, косящая под американку, в приличном платье, купленном на распродаже в дешевом торговом центре?

Эти слова заставили Магдалену тормознуть. На мгновение она утрачивает дар речи и лихорадочно перебирает в уме варианты… как компьютер.

– Ой, не знаю… не знаю я… – От отчаяния она сжимает кулаки. – Такой ресторан… сейчас придет Норман, а я еще…

– Ты должна выглядеть на все сто, – гнет свое Амелия, – а это значит à la moda cubana![33] Еще одно. У тебя есть золотая цепочка? Самая обыкновенная.

– Вроде есть. – Магдалена роется в ящике комода и вынимает цепочку с золотым крестиком.

– Крестик! То, что нужно! Ты сама не понимаешь, одно к одному. Пять секунд, и ты готова. Надевай юбку и бюстье, я застегну тебе сзади молнию.

Магдалена отчаянно выдыхает и делает как велено, а Амелия застегивает молнию. Вырез сзади открывает практически всю спину.

– Теперь цепочку.

Магдалена послушно надевает цепочку.

– Идеально! – сказала Амелия. – Посмотрись в зеркало.

Магдалена в шоке от того, что она увидела. Бюстье подняло грудь так, что она уже вываливалась из чашек, да и вырез выставляет многое напоказ.

– О боже! – пугается Магдалена. – Они кажутся такими большими!

– Большие – это то, что нам нужно, – успокаивает подруга. – Классно выглядишь. И крестик. Я же тебе говорила: что надо!

Крестик угнездился в ямке между грудями.

– Магдалена, ты похожа на деву, взирающую с холма на поляну для дьявольских игрищ! Главное – уверенность в себе. Сегодня ты королева вечера! Почаще улыбайся, хоть голым стенам. Тебе даже не надо идти в Chez Toi, Chez Toi придет к тебе. Знаешь, в чем твой секрет? Ты – воплощенная la moda cubana. Тебе не надо ничего играть! Ты будешь чувствовать себя непринужденнее и увереннее любого посетителя ресторана!

Вдруг на комоде что-то засвистело, и Амелия аж подпрыгнула… мобильник Магдалены… а рингтон ей поставил Нестор: мужчина, насвистывающий непонятно какую мелодию. Он обожает такие игрушки. Рингтоном на его мобильнике служила песенка в стиле хип-хоп. Как там она звучала? Ах да. Caliente! Caliente, крошка. Неслабый fuego под твоей caja chinакаха-чиной». У нее никакой ностальгии по этому поводу. Они вели себя как подростки… чпокались украдкой – сунул-вынул, сунул-вынул, сунул-вынул – в пустующей кровати какого-нибудь приятеля, где их не застукают. Дети, ей-богу… ничего интереснее не могли придумать.

– Алё?

– Магдалена, я думал, ты меня уже ждешь внизу! – Норман, кто ж еще. – Здесь даже не припаркуешься! – Норман возмущен и расстроен.

– Я сейчас спущусь! – Магдалена крутится перед зеркалом, качая головой. – Даже не знаю, Амелия…

– Я знаю! – Решительная отповедь. – Ты им нужна. Им требуется немного секса, и они его увидят в красивой упаковке. С крестиком промеж сисек!

Магдалена, как завороженная, пристально разглядывает существо в зеркале.

– Dios mío, Амелия! – Голос ее чуть дрожит. – Дай бог, чтобы ты оказалась права! Переодеваться уже некогда. Норман меня убьет!

– Магдалена, это что-то. Помни две вещи. Ты снова девушка. Девушка с крестиком на сердце! Ты моложе, красивее и целомудреннее любой женщины в «Chez Toi». Помни об этом и будь уверенной в себе. Ты лучше всех этих снобов.

К тому времени, как она спустилась вниз на лифте и направилась к знакомой машине, ее воодушевление, поднявшееся лишь на какой-то микрон, окончательно падает. Что она делает? Дева… ага, дева в бюстье, косящая под шлюху. Какая же она дура!

Но стоило ей открыть дверь «Ауди», как на лице Нормана появилась откровенно плотоядная улыбка.

– Ух тыыыы! К черту Chez Toi! Поехали ко мне!

Магдалена забралась на пассажирское сиденье.

– Не запредельно, ты уверен?

– Ты вся запредельная, Магдалена! – Он так и пожирает ее глазами, однако Норман не лучший судья в таких вещах.:::::: Ты же помешан на сексе, научное светило, ведущий специалист по лечению от порнозависимости.:::::: И все же реакция обнадеживающая. По крайней мере, ее прикид – это не полный провал.:::::: Поувереннее! Хотя бы в ресторане. Может, у тебя есть шанс.::::::

Они едут по Линкольн-роуд, и Норман спрашивает:

– Ты видела этот ролик на Ютьюбе?

– Какой ролик?

– Это надо видеть! Двое местных белых копов уложили на пол черного парня, сковали ему руки за спиной браслетами и, сидя сверху, дубасят по затылку и обзывают последними словами, только что не «ниггер»! Ты должна посмотреть.

Должна посмотреть? Все, что он говорит, Магдалена пропускает мимо ушей. Сейчас ее волнует только одно: как он к этому отнесется? Примет ли он меня за шлюшку… или у Нормана была правильная реакция? Она опускает взгляд на декольте. Да уж. Всё наружу.

Они добираются до места и передают машину парковщику.

– Здесь? – удивляется Магдалена. – У изгороди?

– Здесь, – подтверждает Норман. – Ресторан за ней не видно.

Они стоят в нескольких шагах от живой изгороди из кустов бирючины высотой метра три, если не больше. Что-то невероятное. Аккуратно подстриженная и совершенно ровная наверху, с прорезанным входом размером два тридцать на метр тридцать, таким идеальным прямоугольником, ухоженным до последнего листика. На глазах темнеет, и в сумерках изгородь легко принять за неприступную крепостную стену.

– Я не вижу вывески.

– Потому что ее нет, – объясняет Норман тоном знающего человека.

У Магдалены перехватывает дыхание. Ее снова одолели сомнения, снова эта пучина отчаяния. Вдруг она себе все нафантазировала? Что ей Сергей тогда сказал? Ничего!.. Ни одного теплого словечка. Обычные малозначащие проявления учтивости, принятые в светском обществе при знакомстве. Она соткала себе мираж из взглядов и улыбок и жестов, то ли выдававших его тайные чувства, то ли нет. Он посылал ей долгие, ищущие, многозначительные взгляды… трижды. Но что, если они вовсе ничего не искали и ничего не означали? Что, если они были долгими исключительно по ее внутренним часам? Поздно строить предположения! Она уже здесь, а он где-то за этой изгородью… и ее обезумевший самолет то взмывает, то падает в воздушную яму, взмывает и падает, взмывает, взмывает, взмывает, пока новое «а если» снова не обрушит его вниз, а новая слабая надежда не вытащит из ямы… и так продолжается вот уже неделю…

– Но как же кто-то поймет, что ресторан там? – недоумевает Магдалена.

– «Кто-то» не поймет, – отвечает Норман. – Вход как бы свободный, но это своего рода частный клуб. Если там тебя не знают или член клуба не замолвит за тебя словечко, заказать столик у тебя не получится. Отсутствие вывески – это… как сказать… составляющая часть здешней ауры.

Магдалена не имеет ни малейшего представления о том, что такое аура, но сейчас не до уточняющих вопросов. Они стоят перед невероятным проемом, прорезанном в живой изгороди почти метровой толщины с такой выверенной точностью, которой мог бы позавидовать каменщик. Какие-то две пары от переполнявшего их возбуждения что было мочи, по-американски, жмут на клаксоны. Магдалена и Норман проходят через педантично выстриженный вход… и оказываются нос к носу перед Chez Toi, «твоим домом». Вообще-то, воображение Магдалены рисовало особняк. То, что это не особняк, ясно даже в сгущающихся сумерках. По меркам Майами, это старый-престарый дом, один из немногих сохранившихся образцов средиземноморского Возрождения столетней давности. Передний двор почти целиком представляет собой террасу с растянутой цепочкой тепло мерцающих свечей на столах тех, кто захотел поужинать на свежем воздухе. Горят свечи и в старомодных лампах, развешанных на ветвях сливовых деревьев. В этом свете как-то по-особенному смотрятся белолицые англос… тут и там… они заполонили все пространство. Они тихо переговариваются, и это такой ровный гул или лопотание… ни одного резкого звука.

Все очень красиво, но ¡Dios mio! Какая жарища!

Они оказываются в вестибюле старого, с виду частного дома, уютного, но далеко не роскошного… расположенного в непосредственной близости от океана… меньше всего он соответствует представлениям Магдалены о самом знаменитом ресторане в Майами. Перед ними – лестница, но никаких тебе шикарных витых балясин или балюстрады. Две арки по бокам… одно слово «арки», увидел и забыл… зато изнутри доносится многоголосое журчание, отдельные возгласы и басовитые раскаты смеха – спонтанные проявления радости простых смертных, отдающих себе отчет в том, куда они попали. Тот, кто один раз услышал это звуковое пиршество, как Магдалена на «Майами-Базель», уже не забудет его никогда.

Возле консоли метрдотель беседует с посетителями – четырьмя мужчинами и двумя женщинами. Вот кто сразу выделялся в общей массе: мэтр единственный одет как истинный джентльмен… с поправкой на нынешнюю моду. Кремового цвета тропический костюм из камвольной ткани и галстук темно-баклажанной расцветки. Посетители-мужчины – по последней моде, без пиджаков, в рубашках нараспашку, позволявших проследить, как глубокие борозды по бокам носа переходят в челюстные складки, а те – вот она, увертюра к подлинной старости! – в арфоподобные сухожилия вокруг кадыка. Метрдотель проводит гостей на террасу и спешит к Норману и Магдалене с обворожительной улыбкой:

– Bonsoir, monsieur, madame.

Этой фразой французская тема была исчерпана, если, конечно, не считать название ресторана. В его улыбке не было того, что провинциалка из Хайалии инстинктивно опасалась увидеть в таком фешенебельном месте: maître de votre destin, метра в роли Судьбы. Норман называет Королева и его приглашенных и в ответ слышит, что вся компания распивает напитки в библиотеке. Мэтр приглашает их в арку, откуда долетает волшебный шум.

Мистер Королев… Магдалена стискивает руки и чувствует, как они дрожат. Вот и царство общего восторга. Здесь все оживленно жестикулируют и закатывают глаза, как бы говоря: В жизни не слышал ничего подобного и Да не может быть!.. А хохочут так, что сразу ясно: они принадлежат к высшему обществу полубогов. Входя в ресторан, Магдалена поклялась Венере, богине обольщения, что сохранит невозмутимость и даже безразличие… ей нет дела до всех этих мужчин. И тут же понимает, что ее захлестнула волна всеобщего экстаза. Глаза сами шныряют, шныряют, шныряют вокруг… в поисках… его. Вдоль стен действительно стоят стеллажи с книгами, воистину создавая атмосферу chez-toi, твоего дома, когда библиотека превращается в уютную столовую. Столы отодвинули к стене, чтобы мистер Королев и его гости могли свободнее шататься и брататься с коктейлями в руке… Но где же он? А что, если его здесь нет и вся эта… Вдруг Норман бросает ее и устремляется в оживленную толпу.

– Норман!

Он на мгновение останавливается с виноватой улыбочкой и поднимает вверх указательный палец, что должно означать: «Не волнуйся, я на секунду».

Ее оторопь сменяется паникой. И что ей, двадцатичетырехлетней девушке, теперь делать среди этих стариков – какие же они все старые!.. и белолицые!.. Ей, кубинке Магдалене Отеро, медсестре, затянутой в бюстье, из которого сиськи вылезают, как две огромные порции пирога, украшенного ягодками?

И тут она негодует. Этот жест вовсе не означал «я на секунду»… ничего подобного… Норман, сознательно или нет, давал ей понять, кто здесь главный и что он обнаружил в толпе кого-то поважнее, чем она: человека, на которого он, знаменитый доктор Порно, должен излить все свое обаяние, пока не поздно!

Что же ей делать? Стоять тут, как девка по вызову? В ее сторону уже косятся… или они пялятся на ее грудь?.:::::: Черт бы тебя побрал, Норман!:::::: Она вспоминаета Амелию. Главное – уверенность в себе… если не с кем говорить, улыбайся с чувством собственного достоинства. Она изображает победную улыбку. Но стоять одной с победной улыбкой ничуть не легче, чем стоять одной с вытянутым лицом. О! Взгляд ее упал на большую картину на стене… наверное, сто двадцать на девяносто. Подойти и сделать вид, что внимательно ее изучает. Она останавливается перед картиной… две дольки, черная и белая, на серовато-бежеватом фоне… под углом друг к дружке.:::::: Ayúdame, Jesús![34] Надо быть полной идиоткой, чтобы всерьез разглядывать эту mierda. Даже старые дураки, готовые платить миллионы за всякую ерунду на «Майами-Базель», не стали бы смотреть на такое.:::::: Она сдается и разворачивается к оживленной публике, где царит вольный смех… «Хи! хи! хи! хи!» – разливались женщины. – Хо! хо! хо! хо!» – гоготали мужчины… но тут в дальнем конце раздался взрыв, перекрывший все это веселье: Ххы-хокхокхок-хок-хок… Магдалена прошивает взглядом толпу, словно лучом лазера, и обнаруживает крупную голову, которая так и прыгает на радость потрясающе красивой женщины – тридцатник? разве так определишь? – белая, белейшая кожа… густые черные волосы с пробором посредине, с вызовом открывающие лоб… высокие скулы, квадратные челюсти без грамма жира, алые, как рубины, губы, гипнотически блестящие, как чистой воды брильянты, голубые глаза… хокхокхок-хок-хок… Рубины и брильянты она присочинила, чтобы еще больше пожалеть себя и разозлиться на Нормана, но этот мощный гогот, ах ты, бесчувственное, бессердечное животное! Я на секунду… ага, только после того, как ты обаяешь американочку с волосами черными, как смоль, и кожей белой, как снег! У нас, у кубинцев, снега нет, как ты, головастик, вероятно, знаешь…

– Мисс Отеро!

Голос раздается у нее за спиной… голос с акцентом. Она разворачивается… это он… единственный и неповторимый… красавец, принц и все такое, о ком она грезила целую неделю. Взгляд Сергея скользит вниз на выпирающую грудь… доля секунды… и снова поднимается.

Магдалена перехватывает этот взгляд… он ей нравится… и в ту же секунду ее досада на Нормана пропадает. Фьюить. ¡Mirabile visa! – как говаривала одна из монашенок, сестра Клота. Явленное чудо! Но уже в следующий миг трезвый внутренний голос, осознающий реальный мир без иллюзий, в очередной раз возвращает влюбленную дурочку из Хайалии на землю, она падает с заоблачных высот, разбивается и сгорает вместе со своими навязчивыми грезами о стоящем перед ней человеке. Почему он именно сейчас подошел к ней… жалкой и никому не нужной… отчаянно пытающейся это скрыть посредством «повышенного внимания» к какой-то идиотской картине? Все предельно ясно. Он по доброте душевной решил ее спасти от общественного позора. Вот так рандеву! Кто она в его глазах? Безмозглая простушка, нуждающаяся в его жалости! Она чувствует себя униженной… такой униженной, что все маски, которые она примеряла – кокетки, женщины-вамп, ученицы Эскулапа, жрицы медицины, участливой покровительницы одержимых похотливой страстью, подружки русских олигархов-меценатов, – в одно мгновение испаряются. И ее реакция выходит столь же непродуманной, сколь и откровенной: нижняя челюсть падает, губы растягиваются в бессловесном ответе… А он продолжает обволакивать ее своим обаянием, словно в этом было ее спасение.

– Как же я рад видеть вас, Магдалена!

А рядом с ним уже возник какой-то гость, пытающийся радостной улыбкой переключить на себя его внимание. Сергей приближает к ней лицо и доверительно произносит:

– На «Майами-Базель» нам толком не удалось поговорить.

Еще раз зыркает на выпирающие из бюстье дыньки. Магдалена начинает нервно покусывать ноготь на мизинце. От интимности, с какой это было сказано, кровь прилила к щекам и точно всосала в себя защитную маску невозмутимости. Она это физически ощущает. Усилием воли оставляет палец в покое, рука сама спускается в расщелинку между грудей, а губы изображают легкую оживленную улыбку… Тихо и как бы сквозь дымку она лепечет:

– Ну как же…

А Сергея уже обступили трое, их горящие зенки жаждут перехватить его взгляд. Один, этакая юркая ласочка с воротничком рубашки, поднятым с одной стороны, чтобы подчеркнуть линию галстука, набирается наглости и хлопает его по плечу. Сергей красноречиво закатывает глаза и, пробормотав: «Продолжение следует…» – позволяет своим придворным себя увести, впрочем, напоследок успев урвать подарочек в виде соблазнительного декольте.

Магдалена снова остается брошенная на произвол судьбы, но теперь ее это не волнует. Ни капельки. В Chez Toi для нее есть только он, и теперь уже можно не сомневаться в его интересе… А вот и Норман. Когда их взгляды встречаются, Норман закусывает губу и мотает башкой, как это делают мужчины, готовясь сказать: «Клянусь тебе, солнце мое, я сделал все, что мог».

– Извини. Мне надо было перехватить человека на два слова, вот уж не думал, что это может… – Он осекается, поймав ее ласковую, полную дружеского участия улыбку.

– И ты его перехватил?

– Ээээ, да.

Она все улыбается – ох уж эти белые мужчины, какие же они лгунишки! Да ей-то что за дело!

– Я за тебя так рада, милый.

Он подозрительно на нее косится, его радар, кажется, уловил иронию. Пожалуй, в слове «милый». Норману не часто приходилось слышать от Магдалены ласковые обращения. Он пытается что-то прочесть по ее лицу. Если он все правильно понимает, она выглядит неподдельно счастливой. В довольно скользкой ситуации. Тут на пороге библиотеки возникает метрдотель в своем кремовом тропическом костюме и зычным и каким-то особенно радостным голосом возглашает:

– Ужин подан!

Рядом с ним, бок о бок, стоит Сергей. Он улыбается своей пастве и мотает подбородком, как бы приглашая: «Следуйте за мной!» Что и происходит под аккомпанемент гула, разговоров, и выкриков, и раскатов смеха, ставших еще громче. Вся толпа дружным строем отправляется через вестибюль… в другую комнату.

Норман под сильным впечатлением. Он склоняется к Магдалене со словами:

– Ты представляешь, он арендовал весь этот этаж, а их всего два!

– И не говори, – рассеянно отвечает она, слишком переполненная счастьем, чтобы задумываться, кто и что ей сейчас говорит. Она опускает взгляд на свою роскошную грудь. Ну как можно было сомневаться, что такое бюстье обеспечит ей законное место в светском обществе!

Паства протискивается в дверь – возбужденная масса, жаждущая получить свою долю миропомазания. Такой столовой Магдалена еще не видывала. Нет, ничего помпезного, в духе самого ресторана, но… по-своему необыкновенная. Вместо стены напротив – стойка во всю длину, за которой взгляду открывается знаменитая кухня Chez Toi. Огромная. Семь с лишним метров, вся сияющая медным блеском… кастрюли, сковородки… кухонная утварь на любой вкус, подвешенная в ряд на крючках и способная ослепить посетителей. Целая армия поваров с поварятами во всем белом, в колпаках, крутится на кухне, проверяя готовность блюд… нажимая на кнопки. На кнопки? Вот именно. Всё – печи для жарки и выпечки, гриль, даже сковороды с длинной ручкой, рефрижераторы и вращающиеся полки в шкафчиках – компьютеризировано. И весь персонал – вот уж не характерно для подобного ресторана – словно старается не замечать этого вторжения цифровой техники двадцать первого века в старый мир со сковородой, которая разогревалась еще на дровяной печи. Парад начищенной меди и белых поварских колпаков служит фоном для основного действа.

Главное место занимает стол с простой массивной столешницей каштанового дерева. Не просто главное – он заполняет собой весь зал. Длиной в двадцать футов и четыре фута в ширину, он тянется… от и до. Этот колосс пришелся бы очень кстати на ферме в разгар молотьбы, где встречаются десятки работников в комбинезонах, трудяг, готовых сожрать гору оладий с кленовым сиропом и выпить весь кофе и еще не забродивший сидр, прежде чем вернуться на поле. Впрочем, эта столешница не должна вызывать подобных ассоциаций. Она служит сценой для массового, огромного, блистательного созвездия фужеров, больших и маленьких, собранных аккуратными кучками – такие блестящие взводы, стеклянные облачка, просвечивающие сверкающие пузыри перед каждым стулом, прозрачные, чистые и лучистые, демонстрирующие такое совершенство стеклодувного искусства, что даже девчонке из Хайалии кажется: стоит слегка коснуться зубцом вилки любого бокала, и он запоет: «Я хрустальный!» – на самой высокой ноте: ми диез над верхним до. По бокам ангелоподобных фужеров – шеренги столового серебра, такие замысловатые, что Магдалена теряется в догадках об их предназначении. Каждого на столе ждет визитка, выполненная от руки профессиональным каллиграфом, поэтому происходит небольшая интермедия: гости, не переставая щебетать, ходят кругами, то и дело низко наклоняясь в поисках своего места… Сергей едва успевает представлять гостей… а знакомя Магдалену с кем-то – всё больше стариками, по крайней мере в ее глазах, – одаривает ее особой улыбкой. Голова идет кругом… Названные имена в одно ухо влетают и из другого вылетают. И вот она наконец пристроилась… четвертая от Сергея, сидящего во главе стола. Справа от него – англа лет сорока, очень красивая, но манерная. А слева… о, Dios mío!.. знаменитая кубинская певица… знаменитая, во всяком случае, среди кубинцев… Кармен Карранса. Осанка царская, но годы берут свое. Это платье ей не стоило надевать. Глубокий вырез если и может привлечь чье-то внимание, то не сатиров, а людей, помешанных на диете. Куда только делся ее коллаген… Разве это грудь? И зачем она нанесла на костлявую грудину тональный крем… раннее нашествие старческих пигментных пятен? Между престарелой певицей и Магдаленой сидит редковолосый старик, англо, с как будто накачанными щеками и челюстями… идеально накачанными. Ни морщинки на лице, а розовые скулы – само совершенство. Старикан в костюме и при галстуке, но это не просто костюм… розоватый сирсакер… и жилетка в придачу. На мужчине она такой сроду не видела. А галстук! Словно небо, раскрашенное фейерверками всех мыслимых оттенков. Он запугал ее с первой же минуты. Такой древний, и суровый, и официальный… а ведь рано или поздно ей с ним придется о чем-то разговаривать. Но очень скоро выяснится, что он вполне amistoso y amable[35]. И не смотрит на нее как на гулящую девку, непонятно как попавшую на ужин в Chez Toi.

Старый Ульрих Стросс на поверку оказывается человеком дружелюбным, забавным, умным и нисколечко не высокомерным. Ужин начинается с тоста, который произносит Сергей в честь почетных гостей – директора новооткрытого королёвского музея искусств Отиса Блейкмора из Стэнфорда, второго справа, и его супруги… здесь все ее называют Микки… которая сидит слева от Сергея.:::::: Dios mío, это же та самая красотка с забранными назад волосами, к которой Норман недавно клеился в библиотеке… и она, ко всему прочему, кубинка…:::::: Официанты начинают обносить вином, и Магдалена, в принципе непьющая, рада пригубить, чтобы успокоить нервы. Стол такой длинный – за ним поместилось двадцать два человека, – а разговоры такие оживленные, что не слышно, о чем говорит человек через три-четыре стула от тебя или сидящий напротив. У Магдалены завязывается любопытная беседа с мистером Строссом – о вернисаже. Старик признается, что он страстный коллекционер антикварной мебели и репрезентативной скульптуры семнадцатого – девятнадцатого веков, а точнее, маленьких статуэток. Он интересуется, как она познакомилась с Сергеем… такой заход, чтобы выяснить: кто она, эта сексапильная девушка в корсете, каков ее статус? Она отвечает, что они познакомились неделю назад на выставке.

Так вы интересуетесь современной живописью? Да нет, я там случайно оказалась в компании «знакомых». И как она вам? Понравилась? Да не особенно, если честно. По-моему, сплошное уродство… причем преднамеренное. И столько откровенной порнографии! Она начинает в общем виде, иносказательно описывать отдельные картины. Вино подействовало.

Стросс цитирует ей бонмо Тома Стоппарда: «Воображение без мастерства – вот вам современное искусство». Далее он говорит, что современное искусство воспринималось бы как неудачный анекдот, если бы просвещенные люди не подняли его на новый уровень… где крутятся большие деньги.

На втором бокале вина Магдалена как очевидец рассказывает о так называемых художественных консультантах, водящих за нос толстосумов: «Вы хотите быть в курсе самого писка моды? Ну так слушайте нас и не спорьте». Она еще не настолько пьяна, чтобы назвать имена Флейшмана или его ассистентки.

Сергей, по словам Стросса, смотрит на вещи точно так же и на «Майами-Базель» пошел исключительно чтобы понаслаждаться этим цирком. Что до нового директора королёвского музея искусств, то его отличает вполне консервативный вкус и академический подход. Дальше Шагала, которого Сергей подарил музею, для него границы современного искусства не простираются.

Общий разговор за столом коснулся ролика на Ютьюбе, где двое белых полицейских избивают черного парня, сопровождая это расистскими выпадами. Все говорят «белые», избегая употреблять слово «кубинцы», чтобы не обидеть певицу и других присутствующих видных представителей этой нации. Так что Магдалене даже в голову не может прийти, что в деле замешан Нестор.

Они говорят о словесной перепалке между мэром и шефом полиции.

Они говорят о текущих проблемах на Гаити.

Они говорят об оживлении на рынке недвижимости.

Магдалена не вступает в разговор, и не только по причине робости: она просто не понимает, о чем идет речь. И потому налегает на вино.

Речь заходит о «Майами-Базель». Мистер Стросс пересказывает слухи про то, как дилеры и консультанты сговариваются между собой и общими усилиями выкачивают десятки миллионов из хедж-фондов и всяких толстосумов.

– Моя приятельница мисс Отеро могла бы вам рассказать, как это делается, – говорит он соседям. – Она была на выставке.

Тут он к ней поворачивается, ожидая, что она поведает всему обществу о том, чем поделилась с ним. Вдруг все сидящие поблизости смолкают, уставившись на нее… и на ее грудь… они жаждут услышать, чем с ними готова поделиться эта юная особа, которая в своем одеянии кажется голой.

Магдалена ощущает почти физическое давление. Она понимает, что ей лучше отказаться, но и Сергей, и мистер Стросс, и остальные – все ждут от нее каких-то подробностей… или она просто гулящая девка без мозгов? Но все ее «свидетельства» основаны на высказываниях Флейшмана, и ей совсем не хочется, чтобы до Мориса… или Нормана… дошло ее «мнение» на эту тему. Они, конечно, не услышат ее в дальнем конце стола… а если им кто-то расскажет после ужина? Но не сидеть же, как запуганный ребенок… перед Сергеем! И вот она начинает… скромно так… говорить, а одиннадцать человек вытягивают шеи… к этому лакомому кусочку… интересно же, что там в головке, если вообще что-то есть, у нашей грудастой. Она пытается форсировать голос и слышит себя как бы со стороны. Три выпитых бокала вина пошли ей на пользу, помогли немного раскрепоститься. Она словно вскользь перечисляет всю порнографию, заполонившую выставку…:::::: Ох, уже наболтала лишнего! Но они все на меня таращатся! Не могу же я язык проглотить, точно манекен?! Вон новые люди перестали разговаривать, чтобы послушать меня! И что, я должна заткнуться? Это, считай, твой выход! Ты должна заслужить их уважение!:::::: Сколько их, этих «новых», поди сосчитай… Дойдя в своем рассказе до момента, как одного коллекционера водил за нос его собственный художественный консультант…:::::: Остановись! Смотри, какая тишина… одна ты болтаешь. На том конце стола сидят Морис… и Норман… Но это твой шанс! Ты не должна его упустить.:::::: она бросается вперед очертя голову,::::: а, будь что будет!:::::: она рисует художественных консультантов этакими сутенерами, требующими высокую плату за… экстаз… да, экстаз! высшее счастье, что ты признан игроком… иг-ро-ком… на этом рынке, возникшем словно по мановению волшебной палочки. Ну что собой представляют так называемые «картины», за которые требуют целое состояние? Воображение без мастерства – вот вам современное искусство. Тут она со всей кротостью и смирением поворачивается к своему соседу:

– Кто, напомните, это сказал?

И с ужасом осознает, что в комнате воцарилась полная тишина. Она, конечно, не упомянула Мориса или фамилию художника, чью картину он купил… как и мисс Карр, его ассистентку… но они ведь не дураки, Морис и Норман.

Магдалена украдкой бросает на них взгляд. Оба ошарашены, как будто получили удар по носу ни за что ни про что. Но она не вправе остановиться… когда на нее смотрит Сергей… и ее новый друг мистер Стросс. Единственное, что приходит ей в голову, – это оставить тему консультантов и переключиться на момент открытия выставки, когда обезумевшие толстосумы рванули к картинам тех художников, которых им порекомендовали. Свое изыскание, больше похожее на сплетню, она сопровождает репликами вроде «конечно, не каждый коллекционер» и «бывают, я знаю, и честные консультанты», но дело уже сделано. Флейшман отлично понимает, что вся эта пикантная история о нем. Не говоря уже о Нормане. Вот кто будет в ярости. Он ведь рассчитывает въехать в высшее общество, уцепившись за фалды своего пациента… и вот, пожалуйста, его же медсестра делает все, чтобы поставить на этом крест!

Сергей весь аж светится. Он в восторге от сказанного. Ее речь – настоящая сенсация! Как и она сама!

До конца ужина она сидит, сгорая от стыда и чувства вины от сказанного, пусть даже имя Мориса и не прозвучало. Воспитанница сестры Клоты – и какое вероломство! Она чувствует себя такой виноватой, что не способна радоваться всеобщему вниманию к своей персоне. Вопросы, вопросы… Какая интересная молодая женщина! До чего же внешность обманчива!

Это повышенное внимание только усугубляет дело. Виновата! Виновата! Виновата! Как она могла так обойтись с Морисом? Норман будет метать громы и молнии… и правильно!

По окончании ужина она направляется прямиком к Сергею, протягивая ему руку и улыбаясь… само воплощение вежливой, благодарной гостьи.

Сергей же, олицетворение радушного хозяина, берет ее ладонь в свои – на лице подобающая светская улыбка – и с протокольной любезностью произносит:

– Как мне с вами связаться?

Девушки с зелеными хвостами

Место, где Игорь Друкович предположительно удовлетворял свои сексуальные пристрастия, под названием «Горшочек меда», находится на невзрачной улочке, за обветшалыми лавчонками на задворках Коллинз-авеню, в районе Санни-Айлз, там, где Майами-Бич смыкается с материковой частью. Здание больше напоминает пакгауз: большой, серый, безликий, одноэтажный. Но при этом на фасаде красуется ослепительно-яркая, подсвеченная сзади пластмассовая вывеска… огромная, по меньшей мере двадцать пять футов в ширину… с горшком, нарисованным краской апельсинового цвета и окантованным красно-желтыми неоновыми лампочками. Эта зажигательная, кричащая поделка укреплена на отдельно стоящей колонне из стали высотой этажа в четыре. Когда темнело, всякий, кто проезжал по Коллинз-авеню, поневоле глазел на зазывную вывеску:

ГОРШОЧЕК МЕДА

Огромную, яркую, пылающую, вознесенную на сорок футов над землей. Сейчас перед входом в клуб толкутся около десятка мужчин, скудно освещенных обычным электричеством, типичным для ночной жизни Большого Майами. И только слабый отсвет неоновой вывески придает их белым лицам нездоровый оттенок оранжада… сильно разведенного.

Этот образ возникает в голове у Нестора, приехавшего сюда вместе с Джоном Смитом. Нездоровый? Да уж куда хуже, судя по лицу его нового приятеля. Джон явно не в своей тарелке… да и Нестор тоже на взводе. Что он вообще знает о стрип-клубах? Их в Майами насчитывается ни много ни мало сто сорок три… бля, целая индустрия!.. Но Нестор Камачо пока не бывал ни в одном из них. По дороге сюда он развлекал Джона полицейскими байками про веселые притоны. Жаль, чужими байками, хотя со стороны можно было подумать, что он, Нестор, знаком с пороком не понаслышке. Он и сам отдает себе в этом отчет. Тщеславие! Тщеславие!:::::: Коп, не знающий ночной жизни? Это ж ни в какие ворота!:::::: В худшем случае придется блефануть. А вот Джон сразу признался, что никогда не бывал в злачных местах.

И вот они стоят перед «Горшочком меда» и обсуждают стратегию.

– Мы здесь не за тем, чтобы пялиться на эту хрень, – заявляет Нестор. Человек дела. Лидер. – Мы приехали, чтобы найти усатого русского по имени Игорь Друкович. – Он рисует в воздухе два полукружья и щепотками пальцев прочерчивает усы до ушей. – Только этим мы и занимаемся. Ни на что не отвлекаться. Картина ясна?

Джон Смит кивает и спрашивает:

– Ты уверен, что у тебя не будет из-за этого неприятностей? Разве «освобождение от обязанностей» не означает, что тебе запрещено заниматься полицейскими расследованиями?

Нестору кажется, что на пороге стрип-клуба, под этим дезориентирующим оранжеватым мерцанием, у Джона Смита просто заиграло очко… и если он, Нестор, пойдет на попятный в последнюю минуту, то тем самым спасет его, Джона, от публичного позора.

– Но я сейчас не занимаюсь полицейским расследованием, – успокаивает Нестор. – Я не собираюсь показывать свой жетон. Если на то пошло, у меня его забрали.

– Но ты ведь находишься… под домашним арестом… если я правильно понимаю?

– Я должен находиться дома с восьми утра до шести вечера. После шести я могу делать все, что пожелаю.

– А ты этого правда желаешь?

– Я же сказал, что постараюсь тебе помочь разобраться с Королевым, вот почему мы здесь. И у нас есть это, для начала. – Нестор достает из бокового кармана ламинированную фотографию – Игорь с Королевым в машине, – раздобытую через Интернет, по дружеским каналам, из архива полицейского участка в округе Майами-Дейд. – Теперь мы знаем, как выглядит этот парень, и знаем, что они знакомы. Уже что-то.

В «Горшочек меда» ведет массивная раздвижная дверь футов пятнадцать шириной, по всей видимости сохранившаяся еще со времен, когда это помещение было складом. Внутри – стеклянная стена с такими же дверями, которые ведут в подобие киношного вестибюля. Едва Лидер и его оранжадолицый напарник переступают порог, как бух бабабах бух бабабах вся центральная нервная система начала сотрясаться. Ритм неспешный и не очень громкий, зато неотвязный. Кажется, бух бабабах конца ему не будет. Видимо, где-то играет музыка, но в этом замкнутом пространстве с выгнутой конторкой ничего нельзя разобрать… за конторкой стоит англо с брюшком, сорока с гаком, в белой рубашке поло с вышитым на нагрудном карманчике оранжевым логотипом клуба. Кассир. Джон Смит отдает ему сорок долларов за двоих. Мужчина с максимальным радушием говорит: «Желаю вам, ребята, приятно провести время!» – улыбнувшись при этом уголками губ.

Нестор входит в зал первым… бух бабабах бух бабабах… вот и музыка, звучащая в записи. Девушка подростковым голосом поет: «I’m takin’ you to school, fool, an’ if you don’ get it, I don’ give it, an’ if I don’ give it, you don’ get it. Get it, fool? You cool with that?» Но уже через пару секунд слова утрачивают смысл, поглощенные бухающим ритмом. Тут Нестор и Джон Смит разом поворачивают головы. Сколько обращенных на них глаз! Сбоку от входа, в баре, отделенном выгородкой от остального помещения, – целый сонм молоденьких девиц с обалденными ножками, открытыми декольте и зрачками накалом под триста ватт, одни белые девки, размалеванные по всем правилам боевого искусства: глаза, веки, ресницы… белые девушки с либидо к услугам белых клиентов. Dios mío! Если добавить других цветов – черного, коричневого, желтого, – то произойдет натуральный взрыв! От заведения останутся одни сексуальные обломки, густо политые кровью.

– Как дела, ребята? – Из темноты материализуется рослый крепыш лет под пятьдесят, в уже знакомой рубашке поло с оранжевым логотипом на груди и бейджиком помощника менеджера. – У нас полно свободных мест… – Он вдруг осекается и пристально смотрит на Нестора, нахмурившись так, что его брови сошлись вместе, сдавив переносицу. – По-моему… я вас где-то видел?

:::::: Ютьюб, чтоб его! Даже восьмидневная щетина не спасает!:::::: Но, чисто тактически, Нестор наготове.

– Не исключено, – парирует он. – Вы давно здесь работаете?

– Давно ли я здесь работаю? – Вопрос явно кажется мужику дерзким. Он даже прикрыл один глаз. Прихлопнуть муху сразу или пусть дурочка пока полетает? Видимо, он остановился на втором, поскольку после зловещей паузы отвечает: – Года два, а что?

– Теперь понятно, – говорит Нестор. – Я частенько сюда захаживал с моим другом Игорем. – Он замечает, как напрягся Джон Смит. – Знаете Игоря? Русский. Вот с такими усищами. – Он еще раз изобразил пальцами соответствующую картинку. – Я не понимаю половины из того, что он говорит. А так классный парень. – Он улыбается и качает головой, как это делают, вспоминая старые добрые времена. – Он еще сюда заглядывает, не знаете?

– Если это тот, о ком я подумал, – сообщает несколько успокоенный крепыш, – то заглядывает.

– Да вы что! – Глаза у Нестора расширяются – вот так удача! – Может, он и сейчас здесь?

– Этого я не знаю. Я сам недавно пришел. – Помощник менеджера неопределенно машет рукой в сторону зала. – Свободных мест хватает. БУХ-бабах БУХ-бабах БУХ-бабах БУХ-бабах.

На бледном лице Джона Смита – волнение. Он играет желваками и закусывает губу.

– Я не уверен, Нестор, что тебе следовало упоминать его имя и говорить, что ты с ним знаком. А если этот Игорь через полчаса сюда заявится и этот тип ему сообщит, что про него спрашивали?

Нестор:

– Этот тип… Ты видел, что у него написано на бейджике? какой-то там помощник менеджера… Так вот, можешь мне поверить, он типичный вышибала.

Джон Смит криво улыбается:

– Это был просто розыгрыш или…

Нестор не дает ему закончить:

– Он узнал меня по Ютьюбу. Так что я должен был переключить его в другом направлении. Может, мне и не стоило упоминать Игоря, но теперь по крайней мере мы знаем, что он сюда захаживает.

Джон бурчит себе под нос, но достаточно громко:

– Об этом мы и так догадывались.

– Ладно тебе, Джон, осторожничать! Иногда надо отпустить вожжи.

Джон Смит отводит взгляд и молчит. Все это не радует. Глаза постепенно привыкают к темноте. И до них доходит, что светящееся пятно на дальней стене – это сцена. И шоу… в разгаре. БУХ-бабах БУХ-бабах БУХ-бабах БУХ-бабах. Перед подмостками – толпа мужчин (одни силуэты), кричащих, подбадривающих, улюлюкающих, как огромное экзотическое животное, извивающееся, дрожащее от похоти… и заслоняющее от них само действо. Из темноты появляется девица на пятнадцатисантиметровых шпильках, с белокурой гривой, в черных стрингах, едва прикрывающих лобок, в полупрозрачной, с длинным рукавом рубашке, практически открывающей грудь. Она дефилирует, можно сказать, у них под носом, ведя за руку молоденького англо лет двадцати пяти. Он в рубашке на бретельках – каково! – поверх замызганных джинсов и в бейсболке козырьком назад. И даже не пытается прикрыть восставший в штанах хер. Джон Смит столбенеет и смотрит как завороженный. Не спускает с них глаз, пока они не доходят до широкой двери, где стоит на страже вышибала. На двери – небольшая, но исполненная достоинства табличка «Коктейль-зал для приглашенных». Парочка уже скрылась за дверью, а Джон, как загипнотизированный, все сверлит дверь взглядом, точно это вход в знойный рай.

Нестор мотает головой:

– Послушай, Джон. Это стрип-клуб. Здесь ходят нагишом, это нормально. Но мы сюда пришли по делу. Нас интересует только одно тело – Игоря.

Постепенно их глаза привыкают к сумеркам, тянущимся до самых огней рампы… без партера. Зрители расселись, словно в шоуруме с потушенными лампочками… на кушетках, банкетках, канапе, за кофейными столиками, расставленными как попало… если, конечно, не считать барных табуретов, приставленных к сцене с одного боку.

Лавируя в сумерках, Нестор поражается количеству полуголых девиц, обхаживающих посетителей-мужчин. До аншлага, впрочем, далеко. «Горшочек меда» принимал в свои объятия женщин на любой вкус, но глаз Нестора в первую очередь останавливается на разгоряченных выпитым, готовых – вжик – расстегнуть молнию и скинуть на пол то последнее, что на них еще оставалось. И вот они одна за другой выуживают своих сидячих жертв и уводят к заветной двери, которая так заворожила Джона Смита. Прелестные шлюшки повсюду… Но где же Игорь?

Шоу закончилось. Как удачно – сразу освободились барные табуретки. Нестор со Смитом садятся перед самой сценой, словно за большой стол, на котором еще оставались сочные блюда… причмокни и ешь… всех подряд. Нестор разглядывает соседей. Невысокого полета птицы. Стрип-клуб не предполагает дресс-кода, но эти молодцы вовсе одеты в рубашки с коротким рукавом и футболки с разными надписями. У многих между пальцев зажаты купюры. Все разъясняется, когда официантки принесли напитки. Народ, хоть и простой, кидает на подносы однодолларовые бумажки. Такая зеленая метель. Нестор с Джоном заказывают пиво, больше для прикрытия. Девушка возвращается с двумя чашками и счетом на семнадцать двадцать восемь. Джон Смит, казначей, дает полусотенную. Официантка приносит сдачу: четыре пятерки, мелочь… и двенадцать одинариков с намеком, если они еще не врубились в протокол: все, что двигается, получает чаевые. Джон отдает четыре бумажки из двенадцати.

Голос ведущего – бог весть откуда доносящийся – жизнерадостно объявляет: «А сейчас, леди и джентльмены, встречайте аплодисментами… НА-ТА-ШУ!»

