Дьяков Виктор Елисеевич

МЕНТАЛЬНАЯ НЕСОВМЕСТИМОСТЬ Сборник: рассказы, повести

ИЗ РОДА ВОЛКОДАВОВ

рассказ

Они не походили на обычных автобусных контроллёров, которых не очень-то опасалась безбилетная братия. Ну что могли женщины предпенсионного возраста, почти бабульки, единственным оружием которых было "слово" – поругать, посрамотить перед прочими пассажирами. Но взять штраф, высадить из автобуса какого-нибудь верзилу, или просто горластую бабу... Да что женщины, даже мужчины-контроллёры, как правило, бывшие водители автобусов, которых по различным причинам не допускали до баранки, разве они могли сделать больше? Но эти ...

Они вошли ... трое рослых, широкоплечих, молодых, спортивных. Вошли уверенно, даже нагло, не сомневаясь в физическом превосходстве над всеми этими зачуханными пассажирами.

- Контроль! ... Просим предъявить талоны, проездные билеты и документы, подтверждающие право бесплатного проезда!

Объявление сделано вроде бы вежливо, но снисходительным, не терпящим возражений тоном, так что почти битком набитый автобус сразу присмирел, потом в его недрах завошкались, зашуршали сумки, кто-то кинулся к компостерам ...

Безбилетников оказалось довольно много, но с взыманием штрафов проблем не возникало. Глядя на могучих контролёров, кто имел деньги, предпочитали без лишних слов платить червонцы, а кто не имел ... Какой-то мужик-пролетарий усомнился в том, что контролёры настоящие. На это один из здоровяков продемонстрировал удостоверение и громко на весь автобус, дабы пресечь в корне подобные сомнения заявил:

- Для неверующих: мы теперь регулярно будем контролировать этот маршрут, так что запомните нас, встречаться предстоит часто!

Салон ответил недоброжелательным молчанием, ибо добираться на автобусе до городского анклава считающегося Москвой, но расположенного за МКАД, большинство как всегда предпочитало бесплатно.

Безбилетники, не имевшие денег, начали скулить, упрашивать контролёров, жаловаться, что без работы, что зарплату не платят ... Те, снисходительно покивав в знак понимания, вдруг потребовали от водителя остановить автобус и высадили их далеко от остановки прямо в "чистом поле" уже за окружной. Стоял август и погода хорошая, однако автобусы ходили редко.

Но трое "зайцев" не вышли. Автобус вновь тронулся, а они остались стоять, где стояли, в хвосте салона. Богатыри-контролёры с удивлением пригляделись к смельчакам. Обмена взглядами оказалось достаточно: гнетущая тяжесть в глазах этих невысоких смуглых пассажиров отдавала могильным холодом. Румяные ряшки контролёров, до того насмешливо-наглые, сразу стали беспокойно-озабоченными. Наверное, каждый из них ощутил примерно то, что чувствуют большие сытые домашние псы при встрече с худыми, голодными волками – подспудный ужас. Но ведь они такие большие, мощные, молодые, а те не выше среднего роста, щуплые, причём только один молод, лет двадцати, двум другим заметно за тридцать. И всё равно вряд ли бы у здоровяков хватило духу ... если бы не остальные пассажиры ... пассажиры, имевшие прокомпостированные талоны, проездные билеты, всевозможные удостоверения, наконец, заплатившие штраф и получившие квитанции. Именно в глазах последних читалось: как же так, с нас содрали, а этих даже не высадили. И ещё одно негласное, но очевидное: как же так, с русских штраф берут, в поле высаживают, а этих ... мы что же и в самом деле второй сорт?!

Именно витавшее в атмосфере автобуса "общественное мнение", заставило контролёров  собраться с духом и подступиться к чернявым "зайцам". Впрочем, сначала им предоставили возможность избежать конфликта – чернявые могли выскочить на очередной остановке. Контролёры в этот момент вроде бы невзначай замешкались и не преграждали им дороги к дверям. Потом бы здоровяки наверняка изобразили, что спохватились: "Ах ты, чёрт, срыгнули чурки... ну ничего в следующий раз мы их точно уроем". Но этого не случилось – чернявые не вышли, и контролёрам ничего не оставалось ...

- Ваши билеты?- обратился к ним самый здоровый, будто только что увидел, хоть они ехали вместе уже вторую остановку, и за это время было взыскано и высажено ...

- Нэт билета,- хмуро, но спокойно ответил один из них, который постарше.

- Платите штраф,- старался в свою очередь держаться спокойней контролёр, чувствуя на себе пристальное внимание всего автобуса.

- Нет денег,- по-прежнему равнодушно отвечал Старший, не глядя на контролёра.

- Тогда выметайтесь!- пренебрежение подействовало на здоровяка и он начал заводиться.

- Мы ещё не приехали,- с вызывающе наглой улыбкой вступил в перепалку самый молодой из "зайцев".

Третий "заяц", напротив, заметно нервничал, и по всему хотел покинуть автобус, но не решался на это из-за своих спутников. Контролёры в замешательстве медлили, но зрители-пассажиры ждали от них решительных действий.

Автобус подъехал к безлюдной остановке. Вокруг громоздились контуры большого брошенного или законсервированного строительства.

- Ладно ребята, заплатим мы штраф, только не здесь, давайте сойдём, если не боитесь,- специально громко, чтобы все слышали, сказал старший из "зайцев", и чуть заметно с прищуром кивнул второму, молодому. Третий при этом еще больше занервничал ...

2

Хохол сменил Рыжего под вечер. Вообще-то меняться пологалось утром, но Хохлу позарез нужен был следующий свободный вечер и он уговорил напарника заступить в ночь, с условием, что назавтра сменит его также вечером. Большинство учителей не вышли из отпусков, и директриса ещё "гуляла", а замещавшая её завуч не вникала в работу охранников, потому всё обходилось без лишнего шума.

Рыжий вышел за ограду школьного двора. Вокруг возвышались новые, сданные в последние год-два жилые многоэтажные  дома, чуть дальше сплошная полоса незавершённого строительства. На вид нескладный, мосластый, но ступающий по кошачьи мягко, Рыжий на несколько секунд призадумался, куда идти: на магистраль, где можно быстро дождаться маршрутки, или в противоположную сторону, через стройку, где изредка ходил рейсовый автобус, на котором можно было доехать бесплатно. Последнее обстоятельство перевесило – он пошёл к стройке.

Рыжий шёл через двор, образованный недавно сданными домами. Новосёлы стеклили балконы, производили всевозможный ремонт. Проходя мимо одного подъезда, Рыжий вспомнил, как неделю назад, здесь же, стал свидетелем сцены: группа чернявых детей двое мальчиков примерно двенадцати и десяти лет и девочка лет тринадцати стояли перед закрытой дверью подъезда, за которой прятался от них худенький белёсый паренёк, бросая испуганные взгляды из-за стеклянных стенок подъезда.

- Открывай сука ... открывай, а то убью!- шипел старший из маленьких джигитов и остервенело рвал ручку двери.

Младший брат стоял рядом, в готовности прийти на помощь, а сестра ... Как и положено женщинам их этноса, она не встревала в мужские дела, но с интересом и удовлетворением наблюдала, как её единоутробные братья пугали этого белобрысого слизняка ... Тогда Рыжий не помог парнишке, не шуганул агрессивных пришельцев. Это было бесполезно ...

Когда Рыжий вывернул на безлюдную улицу, образованную громадами недостроенных зданий, он увидел встречный автобус и стал высчитывать, сколько времени понадобится тому, чтобы доехать до конечной остановки и вернуться. Тем временем автобус остановился  метрах в ста пятидесяти от него на остановке. С него сошли шестеро. Рядом с остановкой располагалось обширное, но едва поднявшееся на один этаж заброшенное строительство. По всей улицы, казалось, совсем ни какой жизни – день был короткий, пятница. Три крупных в спортивного покроя ветровках парня шли сзади, а впереди ... Рыжий сразу не то что определил, но почуял, кто эти трое шедшие впереди, и даже более того, он сразу понял, зачем они ведут за собой, как баранов на верёвочке этих, по всей видимости, не понимающих с кем связались бугаёв.

Четыре века предки Рыжего на берегах бурной степной реки противостояли предкам тех, кто шёл впереди. Они с молоком матери впитывали инстинкт постоянной готовности к борьбе, отражению набега волков из-за  реки, вероломного, бесстрашного, и безжалостного врага. За четыреста лет непрекращающейся войны с волками они превратились в волкодавов. Сама жизнь, История вывела эту породу, как противовес специфически жестокому племени.

Рыжий не мог бежать быстро, не позволяла простреленная три года назад нога, к тому же подойти надо тихо, незаметно. Он надеялся, что между тройками всё же сначала произойдёт какой-то разговор, и что эти здоровые ребята сумеют оказать сопротивление пока он подойдёт. Хотя, конечно, на серьёзный отпор рассчитывать не приходилось - Рыжий знал истинную цену всем этим качкам, как и тем, кто на всевозможных  празднествах лихо кололи ладонями кирпичи.

Рыжий продвигался осторожно, боясь, что подведёт нога. Наконец он услышал голоса. Разговаривали волки, здоровяков нигде не было видно.

- Зарыть надо, завтра их найдут,- срывающимся негромким голосом убеждал остальных самый неуверенный, тот, что нервничал в автобусе.

- Чем рыть, руками?- не таясь нарочито громко, словно показывая, что ничего не боится, возражал молодой, вытирая какой-то тряпкой нож.- Завтра мы уже далеко отсюда будем.

- А если у Ахмета сейчас денег нет? Тогда нам у него остаться придётся, он же недалеко тут живёт … а ты всем им горло перерезал, сразу на наших подумают, и на Ахмета тоже ... Зарыть надо,- Неуверенный боязливо оглядывался по сторонам.

Старший волк молчал. Он думал, прикидывая какое решение принять.

Рыжий понял, что трое здоровяков уже мертвы. Вскоре по взглядам и жестам  спорящих волков, он понял, что трупы в рядом расположенном подвале. Рыжий крадучись обошёл стройку и осторожно спустился в подвал с другой стороны. Там в полутьме на бетонном полу, заваленном всевозможным строительным хламом, он различил тела. Здоровяков убили, по всей видимости, из пистолета с глушителем, после чего было совершено ритуальное перерезание горла. Рыжий осторожно обыскал трупы, надеясь найти какое-нибудь оружие, хоть и понимал, что это маловероятно – волки всегда забирали оружие своих жертв. У одного из убитых он нашёл визитку и понял, что это всего-навсего автобусные контролёры. "Черт, я то думал, что это братва местная по ошибке не на тех нарвалась, а они лохов, обычных контролёров порешили." Раненая нога сорвалась и заскользила по битому кирпичу – возник шум.

- Ты их что, не добил?- зло спросил Старший у Молодого.

- Чего гонишь!- звонко огрызнулся Молодой, но тут же присмирел под взглядом Старшего и продолжал уже тише.- Всем глотки перерезал ... собаки, наверное, прибежали, кровь лизать.

Послышались приближающиеся шаги. Рыжий прижался к сырой стенке подвала и сунул руку в карман. У него имелся только треугольный сапожный нож, сделанный Хохлом из стальной полосы. Молодой волк уверенно, вразвалку, футболя по дороге какие-то банки, спустился в подвал, в руке он держал пистолет удлинённый набалдашником глушителя.

- Что там Хасан?- донёсся голос Старшего.

- Ничего. Эти дохлые, а больше никого,- Молодой медленно поворачивался, стоя над трупами, вглядываясь в полумрак подвала.

Рыжий, оттолкнувшись от стены, сделал резкий прыжок, выбросив вперёд руку с ножом, целя в висок. Одновременно с ударом он заблокировал руку державшую пистолет. Молодой вскрикнул, пистолет выпал и ударился о ногу Рыжего. Молодой начал было хрипеть и биться, но Рыжий тут же волчьим приёмом, сзади по горлу, как барана добил его и осторожно опустил на кучу ломаного шифера.

- Хасан ... эй, что ты там!?- тревожно кричал Старший.

Рыжий спешно шарил возле своих ног, нащупал пистолет. Это был "Макаров" с глушителем. Теперь он чувствовал себя куда уверенней, оружие и то, что он знает кто они, а те не имеют понятия с кем столкнулись, делало его шансы предпочтительными.

- Хасан эй, чего молчишь?!- Старший с пистолетом в руке заглядывал в подвал, но не спускался.- Исраил, иди сюда... прикрой меня!- крикнул он Неуверенному, и стал осторожно, постепенно привыкая к темноте, спускаться...

Старший обошёл трупы и увидел лежащего Молодого.

- Хасан!

Притаившийся за кучей мусора Рыжий нажал курок. Старший со стоном повалился, но успел сделать два глухих хлопка-выстрела наудачу. Рыжий тоже ещё раз пукнул из "Макарова" и волк затих. Неуверенный не стал спускаться в подвал. Услышав негромкую из-за глушителей перестрелку, он замер, выжидая, затем позвал срывающимся голосом:

- Муса... эй?!

Не получив ответа он стал пятиться от подвала выставив перед собой пистолет и дрожа подбородком.

- Стоять!- веско прозвучал в вечерней тишине голос Рыжего.

Неуверенный застыл на месте.

- Брось ствол, подними лапы!

Неуверенный, сотрясаясь уже всем телом, повиновался.

Рыжий понял, что это так называемый выбракованный волк, один из тех, кого в волчьих горах именуют позором нации или рода.

- Рассказывай,- приказал Рыжий после обыска, убедившись, что пленник безоружен.

- Что рассказывать?- ужас стоял в глазах неполноценного волка.

- Зачем приехали, куда ехали, зачем ребят завалили?...  Документы не твои?- Рыжий листал паспорт, изъятый у Неуверенного.

- Не мои ... Мы ... Я не убивал ...

- Вижу, что не убивал,- усмехнулся Рыжий.- Они же безоружные были ... Зачем убили-то?

Неуверенный продолжая трястись опустил глаза.

- Что молчишь? Отвечай ... Как там по вашей волчьей философии: чем меньше русских, тем легче будет жить вашим детям ... Так что ли?

Неуверенный молчал, не поднимая глаз.

- Ладно, колись, зачем приехали, а то времени нет.

Неуверенный издал какой-то горловой звук похожий на всхлип и заговорил:

- К родственнику мы ехали ... У него магазин тут.

- Работать, что ли у него собирались ... днями, а ночами бандитничать?

- Не ... за деньгами ехали ... Он всему нашему роду помогает. Там у нас совсем плохо... свет нет, мука нет, зимой топить нечем, еда нет. Род у нас небогатый ... баран пасли, баран сдох. Вот только он помогает, деньги даёт.

- А нефтью, или бензином самопальным не торгуете?

- Нее ... там уже поделено всё, у нас род маленький, бедный. Только он, Ахмет помогает.

- А эти, они, что тоже родственники твои?- Рыжий кивнул в сторону подвала.

- Да братья ... не родные, дальние.

- Значит, за деньгами ехали, а по дороге с полезным приятное совместили?

- Это не я, я не хотел... Это Хасан ... который молодой ... Он в войну мало убил ... старшему, тому второму завидовал. Тот снайпером был, почти полста человек убил. А я нет, я дома сидел, я не воевал,- оправдывался Неуверенный.

- Понятно, комнатный боевик значит. С гор или с равнины?

- Горные мы. Слушай начальник, веди меня, я всё скажу, всё что знаю!

- И на родича выведешь, который здесь в Москве пристроился и на магазин его, который весь ваш род кормит?

Неуверенный смутился, вновь опустил глаза.

- Всё, всё скажу... я ведь ничего, правда, я не виноват ... я никого не убивал.

- Да нет, дорогой, не мент я, напрасно надеешься.

- Не мент!? ... А кто!?- Неуверенный удивлённо-испуганно вскинул брови.

- Гребенских казаков у вас, поди, уж и забыли.

Неуверенный сжался и стал как бы меньше и уже. Он ответил очень тихо:

- У нас старики всё помнят ... и вас, и Ермолова ... не забудут, хоть тысяча лет пройдёт.

- Да ну ... Ну, порадовал ты меня худой волчара. Значит, крепко наши предки вашим шкуры дырявили, раз до сих пор забыть не можете. Так вот знай, не всех нас советская власть извела, под нож пустила. Кое-кто чудом потомство успел оставить, вам на горе.

- Не убивай, рабом твоим буду! - Неуверенный опустился на колени.

- А на кой ты мне. Это вы любите белых рабов держать. А? ... На ваш род сколько сейчас рабов пашет ... и рабынь русских. Баб то русских, сколько на силу взял ... не ты, так братья?!

Неуверенный что-то хотел ответить, но не мог с трудом сохраняя равновесие на коленях.

- Вон родичи твои троих безоружных парней забили, а зачем? Чтобы потомства не оставили

Чтобы ваши дети родились, а их нет ... Ты-то детей успел нарожать?

- Одного ... одну ... дочка у меня ... женился поздно... денег не был.

- А те?

- Молодой нет, а у Мусы трое сыновей.

- Жаль, лучше бы не было ... но больше уж не будет, и у тебя тоже.

- Подари жизнь ... пожалуйста, я не такой как они ... я же... Знаешь, как я жалею, что Союз развалился?

- А я не жалею... Если бы этот Союз ещё лет тридцать просуществовал, нас бы русских в нём меньше трети осталось, вы бы вместе с другими чурками без войны все наши земли заполонили со своей рождаемостью... Ладно, поговорили и будя. Молись. Это всё что я могу для тебя сделать. Да побыстрей!

-... Ааалла... у экбер...- дрожа голосом и телом начал молитву Неуверенный.

3

Очень хотелось взять оружие, но Рыжий переборол себя – прятать пистолет негде, его могла найти квартирная хозяйка, о школе тоже не могло быть и речи. Тщательно протерев рукоять, он сунул пистолет за пазуху зловеще скривившегося в предсмертной судороге Молодого, предварительно притащив в подвал и тело Неуверенного.

Со стройки выбрался уже в сумерках. Автобус ждать не стал, а пошёл назад мимо школы на автомагистраль, где сел на маршрутку, заплатив пять рублей из своих скудных средств. В переходе метро он набрал 02 и кратко сообщил, что там-то и там, на заброшенной стройке лежат трупы. Теперь он не сомневался, что оставленное оружие попадёт в милицию, а там без труда определят, кто убил контролёров. Ну, а кто завалил волков ... наверняка и разбираться не станут.

- Чего поздно-то так?- недовольно встретила Рыжего шустрая любопытная бабулька, у которой он снимал комнату.

- График дежурства изменили,- стараясь говорить как можно вежливее, ответил Рыжий.

В своей комнате он, как это случалось уже не раз, обнаружил слегка замаскированные следы обыска: в чемодане кто-то рылся. Нет, бабка не воровала. Просто ей было настолько скучно доживать в одиночестве на пенсии, что она не могла отказать себе в удовольствии время от времени вот так хоть что-то вызнать о своём молчаливом, необщительном постояльце. Рыжий поздравил себя с тем, что превозмог соблазн взять "Макарова". На всякий случай проверил вещи. Всё оказалось на месте, разве что фотографии в "афганском" и "чеченском" альбомах перепутаны - видимо бабка их рассыпала, а потом рассовала кое-как. Ужин она разогрела быстро, и когда Рыжий вышел на кухню, попыталась завязать разговор. Но он нарочно делал вид, что сильно голоден и почти не отвечал. Хотя, его давно уже подмывало нагрубить: "Что старая, скучно? Шестьдесят лет прожила, из них двадцать квартиру московскую ждала, по общагам-баракам мыкалась. Вот и целуйся со своей квартирой, мужа схоронила, ни детей, ни внуков. Зачем жила и сколь вас таких пустых по Руси? А ещё причитаешь, почему кругом одни чёрные, проходу нет, на базарах цены ломят ... Потому, что они не коммунизм строили, не планы перевыполняли, а детей по десять штук от каждой бабы рожали, пока вы ..."

Когда на следующий вечер Рыжий пришёл менять напарника, Хохол был явно возбуждён.

- Слыхал ... всю ночь менты тут шарились, искали кого-то?

- Кого?

- Та рази ж я знаю. Тута, недалеко на какой-то стройке мертвяков нашли. Вроде чёрние с местными бандюганами сцепились!

- Стрельба что ли была?- равнодушно спрашивал Рыжий.

- Да не слыхал я ничого. Всю ночь менты здесь туды-сюды ходили, да пытали, видел ли кого. А кого я здесь? А если и видел, что на ём написано кто ён. Тех чёрних вон сколько тута. Ну ладно, побёг я, держи ключи ... Да, чуть не забыл, биологиня просила грядки полить на пришкольном участке. Сашко, ты полей, а то я не успел. Нинка моя каждые полчаса названивала, не отойти, ты ж знаешь какая она ревнючая...

Тридцатилетний Хохол уже полгода обхаживал одинокую москвичку старше себя на несколько лет. И его усилия, казалось, вот-вот увенчаются успехом: в последнее время он часто хвастал, что скоро станет полноценным москвичём с пропиской и гражданством. Подлаживаясь под свою "даму сердца", он и график дежурств ломал по её прихоти. Рыжий шёл навстречу, так как ему самому иногда позарез нужно было "сломать" график и тогда Хохол не отказывался дежурить и по двое суток подряд.

Уходя,  Хохол задержался на школьном крыльце и, с интересом глядя в сторону расположенного рядом детского сада, позвал:

- Сашко ... подь сюды! Дывись, як хлопчик чёрних гоняет.

Рыжий вышел и стал свидетелем достаточно необычной для последних лет картины: русский мальчик гонял по периметру ограды детского сада двух потомков приехавших с южных отрогов волчьих гор рыночных торговцев. Это оказалась та же самая семейка, которую Рыжий наблюдал неделю назад, заставлявшая дрожать от страха худенького белобрысого паренька. Только сейчас всё повторялось едва ли не с точностью до наоборот. Примерно того же возраста, что и старший из братьев-джигитов, лет двенадцати, худощавый, но быстрый и резкий темноволосый парнишка гонялся за проникшими за ограду детсада братьями. Их старшая сестра, тогда с удовлетворением наблюдавшая,  какой ужас внушают её братья, сейчас растерянно топталась по эту сторону ограды - видимо едва ли не впервые ей приходилось видеть их в таком невыгодном свете.

Сражение шло с применением всех подручных средств, безо всякой жалости и рыцарских предрассудков. Песок, камни, палки, нападения сзади, битиё потерявшего способность сопротивляться ... Парнишка так хватил младшего палкой, что тот с плачем держался за голову. Теперь он гонялся за старшим. Догнал, свалил в песочницу и стал беспощадно молотить ... Вой старшего заглушил всхлипы младшего. Младший, однако, оправился и попытался прийти старшему на помощь, напасть на врага сзади. Но "внук славян" вовремя его заметил и, ткнув старшего напоследок в песок, вскочил и, схватив камень, точно засветил младшему в то же место, куда ранее попал палкой. Старший воспользовался моментом и схватил обидчика за волосы, и, казалось, в битве наступит перелом... Но даже в таком невыгодном положении парнишка изловчился и, что было мочи, ударил головой старшего брата прямо в крючковатый нос, заставив разжать пальцы ...

- Ну и ну ... один двоих и кого, чёрних ... Я ведь знаю их, оне ж здесь учатся, старший в седьмой класс перешёл. Их даже старшеклассники трогать боятся. Родители директрисе нашей в "лапу" дали, потому оне тут и учатся, хоть и без прописки живут,- уже тише поведал Хохол о закулисной школьной жизни, о которой он, в отличие от Рыжего был отлично осведомлён.

- А этот герой ... что-то я его не помню, он разве не здесь учится?- заинтересовался Рыжий.

- Не ... я его первый раз вижу. Во даёт ... какой молодец, прям не верится,- восторгался явно удивлённый Хохол.

- А ты, небось, думал, что средь нас уж и нет таких, - недоброжелательно уколол Рыжий.

Хохол в ответ зло сверкнул глазами и принял вызов:

- А хоть бы и так ... хватит вам москалям нос задирать. В Чечне вам накостыляли? Накостыляли. Вон ногой как деревяшкой шкандыбаешь. И в Москве они  хозяевами живут, а вы и там битые и здесь никто. Новые русские да новые русские ... а сколь там русских-то в этих новых? Одни чёрние да жидьё ... Ну, ты на меня не лупись, зенки не пучь, сам начал ... Року не пройдёт, и я тут тоже как человек жить буду, а ты так и сгниёшь в охранниках ...- Рыжий сдерживался с трудом, а Хохла несло. – У меня скоро и хата и прописка будут, и дети будут, а у тебя как не было ничого, так и не будет, в канаве сдохнешь!

- Чего разорался мудозвон?! ... Ладно иди, а то твоя старуха подумает чего и не пропишет,- дал сдачи Рыжий.

Хохол сразу присмирел, оглядываясь.

- Странный вы народ хохлы,- насмешливо продолжал Рыжий,- Россию ненавидете, Москву ещё больше, а сюда едете, здесь унижаетесь, за гроши вкалываете. Бабы ваши вон на Тверской по рупь пучёк стоят, к тем же чёрным на базарах нанимаются работать, те с ними, что хотят и днём и ночью. И всё равно сюда едете, здесь устроиться, жить стремитесь, в этой проклятой для вас Москве. Ну, чёрные сюда деньги делать приезжают, кто торговлей, кто разбоем, а вы? В ментах, в охране за гроши ...  Нам-то некуда больше, это наша страна, наш крест раз на своей земле жить не умеем, вы то зачем лезете? Не, я бы так не смог.

Слова Рыжего окончательно сбили спесь с Хохла. Злой и хмурый, он молча пошёл со школьного двора.

Пришкольный участок вплотную примыкал к забору между школой и детским садом. Когда Рыжий вышел его поливать, парнишка изгнавший своих недругов, ликвидировал следы "побоища", собирал камни, палки, выравнивал песок в песочнице ...

- Эй, герой! ... Ты это за что с джигитами так обошёлся?- спросил Рыжий, направляя струю на зеленеющие грядки.

Мальчишка неприязненно посмотрел на него, и ничего не ответив, продолжил свою работу - он пытался исправить ограду на детсадовском цветнике.

- Достали что ли?- не отставал Рыжий.

- Не будут тут сорить ... гады, заползли ... играть тут хотели. Поломали бы чего-нибудь, а маме моей потом отвечать,- нехотя ответил парнишка.