Жидкие аплодисменты, свист, БУХ-бабах БУХ-бабах БУХ-бабах, и вот уже обещанная Наташа закрутилась вокруг шеста в дальнем конце сцены. Как и ее предшественница – блондинка, к тому же хорошенькая… в глазах этой публики, как и Джона Смита, который не в силах глаз от нее оторвать. В отличие от «либидопокинутого» Нестора Камачо, тот приглядывается ко всем мужчинам, подходящим к сцене для лучшего обзора. «Наташа» в ярко-желтом обмундировании – такой детский игрушечный солдатик – с застегнутым на шее воротником кителя. Два ряда белых пуговиц обрываются в трех-четырех дюймах от голого пупка с пирсингом, блестящим золотым колечком. А еще тремя-четырьмя дюймами ниже начинаются трусики, едва прикрывающие бедра. Невообразимо длинные ноги заканчиваются желтыми «шпильками»… Все это Нестор видит краем глаза, так как постоянно вертит головой, выискивая черные вощеные русские усы. «Наташа» крутится так и этак, зажав шест бедрами. Вжик… Одним движением она расстегнула молнию на кителе, из-под которого выскочили грудки. Небольшие, но для этой публики в самый раз. Она посылает соблазнительные улыбки под БУМ та-та ХОП та-та ДУМ та-та, крутясь на шесте.

Наконец Наташа отрывается от шеста и идет БУМ та-та ХОП та-та ДУМ та-та прямиком к нашей парочке. Нестору не до нее. Он вглядывался в лица мужиков, которых похоть превратила в настоящих козлов. Ух ты… шестовичка-то наша… вжик!.. а молния на боку заела… никак не стянет трусы… «Наташа» дергает за кончик, БУМ та-та БУМ та-та БУМ та-та остановилась, выуживает одну ногу, потом вторую, БУМ та-та БУМ та-та звуковому ряду до нее дела нет… вышло не совсем ловко, зато поиграла на нервах! Толпа завелась… а под трусами ничегошеньки… даже никакой поросли… голый лобок… бразильская эпиляция… что называется, товар лицом. Что еще нужно толпе?

На ней остался только распахнутый желтый китель… вызывающими движениями она выпячивает свою пизду, потом вскидывает руки, и китель отлетает в сторону, ДУМ бум ТРАХ бум БАХ бум, она опускается на четвереньки прямо перед Джоном и ползает по сцене в чем мать родила… жопой кверху, как шимпанзе, смотри не хочу: промежность со всеми ее тайными складками, выступами и расщелинами, раздвоенные дыньки, соблазнительные губки, расщепленная лучина… вся мясистая арка. ТРАХ бум БАХ бум СВЕТ рампы БЬЕТ в точку СЛАДКУЮ точку МЯГКУЮ кочку МУЖИКИ наперегонки СУЮТ бумажки ПРОМЕЖ ягодиц… Джон Смит прибалдел… зенки таращит, рот разинут… Нестор изучает лица мужчин, толпящихся у сцены… вощеные усы… русские усы… остальное его не интересует. Здоровяк в форме водителя городского автобуса с насмешливыми выкриками «хей хей хей хей!», не способными скрыть возбуждения, через плечо Джона Смита сует сразу две бумажки между ягодиц. Вовремя вспомнив об операции «Прикрытие», Нестор из-за спины напарника просовывает три доллара… и вот уже сам Джон трепетной рукой, можно сказать набожно, как перед алтарем самого дьявола, вставляет долларовую купюру в «Наташино» межжопье БУМ ба бах БУМ ба бах БУМ ба бах TODO el MUNDO готовы вложить свой доллар в новоявленную недвижимость. Для того официантка и приносит сдачу мелкими купюрами, чтобы они оседали у нее на подносе… или в женском заду. Каждый, кому повезло оказаться на передовой, считает своим ДОЛГОМ заполнить эту ЩЕЛЬ. И пяти минут не прошло, а из нее уже торчит СТОЛЬКО бумажек, что красотка БУМ похожа на павлина с зеленым хвостом БУМ ба бах…

Когда музыка обрывается, она встречается взглядом с Джоном Смитом… глаза в глаза… стоя все так же на четвереньках… с грудью, болтающейся перед самым его носом… и подмигивает. Потом поднимается и уходит в глубь сцены, причем еще дважды, обернувшись, подмигивает. Прекрасная осанка. Королевская походка… не слишком быстрая и не слишком медленная. Само воплощение юной леди… вот только абсолютно голая… и беспорядочно торчащие ИЗ ЗАДНИЦЫ долларовые бумажки. Она даже не пытается вытащить их оттуда или просто обратить внимание на их существование. Это ниже ее достоинства! На полдороге купюры сами начали выпадать. Но с какой стати оглядываться на оставленный зеленый след? Тут же выскочили со швабрами и совками двое мелких – мексиканцы, мысленно сказал себе Нестор, – чтобы собрать долларовые бумажки, которые многие, отчаявшись дотянуться до заветной щели, просто бросают ей вслед.

Джон красный как рак. От смущения? Возбуждения? Остается только гадать. Поди пойми этих благовоспитанных американос. Нестору же в его Долине Теней не до шлюх с их долларовым поносом. А кто ж они еще – шлюхи, шлюхи, шлюхи. БУМ трах БУМ трах БУМ трах БУМ трах. Нестор толком на «Наташу» и не смотрит. Взгляд его скользит по лицам тех, кто все еще толпится возле сцены. Там, позади группы, что это за тип? Он присмотрелся к плотному мужику в наполовину расстегнутой черной рубашке, выставлющей напоказ мощную волосатую грудь. Усов не видать… так, неухоженная поросль, едва выходящая за пределы углов рта. Зато расстегнутая черная рубашка и откровенная демонстрация волосатой груди тут же напомнила фотографию Игоря из полицейского досье. Этот снимок Нестор помнит отлично: черная рубашка, буйная поросль, глубокие борозды, сбегающие от крыльев носа к нижней челюсти… и кривая усмешка – глядите, какой я крутой. Нестор наклоняется к Джону Смиту.

– Может, это мои фантазии… на настоящие его усы не тянут… но готов поклясться, что это Игорь!

Он снова поворачивается, чтобы показать, о ком идет речь… mierda!.. тип исчез.

Ай-яй! Их окружила стайка полуголых девиц. Блондинка – ох уж эти блондинки! – прильнула к Джону. Джинсовое платье на лямках, а верх напоминает нагрудник комбинезона, из-под которого в разные стороны торчат две сиськи, и при желании можно разглядеть складки под ними. Один рывок – и платье превратится в тряпичный комок на полу. Она жмет его ляжку – не иначе как вместо рукопожатия – и с многозначительной улыбкой говорит:

– Привет! Меня зовут Белинка. Веселишься?

Куда подевался этот тип? А, вон он… треплется с вышибалой. Что до Джона, то ему сейчас не до их миссии. Все его мысли заняты той, что овладела его бедром… вернее, ляжкой… Бледное лицо Джона Смита сделалось неправдоподобно красным. Вместо ответа он смог из себя выдавить лишь невразумительное «Ээээммм». Его замешательство приводит Нестора в восторг, но насладиться им в полной мере он не успевает… Ну, и где теперь этот тип? Еще секунду назад он там стоял!

– А как насчет повеселиться вместе?

Джон на мгновение теряет дар речи. Наконец в полном смятении выдавливает:

– Я… в целом не против…

Я… в целом не против… Лучше не скажешь! Но Нестору не до него. В любую секунду… он сканирует взглядом зал… в любую секунду… И тут уже на его ляжку ложится женская рука.

– Привет! Меня зовут Ниночка. Я вижу, ты…

– Привет, – откликается Нестор не глядя. Его по-прежнему больше интересует зал. – Откуда такое имя? – спрашивает он из вежливости.

– Русское имя, – отвечает. – Что ты там высматриваешь?

– Ты русская? Надо же! – Взгляд прикован к залу.

После паузы:

– Мои родители… Так что ты там высматриваешь?

– А выросла ты здесь?

Очередная пауза.

– Нет. В Хоумстеде.

Он мысленно улыбается.:::::: Первый раз сказала правду! В Хоумстеде такое дешевое жилье, что ни одна врушка не призналась бы в том, что она оттуда.:::::: Вслух он ничего не говорит.

Проститутке надоело. Дурака валяешь? Стебаешься? В эту игру можно играть долго. Ее рука скользит вверх по ляжке.

– А тебя как зовут?

– Рэй, – говорит Нестор.

– И часто ты сюда захаживаешь, Рэй?

Взгляд его блуждает в великолепной темноте ночного клуба.

– Какая у тебя, Рэй, большая шея! – И тут она схватилась за его гениталии… основательно, хотя и нежно. – Большая, толстая шея. И она растет на глазах. – «Ниночка» сопровождает сказанное игривой улыбкой. – Что думает наша шея насчет глубокого влажного поцелуя?

– Спасибо, нет, – ровно сообщает Нестор, почти не разжимая губ.

– Да ладно тебе. – Она принимается его массировать. – А то я не чувствую.

Нестор впервые на нее смотрит… и как! Полицейским взглядом.

– Я сказал «спасибо, нет», и это означает «спасибо, нет».

«Ниночка» поспешно убрала руку и заткнулась. А Нестор продолжает бдить. У дальней стены, там, где они с Джоном вошли в клуб… сердце скачет, как от электрического разряда…:::::: Это он! Возле барной стойки, в черной рубашке… на руке повисла девица… как будто они собрались на воскресный променад, вот только шлюшка едва одетая… и рядом дверь!::::::

Крутанувшись на табурете, Нестор спрыгивает на пол. «Ниночка» в страхе отшатывается и врезается в «Белинку», склоненную над ляжкой Джона Смита. Бумс! Обе девицы навзничь валятся на пол с задранными ногами. У Джона, в ужасе уставившегося на приятеля, отвисает челюсть.

– Он там! – шепчет Нестор. – Идет к выходу! Скорей! – бросает уже через плечо, поймав краем глаза оцепеневшую фигуру на табурете.

:::::: Беги!:::::: Легко сказать… среди беспорядочно расставленной и богато обитой мебели… среди мужиков, откинувшихся на мягкие спинки и вытянувших ноги… среди проституток с откляченными жопами, склонившихся над клиентами… и целой армадой низеньких кофейных столиков… надо скакать через ноги, лавировать между задами, перепрыгивать через столики… вперед!.. И он рванул… Мужики на плюшевых волнах дергаются… еще бы, личное оскорбление… они в ярости… а ведь это не самая интеллигентная публика в Майами!.. Где там черная рубашка и волосатая грудь? Смотрит на бегу.:::::: Он! Игорь! Только без роскошных усов!:::::: Полуодетая шлюха держит его под руку. Покидают мебельное царство, направляются к выходу!

Опередить… вопрос жизни. Он рванул… не посмотрев перед собой… и вдруг понял, что сейчас врежется… трое мужчин и две шлюхи, разделенные кофейным столиком… уже не затормозить… остается только перемахнуть через столик! Шлюху и толстяка – в разные стороны… «ЧЬОРТ!» – взвывает толстяк.:::::: Что за акцент? Старик, а как заголосил!::::::

– Пидор! – Это уже шлюха.

– Дерьмо! – А это сгорающий от вожделения мужик.

Все повскакали на ноги и орут:

– Засранец! Сука!

Засранец с зашкаливающим адреналином:::::: Это они обо мне?:::::: уже по ту сторону столиков и банкеток… в десяти метрах от двери… о черт!.. от двери отлепляется вышибала и направляется… ко мне!.. настоящий шкаф… широкое плоское лицо, как у туземца с острова Самоа… с ним не разминешься!.. Остудить его Полицейским взглядом?.. Они уже лицом к лицу, путь заблокирован…

– Куда торопимся, приятель? – И голос что надо.

Полицейский взгляд? Полсекунды на принятие решения. Не прокатило! Тяжелый случай. Может, один из наших, подрабатывающий на стороне? Еще не найдя нужных слов, решает вывернуть «крутого Нестора Камачо» наизнанку. Весь съежившись от страха и, показав пальцем в сторону гостиной, где случилась заварушка, срывающимся, взвинченным голосом кричит:

– Совсем озверели! Такая заруба! Чуть не убили!

Вышибала окидывает его взглядом. Не то чтобы поверил, но… сумятица в гостиной – это серьезно, а оттуда доносится: «ХЕР ПРОКАТИТ!»… «НЕ НАДО!»… «ДЕРЖИ ЕГО!»… «ДОЛБОЕБ!»… Крики тонут в общем гаме. Да уж, разворошил улей.

– Стой здесь! – командует Нестору вышибала и показывает на порог. – Не двигайся! – Руки в стороны, походкой большой гориллы он направляется на крики… настоящий громила… в пять шагов оказывается в гостиной и утробно рычит: – Ну! Что стряслось?!

– Этот ЗАСРАНЕЦ…

– МУДАК…

– ПИДОР…

Все разом орут, показывая пальцами вослед сбежавшему. Нестор заметался… прочь из логова сахарных кисок… и вдруг… вот же, прямо по курсу… черная рубашка!.. Игорь и его шлюшка остановились у двери, привлеченные кипешем у них за спиной.

– …сучонок…

– …и вот так двинул меня локтем!

– …вовремя отпрыгнул, а то бы он меня…

– …я не для того сюда пришел, чтобы терпеть от всяких…

– …на кой вас, козлов, сюда поставили, если эти придурки запросто сбегают…

Да там уже заруба! Лязг! Треск! Грохот!

:::::: Придурки? Я уже не один?::::::

– ТАК! А НУ ЗАТКНУЛСЯ! ИЛИ ТЫ У МЕНЯ СЕЙЧАС ЯЗЫК ПРОГЛОТИШЬ! ЕЩЕ ХОТЬ ОДИН НАЗОВЕТ МЕНЯ КОЗЛОМ…

Игорь…:::::: Он! Как пить дать!:::::: обхватил шлюху за талию… до выхода рукой подать… прислушивается к громкой гулянке… он в восторге… тянет девку на себя… на себя, на себя… а та улыбается… она не против, совсем, совсем, совсем не против ПЛЕТЬ ПЛОТЬ ПЛЕТЬ ПЛОТЬ ПЛЕТЬ ПЛОТЬ ПЛЕТЬ ПЛОТЬ Что это с ним? Да он же пьян! Стой, стой там! Нестору надо преодолеть десяток метров до заветной двери… он летит сломя голову… ОПОЗДАЛ! Игорь, если это был он, и девка скрылись за дверью. ¡Coño! Нестор замирает как вкопанный. Все-таки помешали!.. Но почему бы не войти внутрь? При ближайшем рассмотрении и двери-то нет. Еще три шага – и глухая стена. Входи на здоровье, вот только куда? Он озирается. ¡Coño! Вышибала возвращается на боевой пост.:::::: И как же мне попасть внутрь?:::::: Нестор озирается. В трех метрах от него… женская жопа! Шлюшка склонилась над мужчиной на диванчике… из ее коротеньких розовых шортиков вываливаются ягодицы… такое нижнее декольте, как выражается Джон Смит. Ну точно: торчат, словно большие сиськи. Блузка без рукавов из розового люрекса… на плечах – кружавчики… на спине – два овальных выреза… а это еще зачем? Чтоб видели, что на ней нет лифчика? Остается только гадать… Торс слегка повернут… рука лежит на мужской ляжке.

Сейчас не до реверансов. Нестор нагнулся рядом, пустив в ход наисладчайшую улыбку.

– Салют! Извини, если помешал, но как ты насчет лэп-данса? Хочу – не то слово!

Не выпуская ляжку, девица повернула лицо к Нестору… полувопросительно, затем скептически… защитная реакция. Брюнетка с крашеными светлыми прядками. Неважно, как ты оказалась в «Горшочке меда», главное – быть блондинкой! Мы дадим тебе русское или эстонское имя, а от тебя требуются белокурые волосы, сексапильность и бесстыжая дырка.

Кажется, слышно, как стучит арифмометр в девичьей головке: 0, 1, 1, 0, 0, 0, 1, 0.:::::: Я пытаюсь столковаться с этим типом на диване… с виду богатенький… но пока не дозрел… а тут нарисовался новенький… аж весь горит!.. с виду приличный… молодой, горячий… 0, 1, 1, 0, 0, 0, 1, 0 щелк щелк щелк:::::: В ее глазах и изгибе губ появляется что-то озорное. Она почти прижимается к Нестору щекой и низким, но довольно приятным голосом говорит:

– Сказать, какие мужчины мне нравятся? Заводные! Может, я зря… – С этими словами она запускает свободную руку ему между ног, словно не желая отпускать… совсем… а вторую убирает с ляжки несостоявшегося клиента. Нестору послан месседж: «Я твоя!» Барышня встает, рука выскальзывает. Мужик глядит на незваного гостя в изумлении. Нестор знает, что не имеет права ни словом, ни жестом выдать себя… свою истинную сущность. Девушка хватает его за руку и ведет мимо главного входа. Вышибала – вновь на боевом посту, придирчиво оглядывает Нестора с головы до ног, но теперь тот – под патронажем законной проститутки, и его статус сомнений не вызывает. Они огибают глухую стену и оказываются в узкой, как пенал, тусклой раздевалке с множеством кабинок, таких дешевых выгородок с клеенчатыми шторками в коричневую полосочку вместо дверей и рыжевато-коричневым казенным ковролином, который даже топор не берет. Не бог весть что, скорее потуги на дизайн. БУМ бахи, барабанившие по ушам в общем зале, в этом тесном пространстве с низким потолком и полным отсутствием окон ласкают слух. В коротких паузах между БУМАМИ и бахами можно расслышать человеческие звуки, не слова, а звуки… из разных кабинок… ууууу ааааа ооооо ммммм айййй… издаваемые исключительно мужчинами… мужские стоны, лишь изредка сливающиеся в подобие слов… ооода иииище двайдвайдвай… и снова переходящие в ууууу ааааа ооооо ммммм айййй. Нестор вслушивается с острым интересом.

Девушка одаривает его самой похотливой улыбкой из возможных, и из ее уст вытекают слова, на которые как будто нанесли смазку:

– Тебя как зовут?

– Рэй, – отвечает он. – А тебя?

– Ольга.

– Ольга… Сегодня здесь столько русских. У тебя совсем нет акцента.

Следующая реплика звучит как ключи от рая:

– Я русская по матери, а выросла здесь. – Губами девица изображает экстаз. – Ты, наверно, в курсе… эээ… правил. Простой лэп-данс, когда не трогаешь, двадцать пять. Если трогаешь – дороже… смотря где. В любом случае деньги вперед. Тебе простой лэп-данс, Рэй?

– Ага! То, что надо! – Он выуживает из кармана двадцать пять баксов… деньги Джона Смита… которые она тут же засовывает в боковой карман розовых шортиков.

– О’кей… спасибочки.

С этими словами «Ольга» берет его за руку и ведет в кабинку с отдернутой шторкой. Сюда смогли всунуть только кушетку (рама, матрас, полосатое желтовато-коричневое покрывало)… пластиковое кресло с темно-коричневой подушечкой… без подлокотников… такую же табуретку, тоже с подушечкой… а в глубине – полочка из огнеупорного пластика и раковина с двумя кранами, а под ней двустворчатый шкафчик… Еще до того как «Ольга» задернула шторку, Нестор услышал неожиданно громкие экстатические стоны мужчины, перемежающиеся выкриками: «Блядь… блядь… блядь… блядь… бллядь…» А затем и женские, не столь громкие, но все же различимые среди этого бум-траха… аааааа… учащающиеся… аааа… аа… Конвульсивный женский вздох, переходящий во всхлипы, их перекрывает «блядь», и «ёпт», и «о боже»… Под занавес это уже напоминало оперную арию.

Одним движением «Ольга» отшвыривает блузку, демонстрируя вывалившиеся груди. Радостной улыбкой Нестор дает ей понять, что он в восторге, а сам уже слегка отдернул шторку, чтобы лучше слышать голоса из соседних кабинок. Какой-то клиент возмущается:

– Почему я не могу в тебя войти? – И, видимо, на ответные слова шлюхи: – Ты меня тут своими правилами не заморачивай!

Еще один клиент чем-то зацепил оргазмирующего, потому что тот вдруг окрысился:

– Ты, червяк! Ты с кем разговариваешь? – Он явно пьян и говорит с сильным акцентом.

– Да что ж ты за жопа такая? – слышится в ответ.

Пьяный за словом в карман не лезет:

– Где тебе понять! Ты в земле ковыряешься, а я художник!

Издевки, презрительное шипение, саркастические реплики.

– Не веришь? Мои картины висят в музее!

– Эй, а ну заткнитесь! Чего вы разорались?

Это в коридор вошел вышибала, и, похоже, настроен он решительно. Свара мгновенно закончилась.

Тут подает голос гологрудая «Ольга»:

– Рэй, ты чё там застрял? Кто-то смерть как хотел лэп-данс!

– Само собой, – отвечает Нестор, – просто я тут кое-что услышал.

«Ольга» молча на него вылупляется.

:::::: Вылитый Игорь, только усы подкачали. Русский акцент. Картины в музее. Чего тебе еще надо?!::::::

За шторкой – Джон Смит. Что это с ним? Фонарь под глазом. Синий блейзер выпачкан, на лацкане – большое влажное пятно.

– ¡Dios mío! Что случилось?

– Я побежал за тобой… и они решили отыграться на мне.

Нестор присвистывает.

– Я слышал в гостиной какую-то разборку, и вышибала пошел на крики, но мне и в голову не пришло, что это из-за тебя. Видок у тебя тот еще. Ты в порядке?

– Ничего, выживу… так бы и придушил троих мерзавцев. А ты как… разобрался?

– Это он.

– Уверен?

– Джон, уйдем от греха подальше, и я все объясню.

Вознесенная до уровня четвертого этажа горящая вывеска «Горшочек меда» создает эффект слегка электрифицированных сумерек. Но двум сыщикам этого хватает, чтобы вести наблюдение из «камаро» за входом в клуб и за парковкой, стоило Нестору поднять на пару дюймов специальный отражатель на ветровом стекле. Это техническая новинка, только что поступившая в их подразделение. ¡Coño! Все словно сговорились, чтобы заставить его заново пережить день, когда они с Эрнандесом вели наблюдение за наркопритоном в Овертауне.

Нестор припарковал машину перед магазином видеострелялок BoosterBuster через дорогу, сейчас, около трех ночи, закрытым. Джон Смит, призванный вести себя как солдат, дергается. Что, если Игорь ушел, воспользовавшись черным ходом… или как постоянный посетитель решит заночевать в клубе?.. Может, есть девочки, готовые всю ночь его развлекать?.. может, то, может, это… Но Нестор, с его опытом работы в группе захвата, хорошо усвоил правило: умей ждать. Ты и твой командир, уняв сердечный колотун, должны выработать оптимальный план действий и строго его придерживаться… как тот же Эрнандес спланировал засаду перед наркопритоном… ¡Coño! Опять двадцать пять! Тьфу, засело в голове.

Вот только сейчас он поджидает добычу на пару с Джоном Смитом, а это тебе не сержант Эрнандес.

– А если он не поедет домой? – сомневается Джон. – Если он поедет к своей девушке? Что тогда?

– Может, и есть такие, кто проводит в стрип-клубе целую ночь, а с утра пораньше едет к своей девушке, но вообще-то это маловероятно. Он производит довольно жалкое впечатление. Человек, чей идеал любви – «Горшочек меда».

– Девушка – это так, для примера. Что, если…

– Слушай, Джон. Вариантов полно. И что с того? Да ничего. Надо исходить из того, что может случиться, и действовать соответственно. Ночка для нас выдалась удачная. Мы вышли на этого типа. Теперь мы точно знаем его в лицо.

– Не понимаю, как ты его вычислил.

– Черная рубашка, расстегнутая на груди. Та же, что на оперативной фотографии. Он провел пять или шесть часов среди проституток. Сомневаюсь, что он в состоянии тащиться в Уинвуд в такую рань. Поглядим, куда его теперь понесет.

Джон Смит с выдохом откидывается в пассажирском кресле и закрывает глаза.

Получасом позже из клуба выходит крепыш в черной, расстегнутой на груди рубашке, демонстрируя могучую поросль. Нестор толкает напарника в бок:

– А вот и наш клиент!

Джон, сползший в кресле, таращится на Игоря Друковича.

– Опа! Да он еле на ногах стоит.

Мужчина берет курс на автостоянку. Нестор, не включая фар, запускает двигатель.

Не проходит и минуты, как Джон голосом заговорщика спрашивает:

– Что он делает? Может, там есть другой выезд?

Тянутся минуты. Наконец со стоянки выезжает здоровый «Вольво вулкан». Пристально вглядевшись, Нестор различает волосатую грудь. Спокойно, словно нехотя, начинает сворачивать рефлектор со словами:

– Сказать, какой смерти я больше всего…

– Газанул! – кричит оторопевший Джон.

– …боюсь? Что меня переедет «Кадиллак эскалада» или «Вольво вулкан». Уж не знаю почему…

– Господи, он уже сворачивает, а мы еще даже не…

– …но есть в этом что-то унизительное.

– Нестор!

– Спокуха. Вот повернет, тогда включу фары и сяду ему на хвост. А то еще заподозрит хвост.

– Но он же скроется!

– Пять секунд. Ну вот… свернул. Смотри…

Нестор включает ближний свет и медленно выруливает на дорогу… вдавив в пол акселератор, лихо мчится мимо «Горшочка меда» и в одну секунду добирается до поворота… тормозит… а вот и «Вольво вулкан», метрах в пятидесяти. Кажется, вот-вот канет во тьму… задние фары ни с какими не спутаешь… огромные, на полметра выше обычных и светят как-то по-особенному. Нестор держится на почтительном расстоянии, но так, чтобы не терять «вулкан» из виду. Игорь едет на восток, однако через полмили сворачивает налево и берет на север по шоссе А1 вдоль побережья. Машин здесь хватает, так что можно сесть на хвост, не опасаясь обратить на себя внимание. Мелькают зеленые дорожные указатели. Места поначалу знакомые… Майами-Гарден-драйв… северо-запад 192-й стрит… 203-я стрит… Авентура… Голден-Бич… ипподром в Галфстрим-Парк… Они проезжают большой русский ресторан «Татьяна», и тут «вулкан» уходит влево по широкому бульвару… в полутьме мелькают новые русские названия… Академия Кировского балета… Санкт-Петербургские русские и турецкие бани… Успенский культурный центр с фасадом, напоминающим витрину магазина… «Тату Вадима»… «Маникюрный салон и спа Иваны». Игорь едет все дальше на запад. Куда его черт несет?

Вдруг они словно очутились в чужой стране. Пейзаж в ночи, едва различимый во мраке, то и дело прорезаемом светом встречных фар да придорожными фонарями на высоченных металлических столбах, кажется призрачным и неузнаваемым. Всё, кроме «Севен-илевен», кажется безжизненным: «Заправка и регулировка»… «Салон для домашних питомцев»… «Международная блинная»… «Стейкхаус Спэнки»… «Пасторский дом для пожилых»… парикмахерская… «Барбекю и гриль»… супермаркет для животных… пиццерия… «Эпплби»… «Венди»… «Фитнес-клуб Десото Люка», состоящий из двух безликих строений… еще один ресторанчик «Севен-илевен»… паркинг с выставленными на продажу «Тойотами», слабо подсвеченными фонарями… домик для завсегдатаев игры в бинго…

– Где мы едем? – спрашивает Джон Смит.

– Округ Броуард, – поясняет Нестор, – точнее не скажу. Так далеко в эти края я еще не забирался.

– Как странно! – Джон непривычно оживлен. – Знаешь почему? Мы с тобой попали в удивительное пространство под названием… Соединенные Штаты! Уже не Майами, чувствуешь? Этот русский приведет нас в настоящую Америку!

Нестор задумывается, нет ли в озвученной концепции антикубинского душка, хотя минуту назад он тоже чувствовал себя инородным телом. Впрочем, Джон Смит – такой же иностранец. Он ведь то самое существо, о котором в Майами все слышали, но никто не видел… WASP… белый англо-саксонский протестант. Умом Нестор понимает, что шутка Джона Смита об «удивительном пространстве под названием Соединенные Штаты», в сущности, безобидная. Но чисто эмоционально она ему не нравится.

«Вольво вулкан» с пылающими задними фарами уходит все дальше и дальше на запад. За окном машины малоэтажные многоквартирные кирпичные дома… «Хэмптон-корт… к услугам пожилых».

– «К услугам пожилых»! Как тебе это нравится? – Джон Смит оборачивается к Нестору.

Приходится сделать над собой усилие, чтобы не выразить чувств. Поди объясни. Живость этого периодисты начинает его раздражать. За ней скрывается превосходство. Смит выводит «концепцию» из такой ерунды, как это захолустное шоссе! «Мы с тобой попали в удивительное пространство под названием… Соединенные Штаты». Нестор так не умеет. Он всегда проходится в чужой адрес… или собственный. Может, все дело в образовании? Смит учился в университете с громким именем… Йель… И тут Нестор испытывает глухую ненависть к университетам с громким именем. Все они фуфло, если вдуматься… или не фуфло?..

«Вулкан» уходит все дальше и дальше на запад, пока в местечке под названием Уэст-Парк не сворачивает направо, после чего по узкому шоссе катит на север… мимо «Утопии»… мимо Довилльского аббатства… все тех же малоэтажных кирпичных строений… мимо хосписа и дома престарелых…

– Всё по теме, – бормочет Нестор.

– Давит на психику, – откликается Смит.

Тут Игорь поворачивает налево и берет курс на запад.

– Куда его, к черту, несет? – недоумевает Нестор. – В Эверглейдс?

«Вольво вулкан» ныряет под заграждение флоридского платного шоссе, едет еще немного на запад, а потом сбрасывает скорость и выруливает на что-то вроде подъездной дорожки. Еще не видя домов впереди, Нестор и Джон Смит понимают, что́ это. Метров за пятьдесят они видят искусственное озеро… свет от фар позволяет разглядеть бьющие посредине фонтаны…

Чуть притормозив, Нестор проезжает мимо.

– Что ты делаешь? – спрашивает Смит.

– Не хочу садиться ему на колесо, – отвечает Нестор. – Развернемся и подъедем с другой стороны.

С первого взгляда они понимают, что перед ними – типовой дом престарелых. Металлическая табличка на столбе возле подъездной дорожки гласит: «Альгамбрские озера». С одной стороны открывается большая автостоянка, забитая машинами и скудно освещенная горсткой фонарей на высоких опорах. Сюда-то «вулкан» Игоря и въехал. Перед ними – многоквартирные дома, два мрачных трехэтажных кирпичных куба… крошечные балконы и вращающиеся стеклянные двери внизу – вот и все изыски… Ни тебе кустиков или иных садоводческих украшений, ни даже заурядной пальмы.

– Ну и что это за хрень? – Джон Смит кивает на табличку.

– На месте разберемся.

Нестор съезжает на обочину, разворачивается… и так газует, что голова Джона откидывается назад… и тут же сбрасывает скорость на подъездной дорожке. А вот и «Вольво вулкан»… занял свое место на стоянке. Задние фары выключены, но свет в салоне еще горит.

– Я проеду мимо, – говорит Нестор. – Не смотри в его сторону. Будем ехать медленно, как бы в поисках парковочного места.

Они еще не добрались до цели, как открылась дверца и из «вулкана» показалось грузное тело… Игорь.

– Не смотри, – повторяет Нестор. – Только краем глаза.

Сам он не включил даже периферическое зрение. Подобравшись к ближайшему строению, они видят открытый проход, этакий туннель, и тусклый свет в дальнем конце.

– Там, наверное, двор, – предполагает Джон Смит.

Нестор разворачивается и медленно едет мимо следующего ряда машин. Когда они поравнялись с «Вольво вулканом», свет в салоне уже не горел.

– Он пойдет в дом, – говорит Джон.

– Что это у него в руках, большое и плоское?

– Похоже на портфолио. Ну, знаешь, с работами художника.

– Я сделаю еще один круг, а ты следи за ним.

Нестор неторопливо разворачивается и едет назад с другой стороны.

– Направляется к проходу, – комментирует Джон.

Нестор успевает поймать глазами спину Игоря, скрывшегося в туннеле. «Камаро» тормозит посреди парковки.

– Че ему здесь надо? – спрашивает Нестор. – Это уже почти Форт Лодердейл… какое-то захолустье. Ничего не понимаю. Говоришь, у него в Уинвуде студия?

– Даже не студия, а полноценная квартира, и довольно приличная. Многие успешные художники все бы отдали за такие хоромы.

– Не по-ни-ма-ю, – повторяет Нестор.

– И что нам теперь делать?

– А что мы можем? Разгуливать ночью по дому?

Свет от фар на стене… молчание… Потом Джон Смит:

– Вернемся утром, дождемся его появления и тогда решим…

Снова молчание. В полосу света от фар почему-то попадают окружающие автомобили. Парковка забита. «Камаро» уже почти десять лет на ходу, сейчас двигатель работает вхолостую, и Нестор обращает внимание на вибрацию шасси.

– Уже светает, – замечает он. – Он не похож на человека, который, проведя полночи в стрип-клубе и хорошо там набравшись, встанет в шесть утра. Ты видел, как он забрал из машины свое барахло? На краткий визит не похоже.

– Хм. Пожалуй, – соглашается Джон. – Не мешало бы нам переодеться. Когда мы туда войдем, – кивает в сторону туннеля, где недавно скрылся Игорь, – мы должны иметь приличный вид. У тебя есть пиджак?

– Пиджак?.. Ну да… от синего костюма.

– Отлично! Сделай одолжение, надень костюм и какие-нибудь кожаные туфли.

– Я даже не уверен, впору ли он мне. Я ведь его купил… года три-четыре назад.

Нестор словно заново переживает леденящие кровь подробности. Мать привела его в «Мейсис», в отдел готового платья… и вот он стоит перед зеркалом, как манекен, а мать с продавщицей обсуждают на испанском, где надо выпустить, а где ушить… к нему почти не обращаются… Мать спрашивает: «¿Cómo te queda de talle?»[36] Продавщица на это отвечает: «Dobla los brazos y levanta los codos delante…»[37] – а у него в голове одна мысль: «Только бы его сейчас не увидел кто-то из знакомых!»

– Еще до твоего прихода в полицию? – улыбается Джон.

– Да, пожалуй.

– Ты уж, Нестор, постарайся. Как-нибудь влезь.

– Ты еще галстук меня попроси надеть, – замечает он не без сарказма.

У Джона загораются глаза.

– А у тебя есть?

– Ну вообще…

– Надень! Я тоже надену! Мы должны выглядеть серьезно. Здесь живет пожилой контингент, который нас просто не поймет, если мы заявимся в таком виде, будто собрались в стрип-клуб. Даже Игорь с его мозгами набекрень нас не поймет. Мы теперь с тобой серьезные люди!

Сплетни

Семью с половиной часами позже, в десять тридцать утра, Нестор и Джон Смит… или, лучше сказать, Джон Смит, сидящий за рулем, и его напарник… опять въезжают на стоянку «Альгамбрских озер», на этот раз – на новехоньком сером «Шевроле акценте» Джона. Журналист считает неприличным парковаться среди бела дня рядом с неприметными машинками пожилых жильцов. Его «акцент» – мускулистое спортивное авто с вызывающе мощным двигателем, которое выставило бы свое рыло перед этой серой массой и прорычало: «Я молодой да ранний! А вы что-то имеете против?» Джон не позволяет себе никакого хамства. Он выразился взвешенно и обтекаемо, но в это солнечное утро Нестора раздражают его хорошие манеры… среди прочего. Сидя в кондиционированном коконе, они медленно подкатывают к дому, где вчера скрылся Игорь. В бесстыдно ярком свете здание оказывается еще более невзрачным с неухоженной голой землей по периметру. А ведь когда-то, надо думать, здесь все зеленело буйным цветом. По краям парковки кое-где еще сохранились пальмы… где пара, где тройка, но в основном по одной. Напоминает ощерившийся рот с отдельно торчащими зубами. Деревья чахлые, листья в красно-коричневых пятнах. Железные балкончики на фасаде и раздвижные двери из алюминия, кажется, вот-вот рухнут вниз.

– А «вулкана»-то нет на месте! – восклицает Джон.

Оно и к лучшему. Прежде чем встретиться с ним лицом к лицу, следует больше узнать о клиенте, например, что он здесь делал прошлой ночью… что унес в дом и куда это потом делось.

Смит разворачивается в конце ряда и паркуется в дальнем отсеке для гостей. Они выходят из машины. Нестор кипит. По настоянию Джона он влез в костюм и нацепил галстук. Пиджак, как он и предполагал, мал. К тому же Джон настоял, чтобы он прихватил с собой устройство – двадцать три на восемь на три сантиметра – для замера шумов, которое пришлось запихать во внутренний карман пиджака. Если их появление вызовет у кого-нибудь вопросы, он вытащит прибор. Тесный костюм с выпирающей массивной штуковиной – лучше не придумаешь!

Еще не сделав первого шага, Нестор чувствует намокший воротничок рубашки и растекшиеся полукружья пота под мышками, проступающие через пиджак. Костюм, галстук, черные «коповские» туфли из кожи… гуахиро, ни дать ни взять. А вот Джон Смит в своем светло-сером костюмчике по фигуре, белой рубашечке, синем галстуке с традиционным аккуратным рисуночком и в стильных узеньких туфельках – хоть сейчас на танцпол, явно как рыба в воде… пижон хренов.

– Нестор, ты прям как с картинки! – словно нарочно поддевает Джон. – Если б ты знал, как тебе идет костюм, ты бы только так ходил!

Ишь, бодрячок. Нестор выставляет средний палец. Но Джон в такой эйфории, что только закатывается от смеха. Небесный свод превратился в раскаленный голубой плафон. Они прошли каких-то тридцать метров, а с Нестора уже градом катит пот. Тишина на стоянке такая, что слышны их шаги по асфальту. Парковка забита под завязку. Тут с ворчливым бухтением, свидетельствующим о барахлящей трансмиссии и требующем замены клапане, появляется белый микроавтобус. Его бока сверкают на поворотах, как крылья пеликана в полете. Автобус останавливается от них неподалеку. На крыше, от края до края, аршинными буквами – «Шопинг!». Судя по всему, спецтранспорт, развозящий стариков по магазинам. Выскакивает водила, молодой худощавый англо… загорелый!.. кожа словно дубленая. Обходит автобус и выпускает старушек, которые, судя по возбужденным голосам, не чувствуют ни малейшей усталости.

– …какая распродажа… я ничего подобного…

– И зачем я купила сразу четыре? Вот, ты посмотри…

– …а я даже не использовала все купоны…

– Лимонную меренгу через полчаса? Ты шутишь!

– … ага, только одна кассирша, и очередь выстроилась на целый…

– «Внимание, покупатели!»… через каждые две минуты… у меня разыгралась такая мигрень…

– …подталкивают тебя, подталкивают… ни стыда ни совести…

– …в «Уолгринсе», скажу я вам, выбор гораздо больше!..

– Меренга за одиннадцать долларов и пятнадцать центов? Да я за эти деньги пойду выпью свои таблетки!

Все это под музыку… синкопы… клинк клинк… дзын дзын дзын… Старухи тащатся к дому, многие на алюминиевых ходунках… клинк клинк… дзын дзын дзын… по асфальту. Всего двое старичков. Половина дамочек – с полными пакетами… «Уолгринс»… «Уолмарт»… «СиВиЭс»… «Уинн-Дикси»… «Маршаллз»… «Джей Си Пенни»… «Чико»… «Гэп»… «Мейси»… «Таргет»… «ШопРайт»… «Банановая республика»… Домой! С трофеями! Округлившиеся горящие глаза охотников.

– Что такое меренга? – спрашивает Нестор.

– А фиг ее знает, – в ответ. – Пусть разойдутся по квартирам, а тогда уже пойдем мы.

Как скажешь… репортер. Всю операцию разрабатывал он, Джон Смит, взявший на себя роль командира. Возможно, на этой территории ему и карты в руки. Вообще-то Нестор сомневался, но он сильно зависел от Смита. Где взять другого союзника? Ладно, пускай делает по-своему.

И вот они стоят перед домом. Наконец Джон знаками велит достать шумомер. Обливающийся по́том Нестор вынужден признать правоту напарника. Деловые костюмы… прибор… никто не примет их за подозрительных бродяг, шныряющих возле дома престарелых. Если двое мужчин так одеты в дикую жару, значит, они здесь по серьезному поводу.

В одиннадцать тридцать, по мнению Джона Смита, – удачный момент. Парадный вход, который трудно назвать входом в обычном архитектурном смысле, представлет собой десятиметровый проход между соседними зданиями. Слава богу, никакой консьержки или привратника. Они проходят насквозь и оказываются перед квадратным внутренним двориком. Как и внешний, он служит бесплодным напоминанием об утраченном рае, где росли пальмы, кусты и цветы… а в самом центре, в небольшом бассейне, пускает вверх хилую струю старый фонтан. На уровне второго и третьего этажей по всему периметру двора тянутся галереи, а на первом каждая квартира обзавелась задним крыльцом. На случай сломанного лифта. Все три этажа соединяет наружная лестница.

– Мы поднимемся лифтом на третий этаж, – сообщает Джон, описав траекторию указательным пальцем, – а затем пешком спустимся во двор, хорошо?

Поднимаются наверх, потом выходят на наружную лестницу и тут слышат назойливый механический шум. В дальнем конце галереи черный уборщик в форме чистит пол мощным пылесосом. Снизу доносится цоканье ходунков. Где-то рядом – громкие вопли «ящика». Больше ни души, никто не вышел погреться под жарким полуденным солнцем. Джон Смит медленным шагом идет мимо жилых квартир по наружной галерее, и следом за ним – Нестор со своим «ультразвуковым локатором».:::::: Я похож на здешнего техника?:::::: Кто-то прибавил громкость телика, так что стало слышно каждое слово. «Он же был ее гастроэнтерологом в течение пяти лет!» – театрально восклицает молодая актриса, персонаж очередной мыльной оперы. – А теперь он ее любит и при этом раздвигает ей ягодицы во время колоноскопии? Ох уж эти мужчины… – Последнее слово она повторила несколько раз на все лады. – То, что у них происходит ниже пояса, – это отдельная песня!» Рядом с дверью на полу стоит чугунная лягушка, выкрашенная в салатный цвет. Огромная и, наверно, тяжеленная. По обе стороны от двери – небольшие окна. Нестор с журналистом не стали в них заглядывать. Следующая квартирка ничем не отличается от первой, разве что там смотрят ситком с наложенными взрывами притворного смеха… а вход охраняет чугунный пещерный житель, похожий на гориллу. Пожалуй, потяжелее лягухи. Из следующей квартиры… что это? «Дискавери»?.. доносится рычание, да не одного льва, а целого прайда! От рыка вкупе с ревом пылесоса Нестор чуть богу душу не отдал. Рядом с дверью – здоровый горшок с красной геранью… которая при ближайшем рассмотрении оказывается ненастоящей. Из-за этой какофонии Джону приходится наклониться к самому уху напарника.