- А у тебя значит, мать тут работает?

- Она завхоз здесь, а сейчас болеет, вот я и сторожу. У нас тут охраны как у вас нету.

- Понятно, нет базара. Только ты их остерегайся, знаешь, какие они мстительные, земляков соберут и подстерегут тебя.

- Я их не боюсь ... А если кодлу соберут, я их потом по одному отловлю.

- Вижу, что не боишься. Только как в нашей мальчишечьей драке они тебя бить не будут, искалечат, потом и отомстить не сможешь,- Рыжий зажал конец шланга, разбрызгивая струю веером.- С ними бороться храбрости мало, их знать надо. Знаешь, почему мы войну им проиграли?

- Потому что Ельцин их испугался, а я не боюсь. Я их гадов везде, как гнид давить буду, всю жизнь!- парнишка вдруг заговорил дрожащим голосом.- Они папу моего убили …

От неожиданной откровенности Рыжий неловко повернул шланг и чуть не облился. А мальчик, едва сдерживая слёзы, убежал за здание детсада. Рыжий отключил воду, перемахнул невысокую из "рабицы" ограду. Он нашёл мальчика трущего глаза с другой стороны здания.

- Успокойся парень ... Ну ... А ещё герой, вон как лихо дрался, а тут рассиропился. Ты же мужик, а мужики не плачут. Пойдём со мной.

Мальчик покорно зашагал следом. Калитку детсадовского двора он закрыл висящим у него на шее ключом. В школе Рыжий согрел с помощью кипятильника чай, достал печенье. Мальчик ходил по обширному помещению первого этажа школы, смотрел на большие электронные часы.

- Классно тут у вас!- он не мог скрыть восхищения от новой школы.- У нас в Лефортово не такая школа, старая, обшарпанная.

- Так ты в Лефортово живёшь?

- Жил там, у бабушки, а сейчас здесь. Квартиру нам тут дали новую ... за папу. Он в ОМОНе служил, его в Чечне ... Он этих гадов не боялся и я не боюсь, они же трусы.

- Нее парень, не горячись. Тебя как звать-то?

- Сашка.

- Во, и меня также. Так вот тёзка, раз ты за отца отомстить хочешь, научись их различать. Твоего отца не старшие родичи тех, что ты сегодня гонял, убили. Эти так, фуфло. В волчьих горах они самое неуважаемое племя, барыги базарные, жирные и толстозадые. Потому ты так легко с их детьми сладил. Твоего отца настоящие волки убили, с северных склонов. На них нарвёшься, лёгкой победы не жди. С ними и один на один нелегко, а против двоих без хитрости никак не сладить.

Мальчик внимательно слушал, цедя чай и заедая печеньем.

- Ты Саш извини ... я, конечно, понимаю тебе неприятно, но хочу у тебя спросить. Отец-то твой, откуда был родом?

- Откуда-то из Астрахани кажется ... Он в Москву после Армии попал.

- А мать значит местная, москвичка?- догадался Рыжий, исходя из местожительства бабушки мальчика.

- Да.

- Повезло ему ... ну в смысле с твоей матерью. Мне вот такая москвичка не встретилась.

А про гребенское казачество тебе отец ничего не рассказывал?

- Нет ... не помню.

- Ну, раз он волков не боялся, и ты я гляжу такой же, то, скорее всего, мы с тобой парень одна кровь. Так сказать последние из могикан.

- А что это значит?

- А то, что был такой народ, русские, но не совсем такие, как все. Староверы бежали на Терек и селились там. А потом четыреста лет с волками лоб в лоб жили. От их соседства и зверства, сами почти в зверей превратились. Зато они могли даже в меньшинстве волков побеждать, недаром их волкодавами прозвали.

- А где ж они сейчас?

- В Гражданскую они за белых воевали, все. Не как донцы или кубанцы, серединка на половинку, и нашим и вашим, потому и уцелели, а наши нет ... С одной стороны красные, с другой волки моментом воспользовались. Днями комиссары станицы чистили, а ночами волки налетали, баб и детей дорезали. За море много ушло с Деникиным, а остатки Советская власть выселила, с корнем вырвала. В станицы потом всякого дерьма заселили, которые от одного вида волка штаны пачкали. А сейчас в тех наших станицах в основном волки с волчицами и волчатами живут. Они тех, кого большевики туда заселили, вытеснили. Да и не мудрено, разве могли они отвечать волкам, как наши отвечали, око за око, зуб за зуб, бабу за бабу, смерть за смерть. Большевики думали один народ воспитать советский, а волки как были, так и остались волками, а вот волкодавов на них уже нет. И здесь равновесие в природе нарушили, как и с реками-плотинами.

Мальчик смотрел на Рыжего широко раскрытыми глазами, и хоть многого не понимал, впитывал, что слышал, как губка.

- Хочешь песню нашу послушать?- Рыжий опустил на плечо мальчика удивительно тяжёлую для такого худощавого человека руку.

- Какую?- спросил тот.

Рыжий достал из сумки кассету, на футляре которой были изображены нагайка и шашка.

- В кабинете директрисы есть магнитола.

Они пошли на второй этаж.

- Эту песня сейчас модной стала ... поют все кому не лень, и за свою выдают, этаких крутых из себя корёжат. Донцы в эту войну тоже сунулись с волками тягаться, а природного навыка нет, чуть без штанов к себе на Дон не убежали. Думали волки такой же противник как хохлы или молдоване. Кубанцы тоже эту песню распевают, а сами те же хохлы. Адыги вон у них под носом, что хотят то и воротят. А это чисто наша песня.

Рыжий достал ключ ... вошли... вставил кассету, включил перемотку.

- Здесь на кассете сначала белогвардейские песни ... так ерунда, юнкера, поручики Голицыны ... Прохлопали Россию чистоплюи ... Эта певица, Бичевская, она лучше всех её поёт, лучше чем эти ряженые, Кубанский казачий хор.

Он щёлкнул переключателем и из колонок полилась песня:

Как на грозный Терек

На высокий берег

Выгнали казаки сорок тысяч лошадей

.................................................................

4

Через несколько дней рано утром, дремавшего в коморке охранников Рыжего разбудил громкий стук в запертую дверь школы... Он увидел того самого парнишку.

- Дядя Саша, откройте!

Рыжий отпер дверь и впустил мальчика.

- Ты чего это тёзка ни свет, ни заря?

- Дядя Саша... вы слышали... они напали!?

- Кто, они?- равнодушно, едва сдерживая зевоту, спросил Рыжий.

- Как кто, волки... они на Дагестан напали. По радио и телевизору передают. А я подумал, что у вас тут приёмника нет и телевизор сломан.

- Что большая группа, - перебил Рыжий, сразу стряхнув остатки сна.

- Село какое-то там захватили...

- А ну-ка пошли ... там на магнитоле приёмник есть, послушаем ... село говоришь?

Через двадцать минут Рыжий звонил в свою охранную фирму, но там никого из начальства ещё не было. Потом стал обзванивать товарищей, что жили в Москве, назначая место сбора и передавать им распоряжения обзвонить по межгороду тех, кто не жил в столице – Рыжий сразу понял, что это снова война и собирал своих ребят. Потом позвонил по номеру, оставленному Хохлом:

- Это Нина? ... Извините за беспокойство, позовите Семёна ... Это его сменщик ... Семён, я сегодня увольняюсь, так что имей в виду.

- Опять по контракту завербуешься?- донёсся словно из подземелья сонный голос Хохла.

- Да. Ты смени меня как можно быстрее. Мне сегодня надо во что бы то ни стало успеть расчёт получить.

- Хорошо. Я часа через полтора подскочу, трошки перекушу и приеду. А ты уверен, что всё это серьёзно, а то може как в последний раз, когда ментов с блядвом завалили.

- Уверен, это настоящая война, они давно уже готовились. Я всё удивляюсь, как они эти-то три года вытерпели. Они же, как наркоманы, я их слишком хорошо знаю...

Хохол приехал как обещал. Почему-то он выглядел виноватым. Когда прощались, он неожиданно разволновался:

- Счастливо тебе Сашко... Не поминай лихом... Когда вернёшься, позвони, если остановиться негде будет, телефон знаешь. Я ведь женюсь, всё уже обговорили. А тебя я в любое время жду.

Ты зла на меня не держи, если словом где задел.

- Не узнаю... что это с тобой?- искренне удивился такому настрою Хохла Рыжий.

- Да то ... Я ведь сам ещё с армии этих зверей ненавижу. И вообще ... Фильм смотрел, Ермак называется? Так там сцена есть такая, запорожцы в степи с москалями встречаются, и давай друг друга подкалывать насмехаться, чуть до драки не дошло. А тут со степи чёрние на них летят на конях. Так тут и москали, и запорожцы враз про ссору забыли, спина к спине встали и отбились. Мы ж браты как никак, одного корня, а те всегда были и будут вражины лютые как вам, так и нам.  Веришь, у самого руки чешутся ... Знаешь, какой я стрелок? Я меньше двадцати семи очков с трёх выстрелов в Армии не выбивал.

- Что-то не по самостийному ты поёшь сегодня Семён. Сейчас-то, небось, земляки твои, вот также собираются волкам на помощь. Встречу, не пощажу.

- И не щади Сашко. Не земляки оне мне, тож западэнция, бендеры, львовские да ивано-франковские. Наших полтавских там не было и не будет. Да рази ж наших в Российской Армии нет? Да я бы сам, кабы не гражданство пошёл.

- Ну, ладно Сёма будь. Привет невесте. Вернусь, может зайду, посмотрю как живёшь. Хотя, чего там загадывать ... всё может быть.

- Вернёшься Сашко, ты вернёшься, и чёрних як капусты нарубаешь, я то чую.

- И с чего это у тебя такая уверенность?- вновь изумился Рыжий.

- Да так ...- Хохол помялся.- Помнишь, ты во зле сказал, что наших в милиции много тут. Ну, так в местном отделении у меня земляк, сержант. Рассказал он мне, что одного из тех чёрних, тогда, помнишь ... ну что его как будто ножом самодельным в висок убили, а других с его же пистолета. Какой же бандюган сапожным ножом станет? И здаётся мне, нож тот я делал ... Ты не бойся Сашко, менты никого не ищут, и, считай, я уже забыл, что сейчас сказал ...

Мальчик поджидал его у калитки школьной ограды.

- Ну, прощай тёзка, вот возьми на память,- Рыжий протягивал кассету с шашкой и ногайкой.

- Вы воевать уходите?

- Да, как говориться, труба зовёт.

- А я здесь тоже буду... их бить. Я в этой школе теперь учиться буду.

Рыжий присел перед ним на корточки и, нахмурившись, погрозил пальцем:

- Ни в коем случае! Дурачок! Сколько я тебе говорил, а ты так ничего и не понял. Один ведь будешь, а они сразу объединятся, их же много тут. И ещё из школы вылетишь. Директриса местная на их сторону скорей встанет, чем на твою, я то уж знаю. Ты лучше затаись, не показывай, как ненавидишь их. Я ведь здесь так и жил. Но конечно и спуску не давай, на шею они сразу садятся. Хотя на тебя они не полезут, они ведь слабину любят, а таких здесь пруд пруди, процентов девяносто.- Рыжий встал, потряс затёкшими от сидения на корточках ногами.- Так что ты пока в бой не кидайся, учись. Ты в какой класс пойдёшь?

- В шестой

- Историю, какую изучать будешь, средних веков?

- Не знаю ... В пятом древнего мира изучали.

- Значит средних. Обрати внимание на историю Восточной Римской Империи, Византии.

Я ведь когда-то в институте учился, тоже историю изучал, не кончил ... Ладно ... Так вот это была самая передовая и культурная страна того времени, родина Православия и духовная прародительница России. А на восточных границах империи были созданы специальные потомственные военизированные поселения, как и наши казачьи. Аэраты назывались те поселенцы. Пока они границу охраняли, тогдашние волки не смели сунуться. А потом Империя посчитала, что слишком дорого содержать таких людей, не стало аэратов, и волки разорвали её в клочья. Сейчас на том месте потомки тех волков живут. Вот и с Россией может такое случится, если нас не будет. Волкодава ведь в спортзале или в казарме не воспитаешь. Понял?

- Понял.

- Что ты понял!? ...  Вырасти тебе надо, и успеть потомство оставить ... я то уж вряд ли,- Рыжий нахмурился.- Так что расти маленький волкодав, будь хитрым, чтобы не загрызли пока в силу не войдёшь...

Уже отойдя Рыжий обернулся, мальчик, не двигаясь с места заворожонно смотрел ему в след. И у него вдруг возникло неведомое раньше желание: уцелеть в предстоящей битве, уцелеть и вернуться сюда.

В УПРАВЕ

рассказ

В узком длинном коридоре одной из московских районных Управ толкался народ. Посетителей перед кабинетом с табличкой "Заместитель главы Управы по потребительскому рынку..." было немного: двое кавказцев и пожилой мужчина. Зато в соседний, где располагался социальный отдел, стояло десятка полтора. Последним в "социальной" очереди был болезненного вида мужик средних лет в сильно поношенном пальто, и такой же потёртой шапке. Осознавая, что ждать ему предстоит долго, он выражал недовольство красноречивыми гримасами своего подвижного лица.

Из "потребительского" кабинета вышел посетитель и следом хозяйка кабинета. Это была представительная, дородная дама лет чуть за пятьдесят, в прекрасно пошитом бордовом костюме.

- Ко мне ещё есть кто-нибудь?- спросила чиновница, щуря глаза под большими очками в золотой оправе.

- Мы,- тут же вскочили кавказцы, один лет сорока невысокий, второй моложе и выше.

- И я тоже,- не в вставая со стула, отозвался пожилой мужчина.

- Вы... вы кажется насчёт открытия магазина?- спросила чиновница у старшего кавказца.

- Да-да, насчёт магазина. Документы, которые вы велели собрать, все собрали,- подобострастно улыбался чернявый проситель.

- Помню-помню,- теперь уже доброжелательно заулыбалась и чиновница.- А у вас какой вопрос?- уже официальным тоном обратилась она к мужчине.

- Я по поводу льготной оплаты за торговое место на рынке,- пояснил мужчина.

- Ну, что ж ждите. Я минут через десять подойду,- и чиновница гордо понесла своё крупное породистое тело куда-то по длинному коридору, преисполненная сознания своей значимости.

Услышав, по какому поводу пришли в Управу кавказцы "социальник" в неприглядном пальто в очередной раз недовольно скривил лицо и, подсев к старшему кавказцу, обратился к нему:

- А что, в Баку русскому магазин позволят открыть?- видимо по каким-то ему известным приметам "социальник" определил откуда родом эти будущие хозяева московского магазина.

Кавказец моментально насторожился, даже чуть отодвинулся от подсевшего на край своего стула. В ответ задал вопрос вызывающим тоном:

- А ты что, в Баку бывал?

- Приходилось,- лицо "социальника" вновь исказила гримаса, что могло быть, как реакцией на неуважительное "тыкание", так и на явно качественные дорогие куртки обоих кавказцев, резко контрастировавших с дешовенькой одежонкой его "сотоварищей" по "социальной" очереди, пришедших вымаливать какие-то причитающиеся им крохи.

- Ну, раз приходилось, то должен знать, что хорошему человеку там всё позволят, кем бы он ни был,- наставительно произнёс будущий хозяин магазина.

- Ни какому не позволят, если он не азербайджанец. А здесь вам, гляжу, все условия, что хочешь, все двери открыты!- повысил голос "социальник".

Кавказец опасливо покосился по сторонам и, увидев, что к их разговору прислушиваются прочие посетители, в свою очередь заговорил громче:

- Слушай... ты с какого года в Москве живёшь!?

- Я?...- "социальник" вдруг растерялся.- Я с восемьдесят третьего,- последние слова он произнёс уже еле слышно. По всему он застеснялся.

- А я с семьдесят девятого, я институт здесь закончил, ты салага по сравнению со мной, я здесь прописан и имею право...

Вдохновенную, но сбивчивую речь москвича бакинского "разлива" прервало появление заместительницы главы района по потребительскому рынку.

- Заходите,- она распахнула дверь, приглашая взволнованного спорщика и его молодого товарища, в споре участия не принимавшего, скорее всего по причине неимения столь солидного московского "стажа".

Внимательно следивший за этой перепалкой пожилой мужчина подошёл к так и не отошедшему от растерянности "социальнику" и негромко ему выговаривал:

- Что ж ты как неродной? Ты "лимитчик", что ли?"- "социальник" покраснел и опустил глаза,- Ну, и что ты замандражил, ты здоровьем своим эту прописку заработал. А он, скорее всего, просто женился здесь, а в институт за взятку поступил. Ишь, с семьдесят девятого. Русские дурочки всегда за "чёрных" замуж рвались, они же богатые. Но ты-то русский, с России? -"социальник" утвердительно кивнул головой.- Ну, так и говори, что это твоя земля, и Москва тоже твоя, а не их. Они тут прилепились и едут, как мухи на чужом возу. Верно говоришь, в Баку не то что магазин, на улицу с русской рожей выйти опасно.

Словно  проглотивший язык "социальник" в ответ лишь виновато улыбнулся и развёл руками...

Кавказцы пробыли в кабинете минут десять и, по всему, успешно решили все свои вопросы. Во всяком случае выходили они с довольными лицами. Напоследок старший недоброжелательно скользнул взглядом по "социальнику".

Тем временем пожилой мужчина приоткрыл дверь, спросил:

- Можно!?

- Да, заходите, - чиновница монументально восседала за большим, капитальным письменным столом. Видимо, и она была довольна предыдущими посетителями, и на её лице лежала печать полного удовлетворения.

- Так, что там у вас?... Присаживайтесь,- она оторвалась от большого блокнота в софьяновом переплёте, лежащем перед ней на столе, куда она что-то записывала.

- Вот заявление,- мужчина держал в одной руке картонную папку, а другой протягивал лист бумаги.

- Заявление... какое заявление?- чиновница стала читать.- Позвольте, но это не ко мне. Это же заявление в администрацию рынка,- она подняла на посетителя недоумённые глаза.

- Правильно. Но мне там сказали, что без вашей резолюции они не имеют оснований установить для меня льготную оплату торгового места.

- Чёрти что... Это они уже отсебятину порят. Есть же распоряжение Лужкова... Вы же пенсионер?

- Да.

- Ну, всё верно, есть распоряжение о взыскании с пенсионеров, инвалидов и ещё там какие-то категории граждан... так вот для вас, торгующих на рынках, положено платить половину стоимости аренды торгового места.

- Они это тоже слышали, знают... но эти слова так и остались словами, официального документа нет.

- Тогда не понимаю, чем я вам могу помочь.

- Дело в том, что они, администрация рынка, не прочь брать с меня половину стоимости. Там, слава Богу, одни русские пока. Они меня как родного встретили, приходите, торгуйте, говорят, а то на рынке сплошь одни азербайджанцы да хохлушки, что на них работают. Русских, говорят, не затянешь, боятся, не верят, что мы порядок тут обеспечим, от "черных" обороним. Но им надо хоть какой-то оправдательный документ, чтобы с меня эти полцены брать, а не полную. Они и посоветовали к вам обратиться... Наложите резолюцию, пожалуйста... ну что вам стоит.

- И чем же вы собираетесь торговать?- чиновница смотрела с недоверием.

- Всем, что вырастет на моём дачном участке. Хочу вот заранее пока зима все документы оформить.

- И что же там у вас растёт?- в голосе хозяйки кабинета звучало уже откровенное пренебрежение.

- Ну как что... петрушка, укроп, клубника, чеснок... Ну и что в лесу соберу, ягоды, грибы. Если я заплачу полностью, все 230 рублей за место, мне и торговать выходить смысла никакого нет. Я ж не больше чем на триста-четыреста рублей наторгую.

Хозяйка кабинета уже почти не слушала. Привыкшая решать вопросы с относительно крупными субъектами рынка, владельцами торговых палаток, павильонов, магазинов, имевших ежедневный оборот в десятки и сотни тысяч, она просто не могла всерьёз воспринимать этого пенсионера собирающегося выходить на рынок с товаром на триста рублей. Но как поступить с его заявлением она не знала. Действительно с этим устным распоряжением мера много неясного. Что делать? Взять ответственность на себя, подмахнуть эту бумажёнку? А стоит ли, ради чего? Сегодня мэр одно скажет, завтра другое.

- Уж и не знаю, как с вами. Ох уж эти ваши проблемы. Ну, неужели вы не можете побольше товара привезти, ну хотя бы на тысячу рублей? Тогда смысл торговать будет и при полной оплате.

- У меня нет машины... Я могу торговать только тем, что принесу в руках.

- Ну, не знаю, чем вам тут помочь,- чиновница брезгливо поморщилась, её раздражение росло на глазах.- Вот, все вы так, как наши приходят, одни и те же проблемы, дорого, платить не можем, походатайствуйте о льготах. Вон кавказцы... вы тут о них плохо, а ведь они безо всяких льгот своё дело делают, и никакой помощи им не надо, всё у них получается, и товар качественный и идёт хорошо, и с арендой никогда никаких проблем. Они вон ночами прямо на арбузах ночуют, и не плачут, не просят. А вам, то то, то это. Вон одной многодетной вот так же разрешила палатку на льготных условиях открыть. Так вы думаете, она стала торговать? Она эту палатку взяла и кавказцам продала, да ещё и свою фамилию разрешила им использовать. Торгуют кавказцы, а на вывеске значится Фадеева. Конечно, ревизор сразу за это уцепился и мне выговор, почему вы эти афёры санкционируете,- к лицу чиновницы прилила кровь, она уже не смотрелась степенной, вальяжной барыней.

Посетитель терпеливо слушал, не сводя глаз со своего заявления, которое чиновница положила на стол, и, казалось, совсем забыла о нём. Тем не мене, он отважился на реплику:

- Ну, разве можно так сразу... аферистка. А может у неё обстоятельства так сложились? Мы же все, кто не смогли сделать какую-нибудь карьеру, все бедные,- посетитель смотрел на чиновницу с укором, дескать тебе не понять, ты-то от "места кормишься".- А они и без карьеры все с деньгами, у них семьи большие, дружные, они помогают друг дружке. Может они к ней в помошники набились, а потом прижали. Что может женщина, да ещё с детьми? Может она была вынуждена им эту палатку уступить.

- Ну, конечно,- чиновница усмехнулась.- Захотела бы торговать, торговала, кто ей тут мешал, москвичка, с пропиской. Просто попробовала и поняла, что тяжело, вот и продала, не захотела каждый день рано вставать, за прилавком зимой мёрзнуть.

- Может и так, а может и нет.

- Ну то, что вы тут нафантазировали маловероятно.

- Когда с "чёрными" свяжешься, всё что кажется маловероятным оказывается вполне реальным. Они ведь сразу всей роднёй наваливаются,- посетитель вздохнул, предчувствуя, что резолюция на его заявление, похоже, наложена не будет, но тем не менее продолжал говорить.- И так может быть, узнали, что палатку арендовала женщина одинокая, с детьми, подошли втихаря и говорят, отдай нам всё добром, а то детям твоим плохо придётся.

- Как это плохо?- по-прежнему недоверчиво улыбалась чиновница, будто слушая сказку-ужастик.

- Да так, чень просто... если мальчик – искалечат, девочку... – сами понимаете.

- Ну, уж вы тут таких страхов наговорили, будто мы где-то в лесу дремучем живём. Мы, слава Богу, пока ещё в Москве,- чиновница рассмеялась, явно собираясь заканчивать аудиенцию.

- Вы, что хотите сказать, что они здесь на такое не решаться?... Правильно, сами они это делать не будут, они какого-нибудь архаровца с Кавказа выпишут, заплатят, а после тут же самолётом назад отправят. И всё, там его никто искать не будет, виновных нет, а жизнь детям с самого начала угробят. За тысячу долларов любой джигит с горного аула, что хотите сделает. А у этих которые здесь, у них будет стопроцентное алиби. Захочет мать такого надругательства над своими детьми?... Конечно нет, она не то что палатку, квартиру отдаст.

- Фантазируете вы всё,- сказала чиновница, но уже не так насмешливо и уверенно.

- Да нет, если бы. Таких примеров сколько угодно. Вот у меня жена в школе работает, учитель. Ну, мы-то люди опытные, во многих местах пожить пришлось. Так вот, в классе, где она классный руководитель, дети как обычно на  День учителя подарки приносят. Так она от подарков кавказцев руками и ногами отбивается. Наши-то безделушки дешовые дарят, а те перстни, кольца с бриллиантами. Но она знает, что потом за эти подношения расплачиваться надо, они за бесплатно ничего не делают, и самое меньшее, чего они ждут, это завышение оценок их детям. Чем дороже подношение, тем больше ты должен для них сделать, а если забудешь, они напомнят. Ничего от них брать нельзя, чтобы в кабалу не попасть, они своё всегда вернут, да ещё с процентами. И весьма распространённый способ - угроза детям. Помните случай с Квантаришвили? Он угрожал детям крупных шишек. Дурак конечно, обнаг до того, что думал любому русскому такое можно говорить, даже тем, кто при большой власти. Но простые-то люди не могут снайпера нанять, как те вельможные папаши. Поэтому для нас эта угроза самая, что ни есть действенная, и та женщина, про которую вы говорите...

Посетитель в своих рассуждениях пропустил момент, когда чиновница вдруг начала быстро бледнеть. Когда же взглянул на неё, то осёкся на полуслове.

- Что с вами... вам плохо?- вопрос вырвался непроизвольно, ибо, ещё минуту назад насмешливо-ироничная хозяйка кабинета сейчас находилась в предобморочном состоянии.

Чиновница не услышала вопроса, зрачки её глаз за золочёными очками были полны животного ужаса, растерянности... беспомощности.

- Что... что вам... резолюцию?- тихо спросила она, в то время, как не по-возрасту холёная рука с большим изумрудным перстнем на беземянном пальце нетвёрдо взяла лежащий на столе шикарный "Паркер". Она стала спешно, словно боясь не успеть строчить на углу листа с заявлением. – Вот... возьмите...

Посетитель, несколько растерянный такой метаморфозой взял заявление, прочёл резолюцию: "Ходатайствую перед администрацией энного продовольственного рынка о взыскании льготной оплаты..." и подпись: "Заместитель главы управы района ... по потребительскому рынку...".

- Спасибо, я ...

- У вас ещё что-то? – нетерпеливо перебила чиновница.