– Ты присматривайся к этим… штуковинам… перед каждой дверью. Может, по ним догадаемся, где живет художник?

Нестор кивает. Ему уже обрыдло выслушивать указания. Кого этот парень из себя строит? Великого детектива?

Они проверяют еще две квартиры… с тем же успехом. Джон Смит снова тянется к уху напарника.

– Первый раз вижу, чтобы телевизоры включали так громко! Они что, все глухие?

– Они ж на ходунках. Кому и быть глухими, как не им!

Нестор говорит без тени улыбки. Смит улавливает резкость тона, но явно не понимает его причины, и Нестору становится стыдно. Здесь, на галерее, так шумно, что они даже не услышали, как к ним приблизились две старушки. Одна так сгорбилась над своим ходунком, что голова оказалась на уровне грудной клетки Нестора, а глаза у нее без остановки слезятся. Остатки крашеных волос взбиты пучочками, чтобы создать впечатление густой поросли, но между ними откровенно просвечивает голый череп. Нестор чувствует жалость и внезапное желание взять старуху под свое крыло. Вторая благодаря трости держится прямо. Ее седые волосы поредели так сильно, что с одного боку образовалась проплешина. Зато она полнее и может похвастаться большим круглым лицом. А еще она не робкого десятка. Подошла к Джону Смиту со словами:

– Я могу вам помочь? Кажется, вы что-то ищете?

Это было сказано… тоном школьной директрисы. Джон выдал в ответ что-то несусветное… Гуннар Гертер?.. и, показав на Нестора, добавил:

– А это мой техник, мистер Карбонелл.:::::: мой техник!:::::: Мы замеряем уровень шума.:::::: ишь, залебезил!:::::: – и Смит показал на дозиметр в руках напарника.

– Ха! – Сардонический смешок. – Шум? У нас? А по-моему, так его мало. Вам напомнить, кто способен производить шум? Живые люди.

Джон Смит рассмеялся.

– Не знаю, не знаю. Наш прибор показывает высокий уровень. – Показывает на ревущий пылесос в отдалении и на соседнюю квартиру, откуда несутся громкие шоу. Очередной вопрос «Кто вас послал?» или «Вы, собственно, откуда?» он предупреждает: – Кстати, может, вы внесете ясность. Нам очень нравятся эти скульптурки. Здесь случайно не живет художник, который изготовляет их своими руками?

Сгорбленная старушка презрительно фыркнула.

– Живет тут один, называющий себя художником! – Голос у нее неожиданно пронзительный и сильный. – Что он там делает, лично я ни разу не видела. Главным образом отравляет атмосферу. Запахи из его квартиры ужасные, ужасные. Так вы из «Окружающей среды»?

О чем это она? Нестор было напрягся, но Джон Смит незамедлительно реагирует:

– Да-да.

– Ну наконец-то! – восклицает дородная старуха с тростью. – Три месяца мы жаловались на этого типа, и все без толку. Оставляем запись, но никто не перезванивает. У вас там, наверно, не автоответчик, а мусорный пакет цвета сами знаете чего.

Сухонькая старушка перебивает:

– Лил, пошли. В столовой мерингу дают.

– Эдит, меринга – это танец. А тут лимонная меренга.

– Да знаю я, знаю. Если мы опоздаем, то на нашу долю ничего не останется, а ее дают только сегодня.

– Можно подумать, к нам каждый день приходят из «Окружающей среды»! Не переживай, Далия оставит нам пару кусочков. В сумочку спрячет. Оооо! Слышите? – Дородная показала пальцем вниз.

Оттуда послышалось нарастающая дробь, цок цок цок цоканье ходунков, еще более громкое, чем при высадке десанта из микроавтобуса. Вся эта рать куда-то страшно спешила.

– Это не считая тех, кто, как Ханна и мистер Каттер, выстроился перед столовой за полчаса до открытия в ожидании меринги, – добавила Эдит.

На этот раз дородная, которую звали Лил, не поправляет подругу. Все ее внимание обращено на Джона Смита.

– Оттуда так… воняет… даже здесь слышно. Чувствуете? Вдохните! Да нет! Как следует!

Под ее напором Нестор тоже втянул носом воздух… Запах приятный, ничего необычного. Тут подает голос сухонькая Эдит:

– Мой врач считает эти пары токсичными! Если вы не в курсе, что это значит, посмотрите в словаре. Вот почему я плохо ем и плохо сплю. Врач каждую неделю в два раза увеличивает мне дозу рыбьего жира. У меня даже волосы пропахли этой дрянью.

– И где эта квартира? – спрашивает Джон.

– Аккурат под моей, – Лил показывает пальцем перед собой. – Так что вся эта вонь идет ко мне… ничего не помогает!

– Ко мне тоже, – добавляет Эдит, – но у нее еще хуже.

Джон Смит обращается к Лил:

– А вы пробовали поговорить с ним об этом?

– Пробовали? Да я ночевала у него под дверью. Надышалась! И хоть бы раз при мне вошел или вышел. Наверно, он делает это под покровом темноты. И в столовой я его ни разу не видела. Но шаги я хорошо слышу. Никто не знает его телефона, мейла. Я уж и звонила ему в дверь, и стучала… хоть бы что. На письма тоже не отвечает. Вот я и стала вам названивать, да только от вас толку, как от порося на Пейсах. Думаете, мы с ней одни мучаемся? Да он всех затравил. Уж лучше ядовитый газ или ядерная радиация. Хорошо, что мы все вышли из детородного возраста, а то бы младенцы рождались однорукие, или безносые, или с языком, не достающим до зубов, или с прямой кишкой в грудной клетке, объяснялись бы с помощью ушей, разговаривали через пупок, а думали бы мозгами, расположенными в мягком месте. Не верите? А вы с ним сами поговорите. Давайте, попробуйте.

Джон Смит и Нестор в некотором замешательстве переглядываются.

– Я даже имени его не знаю, – признается Джон.

– Его зовут Николай, – сообщает Лил. – Фамилия на «К», а потом сплошная каша: «в-к-з». Как будто несколько машин столкнулись на перекрестке.

Смит и Нестор снова смотрят друг на друга. Николай? Не Игорь?

– Не будете ли вы так любезны проводить нас до его квартиры? – обращается Смит к дамам.

– Ха! Им нужен провожатый! – фыркает Эдит. – У вас что, носа нет?

– Вот именно. Ну да уж ладно, я вас провожу, – вызывается Лил. – Зря, что ли, мы вас так долго дожидались!

Все четверо, включая Эдит с ее – цок цок – цокающим ходунком, спускаются лифтом на второй этаж, и Лил ведет их по наружной галерее к квартире «Николая». Перед дверью – двухфутовая железная статуя мужчины с простертой в виде приветствия рукой. Смит шепчет Нестору на ухо:

– Председатель Мао. Только он был не такой статный. Странноватый он, этот Игорь.

:::::: Откуда он знает такие вещи?::::::

Пахнет здорово, это правда, но не сказать, чтобы неприятно, думает Нестор. Скипидар. Ему всегда нравился этот запах… но, конечно, если дышать парами каждый день с утра до вечера, то и рехнуться можно. Смит прошелся в одну сторону… в другую… и вернулся к заветной двери.

– Да, запашок везде чувствуется, – замечает Джон. Обращается к Лил: – Прежде чем что-то предпринять, нам надо попасть внутрь и установить причину. Как это сделать? Есть идеи?

– У менеджера – ключи от всех квартир.

– Как его найти?

– Ха! – Это уже Эдит. – Его здесь не бывает!

– И где же он?

– Без понятия! Его замещает Филлис. Ей это нравится. «Душечка-благодушечка» – так я ее называю.

– А кто такая Филлис?

– Квартиросъемщица.

– Квартиросъемщица замещает менеджера?

– Да он так только называется, – встряла Лил. – А на самом деле… вроде суперинтенданта, по нью-йоркским понятиям. Привратник с громким именем.

Тут, впервые за все время, подает голос Нестор:

– Вы из Нью-Йорка?

Вместо Лил отвечает Эдит:

– Ха! Да мы все оттуда – из Нью-Йорка, с Лонг-Айленда… Весь город уже сюда перебрался. А вы думали, здесь живут одни флоридцы?

– Значит, у Филлис есть ключи?

– Если у кого-то есть ключи, то у Филлис, – подтверждает Лил. – Позвонить ей? – Она уже вытащила мобильный.

– Конечно! – говорит Смит.

– Она не верит, что ему уже есть пятьдесят пять. Я о Филлис, – уточнила Эдит. – Он все-таки иногда захаживает в офис, так что она знает его в лицо. У него во-от такие усища! Купить квартиру в этом кондоминиуме можно, только если тебе уже пятьдесят пять и у тебя нет детей и домашних животных.

Тем временем Лил отворачивается для конфиденциального разговора. Нестор слышит только отдельные фразы:

– Не упади со стула… Здесь эти, из «Окружающей среды»… – Потом закрывает свой мобильный и, развернувшись, сообщает Джону: – Сейчас поднимется! Она тоже не поверила, что к нам пришли из «Окружающей среды».

В считаные минуты появляется высокая сухопарая старуха и с вытянутым лицом смотрит на пришельцев. Лил их представила. Слава богу, запомнила выдуманную Нестором фамилию, Карбонелл, поскольку сам он ее благополучно забыл. Оскал на лице Филлис сменяется презрительной улыбкой.

– Прошло всего три месяца, и вот вы здесь, – констатирует она. – Это у вас, чиновников, называется «быстрая реакция».

Джон Смит закрывает глаза, растягивает губы в кислой улыбке и начинает кивать, как будто говоря: да, да, мне тоже больно, я вас отлично понимаю. Затем глаза открываются, и он произносит с максимально возможной искренностью:

– Но уж если мы пришли, то пришли. Вы меня понимаете?

Нестора передергивает.:::::: Что он несет?:::::: Вот что значит быть репортером: двоемыслие, ложь «от чистого сердца». Однако его слова, видимо, немного успокаивают Филлис, потому что она окидывает их взглядом с уже вполне умеренной дозой презрения и, достав ключ, отпирает дверь.

Они попадают в маленькую грязную кухню. В раковине – груда сваленных как попало тарелок с остатками еды, ножей и вилок, ложек, скопившихся, верно, за неделю. Столики возле мойки и пол – в засохших пятнах и разных ошметках. Мусорное ведерко набито отходами (к счастью, уже ссохшимися) так, что не закрывается крышка. С учетом общего разложения скипидарный запах, если на то пошло, очищает воздух.

Филлис проводит их в гостиную. У дальней стены, перед раздвижными стеклянными дверями, стоит старинный мольберт темного дерева. Рядом – длинный рабочий столик с выдвижными железными ящичками, заваленный тюбиками, тряпицами и бог знает чем, да батарея банок из-под кофе с торчащими элегантными рукоятями кисточек. Мольберт и столик стоят на заляпанном красками куске брезента размером два на два. Других покрытий в комнате нет… голый, давно не мытый деревянный пол. То ли студия, то ли склад… картонные коробки и всякое оборудование, сваленные в беспорядке у стены… рулоны холста… еще коробки, большие и при этом совсем плоские… Нестор смекает: для обрамленных картин, не иначе… проектор для слайдов на металлической подставке… осушитель воздуха… и снова банки и коробки… Все это Нестор охватывает одним беглым взглядом… Внимание остальных привлекло нечто другое. На противоположной стене висит в два ряда дюжина картин. Женщины хихикают.

– Эдит, ты погляди, – замечает Лил. – Оба глаза с одной стороны, а какой шнобель! Ну? Ты такое видала? У меня семилетний внук лучше рисует. Он что, не знает, где у человека глаза?

Женщины засмеялись, и Нестор – с ними. На картине изображен мужчина в профиль – жирный неуклюжий абрис – с нелепым носищем. Глаза съехали набок. Руки как две рыбины. Ни намека на светотень или перспективу. Только жирные неуклюжие черные контуры, заполненные однообразными цветами… без всяких попыток добиться яркого эффекта.

– А рядом! – продолжает Лил. – Четыре уродки! Ты только глянь на их носы… от лба до подбородка… а ноздри как двустволка, из которой тебе сейчас снесут башку!

Новый взрыв хохота.

– А это! – подхватывает Эдит, показывая на картину, состоявшую из дюжины вертикальных цветовых полос, к тому же неровных. – Как будто протекло.

– Называется «картина»! – подает голос Филлис. – Я думаю, он просто смывал краску с кисточек.

Сказано в ее стиле, совершенно бесстрастным тоном. Филлис никогда не шутит, но на ее слова откликаются дружным смехом. Всех очень развеселил ненормальный русский, возомнивший себя художником.

– А вот! – Это уже Эдит. – Дурачок начал рисовать крест, вышло ни то ни сё, тогда он хлопнул себя по лбу… «блин!»… – тут она шлепает себя по лбу ладонью, – и, махнув рукой, замазал все белой краской. Всё лучше, чем дурацкий крест!

Женщины заразительно захохотали, и Нестор не удержался, тоже хмыкнул. Вот какие-то ленточные черви, повылезавшие из клозета… или руки, как веточки спаржи… а вот какая-то пирамида из очищенных раковин устриц… а под ней – вдумайтесь! – какая-то штука под названием «Привязанный к Кольюру». «Привязанный» означает, что надо вымазать холст клеем, а затем высыпать на него побольше конфетти… Картина готова! А как вам это лоскутное одеяло, где все вкривь и вкось… или кувшин пива и разрезанная пополам курительная трубка… или парочка алюминиевых нюшек с прикрученными сосками… или троица мужиков, тоже алюминиевых, поедающих игральные карты… Они уже хохочут до слез и закатывают глаза так, что видны одни белки. Опирающаяся на трость Эдит умудряется топотать в пароксизме необузданного веселья. Даже непроницаемая Филлис не выдерживает и в какой-то момент прыскает: «Ханннннк!»

– И этот художник вот такое малюет? – возмущается Лил. – На его месте я бы тоже сидела как мышка и не высовывалась!

Новый взрыв смеха. Даже Нестор, обязанный как профессионал сохранять серьезность, совершенно растаял. Он проверяет реакцию Джона… никакой. Весь в себе. Достал записную книжечку на спиральках и затейливую шариковую ручку и что-то пишет, поглядывая на картины. Нестор подходит к напарнику.

– Джон, ты чего делаешь?

Тот, словно не слыша, вынимает из внутреннего кармана пиджака портативную камеру и фоткает картины одну за другой. При этом он расхаживает среди бабок, как будто их нет. Лил наклоняется к уху подруги и тихо говорит:

– Шишка!

А Смит проходит мимо, не отрываясь от объектива. Он словно в трансе. Поравнявшись с Нестором, даже не поднимает головы. Стоя спиной к женщинам и глядя уже в блокнот, он вполголоса спрашивает:

– Ты знаешь, что висит на этой стене?

– Каляки-маляки из детсада?

– Перед тобой два Пикассо, Морис Луис, Малевич, Кандинский, Матисс, Сутин, Дерен, Делоне, Брак и два Леже. – Перечисляя, Смит впервые встречается с ним взглядом. – Нестор, смотри хорошенько. Перед тобой целая дюжина превосходных, искуснейших подделок, лучше которых ты нигде не увидишь. Расслабься, «Николай» тут ни при чем. Тут поработал настоящий художник. – И Джон со знанием дела подмигивает.

:::::: Пошел ты знаешь куда. Тоже мне детектив нашелся.::::::

На всякий случай Магдалена пришла в офис на час раньше, в семь утра. Сидела в своей белой униформе, как окоченелый труп… ну, не совсем. Сердечко у трупа билось с частотой сто ударов в минуту, близкой к тахикардии. Она готовилась к худшему.

Обычно «худшее» появлялось в семь сорок, за двадцать минут до открытия, чтобы ознакомиться с житьем-нытьем своего первого пациента. Он не раз повторял: каким же нужно быть слабаком, чтобы плакаться врачу, выйти на сцену в роли трагической звезды перед единственным зрителем… да еще выложить за часовой спектакль пятьсот баксов, хок-хок-хок, хынк-хах-хахх!

Но сегодня утро необычное. Сегодня она должна это сделать. Она говорит себе снова и снова: скажи «нет»! Какой смысл тянуть? Сделай это! Скажи «нет»!

В обычное утро они приезжали в офис, сидя рядом в его белом «Ауди»-кабриолете с откинутым верхом, и плевать он хотел на ее прическу… а еще раньше принимали душ в раздельных ванных, которыми он так гордился, и завтракали вместе.

Она не заготовила никакой речи – попробуй угадай, в каком он будет духе, усталый или раздраженный. Ей вспомнились слова Нормана про макаку-обоссываку. Он рассказал эту историю применительно к ведущему Айку Уолшу из «60 минут». Мораль, в общем, простая: подави макаку, прежде чем она на тебя усядется. И эта притча – все, что у нее есть? Сердце заколотилось еще пуще. Норман скрутит ее в бараний рог. Мало того что здоровяк, еще и вспыльчивый. До сих пор, правда, он себе грубостей не позволял… А минуты тикают…

Надо успокоиться. Она старается не думать о Нормане с его неустойчивым характером и гипертрофированным эго. Сосредоточиться на внешних деталях… рабочая кушетка, затянутая белой чистой простыней… серо-бежевый стул для пациентов, получающих укольчик из серии «скажем похоти “нет”»… некоторые, впрочем, ростом выше среднего, вроде Мориса Флейшмана, предпочитали садиться на край кушетки.:::::: Магдалена, ты опять?!:::::: А как не думать о Нормане, если ты вспомнила Мориса, одного из главных воротил в Майами? Завидев его, люди скачут козликами, готовые на все, лишь бы ему угодить… предлагают лучшее место… поддакивают каждому его слову… подхихикивают любой его фразе, мало-мальски похожей на шутку…

…а Норман водит его, как собачку на поводке. Внушил, что только он, Норман, доктор медицины, способен вывести его из порнотупика. Морис согласился, чтобы врач сопровождал его на светские тусовки, где собирались сливки общества. Магдалена и раньше это подозревала, но теперь-то знает наверняка: Норман делает все, чтобы его пациент никогда не соскочил с этой иглы. Вспомни, как он тыкал Мориса носом в картины на «Майами-Базеле»?.. Ему позарез нужно, чтобы пациент оставался беспомощным… Морис открывал двери, закрытые для обычного любителя порнухи.

Она решила быть сильной и сказать Морису всю правду…

…И тут щелкает замок… парадная дверь. Все верно, на часах – семь сорок.:::::: Я посылала ему эсэмэски, что заночую дома… «дома», ну, в нашей с Амелией квартире. А почему, собственно, я не могу проведать подругу, узнать, как у нее дела? Что-то я не помню разговоров, что мы поженимся… Стоп!.. Разве тебе могла прийти в голову мысль связать свою судьбу с этим извращенцем?.. Только не вздумай его так называть… Хватит! Все заготовки можно сразу выбросить. Помни одно: ты не позволишь ему вытирать о себя ноги…::::::

Снова щелк… это он вошел в офис. Сердце Магдалены скачет как бешеное. Вот уж не думала, что здесь можно расслышать шаги. Хотя… пол бетонный и поверх положен обычный ковролин. Приближающиеся шаги Нормана все отчетливее, подошвы скрипят. Она приказывает себе сохранять спокойствие и невозмутимость. Застыла, как смертник в ожидании казни… квяк… квяк… квяк… все ближе…:::::: Не сиди так, словно тебя приковали наручниками к стулу и ты смирилась со своей участью.:::::: Она встает и подходит к бежевато-серому шкафчику… здесь все было выдержано в бежевато-серых тонах… где они держат шприцы и дозы антилибидной сыворотки, и начинает их перекладывать, изображая занятость… шворх… шворх… шворх… Должно быть, он уже стоит в дверях, но она решила не оборачиваться. Проходит несколько секунд… ничего. Казалось, миновала вечность.

– Э… доброе утро, – звучит голос, который нельзя назвать ни дружелюбным, ни враждебным. Такая комнатная температура. Она разворачивается, изобразив на лице удивление… и тут же об этом жалеет. Почему она должна удивляться?

– Доброе! – отвечает Магдалена.:::::: Блин! Получилось чуть выше комнатной температуры.:::::: Вообще-то ей не хотелось добавлять теплоты и дружелюбия. Норман кажется гигантом. Он в рыжевато-буром костюме, которого она раньше не видела, белой рубашке и коричневом галстуке с вызывающе колоритными гоблинами… целой дюжиной, съезжающей на лыжах по крутому склону. Он молча улыбается, показав два передних зуба. Она успела их хорошо разглядеть, прежде чем он с ухмылкой говорит, возможно, не без иронии:

– Я не был уверен, что сегодня тебя увижу.

– А где же мне быть? – Фраза задумывалась как легкая и непринужденная, но прозвучала с вызовом.

– Ты уже забыла? А кто меня вчера продинамил? И довольно грубо.

– Грубо? – переспрашивает Магдалена. – Что ты имеешь в виду? – Странное облегчение: признаться в том, что ты искренне не понимаешь, о чем речь.

– Могла бы по крайней мере сказать, что собираешься улизнуть.

– Улизнуть? – Возмущение. – Я тебе послала эсэмэску!

– Ну да, в десять вечера. Жалкая эсэмэска. – Норман, кажется, заводится. – Почему ты не позвонила? Боялась, что я отвечу? А когда позвонил я, твой мобильник был выключен.

– Амелия рано легла спать, и я боялась ее разбудить.

– Виртуозно.

«Виртуозно»? В смысле «здорово»? Это комплимент или…

– Норман, зря ты… так.

– А ты когда легла спать, дорогая? И где, если не секрет? Или ты опять скажешь «зря я так»?

– Я тебе уже объяснила…

– Твои объяснения ничего не объясняют. Не лучше ли сказать честно, чем морочить мне голову всякой хуйней?

– Не употребляй этих слов, пожалуйста. Раз ты настаиваешь, я скажу тебе, чего прежде не говорила. Ты способен заполнить комнату так, что в ней не остается воздуха.

– Хо-хо. «Заполнить комнату так, что в ней не остается воздуха!» Как изящно мы заговорили! И как прикажете понимать сию метафору?

– Что значит мета…

– Метафора? Мне показалось, что у нас литературный дискурс. Объяснить слово «дискурс»? Ладно, заменим на «диспут». Тебе не надо объяснять значение слова «диспут»?

Он задирает верхнюю губу, обнажив передние зубы. Оскаленный зверь. Магдалена его боится, но еще больше ее пугает перспектива макаки-обоссываки, способной учинить над ней расправу. Вон как взъярился. Она оглядывается. Еще нет восьми. Вряд ли кто-то может их сейчас услышать.:::::: Да не бойся же ты! Смелее, ну!:::::: И слышит слова, слетающие с ее губ:

– Ты просил честно сказать, что произошло. Ну ладно. Дело… в тебе. Ты заполнил сексом все пространство… вместе со мной… вот так… – Она провела по горлу ребром ладони. – Я не о радостном сексе. Об извращенном. Как ты мог привести Мориса на эту неприличную выставку и спокойно смотреть, как он выбрасывает миллионы на покупку откровенного порно, которое сделал этот Джед Как-там-его! Как ты мог рваться на оргию под названием «Регата на День Колумба», мало того, еще и меня туда затащил! Как я могла согласиться в самом начале наших отношений на гнусную роль: постучаться «по ошибке» в твой гостиничный номер с черным фи… фибергласовым чемоданчиком в руке, чтобы ты «взял меня силой», как ты выразился, сорвал одежду, вывернул стринги и грубо вошел в меня сзади! Как я могла все это позволить, а потом два дня убеждать себя в том, что это и есть «сексуальная свобода»! Свобода… о боже… si ahogarme en un pozo de mierda es la libertad, encontré la libertad[38].

Норман молчит. Таращится на Магдалену так, будто она, киллер-каратист, только что всадила ему в кадык два пальца, и вот он пытается понять – за что. Наконец он говорит, тихо так, с чуть оттопыренной верхней губой, но уже без улыбки:

– То есть до сих пор ты копила, а тут… Что это вообще за ёбтвоюмать?

– Я тебе объяснила…

– Ну да, ты ж у нас такая фифа. Сказать тебе? С твоей рафинированностью только отсасывать. Как в прошлый раз!

– Ты сам попросил: «Скажи честно…»

– По-твоему, это честность? А по-моему, клиническое состояние!

– Чего-чего? «Клиническое состояние»? Это что, диагноз? Уж не Морису ли ты его поставил? «У вас клиническое состояние». Скажи прямо, ты не хочешь, чтобы он выздоровел, да? Хочешь, чтобы у него там все гноилось? А иначе как ты пройдешь с випами в арт-салон и кто тебя прокатит на гоночной яхте к Фишер-Айленду и сводит в закрытый клуб Chez Toi, где нужна аккредитация?

– Ты!..

– Тебе мало быть известным телешмоктором! Нет, тебе еще подавай уважение! Тебе надо быть…

– Ах ты, сучка такая!

– …своим в светском кругу! Чтобы тебя приглашали на все вечеринки! Поэтому ты будешь твердить Морису про его «клиническое состояние» до скончания…

Норман издает животный рык и – Магдалена даже не успевает ничего понять – хватает за предплечье, рвет вверх и не то шепчет, не то рычит:

– Сказать тебе твой диагноз?.. Сучка… сучка – вот ты кто!

– Прекрати! – вскрикивает Магдалена. Ей страшно. В нем проснулся зверь… это уже рукоприкладство… «Сучка!» – дергает в одну сторону… «Сучка!» – в другую… «Сучка!» – Она визжит, как, кажется, еще никогда не визжала.

– Прекрати!

Норман крутит головой, словно что-то ищет глазами.:::::: Мерзавец! Хочет убедиться, что нет живых свидетелей!:::::: Хватка на мгновение ослабла, Магдалена вырвалась… визжа, визжа, визжа под звериный рык: «Сучка, ах ты, сучка!» она несется к дверному запору, он – следом… и вот уже перед ней автостоянка, залитая солнцем, и машины, снующие в поисках свободного места… Кто-то кричит ей: «С вами все нормально?» – и, не дождавшись ответа, отворачивается, но все же это отрезвляет Нормана. Даже сексуально помешанный медведь с гипертрофированным апломбом не отваживается открыто набрасываться, как псих, на голосящую девушку вдвое моложе его. И все же она припускает прочь, лавируя среди автомобилей и пригибая голову, чтобы этот бешеный потерял ее из виду… ловит ртом воздух… сердце вот-вот выпрыгнет из груди… на нее впервые повеяло смертью.:::::: Куда бежать? Только не на съемную квартиру… сразу найдет… зверюга!::::::

Вот и ее машина… присела на корточки, нашарила ручку двери…:::::: Забраться внутрь! Запереться!:::::: Вдруг ее накрывает горячей волной, и мозг словно ошпаривает. Сумка! Она так стремительно убежала, что оставила в офисе сумку… а там пульт, там ключи от машины и от квартиры… кредитные карточки… кэш… мобильник… и, ко всему прочему, водительские права, ее единственное удостоверение личности, если не считать паспорта, запертого в квартире, от которой у него теперь есть ключи! В его руках – вся ее жизнь, даже косметика… Сколько можно так сидеть на корточках? Он ведь отлично знает ее машину и может в любую секунду…

Магдалена, пригнувшись, семенит к дальнему выезду со стоянки, но даже там она не рискует выпрямиться во весь рост. На нее поглядывают… Молоденькая медсестра в белом перебегает от машины к машине, согнувшись пополам! Это она так торопится на ланч или у нее что-то с головой? Тогда ей самой требуется неотложная помощь.:::::: Ну, что вы на меня уставились!::::::

Очередной полдень в Майами. Бледно-голубой, раскаленный добела небесный купол пышет жаром и слепит глаза шопоголиков на Коллинз-авеню, оставляя им жалкую тень, которую они и разглядеть-то не могут, так темны их крутые солнцезащитные очки… Но тут происходит такое, от чего хочется разуть глаза. Молодой мужчина в джинсах и белой рубашке пристроился в узенькой полоске тени от здания и перевернул над головой пластиковый пакет из магазина. Из пакета вываливается еще один, вместе с белым полотенцем. Мужчина торопливо накрывается полотенцем, весь, до самых плеч, а сверху натягивает оба пакета. После чего вслепую достает из кармана джинсов мобильник и засовывает внутрь. Что все это значит? Городской сумасшедший? Из-под самодельной конструкции слышен рингтон: «Caliente! Caliente крошка». А затем мужчина глухо говорит: «Камачо».

– Ты где? – спросил его сержант Эрнандес. – Под матрасом, что ли?

– А, это ты, Хорхе! Слава богу. Секундочку. Подожди, я сниму… Так лучше?

– Вроде ничего. Слышу уличное движение. Ты где?

– На Коллинз-авеню. Я накрыл…:::::: Только не говори «голову», а то он решит, что ты ку-ку.:::::: накрыл мобилу… пусть думают, что я не выхожу из дома.

– Ага, я тоже так поступаю, – сказал Эрнандес. – Вообще, пора им понять: стационарным телефоном уже никто не пользуется… Ладно, неважно. Слыхал новость?

– Нет… Может, не надо? Последний раз, когда ты мне позвонил с новостями…

– Тебе, я думаю, это будет интересно. Они отпустили наших наркодилеров! Большое жюри присяжных не нашло состава преступления.

– Да ладно!

– Полчаса назад. Весь Интернет бурлит.

– Не нашло состава преступления… Но почему?

– Догадайся с трех раз.

Нестор хочет сказать: «Из-за твоих человеконенавистнических выкриков», но сдерживается. Ограничивается коротким:

– Из-за нас?

– Молодец! С первой попытки. Как могут они осудить двух истинных джентльменов из Овертауна, которых задержали полицейские-расисты? Правильно! Они даже не пригласили нас в качестве свидетелей!

Пауза. Нестор в растерянности. Он пытается вычислить возможные последствия. Наконец говорит:

– То есть суда не будет? Так?

– Так. Если тебе интересно мое мнение, я даже рад. Не хочу, чтобы какой-то адвокатишка задал мне вопрос: «Сержант Эрнандес, вы сами как оцениваете степень своего расизма? Как высокую, низкую или среднюю?»

– А как к этому отнесутся в нашем департаменте?

– В нашем департаменте скажут: «Два озлобленных фанатика развалили дело в суде. На кой черт нам нужны эти паразиты?» Притом что без нас у них не было бы никакого дела. Но кто обращает внимание на такие мелочи?

– Я думал, консультации присяжных считаются закрытыми.

– Вот именно… считаются. От них ждут вердикта: «виновен» или «не виновен». Но если посмотреть телевизор… присяжные, несмотря на запреты, могут встретиться с обвиняемыми. И, судя по всему, встретились. Короче, мы в жопе.

– А тебе из департамента кто-нибудь звонил? Участковый капитан или еще кто?

– Пока нет, но позвонят… можешь не сомневаться.

– Не знаю, как ты, но лично я не могу ждать, пока упадет топор, – сказал Нестор. – Надо что-то делать.

– Ну давай. Назови мне один шаг, который бы не усугубил ситуацию.

Пауза.

– Дай подумать. – Единственное, что сейчас приходит ему в голову: Жислен, Жислен, Жислен… Не потому, что она может подтвердить как свидетель: все, что он говорил про бугая в наркопритоне, было сказано в обстоятельствах, близких к критическим. Нет, перед ним просто всплыло чудесное бледное личико. – Я разыщу того, кто снял на мобильник это видео, и мы покажем первую часть. Пусть знают, что там на самом деле случилось.

– Ты уже искал.

– Что-нибудь нарою. Хорхе, я выстрою нашу защиту, вот увидишь.

– Отлично, отлично, – безнадежно говорит Эрнандес, так, что ясно: он думает, что имеет дело с наивным младенцем. – Только держи меня в курсе, ладно? А то нароешь чего не надо. Врубаешься? Нам, считай, еще повезло. Дело это гребаное закрыли. Значит, не надо сидеть в суде и выслушивать про себя всякую хуйню… а потом получить от начальства пинок под жопу. Усек?

– Усек, – вторит Нестор без выражения, а сам думает:::::: Да, ты мастер вешать лапшу на уши. Себя так утешай, ведь это ты наговорил тогда лишку. Лично я не собираюсь прыгать в твою могилу.:::::: Почему-то снова вспомнилась Жислен. Он мысленно видит ее в «Старбаксе», эти чудесные скрещенные ножки… легкая и изящная, хочется сказать, французистая ляжка… и коленка на коленке. А вот о потаенных глубинах он как раз не думал… как-то они ему не представлялись. Наконец говорит: – По правде, Хорхе, я не очень понимаю. То, что суда не будет, для меня слабое утешение. Лично я бы предпочел, чтобы суд состоялся. Я бы выложил на стол все аргументы, и я это сделаю, так или иначе.

– Ты не врубаешься: оттого что ты «выложишь на стол все аргументы», ничего не изменится. Только еще хуже получится.

– Может, ты и прав, – соглашается Нестор. – Но я не могу сидеть сложа руки… Это все равно что сидеть на электрическом стуле и ждать, когда включат рубильник. Хорхе, я должен что-то предпринять!

– Ладно, амиго, только ты…

– Я буду держать тебя в курсе, – сообщает Нестор. – А сейчас мне надо идти.

И жмет на «отбой», даже не попрощавшись.

Унижение № 1

Амелия вся съежилась, словно вросла в мягкие складки единственного кресла в квартире… юбочка, если это слово здесь вообще уместно, задралась так, что Магдалена в первую минуту приняла ее за длинную рубашку. Застать подругу в подавленном состоянии – какое разочарование!:::::: Ты-то чего так терзаешься?:::::: Магдалена очень рассчитывала, что подруга, всегда такая веселая и трезвомыслящая, вникнет в ее проблемы. На всякий случай она тоже «принимает позу» на стуле. Сидит очень прямо, в шортах и футболке. Она бессознательно драматизирует обоснованность своего права на сочувствие: задрала повыше одну ногу и уперлась пяткой о край сиденья, а колено обхватила обеими руками, словно это последний друг, который у нее остался.

– Извини, но ты ошибаешься, – возражает Амелия. – Мы с тобой находимся не в одинаковом положении. Одно дело, когда бросила ты, и совсем другое, когда бросили меня.

– Но я же этому не радуюсь! – в сердцах восклицает Магдалена. – Я в ужасе! Видела бы ты его лицо… господи боже мой!

Амелия поводит бровями, словно говоря: «Ты пытаешься делать из мухи слона».

– У него было лицо, как у… у… у… дьявола! Он все время орал: «Сучка… ты сучка!» – ты бы слышала…

Подруга перебивает:

– И ты так расстроилась, что не пойдешь вечером на свидание к своему олигарху. Было бы о чем говорить! Реджи даже не счел нужным повысить голос. Разговаривал со мной, как босс с простым клерком: «К сожалению, вы нам не подходите. Вы не виноваты, однако нам придется с вами расстаться». Примерно так он и выразился. «У нас ничего не получится» – его слова. После двух лет вместе! «У нас ничего не получится». Как это понимать, а? И добавил: «Не твоя вина». Ну-ну… отлично… сразу поднял мне настроение. Ему потребовалось два года, чтобы сделать два вывода: «У нас ничего не получится» и «Не твоя вина».

:::::: Амелия, черт бы тебя подрал! Тоже мне пуп земли!:::::: Магдалена предпринимает новую попытку вернуть разговор в правильное русло:

– Ко всему я осталась без денег! У него мои кредитки, чековая книжка, вся моя наличность, водительские права! Еще повезло, что у меня было кое-что при себе. Едва хватило на то, чтобы поменять замки!

– И что он, по-твоему, будет с этим делать? Совершит покупки на тыщу баксов, пользуясь твоей кредиткой? Украдет машину? Вломится сюда среди ночи? Так ты уже поменяла замки. По-твоему, он так на тебе помешан, что из мести пожертвует карьерой? Ты, конечно, розанчик, но что-то я не заметила… – Мысль повисает в воздухе. – Кстати, кто он, твой олигарх, с которым у тебя сегодня свидание?

– Его зовут Сергей Королев.

– И чем он занимается?

– Вроде… инвестирует. Правильное слово? Я не в курсе. Знаю только, что он коллекционирует искусство. Подарил изобразительному музею картины на семьдесят миллионов, и они сменили вывеску на Музей Королёва. Помнишь? Про это много говорили в телевизоре.

Она тут же жалеет о такой прямолинейности. Подруга убивается из-за своего Реджи, а ей тут сообщают, что у кого-то через пару часов свидание с настоящей звездой.

– Что-то такое вспоминаю.

Пауза. Не удержавшись, Магдалена откровенничает:

– Помнишь вечер в Chez Toi, когда ты одолжила мне свое бюстье? Там я с Сергеем познакомилась… и он взял мой номер телефона. До этого я один раз видела его… на выставке, с другими бизнесменами. Как видишь, бюстье оказалось не такой уж плохой идеей! Не бойся, больше не попрошу. Не хочу, чтобы он думал, будто я каждый день так расхаживаю. А вот очередной твой совет мне бы пригодился.

Амелия рассеянно смотрит в сторону. Меньше всего ее радует мысль снова выступить в роли кутюрье перед выходом подруги в свет. Наконец, не встречаясь с ней глазами, она спрашивает:

– Куда он тебя ведет?

– Большая вечеринка на… я там никогда не была… на Стар-Айленде, что ли. В чьем-то доме.

На губах Амелии – сардоническая улыбка.

– Магдалена, ну ты даешь! То у тебя ужин в Chez Toi, о котором ты раньше не слышала. То ты идешь на вечеринку в «чей-то дом». Стар-Айленд, чтоб ты знала, знаменит самыми дорогими поместьями… ну еще Фишер-Айленд.

– Я не знала.

Подруга меряет ее взглядом, смысл которого остается Магдалене непонятен. Такой… пристальный взгляд. Амелия снова говорит:

– Ну что, сладкая папайя, ты собираешься потом предложить себя на десерт?

От неожиданности Магдалена сбрасывает на пол согнутую ногу, готовая то ли к схватке, то ли к бегству.

– Амелия! Что еще за вопрос?!

– Вполне практический. Мужчины в определенном возрасте полагают, что это украшает первое свидание. «Af lojate, малышка! Преподнеси себя на блюдечке!» Сколько раз я шла на это только потому, что Реджи ждал от меня… Называется «отношения». Когда я слышу это дурацкое слово, так и хочется сунуть в рот два пальца.

– Никогда не видела тебя такой… подавленной, Амелия.

– Что тебе сказать? Я никогда не была в такой ситуации. Эта сволочь… Нет, Реджи не сволочь, я бы с радостью вышла за него замуж. Надеюсь, ты никогда не окажешься в моем положении.

По щекам потекли слезы, губы задрожали. И это – стойкая, сильная Амелия! Магдалене становится не по себе. Да, подругу обидели:::::: Интересно, что на самом деле стряслось у них с Реджи?:::::: но она всегда шла на всех парусах… и чтобы вдруг сломаться и начать себя жалеть. Если бы она сейчас окончательно раскисла и разрыдалась, Магдалена просто не выдержала бы. Сидеть и смотреть, как подруга разваливается на глазах… Амелия, которой она всегда восхищалась! Старшая, образованная, умная…

Пошмыгав носом, Амелия как-то собирается. Нет, слезы не высохли, но она может выдавить из себя улыбку.

– Извини.

Снова на глазах слезы…:::::: Возьми себя в руки, подруга!:::::: Ну вот, слава богу. Новая улыбка выходит почти бесслезная.

– Сегодня у меня выдался не лучший день. – хмыкает Амелия. – Чем могу, помогу… Погляди в шкафу. Там у меня висит новенькое черное платье вот с таким… – она показала на себе декольте чуть не до пупа. – Мне оно тесновато, а тебе будет в самый раз.

:::::: Какая самоотверженность! Парение духа! Выход в астрал! Вот оно, счастье!:::::: Магдалене, конечно, неведомы такие выражения, как «парение духа» или «выход в астрал», но они в точности соответствуют тому, что она вдруг испытывает. Она чувствует… даже не чувствует, а видит, как утопает в кожаном пассажирском кресле цвета беж, а ее уносит вдаль шикарный спортивный автомобиль… Одновременно она парит в воздухе, наблюдая за невероятным поворотом колеса Судьбы: Магдалена Отеро, девушка из захолустной Хайалии, сидит бок о бок с богачом, красавцем, знаменитостью, который ну никак не мог пригласить ее на свидание… но ведь пригласил! Сергей Королев, русский олигарх, передавший местному музею картин на семьдесят миллионов долларов и закативший в престижнейшем ресторане Майами офигенный банкет… Вот он, рукой подать, за рулем дорогущей машины! Она видит сквозь крышу себя и его. Она оглядывается вокруг: много ли свидетелей ее триумфа? Многие ли обратили внимание на нее, Магдалену Отеро, в суперкаре, который, кажется, летит со скоростью восемьдесят миль в час, даже когда он припаркован на обочине? Увы, немного. Никто не знает ее в лицо. Дрексел-авеню – ее официальный адрес, но часто ли она здесь ночевала?

Шшшшш… с астральных высот обратно на грешную землю.

В этом антураже Сергей смотрится супер. В дополнение к мужественному профилю, волевому подбородку и крепким скулам без намека на жирок – волосы… густые, темно-каштановые с блондинистыми, выгоревшими на солнце прядями, словно откинутые назад порывом ветра, притом что салон представляет собой кондиционированный кокон… В условиях Южной Флориды ни один нормальный водитель иначе не ездит. А как же Норман и его кабриолет? Так ведь Норман псих!

Сергей поднимает на нее – ах, эти глаза! – полыхнувшие синим лукавые глаза! Легкая улыбка. Поскольку ни он, ни она не дали для этого никакого повода, случившийся рядом турист из Цинциннати нашел ее самодовольной. В отличие от Магдалены. Она бы назвала ее любезной, учтивой, глубокомысленной… как-то так. А его одежда… это что-то. Пиджак – кашемировый? – такой мягкий, что хочется зарыться в него носом… открытая на груди яркая белая рубашка – шелк? – со стоячим воротничком. Да и она тоже не промах в платье с убойным декольте… то и дело перехватывает взгляд, украдкой ловящий изгибы ее груди. Горячая штучка.

Сергей жмет на газ, и мотор почти бесшумно начинает работать. Они мчатся на север по свободной Коллинз-авеню… мимо сплошной стены из башен-кондоминиумов, скрывающей океан, до которого рукой подать, прочь от случайного прохожего. Магдалена чуть мозги не сломала в надежде нащупать тему… хоть что-нибудь… мало-мальски интересную для такого человека. Ну, слава богу! У него хватает ума самому завязать разговор ни о чем, лишь бы прервать затянувшееся молчание. Она никогда не забиралась в Майами-Бич так далеко на север. Где-то впереди скоро должен замаячить материк. Сергей сбрасывает скорость и дарит ей лучезарную улыбку.

– Ну, вот мы и в России. Это Санни-Айлз.

Судя по тому, что она видит в свете уличных фонарей, и луны, и ярких витрин, место мало чем отличается от стандартного Майами-Бич… с восточной стороны – та же стена башен вдоль Коллинз-авеню, заслоняющая вид на океан… а с западной – старые низкорослые строения, лепящиеся друг к другу на протяжении многих миль. Сергей едет еще медленнее и показывает на боковую улочку со съемными домами.

– Видишь эти магасинчики? – Тому, кто бывал в Бел-Харбор или Авентуре, смотреть особо не на что. – Если ты не говоришь по-рузки, ты ничего не купишь. Остается тыкать пальцем и расмахивать долларами. Там работают настоящие рузкие. Они не говорят по-англиски и не хотят быть америкосами. Это как если ты во время Кайе Очо в Майами зайдешь в магасин, не говоря по-испански. Там тоже никто не хочет быть америкосом…

– Ой, что это?

– Ты о чем?

– Вон… большая вывеска. Как будто висит в воздухе.

Там, где заканчивался квартал невзрачных магазинчиков, вознесся яркий символ из красно-желто-оранжевого неона: «Горшочек меда». Кажется, он парит в ночи. Сергей пожимает плечами.

– Я думаю, какой-нибудь стрип-клуб.

– Для русских?

– Нет, нет, нет… для америкосов. Рузкие в стрип-клуб не ходят. Мы романтики. Это америкосы помешаны на порнографии.

– Ага, ею весь Интернет забит, – подтверждает Магдалена. – Шестьдесят процентов кликов в поисках порнографии. Ты себе не представляешь, сколько известных людей на нее подсели. По пять-шесть часов в день смотрят, даже в офисе во время работы. Ужас! Вся карьера побоку.

– В офизе? Почему?

– Потому что дома мешают жена и дети.

– Откуда тебе это известно?

– Я же медсестра. У психиатра. – Магдалена пытается понять по его лицу, знает ли он про Нормана. Похоже, нет. Тема порнографии, которую они вдруг затронули… вот он, ее триумф! В очередной раз доказала, что она не просто девушка с хорошенькой мордашкой и соблазнительным телом… теперь он должен воспринимать ее всерьез… А в ухе вдруг орет голос Амелии, да так, что барабанная перепонка вибрирует: «Ты собираешься потом предложить себя на десерт?» Зависит от обстоятельств! Да! Такие решения всегда принимаются по обстоятельствам.

Чем дальше на север, тем меньше похоже на Майами-Бич… скорее Голливуд… или Холлендейл-Бич во Флориде.

– И вот мы в сердце России. – Сергей смеется, явно находя это забавным. Он съехал на местное шоссе, идущее на запад. Магдалена уже совершенно не понимает, где они находятся.

– Как, ты сказал, называется ресторан, куда мы едем? – спрашивает она.

– «Гоголь».

– Русский?

– Очень рузкий, – кивает он с обаятельно-элегантной или элегантно-обаятельной улыбкой.

Они проезжают еще немного, потом сворачивают… и оказываются перед сияющей вывеской «Гоголь». Портик украшен умопомрачительными барельефами с обнаженными нимфами. Под колоннадой выстроились молодые белые лакеи. То и дело подъезжают и отъезжают машины… толпы мужчин и женщин ходят туда-сюда внутри… Сергей по-русски перешучивается с лакеями. Похоже, господин Королев здесь частый гость.

Стоит только шагнуть через порог, как к ним бросается высоченный, под два метра, человек в темном костюме, белой сорочке и синем галстуке, с зализанными назад остатками черных волос и радостно кричит:

– Сергей Андреич! – И дальше – что-то на русском. Если не владелец ресторана, то уж точно менеджер.

– Это мой друг Магдалена, – представляет Сергей по-английски. Мой друк… Верзила отвешивает ей «европейский» поклон.

Настоящие хоромы. Стены затянуты розовато-лиловым синтетическим «бархатом», подсвеченным с черного потолка мириадами лампочек. Русские декораторы не поскупились. На второй этаж ведут две витые лестницы, которым могла бы позавидовать парижская опера. Балясины инкрустированы вкраплениями полированной меди. Белое море скатертей мерцает благодаря миниатюрным блесткам. Настольные лампы с лиловыми абажурами на переливающихся опорах «под хрусталь». Если где-то была возможность добавить блестящую отделочку или бахромочку, то ее добавили не задумываясь. Дизайнеры явно пытались сделать погламурнее… не получилось. Даже безвкусицы. Все выглядит жеманно, дешево, вычурно, аляповато и выпендрежно. Обеденный зал, этакий большой грот, мало чем отличается от бабушкиной шкатулки с драгоценностями.

Сергея мгновенно окружает толпа мужчин его возраста и старше. Как же они орут! Может, пьяные? Или просто так шумно приветствуют закадычного друга? Магдалена склоняется к первой версии. Они тискают его в медвежьих объятьях. Они хохочут как ненормальные после каждой его фразы, как будто в жизни своей не встречали более остроумного человека. Что бы она сейчас только не отдала за то, чтобы понимать русский!

Сергей уже не пытается представлять ее друзьям. Попробуй-ка, когда тебя зажали в тиски и орут в ухо всякую чушь! Единственное, чем ее наградили, так это похотливыми взглядами: зарождающееся в чреслах вожделение автоматически отпечатывается на лицах.

Отовсюду доносятся низкие крики и басовитый смех захмелевших посетителей. За ближайшим столом дородный пятидесятилетний на вид мужчина – поди определи! – развалился на банкетке и опрокинул в себя одну за другой четыре рюмки – водки? – после чего выразительно крякнул. Морда покраснела, рот расплылся в самодовольнейшей ухмылке, и из него вырвался утробный смех. Он протянул полную рюмку соседке, то ли действительно молодой, то ли выглядящей моложаво, – трудно понять из-за уложенного сзади большого пучка волос, как носила Магдаленина бабка. Женщина воззрилась на рюмку так, будто это была бомба… вокруг заржали.

Наконец Сергею удается высвободиться из объятий, и он делает Магдалене знак. Высоченный менеджер ведет их к столику. К столику? ¡Dios mío! Стол на десять персон… восемь мужчин и женщин уже сидят на своих местах, а два пустых стула ждут их… ее с Сергеем. Завидев Королева, гости повскакали с радостными криками. Этого-то она и боялась: вместо того чтобы сбежать от шумных почитателей, Сергей просто поменял одних на других. Есть от чего расстроиться. Он что, пригласил ее, только чтобы продемонстрировать, какой он крутой в русскоязычной среде? Или, еще хуже, ему вообще плевать? Просто ему нравится ночное купание во всеобщем обожании. По крайней мере, в этот раз он представил ее каждому «рузкому»… не выговоришь. Ни одного имени она не запомнила. Как будто ее погребли под этими «р», «з», «к», «м». Восемь незнакомцев уставились на нее, как на заморскую экзотику. «А ты что тут делаешь? Скажи что-нибудь… позабавь нас». Все лопочут по-русски. Напротив нее оказывается мужик с физиономией словно каменная глыба, с голым теменем и торчащими пучками смоляных, явно крашеных волос и расширяющимися книзу восхитительно запущенными бакенбардами до самых скул. Он изучает ее лицо с патологической дотошностью. Затем поворачивается к мужчине, с которым его разделяет одно место, что-то ему говорит – и оба давятся от смеха, стараясь не расхохотаться громко… над чем?

Названия блюд в меню напечатаны по-английски и ниже – витиеватыми русскими буквами, но даже английские названия Магдалене ни о чем не говорят. За спиной Сергея тихо материализуется официант и вручает сложенный листок. Сергей читает и обращается к Магдалене:

– Я должен поприветствовать своего друга Дмитрия. Извини, я быстро.

Видимо, то же самое он говорит гостям по-русски, после чего поднимается и уходит вслед за официантом. Магдалена остается среди сорокалетних (?) мужчин и тридцатилетних (?) женщин с накрученными на бигуди кудрями, в «выходных» платьях… модных лет двадцать назад. Но главное – этот с пучками волос и змеиным взглядом, от которого мурашки по коже. Сергей представил его как великого шахматного чемпиона. «Пятый в мировом рейтинге во времена Михаила Таля». Вся эта информация, в том числе «Михаил Таль», для нее – пустой звук… зато голый череп совершенно реален. Звали чемпиона, если Магдалена правильно расслышала, Некто Житин. От того, как он ее разглядывает, ей не по себе. Она не может отвести от него глаз… точнее, периферийное зрение… хотя избегает встречаться с ним взглядом. В нем есть что-то грубовато-пугающее, чтобы не сказать зловещее.:::::: Сергей, ну где ты там? Скорее возвращайся! Ты оставил меня наедине с какими-то птеродактилями… одним уж точно, но мне и одного с лихвой хватит.:::::: Лысоватый, поставив локти на стол и окружив тарелку обеими руками, склоняется над горой еды, ест он ложкой, а ложку держит как лопату. С необыкновенной скоростью он закидывает в свою ненасытную утробу картофелины и куски волокнистой говядины. Кусок, вываливающийся из ложки, поддерживает пальцами и глодает, озираясь по сторонам. Кажется, он охраняет пищу от воров, грифов и собак. Время от времени поднимает голову и, одарив кого-нибудь улыбкой знатока, роняет комментарий к общему разговору, которого от него никто не ждет. Роняет, вот именно. Голос его чем-то напоминает гравий, высыпаемый из кузова самосвала. Магдалена им заворожена. Вот шахматист номер пять в бывшем мировом рейтинге в очередной раз поднимает голову, чтобы внести ясность в застольную беседу, и ловит на себе ее взгляд. Он застывает над ложкой с огромным куском говядины и, широко осклабившись, обращается к ней по-английски с выраженным акцентом, но довольно бойко:

– Я чем-то могу вам помочь? Йа чьем-то мыгу вам пымочь?

– Нет. – Магдалена густо краснеет. – Я просто…

– Чем вы занимаетесь? – Последнее слово тонет во рту, откуда он выковыривает двумя пальцами застрявшее в зубах мясо.

– Занимаюсь?

– Да, – подтверждает он, сбрасывая волоконце на ковер. – Чем вы занимаетесь, чтобы покупать еду, одежду, чтобы иметь место для ночлега? Чем вы занимаетесь?

Она не понимает: это он так иронизирует или откровенно хамит… или ни то ни другое. Поколебавшись, она наконец отвечает:

– Я медсестра.

– А профиль? – интересуется Пятый номер.

Магдалена замечает, что кое-кто из гостей замер и уставился на нее… бритоголовый мужчина… женщина рядом, такая толстая, что ее ожерелье лежит на груди, как на подносе… и еще две женщины в шляпках-таблетках, с убранными под сетку волосами по моде прошлого века. Они тоже ждут ответа.

– Психиатрия, – уточняет Магдалена. – Я работала у психиатра.

– Это какого же? Логотерапевта или психиатра общего направления?

Она понятия не имеет, о чем ее спрашивают, но легкая ухмылочка и прищуренный взгляд наводят на мысль, что он желает показать ее профессиональную невежественность. Она озирается: ну где же Сергей? А затем осторожно спрашивает:

– Логотерапевт – это кто? Я не знаю.

– Вы не знаете, кто такой логотерапевт. – Это звучит как утверждение, не вопрос. Он взял тон школьного учителя. Смысл последней фразы сводится к следующему: «Вы, помощница психиатра, не имеете базовых знаний о психиатрии. Придется нам начать с азов». – Логотерапевт лечит пациентов (от подчеркнутого «лечит» веет иронией) с помощью слова… эго, суперэго, Эдипов комплекс и все такое. В основном говорит пациент, а врач его выслушивает… иногда попадаются зануды, не способные сосредоточиться на одной мысли… и даже не иногда, а очень часто. Психиатр общего направления пичкает пациента таблетками для повышения содержания допамина, то есть погружает его сознание в состояние искусственного блаженства во избежание рецидива. Греческое слово логос означает «слово». Так с каким же психиатром вы работаете?

– Работала.

– Хорошо, работали. Не уточните?

Магдалена всерьез нервничает, хотя, спрашивается, с чего бы? Бывший Пятый номер не позволил себе ничего оскорбительного, не вышел за рамки приличий. Что же она так дергается? Она бы охотно сбежала отсюда. Или сказала бы: «Давайте поговорим о чем-нибудь другом». Но не хватает пороху. Не хочется показывать свое раздражение перед его гостями. Она еще раз окидывает взглядом мишурный гоголевский интерьер, мысленно умоляя Сергея вернуться. Но его нигде не видно, и приходится отвечать шахматному чемпиону.

– Хотя он иногда прописывал лекарства, скорее он был этим… ну, как вы сказали. – После такого ляпа… «ну, как вы сказали»… впору уворачиваться от нового удара.

– Тем лучше для него! – Шахматист произнес это без улыбки, вроде вполне искренне, и надежды Магдалены, если не настроение, несколько укрепились. – Умный человек! Вооружился логосом! Я думаю, вы со мной согласитесь, что словотерапия – это самый изощренный способ лихоимства. – Он впивается в нее глазами… не убежишь.

– Я не знаю, о чем вы…:::::: Кто-нибудь! Христа ради! Спасите меня от него!:::::: Лихоимство. ¡Dios mío! Что за слова…

Вдруг до нее доходит. Все гости перестали есть и пить водку, а также разговаривать, дабы понаслаждаться тем, как над ней изгаляются.

– Не знаете? – Чемпион дает ей понять, что так легко она от него не отделается. – Может, для начала вы мне скажете, кто такой лихоимец? – Теперь он буравит ее своими глазищами. В подтексте читается: если ты не знаешь ответа даже на такой простой вопрос, то ты совсем необразованная дура. Магдалена сдается. Окончательно складывает лапки.

– Я не знаю. Объясните.

На этот раз он склоняет голову набок и кривит губу довольно презрительно.

– Вы не знаете. – И вновь не вопрос, а печальное подтверждение очевидного факта. – Лихоимец – это человек, который говорит: «Делайте так, как я говорю, или вы у меня помучаетесь» («Делайте так, как йа гывырю, или вы у меня пымучаетесь»). Ваш логотерапевт тратит первые сеансы на то, чтобы убедить вас в одном: никто, кроме него, не спасет вас от депрессии, или страхов, или гнетущего чувства вины, или компульсивных побуждений, или саморазрушительных порывов, или парализующей кататонии, или еще чего-то в этом духе. После того как он сумел вас убедить, вы целиком в его власти. На привязи. Вы будете к нему приходить, пока не вылечитесь… чего, разумеется, никогда не произойдет… или не окажетесь на мели… или не умрете. Вот у такого психиатра вы работали. Я не знаю, сколько ему лет, но если он уже в том возрасте, когда у него перебывало два поколения этих бедолаг, то он себя обеспечил на всю оставшуюся жизнь. Конечно, ему приходится выслушивать скулеж и пустые умствования… Больные любят распространяться по поводу своих сновидений и всего такого… но пока они несут ахинею, ваш начальник наверняка думает о своем… портфельных инвестициях, новеньком автомобиле, голой барышне, неожиданном сюрпризе… все лучше, чем этот словесный понос. Главное, удержать их в своем загоне, приговорить к пожизненному, не позволять им задумываться о происходящем, а то еще, не дай бог, появятся собственные… идеи. Я неплохо описал вашего начальника? Уж не знаю, понимали вы или нет, что работаете на ученого и благовоспитанного лихоимца. Скорее всего, понимали… так?

Магдалена в шоке! Он прямо говорит о Нормане и его звездном пациенте Морисе! Ее так и подмывает сказать… нет, она не доставит этому негодяю такого удовольствия.:::::: Что он затеял? Морочит мне голову! Мерзкий! Мерзкий! Мерзкий!::::::

Она изо всех сил сдерживает слезы. Этого удовольствия она ему тоже не доставит.

– Так? – повторяет он уже с симпатией.

Магдалена сжимает губы, чтобы гадкие русские, устремившие на нее жадные взгляды, не заметили, как у нее дрожат губы. В конце концов тихим, убитым голосом она выдавливает из себя:

– Я ничего такого не наблюдала… не знаю, о чем вы…

Голос все тише… признание своего поражения… невозможность понять, почему он на нее набросился, зачем подвергает унижению… если ей это не пригрезилось… описать происходящее она бы не сумела. Шахматный чемпион не кажется рассерженным… или враждебным… ничего, кроме самодовольной ухмылки, интеллектуального превосходства и снисходительного тона. Как объяснить, что́ он с ней проделывает?

– Так вы «не знаете» или «не хотите знать»? – спрашивает он. – Только честно.

Благодушнее не бывает… сама симпатия и понимание… мягкая улыбка и почти родственный наклон головы. Магдалену парализовало. Она не может вымолвить ни слова. Единственным ответом этому садисту могли стать слезы, но дело ограничилось молчаливыми содроганиями. Шея, опущенные плечи, грудь, живот… все тряслось. А вот открыть рот… на это у нее не хватает отваги. О чем они все думают? Вот, мол, кубинская красотка с двумя извилинами, да еще себя называет «медсестрой с психиатрической подготовкой»! Все восемь человек тихо ухмыляются. Не сказать, что они над ней смеются… как можно смеяться над беспомощным ребенком… на такое они не способны. Просто они горят желанием услышать ее глупейший ответ.

:::::: Нет! Такого удовольствия я им не доставлю!:::::: Она стискивает зубы.:::::: Эти кровососы не услышат моих рыданий!::::::

– Что здесь происходит? – Его голос… с добродушным подтруниванием. Он подошел к ней сзади, так что она даже не может вывернуть шею, чтобы его увидеть. Он привалился всем телом к спинке стула. – Что, Житин… развлекаешься? – Голос звучит сверху, уже на английском, со скрытой угрозой. – Я на расстоянии могу унюхать, чем пахнут твои грязные игры. Какое же ты говно.

Его руки ложатся ей на плечи и нежно их массируют. Она в его руках! И тут ее прорывает. На глаза наворачиваются слезы и текут по щекам. Житин, подняв глаза на Сергея, пытается спрятать виноватое выражение лица под дружеской улыбкой.

– Ну что вы, Сергей Андреевич, – говорит он по-русски, – мы с мисс Отеро ведем непринужденную беседу о психи…

– Заткнись! – рявкает на него Сергей.

Что бы это ни значило, Житин прикусывает язык. У него отвалилась нижняя челюсть. Еще один короткий рявк – и Житин побелел от страха. Переводит взгляд на Магдалену.

– Простите великодушно, – говорит он примиряюще. – Это была всего лишь игра ума, разве вы не поняли…

Сергей выскакивает у нее из-за спины и, положив на стол обе ладони, весь подается к шахматному чемпиону и что-то говорит ему тихим голосом, в котором отчетливо слышится закипающий гнев. Житин снова ловит взгляд Магдалены. Он кажется еще более испуганным.

– Мисс Отеро, я искренне сожалею о своем бестактном поведении. Теперь я вижу… – Он косится на Сергея, тот что-то цедит, и Житин опять обращается к Магдалене: – Теперь я вижу, что вел себя как бесстыжий подросток. – Снова взгляд на Сергея, тот выдает короткую тираду на русском, и Житин ей: – Прошу у вас прощения.

Столь безоговорочное унижение ее мучителя доставило Магдалене короткую радость, потому что уже в следующую секунду набежала тень. На ее глазах произошло нечто странное и нездоровое. Сергей рявкнул, и великий чемпион только что не простерся у ее ног. В этом есть что-то унизительное – прибегнуть к посторонней помощи, чтобы приструнить наглеца. А между тем Сергей обращается прямо к ней:

– Я должен перед тобой извиниться за поведение нашего чемпиона.

Тут уж не выдержала супруга Житина – темноволосая дородная дама. Она шумно встает во весь рост… насколько ей позволяют формы… злобно глядит на Сергея и что-то отрывисто говорит мужу по-русски. Житин, олицетворение страха, не спускает глаз с Сергея, а тот переходит с ним на английский:

– Ольга права, вам лучше уйти. И чем быстрее, тем лучше. – Он машет ладонью перед его носом. – Пшёл вон! – добавил он уже на родном языке.

Житин встает, весь дрожа. Полусогнутый, он берет жену под локоть и семенит к выходу, опираясь на ее руку. Сергей поворачивается к шести оставшимся: бритоголовому бандюгану… толстухе с грудью как отдельный столик… женщинам в шляпках-таблетках… сурового вида верзиле с узким черепом и впалыми щеками, в рубашке с рукавами, открывающими костлявые запястья и несоразмерные голове огромные ручищи… и бычаре, чьи глазки так глубоко спрятались между нависшими надбровными дугами и выпирающими скулами, что их трудно было разглядеть. То еще зрелище. Сергей одаривает их веселой улыбкой, как будто ничего не произошло. Заговаривает с ними об одном, о другом… увы, они слишком напуганы, чтобы поддержать беседу. Магдалена сидит ни жива ни мертва. Это она, пришлая, стала виновницей случившегося. Сумей она ответить чем-то остроумным или в меру глубокомысленным, как тогда в Chez Toi, ничего бы не было. Больше всего ей хочется бежать без оглядки от этой русской компании. Из нее Сергей тоже не смог вытянуть ни слова. После нескольких неудачных попыток он подзывает здоровяка-метрдотеля, или кто он там, и коротко беседует с ним на русском. Потом улыбается сникшим дуракам и дурочкам и объявляет по-русски и по-английски:

– Вам повезло. У Марко нашелся свободный стол на шесть персон. Вы останетесь довольны.

Все шестеро, как побитые, осторожно встают и, не говоря ни слова, отправляются следом за Марко в дальний угол просторного ресторана. Сергей обнимает Магдалену за плечи.

– Совсем другое дело… Вот мы и вдвоем. – Он разражается смехом, который означает: «Хорошо сидим!»

:::::: Нет, дорогой… ошибаешься. Нас за столом трое: ты, я и… унижение, занимающее остальные восемь мест. И я бы не сказала, что хорошо сидим. Посмотри на это регочущее быдло, на этих мужланов и их расфуфыренных подруг, словно из прошлого века, на этих алкашей-самцов, готовых схватить зазевавшуюся пташку и оборвать ей крылышки под общее радостное ржанье. Житин – вот кто гроссмейстер! Пусть и бывший.

Как, ты не видел? Ты пропустил классическую партию! Но вот же перед тобой сбитая фигура… все, что осталось от твоей кубинской красотки… единственная пустышка в переполненном зале! В самый разгар веселья! Никому не нужная пустышка. Кроме разве что Сергея Королева, большого любителя папайи. Он ее распробует, а после выбросит на обочину, как сбитого машиной опоссума. Глядите, наслаждайтесь! Одинокая девушка… любитель папайи не в счет. Что может быть хуже смерти? Унижение! А ее сосед по столику Сергей Королев прямо светится. Он уверен, что сейчас ее развеселит. Он – Царь горы! Он наслаждается жизнью! Так ощущает себя человек, при одном появлении которого todo el mundo вскакивают со своих мест и со льстивой улыбкой бросаются исполнять любую его прихоть. А еще приятнее, наверное, видеть страх в глазах… как будто сама их жизнь под угрозой… они буквально съеживаются, как этот гнусный тип, когда на него рявкнул царь Сергей. И теперь он на седьмом небе. Он с удовольствием проведет вечер со своей chocha[39]… за столом на десять персон посреди белого моря в переливающихся блестках. Мимо него не пройдешь! Вот он! Самый могущественный человек в этом зале. Ему ли понять, чтó она испытывает! Ах, мой прекрасный спаситель, увези меня отсюда… подальше от этих пристыжающих, сочувственных, уклончивых взглядов… но нет! Он должен показать себя во всей красе. Перед вами царь русского землячества Холлендейл, штат Флорида!::::::

Но вот, наконец наконец наконец… кажется, прошло пять лет постоянных унижений… он предложил отправиться на Стар-Айленд, где проходит большая вечеринка. Его уход – сродни его появлению… лизоблюдство, крепкие объятия, громкое пустословие, нашептанное на ухо… чтобы дотянуться до его уха, им приходится подпрыгивать. Ну а Магдалена? Она для них не существует. Пустое место. Разве что здоровенный хозяин заведения говорит ей словечко на прощание, да и то только из желания втереться в доверие к монарху, который пришел сюда со своим ломтиком папайи.

Унижение № 2

:::::: Когда он спросил: «Чем вы занимаетесь?» и все такое… «Чем вы занимаетесь, чтобы покупать еду, одежду?» и что-то там еще, надо было сразу задать встречный вопрос: «Сэр, мы с вами знакомы?» И, что бы он ни ответил, повторять: «Сэр, мы с вами знакомы? Я должна вас близко знать, чтобы отвечать на подобные вопросы». А если бы он настаивал, можно было добавить: «У меня есть ощущение, что я никогда не буду знать вас близко, насколько это зависит от меня». Ну, «насколько это зависит от меня» – пожалуй, чересчур, с учетом того, что мне двадцать четыре, а ему… за пятьдесят?.. но в любом случае я должна была заткнуть его в самом начале, а не давать раскрутить на всю катушку мерзкий поток оскорблений…::::::

Вот о чем она думает, сидя на пассажирском месте рядом с Сергеем. Его дорогая спортивная машина мчится в темноте по развеселой Коллинз-авеню… черный тоннель, а в нем – красные кометы задних фар. Сергей все хихикает да хохочет: «Он съежился! Как рибенок, пынимающий, что плохо себя вьол!» Хохочет, обгоняя красные огоньки… одни за другими, одни за другими … в полном мраке, на сумасшедшей скорости… совершенно безрассудно… Магдалена понимает это не мозгом и тем более не в сформулированном виде, а скорее мозжечком. Все ее мысли сейчас о том, что она должна была сделать, могла сделать, чтобы от нее отлипло это говно… «чемпион» Житин.

:::::: Bastardo de puta![40]:::::: Обычно Магдалена не позволяет себе такие выражения даже в мыслях, но сейчас ее терзает мучительное «Почему я так не сделала?!» – вопрос, который себе задаешь, отходя ко сну… или мчась сломя голову по Коллинз-авеню… тебя уже достало гадать задним умом, как бы все сложилось… как ты могла одним махом уничтожить мерзавца, набиравшего победные очки за твой счет… Ей, конечно, неведомо выражение l’esprit de l’escalier[41], но это именно то, что она испытывает… то, из-за чего ее мозг кипит в яростном бессилии.

Сергей в таком отличном расположении духа, что даже не замечает ее подавленного состояния. Он начинает рассказывать о Флебетникове, к которому они едут на вечеринку в его особняк, или поместье, или дворец… называй как хочешь. А ты замечала, что всякого богатого русского, живущего в Майами, называют «олигархом»? Анекдот! Вот и его записали туда же. Смешок. Вообще-то, олигархия – это власть маленькой кучки… так чем, спрашивается, он правит и в какой компании? У флебетниковского хедж-фонда, кстати, серьезные проблемы. Интересно, насколько серьезные должны быть проблемы у русского, чтобы его исключили из олигархов? Очередной смешок.

А вот и Санни-Айлз. Сергей показывает пальцем на башню-кондоминиум.

– Здесь я живу. На двадцать девятом и тридцатом этажах.

Магдалена подняла голову.

– Целые этажи?

– Ну, в общем… да, два этажа.

– А сколько всего?

– Тридцать.

– То есть тебе принадлежат два верхних этажа? – вылупляется на него Магдалена.

– Мммм… да.

– Пентхаус?

– Оттуда крысивый вид, сама увидишь.

Его слова возвращают их на одну волну.:::::: Значит, сегодня?:::::: В голове опять звучит вопрос Амелии… и выводит ее из ступора: она хотя бы может уже думать о чем-то, кроме ужасной сцены в ресторане… Сама увидишь… Она чувствует возможный ответ. Хватит ли у нее духу, оказавшись на верхотуре башни с видом на океан, no la aflojare[42] ему… проявить твердость до второго свидания? Или все зайдет так далеко, что… какой смысл останавливаться?

Слава богу, Житин оставил ее в покое – с концами.

Съезд с Коллинз-авеню на мощеную проселочную дорогу. Сергей наконец-то едет медленно… последние четыреста-пятьсот метров… и вдруг показывает направо в сторону бухты Бискейн… В темноте Бискейн кажется огромной черной массой.

– Мостик видишь? Вот за ним – Стар-Айленд.

– Так близко? – удивляется Магдалена. – Мост совсем маленький. Какой же это остров?

– Ну, раз не касается материка, значит, остров.

Проскочив мост в мгновение ока, Сергей сбрасывает скорость со словами:

– Это… где-то здесь, справа. Громадный дом.

Даже в ночи заметно, какой буйной, сочной и радующей глаз стала растительность, стоило им только оказаться на острове… Аккуратно подстриженные зеленые изгороди, уходящие вдаль безукоризненные аллеи, обсаженные гигантскими пальмами. Дома прячутся подальше от проезжей части. Несмотря на слабое освещение, размеры поместья поражают… Кажется, они всё едут и едут… но вот наконец Сергей узнает владения Флебетникова. Он сворачивает на подъездную дорожку… стены кустарника по обе стороны такие высокие и густые, что заслоняют огромный особняк. Дорожка неожиданно заканчивается между двумя здоровыми двухэтажными оштукатуренными сторожками в бермудском стиле… В каждой запросто может разместиться большая семья. Лакей бросается парковать их машину. И только тут до Магдалены доходит: то, что она приняла за особнячки, – «всего лишь» арочные конструкции, а за ними – широченная петлистая аллея, ведущая… к настоящему особняку. С ума сойти! Похоже, ему нет конца. А это еще что такое? Дорогу им перегородила бархатная лента. Сбоку, за карточным столиком, сидит блондинка лет тридцати пяти, а перед ней – стопка каких-то бланков. Они подошли, и блодинка ослепительно улыбается:

– Вы на вечеринку?

Услышав подтверждение, протягивает им два бланка со словами:

– Тогда прошу вас поставить подпись.

Сергей читает… Вдруг глаза его превращаются в щелки, как будто перед ним не листок бумаги, а живая ящерица. Через секунду он смотрит тем же взглядом на девушку.

– Что это?

Снова ослепительная улыбка.

– Карт-бланш. Пустая формальность.

Очередь Сергея улыбаться.

– Ну, если пустая формальность, то не будем на нее тратить время. Вы со мной согласны?

– Вообще-то необходимо ваше письменное разрешение…

– Письменное разрешение? На что?

– …что мы можем использовать ваше лицо и ваши слова в видеосъемке…

– Мое лицо?

– …показать вас на вечеринке в действии. Это будет что-то, поверьте. Мы любим, когда на нашем шоу звучит европейский акцент. Вы будете отлично выглядеть… И вы тоже! – обратилась она к Магдалене. – Вы сегодня самая красивая пара.

Бальзам на душу. Ей уже не терпится оказаться там.

– О каком шоу вы говорите?

– «Падение титанов». Разве вас не предупредили? – удивляется блондинка. – Вы наверняка видели по телевизору.

– Не видел, не слышал, никто меня не предупредил, – уверяет Сергей. – Я полагал, что приглашен на вечеринку. И что же это за «Падение титанов»?

– Такое реалити-шоу. Удивительно, что вы о нем ничего не слышали. У него довольно высокий рейтинг. Все помешаны на звездах, но еще больше все мечтают увидеть, как звезды падают и сгорают. Немцы это называют Schadenfreude.

– Вы хотите сказать, что Флебетников упал и сгорел?

– У этого русского олигарха, я слышала, огромный хедж-фонд, а потом из-за какой-то неудачной сделки все оттуда повыходили, и для него это катастрофа.

– Ой, кажется, я вспомнила! – говорит Магдалена Сергею. – Он стоял с нами в очереди на открытии «Майами-Базель». Такой здоровяк. Все время протискивался вперед.

– Да, я тоже его там видел, – хмыкает Сергей. – А теперь он, значит, никто… – Сергей поворачивается к блондинке: – Зачем же «павшие титаны» приходят на ваше шоу, где им приходится унижаться?

– Они считают, все уже и так в курсе, так почему не попробовать вернуться на ринг, показав, что им пустили кровь, но не сломили. – Она хитро улыбается. – Или дело в сумме, которую им выплачивают за участие в шоу.

– Это сколько же?

Блондинка сообщает с той же многозначительной улыбкой:

– Возможны варианты. Могу сказать одно: все павшие титаны обналичивают чек в банке.

Сергей смотрит на Магдалену… Глаза его округлились, на губах ухмылочка… Он словно спрашивает: «Мы же не пропустим такой спектакль?» В ответ она уверенно кивает, расплывшись в улыбке. Они оба расписываются на бланках.

– Мистер Королев, я вас узнала! – говорит блондинка, приглядевшись к Сергею. – Это же про вас вчера рассказывали! Музей искусств имени Королева! Познакомиться с вами лично… такая честь. Вы русский, как и мистер Флебетников! Я права? Они наверняка захотят, чтобы вы с ним поговорили по-русски, а потом добавят титры. Отработанный прием. Так делал Ив Готье на шоу с Ламарком. Они оба французы. – Ее лицо светится при воспоминании о триумфальном моменте в истории реалити-шоу. – Наши продюсеры, режиссер, сценарист… все будут счастливы с вами познакомиться.

Магдалена впервые открывает рот.

– Сценарист? – удивляется она.

– Ну да… Конечно, это происходит спонтанно, он никому не пишет реплики и все такое, но требуется определенная… структура. Вы меня понимаете? Нельзя, чтобы семьдесят человек разгуливали бесцельно.

Сергей послал Магдалене многозначительную улыбку и кивнул на грандиозный особняк в неоколониальном стиле.

При входе стоят два черных швейцара в смокингах. Внутри – огромный старомодный вестибюль, или передняя галерея, как она когда-то называлась во дворцах. ¡Dios mío! Толпы развеселых гуляк уже в возрасте. Галдят, улюлюкают. Многие активно включились в процесс «белый парень нажирается», как его про себя окрестила Магдалена. Из колонок гремит электронная музыка.

Из ниоткуда возникает коротышка-англо в гуаябере на вырост, почти до колен, и с улыбкой до ушей начинает причитать:

– Мистер Королев! Мисс Отеро! Добро пожаловать! Саванна сказала, что вы пришли. Какая радость! Я Сидни Манч, продюсер шоу «Падение титанов». А это Лоуренс Коч.

Рядом с ним – женщина и двое мужчин. Один из них, моложавый и бритоголовый – модный нынче тренд, особенно для рано лысеющих, – в куртке-сафари с бессчетными карманами, выходит вперед, улыбаясь во весь рот, и представляется:

– Ларри Коч. – Они с Сергеем обменялись рукопожатиями.

– А это наш сценарист Марвин Белли и наш стилист Мария Зицпоппен.

Сценарист, молодой человек с круглым красным лицом гипертоника и выпирающим из-под ремня пузом, из тех живчиков, которые сразу вызывают ответную улыбку. В отличие от него, строгая улыбка стилиста мисс Зицпоппен, худой хрящеватой женщины в белой блузе, кажется деланой. Представления, улыбки… Бритоголовый с длиннющей шеей, голова на которой смахивает на дверную ручку, просто сияет.

– Вы, если я правильно понимаю, русский и, значит, говорите по-русски?

– Это правда, – подтверждает Сергей.

– Будет здорово, если вы поговорите с мистером Флебетниковым. Чтобы реальность выглядела еще реальнее, а его рассказ живее.

– «Реальность еще реальнее»… Ну-ну. Вообще-то я с Флебетниковым едва знаком. – Он пытается остудить пыл Коча холодной ухмылкой.

– А, это неважно, – в ответ. – От вас потребуется только завязать разговор. Вы и мисс Отеро смотритесь потрясающе! Просто потрясающе. Вы сразу растопите лед, поверьте мне, а дальше все само покатится. Вы, сразу видно, не из робких. Марвин подкинет вам парочку фразочек для разгона.

Но Сергей уже поворачивается к Сидни Манчу, продюсеру, и с наигранным удивлением спрашивает:

– Я полагал, что иду на реалити-шоу, а мне предлагают повторять чужие реплики? По-моему, это называется «пьеса».

Ответ не заставляет себя ждать:

– Вы же понимаете, телевидение создает гиперреальность, и уже потом она приходит к зрителю как обычная реальность. Марвин и Ларри, – он машет рукой в сторону коллег, – придают всему характер некоего повествования. Иначе вместо рассказа о себе мы получим хаос. Кстати, чем, по-вашему, было вызвано банкротство мистера Флебетникова? Я надеюсь в процессе передачи получить ответ на этот вопрос, но пока непонятно.

Сергей невольно смеется.

– Мистер Флебетников принадлежит к узкому кругу игроков. У него есть… как сказать по-английски… жила. Он сделал высокую ставку на разработку американского природного газа, а энергетические фьючерсы – вещь такая: чем выше ставки, тем выше риски. Задним числом понятно, что он совершил глупость, но, повторяю, у Флебетникова есть жила. Даже жилы. Не случайно его хедж-фонд заработал миллиарды. Он не боится рисковать.

– Гениально! – восклицает бритоголовый режиссер. – А мы все гадали, как бы подоходчивее это объяснить нашей аудитории. Мистер Королев, вы гений! Да вы проходите в студию и сразу подключайтесь к дискуссии. Вон он, сидит перед камерами. – Режиссер показывает пальцем на две видеокамеры, которые возвышаются над толпой на штативах. Самого героя передачи закрывают зрительские головы.

– То есть вы хотите, чтобы я его спровоцировал на разговор о собственном фиаско? – Сергея все больше забавляет разговор. – А как бы вам понравилась открытая конфронтация, если бы кто-то подошел к вам с телекамерой и заговорил о вашем фиаско?

– Ха! Если бы я мог вызвать такой интерес к своей персоне! Да я был бы счастлив! Какая конфронтация? Для него это прекрасный шанс изложить свою версию случившегося, и он никогда бы не согласился прийти на наше шоу, если бы не был готов к открытой дискуссии. Тем более сейчас у него есть возможность объясниться на родном языке. В англоязычной среде ему, вероятно, было бы непросто, а тут все по-русски с английскими субтитрами. Конфронтация! Ха! Он будет только благодарен за возможность перейти на родной язык, чтобы передать все нюансы. Нюансы – это очень важно. Вы сделаете ему огромное одолжение.

Сергей, кажется, готов расхохотаться ему в лицо.

– То есть я говорю с человеком о том, что интересует вас, вы все снимаете на пленку, и это называется «реальность»?

Тут он по-настоящему расхохотался в лицо продюсеру. Пока он хохотал и строил гримасы, Сидни Манч стрельнул глазами на бритоголового режиссера в куртке-сафари… и снова весь внимание. Ни слова не говоря, Ларри неспешно покидает компанию, но стоит ему отойти метров на семь, как он тут же припускает, выставив перед собой руки, чтобы избежать столкновения, и все время приговаривает: «Пардон… пардон… пардон…» Это не проходит мимо внимания Магдалены, а вот Сергей ничего не замечает. Он слишком увлечен насмешками и подколками.

– Мне нравится ваше «повествование»! И я себе в качестве актера! Я ткну Флебетникова носом в дерьмо, вы все зафиксируете на пленке, и мы это назовем реалити-шоу! – Сергей ловит кайф, показывая Сидни Манчу, какое он жулье. Змея подколодная.

Тут в толпе раздались пьяные выкрики с улюлюканьем и гневными восклицаниями:

– Ты мне на ногу наступил, жирдяй!

– Я тебе не жиртрест, а товарищ Фле-бет-ни-ков!

– Чё ты, боров, толкаешься!

– Щас так толкану, вообще улетишь!

Шум нарастает… и приближается. За толпой, как две самоходки, неотступно следуют мобильные камеры на здоровых штативах. Ну и гвалт! Прямо на Магдалену надвигается разъяренная гора… Флебетников собственной персоной. Дорогой темный костюм, белая рубашка. На шее вздулись вены и сухожилия, лицо налилось кровью.

– Королев! – рычит он.

Сидни Манчу и мисс Зицпоппен хватило ума убраться с дороги. Бешеный медведь идет прямо на Сергея, изрыгая на родном языке:

– Что, гаденыш? Поливаешь меня за моей спиной? По телевидению! На всю страну! Перед этими сраными америкосами!

Его апоплексическая рожа зависла в опасной близости. Магдалену охватил страх за Сергея. Тот скрестил руки на груди, лицо непроницаемое, а кривая улыбка как бы говорит: совсем крыша поехала? Абсолютная уверенность в себе, полное спокойствие. Точнее, невозмутимость. Магдалена им гордится! Если бы еще она могла сейчас ему об этом сказать! А Флебетников продолжает рычать по-русски:

– Вы смеете меня называть дураком! Который по глупости потерял все свои деньги! И вы думаете, что вам это сойдет с рук?!

Магдалена заметила, как близко к ним подобрались камеры, а операторы буквально воткнулись в линзы, пожирая глазами бурную сцену. Все с той же невозмутимой улыбкой Сергей отвечает по-русски:

– Борис Федорович, вы отлично знаете, что все не так. Наши мастера по созданию реальности, – он показывает на продюсера и бритоголового режиссера, стоящего за спиной у Флебетникова, – наврут вам с три короба.

Медведь стихает и косится на продюсера, а тот, держа руку на уровне бедра, ладонью вверх, крутит ею, как бы подстегивая операторов: Снимайте! Берите крупнее эту наглую рожу! Он издевается над вами! Не останавливайтесь!

Флебетников снова обретает дар речи:

– Юлите, Сергей Андреевич! Думаете, я все проглочу? Да я враз сотру вашу надменную улыбочку!

Сергей парирует:

– Борис Федорович, охолоните. Вы не хуже меня знаете, чья это затея. Американцам надо выставить вас дураком.

– А! Опять дурак! Ну всё! Сам напросился! Он еще насмехается! Вы мне не оставили выбора!

Магдалена ничего не понимает из их перепалки, но физиономия Флебетникова красноречивее всяких слов. Раздувшаяся! Красная, как свекла! Навис на противником. Кажется, сейчас нос откусит! А Сергей… вот это мужчина! Как же она им гордится! Не сробел, не отступил. Все так же невозмутим. Флебетников опять косится на продюсера. Манч вовсю машет операторам: давай! давай! давай! давай!

А Флебетников Сергею:

– Сам напросился!