- Нет...

- Тогда всех благ,- весь её облик свидетельствовал, что она очень спешит, что у неё вдруг появилось неотложное, срочное дело... о котором ещё десять минут назад она и не помышляла, не подозревала.

Мужчина догадался о причине столь внезапного испуга, довольно быстро, едва вышел из дверей Управы. Презрительная усмешка сама по себе появилась на его лице: "Из-за кого она так сильно струхнула: из-за этих двух, что зашли перед ним, или ещё из-за кого-то, или из-за многих разом, и за кого испугалась...за детей , внуков, или тоже всех разом? Интересно, сколько взяла? Судя по реакции немало, тяжело отрабатывать придётся... Снайпера вряд ли наймёт – ранг не тот".

СМЕРТЬ ФИЛОСОФА

рассказ

Хмурая поздняя осень, 1990 год. Домодедовский аэропорт – огромный, неуютный, грязный, кишащий народом. Пассажиры многих рейсов не могут улететь по причине погодных условий в аэропортах прибытия. По той же причине многие встречающие тоже не могут сделать то, за чем сюда приехали и покинуть аэропорт. Сидячие места во всех залах заняты, кроме того люди сидят прямо на чемоданах, сумках и прочих вещах. Даже перемещаться по зданию аэропорта нелегко, везде и всюду люди, багаж… усталость, раздражительность… всеобщее неудобство.

Философ приехал за два часа до своего рейса. То, что там, куда он летел, на его родине стоит хорошая погода, он знал заранее, в аэропорт ехал в отличном настроении. Здесь, в Москве, у него все, что называется, сложилось. Издание его книги, основной вопрос, ради которого он и приезжал в эту сырость и слякоть со своей теплой, благодатной и ухоженной родины… этот вопрос решился положительно. Книгу окончательно поставили в «план» на будущий год, более того не посмели ни в малейшей степени корректировать его авторский текст. Наконец-то здесь вроде бы осознали, с кем имеют дело и внешне издательские работники держались с ним крайне вежливо и предупредительно. Наконец-то и до этих тупорылых правнуков крепостных рабов дошло, что именно он на сегодняшний день самый крупный советский философ. Ох и тупые эти русские, а еще обижаются что нацмены почти все интеллектуальные ниши захватили. Да как тут не захватить, если так называемая титульная нация, в любой науке, что называется, не в зуб ногой. Так и с ним, только сейчас, наконец, уяснили то, что имеет место уже лет тридцать. Ну, да ладно, лучше поздно, чем никогда…

Едва Философ, отряхнув кепку, слегка намокшую от мелкого моросящего дождя, ступил на территорию циклопической «стекляшки», собственно здания аэровокзала, ему в нос буквально шибанул противно-теплый спертый воздух, где процент углекислоты выделяемой тысячами людей, наверное, в разы превышал все допустимые нормы. По ушам буквально ударил, заставив напрячься барабанные перепонки, разноголосый, многочастотный гомон, в котором, тем не менее, не тонул бесследно мощный голос громкоговорителей, информирующий пассажиров и встречающих о начале регистрации и сдаче багажа, о прилете и отлете, задержке рейсов. Философ человек зрелый, можно даже сказать пожилой, и казалось с позиции своего возраста, жизненного опыта, к тому же учитывая его профессию, по всем этим «показателям», должен был ко всем этим неудобствам отнестись, образно говоря, философски. Но он не мог… не хотел, ибо слишком сильно ненавидел все, что его здесь окружало. Он сразу понял, что где-нибудь присесть и просто подождать без лишней траты моральных и физических сил, остававшиеся до отлета его самолета эти два часа ему здесь вряд ли удастся. Скорее всего, придется все это время простоять, прислонившись к какой-нибудь грязной стенке или опорному столбу. Разум Философа начал совсем нефилософски «закипать». Оный боролся с «голосом благоразумия», уверявшего, что все это всего лишь временные неудобства. Их надо перетерпеть, дождаться рейса и часа через четыре он уже будет дома в зажиточном и прекрасном краю, где его земляки живут в просторных жилищах, заполненных дорогой импортной аппаратурой и мебелью, едят только свежие, качественные овощи и фрукты, те же мандарины прямо с дерева, пьют лучшие в мире вина… Но почему-то именно сейчас ему не хотелось слушать этот «голос», не хотелось терпеть, мучиться. Кто он и кто эти!? Эти, с позволения сказать, люди тоже здесь мучаются, терпят тесноту грязь неудобства… Но они ведь и живут так, также жили их и ближайшие и далекие предки, в тесных убогих жилищах, ели скудную, плохую пищу, носили плохую одежду и обувь. Они такой народ, такая нация, которая мучилась и терпела всегда и всегда будет плохо, неудобно жить. А он… он принадлежит к небольшому, но культурному и гордому народу, который считает плохую жизнь и мучения позором. К тому же он гений. А раз так, то он терпеть так же как это быдло не должен, не хочет, не будет…

Вообще-то философ слыл очень сдержанным человеком. Да и как можно, даже имея сверхспособности достичь каких-то высот в любой области в стране, где титульной нацией является народ-дебил, и управляют ею руководители-дебилы. Именно благодаря сдержанности, он сумел в свое время здесь в Москве закончить самый престижный в стране ВУЗ, аспирантуру, потом там же преподавать, издать множество своих научных трудов… И это при условии, с годами все нарастающей ненависти ко всему «титульному», даже к языку, на котором он писал свои труды. И он от этого так устал… Его ненависть не умещалась в нем, рвалась наружу, и ему все труднее становилось ее прятать, сдерживать. В последние годы он жил уже на родине и вроде бы немного отдохнул, отошел. Но всякий раз, когда приезжал сюда, даже на короткое время, вновь с прежней силой начинал ненавидеть всю эту мерзость, тесноту, нищету, пьянство, поедание селедки на газете. И, что особенно его не то смешило, не то бесило, то что большая часть этого «стада» до сих пор убеждено, что они живут в самой свободной и справедливой стране, «где так вольно дышит человек». Даже редкие «выпуски» их за границу не добавляли им ума, чтобы понять, что это не так. Они до сих пор верят той чуши, что на Западе потому живут лучше, что столетиями грабили колонии, да и сейчас продолжают процветать за счет стран «третьего мира». Уж кто столетиями грабил так это в первую очередь титульные русские, цари грабили нерусские народы, генсекретари тоже грабили союзные республики. Но даже всех ограбив, они не могут научиться нормально, хорошо в достатке жить. Чем же еще объяснить, что даже ограбленные нетитульные народы Союза живут лучше этих титульных. Только патологической тупостью русских и их руководства. Как же еще можно охарактеризовать народ и руководство, которые запуская спутники в космос умудряются жить по уши в дерьме, есть «бумажную» колбасу, за которой еще приходится давится в многочасовых очередях.

Когда началась эта Перестройка, инициированная мужем его университетской однокурсницы, пробившемуся на самый верх в иерархии этой страны… Он его хорошо знал, он тоже учился в те же годы в том же университете, только на другом факультете. Как только он на ту вершину взобрался, Философ окончательно понял – этот народ вообще недостоин быть тем, кем является, основным народом сверхдержавы, по которой сверяют свой путь многие другие народы, попавшие в его историческую «сферу притяжения». Сама идея коммунизма, может, и не так уж плоха, но разве можно идею «светлого будущего человечества» осуществлять на базе столь никчемного народа. Разве могут придти к этому светлому будущему люди, не имеющие в зародыше, генах элементарного чувства собственного достоинства!? Это чувство присуще всем, и большим, и малым народам – у русских его нет и никогда не было. Как же тогда можно подчиняться этим людям и руководителям народам, у которых чувство собственного достоинства не только есть, но и чрезвычайно сильно развито? Здесь, конечно, в первую очередь Философ имел в виду свой народ. Нет, даже самые последние особи из его народа никогда не опустятся до такого, чтобы есть селедку на газете и пить плохую водку в подворотне, не потерпят, чтобы его жена, сестра, или дочь укладывали шпалы на железной дороге, или таскали кирпичи, не потерпят чтобы у его матери не было хороших платьев и хороших зимних сапог. Он украдет, обманет… убьет, наконец, но не потерпит. А они терпят все это, и еще множество всяких мерзостей, что творит с ними их власть. А власть, «натренировавшись» в издевательствах над русскими, обнаглела до того, что начинает так же относиться и к другим народам, у которых есть то, что нет у титульной, скотоподобной нации, есть чувство собственного достоинства. Нет, это у них не пройдет, с этим надо решительно кончать. Хватит вместе с русскими жить в дерьме и страдать. Зачем жить в одной стране с народом, который такую скотскую жизнь считает нормальной и не пытается ее изменить!?..

Через громкоговоритель объявили, что вылет ряда рейсов, в том числе и его, задерживается на неопределенное время. Настроение философа еще более ухудшилось: «Все-то у них не так, и руки не оттуда растут и головы нормально не варят…». Он конечно понимал, что погодные условия ни как не зависят от качеств русского народа… Впрочем, если поразмыслить, пофилософствовать, то и здесь можно обнаружить определенную связь-закономерность. Ведь все нормальные народы сумели обустроиться на участках земной суши с вполне приемлемым климатом: французы, немцы, итальянцы, испанцы… То же самое можно сказать о его народе. Даже ближайшие родственники русских, украинцы и те устроились на лучшем месте. А эти уроды куда заперлись? В леса, в болота, в холод. Даром что земли больше всех нахапали, но самой худшей, где жить почти нельзя. Хуже чем у них среда обитания пожалуй только у чукчей и им подобным совсем уж убогих народов. То ли дело его родина, стоит только на нее посмотреть и сразу становится ясно, такую землю может населять только столь же прекрасный и обязательно гордый народ…

Однако «поток сознания» не помогал переносить «тяготы и лишения» - философ все больше уставал. Возникла острая необходимость искать место, куда бы можно присесть. Он еще держался на ногах, но после того как объявили о задержке его рейса, силы будто разом кончились. Ему казалось, что если он нечаянно споткнется и упадет, то уже не сможет самостоятельно встать. Философ шаркающей походкой переходил из одного огромного зала в другой… но свободного сидячего места нигде не увидел, более того даже у стен все пространство оказалось занято пассажирами, сидящими прямо на своих чемоданах и сумках, некоторые просто лежали постелив на пол кто что мог. Он приехал в Москву с одним портфелем и конечно тоже мог бы положив его на пол сесть… но он не опустится до этого, чтобы подложить свой портфель, в котором лежат его нетленные рукописи на этот грязный заплеванный пол. На такое способны только вот эти люди, лишенные собственного достоинства, а он его имеет… О что это?... Там возле кадки с каким-то полузасохшим экзотическим деревом… Кажется случилось чудо, там освободилось место на так называемой «завалинке», кожухе тянущемся вдоль наружной стены из оргстекла, который закрывал трубы отопления. Сидеть там, конечно, не очень удобно, но можно. Философ, мобилизовав все остававшиеся у него силы, поспешил туда… Он успел, или скорее всего прочие претенденты на этот «аналог сидячего места», увидев как к нему устремился, едва не сшибая встречных-поперечных, пожилой человек в кепке с перекошенным злым лицом… они просто не стали его оспаривать.

Ну вот, наконец-то, он сидит, опираясь спиной о прозрачную стену, и снизу идет теплый воздух от отопительных труб. Можно слегка передохнуть прикрыть глаза и вновь предаться любимому занятию, думать-мыслить. Десятилетиями натренированный интенсивными философскими размышлениями мозг не мог бездельничать, предаваться чему-то вроде блаженства, рождая иной раз такие выводы, что надо бы тут же записать, ибо то были мысли достойные Платона, Декарта, Канта… и им равных величайших мыслителей человечества. Но рождались они в его голове, философа второй половины двадцатого века, крупнейшего (в этом он не сомневался) философа своего времени. Вот только не повезло ему со страной, где приходиться жить ему и его небольшому, но талантливому народу. В последнем он тоже не сомневался, ведь именно его народ выдвинул такого философа как он, а весь этот огромный титульный за всю свою историю не смог выродить ни одного такого же (в этом он тоже не сомневался). Видимо потому здесь и не ценят по достоинству настоящих гениев, титанов мысли. Потому что сами не могут таковыми стать. Хотя, в общем-то, его признают. Причем признают даже в так называемых высших сферах, если конечно  так можно говорить о выскочках-плебеях, руководящих этой страной. Сейчас он вспомнил малозначительный но показательный факт, как в пору его студенческой молодости, будущая жена первого лица этой страны, с той которой он тогда учился на философском факультете университета… Эта пустая жеманница тогда на каком-то студенческом вечере с восхищением проговорила: ох и какой же ты умный и талантливый. А он тогда лишь дурачился, экспромтом выдавал какие-то заумные объяснения самых обычных вещей и тем ставил своих сокурсников в состоянии мыслительного ступора. Они, будущая элита общества, студенты-философы просто оказались не в состоянии так же как он свободно, абстрактно мыслить и делать выводы – ведь для этого даже таланта мало, нужна внутренняя свобода мышления, свобода от расхожих мыслительных штампов, что дает именно чувство собственного достоинства. Помнится, уже будучи преподавателем университета, в среде прочих преподавателей-философов он опять же экспромтом выдал: «Существуют предметы и существует бытие существующего и существует еще нечто в мире, что требует своего особого языка, для того чтобы это нечто выразить. И этот язык есть метафизика, или философия». Эту его в общем-то простую мысль не мог постичь никто. А коллеги просто посоветовали ни в коем случае не втолковывать это студентам, и вообще для его же блага не выходить за рамки официальных учебников. И тогда пришло окончательное осознание, что он один единственный в этой стране настоящий философ, способный не слепо пересказывать учебники, а создать свою философию. Все остальные в лучшем случае способны просто философствовать хоть и считались настоящими философами, защищали диссертации, получали кафедры, звания, награды. А он создал-таки свою философию, так же как в свое время это делали те же Платон, Декарт, Кант, Гегель… Свою философию он определил как «поиск гражданства неизвестной духовной родины». Ха-ха… и вновь здесь его ни кто не мог понять. Да и где им этим правнукам крепостных рабов, детям взбунтовавшегося плебса, уничтожившими своих господ и захотевших «звучать гордо»… Но для этого, опят же надо перво-наперво уважать самих себя, отучится от своих мерзких привычек, хотя бы не есть на газете. Нет, русским потребуется еще много столетий, чтобы обрести чувство собственного достоинства, предтечу свободы духа и мысли, чтобы выдвигать из своей среды настоящих больших философов, таких как он. А пока что эти тупицы даже в ранге профессоров и академиков не смогли распознать в его «поиске неизвестной духовной родины» всего лишь теоретическое обоснование поворота вектора развития его народа в сторону от отставшей, деградирующей России. Туда, куда лучшие представители его народа всегда смотрели с надеждой на спасение, в сторону просвещенной Европы…