Отступает на шаг, чтобы сподручней было «осуществить задуманное», и, не то крякнув, не то рыкнув, обрушивает на Сергея устрашающий правый крюк. Человек постарше и менее тренированный откинул бы копыта, даже не дождавшись удара, Сергей же легко уворачивается и в свою очередь двигает противника плечом в солнечное сплетение. Титану с его огромным животом и толстым задом падение на спину грозит переломом основания черепа, но он тормозит о бедро режиссера. Флебетников валится навзничь. Грудь и живот судорожно вздымаются. Невидящий взгляд уставлен в одну точку. Магдалена, профессиональная медсестра, знает толк в таких вещах. Конечно, Сергей хотел его просто оттолкнуть, однако угодил в нервный узел и в результате вырубил.

Продюсера плачевное состояние звезды реалити-шоу ничуть не смущает. Он энергично показывает пальцем на лежащего и на Сергея, подгоняя операторов криками: «Снимайте! Зажарьте мне их живьем!» Как-то помочь несчастному толстяку пытаются только двое. Сергей, склонившись над простертым телом, спрашивает:

– Борис Федорович! Борис Федорович! Вы меня слышите?

Продюсер и режиссер не верят своему счастью.

– Прекрасно! – кричит Манч, приплясывая в своей гуаябере.

– Супер! – вторит ему Коч. Он моложе и, конечно, выражается несколько иначе.

На лице Сергея написан ужас: неужто нанесенный толстяку удар оказался смертельным? Глаза как водянистое молоко… ни зрачков, ни радужки…

– Борис Федорович! Клянусь, я не желал причинить вам боль! Я всего лишь хотел удержать вас на расстоянии, чтобы продолжить разговор по душам. Я – ваш друг. Отзовитесь! Мы гордые, а позволили америкос выставить нас дураками!

Дураки пробивают плотный туман. Есть контакт. Вот и первые признаки жизни! Флебетников силится что-то сказать, но его хватает только на невнятный шепот. Как ни странно, в нем не слышно гнева… скорее печаль. Магдалена и Сергей оба стоят на четвереньках рядом с тушей, но вот опустился кто-то третий… в чистеньких отутюженных брючках цвета хаки с безукоризненными стрелочками. Подняв глаза, они видят худого бледного англо с аккуратно подстриженными и прилежно расчесанными светлыми волосами. В одной руке у него блокнот на спиральке, в другой – шариковая ручка… и не какая-нибудь, а со встроенным цифровым диктофоном. Синий пиджак, белая рубашка. Типичный студент.

– Мистер Королев? Здравствуйте! – говорит он дружелюбно, хотя несколько робко. И краснеет, не выдержав встречного взгляда. – Я Джон Смит из «Майами Геральд». Я приехал, чтобы сделать репортаж о вечеринке мистера Флебетникова… или реалити-шоу, уж не знаю, как назвать… и вдруг поднялся весь этот хипиш. – Он смотрит на лежащее тело, потом снова на Сергея. – Вы мне не объясните, что случилось?

:::::: «Майами Геральд». Джон Смит… Что-то знакомое, но что именно?:::::: Взгляд Сергея красноречив: «Проваливай!» Ему хватает пары секунд, чтобы оценить ситуацию… дурацкая история может попасть в прессу… только этого не хватало!

– Случилось? – переспрашивает Сергей. – Ничего не случилось. Мой друг мистер Флебетников упал. Плохо себя почувствовал. На несколько мгновений даже потерял сознание. Надо бы вызвать врача.

– А этот джентльмен, – Джон Смит кивает на продюсера у него за спиной, – сказал мне, что мистер Флебетников пытался вас ударить.

– Споткнулся и упал. Пустяки, дружище.

– Погодите… давайте проясним, – не унимается Джон Смит. – Этот джентльмен, – снова мотает головой назад, – все видел… мистер Флебетников на вас замахнулся, а вы увернулись… «как профессиональный боксер»… а сами его в корпус… он и вырубился! У вас, говорят, это здорово получилось! – Смит расплывается в улыбке, видимо рассчитывая, что от такой лести Сергей сразу растает. – Вы занимались бокс…

– Вы что, глухой? Еще раз: ничего не случилось. Мой друг споткнулся и упал. С кем не бывает.

Толстяк стонет и бормочет что-то себе под нос.

– Что он сказал? – спрашивает Джон Смит.

– Подтвердил, это был несчастный случай.

Над ними раздается голос:

– Если бы. Боюсь, что нет.

Все трое задирают головы. Над ними стоит Сидни Манч в своей долгополой, чуть не до пят, гуаябере. И пристально на них смотрит.

– Он! – радуется Смит. – Тот самый человек. – Джон смотрит в блокнот. – Мистер Манч, живой свидетель! Он рассказал мне, как все было!

– Веселого было мало, – заговорил Манч и покачал головой. Уголки выпяченных губ опустились. Глубоко вздыхает и говорит Джону: – Уж не знаю почему, в какой-то момент он, – показав подбородком на лежащего, – начал с криком прорываться через толпу гостей, прямиком к Королеву. Они обменялись какими-то колкостями. Вдруг он замахнулся, а мистер Королев нырнул, как профессиональный боксер, и, – снова резкое движение подбородка, – врезал ему плечом в солнечное сплетение! Ваш Флебетников рухнул, как здоровенный мешок с удобрениями!

Магдалена краем глаза замечает в метре от себя красный огонек передвижной камеры: пишут пишут пишут. Она легонько толкает Сергея в бок. Тот вытягивает шею и тоже видит. Это приводит его в бешенство. Он встает в полный рост и, глядя на Манча сверху вниз, показывает пальцем на камеру и твердо говорит:

– Ты все это снимаешь… ублюдок! – Последнее слово он произносит по-русски, а затем срывается на крик: – Я понял твой замысел! Это ты подослал к Флебетникову своего режиссера… чтобы наврать ему с три короба и вывести из себя! Он не при делах! Ни он, ни я! Все твоих рук дело! Твоя ложь! Какая реальность, сплошное вранье!

У Манча такое лицо, будто его оскорбили до глубины души ни за что ни про что.

– Мистер Королев, как вы можете так говорить? Все это было! А если было, значит, стало частью реальности! Разве нет? Мистер Флебетников не притворялся, что он вне себя. Он был вне себя! Вас никто не призывал защищаться. Вы сами решили защищаться! И правильно сделали. У вас получилось атлетично и, добавлю, весьма эффектно. Вы профессионально занимались боксом? Случалось ли вам на ринге…

– НУ ВСЕ, ХВАТИТ! – не выдерживает Сергей. – А теперь послушайте меня! Никаких кадров с моим участием и никаких записей моего голоса! У вас на это нет авторских прав! Я подам на вас в суд, и это только начало! Вам все ясно?

– Но, мистер Королев, вы же подписали бумагу! – повторяет Манч тоном оскорбленной невинности. – Вы сами дали нам разрешение снимать все, что делаете и говорите в нашем шоу. Ваше слово для нас закон. Мы исходим из того, что вы человек слова. Вы подписали бумагу, в которой все изложено яснее ясного. Наш фильм представит вас в благоприятном свете, можете не сомневаться. Он, – отмашка в сторону Флебетникова, – на вас напал, вы ловко, с отвагой защищались от человека, который раза в два больше вас, как и любого в этом зале, и который застиг вас врасплох. Сами подумайте! В ваших же интересах появиться в шоу «Падение титанов». В Майами вы известны как необыкновенно щедрый покровитель музея, чтобы не сказать всей Южной Флориды. Наша программа покажет лицо этого человека. Продемонстрирует всему миру!

Магдалена обращает внимание, что журналист все записывает своей ручкой-диктофоном. Подобно Манчу, смакует каждую деталь. А что же Сергей? Он сдувается у Магдалены на глазах. Его крепкая, набухшая кровью шея будто съеживается… как и на диво вылепленная грудная клетка… широкие плечи словно усыхают. Пиджак, еще недавно обтягивавший эти сильные плечи, безвольно висит. Без слов понятно: он понял, что этот сморчок Сидни Манч его переиграл… его, всесильного русского, способного окоротить кого угодно и уж тем более такого мелкого жулика… и вот мелкий жулик заставил его, как медведя, сплясать при всех жалкий, постыдный танец… ведь он подписал бумагу! Он отдал им все права, как последний поц!

Напоследок Сергей награждает Манча уничижительным взглядом и тихим голосом, в котором кипит ярость, произносит:

– Надеюсь, вы меня услышали. Я не просил вас не показывать эту съемку. Я сказал, что вы ее не покажете. Кроме суда, есть и другие возможности. Этому не бывать. – Магдалена не видит глаза Сергея, зато хорошо видит глаза Манча. Тот столбенеет и только часто хлопает ресницами.

– Мистер Королев! Мистер Королев! – За их спинами возникает репортер. Сергей мечет в его сторону убийственный взгляд, но тощий, как телефонный шнур, Джон Смит рвется в бой. – Мистер Королев, вы показали настоящий класс! Я могу вам позвонить? Если вас это не… – Он прикусил язык. Брошенный на него взгляд – из тех, что не просто убивают, а зажаривают тебя живьем, чтобы потом сожрать.

Они выходят из особняка и направляются к воротам. Взор Сергея, устремленный в пустоту, не выражает ничего; нечто подобное Магдалена наблюдала в госпитале: пустые глаза пациентов за мгновение до ухода в небытие. Вдруг он что-то забормотал по-русски. Они идут рядом, но мысленно он далеко. Наконец, она не выдерживает:

– Сергей, что ты там бормочешь? Вернись на землю!

Он с горечью на нее глядит, но по крайней мере переходит на английский:

– Этот карлик, этот ублюдок Манч… Какой бес меня попутал?! Попался на удочку американской гниды! Он все просчитал, как использовать меня в своем вонючем шоу, а я принял все за чистую монету! Из меня сделали посмешище! Я был… как это у них называется… донор!.. Вокруг меня все плясали… как же, пожертвовал музею картины на десятки миллионов долларов… и вот, дурак, опустился до такой хрени! Знаешь, что мне сказал Флебетников, когда я опустился на четвереньки проверить, жив он или дал дуба? С трудом ворочая языком, он прошептал мне в ухо: «Сергей Андреич, я не хотел». Он мог не продолжать, за него говорили глаза. «Это они велели мне начать драку». Бедный Борис Федорович. Все потерял, на грани отчаяния. Ему нужны деньги, а они еще намекали: «Если он все сделает как надо, то, вероятно, сможет заполучить собственное ток-шоу». Ага, под названием «Русский псих»! Теперь понятно, как работают эти америкосы. Они выкрутили ему руки. Он на меня нападает – и вот уже я в их выгребной яме. Схлопотав по морде, я, хочешь не хочешь, становлюсь участником их грязного шоу. Я облил этого Манча презрением, а он меня развел, как последнего лоха. До сих пор не могу поверить! Какой-то занюханный америкос!

Они подходят к сторожкам-близнецам, в электрических сумерках кажущимся огромными. Фонари их не столько освещают, сколько подчеркивают их объем… шиферные крыши… белые архитравы вокруг окон… рельефы причудливых фигур на оштукатуренных медальонах.

Рослая блондинка, Саванна, сидит за своим столиком к ним спиной… платье без рукавов… обнаженные белые плечи… светлые блики в волосах. Сергей останавливается как вкопанный и говорит Магдалене:

– Вот эта шмара. Полюбуйся. Из-за нее все началось.

Сказал негромко, даже прошипел. Но блондинка что-то уловила. Привстала со стула и повернулась. У Магдалены заколотилось сердце. Сергей смотрит на нее так, как тогда на шахматиста номер пять в ресторане «Гоголь».:::::: Господи, пронеси! Еще одну сцену я не перенесу!:::::: Магдалена от страха не дышит. А Саванна расплывается в улыбке и поет:

– Привет! Как все прошло?

Взбешенный Сергей пронзает ее лучами смерти… время остановилось… наконец…

– Замечательно… высший класс! – В его исполнении это звучит как выший клаз. С нескрываемой радостью. – Как хорошо, что мы вас послушали!

Магдалена, не веря ушам своим, на него таращится. ¡Dios mío! Эта улыбка… такая искренняя… идет ли она от сердца?

– Саванна, мы должны вас поблагодарить! – Он словно купает ее имя в ванне братского участия, если не любви. – Это не просто шоу. Это… это урок жизни! Флебетников продемонстрировал нам всем, из чего сделано настоящее мужество!

Его глаза сияют… нет, не просто радостью… восхищением. Мистер Благосклонность и Благодарность в лакированных туфлях. На лице Саванны расцветает такая же сияющая улыбка. Ее длинноватые, идеально ровные, белоснежные зубы буквально освещают лужайку.

– Ах, спасибо, – говорит она. – Но я ничего такого не сделала…

– Сделали! Еще как сделали! Вы так терпеливо сносите мое бурчание. Так меня воодушевляете! – Он идет ей навстречу с протянутыми руками, как к дорогому другу. Довольная, сияющая Саванна тоже протягивает ему руки, и он сжимает их в своих. – Флебетников, он ведь все потерял. Но он хочет, чтобы мир знал… – последнее слово Сергей усиливает тем, что сжал ее ладони, – какой бы удар судьбы ни постиг человека, в его груди, – пожатие, – бьется сильное сердце! – Еще два пожатия.

:::::: Нет, вы только гляньте на ее лицо! Дева Греза! Это происходит наяву или мне снится? Красавец мужчина, европейская знаменитость, сжимает ей руки, и струящаяся из него энергия перетекает в нее через распахнутые глаза. Так это правда? Да, да! Его теплые пальцы! Его нежность, льющаяся через край!::::::

– Он открыл силу, куда более мощную, чем та, ради которой он жил до сих пор… сила денег. – Еще парочка пожатий. – Как жаль, что вас там не было, – он кивает в сторону особняка, – и вы этого не видели, но, я уверен, мистер Манч, человек большого таланта и редкой щедрости, покажет вам запечатленные кадры. А сейчас я прошу вас об одном одолжении… абыдном адлжении… я сказал мистеру Манчу, что всегда к его услугам, если возникнут какие-то вопросы о жизни Бориса Федоровича в России, но я засомневался, что в спешке, заполняя форму, оставил всю необходимую информацию о себе. Мейл, номер моего мобильного, домашний адрес… – Он еще раз сжимает ее руки напоследок и наконец выпускает из своих ладоней.

– Что ж, – отзывается Саванна, – давайте проверим. – Она снова садится и, достав из-под стола железную шкатулку, открывает ее ключом, лежавшим в сумочке. – Где-то тут, сверху… – С этими словами она вытаскивает листок. – Вот. Так что вы хотели проверить? Есть ли мейл?

– Дайте-ка мне на секундочку, – говорит Сергей, стоящий рядом.

Она протягивает ему листок. Он одаривает ее теплейшей, благодарнейшей улыбкой… потом складывает форму вдоль, потом поперек… и засовывает в карман пиджака. При этом с лица не сходит широкая улыбка. А вот исходящий от Саванны сияющий свет слегка померк.

– Что вы делаете?

– Я должен изучить ее при более ярком освещении. – Продолжая улыбаться, Сергей берет Магдалену под локоток, другой рукой снимает перегораживающий дорогу бархатный шнур и идет к сторожке. – Спасибо вам, дорогая Саванна, за всё.

На этот раз ее сияние померкло заметно, а голос возвысился.

– Сергей… пожалуйста… ее нельзя забирать!

:::::: Она назвала его Сергеем! Определенно он ее околдовал!::::::

Ускорив шаг, он заливисто поет через плечо:

– Дорогая Саванна, да вы не беспокойтесь! Все к лучшему!

– Нет! Сергей! Мистер Королев!.. вы не должны… ну пожалуйста!

Сергей быстро удаляется, и улыбка не сходит с его губ. Вместо того чтобы петлять по извилистой дорожке, они идут напрямик через зеленую лужайку. Сергей окликает лакея на стоянке.

– Мистер Королев! Постойте! Это казенный документ! – В пронзительном голосе слышится паника… и он все ближе. Не иначе как она бежит за ними. И вдруг… – Бля!

Магдалена оборачивается. Женщина споткнулась и упала. Сидит на газоне в одной туфле, потирая лодыжку. Кривится от боли. Слетевшая туфля на высоком каблуке валяется где-то в траве. От прежнего сияния не осталось и следа.

Лакей подгоняет «Астон-мартин». Сергей хмыкает себе под нос, потом хохочет, что-то говорит по-русски и снова смеется. Человек со стороны, не в курсе событий… тот же лакей… мог бы подумать, что он перебрал на вечеринке… настолько, что дал полсотни на чай. Отъезжая, Магдалена видит, как Саванна заковыляла к дому босиком, припадая на одну ногу. К тому моменту, когда они въезжают на мостик, отделяющий Стар-Айленд от хайвэя Макартуров, Сергей уже давится от хохота.

– Эх, увидеть бы лицо этой жабы, Манча, когда она ему все выложит! Много бы я дал за такое зрелище!

Держа одну руку на руле, он кладет вторую Магдалене на колено. Оба при этом хранят молчание. Сердце у нее так колотится, а дыхание такое учащенное, что она боится рот открыть: ее сразу выдаст дрожащий голос. А потом его ладонь резко перемещается по бедру.

А вот и Коллинз-авеню. Магдалена застывает. Если они сейчас свернут направо, то это в направлении ее дома. А если налево, то к нему… Он повернул налево! И Магдалена невольно телепатировала Амелии по воображаемой связи, не выключавшейся весь вечер: «Я же тебе говорила! По обстоятельствам!» Рука Сергея осторожно поднялась к лобку и принялась его поглаживать. Магдалена почувствовала прилив крови и снова телепатировала: «Я не принимала никакого решения, Амелия, клянусь! Все случилось само собой».

Квартира превосходит все ожидания. Гостиная в два этажа. Какой-то необычный современный интерьер: на стеклянных стенах сюрреалистическими обрывами и завитками вырезаны дамы в удивительных платьях, так что сквозь стекло ничего и не разглядеть. Сергей ведет ее на второй этаж по витой лестнице с балясинами темного дерева, инкрустированными – неужто настоящей? – слоновой костью. Распахивает дверь в спальню и предлагает войти первой. Огромное пространство, подсвеченное откуда-то снизу, как в некоторых ночных клубах… гигантская кровать… стены обиты бархатом или… додумать она не успевает, так как он обхватил ее сзади со всей мужской силой, а передом воткнулся в попу. Уткнувшись носом ей в шею, он одним движением сорвал с нее платье до талии.:::::: Это же не мое! Неужто порвал?:::::: При таком большом декольте ни о каком лифчике не могло быть и речи, и вот она стоит перед ним полуголая, а его руки уже скользят вверх…

Очередное телепатическое сообщение для Амелии ухает в бездну, где и пропадает за ненадобностью.

На здоровье!

Как раз когда Сергей Королев, заехав за Магдаленой на своем «Астон-мартине», везет ее ужинать в Холлендейл, Нестор с Джоном Смитом паркуются в квартале, где царит полная разруха. Столько окон, заколоченных железными листами, Нестор в жизни своей не видал. Эту часть города под названием Винвуд, где некогда над старыми угодьями и садами веял зефир, а теперь интересующий их Игорь завел художественную студию с телефоном, зарегистрированным в «Желтой книге», они с Джоном воспринимают по-разному. Винвуд граничит с Овертауном, и Нестор смотрит на него глазами копа: убитая промзона с полуразваленными пакгаузами, не подлежащими восстановлению… так же, как и этот пуэрториканский крысятник с мелким ворьем. А вот Джон видит в нем любопытный социальный феномен Майами конца века… «артистический квартал». Они как грибы растут! СоХо в Нью-Йорке… СоВа в Бостоне… Даунсити в Провиденсе, штат Род-Айленд… Шоко-Слип в Ричмонде, штат Вирджиния… И все по одной схеме. Какой-нибудь предприимчивый застройщик скупает землю со старыми развалюхами, а потом созывает художественную братию… талантов или нет, без разницы… предлагает ей лофты по смешным ценам… главное, пусть все знают, что возник новый квартал для богемы, и через три года, а то и меньше… посторонись, народ попер!.. хлынут толпы образованных состоятельных людей, ностальгирующих по классовому дну и жаждущих вдыхать запахи Искусства и высоких ценностей посреди общего убожества. В Винвуде даже пальмы смотрятся богемно… какие-то потрепанные, убогие. А этим другого и не надо. Зачем им красивые аллеи, обсаженные величавыми деревьями, которые не струят Красоту над мерзостью запустения?

Нестор и Джон Смит поднимаются грузовым лифтом в студию под крышей трехэтажного склада, переоборудованного в кондоминиум. Все лифты здесь грузовые, а в лифтерах – мрачные неразговорчивые мексиканцы. Этим нелегалам меньше всего хочется привлекать к себе внимание. Что до ностальгирующих по всякой мерзости, то они полюбили грузовые лифты, несмотря на их допотопную громоздкость и медлительность, за все ту же ауру… надрывный вой лебедки, пытающейся преодолеть инерцию… каменные лица лифтеров. Нестор держит в руках цифровую камеру, оснащенную всякими измерителями и приспособлениями, каких он сроду не видел. Он поднимает ее перед собой, как головоломку.

– И что мне с этим делать? Я даже не знаю, куда надо смотреть.

– Никуда не надо, – успокаивает Джон. – Увидишь вот здесь картинку – нажмешь на кнопку. Можешь вообще забыть про картинку, просто жми на кнопку. Все, что от тебя требуется, это легкий шум. Ты должен производить впечатление фотографа.

Нестор качает головой. Его бесит, когда он не понимает, что делает… и его бесит, что не он, а Джон Смит руководит операцией, пусть даже в доме престарелых у него неплохо получилось. Это Смит настоял на фальшивой камере! Он позвонил Игорю по указанному в справочнике телефону и, представившись репортером из «Геральд», сказал, что редакция поручила ему сделать материал о всплеске интереса к реалистическому искусству в Майами и что он обращается к Игорю как к известному специалисту в этой области. У того взыграло тщеславие, и ему так захотелось выйти из тени, что он сразу поверил, притом что его работы засветились всего на двух выставках, к тому же малозамеченных. Да и ни о каком таком «всплеске» говорить не приходится. Если на то пошло, никакого редакционного задания Смит не получил, и фотографа ему бы никто не дал. Впрочем, сейчас он и сам не хочет лишний раз светиться. Рановато. Сначала надо собрать факты.

Черт, даже подняться наверх без заморочек не получается. Лифт тяжело дергается… Мексиканец вертит движок взад-вперед, чтобы выровнять уровни кабины и этажа. Ностальгирующие по всякой мерзости обожают эту дерготню… вот она, реальность… Еще двери не открылись, а в нос уже ударило скипидаром! Кое-кому этот запах, может, не нравится, но попробуй что-нибудь сказать. Ясно же, что в лофтах работают художники, а где художник, там и скипидар. Ты в артистическом квартале, дружище! Так что принимай как должное и считай, что это дух высокого искусства посреди всякой мерзости.

Игорь открывает им дверь – и сразу становится ясно, что для него, совершенно непубличного человека, происходит во всех отношениях историческое событие. Улыбка до ушей. Распахнутые руки, готовые заключить сразу двоих в медвежьи объятья. Не хватает только огромных нафиксатуаренных усов а-ля Сальвадор Дали.

– Добро пожаловать! – кричит он по-русски, а затем переходит на английский: – Прошу! Входите! Входите!

Ну и голосина! С этими «хо, хо» он дыхнул им в лицо перегаром. Игорь оказывается крупнее, шире в груди и пьянее, чем запомнился Нестору в «Горшочке меда». И одет он как настоящий художник! Черная шелковая рубашка «с искрой» нараспашку, с закатанными по локоть рукавами, выпущена из таких же черных в облипочку джинсов, призванных немного утянуть талию.

Из прихожей они попадают в огромную кухню, по меньшей мере сорок на двадцать, и потолок под четырнадцать футов, со здоровыми казенными складскими окнами. Даже сейчас, около четырех дня, все рабочее пространство заливает солнечный свет… мольберты, железные столики, стремянка, куски брезента… все то, что они видели в его студии в Холлендейле. Не успевает Нестор толком осмотреться, как хозяин с криком «Хэээээээй!» встряхивает его правую руку так, что, кажется, вывихнул в суставе, а затем хлопает по плечу, что на языке мужчин означает: «Мы ж с тобой, кореш, пуд соли съели».

– Мой фотограф… – начинает Джон Смит и зависает, подбирая, как догадался Нестор, подходящее вымышленное имя, – Нед, – заканчивает он. Нестор, Нед – на одну букву… Может, поэтому?

– Нейд! – повторяет Игорь на свой манер. С необъяснимым воодушевлением он стискивает руку «Нейда», а заодно снова бьет по плечу. – А почему бы нам не выпить! – Хватает с кухонного столика бутылку «Столичной», в которой почему-то плещется янтарная жидкость, и наливает в стакан. – Водабрика! – заявляет художник и опрокидывает в себя содержимое. Лицо приобретает апоплексический вид. Он ловит воздух ртом, пытаясь улыбнуться. Когда ему наконец удается выдохнуть, в воздухе воняет сивухой.

– Я добавляю в водку… как сказать?.. толику абрикосового сока. И получается водабрика! Вы должны попробовать. Пошли!

Он подводит гостей к здоровому деревянному столу с множеством стульев. Сам садится во главе стола, а Нестор и Смит – по бокам. Их уже поджидают такие же стаканы. Свой Игорь принес вместе с бутылкой и большим блюдом с закусками… квашеная капуста с какими-то ягодами… крупные соленые огурцы… ломтики говяжьего языка с хреном… селедка… красная икра… горы маринованных грибов вперемешку с вареной картошкой и яйцами… щедрые порции сливочного масла и майонеза в корзиночках из теста (где-нибудь за Арктическим кругом этих калорий человеку хватило бы, чтобы согреться, в знойном же Майами он рискует поджариться)… и над всем этим витают шибающие в нос запахи.

– Все считают, что русские пьют исключительно чистую водку, – начинает Игорь. – И, между прочим, они правы! Мы пьем чистую водку!

Джон делает вид, что оценил шутку, но кажется озадаченным.

– А знаете почему? Я вам покажу. На здоровье![43] – Он запихнул в рот кусок селедки и махнул полный стакан… снова апоплексическое лицо… и сивушное облако. – Сказать почему? Нам не нравится водка на вкус. Химия! А с закуской ты ее не чувствуешь. Только видишь. А если так? – Игорь жестом показывает, что вводит ее шприцем в вену, гогочет над собственной шуткой, берет пальцами с блюда здоровую корзиночку из теста и целиком запихивает в рот. Он жует и разглагольствует одновременно. Потом снова наполняет свой стакан и поднимает его, как бы говоря: «Водаприка, не что-нибудь!» Лыбится. Взгляд на Джона, на Нестора, вновь на Джона, и… опа!.. осушает стакан до дна. – А теперь вы!

Не вопрос. Не приказ. Широковещательное сообщение. Он налил им… и себя не забыл.

– Поехали… когда я скажу «на здоровье». О’кей? – Он переводит взгляд со Смита на Нестора… Им остается только согласно кивнуть. – На здоровье!

Все трое, задрав головы, плеснули в глотку жидкость. Но еще до того, как она достигла желудка, Нестор осознает, что в стакане ее больше, нежели ему показалось, и что никакой абрикос, если он там есть, не смягчит предстоящее потрясение. Чертово зелье обжигает внутренности подобно шаровой молнии. Нестор задохнулся, потом закашлялся. Из глаз потекли слезы. Лицо, покрасневшее так же, как у Джона, буквально горит. Игорь с улыбкой, орудуя пальцами, отправляет в рот очередной кусок селедки. Реакция гостей на выпивку его радует. Ха-ха-ха-ха-ха! В противном случае он был бы разочарован.

– Не расстраивайтесь! – говорит он весело. – Тут нужна практика. Даю вам еще два шанса.

«О господи! – думает Нестор. – Что этот русский себе позволяет! Совсем оборзел. И я принимаю в этом участие!» Кубинцы не большие мастера по части выпивки. Он пробует отказаться:

– Нет, нет, спасибо. У меня еще…

– Нейд, три захода, – сразу пресекает хозяин все возражения. – Бог троицу любит. Знаете такую поговорку?

Нестор смотрит на Джона. Тот глядит сурово и молча кивает. Вот тебе и немощный глист! На все готов пойти… соврет, надует… а то и украдет… а сейчас спалит себе кишки… лишь бы уйти с «историей». И Нестор обреченно бормочет:

– Ну ладно.

– Отлично! – Игорь, радуясь, наполняет три стакана.

Ничего толком не поняв… «На здоровье!..» Нестор запрокидывает голову, и содержимое проваливается в утробу. Задушенный кашель, сложенное пополам тело, неконтролируемые слезы и снова…

«На здоровье!..» – и третья шаровая молния… Аааааааа… уууууууу… ммммммм… горло обожгло… жидкость ударила в нос и оттуда закапала на брюки… Игорь поздравляет обоих:

– Вы сделали это, поздравляю! Теперь вы настоящие мужики!

Не сказать, чтобы оценка их обрадовала. Судя по болезненной гримасе, Джон страдает не меньше Нестора, но при этом не забывает о деле. Сквозь зубы он рычит:

– За дело! Снимай!

За дело? Снимай? Вот сволочь! Вошел в роль, однако. Мой фотограф! Он искренне верит, что всем командует. Нестору хочется выкинуть эту ебучую камеру в окно, хотя, если разобраться… нельзя не признать, что журналист прав. Если уж тебя представили как фотографа, изволь делать свою работу, жми на кнопку. И он начинает снимать… то есть делать вид, что снимает… одновременно с чувством собственной значимости и оскорбленного самолюбия.

А в это время Джон разглядывает картины на стенах с таким видом, словно не верит своим глазам.

– Здорово, Игорь, просто потрясающе! Это ваша личная коллекция? – интересуется он.

– Нет, нет, нет, – смеется хозяин, что значит «вам простительно не разбираться в таких вещах». – Если бы! Через пару месяцев все это уйдет, – он обводит широким жестом обе стены, – и придется писать новые. Мой агент, она ведь держит меня в ежовых рукавицах.

– Вы сказали «она»? Ваш агент – женщина?

– Почему бы и нет? – Игорь пожимает плечами. – В России она лучшая. Спросите любого художника. Кто не знает Мириму Комененски?

– Она русская?

– Ну да! – Снова пожатие плеч. – В России еще понимают настоящее искусство. Мастерство, технику, цветовую палитру, светотень и все такое.

Джон Смит вытаскивает из кармана портативный магнитофон и кладет на стол, вопросительно подняв брови. Игорь великодушно машет рукой, мол, не извольте беспокоиться.

– А как относятся к реализму здесь, в Америке? – спрашивает Джон.

– Здесь? – Вопрос Игоря смешит. – Здесь любят сиюминутных кумиров. Здесь считают, что искусство началось с Пикассо. Вообще-то, Пикассо в пятнадцать лет ушел из художественной школы со словами, что больше они ничего не смогут ему дать, раз в следующем семестре его собираются учить анатомии и перспективе. Если я не начну рисовать лучше Пикассо, знаете, что я сделаю? – Он ждет ответа.

– Н-нет, – признается Джон.

– Возглавлю новое направление – кубизм!

Из мощных легких Игоря вырываются фонтаны смеха, и уровень алкоголя в воздухе становится таким, что Нестору еле удается отшатнуться от удушливой волны. А Игорь уже опять наполнил три стакана и, подняв свой – «На здоровье!» – вливает в себя водаприку. А вот его гости лишь подносят стаканы к губам и демонстративно запрокидывают головы, а затем – ха! – громко выдыхают от удовольствия, не забыв прикрыть ладонями неизрасходованную жидкость. Игорь слишком пьян, чтобы что-то заметить. Он уже при них оприходовал пять стаканов, а сколько до них – одному богу известно. После трех стаканов Нестор «поплыл», и не сказать, чтобы опьянение приятное. Словно он повредил центральную нервную систему и теперь не может ни здраво рассуждать, ни нормально шевелить руками.

– А как насчет абстрактного искусства? – не отстает Джон Смит. – Тот же, гм, Малевич. Взять его работы, появившиеся в Музее Королева…

– Малевич! – Это имя словно выносит на гребне волны. – Забавно, что вы про него вспомнили! – Игорь подмигивает – и опять накатывает волна. – Знаете, что Малевич говорил по поводу реалистического искусства? «Бог уже дал картину мира, осталось только ее скопировать. А вот чтобы создать абстрактную картину, надо самому быть богом». Малевич, ха! – Игорь подмигивает. – Он знал, что говорил! Я видел его первые работы. Он пытался быть реалистом. А где взять технику, когда ее нет! Если бы я писал как Малевич, знаете, что бы я сделал на его месте? Возглавил новое направление – супрематизм! Как Кандинский. – Игорь со значением улыбается Джону: – Вы видели первые работы Кандинского? Он попробовал нарисовать дом… получилась буханка хлеба! Тогда он сдался и объявил о новом направлении – конструктивизме! – К улыбке добавляется подмигиванье.

– А Гончарова? – спрашивает Джон.

Прозвучали имена трех художников, за чьи картины весь Майами благодарил щедрого мецената Сергея Королева. Какой культурный блеск он придал городу!

Игорь перемигивается с Джоном Смитом… такие два конспиратора… «Вот видите! Мы с вами мыслим в одном направлении».

– Гончарова! – вскрикивает он. – Самая непрофессиональная из всех! Не умея рисовать, она устраивала мешанину из прямых линий… туда, сюда, во все стороны… и даже дала этому название: «лучизм»[44]. Я же Творец, зачем мне оглядываться назад и думать о всяком старье… о линиях, анатомии, трехмерном пространстве… о правдоподобии и перспективе… о цветовой гармонии и подобных вещах! Все это уже делали… десятки, сотни лет назад… дела давно минувших дней, мертвечина! А я такая передовая! Все это осталось там. – Он машет куда-то назад. – А я вон где! – Жест вперед и вверх.

Джон Смит:

– А вы бы могли писать картины, как они? Малевич, Кандинский, Гончарова?

Вопрос вызывает у Игоря приступ утробного смеха. У него даже слезы наворачиваются.

– Вы спрашиваете, могу ли я заставить американцев воспринимать эту ерунду всерьез и выкладывать за нее большие деньги? Ох… ну вы меня развеселили! – Он снова заходится, но тут же старается взять себя в руки. – Вы уж поосторожнее, а то я, того гляди, лопну… так нельзя… нельзя… – Наконец он вроде успокаивается. – Или вас интересует, могу ли я писать как они? Да любой может! Только тогда мне пришлось бы смотреть на это говно! – Одна эта мысль вызывает новый приступ животного смеха. – Нет, лучше писать такие картины с завязанными глазами. Ха-ха-ха, хо-хо-хо. Точно!

– Что вы хотите этим сказать?

– Я уже писал с завязанными глазами.

– То есть вы… или это такая шутка?

– Еще как писал!

Больше сдерживаться Игорь не в силах. Хихиканье, смех, гогот, клекот льются из него сплошным потоком. Он уже не может остановиться. Топочет ногами. Сучит кулаками. Человек в ауте. Нестор поднимается и делает вид, что фотографирует, хотя зачем? Смотрит на журналиста и корчит рожу. А Джон, как и раньше, деловито серьезен. Пока хозяин, закрыв глаза, бьется в истерике, делает вид, будто подливает себе в стакан, и кивает в сторону кухни, при этом строго наморщив лоб. Еще тащи водаприки! Это приказ! Сбрендил, что ли? Считает меня своей шестеркой? Как бы там ни было, Нестор идет на кухню и с ненавистью на лице приносит стакан абрикосовой водки. Ноль внимания.

Когда Игорь наконец открывает глаза, Джон протягивает стакан.

– Держите.

Грудь у Игоря ходит ходуном, и он никак не может набрать в легкие достаточно воздуха, однако от выпивки не отказывается и, едва придя в себя, накатывает. Ааааааа… ааааааа… ааааааа!

– Вы в порядке? – интересуется Джон.

– Я… ага… – Он все еще задыхается. – Не мог остановиться… Ох, повеселили!

– И где же сейчас находятся картины, которые вы писали с закрытыми глазами?

Расплывшись в улыбке, Игорь было открыл рот, но улыбка вдруг сползает. Хоть и пьяненький, а сообразил, что ступил в опасную зону.

– Ммммм, даже не знаю. – Он пожимает плечами, дескать, не о чем говорить. – Может, выбросил, а может, потерял… Я бы их раздал, да кому они нужны? Иной раз куда-нибудь засуну и забуду… – Снова дергает плечом. – Кто их знает, где они сейчас?

Джон на это:

– Предположим, вы их отдали. Кому же вы могли их отдать?

Теперь во взгляде Игоря – осторожность.

– Да кто возьмет почеркушки какого-то «художника»? Я б не взял, даже если бы мне на улице бесплатно предлагали.

– Музей изящных искусств Майами был счастлив принять в дар картины. Их общую стоимость оценили ни много ни мало в семьдесят миллионов долларов.

– Я ж говорю, здесь любят сиюминутных кумиров. Им нравятся… кто только им не нравится. De gustibus non est disputandum[45], – пожимает плечами. – Каждый делает что может, но от нас мало что зависит…

Нестор замечает, как Джон сделал глубокий вдох, словно набираясь смелости задать главный вопрос. Словом, решился.

– Знаете, – еще один глубокий вдох, – люди говорят, что картины, переданные в дар музею, написали вы.

Резкий вдох… и молчание. Какое-то время Игорь просто таращится на Джона Смита. Он сощурил один глаз, но ничего веселого в этом выражении лица нет.

– Кто это говорит?!

Ух ты. Кажется, последний редут трезвой оценки происходящего в затуманенном мозгу хозяина решил дать бой.

– Кто? Какие люди?

– Это, знаете, из серии «носится в воздухе», – поясняет Джон.

– Я знаю. Только это ложь! Ложь! – Словно спохватившись, что перегнул палку, Игорь громко фыркает. – Ничего глупее в жизни своей не слыхал. Вам знакомо словосочетание «происхождение картины»? В музеях существует целая система экспертной оценки. Это не прокатит. Полная глупость! Зачем кто-то пойдет на такое?

– Зачем? – переспрашивает Джон. – Например, ради хороших денег.

Игорь на него таращится. Никакого былого веселья или шуток. Каменное лицо.

– Мой вам совет, – наконец говорит он. – Не говорите таких слов мистеру Королеву. И даже тем, кто знаком с мистером Королевым. Вы меня поняли?

– А почему вы про него вспомнили?

– Это он подарил картины музею. Там в честь него устроили большой прием.

– Вот как. Вы знакомы с Королевым?

– Нет! – Игорь весь поджался, как будто в шею ему всадили нож. – Я даже не знаю, как он выглядит. Но какой русский про него не слышал? С ним, как со мной, в кошки-мышки не поиграешь.

– Я не играю с вами ни в какие…

– И хорошо! При нем попробуйте хотя бы заикнуться об этих слухах!

Присядьте. Ни фига себе! Это еще что такое? До сих пор Шефу ни разу не предлагали «присесть», вместо того чтобы сразу пройти в офис Дио. Он всегда как король проходил по коридору мимо убогих офисов-клетушек, когда-то принадлежавших «Панамерикэн». Даже лифтеры в мэрии должны были насладиться зрелищем «черной силы», которую олицетворял собой шеф полиции Букер. А если в дверях офиса случайно оказывался кадровый офицер, белый или кубинец, то он с придыханием говорил: «Привет, Шеф!», а Его Всемогущество, повернув голову в эту сторону, милостиво отвечал: «Привет, босс!» Но сейчас кадровые офицеры помалкивают. Никакого почтения. Никаких знаков внимания к власти.

Неужели слухи, что Дио к нему охладел, просочились во все кабинеты? После памятной разборки из-за Эрнандеса и Камачо в наркопритоне их отношения так и не наладились. Тогда было всего пятеро свидетелей, но и этих пятерых трепачей-кубинцев, по всей видимости, хватило. Они отлично видели: черный здоровяк, шеф полиции, показал себя слабаком перед Дио, а все из-за выплат по кредиту. То есть про его кредит они, скорее всего, ничего не знают, зато в остальном… Все это время Шеф чувствовал себя униженным и даже сильнее, чем тогдашние свидетели могли себе представить. Он прогнулся перед кубинским ничтожеством-выпендрежником, явным политиканом Дионисио Крусом.

Присядьте. Сесилия, сторожиха Дио, женщина-лошадь с накладными ресницами, как у маленькой девочки, экспериментирующей перед зеркалом, и с челюстями неандертальца, велела ему «присесть». Ни извинений, ни объяснений, ни даже улыбки или жеста, говорящего, что она понимает неординарность ситуации… просто «присядьте». В его распоряжении оказывается деревянный стул, один из четырех или пяти, в тесном закутке перед мерзким офисом. Перед этим Шеф прошел через так называемую приемную, а там… Энтони Бьяджи, девелопер-подонок, который положил глаз на бесхозное здание бывшей школы с участком в Пемброук-Пайнз… Хосе Инчазин, экс-коп, уволенный в результате коррупционного скандала, а теперь – глава какой-то подозрительной «охранной службы»… англо, похожий на Адама Хирша из развалившейся транспортной компании «Хирши». Присесть с ними? Шеф посылает кобыле Сесилии двусмысленную улыбку, которая не раз приносила ему успех. Он щурится и поднимает верхнюю губу, обнажив верхний ряд крупных белых зубов, выглядящих на фоне темной кожи еще крупнее. Эта ухмылка может разрастись до лучезарной… или белые зубы разорвут ее на части.

– Когда Дио захочет меня увидеть, я буду там, – кивает в конец коридора.

Но Сесилию голыми руками не возьмешь.

– Вы хотели сказать, в приемной? – уточняет она.

– В конце коридора.

Его оскал явно намекает на то, что он готов ее сжевать и выплюнуть. Он вынимает визитку и на обороте пишет номер телефона. Вручая ей визитку, он меняет двусмысленную ухмылку на радостную улыбку, которую, хотелось думать, она воспримет как ироническую, что ее еще больше удивит или по крайней мере озадачит. Проходит мимо приемной и краем глаза ловит на себе любопытные взгляды. Кивает только одному, Хиршу, хотя не уверен, с каким именно Хиршем имеет дело – Адамом или его братом Джейкобом. Люди в дверях говорят почтительное «Привет, Шеф», а стало быть, он не может ни к кому заглянуть в офис и поболтать в ожидании приглашения в высокий кабинет. Что ж ему теперь, неизвестно сколько времени слоняться по коридору? Чертов Дио! А ты держись, как все просители, явившиеся ко двору за королевской милостью.