Философу вдруг стало тяжело дышать. Он расстегнул пальто, ворот рубашки – легче не стало. Из под «завалинки» тянуло душным теплом. Надо бы выйти на улицу, на воздух. Но вставать, потерять сидячее место, к тому же обходить всех этих лежащих, стоячих, сидячих, чавкающих… очень не хотелось. К тому же даже уличный воздух здесь был ему глубоко противен, он просто не мог быть по определению свежим, хорошим… Философ переборол минутное недомогание, и уже не обращая внимание на противное тепло снизу и покалывание в груди вновь погрузился в свой любимый мир, мир размышлений. Гераклит говорил: жизнь есть смерть, а смерть есть жизнь. Они взимопереплетены. Философ продолжил, развил, подробно расшифровал это утверждение: «В нашей духовной жизни всегда присутствуют некие мертвые отходы, или мертвые продукты самой жизни. И часто они могут занимать все ее пространство, не оставляя места для проявления живого чувства, живой мысли или поступка». В  этой теории краткое и исчерпывающее объяснение ситуации сложившейся в Советском Союзе сейчас, в конце двадцатого века, той клоаки, куда он пришел под эгидой русских. Страна опутанная всевозможными нежизненными догмами, этими мертвыми продуктами, мертвечиной, которые не оставляют места для любых живых проявлений. И такое положение, приемлемое для титульной нации, и ряда таких же малокультурных народов, становится уже не выносимым, для народов, тянущихся к живому свету, чистому воздуху, хорошей, сытой, обеспеченной жизни. Все эти события в Алма-Ате, Вильнюсе, наконец, на его родине, живое воплощение его философских изысков. Народы, имеющие чувство собственного достоинства больше не хотят также мучиться и терпеть как русские, делить с ними скотскую жизнь. Ведь все к чему прикасаются русские рано или поздно становится смердящим, мертвым. Они даже идею социализма сумели так извратить и опошлить, что она стала мертвой, неработающей догмой. Ведь что такое социализм? Это общество просвещенных кооператоров – независимых производителей. А эти что сотворили – колхозное, крепостное по сути сельское хозяйство и почти такую же государственную промышленность, работающую не на удовлетворение людских потребностей, а выдававшее «на гора» неисчислимое количество всевозможного оружия. Для русских, рабов по натуре – это вполне приемлемо, а для более свободных духом советских народов? Они не хотят так жить, ибо имеют отсутствующее у титульной нации чувство собственного достоинства, особенно сильно не хочет его народ.

Философ размышлял с полузакрытыми глазами, а когда открыл их и вновь оглядел окружавших его пассажиров… Они по-прежнему сновали взад и вперед, стояли сидели, разговаривали, ели… Нет, слово ели не подходило к этим людям, это можно обозначить только словом жрать. Да они не ели, а жрали, жадно, утоляя свой многовекой голод, доставшийся им от никогда не евших досыта предков, жрали часто немытыми руками, на коленях, на газетах. Но они все терпели, терпят и терпеть будут. Его народ никогда не голодал, хоть также жил и в Российской империи и в сейчас в СССР… никогда. А эти всегда умудряются жить впроголодь. Он вновь уже с нескрываемым презрением оглядел всех этих мужчин, женщин, детей… Да они все рабы, рабы по духу, по привычкам доставшимся им от их крепостных предков. Хоть они и перебили в семнадцатом году своих господ, но сами жить без господ, без барина не могут. Они выдвигают их из своей среды. Но то все плохие господа, никуда не годные. Потому рано или поздно придут господа, руководители со стороны, как всегда было в их истории таковые приходили из Скандинавии, Орды, с Европы… И сейчас придут и взнуздают это быдло так, как его соплеменник сумел их взнуздать и всенародно изнасиловать, заставив их прыгнуть выше своей головы, совершить то на что у них не имелось ни способностей, ни мужества. И сейчас должны прийти умные, волевые, безжалостные. Таковых особенно много среди его земляков, они поставят это быдло в привычную для них пятую позицию и заставят делать великие дела этот никчемный народ почему-то возомнивший себя великим… Но не сейчас, позже. Сейчас это стадо должно пожить в хаосе, голоде, холоде, чтобы окончательно осознать, что сами они никогда из дерьма не выберутся. А пока надо чтобы его народ обрел независимость от этих ублюдков и наладил без них разумную и богатую жизнь, чтобы быдло это увидело и коленопреклоненно попросило, как когда-то их далекие предки просило варягов: придите и володейте нами… А чтобы добиться независимости всего и надо-то чтобы русские наконец перестали нас уважать и любить, не захотели с нами жить, возненавидели нас так же сильно, как ненавидим, презираем их мы!

Мысли философа словно подпитывали его измученный организм. Он даже вроде бы почувствовал прилив сил, энергии, ему захотелось встать, подняться над этой тупой толпой и гордо оповестить: вы все быдло, а я человек. И он даже сделал усилие направленное вверх… но силы так же внезапно кончились, как и пришли. Мысли уже много лет питаемые ненавистью и презрением как наркотик сожгли, подточили саму жизненную силу. Философу вдруг сдавило горло, в груди стало тесно и жарко. Он широко открывал рот, чтобы глотнуть воздуха, но воздух ненавидимой и презираемой им местности на этот раз обернулся лавой залившей горло расплавленным свинцом…

Помогите…здесь человеку плохо!- женщина, расположившаяся по соседству на своих чемоданах и жующая вареное яйцо с солью… рассыпанной на газете. Она кричала, с испугом глядя на сползшего с «завалинки» грузного пожилого мужчину. Его кепка свалилась с головы и откатилась прямо к ее ногам, обнажив тускло-желтую лысину в обрамлении седых волос. Она испуганно подобрала ноги, словно боясь прикосновения этой кепки и закричала еще громче.- Помогите, вызовите врача!...

Люди вокруг зашевелились, стали поворачивать головы, но на помощь никто не спешил, и женщина кричала до тех пор, пока не подошел дежурный милиционер. Он ее грубо оборвал:

- Чего орешь?!

- Вот, тут человеку плохо, врача надо,- женщина резко уменьшила «громкость».

- Ты тетка, что дура, или слепая… не видишь, какой же это человек? Это чурка нерусская.

С этими словами милиционер подошел и с брезгливым выражением стал щупать пульс. «А часы то у него хорошие, и прикид дорогой… богатенький. Как же они гады умудряются всегда лучше нас жить?»- сами собой рождались у милиционера мысли, пока он определял бьется сердце или нет. Пульс не прощупывался, но милиционер не отпускал руку колеблясь: взять часы или нет. Наконец он отпустил безвольно упавшую руку достал рацию и стал вызывать:

- Медчасть, медчасть… ответьте…- Послышался эфирный шум, кто-то отозвался…- Маша это ты?... Тут во втором зале один откинулся… Да, проверил, пульса нет. Пришли двух человек с носилками… Да нет я не тороплюсь, могу и подождать. Носильщиков покрепче пришли. Это чурек, но не базарный, на вид тяжелый, видать хорошо жрал и тяжело не работал, руки уж больно ухожены, как у холеной бабы. Это наши старики от плохих харчей все больше легкие звонкие и прозрачные, а эти отожратые… Конечно постою, а то еще грабанут и на меня все свалят… нет вещей нет, портфель только. Может уже в багаж сдал, надо билет проверить… Ну все, лады, жду.

Милиционер нахлобучил на голову покойного его кепку. Его взгляд вновь остановился на часах. Часы явно были импортные, очень дорогие… Но милиционер так ненавидел представителей данного этноса, что брезговал даже совершать в отношении них мародерство. Тут же он вспомнил, что брал покойного за руку и поспешил вытащить платок и стал тщательно вытирать ладонь…

Предсмертная воля Философа претворилась в жизнь намного раньше, чем он думал – столь ненавидимый им народ, во всяком случае отдельные его представители, уже давно столь же сильно ненавидели и его народ.

БИТАЯ СОБАКА

рассказ

Иногда, наблюдая за стаей бродячих собак, можно увидеть удивительное, казалось бы, необъяснимое явление во взаимоотношениях этих четвероногих. Здоровенная молодая псина, самая крупная и сильная в стае, никогда никому не уступающая ни брошенной кости, ни лучшего тёплого места, где-нибудь в отапливаемом подвале… именно эта псина почему-то, без видимых причин панически боится некую небольшую, облезлую собачонку. Причём собачонка явно не первой молодости, и остальные члены стаи к ней никакого почтения, не говоря уж о страхе, не испытывают.

Опытные, со стажем кинологи объясняют столь странное явление следующим образом. По всей видимости, эти две собаки «знакомы» уже давно, задолго до «организации» данной стаи. Причём вторая собачонка, будучи старше, страшно обижала первую в её щенячьем возрасте. Таким образом, первая собака выросла под прессом каждодневного страха, постоянно испытывая на своей шкуре остроту зубов и когтей второй. Она привыкла её бояться, выросла с этим чувством, оно стало неотъемлемой частью её психики. И даже став большой мощной собакой, она уже не может перебороть страх перед своей мучительницей. Она продолжает её также бояться, как в «детстве». Таких собак называют «битыми»…

Генерал с переднего сиденья УАЗика, чуть съехавшего с шоссе, наблюдал за маршем вверенных ему войск. Неподалёку располагалось селение, которое вчера взяли идущие в авангарде его армии мотострелковые подразделения. Вообще-то никакого «взятия» не было. Боевики, поняв, что против артиллерии, ГРАДа и «вертушек» даже их «горячая кровь» бессильна… В общем, они предпочли отступить в горы, чтобы уже оттуда вести более привычную для них партизанскую войну. Именно так в своём докладе объяснил отступление противника начальник штаба армии. С позиции штабной науки оно, конечно, так, но «НШ» человек на Кавказе новый, рассуждает общепринятыми категориями… русскими, европейскими, общечеловеческими… ни одна из которых здесь не действует. Командующий тоже русский, но вырос здесь и понимает то, что недоступно воспитанному совсем в иной среде «НШ». За посёлок боевики не стали драться потому, что их командир отсюда родом, здесь живёт его многочисленный род. Если бы он стал здесь воевать, вся огневая мощь армии обрушилась бы на селение. Погибли бы родственники этого самозваного эмира. Таким образом «эмир» сохранял жизнь и имущество родственников не из гуманности и человеколюбия. Это делалось, чтобы уже родившиеся дети его рода смогли вырасти и мстить, а женщины продолжали бы рожать новых воинов и те, вырастая, тоже бы мстили русским. Ведь месть в этом народе являлась в какой-то степени смыслом жизни. А если погибнут эти женщины и эти дети… Вот почему «эмир» не стал защищать родной посёлок. Он не сомневался, что русские не станут никому здесь мстить, и те смогут продолжать расти, и рожать. Ничего этого не мог знать НШ, выросший где-то на Вологодчине.

На совещании, которое Командующий проводил в КУНГе походного штаба одного из полков, он как всегда тщательно инструктировал собравшихся командиров частей:

-… Ни в коем случае не допускать грубого обращения с местным населением, полностью исключить воровство и грабежи, никаких зачисток. Если есть возможность, населённые пункты лучше обходить, избегать боестолкновений, которые могут привести к гибели мирного населения…

- Здесь нет мирного населения. Русских они либо всех поубивали, включая детей, либо те сами убежали, а местные все или пособники, или родственники членов бандформирований,- с места возразил некий полковник с красным лицом и шеей не менее чем сорок шестого размера.

- А вам, товарищ полковник, слова пока ещё не давали! Как вы смеете перебивать старших!- резко повысил голос Командующий.

- Виноват, товарищ генерал,- полковник ещё более побагровел, встал из-за стола и вытянулся по стойке «смирно».

Командующий смерил его неприязненным взглядом и отрывисто бросил:

- Садитесь… Да, поймите же вы все, если мы не будем давать нормально жить местному населению эта война никогда не закончится!

- Разрешите, товарищ генерал? - поднялся начальник штаба.- Я всё же не пойму, как это местное население должно нормально жить, если оно и сейчас, после трёх лет блокады и двух войн умудряется иметь столько имущества, сколько наше, почти всё, за все царские, советские и нынешние времена не накопило? И дома у них кирпичные и заборы кирпичные и ворота железные, и машины чуть не у всех… и при этом никто нигде не работает. У нас на Вологодчине найти частного владельца КАМАЗа… днём с огнём не найдёшь, а здесь в каждом сраном селении по нескольку, и наверняка все в России украдены.

Командующий, скривив губы покосился на своего НШ, но отчитывать его, генерала, как рядового командира полка не стал, он начал терпеливо разъяснять этому «вологодскому валенку» и заодно остальным ситуацию:

- Нам сейчас не КАМАЗы во дворах считать надо, а заложить основы конституционного порядка. А для этого надо сделать всё, чтобы у местного населения не возникло чувства ненависти к армии. Эта сейчас, на заключительной стадии контртеррористической операции наша главная задача.

Окинув взглядом собравшихся, и не услышав более возражений, Командующий всё-таки не удержался и «уколол» НШ, а заодно и прочих «рязанских»:

- А насчёт того, почему и местные и вообще на Кавказе живут лучше, чем в России… Вы этот вопрос не мне и не здесь, а у себя в Ярославлях-Рязанях поставте. Как это там у вас умудряются без войн и стихийных бедствий всегда так плохо жить. И после Отечественной войны вся Украина и Белоруссия в развалинах лежали, а на твою Вологодчину, небось, ни одна бомба не упала. Ну и что, уже в шестидесятых там жили нормально, а у вас как не ели досыта ни в тридцатые, ни в сороковые, так и в шестидесятые не ели, и сейчас поди…- Командующий махнул рукой на явно смутившегося НШ, и продолжал, словно почувствовал какое-то вдохновение.- Здесь всегда лучше, чем в России жили. Я, как вы знаете, здесь родился и вырос, и прямо скажу, эта черта мне у местных всегда нравилась. Как они говорят: сначала семью, детей обеспечь, а потом о всём другом думай. И в этом нам всем у них учиться надо.- Командующий оглядел присутствующих, уверенный, что сейчас ему уже никто не возразит… Но он ошибся.

- И всё-таки… местные автономии все дотационные. Так что как-то не совсем по-людски это получается, что здесь простой народ живёт лучше, чем в регионах-донорах,- осторожно внёс «ремарку» зам. по воспитательной работе.

Командующий чуть не задохнулся от возмущения – от кого-кого, но от того, кто при советской власти именовался политработником и начальником политотдела армии, он таких слов никак не ожидал. Однако дальше затягивать спор не стал, видя, что остался в одиночестве и потому властно оборвал дебаты:

- Ладно, продолжим совещание, нечего отвлекаться на не относящуюся к делу ерунду…

Ему очень хотелось, чтобы об его армии у местного населения было как можно меньше поводов говорить плохо. Он, конечно, понимал, что местные не могут любить русских, что они всё равно их будут ненавидеть. Он просто хотел, чтобы его армию ненавидели меньше, чем другую, наступавшую на сепаратистов с противоположной стороны. И это ему удавалось. Вторая армия не щадила никого, в том числе и гражданское население попадавшееся «на линию огня». Там  боевики несли такие потери, что местные объявили Командующего второй армии врагом своего народа. Ооо… наш Командующий больше всего на свете боялся стать врагом этого народа, этих людей, среди которых он, русский, жил и рос в детском и юношеском возрасте… в щенячьем возрасте.

Его мать с отцом приехали сюда сразу после Отечественной войны, работали на нефтеперегонном заводе. Тогда здесь жизнь была очень спокойной, а главное относительно сытой – не сравнить с голодной и холодной Россией, которая и тогда по приказу власти «дотировала» южные регионы. Местных «чёрных» всех под корень депортировали в конце войны, и, казалось, тому благоденствию под тёплым южным солнцем не будет конца. Там вскоре у счастливых переселенцев родилась дочь, а потом и сын, будущий генерал и Командующий. Когда лысый правитель реабилитировал местных и те вернулись, он пребывал ещё в раннем «щенячьем» возрасте. Но хорошо помнил, как испугались родители того возвращения – они хоть никогда их и не видели, но были наслышаны и предчувствовали, что эти так же мирно и спокойно как греки, калмыки, крымские татары… на свою землю не вернутся. Местные вернулись, и действительно начался если не ад, то нечто очень его напоминающее. Его, впрочем, не так уж часто били, во всяком случае значительно реже, чем прочих русских мальчишек. Бить и унижать… это «удовольствие» у местных было заложено в их генетическом коде. Против данной генетики оказались бессильны, и сила, и смелость, ибо не выдерживала столкновений со звериной жестокостью и родовой взаимовыручкой местных. Сплочённые с детства на родственном уровне, они всегда помогали друг другу и самых смелых и сильных противников «ломали» в первую очередь, за счёт умело создаваемого численного превосходства, хотя в целом их было тогда, в пятидесятых-шестидесятых и во дворах и в школах отнюдь не большинство. Когда возникали крупные подростковые или молодёжные конфликты они срочно вызывали своих родственников из ближних и дальних аулов и те обязательно приезжали. Били жестоко, почти до смерти, били регулярно, пока не «ломали» окончательно. Так целые поколения русских мальчишек в отдельно взятом регионе вырастали «битыми собаками».

Потом, таким образом «обработанного» русского парня мог встретить моложе его года на три местный и сказать:

- Я твою сестру … в рот буду…

И «обработанный» молча проходил, делая вид, что не слышит, зная, что если он посмеет ударить этого малого, на следующий день его уже подстерегут несколько его старших родственников и будут жестоко бить, а потом унижать. Русских девчонок похабили и обзывали, как хотели, и те боялись жаловаться, боялись, что если за них вступятся братья и отцы… то их искалечат. Боялись жаловаться и взрослые русские женщины, регулярно оскорбляемые местными, как взрослыми, так и детьми… боялись за своих детей и мужей. Обращаться в суд или милицию почти всегда не имело смысла: местные, за редким исключением, никогда не ходящие в передовиках и ударниках «коммунистического труда», умудрялись, тем не менее, быть гораздо богаче традиционно бедных и разрозненных русских, и «купить» органы правопорядка для них не составляло труда.

Так вот, Он не относился к тем, кого местные часто били. Вернее они хорошо побили его только один раз, и он сразу понял, как надо себя вести, чтобы его больше не били по почкам, по печени, по рёбрам, после чего и харкаешь кровью, и в сортир тоже с кровью ходишь. Он почти сразу стал перед ними пресмыкаться. Им это очень нравилось, когда представитель, так называемой, титульной нации готов во всеуслышание признать, что он грязная русская свинья, и мать его блядь, и отец пьяная собака, а сестра почтёт за честь, если её местный джигит «возьмёт» где-нибудь в сортире. Им это импонировало и они его не били. Разве это битьё, когда дают, например, пендаль, а ты при этом с улыбкой и почти с искреннем удовольствием делаешь нечто вроде заячьего прыжка… Ведь это сущая ерунда, главное рёбра и почки целы. Тем более ерунда мыть одному полы в классе, когда тебе в напарники дают кого-то из «будущих джигитов». Да что там пол, однажды, когда их класс послали осенью на уборку кукурузы, Он работал сразу за двоих джигитов и те потом его очень хвалили:

- Молодец… хороший батрак с тебя будет…

Недалеко от его дома находилась секция вольной борьбы. Местные очень любили борьбу. Он тоже ходил в секцию и всегда когда боролся с местным обязательно ложился на лопатки, даже если и мог победить. Он очень нравился местным. Ему не раз говорили, снисходительно похлопывая по плечу:

- Хороший ты парень. Вот бы все такие русские были, мы бы с вами так хорошо жили…

В сложившейся после возвращения местных ситуации, русские стремились уехать из автономии. Он не раз слышал, как мать чуть не плача упрашивала отца уехать из этого ада. Но в Советском Союзе с его системой прописки не благоволили текучке населения, переездам его с место на место. Да и куда ехать, здесь как-никак дом, а обустраиваться на новом месте, нужны средства. Прописка и бедность – вот что держало большинство русских в этом ненавидимом ими городе. Но молодёжь вырастая,  и не желая из битых унижаемых щенков на всю жизнь превращаться в унижаемых собак, делала всё возможное, чтобы уехать. Для парней одной из таких возможностей стало поступление в военные училища. Этим объясняется, что очень много русских молодых людей из Северо-Кавказских автономий в период с шестидесятых по восьмидесятые годы поступили именно в военные училища. Они надеялись таким образом больше никогда не возвращаться в этот ад… который был их родиной, где они выросли как те щенки, которых с детства беспощадно били, больно били физически и во сто крат больнее морально.

2

- Товарищ генерал, прибыли представители совета старейшин близлежащих посёлков и сёл,- доложил начальник штаба.

Командующий посмотрел в окно КУНГа. Возле входа топтались восемь пожилых местных, одетых по-разному, кто в гражданских костюмах европейского покроя, кто в черкесках с газырями, хромовых сапогах и кинжалами на поясе. Роднило их одно – все были в высоких отлично выделанных каракулевых папахах.

- Пусть войдут,- вроде бы обыденно, но с внутренним напряжением произнёс Командующий.

Он очень боялся таких встреч. Он, Командующий, за которым многотысячная армия с тан-

ками, артиллерией, авиацией, которая может смести эти селения вместе с их обитателями… Он боялся, что местные, пришедшие выразить ему заверения, что они люди мирные, что в их селениях нет и никогда не было боевиков… Он боялся, что эти старики прочтут в его глазах затаённый страх перед ними, страх битой собаки, и его тщательно скрываемая тайна, перестанет быть тайной.

Они вошли, восемь старейшин, с достоинством поздоровались. Некоторые, видимо, когда-то служившие ещё в Советской Армии говорили: «Здравия желаем». Он изобразил радушие, попросил присаживаться, осведомился о делах: сеяли ли в этом году, как перезимовал их скот… Он ведь вырос здесь и знал, как надо начинать разговор, все эти ничего не значащие вежливые фразы, тогда как на самом деле собеседники ненавидят, готовы резать друг другу головы, угонять тот же скот. Резать головы здесь призывали даже в детских сказках. Такие уж обычаи сложились у здешнего народа.

Старейшины наперебой стали хвалить Командующего, всячески подчёркивали, что он их земляк, знает обычаи, что его войска ведут себя не в пример лучше, чем те, кто наступает с противоположной стороны, из второй армии. Ну, это и понятно, ведь тот командующий не знает, как следует вести себя с людьми гор. Тупой прямолинейный солдафон, беспощадно жгёт всё под ряд, уничтожает целые селения, головорез под стать Ермолову. В общем, ведёт себя как фашист, недаром его объявили врагом горского народа. Но уважаемый командующий первой армии совсем другой человек. Конечно, и в подчинённых ему войсках случаются досадные инциденты… Тот старейшина, который говорил от имени всех, имел высшее образование – на лацкане его пиджака поблёскивал университетский «ромбик»:

- Вот список, в котором перечислены случаи, в которых мы просим вас разобраться и наказать виновных. Мы понимаем, у вас, товарищ генерал, столько забот, но мы вынуждены обратиться непосредственно к вам, потому что командиры полков, чьи солдаты и офицеры совершили эти низкие поступки, не приняли никаких мер к преступникам. Поверьте, это не какие-нибудь кражи курицы или барана. Мы не стали бы беспокоить такого уважаемого человека по пустякам…

Командующий ощущал на себе энергетику взглядов, которыми его ощупывали злые цепкие глаза из-под папах. Этот образованный заливается соловьём, а остальные… Остальные пытаются понять, что за человек перед ними, насколько опасен, их семьям, роду, селениям, стоит ли его бояться, то есть уважать, или нет. Слово уважать и бояться на Кавказе всегда являлись синонимами. После того как кавказец почти тридцать лет правил Россией этот «обычай» внедрился и в мировоззрение многих русских. На данной основе советские руководители пытались строить свои отношения с Западом. Но смешивание этих понятий совершенно несвойственно характеру русского народа, ведь для него понятия бояться и уважать – противоположны, антонимы.

Генерал тоже испытующе смотрел на старейшин. Он, в отличие от присутствующего здесь НШ, смотрел на них не как на непонятные этнографические экспонаты. Он умел «расшифровывать» их. Вот этот краснобай с ромбиком, до войны преподавал в институте, брал подношения, устраивал своих родичей, едва умевших писать, в свой ВУЗ. Как началась война, спрятался у родственников в родном селе. А лет тридцать назад, будучи студентом, участвовал в «опускании» своих славянских однокурсников, похабил русских девчонок, а может даже участвовал в групповых изнасилованиях тех же девчонок, за которых местные почти никогда не несли наказания, ибо запуганные родственники тех девушек, чаще всего забирали заявления. Это они к старости становятся степенными и благообразными, а по молодости ничем не отличались от тех же нынешних боевиков. Или вот тот, в черкеске, при советской власти был председателем поссовета… Генерал знал тот посёлок, там с середины семидесятых поставили на «конвейер» всех русских девушек и женщин, а русских тогда там насчитывалось не менее сорока процентов населения. Сейчас осталось несколько стариков и старух. Интересно, по молодости этот тогдашний, по всей видимости, комсомольский активист, тоже являлся одним из «звеньев», функциональной частью джигитского конвейера, через который должны быть пропущены все русские женского рода в возрасте от пятнадцати до тридцати пяти лет, жившие в том посёлке?