Разве что усесться в приемной и делать вид, будто названиваешь знакомым? Входящие и выходящие из мэрии, те, кто пока не в курсе, что он впал в немилость, подходят к Букеру, который стоит поодаль, что-то вылавливая в своем айфоне, с радостными восклицаниями: «Привет, Шеф!», «Как дела, Шеф?», «Так держать, Шеф!». И ему приходится так же радостно откликаться: «Привет, босс!», «Все отлично!». Какая ирония судьбы! Он, Сайрус Букер, шеф полиции, черная сила в городской управе и гроза Большого Майами, низведен до мелкой сошки, переминающейся в коридоре… изображающей, будто его завалили эсэмэсками… пытающейся сохранить остатки достоинства, вместо того чтобы ринуться в бой… С какой стати он должен перед кем-то пресмыкаться? Он, прирожденный лидер… молодой, всего-то сорок четыре… еще не поздно подняться на самый верх… не в этом качестве, так в каком-то другом… правда, в голову не приходят никакие идеи… ничего, придумает! И что за дурацкие страхи из-за дома и невыплаченного кредита? Что значит дом в районе Кендалл в сравнении с судом Истории! А как насчет другого суда… домашнего? Жена поначалу будет убита… а потом придет в бешенство! Но разве может мужчина, готовый всем рискнуть, всего достичь, спасовать перед разъяренной супругой? Дьявол! Она выйдет на тропу войны. «Крутой, нечего сказать! Ни работы, ни дома. Как ты мог…»

Звонит телефон. Он привычно отвечает:

– Шеф Букер.

– Это Сесилия, секретарь мэра.:::::: «секретарь мэра»… а то он не узнал бы эту Сесилию из тысячи других!:::::: Мэр вас ждет. Я вышла в приемную, но вас там не увидела. У мэра очень напряженный график.:::::: Какой холодный тон. Чтобы не сказать ледяной. Да иди ты, лошадь, знаешь куда!:::::: Вслух же произносит:

– Сию минуту.

Блядь! Кто тебя за язык тянул? Прозвучало так, будто ты сейчас побежишь к хозяину с поджатым хвостом. По соображениям безопасности подняться на второй этаж можно только на лифте. Вот блин! В кабинке его атаковали еще двумя «Привет, Шеф», в том числе симпатичный негро, Майк, пишуший официальные заявления от имени управления по охране окружающей среды. Он ответил: «Привет, атлант», но не сумел выдавить из себя улыбки, только показал верхние зубы. Улыбку он начал практиковать, пока шел по узкому коридору. Специально для Сесилии. В первый момент она его как бы не заметила и лишь затем подняла глаза. Вот уж у кого был лошадиный оскал!

– А, вот и вы. – Она еще и демонстративно поглядела на свои наручные часы. – Пожалуйста, проходите.

Шеф изображает улыбку от уха до уха, означающую «я вижу, какую дешевую игру ты со мной затеяла, но не собираюсь опускаться до этого уровня».

Мэр восседает в крутящемся кресле красного дерева, обитом кожей ярко-красной расцветки. Кресло такое большое, что кажется монстром с алой пастью, готовым проглотить старика Дио целиком, а на гигантском столе может поместиться легкий двухмоторный самолет. Дио откинулся назад с выражением королевской скуки на лице. Не привстает, как обычно, чтобы пожать руку гостю. Даже не распрямил спину. Скорее еще больше, насколько позволили пружины, откинулся назад.

– Проходите, Шеф, и садитесь, – командует он властным тоном и небрежным жестом показывает место напротив. Обыкновенный стул. Шеф садится, постаравшись принять расслабленную позу. – Все ли нынче спокойно в нашем городе?

Шеф едва заметно улыбается и показывает на портативный радар, закрепленный на ремне.

– За тридцать минут, что я дожидался приема, – ни одного сигнала.

– Это хорошо. – Губы мэра растягиваются в двусмысленной иронической улыбке. – Чем могу служить, Шеф?

– Вы, наверно, помните инцидент, произошедший в школе «Ли де Форест»? Учитель, арестованный за нападение на ученика, провел две ночи за решеткой. Сейчас он ждет суда наравне с головорезом, атаковавшим в парке больного старика, который передвигается с помощью ходунков.

– Допустим, – соглашается мэр. – И что с того?

– Теперь мы знаем, все было наоборот. Ученик напал на учителя. Он лидер гаитянской банды, несовершеннолетний, уже задерживавшийся за насилие, а одноклассники трусливо помалкивают. Да чего уж там, они боятся его как огня. Он приказал пятерым своим шестеркам, чтобы они наврали полицейским, что, мол, это учитель на него напал.

– А остальные ученики?

– Говорят, что ничего не знают. То ли не могли видеть, то ли отвлеклись на что-то другое… короче, если они расскажут правду, им крепко достанется от этого засранца и его банды.

– И что теперь?

– Теперь у нас есть показания всех пятерых «свидетелей». Они признались, что лгали полицейским. Это означает, что дело развалилось. Мистер Эстевес… так зовут учителя… избежит довольно сурового наказания.

– Отлично, Шеф, но мне казалось, что этим должна заниматься школьная полиция.

– Она и занималась, но сейчас дело находится в юрисдикции городского суда и окружного прокурора.

– Итак, у нас счастливая развязка, я правильно понимаю? – Мэр сцепил руки на затылке и вальяжно развалился в кресле. – Спасибо, Шеф, что вы специально пришли, чтобы сообщить мне о совершении правосудия. И ради этого вы попросили о встрече в самый разгар моего рабочего дня?

Ирония, высокомерие, презрение… как отбрил… с каким откровенным неуважением… это последняя капля. Хватит держать себя в узде. Иду на рожон… ставлю все на карту… включая любимый дом любимой жены… в памяти мелькает красивое лицо.

– Вообще-то… тут есть один нюанс.

– Вот как?

– Да. Коп, распутавший это дело. Предотвративший страшную судебную ошибку. Спасший карьеру мистера Эстевеса и, в каком-то смысле, его жизнь. Эстевес ему многим обязан. Как и все мы. Я уверен, что вы не забыли его имя… Нестор Камачо.

Это невероятным образом действует на позу мэра. Руки разжимаются, локти со стуком падают на столешницу, а голову прямо-таки выносит вперед.

– Ты о чем? Я думал, он отстранен!

– Так и есть. Но когда он сдал свой жетон и оружие… и часа не прошло, как он выложил мне имена этой пятерки. Он провел собственное расследование. Поговорил по душам с одним из парней, и тот отказался от первоначальных показаний. Так как Камачо был отстранен от дел, я велел детективу Бьюро допросить остальных. Они недолго продержались. Как усекли, что им грозит арест и обвинение в лжесвидетельстве, все сломались. Они ж еще подростки. Завтра окружной прокурор сделает заявление, что дело закрывается.

– И они назовут имя Камачо?

– Само собой. Я все взвесил, Дио. Я восстанавливаю его в правах… жетон, табельное оружие – все как полагается.

Мэр аж подпрыгивает, будто получил под зад удар пружинами.

– Сай, это невозможно! Камачо был отстранен за расовую нетерпимость! Если мы вернем этого сукиного сына, нам перестанет доверять афроамериканская община. Его следовало вообще выгнать из полиции. Не прошло и трех недель, и вдруг он снова на виду, к тому же герой! Тут все афроамериканцы в Майами схватятся за оружие… все, кроме одного – шефа полиции! Еще вчера люди видели вашего фанатика в действии, на Ютьюбе, как он нес расистскую херню. Теперь встанет на уши гаитянская община. В тот раз они бузили на улицах двое суток. А сейчас, узнав, что ваш куклуксклановец Камачо свалил всю вину на их соотечественника, они и не такое устроят. Разве я не говорил, это настоящий расист! А ты что делаешь? Восстанавливаешь его в должности, да еще славишь! Я тебя не понимаю, Сай. Нет, правда. Одна из главных причин, по которой тебя сделали шефом полиции, в том, что ты, мол, сможешь примирить… эээ… все общины. И ты думаешь, я буду молча наблюдать, как на моих глазах расовые трения перерастают в настоящий пожар? Ну, нееет, дружище, дудки! Скорее уж я сделаю то, что делать не собирался.

– А именно? – спрашивает Шеф.

– Ты вылетишь в секунду, вот так. – Мэр щелкает пальцами. – Это я обещаю!

– Ничего ты, Дио, не можешь мне обещать. Я на вас не работаю, забыли? Мой начальник – сити-менеджер.

– Без разницы. Сити-менеджер работает под моим началом.

– Может, ты и дал ему это место и нажимаешь на кнопки, но в соответствии с городской хартией работает он на городской совет. Если ты отдашь ему приказ, на него сразу набросятся журналисты и ему не поздоровится. Он обосрется со страху! Я неплохо знаком кое с кем из членов совета… не хуже, чем вы с вашим сити-менеджером… они устроят вашему мальчику на побегушках настоящий ад… во всеуслышание объявят, что ты им манипулируешь… откровенно нарушая хартию и полученный вами мандат. Он будет лепетать, как карлик… ему придется создать комиссию, которая будет десять месяцев изучать проблему, если раньше не рассосется.

– Этим ты только оттянешь неизбежное. В любом случае ты труп. Разница между нами в том, что я должен думать о городе.

– Нет, Дио. Разница между нами в том, что ты не способен думать ни о чем, кроме того, что город думает о тебе. Может, тебе стоит уединиться в маленькой тихой комнатке и там подумать о том, что такое добро и зло. Глядишь, что-нибудь и вспомнится.

Губы мэра кривятся в ухмылке.

– Ты труп, Сай. Политический труп.

Но последнее слово – за Шефом:

– Делай что считаешь нужным, а я буду делать что я считаю нужным, а там посмотрим.

Он поднимается, устремив на Дионисио Круса воинственный взгляд, какого, пожалуй, еще никто и никогда не удостаивался… Ни разу не моргнул. Но и Дио, сидя в своей кожано-красной вертящейся утробе, под стать ему глядит жестко и не мигая. Шефу хочется, как лазером, выжечь глаза сопернику. Но Дио не дрогнул. Оба не шевелят ни мускулом, не произносят ни слова. Классическое мексиканское противостояние растягивается, по ощущению, минут на десять, хотя на самом деле продлилось не больше десяти секунд. После чего Шеф, развернувшись на каблуках и показав мощную спину, широким шагом выходит из кабинета.

В лифте он осознает, что сердце у него колотится, как в молодости, когда он занимался спортом. Народ в вестибюле знать не знает, что пять минут назад и двумя этажами выше его заморозили, как труп. Невинные души встречают его привычным «Привет, Шеф!». Он же, против обыкновения, игнорирует фанатов. Его мысли заняты другим.

Когда он выходит из дурацкого оштукатуренного здания «Панамерикэн», ныне городской мэрии, к крыльцу сразу подкатывает большой черный «Кадиллак» с сержантом Санчесом за рулем. Шеф садится рядом. Он понимает, что таким мрачным, в таком разобранном состоянии Санчес его еще не видел.

Не зная, что сказать, измученный любопытством Санчес спрашивает:

– Ну что, Шеф, как прошло?

Глядя прямо перед собой, тот говорит всего два слова:

– Не прошло.

Санчесу, понятно, хочется уточнить, что именно не прошло, однако он остерегается задавать прямой вопрос. Поэтому, набравшись смелости, спрашивает:

– Не прошло? В каком смысле, Шеф?

– Просто не прошло. – Шеф смотрит перед собой и после секунды-другой добавляет: – Но пройдет.

Тут до Санчеса доходит, что Шеф говорит не с ним. Он разговаривает с собой, реально влиятельным и крутым.

Шеф достает из нагрудного кармана свой айфон, два раза нажимает на экран кончиком пальца и подносит трубку к уху.

– Кэт. – Никаких прелюдий, сухая команда. – Набери Камачо, прямо сейчас. Я жду его у себя. Срочно.

Шлюха

В полусне Магдалена что-то чувствует. Поглаживания. Тревоги нет, разве что смутное удивление и тщетные попытки включить сознание. К тому моменту, когда рука, исследовав лобок и нижнюю часть живота, занялась левым соском, в голове складывается картинка, хотя глаза все еще закрыты. Они с Сергеем лежат голые на его огромной кровати в громадном дуплексе на Санни-Айлз… невероятно. Как и то, что мужчина в его возрасте может столько раз восстанавливаться и снова заниматься любовью, прежде чем они наконец провалились в сон. Но вот глаза открываются, и через просвет между великолепных штор… даже чересчур великолепных… она видит, что за окном – еще ночь. Они спали не больше двух часов… а он уже опять к ней подбирается… музей изящных искусств в лице Королева… Она – в постели со знаменитым русским олигархом.

Todo el mundo знает, кто он такой и как хорош собой. Его тело посягает на нее… его рука оглаживает ее здесь и там… и вдруг сердце сжимает тоска. Для этого магната она – шлюха, иностранка, говорящая по-английски с сильным акцентом. Но тут соски сами собой твердеют, а прилившая к влагалищу кровь разом смывает отчаяние и всякие абстрактные соображения морали, растворяющиеся в облаке божественного мужского одеколона. Его неутомимый жокей уже в ее седле и погнал погнал погнал и она охотно вбирала вбирала вбирала его в себя… и при этом ни слова. Потом он начинает стонать, сопровождая стоны агонизирующими восклицаниями на русском. Откуда столько сил? Кажется, он уже не остановится. И вот уже с ее губ слетает «аааа… ааа… ааааааааа»… один нескончаемый оргазм. Только когда он вытягивается рядом, она снова может рассуждать. Часы на тумбочке показывают пять ноль-пять. Так кто она? Шлюха? Нет! Это современная любовь… это роман! Он от нее без ума и готов трахать до смерти. Он никак не может ею насытиться… в том числе ее душой… ею как неповторимой личностью. Он не может на нее наглядеться, жаждет принадлежать ей целиком, хочет вместе с ней просыпаться… и не спать вдвоем, это уж само собой. Dios mío… она так устала, так выложилась, что мечтала только о том, чтобы провалиться в сон… но тут ей представляется их первый совместный завтрак. Они в махровых халатах (висят, такие роскошные, в ванной)… сидят за столиком с видом на океан… ведут томный разговор, глядя друг на друга… над чем-то посмеиваются, растворенные в сладкой неге, в грезах, порожденных божественным влечением тел, а ведь это… это… конденсация того, что невозможно выразить словами, идеальное растворение в… господи, что это?.. трень трень трень трень трень трень трень трень трень трень трень трень треньтреньтреньтрень… Сергей переворачивается на живот и тянется к тумбочке за айфоном. Нежный, ласкающий слух рингтон трень трень трень треньтреньтрень трень трень… где-то она слышала эту мелодию, но где?.. Ах да! Когда-то, давным-давно, мать на Рождество водила ее на балет для детей. Как же он назывался? «Танец Леденцов»? Нет, не так… «Танец Феи Драже», вот как! А сам балет назывался… «Щелкунчик»! Вспомнила! Его написал великий композитор… как же его звали?.. Чайковский! Точно! Чайковский! Он писал прекрасную музыку. В голове вдруг мелькает Нестор. У него с Сергеем есть одно общее… оба питают страсть к рингтонам. Забавно. Даже тут, если вдуматься, Сергей смотрится аристократом. У него – Чайковский, великий композитор… а у Нестора – низкопробная песенка «Бульдогов»… или питбулей! Сразу видать выходца из Хайалии. Вроде такой пустяк, мелодия в мобильном, но насколько один выше другого! Треньтрень. Сергей оперся на локоть. Она смотрит на изгиб голой спины. Какое тело! Другая рука берет телефон. На этом «Щелкунчик» заканчивается. Какой ранний звонок… Среди ночи…

– Алло? – Дальше разговор ведется на русском. Он говорит на повышенных тонах. Вопрос… пауза… еще вопрос, громче… следующий, раздраженно. Из всего сказанного она уловила лишь одно слово: Холлендейл – название городка севернее Санни-Айлз. Очередная пауза. На этот раз Сергей взрывается. Орет в трубку. Потом швыряет ее на кровать. Он разворачивается, опустив ноги на пол, и приподнимается на расставленных руках. Так и сидит… спина прямая, голова вскинута… бормоча что-то в ярости и качая головой, как это делает человек, признавший поражение: «Бесполезно… бесполезно…»

– Сергей, что-то случилось? – спрашивает Магдалена.

Он даже не пововорачивает головы, лишь коротко бросает:

– Ничего.

Даже это он не столько сказал, сколько выдохнул. Затем встает и голый… бормоча и качая головой… направляется к стенному шкафу. Снимает с вешалки красного дерева халат… произведение искусства… тяжелый шелк в голубовато-алых разводах, разлетающиеся точки-кометы, большие стеганые отвороты и манжеты тоже алого цвета. Он влезает в халат, поворачивается к ней… но он ее не видит.

О!.. слабая надежда! Его разбухший polla[46] раскачивался прямо перед ней… определенно разбухший!.. это ли не знак, что я еще существую… хотя по глазам не скажешь. В его мозгу все разновидности нейронов сталкивались друг с дружкой с удесятеренной скоростью. Ее так и подмывает спросить о причине нервного взрыва. Она приподнимается на локте… может, вид ее грудей с торчащими сосками заставит его член еще больше разбухнуть и он с ходу поведется на coco?[47] Но нет, если он и чувствует к ней вожделение, то тут же берет его под контроль. Очевидно: сейчас она для него пустое место и ее любопытство не приветствуется.

Он влезает в домашние тапочки… бархатные, с вышитой изящной монограммой… кириллица?.. стоившие, наверное, больше, чем вся ее одежка, которую он, кобель во время гона, сорвал с нее вчера. Вчера… не так уж давно это было, судя по усталости и недосыпу. Между штор пробивается сумеречный свет… солнце, что ли, уже восходит?.. Кто вообще может звонить в такое время?.. Точно что-то случилось.

И тут тренькает дверной звонок… не звенит, а тренькает, как клавиша на ксилофоне… Кто посмел взорвать ночную тишину в спальне самого Королева?

Сергей взъерошивает шевелюру и спешит в прихожую, а Магдалена юркает под простыни и вжимается в подушки… хотела отвернуться к стене, но любопытство пересилило, и она высовывает нос. Важно не пропустить ни одной мелочи. Сергей что-то говорит по-русски, за дверью ему тихо отвечают. Входят двое, оба лет тридцати пяти, в одинаковых рыжевато-коричневых – габардиновых? – костюмах и темно-синих – или черных? – рубашках поло… с одинаково глубоко посаженными глазами… один высокий, с покатыми плечами и бритой головой, похожей на уродливую шишку… второй низкорослый, грузный, с копной волнистых каштановых волос, над которыми он, судя по всему, хорошо потрудился. Оба кажутся Магдалене крутыми парнями. Высокий подобострастно вжимает голову в плечи, извиняясь за ночной визит, и протягивает газету, раскрытую на какой-то странице. Минута, в течение которой Сергей читает колонку, кажется всем троим, застывшим в ожидании реакции «крестного отца», целой вечностью. Он исподлобья смотрит на пришедших, словно те совершили не только ошибку, но и глупость, и, ни слова не говоря, указывает им рукой, вдруг вырастающей до размеров длинного жезла, в сторону застекленной двери, украшенной деревянными горбыльками на старинный манер. Дверь ведет в небольшой кабинет. Проходя мимо кровати, оба кивают Магдалене, сопроводив это коротким «мисс», но ни на полсекунды не замедляют шага. Это даже нельзя назвать приветствием, просто формальное признание ее присутствия. К щекам приливает горячая волна стыда. Для них, вне всякого сомнения, она всего лишь очередная шлюшка в постели хозяина.

Она видит, как в кабинете низкорослый с волнистыми волосами подает телефон присевшему Сергею, и тот на русском что-то рычит в трубку. Единственное, что понимает Магдалена, это «Холлендейл» и «люди активного возраста», произнесенные по-английски. Отстрелявшись, Королев возвращает трубку телохранителю… и впервые с момента появления мужчин замечает Магдалену.

Выходит из кабинета.

– Кое-что произошло, – сообщает он мрачным тоном. Похоже, сомневается, стоит ли продолжать… и продолжает: – Владимир отвезет тебя домой.

После чего уходит одеваться, не удостоив ее повторного взгляда. Магдалена, совершенно голая под простыней, отлично видна из кабинета… Она чувствует себя в ловушке. Унижение за унижением. Сначала был страх. А за страхом – стыд, что она позволила себя так использовать… блядь, которую выметут из квартиры вместе с мусором. Владимир отвезет тебя домой. Потянулись бесконечные минуты стыда и унижения… но вот снова появляется Сергей… в голубой, дорого выглядящей рубашке, заправленной в джинсы. Вот уж не думала, что в его гардеробе есть обыкновенные джинсы. Зато на ногах – охряные мокасины из свиной кожи на тыщу баксов… без носков. На лице – ни тени улыбки. Вместо нее, хуже не придумаешь, отрывисто-деловитые слова как бы гостеприимства:

– Он все сделает. Если ты голодная, повар приготовит завтрак. Извини, дело срочное. Владимир о тебе позаботится. – Сергей удаляется вместе с низкорослым.

Магдалену душит ярость, но она так оторопела, что даже не смогла этого показать.

К ней обращается Владимир, настоящий зомби с русским акцентом:

– Когда вы готовы, я вас отвезти. Я там ждать. – Выходит и аккуратно прикрывает за собой дверь.

Он говорит это так буднично, словно привык каждое утро вывозить отсюда очередную голую девку.

– Вот сволочь! – цедит она сквозь зубы и выбирается из-под простыни. Сердце колотится. Так ее еще никогда не унижали. Издевательства шахматного чемпиона в ресторане «Гоголь» – ничто в сравнении с этим чемпионом по садизму. На мгновение она застыла. В настенном зеркале отражается красивая ню в огромной комнате, задуманной как королевская опочивальня… на деле она оказалась вычурной и аляповатой со всеми фестончиками и антикварными стульями и километрами пурпурных штор, прихваченных лентами с вызывающей золотой тесьмой, чтобы каждая собралась в эффектные складки. И кто же эта ню, как не шлюшка, которой сейчас предстоит собрать свои дешевые вещички, только подчеркивающие ее блядскую суть, и убраться подобру-поздорову… Ею попользовались, как каким-нибудь суфле или сигарой, и Владимиру дано указание вышвырнуть этот хлам за ненадобностью.

В ванной – столько зеркал, что шлюшка видит свою жопу и сиськи под всеми мыслимыми углами. К счастью, вчера она надела простое черное платье Амелии… ага, простое, с вырезом на груди по самое некуда… можно практически незаметно проскочить на улице, поскольку люди увидят только половинки грудей, а соски прикрыты ленточками из искусственного шелка. Ее черные атласные лодочки на немыслимом, по моде, каблуке тотчас превратили ее в сексуальную башню на высокой опоре. Осталось довершить картинку вызывающе красной губной помадой… и тенями, которые превратят глаза в яркие сферы, парящие над двумя сладострастными озерками из туши.

Она перебрасывает через плечо большую сумочку… то есть большую по нынешней моде… из самой лучшей, поддельной, кожи питона. Готовая покинуть квартиру, сосредоточивается на том, как не показать своего неприятия бритоголовому роботу, ставшему свидетелем ее унижения.:::::: Сергей, какой же ты мерзавец! Ты хоть сам понимаешь?:::::: Она дала себе клятву, что, если когда-нибудь его еще увидит, то выложит ему всю правду.:::::: Как ты мог впустить в спальню двух отморозков?:::::: Что это, такое извращение? Нет, хуже! Он свое получил. Он ее отымел. Теперь она превратилась в посторонний предмет. А какое дело постороннему предмету до того, как он выглядит в этой ситуации? С каких пор посторонние предметы начали давать моральную оценку таким чувствам, как стыдливость? Или, говоря иначе, с каких пор шлюхи стали претендовать на большее?

Магдалену душит ярость. Тут она замечает брошенную на пол газету. Она поднимает местную «Геральд» и скользит взглядом по «подвалу», который читал Сергей: «Искусство и развлечения».

Это статья с заголовком, набранным плотным шрифтом из прописных букв: ОТКРОВЕНИЯ РЕАЛИСТА. Начинается так:

«Если бы смех убивал, все прославленные современные художники – от Пикассо до Питера Дойга – превратились бы в гору трупов в винвудской студии одного из представителей вымирающего вида: художника-реалиста.

Физически здоровый, добродушный, взрывающийся утробным смехом Игорь Друкович русского происхождения – вероятно, не самый известный в Майами художник, но не исключено, что самый колоритный».

:::::: Взрывающийся утробным смехом. Это что за хрень?:::::: Она пробегает глазами весь абзац. Друкович опрокидывает в себя водочный коктейль собственного сочинения и заявляет, что Пикассо не умеет рисовать. Если бы он, Друкович, рисовал не лучше Пикассо, он бы основал новое движение и назвал его кубизмом. А это как прикажете понимать? Она не стала задумываться и пошла дальше. Всплывают имена трех русских художников, о которых она ничего не знала. Мал… е… как-как? Про Пикассо она по крайней мере что-то слышала. Кажется, автор убежден, что всем это должно быть безумно интересно. Магдалена посмотрела, кто автор статьи. Джон Смит. Господи, опять это имя! Сплошное занудство, совершенно непонятно, из-за чего Сергей как с цепи сорвался. От этого текста клонит в сон… все больше и больше… и вдруг, из ниоткуда, выскакивает знакомое имя! «Двадцать картин, оцениваемые в семьдесят миллионов долларов, были подарены музею Майами русским коллекционером Сергеем Королевым».

Она вмиг просыпается. И что там про него?.. больше ни слова… она читает весь абзац… опять русские художники… Малевич, Гончарова, Кандинский… Взрывающийся утробным смехом Друкович опустошил очередной стакан водки и начал потешаться над этой троицей. А он мог бы писать картины, как они? «Да любой может! – ответил он. – Только тогда мне пришлось бы смотреть на это г…» И пояснил, что ему пришлось бы писать с завязанными глазами… а далее очередной стакан… Его спрашивают, где находятся его картины. Он вроде как не знает. То ли выбросил, то ли потерял, то ли отдал кому-то. Кому вы могли их отдать? «Да кто их возьмет?» Автор статьи: «Художественный музей Майами был счастлив принять в дар картины. Их общую стоимость оценили в семьдесят миллионов долларов». Раскаты смеха. Отсмеявшись, русский сказал: «Ох, повеселили!» И снова водка… как же он должен был надраться! Магдалена дочитала до конца. О Сергее ничего. Тогда чего он так взъярился? Из-за того, что не пойми кто не оценил подаренные музею картины? Не иначе. Он страшно гордится своей коллекцией, для него это болезненный вопрос, а она вон с трудом заставила себя прочитать статью…

Владимир, как было приказано, ждет ее за дверью. Его лицо ничего не выражает; такой эффективно функционирующий автомат. При виде Магдалены ни один мускул не шевельнулся. А вот ее сразу охватил стыд. Кем она нынче предстанет в глазах окружающих? Ответ очевиден: дешевой шлюхой после ночной веселухи, с выпадающими из платья сиськами… которая до сих пор сочится соком папайи.

К счастью, лифт должен доставить ее прямиком в подземный паркинг. Владимир молча подвел ее к коричневому «Майбаху». Она забирается на просторное заднее сиденье и забивается в уголок, чтобы быть понезаметнее. Все, что она оттуда видела, пока они выползали наверх, а затем выезжали на Коллинз-авеню, это тыльную сторону безволосой шишки, то есть головы телохранителя, крутящего баранку.

:::::: Только не открывай рот.:::::: Как раз тут можно не волноваться. Зато у нее разыгралась паранойя.

:::::: Для этого человека-автомата я дешевка. А вдруг он, вместо того чтобы отвезти домой, решит меня похитить… запрет где-нибудь как заложницу и заставит участвовать в несусветных оргиях?::::::

Теперь она внимательно следит за проносящимся пейзажем в отчаянной надежде увидеть обнадеживающие знаки. Увы, она совсем не знает топонимики севернее Майами-Бич.

В окне промелькнул отель «Фонтенбло»… Ну слава богу! Они едут куда надо. Она снова смотрит водителю в затылок. В голове проносятся мысли о крахе. Как ей теперь жить? Рассчитывала ли она на материальную поддержку со стороны Сергея, как до того – на помощь Нормана? До сих пор она не задумывалась на эту тему.:::::: Я была содержанкой! Ну да! Отвернулась от семьи и Нестора ради телезвезды… Та еще звезда! Позволяет себя использовать каждый раз, когда сутенерам от телевидения нужен эгоист с медицинской степенью, чтобы разоблачить извращенца, сидящего в любом зрителе, и подкинуть очередную горячую новость о всеобщем порнопомешательстве… а остальные психиатры смотрят на него как на человека, помешанного на публичности, как на карьериста, готового на все, лишь бы привлечь внимание к своей персоне… пусть даже ценой профанации собственной профессии. ¡Dios mío! Ну почему я влюбляюсь во всяких придурков?::::::

Она просит Владимира высадить ее за квартал от дома. Ей не хочется, чтобы кто-то ее увидел в таком виде. Какие обстоятельства могли заставить девушку в вечернем платье возвращаться поутру в дешевые (по меркам Майами) апартаменты, да еще в шикарном лимузине с бритоголовым манекеном за рулем? Ответ напрашивается.

Духота и влажность как в парилке. Она прошла всего квартал, а уже вся мокрая. От жалости к себе у нее сами текут слезы, а с ними и тушь… и поделом тебе, шлюшка.

:::::: Господи, только бы Амелии не было дома. Я не могу предстать перед ней в подобном виде!:::::: Амелию не проведешь… особенно в таких делах. Она открывает дверь… подруга стоит напротив, руки в боки. Ей хватает одного взгляда на Магдалену в одолженном ей накануне черном платье, чтобы на губах появилась насмешливая улыбка.

– И где же мы были?

– Ты отлично знаешь, где я… – И без того мокрые глаза Магдалены открылись во всю ширь, нижняя челюсть отвисла… и слезы хлынули ручьями. То и дело у нее перехватывает дыхание. Она понимает, что должна рассказать Амелии все до капли, но страх сильнее.

– Эй, – говорит Амелия. – Ну, что случилось?

Она обнимает подругу за плечи, не подозревая, насколько для нее важен даже такой маленький жест. Будь Магдалена спокойна и невозмутима, и тогда она не сумела бы выразить словами, что́ для нее значило это «я беру тебя под свое крыло».

– Ужасно… Это была худшая хлюп ночь хлюп в моей жизни хлюп хлюп хлюп!

– Расскажи уже, что произошло.

– Я думала, он классный… хлюп такой культурный… хлюп европеец и все такое… хлюп знает все про искусство… хлюп такой светский… хлюп а на самом деле? Последняя свинья, вот он кто! Сует свой нос хлюп в каждое корыто… хлюп а потом обходится с тобой как… как… ведро хлюпов Меня как будто изваляли в дерьме! хлюп хлюп хлюп.

– Но что произошло? Конкретно?

– Он приводит в спальню двух… головорезов… а я лежу голая в постели… и вот он начинает на них орать… по-русски… как будто меня здесь нет… а я есть! хлюп Но для него я шлюха, которой он попользовался… хлюп и он приказывает им выкинуть меня вместе с мусором… хлюп пока не завоняло… хлюп хлюп хлюп Мне стало страшно, Амелия… по-настоящему страшно… но это еще полбеды. Он садист. Он мне сказал: «Кое-что произошло. Владимир отвезет тебя домой». И всё! После того как мы провели ночь вместе… «Владимир отвезет тебя домой!» Один из двух головорезов… бритоголовый… затылок весь в шишках и буграх, а мозгов ноль… обыкновенный робот, который делает все, что ему прикажут. За всю дорогу не произнес ни слова. Ему сказали – он выполнил. «Выброси использованную coco на помойку». Он и выбросил. В этом было что-то… дьявольское. Амелия, мне страшно!

По лицу подруги видно, что рассказ нагнал на нее скуку и она подыскивает нужные слова. Наконец говорит:

– Собственно, я ничего не знаю про твоего Сергея, кроме того, что…

– Моего Сергея! – скривившись, бормочет Магдалена.

– …кроме того, что ты мне сейчас рассказала. Но тебя послушать, у красивого образованного европейца оказалось сердце русского казака из тех, что за украденную буханку хлеба отрубали руки маленьким детям.

Магдалена дергается.

– Русский казак?

– Только без паники. Их давно уже нет, – успокаивает ее Амелия. – Тем более на Санни-Айлз. Сама не знаю, почему я про них вспомнила.

– Отрубали руки маленьким детям…

– Ну всё, всё. Я погорячилась, но ты же понимаешь, о чем я…

Магдалена не успевает ей ответить, ее бьет дрожь. Интересно, заметила ли это подруга.

Ближе к вечеру Нестор и Жислен стоят в Художественном музее перед картиной два на три фута. Василий Кандинский – «Супрематистская композиция 23» 1919 года.

::::::И как это прикажете понимать? – спрашивает себя Нестор.::::::

Аквамариновые мазки внизу и кирпично-красные, поменьше, наверху. Связи между ними никакой… а посередке – целый клубок из черных линий… длинных и коротких, прямых и загнутых, болезненно скрюченных, налезающих друг на дружку в совокупительном экстазе, бегущих прочь от роящихся точек немыслимых цветов.:::::: Это такое издевательство над серьезной толпой, полагающей, что олигарх Сергей Королев сделал щедрый дар Майами?:::::: Раздосадованный Нестор наклоняется к Жислен и говорит, чуть понизив голос:

– Класс, да? Как будто взорвался мусорный контейнер!

Жислен откликается не сразу. Но потом, подавшись к нему, не без почтения в голосе произносит:

– Эта картина, мне кажется, здесь не потому, что она должна вам нравиться или не нравиться. Скорее потому, что это веха.

– Веха? – переспрашивает Нестор. – Какая еще веха?

– В истории искусств, – поясняет она. – В прошлом семестре я прослушала курс по изобразительному искусству начала двадцатого века. Кандинский с Малевичем были первыми абстрактными художниками.

Под дых. Жислен по-своему, в мягкой форме, чтобы не оскорбить чувств, поставила его на место. Подумать только! Он не знает, как сказать, но, в общем, такая тихая отповедь. Откуда взялось это придыхание в голосах собравшейся публики? Как будто они не в музее Королева, а в церкви или часовне. В два зала набилось человек семьдесят. Они кучкуются перед одной… другой картиной… словно вступают в общение… с чем? С воспарившей душой Василия Кандинского? С искусством? Нестор отказывается понимать. Эти люди относятся к искусству как к религии. Вот только над религией позволяется шутить… достаточно вспомнить анекдоты о Создателе и Спасителе, о рае и аде, о сатане и ангелах, о чистилище и мессии. Если на то пошло, многие вообще не способны относиться ко всему такому без смеха… а вот насмехаться над искусством западло, это штука серьезная, и если ты отпускаешь шуточки, то ты palurdo, простачок, баранья башка, совершающий святотатство и даже не понимающий, как низко ты пал. Вот оно! Вот почему отношение к «Супрематистской композиции 23» как к большому мыльному пузырю – не смешно, это ребячество, постыдный акт. Вот почему Жислен не может ему подыграть с безобидным легким смехом, который бы как-то смягчил его невосприимчивость и позволил перевести разговор на другую тему. Его словно ткнули носом… ты же необразованный!

Можно подумать, люди с университетским дипломом умнее других. Он знавал немало придурков со степенью бакалавра и даже мог бы издать справочник «Образованные лузеры». Но правда и то, что они нахватались… всякого такого, что помогает поддержать умный разговор. Магдалена это называла «музейный треп», на чем он и погорел. Ему же не хватало… он обрывает себя, чтобы не думать о Магдалене. Сейчас его больше волнует Жислен, которая поставила его на место… в мягкой форме и тем не менее… И он должен стоять перед дурацкой картиной с покаянным видом, как наказанный мальчишка? Черта с два! Рот у него открылся прежде, чем он успевает себя проконтролировать:

– Я здесь не для того, чтобы восхищаться искусством. Меня сюда привело расследование.

– Рас… следование? – Жислен пытается аккуратно подыскать правильные слова. – Мне казалось, что вас…

– Отстранили от дел? Вы это хотели сказать? Да, официально я отстранен от дел, но здесь я веду частное расследование. Как раз в связи с картинами.

Широким круговым жестом он включает сюда как бы всю экспозицию. Нестор понимает, что ему не следует раскрывать карты, но только так можно похоронить «веху» и весь этот бред. Он наклоняется к ее уху и тихо говорит:

– Все, что висит в этих залах, – фальшак.

– Что? – поднимает брови Жислен. – Что значит «фальшак»?

– Иными словами, подделки. Хорошие, насколько я понимаю, и тем не менее подделки. Все до одной.

Нестору нравится испуг на ее лице. Есть шок. Действительно ли он palurdo, теперь уже не так важно. Он поднял тему на тот уровень, где историки искусства выглядят крохотными мотыльками и насекомыми.

– Боюсь, что так, – подтверждает он. – Это подделки, я знаю человека, которому Королев дал такое задание, и я был в студии, где их изготовили. Мне осталось только представить доказательства. А если фальшак… – Он поводит плечом, словно говоря «то незачем рассуждать о том, какая это веха».

Получила?! На фоне важного заявления частного сыщика ее отповедь теперь выглядит глупой девичьей выходкой… И лишь сейчас он осознает, что не имел права раскрывать карты. Из-за оскорбленного тщеславия доверил важнейшую информацию студенточке, которую даже толком не знает. Неправда! Знает. Она честна, и ее мотивы прозрачны. Ей можно доверять. Он это понял с первой минуты. И все же… раз уж он совершил такую глупость, надо сразу расставить точки над i. И Нестор говорит, сопровождая свои слова Полицейским взглядом:

– Только это между нами, вы поняли? – Взгляд стража порядка возымел-таки свое действие.

– Да, – пищит, чуть не всхлипывает она. – Я понимаю.

Ему становится стыдно. Продолжать в такой жесткой манере – значит отдалить ее от себя и утратить ее доверие. И он улыбается во весь рот.

– Извините. Это прозвучало слишком… слишком серьезно. Я вам абсолютно доверяю. Я понял с самого начала… – Он прикусывает язык. С самого начала… что? Приходится резко менять направление. – В общем, вы поняли, что привело меня сюда. Я решил, что мне надо увидеть все своими глазами… и увидеть вас. То, что вы здесь, значит для меня необыкновенно много.

Он смотрит на нее с любовью, совершенно искренней. Рядом с ней он чувствует себя в раю. Впервые в голове пронеслось: «Я влюбился». ¡Mierda! Телефон! Поставленный на вибрацию, мобильник скачет у него в кармане. Джон Смит. Нестор закатывает глаза к потолку, дескать, сама понимаешь, и удирает в коридор, а там, прикрыв трубку обеими ладонями, сипит в мембрану:

– Камачо.

– Нестор, ты где? Судя по твоему голосу, тебя закопали под грудой песка.

– Я в музее. Подумал, что надо на них самому взглянуть… понимаешь, о чем я…

Джон не дает ему договорить.

– Нестор, послушай. Со мной связался Игорь. Он в трансе. Он ознакомился со статьей… или его ознакомили.

– Только сейчас?

– Кто-то ему позвонил. Я сомневаюсь, что Игорь или его друзья читают по-английски. Короче, он сильно возбудился. Сначала я подумал, что он на меня злится, но даже если так, это дело десятое. Он трясется от страха. Он думает, что Королев возьмет его за горло. Всерьез думает. Он боится, что ему устроят засаду… чтобы убить, отправить на тот свет. Он уверен, что они уже следят за его домом. Хотя никого не видел из окна и ему никто пока не угрожал. Паранойя в чистом виде. Я ему: «Вы считаете, что он возьмет вас за горло только за то, что вы потешались над его картинами?» Он долго молчал, а потом: «Не за это». А дальше – самое интересное: «За то, что я их написал». Тут и мне досталось: «Зачем вы рассказали про то, как я писал картины с завязанными глазами? Вы меня подставили! Вы практически указали им на меня!» И все такое в том же духе. Нестор, у него крыша поехала. Но он сознался!

– Прямо так и сказал, что он подделал картины? А свидетели вашего разговора были или это твое слово против его?

– Ситуация – лучше не придумаешь. Я записал наш разговор на пленку… с его согласия. Я ему объяснил, что в его интересах – задокументировать развитие событий.

– Но разве он не сознался в совершении подлога?

– Ну, сейчас это последнее, что его беспокоит. Он опасается расправы. К тому же, по-моему, он до смерти хочет, чтобы весь мир узнал о его талантах.

:::::: Jesu Cristo.:::::: Энтузиазм Джона Смита, его радость охотника, предвосхищение журналистской бомбы. Нестор даже испугался.:::::: «до смерти»::::::

Свидетель

Caliente! Caliente, крошка… Caliente! Caliente, крошка. Неслабый fuego под твоей каха-чиной :::::: Господи! Который час?:::::: Нестор перекатывается на постели и, схватив айфон,::::: Пять тридцать… mierda!:::::: раздраженно гаркает в трубку:

– Камачо!

– Нестор? – удивленный голос на другом конце. Женщина отказывается верить, что этот недружественный, чтобы не сказать звериный голос принадлежит Нестору Камачо.

– Да, – подтверждает он тоном «сгинь».

Едва слышно, сдерживая слезу, женщина начинает:

– Прости меня, Нестор, я бы никогда не позвонила тебе в такое время, если бы не обстоятельства. Это я… Магдалена… – Голос срывается. – Ты один… можешь… мне… помочь!

:::::: Это я… Магдалена!::::::

Воспоминание проскочило, не уловленное радаром, и разбежалось по нервной системе, даже не оформившись в связную мысль… фьють… Магдалена дает ему отставку в Хайалии, прямо на улице, и срывается с места на невесть откуда взявшемся «БМВ», аж покрышки заскрипели, и быстро, так, что передние колеса на мгновение отрываются от земли, скрывается за поворотом. Поди догони. Воспоминание, несмотря на его скоротечность, окончательно уничтожило все его чувства к ней, включая симпатию… в пять тридцать утра.

– Нестор?.. Ты на связи?

– Да, – отвечает он. – Согласись, это довольно странно.

– Что именно?

– Твой звонок. Ладно, qu pasa?

– Нестор, это не телефонный разговор. Мы можем встретиться… выпить кофе, позавтракать?

– Когда?

– Сейчас!

– А позже нельзя? Сейчас полшестого, я в два лег спать…

– О, Нестор… Ты-ы-ы-ы мне-е-е-е ну-у-у-у-у-жен. – Ее рыдания дробят даже односложные слова. – Я не могу усну-у-у-уть. Мне стра-а-а-а-а-шно! Помоги мне-е-е-е-е-е!

Как доказывает мировая практика, даже самый сильный мужчина не способен устоять перед женскими слезами. Что же говорить о Несторе, который так гордится своей мужской силой. Так уж повелось, что он доблестно спасает всех… беженца, готового прыгнуть с мачты корабля навстречу верной смерти… сержанта Эрнандеса, рискующего быть задушенным в наркопритоне… теперь вот рыдающую женщину… В общем, он сдался.

– Ладно… где? – Оба снимают маленькие квартиры на двоих, так что рассчитывать на приватность не приходится. А где можно выпить кофе в такую рань? – Допустим, «У Рики», – предлагает Нестор.

Магдалена столбенеет.

– «Рики» в Хайалии? Ты шутишь?

:::::: Да нет, я не шучу.:::::: В тот момент, когда он произнес вслух «Рики», в нос ему ударил волшебный запах пастелитос, отчего сразу проснулся волчий аппетит, и он вдруг понял, что без «Рики» ему не прожить. Вслух же говорит:

– Я не знаю другого места, которое бы открывалось в полшестого утра, а если я что-нибудь не перехвачу, ты будешь иметь дело с зомби.

Они договорились встретиться в «Рики» через сорок пять минут. Разъединившись, Нестор медленно выдыхает, а затем так же глубоко стонет. Что он делает?

Ему приходится запарковаться в двух кварталах от кафе, и, пока он идет пешком, память воскрешает горькие эпизоды, связанные с родной Хайалией. Вот мистер Руис щелкает пальцами так, словно он что-то забыл, и снова скрывается в доме, только бы не встретиться с Нестором лицом к лицу… Для всего района он разом превратился в нечто постыдное или даже мерзкое, вроде крысы, после того как арестовал…:::::: Да не арестовал, а спас дурака, взобравшегося на мачту! Я и не думал его арестовывать! Единственные, кто обошелся тогда со мной по-человечески, – это Кристи и Ники, работницы кафе.:::::: Тайное вожделение, которое он всегда испытывал к Кристи, вызывает у него легкое шевеление в штанах.

Он идет по тротуару мимо убогих лавчонок. Вот дурацкий магазин Santería, где Магдаленина мамочка покупает дурацкие ритуальные цацки. Нате вам, пожалуйста! В витрине стоит метровой высоты керамический святой Лазарь в одеянии желтушного цвета, подчеркивающем бурые язвы. Почему этот печальный прокаженный заставляет его вспомнить мами? Печальная душа, подпитывающаяся страданиями других. При всей своей вере в Эль Каудильо она приберегла любовь и для своего предателя-сына… и дарила ему на подносе горсть жалости, несмотря на все его прегрешения. «Я прощаю тебя, мой блудный сын, я прощаю тебя…» Брр!

Носом он чует запах пастелитос, а это значит, до «Рики» рукой подать. Амброзия! Он на пороге… Кажется, зубы уже вонзились в слоеное тесто, и чудные легкие хлопья облетают подобно лепесткам цветка, и он ощущает на языке говяжий фарш и мелко нарезанную ветчину. Нестор входит. Он здесь не был целую вечность, но ничего не изменилось. Большая стеклянная стойка, а за ней – подсвеченные полки со свежим хлебом, кексами, пирогами и всякими сластями. Круглые столики и старомодные стулья из гнутой древесины… никем не занятые в столь ранний час. За один из столиков усядутся они с Магдаленой. Ох, какой аромат! Так, вероятно, будет на небесах. Четверо мужчин у стойки ждут заказа. Судя по виду, строительные рабочие. Двое в касках, все в футболках, джинсах и грубых ботинках. Ни Кристи, ни Ники что-то не видно. И вдруг откуда-то из глубины доносятся трели:

– Нестор!

Он ее пока не видит, стойка слишком высокая, но этот летящий голос не спутаешь ни с каким другим. Нестора охватывает радость. Он и сам не вполне понимает почему. Она оставалась рядом с ним во время передряги, воспринимая его таким, какой он есть, а не считала пешкой в чьей-то политической игре. Все так, все так, но не стоит обманываться! Ты же ее хочешь! Такая симпатичная, живая, такая ладненькая, настоящая гринга с кудряшками, а уж какая должна быть заманчивая пещера, райская пещера… ооо!

– Кристи! – восклицает он в ответ. – Mía gringa enamorada![48]

Возбудившись от одной мысли, он протискивается к стойке мимо рабочих, словно они не существуют, балагуря на ходу, но так, чтобы это можно было воспринимать как дружескую шутку:

– Кристи, моя единственная! Как же я по тебе скучал!

Он уже видит ее кудряшки и насмешливые глаза… И она с готовностью включается в игру:

– Mío querido pobrecito[49], – поддразнивает она его. – Оказывается, ты скучал? Никак не мог меня найти, да? Притом что я каждое утро, с пяти тридцати, на этом самом месте.

Она остановилась, не дойдя пары шагов до стойки, в левой руке – поднос с двумя заказами пастелитос и чашками кофе, а в глазах… если не любовь, то что-то очень на нее похожее. Нестор животом ложится на стойку, чтобы рукой дотянуться до Кристи. А она ставит поднос на стойку и, не замечая строительных рабочих, берет его руку в ладони и после игривого пожатия выпускает. Взгляд ее говорит: я вся твоя!

– Ах, mía gringa, – отвечает ей Нестор, – в последнее время начальство не разрешает мне свободно разгуливать.

– Да уж наслышана.

– Не сомневаюсь. И что говорят люди?

– Люди говорят, – раздается рядом басовитый голос, – хватит обнюхивать девчонку и пусть она нас уже накормит, черт побери.

Это один из тех, кого Нестор растолкал и даже не извинился. Такая здоровая бочка… на добрых пять дюймов выше него и бог знает насколько тяжелее. Американец в белой футболке и каске… типичный строительный рабочий… капли пота на лбу, щетка усов, недельная небритость, делающая его похожим на гризли, влажные скулы… мясистые толстые руки, на одном предплечье татуировка: большой орел в окружении ворон… саржевые портки мышиного цвета, облезлые башмаки на толстенной подошве с металлическими накладками.

Нестор благодаря Кристи пребывает в отличном расположении духа и с удовольствием посмеялся бы над выпадом увальня, тем более в нем есть доля правды, если бы… если бы не одно слово – обнюхивать. В устах работяги оно имеет отчетливый сексуальный оттенок. Нестор мысленно пытается найти этому какое-то оправдание… и не находит. Оскорбление в чистом виде, которое необходимо душить на корню. Работяга ведь оскорбил не только его, но и Кристи. Любой патрульный знает: в таких ситуациях медлить нельзя. Затыкать рот хаму надо не отходя от кассы.

Отступив на шаг от стойки, он дружески улыбается американо… вроде как подобострастно… и говорит:

– Мы с Кристи – старые друзья и давно друг друга не видели. – Улыбка расползается, обнажая клыки и дальше, дальше, до зубов мудрости, пока Нестор не становится похож на осклабившегося пса, готового разорвать человеческую плоть. – Проблемы?

Они долго сверлят друг друга глазами. Трицератопс и аллозавр сошлись нос к носу возле пропасти. Но вот американо, глянув на часы, сообщает:

– У, через десять минут мне надо быть на стройке. Проблемы?

Нестор чуть не хохочет.

– Да нет, – хмыкает он. – Никаких проблем!

В тот момент, когда англо взглянул на часы, противостояние закончилось. Остальное бла-бла-бла… жалкие попытки спасти лицо.

Вдруг лицо Кристи, смотрящей куда-то мимо, становится озабоченным.

– Нестор, к тебе кое-кто пришел.

Он разворачивается и видит Магдалену. Ему и в голову не приходило, что Кристи может быть в курсе их отношений. Магдалена одета просто и скромно: джинсы и просторная голубая мужская рубашка с длинными рукавами, застегнутыми на пуговицы, да и на груди достаточно высоко застегнута, все прилично. А что с лицом? Даже темные очки, закрывающие пол-лица, не скрывают бледности. Дальше этого слова его аналитические способности не простираются. Мужчины не замечают женской косметики, разве что она отсутствует, впрочем, и тогда они не понимают, что именно отсутствует. Магдалена, которую он знал, обычно превращала глазные впадины в такой темный фон, оттенявший ее большие, с живым блеском, карие глаза. На скулы она всегда наносила румяна. Подобные ухищрения Нестору неведомы. Сейчас, в его представлении, она просто бледная, бледная и осунувшаяся… вот, пожалуй, правильное слово. Не похожа на себя. Простота, скромность, приличия – все это тоже не вяжется с ее обычным обликом. Он подходит к ней и смотрит в непроницаемые темные линзы. В них он разглядел собственных маленьких двойников… но не видит ее.

– Это правда ты? – говорит он по-дружески, но без эмоций.

– Нестор, ты настоящий друуууууг. – В растянутом «у» улавливается пока сдерживаемое рыдание.

Как быть? Прижать к себе? Еще расплачется. К тому же не хотелось обнимать ее в присутствии Кристи. Пожать руку? После четырех лет близких отношений это будет совсем уж неестественно. В результате он просто предлагает:

– Э… может, присядем?

Он выбрал столик подальше от стойки, и они устраиваются на старомодных стульях. С каждой минутой неловкость нарастает. Магдалена, как всегда, неотразима. Но одно дело просто отметить как факт и другое – испытать при этом волнение. В голову приходит только:

– Что ты хочешь? Кофе? Пастелито?

– Мне только кофе.

Она отодвигает стул, явно собираясь отправиться за кофе, но Нестор вскакивает и знаком велит сидеть.

– Я принесу, – заявляет он. – Угощаю.

Сказать по правде, он жаждет смыться. Он в смятении. До чего же хороша! Он испытывает не плотское желание, а что-то, близкое к благоговению. Забытое чувство. Наверняка на нее сейчас устремлены все взоры. Он косится на барную стойку… ну, точно… строительные рабочие, Кристи и даже Рики… Он вышел из кухни, только чтобы поглазеть на посетительницу. Нестору в голову уже лезут всякие мыслишки, но лучше их сразу прогнать, правда же? То, что он ей вдруг снова понадобился… эта беспомощность во всем облике… при чем тут плотское желание? А перед глазами – вот поди ж ты! – стоит картинка, как будто все происходит сейчас: он лежит в кровати, а она стоит в шаге от него, практически голая, в одних кружевных трусиках, легких, как ветерок, и дразнит его взглядом, потом медленно запускает пальцы за резинку – ах, этот дразнящий взгляд! – и начинает спускать трусики… очень медленно… пока не…

:::::: Однажды она тебя уже предала, болван! С чего бы она вдруг стала другой? Из-за того, что она слезно просит тебя о помощи? А как же Жислен? Но я пока не сделал ничего плохого! Как сказать, пару шагов в том направлении ты уже сделал. Интересно, что сказала бы Жислен по этому поводу? Но она ничего не узнает… Хорошую же игру ты затеял. Неужели так расшалился тестостерон, что ты вдруг превратился в болвана? Да я просто посмотрю, куда кривая вывезет. Отлично, Нестор! Говоришь как законченный дурак!::::::

Ники приносит ему две чашки кубинского кофе. Ее он знает не так хорошо, как Кристи. Она ложится на стойку, чтобы получше рассмотреть дальний столик, а затем спрашивает:

– Это и есть Магдалена?

Он кивает, и она как-то по-особенному, со значением, закатывает глаза. Неужели здесь все в курсе их отношений?

Он возвращается к столику с двумя чашками… и первой настоящей улыбкой.

– Магдалена, выглядишь замечательно. Правда. Совсем не как человек, до смерти замученный.

Он все улыбается, но ее настроение не улучшается. Магдалена опускает голову.

– До смерти замученный… – бормочет она. Потом снова поднимает на него глаза: – Нестор… мне страшно! Кроме тебя, я не знаю ни одной живой души, кто бы подсказал, как мне себя вести. Ты – другое дело, ты работал в полиции.

– Работаю, – отрезает он, сам того не желая.

– Но… я думала… – Она не знает, как лучше выразиться.

– Ты думала, что меня оттуда вышвырнули, да?

– Наверно, я чего-то недопоняла. Про тебя столько всего писали в газетах, целые статьи. Ты хоть в курсе?

Нестор пожимает плечами. Чисто внешняя реакция. В душе-то он, конечно, ликует.

:::::: До сих пор я как-то не рассматривал ситуацию в такой плоскости.::::::

– Меня «отстранили от дел», что само по себе плохо. Но я продолжаю быть копом.

Похоже, Магдалена ничего не поняла.

– В любом случае, Нестоооооор… я верю тебе, как никомуууууу… – Ее душат рыдания.

– Спасибо. – Он делает вид, что тронут. – Расскажи уже, что тебя так расстроило.

Она снимает темные очки, чтобы вытереть слезы.:::::: ¡Dios mío! Глаза красные, опухшие. А до чего бледная!:::::: Магдалена спешит снова надеть очки. Как она выглядит, ей отлично известно.

– Я с ума схожу. – Она старается сдержать слезы.

– Все будет хорошо! Так в чем дело?

– Прости. Вчера я заехала в гости к приятелю на Санни-Айлз. Он всегда был такой невозмутимый и все такое… – Она опускает голову и тихо рыдает, промокая нос и глаза салфеткой.

– Магдалена, ну всё уже.

– Извини, Нестор. Я веду себя как… как параноик, я знаю. Короче, я была у него в гостях… он успешный человек… двухэтажная квартира вроде пентхауза в кондоминиуме на океане. И вот мы с ним болтаем о том о сем, вдруг звонит его мобильный, – хлюп, хлюп, – и с этой минуты мой приятель, всегда такой невозмутимый и светский и уверенный в себе, превращается в нервного, напряженного, злобного… в другого человека. Он что-то орет в трубку по-русски. Он, кстати, русский. А потом появляются двое. Настоящие головорезы. Один совсем страшный. Высоченный, здоровый, а голова, наоборот, маленькая, наголо обритая и вся в буграх… как горы на Луне. Даже не знаю, как описать. Короче, этот тип протягивает моему приятелю газету, вчерашний «Геральд», раскрытый на нужной странице. Я уже потом увидела. А там – большая статья про русского художника, живущего в Майами, я о нем никогда не слыхала…

:::::: Игорь!::::::

Нестор перебивает, не сумев скрыть своего возбуждения:

– Как его зовут, этого художника?

– Не помню. Игорь… фамилию я забыла. И вот у моего приятеля сносит крышу, он носится по комнате, отдает приказы, всем хамит, включая меня. Вдруг я должна ехать домой. Он не спрашивает моего согласия, не говорит почему. Просто приказывает головорезу отвезти меня куда надо. А мне только бросает: «Кое-что произошло». Никаких объяснений. А потом уединяется в библиотеке со своими головорезами и давай на них орать… то есть не то что орет, а закипает… а потом начинает командирским тоном отдавать приказы по телефону. Там двойные стеклянные двери, но они были неплотно закрыты, и, хотя все говорилось по-русски, одно слово я уловила: «Холлендейл». Вдруг мой приятель, вместе с одним головорезом, выбегает из квартиры, ничего не объясняя. А второй, бритоголовый, похожий на робота, отвозит меня домой и за все время не произносит ни словечка. Так странно, даже жутковато… то, как он им приказывал, а они беспрекословно выполняли. Вот только… Что ты на меня так смотришь?

– Да нет, просто занятная история. – Нестор чувствует, что дышит учащенно. – А как зовут твоего приятеля?

– Сергей Королев. Ты слышал о нем? Он подарил музею искусств картины русских художников на сотню миллионов долларов, и они назвали музей в его честь…

:::::: Слышал ли я о Сергее Королеве?!::::::

К удивлению примешивается позыв поделиться информацией… произвести впечатление на человека фактами, о которых он не знает, но жаждет узнать… не просто на человека, а на близкого друга. Горячая волна бьет в мозг.

Слышал ли он о Сергее Королеве!

:::::: Сейчас ты упадешь со стула.:::::: Но тут работает другой позыв… осторожность копа, владеющего важной информацией… и он решает не переступать через опасную черту.

– Как ты познакомилась с Королевым?

– На выставке. Он пригласил меня поужинать.

– Где?

– Какой-то ресторан в Холлендейле.

– И как ужин?

– Все было хорошо. Но атмосфера вокруг Сергея… – Поколебавшись, она на всякий случай добавляет: – Королева… производила странное впечатление.

Уж не потому ли она добавила фамилию, чтобы он не подумал, будто у нее с этим парнем близкие отношения?

– С первой минуты нашего появления, когда еще только парковали автомобиль Сергея… – снова заминка, но на этот раз она решает не перегружать речь формальностями, – все обращались с ним так, будто он царь… даже диктатор… или «крестный отец». Я сразу напряглась, хотя о «крестном отце» тогда не подумала. При его приближении все замолкали и чуть не кланялись. Если ему не нравились их слова, они говорили обратное… тут же! Я ничего подобного не видела. За нашим столом оказался известный русский шахматист, который стал меня доставать, уж не знаю почему, так Сергей приказал ему уйти… и тот ушел! Без возражений! Потом приказал еще шестерым гостям уйти за другой стол, и они тоже ушли! Было немного неловко, хотя, не скрою, приятно сидеть рядом с человеком, обладающим такой властью. Но все это не идет ни в какое сравнение с тем, что случилось вчера.

Ого! Аура вокруг его красотки и бывшей возлюбленной куда-то пропала вместе с ощущениями в паху… раз – и нету. Перед ним сидит… свидетельница, видевшая, как Королев прочел статью об Игоре и на глазах преобразился в потенциального убийцу, отдающего приказы, как будто разразилась Третья мировая война, орущего в трубку что-то про Холлендейл и убегающего куда-то вместе со своим головорезом… Нестор смотрит на часы: шесть сорок. Позвонить Джону или послать эсэмэску? Лучше, конечно, эсэмэску, но писать, неуклюже тыча пальцем в клавиатуру, он не мастак…

– Магдалена (а раньше звал Манена!), я на минутку.

Он отправляется в туалет, больше похожий на маленький чулан. Заперев дверь, звонит.

– Алё…

– Джон, это Нестор. Извини, что звоню в такую рань. Я тут неожиданно столкнулся со старой приятельницей… мы завтракаем в Хайалии… и услышал от нее кое-что, о чем ты должен знать до вашего совещания в газете. Им нужен свидетель? Так вот, есть свидетельница. – Нестор пересказывает то, что видела Магдалена… охватившую Королева панику, «после того как он прочел твою вчерашнюю статью»… и единственное слово из бурной русской речи, которое она уловила: Холлендейл. – Может, дело обстоит не так серьезно, но я собираюсь съездить и посмотреть, все ли там с Игорем в порядке.

– Нестор, это просто супер! Нет, правда. Ты ас, кроме шуток! – Джон еще какое-то время рассыпается в том же духе. – Ты там поосторожнее с появлением на публике. Ты ведь должен находиться дома, с восьми до шести, правильно?

– Да, – подтверждает Нестор. – Пожалуй, ты прав.

– Что будет, если тебя засекут?

Нестор молчит. Ему не хочется об этом думать, а тем более говорить.

– Вероятно… вышвырнут на улицу.

– Тогда, может, не стоит ехать?

– Наверно… но я должен проверить.

– Ну, смотри… по крайней мере, будь предельно осторожен.

На обратном пути к столику он размышляет. Его визит в «Горшочек меда», а затем преследование Игоря до кондоминиума на озере… все это происходило после шести вечера, в темное время суток, а значит, никаких вопросов. А повторный приезд туда на следующий день вместе с Джоном Смитом, когда он выступал в роли «инспектора по охране окружающей среды»… чистой воды безумие! Его спасли костюм и галстук. В этом нелепом наряде опасность ему не грозила. В любом случае риск себя оправдал. У Игоря на стенах они увидели целую выставку новых подделок и их сфотографировали. И вот сейчас он снова поедет в дом престарелых… средь бела дня. Конечно, старушка Лил – не Шерлок Холмс, но и не дура. А если она его расколола, увидев на Ютьюбе или в теленовостях? И спросила себя, что коп делал у них в доме, выдавая себя за специалиста по окружающей среде?

Но что-то его толкает туда поехать.

Он подходит к столику, изобразив на лице невозмутимость. А вот свидетельница кажется озабоченной. Она оглядывается по сторонам, закусив согнутый палец… во всяком случае, так ему кажется.

– Магдалена, не думай о плохом сценарии. Пока ничего еще не случилось. Но если ты чего-то опасаешься, почему бы тебе на несколько дней не переехать к кому-нибудь?

Кажется, она ждет, что он предложит: «Например, ко мне?» Вопрос читается в ее взгляде. Но такого желания у него нет. Он с трудом может себе представить, что она снова спускает перед ним трусы. Да и зачем ему в квартире свидетельница… Он глянул на часы. Семь пятнадцать. И говорит:

– У меня сорок пять минут на то, чтобы вернуться домой до наступления комендантского часа.

Разумеется, он и не собирался домой. Просто оставил свидетельницу в более-менее спокойном состоянии. А сам берет курс на Холлендейл по I95.

Сбрасывает скорость с шестидесяти до сорока пяти, и ни одной милей больше… Стрелка часов как раз перевалила за восемь, и меньше всего ему хочется, чтобы его тормознул дорожный патруль за превышение скорости и тем самым обнаружилось, что он нарушил комендантский час. А после последнего большого поворота на Бич-бульвар он вообще переходит на сорок.

Вот и приют «Альгамбра»… совсем спекшийся под раскаленной небесной лампой… балконы, кажется, еще больше просели, того и гляди, рухнут на бетонку. В доме тихо, как в склепе… Вообще-то Нестор, как и девяносто девять процентов жителей Южной Флориды, никогда не бывал в склепе, откуда вдруг такие сравнения? В салоне вовсю надрывается кондиционер, так что Нестор в принципе не может расслышать внешних звуков. Просто он делает такое заключение: за окном полная тишина. О престарелых постояльцах он думал… не как о мертвых, нет, но и не как о вполне живых. Где-то между, в чистилище. В понимании Нестора чистилище (в изложении монахинь) – это такой огромный зал… уж точно не комната… вроде конгресс-центра в Майами… и все отлетевшие души с озабоченным видом прохаживаются туда-сюда, гадая, куда теперь отправит их Господь до скончания дней, то есть навсегда.

В этот раз он опять паркуется в зоне для посетителей, ближе к трассе и вдали от главного входа в здание. Он в своих темных-претемных очках в тонкой металлической оправе… не столько из соображений маскировки, сколько из тщеславия… тут же он лезет под сиденье за белой вроде-как-соломенной, а на самом деле виниловой шляпой с широкими полями… это уже камуфляж.

Стоило только выключить кондиционер, как салон захлестывает горячая удушливая волна. Он выходит из машины… вместо свежего воздуха – одуряющий жар от небесного светильника. Можно подумать, что на нем шерстяной костюм, а не легкие брюки и хлопчатобумажная рубашка. Это из-за встречи с Магдаленой он выбрал рубашку с длинным рукавом. Главное, не делать лишних движений. Брюки из твида кажутся кожаными и так обтягивают зад, что с каждым шагом выделяется новая порция пота. Пару раз он опускает глаза, проверяя, нет ли темных пятен. Слепящее солнце превратило машины на стоянке в подобие остовов или контуров… Не будем забывать, что он разглядывает стоянку через очень темные полицейские очки. Лишь сощурившись, он опознает внедорожник Игоря. Значит, никуда не уехал, уже хорошо… Хотя при такой паранойе, как ее описал Джон, не особенно-то он и стремился показаться на публике. Ой-ёй! Неподалеку от входа в приют стоят две патрульные машины из округа Броуард. Только этого ему не хватает… чтобы его узнали, несмотря на весь маскарад… вот он, освобожденный от обязанностей коп из Майами, на которого обрушилась настоящая слава, и все больше худая.

Приблизившись к машинам, Нестор отворачивается в сторону, словно неизвестно с какой целью изучает крашеные кирпичи фасада. Тут он слышит такую канонаду клацающих ходунков, что думает, уж не направляется ли весь контингент на завтрак… но это невозможно, престарелые обычно по первому звонку устремляются в столовую, а сейчас как-никак восемь часов. В вестибюле – целая толпа стариков и старушек. Они медленно ходят, о чем-то переговариваясь или что-то шепча друг другу на ухо. ¡Santa Barranza! Метрах в семи от него – Филлис, и. о. суперинтенданта. Она ведь может его узнать! Вот уж с кем лучше не иметь дела… жесткая, никаких тебе шуточек… В заднем вестибюле толпится, погромыхивая ходунками, еще одна большая группа. Они заняли пространство, но во двор не выходят. Разноголосица, лязганье, все смешалось. Туда лучше не идти. Нестор ныряет в лифт и поднимается на второй этаж. На галерее – те же лязганье и разноголосица. В первый их приход здесь не было ничего подобного. Оглядываясь, направляется к квартире Игоря.

– Эдит, смотри! Вон он… из «Окружающей среды». Не узнаешь, что ли?

Это голос Лил. Через секунду он видит двух подружек и с неохотой идет им навстречу, а они ковыляют к нему. Лил, по обыкновению, светится радушием. Эдит, нависнув над ходунком, передвигается довольно бойко. До него долетает:

– Ага, пришел… когда запах уже не чувствуется.

– А где этот? – Лил тычет себя пальцем в висок. – С подвешенным языком.

:::::: Ну спасибочки. У него, значит, «хорошо», а у меня…:::::: Нестор не помнит, открывал ли он вообще рот в тот раз. Лил подходит почти вплотную и сразу, без всяких приветствий, берет быка за рога:

– Ага! Мы тут все должны преставиться, чтобы вас снова прислали!

– Ну, зачем же… – начинает было он, но его тут же перебивают:

– Нет, как вам это нравится? Такого здесь еще не видели. Всё было… инфаркты, инсульты, люди падали и ломали шейку бедра или руку. Но сломать себе шею! Вы когда-нибудь о таком слыхали? И столько пролететь! О господи. В нашем тихом приюте. Жуть. У меня нет слов.

– К… кто сломал себе шею?

Тут прорезалась Эдит, ее голос слышится где-то на уровне его талии.

– Как тебе это нравится? Они его сюда послали и даже не объяснили, что у нас произошло! – Теперь уже Эдит крутит пальцем у виска.

– Так все-таки… кто?

– Ху-дож-ник, – произносит она с расстановкой, как разговаривают с туповатыми людьми. – У которого дома скипидар. Который не умел рисовать, бедняжка.

У Нестора вдруг заложило уши, как будто закачали туда пар. Сердце пронзает острое чувство вины. Он вопросительно смотрит на Лил. Почему не на Эдит? Слишком маленькая и скрюченная, чтобы вызывать доверие?

– Как это произошло? Когда?

– Ночью. Точнее не скажу. Никто не знает. Так и лежит со сломанной шеей. Во-он там…

Его охватило то же чувство, какое он испытал недавно с Магдаленой, когда ему захотелось выложить ей то, чего она не знала о Королеве. Информационный порыв. Теперь таким объектом становится Лил. Тело Игоря нашли у подножия лестницы на рассвете. Он скатился кубарем вниз, головой вперед. Все туловище лежало на ступеньках, а сломанную шею было видно невооруженным глазом. К тому моменту, когда его обнаружили, он уже окоченел. От него несло перегаром. Вопросов нет. Когда Лил проснулась, полиция уже прибыла на место происшествия, а обитатели приюта высыпали на галереи, громыхая ходунками, громко переговариваясь и показывая пальцами вниз. Поначалу многие столпились во дворе, откуда хорошо было видно тело Игоря… «Николая», как назвала его Лил… у подножия лестницы. Но затем копы накрыли тело. Почему не унесли, чтобы положить как подобает? Нет, он по-прежнему лежал там, а полицейские только огородили пролет желтой лентой, чтобы никто не мог спуститься или подняться. Как в кино. А еще протянули желтую ленту перед черным ходом, очень уж много любопытствующих собралось во дворе. Из вестибюля всех шуганули и огородили проходы, откуда можно подобраться к месту трагедии.

– Вон, видите? – спрашивает Лил. – На втором этаже. Желтая лента. Видите?

Только сейчас Нестор видит, что квартира Игоря тоже оцеплена, а перед входом маячат скучающие копы.

– Сходите поглядите! – с энтузиазмом восклицает Лил. – Такое здесь не часто увидишь. Широченную ленту, – она разводит руки сантиметров на пятнадцать, – приклеили одним концом к ручке двери, а другим – к замочной скважине. И написали на ней: «Не дотрагиваться!» Вы когда-нибудь видали такое? Сходите, полюбуйтесь. Я туда заглянула, еще когда никакой ленты не было и дверь не закрыли. Туда понабежали копы. А внутри все выглядело так же, как при нас, только картин на стене уже не было.

– Не было?! – Нестор не может скрыть изумления. – Вы уверены?

– Конечно. Тех, что висели в ряд на большой стене. Уж такую мазню я бы сразу разглядела. Может, они ему до того надоели, что он их выкинул? Если б у меня висели такие картины, я бы тоже запила. Бедняжка… – добавила она, вспомнив, что нехорошо отзываться дурно о покойнике.

– Не было… – задумчиво повторяет вслух Нестор скорее себе, чем ей. Тут он ловит на себе пристальный Полицейский взгляд… по крайней мере, так ему кажется. ¡Mierda! Может, все дело в том, что он явно моложе жильцов? Наверно, один что-то сказал другому, потому что теперь на него уставились сразу двое. Первым его побуждением было опустить поля шляпы, но это только усугубило бы ситуацию. – Я хочу посмотреть оттуда, – он показывает пальцем на противоположную галерею.

– Зачем? Идите, – Лил машет в сторону огороженной квартиры.

– Сначала оттуда, – бормочет Нестор. Остается надеяться, что страх, который он сейчас испытывает, не проявится в голосе. Воспользовавшись тем, что Лил повернулась к подруге, он тихо отвалил. Глаз успевает зафиксировать морщину на дряблой шее и скривившиеся губы, наверняка говорящие: «Парень-то с приветом».

Он старается идти по галерее небрежной походкой и в полуприседе, чтобы не слишком бросаться в глаза. Небрежной походкой… в полуприседе? Разве такое возможно? Престарелые обитатели откровенно на него пялятся. Должно быть, он производит впечатление крадущегося грабителя. Он выпрямляется во весь рост, от греха подальше. И сразу отчетливо видит прикрытый человеческий остов… Игорь… человек, который привез его на хвосте в свое «тайное» убежище. Нестор чувствует, как беспомощно погружается… назад не отмотаешь!.. в пучину собственной вины. В ту ночь он сел Игорю на хвост, и это стало первым шагом к катастрофе!:::::: Господи, дай мне уверовать в то, что он наклюкался и сам загремел с лестницы. Он всего лишь подделывал картины и не заслуживал такой кончины! И всему виной я… стоп, стоп… с какой стати? Я, что ли, посоветовал ему подделывать картины? Разве я надоумил его пособничать крупному аферисту из России? Устроить тайную студию в доме престарелых? Спиваться водаприкой? Наведываться в «Горшочек меда» к проституткам?:::::: Глядя на скрюченное под покрывалом тело, Нестор пытается разобраться в мыслях. Нет, не он сделал Игоря таким и не он передал его в руки головорезам и убийцам. В общем, и без божественного вмешательства он как-то сумел отпустить себе этот грех, и тут… Dios mío!..

Он вдруг замечает, что на него снизу пялятся сразу четверо стражей порядка. Все белые, все из полицейского участка в Броуарде. Сдадут его за милую душу.:::::: Ты параноик! Но они действительно на меня пялились, как и те двое перед квартирой Игоря! Я у них в заложниках!::::::

Нестор снова приседает, а вот о небрежной походке он уже не заботится. Быстро драпает и на лифте спускается на первый этаж…:::::: А там меня уже поджидают коллеги из Броуарда!:::::: Нервишки что-то расшалились. Он старается не прибавлять шагу, направляясь к стоянке, где оставил свой «камаро».:::::: Ну дела! Вот что значит оказаться в роли преследуемого!::::::

Выехав на шоссе в сторону Санни-Айлз, он пытается взять себя в руки.:::::: Домой! Надо быть дома на случай, если нагрянут с проверкой.:::::: Но сначала надо найти телефон-автомат. Если он позвонит с айфона, его тут же засекут… но куда, черт возьми, подевались все автоматы? Словно все разом исчезли с лица земли… во всяком случае, из Холлендейла. Спидометр накручивает мили. Глаза обшаривают заправки, шопинг-моллы, парковки перед мотелями, придорожные кафе, местный департамент водоохраны… даже такие безнадежные места, как убогая лавка с выставленными на лужайке дешевыми садовыми скульптурами: единороги, медведи, эльфы и херувимы, Авраам Линкольн, две Девы Марии, пластмассовая летящая рыба и такой же пластмассовый индеец…

Наконец, ночной клуб у дороги… «Гоголь»… Пустая парковка, а на углу – телефон-автомат. К счастью, у него нашлась мелочь. Оператор сообщает нужный номер. Проваливаются еще несколько монет – с ним заговаривает женским голосом автоответчик: «Вы позвонили в канцелярию шерифа округа Броуард. Внимание! В экстренной ситуации нажмите 00… если ситуация не экстренная, нажмите 2… по вопросам платежей наберите 3… по кадровым вопросам набирайте 4…» И наконец, раздается живой голос:

– Отдел по расследованию тяжких преступлений. Лейтенант Кантер.

– Лейтенант, у меня есть для вас полезная информация, – говорит Нестор.

– Кто говорит?

– Извините, лейтенант, я могу только поделиться информацией.

Пауза.

– Ладно… продолжайте.

– Когда медэкс…:::::: Черт, заговорил как коп.:::::: – Он спешит поправиться. – …медэксперт…:::::: И все равно слишком профессионально. А лейтенант наверняка уже записывает разговор.:::::: – После того, как медэксперт закончит работу, в «Скорую» погрузят труп с биркой на ноге… – Он произносит медленно, по слогам: – Ни-ко-лай Ко-пин-ски… из «Альгамбры», дома престарелых. Но его настоящее имя И-горь Дру-ко-вич. Он художник, и его телефон можно найти в справочнике. Все выглядит так, будто он сам упал с лестницы и сломал себе шею. Но медэксу… эээ…:::::: да черт с ним:::::: …не стоит принимать это за чистую монету. Пусть сделает вскрытие, чтобы определить, был ли то несчастный случай… или что-то другое… Вы меня поняли? Что касается его картин, то они… эээ… в точности воспроизводят стиль знаменитых художников… в точности, лейтенант, вы меня понимаете? Двенадцать из них исчезли из квартиры.

Нестор вешает трубку и, прыгнув в машину, рвет когти в Майами.:::::: Совсем спятил? В твоем положении только рвать когти! Ты, может, уже объявлен в розыск. Не хватало, чтобы тебя остановил дорожный патруль!::::::

Он сбрасывает скорость до разрешенной, даже чуть меньше, и выдыхает. Сердце колотится как бешеное.

Mierda! Стрелка часов на приборной доске давно перевалила за восемь! Комендантский час… А Джон Смит уже, наверно, на совещании в редакции «Геральд»…

Второй звонок он может сделать с мобильника. Номер Джона у него в списке контактов. Только бы какой-нибудь англо-патрульный не тормознул за телефонный разговор за рулем! Нестор смотрит в зеркало заднего вида… в боковые… проверил, кто впереди… даже на обочинах. Придется рискнуть, особенно если он объявлен в розыск. Палец забегал по стеклу айфона…

Это, конечно, метафора – «они взяли меня за горло», – но Эд Топпинг физически ощущает затягивающуюся на шее удавку. Дело зашло так далеко, что обсуждать это с Джоном Смитом на ходу уже невозможно. И вот они втроем сидят за круглым столом в его кабинете: Джон Смит, Стэн Фридман и он сам. Впрочем, есть еще четвертый: адвокат «Геральд», ведущий дела о диффамации, Айра Катлер. Пятидесятилетний мужчина с еще гладкими выдающимися скулами и округлым животиком, свидетельствующим не столько о возрасте, сколько о витальности, амбициозности и юношеском аппетите. Эду он напоминает портреты братьев Пил, изображающие американских сановников восемнадцатого столетия с хорошим брюшком – свидетельством успеха и жизненной силы. Что до Айры Катлера с его брюшком, отполированными ногтями и отутюженной белой рубашкой, то в юридических схватках – это откормленный и физически крепкий питбуль. Он обожает тяжбы, в особенности разбирательства в суде, где можно оскорблять людей в лицо, унижать их достоинство, ломать их дух, уничтожать их репутацию, доводить их до слез, громких рыданий, бессвязного лепета… и все на законных основаниях. Так что он легко может поставить на место Джона Смита с его ростом сто восемьдесят пять сантиметров. В Катлере есть что-то вульгарное, и Эдвард Топпинг IV не хотел бы оказаться с ним на людях за одним столом или где-нибудь еще, так как слюнявый питбуль бросил бы тень на репутацию семейства Топпингов… Правда, за этим столом адвокат может вести себя самым неподобающим образом.

– Господа, начнем, – командует Эд. Он обводит взглядом сидящих, вроде как чтобы удостовериться, что все, как говорится, «в теме», а на самом деле чтобы продемонстрировать свой авторитет, пожалуй несколько пошатнувшийся в присутствии питбуля. Взгляд Топпинга IV останавливается на Джоне Смите: – Расскажите нам о последней информации, которой вы располагаете.

Это звучит как приказ командира: «Докладывайте, рядовой!»

– Как я вам уже сказал, сэр, у нас, кажется, появился свидетель. Нестор Камачо, полицейский, помогавший мне в свободное время, случайно встретил старую приятельницу. Как выяснилось, она была у Сергея Королева, когда тот прочел в газете наш вчерашний материал о художнике Игоре Друковиче, а тот предположительно подделал картины, которые Королев подарил музею. Так вот, она описала реакцию последнего…

Айра Катлер перебивает его. Голос у юриста неожиданно тонкий.

– Постойте-ка. Камачо… не тот ли это коп, которого выгнали из рядов за расистские высказывания?

– Сэр, его не выгнали, а освободили от ведения дел. Это означает, что у человека отбираются жетон и боевой пистолет на время служебной проверки.

– Ммммм… понятно. – Тон сказанного означает «Мне не понятно, но продолжайте. К вашему фанатику-дружку мы еще вернемся».

– Одним словом, эта женщина, его приятельница… – И Джон описывает, со слов Нестора, соответствующую сцену с запаниковавшим Королевым.

Эд смотрит на Катлера.

– Во-первых, – начинает юрист, – ее нельзя назвать свидетельницей. Мы имеем дело с косвенными показаниями. Свидетель – это тот, кто присутствовал при совершении преступления. Вашу информацию можно использовать в суде, но она не является свидетельским показанием.

:::::: Господи, спасибо тебе, Катлер! – думает Эд. – Вот уж кого на кривой не объедешь!:::::: С трудом сдерживая улыбку, он смотрит на Джона Смита. Но как! Это взгляд снисходительного до поры до времени начальника. Вслух же он произносит:

– Сообщите мистеру Катлеру, что там еще у вас.:::::: Ну-ка, что скажешь, после того как из-под тебя выбили стул?::::::

Джон Смит переходит к открытому признанию Игоря в том, что тот занимался подделкой картин. Рассказал, что сфотографировал их в его квартире, а еще – о принятых Королевым мерах по созданию безупречной «биографии» поддельных картин и, в частности, о его поездке в Штутгарт, где русский заплатил немецкому эксперту (фамилия такая-то) за нужное заключение. Рассказал о вторичной подделке, если можно так выразиться, о каталоге столетней давности, перепечатанном недавно на бумаге того времени… тоже своего рода произведение искусства. Смит в не свойственной ему манере поет дифирамбы создателям фальшивого каталога… найти такую бумагу, воспроизвести особенности старинного переплета и способа репродуцирования, даже причудливых оборотов старомодной речи… Этот несвойственный ему лирический монолог превратил аморальное штукарство в дионисийский шедевр за гранью добра и зла…

Смит завершает речь, и Эд переводит взгляд на своего спасителя, не подверженного подростковым амбициям и эмоциям. Стэн Фридман и Джон Смит тоже уставились на питбуля с юридической степенью.

Непререкаемый арбитр подается вперед, поставив локти на стол, и обводит всех по очереди взглядом абсолютного превосходства… волкодава… насколько этот образ применим к человеку с аккуратным брюшком и гладкими скулами, в отутюженной крахмальной белой рубашечке и дорогом итальянском шелковом галстуке.

– Если отталкиваться от того, что вы нам рассказали, – начинает он, – то вы не можете публиковать статью, утверждающую, что Королев не просто передал картины музею, но еще совершил то-то и то-то. Даже если некто признался в создании подделок. Ваш Друкович, похоже, жаждет, чтобы все оценили его таланты и отчаянную смелость. Типичный случай мошенника. Кроме того, он завзятый пьяница и открыто гордится тем, чем занимается.

:::::: Да, я знал, на тебя можно положиться! Ты – реалист в окружении подростков, которым нечего терять, что бы мы ни напечатали… в отличие от меня… на карту поставлена моя карьера, мои средства к существованию… под уничижительный припев моей жены. Уже слышу: «Вечно ты со своими закидонами, но чтобы так занесло! Оклеветать великого гражданина и мецената, чье имя высечено большими буквами на фронтоне музея… в честь которого мэр и другие выдающиеся люди Большого Майами… среди которых затесался мой никчемный муж… устраивают грандиозный банкет, и ты собираешься выставить их наивными болванами, провинциальными ослами … и все только потому, что какой-то новоявленный щенок загорелся идеями свободной прессы и миссией всеобщего просвещения, а на самом деле думает только о том, как прославить свое эго с йельским дипломом… надеюсь, теперь твое никчемное, пустое эго удовлетворено? Можете и дальше кричать о свободе прессы, о вашей особой миссии… о том, что вы стоите на страже граждан… ага, пока они спят. Тьфу! Ничтожество, возомнившее себя крупным издателем… впереди у которого оглушительное фиаско!» Айра Катлер, храни тебя господь! Ты спас меня от катастрофы… от семейного смерча…::::::

А меж тем Айра Катлер продолжает:

– Вы не можете обвинять Королева ни в каких грехах…

:::::: Так его! Давай! Вправь ему мозги!::::::

– …потому что у вас нет ни свидетелей, ни доказательств. У вас нет ничего против Королева…

:::::: Отлично, брат! Покажи ему, где раки зимуют!::::::

Груз с плеч. Можно выдохнуть.:::::: Все-таки есть бог! Я умываю руки.::::::

И снова звенит голос питбуля:

– А с другой стороны, материал серьезный и факты довольно убедительные. Этот ваш… Игорь… признался, что подделывал картины, и вы все записали на пленку. Вы установили, что русский художник живет под разными именами… Игорь – в городе и Николай – в приюте…

:::::: Что происходит? «А с другой стороны…» Что за поворот? «Материал серьезный…» Теперь питбуль задними лапами ведет под меня подкоп? Ты уж выбери что-то одно! Держись одной версии, песья башка!::::::

– …еще эта тайная студия в Холлендейле, – продолжает Катлер. – Вы можете обнародовать материал, если: a) этот парень знал, что вы его записываете, и б) если там не будет умысла изобразить Королева мошенником. Насколько я понимаю, Джон, вы пытались установить контакт с Королевым.

:::::: Он назвал его «Джоном», притом что в первый раз видит этого мальчишку, играющего с огнем!::::::

– Да, сэр, – подтверждает Джон Смит. – Я оставил…

Он не договаривает, так как у него звонит мобильный. Он выуживает его из внутреннего кармана пиджака и посмотрел на экран. Прежде чем ответить, вскакивает на ноги и обращается к юристу:

– Простите, сэр, это важный звонок!

Он отходит в угол и буквально засовывает в него голову, так что одна щека касается стены, а другая – окна.

– Алло, – говорит он, а через пару секунд кричит: Господи! – и стонет. Подобные эмоциональные проявления ему совершенно не свойственны. – Оооооооо! – воет, будто получил удар под дых. И это Джон Смит? Так он стоит в углу не больше полминуты, показавшихся ему вечностью. Наконец тихо и вежливо произносит: – Спасибо, Нестор.

И без того обычно бледный, сейчас он как покойник. Кровь отхлынула от лица. Он даже не шелохнулся. Когда же снова говорит, в голосе слышится опустошенность:

– Звонил мой источник. Из Холлендейла. В приюте, под лестницей, обнаружили труп Игоря Друковича. Со сломанной шеей.

:::::: Черт!:::::: Для Эда все перевернулось с ног на голову. Попробуй теперь не дать статью… а ведь имя Сергея Королева выбито в камне перед музеем… они сидели на банкете за одним столом!:::::: Отныне, бесстрашный журналист, ты рискуешь своей шеей! Черт знает что!::::::

Рыцарь Хайалии

Шесть сорок пять, а Эдвард Топпинг IV в своем офисе крутится как белка в колесе. Настоящий Содом! Он ни разу не посмотрел в окно во всю стену, этот символ его величия, на бухту Бискейн, Майами-Бич и Атлантический океан с его миллиардами блесток под медленно разгорающейся небесной лампой. Ни разу даже не присел, разве что приваливался к столу костлявым бедром. От уха не отлипает телефонная трубка. Глаза впились в монитор. Нетерпеливые, яростные, панические звонки, эсэмэски, твиты и вопли из разных уголков страны… если бы со всего мира!.. от встревоженного арт-дилера в Ванкувере, у которого три сорок пять ночи, и организатора художественной выставки в швейцарском Базеле, где сейчас без четверти час, до аукционного дома в Токио (без четверти восемь вечера) и взволнованного, нет, близкого к панике, визжащего частного коллекционера в новозеландском Веллингтоне (почти завтра)… все мыслимые новостные ленты… британские, французские, немецкие, итальянские, японские телевизионщики, не говоря уже о всевозможных кабельных и прочих сетях в Америке. Команда «Си-би-эс» уже поджидает его в вестибюле – в шесть сорок пять утра!

«Геральд» повесила материал Джона Смита на сайте вчера в шесть вечера, чтобы быть первой… понятно, не весь материал, а сенсационную затравку. Спустя шесть часов статья вышла в газете на первой полосе под заголовком из двух слов, набранных прописными двухдюймовыми буквами, да еще жирным шрифтом, как в таблоиде, через всю страницу:

СМЕРТЕЛЬНОЕ СОВПАДЕНИЕ

Как только материал появился онлайн, все большие шишки из чикагской «Луп Ньюс Корпорейшн», пожелавшие оказаться «в гуще событий», быстро сели в один из трех принадлежащих холдингу частных самолетов и взяли курс на Майами. «Гуща событий» сосредоточилась в офисе главного редактора «Геральд», то есть Эдварда Топпинга IV. В данную минуту там находятся восемь – или девять? – высших начальников, включая исполнительного директора Пагги Кноблоха, а также юриста Айру Катлера, Адлаи Депорт, нового издателя газеты, ну и самого Эда. Почему-то редактор Стэн Фридман и главный герой, Джон Смит, временно отсутствуют. Адреналин, самое пьянящее из известных человеку химических элементов, накатывает волнами, и высокому начальству кажется, что они сидят в театральной ложе и смотрят один из величайших спектаклей двадцать первого века: художественный музей, средоточие культурной жизни огромной метрополии, решили назвать в честь русского олигарха в связи с его щедрым даром – коллекцией картин всего на семьдесят миллионов долларов. Каменщики выбили его имя в мраморе над входом – Музей искусств Королёва… а теперь смотрите, что сделали мы, воистину всесильные: наш журналист разоблачил вашего «мецената», выставив его обыкновенным мошенником.

Все говорят одновременно, громкость зашкаливает. Эд слышит, как Пагги Кноблох крякает:

– Ха! Старушка решила, что к ним пришли из «Окружающей среды»! – Его хохот скорее напоминает лай, на минуту перекрывающий хор голосов. – По-вашему, не смешно? Ха ха ха ха!

Очередная волна адреналина.

Над хором возвышается другой голос. Адвоката. Этот попробуй не услышь, когда он звенит, как токарный станок. Айра подносит газету с огромным заголовком к глазам Пагги Кноблоха.

– Вот! Читайте! Первые два абзаца!

Он пытается всучить газету Кноблоху, но тот протестующе поднимает кверху мясистые ладони и принимает оскорбленный вид.

– По-вашему, я не читал? – «Вы хоть знаете, с кем разговариваете в таком тоне?»

Но Катлера это не останавливает. Он прошивает высокого чиновника лазерным взглядом, подкрепив словесным напором:

– Ладно! Тогда я сам прочитаю: «Смертельное совпадение». Подзаголовок: «Вечером он утверждал, что подделал подаренные музею картины. На рассвете его нашли мертвым». Имя автора – Джон Смит. И ниже – текст: «Всего через несколько часов после того, как винвудский художник Игорь Друкович позвонил в “Геральд”, утверждая, что он подделал картины русских модернистов, ныне выставленные в музее искусств Королёва, его нашли мертвым, со сломанной шеей. Труп лежал у подножия лестницы, головой вниз, в доме престарелых в Холлендейле, где, как выяснила редакция, художник оборудовал тайную художественную студию под вымышленным именем Николай Копински…»

Питбуль с довольным видом опускает газету.

– Ну, что? – поет он Кноблоху. – Наша стратегия понятна? Мы ни в чем не обвиняем Сергея Королева. Так уж получилось, что музей назвали его именем. – Катлер издевательски пожимает плечами. – От нас это никак не зависело, правда? Уловили ключевое слово? Утверждая. Мне не сразу удалось вдолбить это Джону Смиту. По его версии, Друкович раскрыл факт подделок, сознался в этом, описал, как все происходило, то есть мы считаем, что он говорит правду. Я же настоял на слове, скорее выражающем наш скепсис: «он утверждал, что подделал»… то есть мы имеем дело с его утверждением… Я битый час втолковывал это вашему пареньку.

:::::: Да уж, думает Эд. Операция «разбей нос».:::::: Так называется ситуация, когда все склонились над пишущим человеком, и если он вдруг поднимет голову, то непременно разобьет кому-то нос.

Волны адреналина носятся по комнате. Каков будет ответ? Схватка! Кого с кем?

Незадолго до восьми в «гущу событий» с ее лихорадкой, достигшей апогея, окунается Стэн Фридман. Он выглядит не сказать чтобы радостно возбужденным. Лицо его мрачно, в руке – конверт. Он передает его издателю «Геральд», у которого адреналин зашкаливал… и тут же покидает офис. Депорт пробегает глазами короткое письмо и с таким же помрачневшим видом передает его Эду. Тот читает и:::::: О господи! Как это прикажете понимать?:::::: передает с… не просто мрачным, а с окаменевшим лицом… юристу. В комнате сразу становится тише. Все разом смекают, что наступил Мрак, и еще больше стихают.

Эд понимает уязвимость своего положения. Пора выйти вперед и показать себя настоящим лидером. И он говорит громко, но как бы непринужденно:

– Внимание! У Айры есть для вас новейшая новость. – Никакой реакции. Шутку не оценили. – Из лагеря противника! – Никто даже не улыбнулся. – Айра, сделайте одолжение, прочтите нам вслух письмо.

Эд старается сказать это бесстрастно, но видит перед собой исключительно заинтересованные лица.

– Хорошо, – соглашается Катлер. – Итак, что мы имеем? – Тонкий голос питбуля в очередной раз для всех неожиданность. – Так-так… так-так… письмо из адвокатской фирмы «Солипски, Гаддер, Крамер, Мангельман и Пиццониа». Адресовано мистеру Адлаи Депорту, издателю «Майами Геральд», Геральд-плаза, дом 1, и т. д., и т. п. Читаю. «Мистер Депорт, мы представляем интересы господина Сергея Королева, героя передовицы в сегодняшнем номере «Майами Геральд». Ваше грубое, пасквильное изображение мистера Королева уже растиражировали в разных концах света печатные и электронные массмедиа. С помощью очевидно фальшивых данных и недобросовестных инсинуаций вы очернили репутацию достойнейшего гражданина Большого Майами, щедрого и весьма уважаемого. Вы некритически поверили выдумкам и, возможно, галлюцинациям человека, известного своими запоями. Вы использовали свое высокое положение безрассудным, недобросовестным и совершенно безответственным образом, опираясь на недоказанные и откровенно злонамеренные утверждения. Если вы напечатаете немедленное опровержение своего клеветнического “репортажа” вместе с извинениями, мистер Королев расценит это как смягчающее обстоятельство. С совершенным почтением, Солипски, Гаддер, Крамер, Мангельман и Пиццониа».

Катлер щурится и оглядывает присутствующих с ядовитой улыбочкой на губах. Он в своей стихии. Фас! Я подскажу, как побольнее укусить противника за задницу. Взгляд его останавливается на том, кому адресовалась эта пощечина. На издателе. Тот, похоже, не горит желанием отомстить за честь своей газеты. Как сказали бы его французские предки, он твердо держится hors de combat[50]. Похоже, он онемел, буквально. Злонамеренность?! В его представлении издатель ассоциируется с долгими ланчами в компании рекламщиков, политиков, глав компаний, финансовых директоров, президентов колледжей и фондов, покровителей искусств, прославленных звезд и звездочек из танцевальных шоу, телевикторин, реалити-шоу, конкурсов красоты и всякого такого, предполагающего обходительного, неизменно загорелого и всегда общительного хозяина, чья светская болтовня никогда не спотыкается и не осекается ввиду неисчерпаемости тем и чье значительное лицо само по себе вызывает подобострастное обращение гостей, что не может не производить впечатления на метрдотелей и владельцев лучших ресторанов. Впрочем, сейчас назвать его обходительным трудновато. У него даже слегка отвисла нижняя челюсть. Эд догадывается, какие он сейчас задает себе вопросы: «А вдруг мы совершили ужасную ошибку? Что, если мы принимали решение, выдавая желаемое за действительное и полагаясь на слово жалкого пьяницы? А вдруг висевшие у Друковича на стене подделки исчезли просто потому, что он их перепрятал… если это вообще были подделки? Может, мы истолковали каждый шаг Королева превратно, а на самом деле он ни в каком преднамеренном обмане не повинен?» Уж не потому ли Эдвард Топпинг IV точно знает, какие мысли проносятся в голове столь же звучно названного при рождении Адлаи Депорта, что эти мысли сейчас проносятся в его собственной голове?»

Как хороший питбуль, всегда готовый к схватке, Катлер насквозь видит всяких Эдов и Адлаи, а стало быть, отлично понимает, что они уже прогнулись. В его же задачу входит помочь им распрямиться.

– Прекрасно! – Он довольно усмехается, словно началась увлекательная игра. – Удовольствие вам гарантировано! Кого они из себя строят? Тоже мне баллистические ракеты! Попробуйте найти в нашей статье хотя бы один факт, который они могут опровергнуть. Не найдете, потому что их нет! Они не в состоянии опровергнуть наши конкретные обвинения в адрес Королева… потому что мы его ни в чем не обвиняем! Надеюсь, вы понимаете: подавая иск о клевете, они сами приглашают обыскать их до трусов.

Катлер улыбается, потирая руки в предвкушении такой перспективы.

– Пустые угрозы. Как вы думаете, почему они присылают письмо, написанное от руки, в такую рань? – Он обводит взглядом присутствующих, как будто рассчитывает получить немедленный ответ. Гробовое молчание. Каменные лица. – Чистый пиар! Им нужно продемонстрировать свое отношение к «неприличной публикации», дабы не появлялись новые разоблачения без ссылки на их опровержение. Это все, что мы имеем.

У Эда возникает поползновение показать, кто в доме хозяин, сказать какую-нибудь колкость, но ничего подходящего в голову не приходит. К тому же письмо адресовано Депорту. Правильно? Значит, ему и решать. Эд смотрит издателю в глаза. У того такое лицо, будто он получил удар ледорубом по основанию черепа. Он уже стоит на ногах, думая о том же, о чем и Эд. Почему они позволили этому амбициозному юнцу Джону Смиту добиться своего? Мальчишке! Да он, поди, еще не брился ни разу! Все его «дело» держится на откровениях законченного пропойцы… ныне покойника. С помощью этого Джулиуса Гаддера, размахивающего скальпелем, Королев и компания оставят от Друковича мокрое пятно.

Депорт наконец оживает и, что называется, снимает у Эда с языка:

– Но послушайте, Айра, не слишком ли мы полагаемся на показания человека с двумя серьезными недостатками? Во-первых, он мертв, а во-вторых, пока был жив, он напивался в стельку?

За столом раздались смешки… Слава богу, хоть какие-то признаки жизни!

Однако питбуль не поддается общей реакции. Его голос еще выше, еще жестче и горячее:

– Ничего подобного! Был он трезв или пьян, в данном случае несущественно. Это история о человеке, который вел двойную жизнь. Одну открытую, другую тайную. И его нашли мертвым… возможно, убитым… при подозрительных обстоятельствах. Любое его заявление накануне загадочной смерти становится в высшей степени важным, даже если факты бросают тень на других персон.

Хорошо сказано, адвокат! Правда, от его слов тахикардия Топпинга не уменьшилась. Тут в офис входит Стэн Фридман, ведя за собой понурого Джона Смита. Эда так и подмывает сказать: «Привет, Стэн! Привел нашего лучшего репортера по расследованиям? А зачем? Малыш даже не сподобился послушать, какую он нам устроил жизнь, удовлетворяя свои амбиции. Слабо? Сент-Пол, Йель… Тьфу! Вот чем заканчивается детство, проведенное в доме с мебелью из красного дерева… слабаками, полагающими, что одним своим рождением они заслужили право поступать, как им заблагорассудится, и плевать им на то, что при этом достается простым смертным. А сейчас он голову повесил. Боится в глаза смотреть».

Хулиган, ведомый за руку Стэном, направляется прямиком к адвокату. Все замирают. Каждый хочет знать, к чему идет дело. Даже сам Айра Катлер, подумать только, кажется озадаченным. Отпустив руку парня, Стэн что-то шепчет на ухо адвокату. Оба смотрят на Джона Смита, но тот вряд ли это замечает, поскольку стоит с низко опущенной головой.

– Джон, – окликает Стэн.

Тот, глядя в пол, подходит. Пробормотав что-то себе под нос, он достает из внутреннего кармана пиджака несколько листочков и протягивает их Катлеру. Похоже, они написаны от руки. Катлер изучает их целую вечность, а затем снова звенит токарный станок:

– Я так понимаю, Джон передает через меня извинения за свое отсутствие на этом совещании. Его телефон стоит на вибрации, и ему приходится отвечать на шквал звонков. Глория, секретарша Стэна, соединяет его с людьми, звонящими буквально отовсюду. – В доказательство Катлер трясет в воздухе стопкой листков. – Все в панике. За короткое время после открытия обновленного музея искусств они купили у дилеров Королева картин… или, лучше сказать, подделок… на десятки миллионов долларов. Это только те, кто позвонил в редакцию. А сколько их всего, одному богу известно. Я и не знал, что он торгует картинами на стороне.

Катлер оглядывает присутствующих. Они тоже не знали.

Питбуль скалится.

– Хммм. Интересно, собирается ли он списать семьдесят миллионов… сумма, в которую оценили подаренные им подделки… а также миллионы, вырученные за торговлю сомнительными картинами в разных странах мира… со своих налогов. Здесь записаны все звонившие и их контактная информация, и еще Джон записал на пленку разговоры с телефона Глории. Галерейщики, дилеры, директора музеев… можете себе представить. Меня особенно заинтриговал звонок владельца небольшой типографии в Штутгарте. Он опасается быть обвиненным в деянии, которое совершил по неведению. Он напечатал по заказу какой-то русской компании, на французском языке, каталог выставки Малевича двадцатых годов прошлого века. Компания, сказал он, дала ему всё: бумагу той эпохи, старую типографскую гарнитуру, макет, дизайн, переплет и так далее. Он решил, что это делается в порядке подготовки к столетнему юбилею художника, ну и отлично! Здорово придумано. И вдруг по телевизору показывают «картины Малевича», а Интернет распространяет статью Джона о возможных русских подделках, и тут-то до него дошло. Господа, на наших глазах разыгрывается, быть может, самая большая художественная афера в истории.

Эд и компания молча утыкаются взглядами в Джона Смита.:::::: Бог ты мой, мальчишка раскрыл такую схему! Что же он стоит как в воду опущенный?:::::: Если верить Стэну, Джона сразило известие о смерти художника-плагиатора и он до сих пор не может прийти в себя. Он убежден: не опубликуй он свой разоблачительный материал о Друковиче… за которым сегодня последовали новые разоблачения… художник был бы сейчас жив. Вот и переживает.

И тут вдруг Эд рявкает, удивив этим не только окружающих, но прежде всего себя:

– ВОТ ЧТО, СМИТ! ПЕРЕЖИВАЙТЕ В СВОБОДНОЕ ОТ РАБОТЫ ВРЕМЯ, А ЗАВТРА Я ЖДУ ОТ ВАС НОВОЙ БОЛЬШОЙ СТАТЬИ!

Джон уставился на своего начальника скорее испуганно, чем подавленно. Кто мог ожидать от Эдварда Топпинга IV такой прыти! Но это произошло на глазах у высшего руководства, и все решают, что старина Т-четвертый переродился: теперь он настоящий мужчина, способный достойно вести газетную политику.

Рявкнул же Эд на Джона Смита… от страха… отдавая себе в том отчет… от страха, что паренек сейчас уйдет переживать дальше и не напишет материала, который спасет его, Эда Топпинга, и еще многих людей от очень больших неприятностей.

Разговор с Нестором свел страхи Магдалены от «кошмарных» до «жутких». Хоть она и чувствует разницу, ночь для нее выдалась бессонной. Она вся извертелась, слыша свое сердцебиение. Не особо учащенное, но оно могло таким стать в любой момент. Прошло несколько часов… как ей кажется… и вот неожиданно лязгает дверная ручка в прихожей. Сердце у Магдалены колотится так, словно собралось достичь сумасшедшего уровня аритмичной фибрилляции. Она молится Всевышнему, чтобы он…

…и Он ее услышал: это вернулась домой Амелия.

– Спасибо тебе, Господи! – цедит Магдалена сквозь зубы.

Последние две ночи, на понедельник и вторник, Амелия провела в его квартире, неподалеку от больницы, а он – это тридцатидвухлетний нейрохирург, внезапно нарисовавшийся в ее жизни. Нейрохирург! В любой больнице самые статусные врачи – хирурги, люди действия… как правило, мужчины… в чьих руках находятся многие судьбы… в буквальном смысле слова на ощупь… а среди них самые романтичные – нейрохирурги. Они рискуют больше других. Человек, нуждающийся в помощи нейрохирурга, почти приговорен, не случайно уровень смертности в этой области самый высокий. Тем, кто внизу, – дерматологам, патологоанатомам, рентгенологам, психиатрам – можно не бояться экстренных ситуаций: звонков на домашний телефон среди ночи или в выходной, а в больнице – вызовов по громкой связи, депрессивных выходов, еще в униформе, в комнату ожиданий к заклинающим бога, потерявшим надежду родственникам, когда необходимо подобрать слова… их близкий умер на операционном столе. Магдалена вдруг думает, что они с Амелией поменялись ролями. Кажется, еще вчера подруга оплакивала себя, оставшись без своего Реджи, а Магдалена собиралась на свидание к молодому, знаменитому, богатому русскому красавцу Сергею. Теперь у нее нет… и, очень хочется верить, не будет… никакого Сергея. Теперь она, Магдалена, оплакивает свою участь и трясется от страха, а у Амелии раскручивается роман с молодым американцем во втором поколении, кубинцем по крови, многообещающим нейрохирургом и ко всему прочему романтиком.

Кажется, Магдалена все-таки под утро задремала, потому что, когда она смотрит на светящиеся стрелки будильника, на них девять тридцать. В квартире – полная тишина. Видимо, Амелия еще спит; домой она пришла поздно, а сегодня у нее выходной. Магдалена с удовольствием повалялась бы в постели, но тут из сновидческого тумана снова выплывают все ее беды и страхи, и она приходит к выводу, что лежание на спине несколько рискованно. Встает, накидывает легкий халат поверх футболки, в которой спала, и идет в ванную, где дважды брызгает в лицо холодной водой. Лучше не стало. Снова колотится сердце, к тому же еще – головная боль и страшная усталость, какой она по утрам никогда прежде не испытывала. Она варит себе на кухне чашку кубинского кофе, на что еще можно рассчитывать… Главное, быть начеку и, если за дверью послышатся шаги, в ту же секунду громко позвать Амелию и позвонить «девять одиннадцать». Она возвращается в крошечную гостиную и садится в кресло. Даже держать на весу чашку кажется ей утомительным. Поэтому она ставит ее на передвижной столик, а заодно включает телевизор, до минимума убавив звук, чтобы не разбудить подругу. На испанском канале – ток-шоу. Ведущий, комик Эрнан Лоболоко, предпочитает, чтобы его называли по фамилии. В переводе она значит «сбесившийся волк» – подходящая кличка. Его фишка – задавать гостям серьезные вопросы голосами разных знаменитостей. А еще он смешно подражает животным, издавая звуки в самые неподходящие моменты. Магдалене он, скорее, нравится, хотя она редко включала телик. Но сейчас, в ее депрессивном и взвинченном состоянии, она не находит в его шутках ничего забавного, а записанный смех аудитории, даже тихий, ее жутко бесит. Зачем хорошему комику смех в записи? Дешевый прием, который только…

В этот момент лязгает замок и дверь распахивается настежь! Сердце у Магдалены чуть не выскакивает из глотки. Она подпрыгивает в кресле. Ее новенький айфон, как назло, остался в спальне… не позвонишь «девять одиннадцать»… не позовешь на помощь Нестора! Разворачивается на сто восемьдесят градусов и видит… Амелию… с большой пластиковой бутылкой, из которой та прихлебывает воду. На лице блестят капли пота. Одета она в черные лайкровые велосипедки чуть ниже колен и обтягивающий черный топ на бретельках крест-накрест. Ненакрашенная. Волосы собраны в «конский хвост». Все вместе это означает «велотренажер», последний писк моды. Класс… все не старше тридцати пяти… оседлали тренажеры и, получив отрывистую команду от инструктора, больше похожего на армейского садиста-сержанта, муштрующего солдат, из последних сил, на грани срыва крутят педали. Большинство из этих добровольных мазохистов – женщины, отчаянно стремящиеся обрести форму и потому готовые на все… даже на такое. Магдалена, если на то пошло, тоже подвергла бы себя этому истязанию, вот только одно занятие стоит тридцать пять баксов на нос, а у нее столько уходит на одну еду в неделю… какой уж тут фитнес… а ее жалких сбережений хватит максимум на месяц, и что тогда?

Между глотками, еще в дверном проеме, Амелия обращает внимание на Магдалену, готовую броситься наутек.

– Что это с тобой? – интересуется она.

– Я… эээ… я думала, ты спишь. Ты вроде поздно вернулась.

Амелия делает еще несколько жадных глотков из бутылки размером почти с ее голову.

– И давно ты села на велотренажер? – интересуется Магдалена.

– Как ты догадалась?

– Очень просто… твоя форма, бутылка с водой, красное лицо… явно после тренажера.

– Если честно, первый раз попробовала, – признается Амелия.

– И как тебе?

– Ой, класс… если только выживешь! В жизни так не вкалывала! Вообще, еле на ногах стою.

– Может, присядешь?

– Нет, я должна принять ванну.

– На одну минутку!..

Амелия растягивается в кресле и с глубоким выдохом закатывает глаза к потолку.

Магдалена улыбается и тут же понимает, что это ее первая улыбка за двое суток, а сама говорит:

– Твой неожиданный интерес к тренингу, да еще такому крутому, случайно никак не связан с нейрохирургией?

Амелия усмехается и садится прямо. Только сейчас она обращает внимание на работающий телевизор. Ток-шоу все идет… улыбки до ушей с демонстрацией безупречных зубов, оживленная жестикуляция, беззвучно двигающиеся губы… и наверняка конвульсивные взрывы смеха.

– Что ты смотришь? – спрашивает Амелия.

– Да так… ничего.

– Кажется, это «Лоболоко»?

Магдалена решает отбиваться.

– Да я толком не смотрела и звук убрала, боясь тебя разбудить. Я знаю, глупое шоу, но бывают просто глупые, а бывают забавные глупые вроде «Симпсонов», и «Лоболоко», мне кажется, из их числа.:::::: К черту «Лоболоко»!:::::: Ты начала что-то говорить…

– Разве? Уже не помню.

– Мы говорили о велотренажере и о том, почему ты начала заниматься…

– Забыла, что я говорила. А, неважно… Сегодня я убедилась: когда крутишь педали, думаешь только об одном: «Господи, только бы продержаться!» Тут тебе не до личных проблем. Магдалена, ты должна попробовать. Гарантирую, ты не сможешь крутить педали на пределе и при этом думать… о том о сем. Переключись! Как ты вообще? С виду вроде получше.

– Немножко… Я тебе говорила, что вчера видела Нестора?

– Что?! Нет, ничего не говорила. Как это произошло?

– Ну… я просто…

– Ты просто что? Ну-ка, давай колись!

– Я ему позвонила, – робко признается Магдалена.

– Ты ему позвонила? Вот так подарочек, ха-ха-ха! Интересно, сколько раз он прочитал благодарственную молитву?

– Я ему позвонила, потому что он коп, и я подумала, может, он сумеет мне помочь… в истории с Сергеем.

– И ты про это ему рассказала? – изумляется Амелия.

– Ну, не про то, что я лежала голая у него в постели. О постели я вообще ни слова… и как я с ним познакомилась… просто что оказалась у него в гостях вместе с другими людьми… Я даже не говорила про то, что было раннее утро. Только о том, как меня напугало, что он отдает приказы направо и налево, как какой-нибудь босс мафии или наркобарон… как он велел своему роботу бритоголовому отвезти меня домой… и спросила Нестора, что мне делать… ведь, если я заявлю в полицию, это может выплыть наружу, и тогда Сергей пришлет своих головорезов по мою душу.

– Я думала, он не при делах. Разве он все еще коп?

– Ничего не могу сказать. После статей в газетах и роликов в Интернете он стал вроде как знаменитостью.

– Ну да, парень из Хайалии, от которого ты не знала, как поскорее избавиться.

Амелия улыбается, разговор кажется ей забавным, но Магдалена не собирается ее за это упрекать. Ей важнее поговорить с Амелией, которая поможет ей разобраться в ситуации и заодно уяснить место Нестора в ее жизни.

– Я сама удивилась, – отвечает она. – Он был какой-то… не такой. Стал как будто больше…

– Может, появилось свободное время и он просто чаще ходит в спортзал?

– Я не об этом. Не о мускулатуре. Увидев его, я подумала: «А ты все такой же», но когда я начала ему рассказывать, он меня слушал так по-взрослому, с таким… участием… как будто для него это очень важно, понимаешь?

– Ну да, он до сих пор от тебя без ума.

– Не в том дело. Он держался по-мужски, как человек, берущий на себя ответственность. Он слушал не для того, чтобы сделать мне приятное. Он забрасывал меня вопросами, очень конкретными, профессионально… вроде как он в теме и знает, что надо делать. Он был… не знаю, как сказать… такой… – она хихикает, словно заранее снимая ненужный подтекст с последующего слова, – горячий.

– О господи! Вот уж не думала, что когда-нибудь услышу от тебя, что Нестор Камачо горячий.

– Я не в смысле обалденный или с ума сойти… просто сильный, понимаешь? Я даже подумала, может… – Она не договаривает.

– Ты подумала, что, может, не стоило с ним рвать?

– Я принимала его как данность, – поясняет Магдалена. – Он один всегда готов был меня выручить. И сейчас, если что-то у меня происходит, он первый, о ком я вспоминаю. Это ведь что-то да значит?

– Не могу сказать, что с тех пор ты вышла на другой уровень.

– Да уж, нашла извращенца с криминальным уклоном, – согласилась Магдалена с подругой. – Надо было постараться.

– Не казнись. По крайней мере, у тебя был Нестор, а это не так уж мало. И на чем вы расстались?

– Ни на чем, то-то и оно. Только я почувствовала к нему теплые чувства, как он сбежал.

– Классика жанра.

– Сказал что-то вроде «я должен позвонить своему напарнику» и исчез. В этом даже была… доблесть, что ли. Он словно бросился в бой… не знаю, как еще сказать.

– Рыцарь из Хайалии!

Вдруг обе посмотрели на телеэкран. Сочетание света и тени резко поменялось. Ток-шоу явно записывали в студии, где контраст минимальный, а тут зрителя перенесли в яркий солнечный день, где тень от здания казалась заретушированной чернилами. Трех– или четырехэтажное строение с опоясывающими террасами… нет, галереями во внутреннем дворике. Этажи соединяются наружными лестницами, и у подножия одной из них явно лежит человек, головой вниз, накрытый белым покрывалом, иными словами – труп. Рядом стоят копы, а само место оцеплено желтой полицейской лентой, удерживающей на расстоянии толпу старичков на ходунках.

– Ну-ка, прибавь звук, – просит Амелия.

Магдалена увеличивает громкость. На экране возникает репортер, молодая блондинка.

– Обрати внимание: одни блондинки, даже на испанских каналах, – с досадой в голосе замечает Амелия. Блондинка тараторит в микрофон:

– …и вот что вызывает вопросы: художник жил в Холлендейле, в доме престарелых… практически ни с кем не общаясь… под именем Николая Копински, а свою квартиру превратил в подпольную художественную мастерскую, и доступ туда был для всех закрыт.

– О боже! – вырвалось у Магдалены. – Она сказала «Холлендейл» или мне послышалось?

– Так и сказала.

– О боооооже! – Магдалена крестится и прячет лицо в ладони. – Единственное слово из разговора Сергея по телефону, которое я тогда уловила: «Холлендейл». Остальное – по-русски. Дева Мария! Я должна позвонить Нестору! Что же это происходит? Боже мой…

Она заставяет себя сбегать в спальню за мобильным – и тут же возвращается, чтобы не оставаться в одиночестве, – и находит в «контактах» телефон Нестора. Слышатся звонки, и почти сразу включается автоответчик: «…недоступен. Если вы хотите оставить…»

Магдалена поворачивает к подруге лицо, на котором написано полное отчаяние, и с обреченностью, словно наступил конец света, выдыхает:

– Не отвечает.

Кисуля Посада ждет его у выхода из лифта на втором этаже и, когда двери открываются, обращается к нему: «Офицер Камачо?» – будто не знает, с кем имеет дело, и тут же предлагает следовать за ней в кабинет Шефа.

Нестор пытается по ее красивому лицу определить хоть что-нибудь. Непроницаема, как стена. Э, так дело не пойдет. Как он ее желал в тот день, когда разразился кризис, лишивший его дара речи… Неужели она не помнит? У него вырывается:

– Как тогда… долгий марш!

В полуобороте она на ходу бросает:

– Долгий марш? Здесь несколько шагов.

То есть: «Я не знаю, о чем вы говорите, и мне некогда в это вникать». Как и в прошлый раз, она доводит его до кабинета и со словами «я ему скажу, что вы здесь» скрывается за дверью.

Через секунду выходит.

– Он вас ждет.

Нестор еще раз пытается что-то прочесть: по губам, по глазам, по изгибу бровей, по наклону головы… хоть что-нибудь! Нет, это не женщина, а холодный камень.

Нестор вздыхает и входит. Шеф даже не поднимает головы.:::::: Настоящий шкаф!:::::: Нестор словно открывает его для себя заново. Синяя рубашка с длинными рукавами и звездами на воротничке не может скрыть спрятанную под ней физическую мощь. Вооружившись шариковой ручкой, Шеф изучает лежащую перед ним распечатку. Наконец смотрит на вошедшего. Не встал, не протягивает руки. Просто говорит: «Офицер Камачо». Констатация факта.

:::::: Как дела, шеф? Рад вас видеть, Шеф! :::::: Все не то. Нестор останавливается на самом простом варианте. Подчеркнуто официальном.

– Шеф.

– Садитесь. – Шеф указывает на стул напротив. Точное повторение их первой встречи. Нестор падает духом. Садится. Шеф меряет его долгим взглядом и начинает: – Я должен вам кое-что…

Он не договаривает: в приоткрытую дверь заглядывает Кисуля.

– Шеф? – говорит она несколько неуверенно и манит его рукой. Шеф идет, и между ними происходит короткий тет-а-тет, из которого Нестор разбирает только первую фразу: – Извините, Шеф, что помешала, но я подумала, что это важно…

Потом она понижает голос, и ее речь превращается в тихое бормотание. Кажется, прозвучала фамилия «Королев»… или у него паранойя? Из-за Королева Нестор нарушил комендантский час, и сейчас его наверняка пригласили по этому поводу.:::::: O, Dios Dios Dios:::::: Даже молиться Богу у него не очень получалось. Да и с какой стати Господь должен до него снизойти?:::::: Господи, ты простил даже Иуду, а я лишь совершил грех обмана… и немного солгал… Да хрен с ним! Безнадега! Иуда, по крайней мере, помогал Христу, прежде чем его предать. А я? Бог даже не посмотрит в мою сторону. Я не заслужил. Влип по полной.::::::

А эти двое продолжали шептаться. То и дело у Шефа вырывалось: «бля» и «херасе», а один раз «ну, это уже полная хуйня». Так и сказал.

Наконец переговоры заканчиваются, и Шеф возвращается к столу, но вдруг оборачивается и кричит ей вслед:

– Пусть мелют языком сколько угодно, так им и скажи, но развернуть самолет я не мог при всем желании! У человека – российский паспорт, ему не предъявлено обвинение, никто не сказал, что он представляет для нас «особый интерес», даже сраная «Геральд» его ни в чем не обвиняет. И как же я мог развернуть самолет? А? Эти газетные шишки не понимают, как устроена реальная жизнь! Только и умеют, что просиживать задницы на своих планерках!

Нестор дорого бы дал за то, чтобы узнать, о чем они там говорили. О Королеве, сто пудов. Но как спросить?:::::: Простите, Шеф, вы сейчас случайно… Нет, я на эту тему первым не заговорю, вот если он меня сам спросит…::::::

Шеф садится за стол.:::::: Ну вот! Теперь он совсем озверел, так его достали.:::::: Шеф качает головой, словно говоря: «Вот придурки». Затем поднимает глаза на Нестора с тем же выражением лица и говорит:

– Так о чем я?

:::::: Господи! Ну и рожа! Наверное, считает, что я тоже из этой шайки.::::::

– А, вспомнил. У меня тут лежит кое-что из вашего…

Тут он склоняется так низко, что почти весь исчезает под столом. Нестор слышит, как выдвигается нижний ящик. Когда Шеф распрямляется, в руках он держит что-то объемистое: два серых контейнера, маленький и другой, побольше. В таких обычно хранят вещдоки. Шеф ставит контейнеры на стол. Сначала открывает меньший…

Блеснуло золото… знак свыше… И через секунду Нестор видит, что это.

– Ваш жетон, – Шеф протягивает ему нагрудную бляху.

Нестор уставился на нее так, словно это чудо из чудес. А Шеф уже открывает второй контейнер… и достает из него громоздкую портупею… кожа и металл… «глок» в кобуре на кожаном ремне.

– Ваше табельное оружие, – говорит Шеф бесстрастно.

И вот Нестор уже держит бляху в одной руке и «глок» – в другой. Он долго… пожалуй, слишком долго их разглядывает, прежде чем поднять глаза на Шефа.

– Значит ли это… – начинает он дрожащим голосом.

– Да, – подтверждает Шеф. – Это значит, что вы восстановлены в правах. Ваше ближайшее дежурство – завтра в четыре ноль-ноль.

Произошло чудо, и Нестор едва не теряет дар речи.

– Спасибо… эээ…

Шеф решает ему помочь.

– Я хочу дать вам совет… впрочем, нет. Это приказ. Я собираюсь установить, скажем так, атмосферные помехи. Вы не будете общаться с прессой ни в какой форме и ни под каким видом. Я понятно выражаюсь?

Нестор кивает.

– В том, что ваше имя появится в завтрашней газете, можете не сомневаться. Окружной прокурор сделает заявление, что он отзывает обвинения в адрес школьного учителя в «Ли де Форе»… Хосе Эстевеса… за отсутствием улик. Там будет упомянуто ваше имя, поскольку именно вы разоблачили одноклассников, из страха покрывавших главаря шайки… Дюбуа. Я хочу, чтобы ваше имя было упомянуто в этой связи. А в остальном, как я сказал: никаких интервью… никаких подтверждений или опровержений… вообще никаких контактов с прессой. Еще раз: это приказ.

– Да, Шеф! – Бодрый голос Нестора означает: «Ура, я снова в обойме».

Опершись на стол, Шеф всем телом подается к подчиненному… и впервые отступает от сурового командирского тона, не допускающего возражений. Губы его растягиваются в широченной улыбке, в глазах блестит живой огонек, и даже щеки, кажется, налились теплотой.

– Добро пожаловать, Камачо.

Он говорит тихо, с улыбкой, которая едва ли освещает кабинет в убитом квартале Майами… но с ней не сравнился бы даже луч, блеснувший из небесных сфер… Вот истинная благодать, поднимающая нас над бездной наших грехов и ошибок, на которые мы, смертные, увы, обречены.

Выйдя из здания, Нестор не чувствует себя человеком, доказавшим свою правоту или выпущенным на свободу, он не испытывает никакого торжества. Только легкое головокружение и потерю ориентации в пространстве, как будто по мановению руки с его плеч исчез тяжеленный груз, который он так долго нес на себе, и теперь раскаленная небесная лампа снова привычно припекает его макушку. Он не понимает, где он и куда идет. Тотальное выпадение из мира реальности… Стоп! Он должен позвонить.

Она мгновенно откликается:

– Нестор?

– У меня хорошие новости. Шеф вернул мне бляху и револьвер. Меня восстановили в правах. Я снова полноправный коп.

– Боже мой, Нестор! Но это же… это же… здорово! – восклицает Жислен.

Примечания

1

Все (фр.).

2

Мировоззрение (нем.).

3

White anglo-saxon protestant (англ.) – белый англосаксонский протестант, термин, обозначающий привилегированное происхождение.

4

Гляньте на нее! Бабуля, у тебя слюни летят, когда говоришь, как пена из пасти у бешеной дворняги (исп.).

5

Своего мудачка (исп.).

6

Ну и парочка вы! Дура ты драная (исп.).

7

Достала своими визгами! Пошла ты, сука! (исп.)

8

Нет, жирная шлюшка-матерщинница… (исп.)

9

Nest – по-английски «гнездо», nester – сидящий или живущий в гнезде.

10

Похотливыми американками (исп.).

11

Свобода! Предатель! Говноед, сукин сын! (исп.)

12

Все вокруг (исп.).

13

Поклонников (исп.).

14

Dives (лат. – «богач») – так этот персонаж назван в латинской Библии (Вульгате).

15

Здесь: для знатоков (фр.).

16

Здесь: пизда (исп.).

17

Здесь: внизу (фр.).

18

Черноглазая (фр.).

19

И девиц, как стадо напирающих (фр.).

20

Seagull (англ. – «чайка») – созвучно фамилии «Шагал».

21

Педик (исп.).

22

Dios – Бог (исп.); Dio’s – притяжательная форма от Dio в английском языке.

23

Услуга за услугу (лат.).

24

Cracker (англ. «хрустящий», «трескучий») – презрительное прозвище белого человека в южных штатах США. По одной из версий, изначально означало надсмотрщика на плантациях, щелкающего кнутом.

25

Держи открытой (исп.).

26

Самое знаменитое произведение Дэмиена Херста – акула в формалине – принадлежит американскому миллиардеру Стивену Коэну.

27

Random – случайный (англ.).

28

Что это значит? Что у него за дело? Что за вздор? (фр.)

29

Посада – рождественское представление в странах Латинской Америки, воссоздающее евангельскую историю о том, как Иосиф и Мария искали прибежища в Вифлееме. От posada (исп.) – дом, жилье.

30

Название популярной песни.

31

Господи, что происходит (исп.).

32

Вот что происходит (исп.).

33

По кубинской моде (исп.).

34

Господи, помоги (исп.).

35

Дружеский и любезный (исп.).

36

На талии как сидит? (исп.)

37

Согните руки и выставите вперед локти (исп.).

38

Если утонуть в выгребной яме – это свобода, то я получила свободу (исп.).

39

Здесь: сучкой (исп.).

40

Выблядок (исп.).

41

Задним умом крепка (фр.).

42

Не уступить (исп.).

43

Так у автора.

44

Вообще-то создателем этого направления был Михаил Ларионов, а Наталья Гончарова присоединилась к нему позже.

45

О вкусах не спорят (лат.).

46

Член (исп.).

47

Шлюха (исп.).

48

Моя возлюбленная гринга (исп.).

49

Мой любимый бедняжка (исп.).

50

В стороне от битвы (фр.).

Content

Том Вулф
Голос крови

Благодарности

Пролог. А мы в МаЙАми щас

Человек на мачте

Встреча героя

Отважный из партии слабаков

Магдалена

Макака-обоссывака

Кожа

Матрас

Регата на День Колумба

«Саус-Бич фонд»

Суперкубок по Искусству

Жислен

Правосудие улицы

На кубинский манер

Девушки с зелеными хвостами

Сплетни

Унижение № 1

Унижение № 2

На здоровье!

Шлюха

Свидетель

Рыцарь Хайалии

Примечания