Кажется, ему удалось выдержать их изучающие взгляды, не дрогнуть, не выдать себя, они не прочитали в его глазах слабости, страха. Во всяком случае, выражения презрительного пренебрежения он в лицах старейшин не уловил. Посетители до конца «аудиенции» оставались настороженно-внимательными, по всему, так и не распознав, что из себя представляет этот русский генерал, родившийся и выросший здесь. Прощались с обязательными ничего не значащими благими пожеланиями. Потом Он взглянул на переданный ему, отпечатанный на лазерном принтере список «преступлений». В этих селениях в условиях войны имелись компьютеры, в то время как в сёлах мирной России компьютер был едва ли не музейной редкостью. Первым в списке значился банальный грабёж, контрактники зашли в дом и забрали тридцать тысяч долларов… В селе? Откуда у простого чабана такие деньги, да ещё длинный перечень золотых украшений? Второе… механик-водитель САУ также в рядовом посёлке начал утюжить гусеницами личный автотранспорт. Раздавил и искорёжил двенадцать единиц, из них два «Мерседеса», три «Фолксвагена», две «Тойоты», один «КАМАЗ», один зерноуборочный комбайн, три «ЗИЛ 131». С этим всё предельно ясно – увидел во дворах «бедных джигитов» эти машины и озверел, вспомнив свою нищую, убогую Родину, где, как это ни странно, эти машины, кроме иномарок, производят…

- Надо ж… комбайн в личном пользовании, такого я ещё не видел, усмехнулся Командующий, передавая бумагу НШ.- Разберись, что тут правда, а что наговор. И насчёт этих машин, пусть специалисты из автослужбы по номерам двигателей определят в угоне ли они. Обычно ингуши их в России воруют, сюда пригоняют и продают.

- Слушаюсь,- с готовностью ответил НШ.

Но не этой встречи Он боялся больше всего. После обеда ему предстояло беседовать с солдатами и сержантами, представленными к правительственным наградам. На такие встречи Он всегда шёл с чувством зависти. Он не мог понять, почему эти совсем молодые мальчишки не боятся, совсем не боятся звероватых джигитов. Нет, это было выше его понимания, ведь их боятся все, и не только он, или такие же русские жители автономий, запуганные с детства. Он помнил, как по пьяни проговорился отец, признавшийся, что совсем не боялся на фронте немцев, хоть и прозвала их советская пропаганда «фашистским зверьём». Но этих, настоящих зверей, отец боялся и трезвый и пьяный, одного вида их боялся. Даже люди, выросшие далеко от Кавказа и не знавшие его «сынов», уже после непродолжительного общения с ними, тоже начинали их бояться. Командующий имел большой опыт командования, прошёл все ступени от взвода да армии и знал как джигиты «ставят на колени» целые подразделения. И ему это было вполне понятно, объяснимо. Как же можно не бояться зверей. Он с пониманием относился и к тому, что в российских городах с джигитами, всё равно какой кавказской нации опасаются сталкиваться и «менты», и «братки», и всякие там «скины». Даже большие начальники в высоких креслах считали за благо избегать конфликтов с любыми джигитами и их родственниками. Даже тот, кто призывал их «мочить в сортире», вскоре счёл за благо спустить этот призыв «на тормозах». Командующий воспринял это с удовлетворением, ведь это было ему близко, понятно, объяснимо. А этих он понять не мог, во всяком случае, большинство из них. Некоторые, правда, совершали свои подвиги случайно, даже со страху… этих он тоже мог понять.  Но большинство всех этих Лёх, Толиков, Иванов и, как ни странно, Ренатов, носивших русские, украинские, татарские… немецкие фамилии нисколько джигитов не боялись. Вот этого Командующий переварить не мог. Как, в стране, где со сталинских времён людей поголовно приучали уважать… то есть бояться кавказских джигитов, родилось столько людей, не испытывающих к ним никакого уважения, то есть не ведавших перед ними страха. Это непонятно, противно его разуму… разуму битой собаки.

Из представленных к наградам выделялись трое. Первый, немец, своёй чистоплотностью и выправкой как бы олицетворявший «Deutsche Soldaten». Спросил его:

- Как же ты сынок, сумел со своего гранатомёта точно в пещеру положить гранату, да так, что находящийся там схрон оружия и боеприпасов взлетел на воздух, и из той пещеры получилась братская могила для более чем трёх десятков горячекровных особей?

Отвечает:

- Ничего особенного, товарищ генерал, действовал строго по уставу, выполнял команды старших начальников…

Немчура он и есть немчура. Другой бы так расписал свои подвиги, а этот… по уставу. Второй, сержант-контрактник, в составе разведгруппы попал в засаду и остался прикрывать отход товарищей. Отстреливался больше часа. Когда подоспела подмога, на подступах к его огневой позиции обнаружили восемь «гордых» трупов. То, что эти тела не смогли забрать боевики, свидетельствовало, что оставшихся в живых горцев было меньше чем убитых. Этот в отличие от немца не тянулся перед генералом, стоял чуть не в развалку, отвечал с ленцой, как бы нехотя:

- Я их со срочной ненавижу, с ними жить нельзя, их кончать надо… всех под корень.

Жутковатый осадок остался от разговора с этим контрактником. Но генерал рассудил, что этот не боится потому, что сам зверь, изредка такие и среди русских встречаются. Но больше всех поразил третий. Этот пухлогубый, худенький, тонкошеей, на котором  болталось размера на два большее чем нужно ему обмундирование… Этот прослуживший менее года детёныш являлся снайпером. На прикладе его «бесшумки» насчитывалось двадцать восемь зарубок, а неделю  назад он «шлёпнул» известного полевого командира, за что и был представлен к «Красной Звезде».

- И как не страшно было тебе… вон сколько положил…- хотел сказать людей, но многозначительно промолчал Командующий.

- Чего страшного,- удивился солдатик.- Если бы людей, а то ведь звери. Вона, человек всегда на зверей охотится и не боится, и я не боюсь...

Генерал остался доволен собой. И встреча со старейшинами, и с награждаемыми прошли успешно. Он не выказал слабости и предстал в их глазах тем, кем и предполагала занимаемая им должность: твёрдым, мудрым, решительным, бесстрашным…

3

Прошло полгода… За это время случилось ещё много таких встреч, и генерал окончательно научился управлять собой и сам почти не сомневался, что изжил тот оставшийся у него с детства «щенячий» страх. И тот комплекс, который Он испытывал при сравнении с командующим второй армии, этот комплекс тоже исчез. Тем более что его соперника, которому он тайно завидовал, взяли и сняли с должности. Нет, Командарм – 2 не потерпел поражение, напротив, продолжал воевать блестяще, его по-прежнему сравнивали с легендарными Ермоловым, Баклановым и джигиты его боялись не меньше чем их далёкие предке тех прославленных царских генералов. Его сняли по просьбе местного населения. Де, слишком много его войска джигитов убивали. Вроде бы за это, наоборот, должны наградить, ан нет, не понял соперник, что в этой хитрой войне, главное не умение бить врага, и даже не сбережение своих людей. Не, в этой войне главное, чтобы тебя ненароком не объявили врагом гордого горского народа, а его объявили. Обратились прямо к президенту, чтобы убрали этого «душегуба», чтобы поставили другого, который не так обильно джигитов губит. Не спасли соперника ни слава, ни любовь солдат, сняли и отправили в почётную отставку.

А вот Он, Командарм – 1, напротив, был обласкан, его хвалили и в Кремле и здесь. Он ведь не так беспощадно уничтожал джигитов, а главное, что особенно нравилось местным, своих терял куда больше. В изменившихся условиях войны, когда оказалась захвачена почти вся мятежная республика, надо было уже не столько убивать, сколько задабривать местных, потому призыв «мочить» негласно заменили на «целовать в …». Командарма – 1 назначили командующим уже всей объединённой группировки, и он гордо въехал в главный город республики, свой родной город.

И вот Он на вершине славы, все лавры общей победы достались ему, и он сам себя чувствовал необыкновенно мудрым, гениальным – так сумел провести эту рискованную компанию, что и в Москве превозносят и местные не ненавидят. Вот что значит овладеть искусством жизни на Кавказе. И гласно увенчать его славу должен был документальный фильм, который о нём приехала снимать бригада с центрального телевидения. Сценарий этого фильма разработал режиссёр из Москвы, он включал интервью в рабочем кабинете, посещение Командующим войск, кладбища, где похоронены родные генерала. Затем посещение дома, где вырос Командующий…

И в кабинете, и в войсках, и на кладбище съёмки прошли отлично. Правда русское кладбище оказалось разграблено и осквернено, разбито, разворочено, но «свежая» местная власть именно могилы родичей Командующего срочно восстановила, отчистила от дерьма. Оператор специально не брал в кадр рядом расположенные разбитые и загаженные могилы и памятники, показал только могилы родителей и тётки Командующего. Но вот поехали в ту часть города, где когда-то в частном доме он жил с родителями. Он помнил, что в том районе частной застройки его соседями были в основном русские, но не знал, что сейчас их там уже нет и его дом, который он после смерти матери продал другому владельцу, тоже русскому… тот дом имеет уже совсем других хозяев. Когда Он с бригадой ЦТ и охраной приехал… Никто не вышел их встречать, ни из бывшего его, ни из соседних домов, в которых когда-то жили дяди Пети и тёти Маши. На процессию подозрительно и с ненавистью из окон взирали новые хозяева, горцы, не заплатившие за них ни копейки. Генерал в душе клял себя, что в эйфории не подумал и согласился на съёмки в своём бывшем доме, и не удосужился заранее разузнать, что там и как. И как он мог забыть, что за годы войн почти всё русское население города или сбежало, или уничтожено, и что может случиться такой «прокол». Но делать нечего, телевизионщики уже начали снимать…

- Вот это мой дом… сейчас здесь другие люди живут, и не надо туда ходить беспокоить, давайте прямо отсюда снимите и всё, а то ещё напугаем…

Но из калитки его бывшего дома уже вышел нынешний хозяин. Он стоял и сумрачно вглядывался на генерала, операторов с камерами, ведущую с микрофоном, солдат охраны с автоматами. Хозяин явно нервничал, ибо не знал, для чего эти русские остановились возле его дома. Это был уже пожилой мужчина с довольно слабым зрением, но генерал показался ему чем-то знакомым. Он достал очки, пригляделся и узнал… Тут же вся нервозность хозяина пропала. Он презрительно, зловеще усмехнулся и пренебрежительно посмотрел генералу прямо в глаза… как смотрит собака на другую, в прошлом ею многократно жестоко битую.

Генерал как раз собирался что-то проговорить в микрофон. Рассказать о своём детстве, когда проходила «становление и закалка» характера будущего полководца, но так и застыл с полуоткрытым ртом. Он тоже узнал хозяина, это оказался один из его одноклассников, который когда-то давал ему унизительных «пендалей», вместо которого он мыл полы в классе, собирал кукурузу в поле, который когда-то, вместе со своими родными и двоюродными братьями безнаказанно унижали всех русских мальчишек и девчонок в окрестностях, который говорил гадости о его матери и сестре. Это был один из тех, кто избили и его… всего один раз. Генерал всё вспомнил мгновенно, то что забыл, вычеркнул из памяти, чтобы в ней остались только «белые» полосы, успешная карьера, награды, приёмы в Кремле, хвалебные статьи в газетах, журналах, интервью. Этот бывший одноклассник заставил вспомнить детство, самую «чёрную» полосу его жизни, осветить те уголки памяти, которые он усиленно «стирал». И он вспомнил всё так ярко, будто это случилось не сорок лет назад, а вчера, и весь позитив его последующей жизни сразу померк, отошёл на второй план, а на первый вышел старый, забытый страх…

- Пойдёмте… поедем отсюда скорее… я же говорил… здесь другие люди, другие хозяева…

Генерал повернулся и чуть не бегом устремился к своему УАЗику, прячась за спины автоматчиков. На его лице застыл безумный, животный страх… страх «битой собаки».

НЕОБЫЧНАЯ ИСПОВЕДЬ

рассказ

- Это блажь, конечно, но ведь жить-то ему осталась неделя... ну от силы две,- искренне сокрушался тюремный врач, крупный, рыхлый, поминутно отирающий платком потную шею – вентилятор почти не освежал, а зарешёченное окно "дышало" жарким уличным воздухом.

- Совсем никакой надежды? – напротив врача, с другой стороны стола, хаотично заваленного всевозможными медкнижками, историями болезни, рентгеновскими снимками... сидел священник в полном облачении. Среднего возраста, среднего роста, средней комплекции...  Если бы не ряса, крест на груди, бородка клинышком, внешне совершенно не примечательный. В отличие от врача он, во всяком случае внешне, стойко переносил жару, ни разу даже не отерев лба.

- Абсолютно. Как говорят в таких случаях, медицина бессильна. Процесс зашёл слишком далеко. Лёгкие у него слабые и обратился он поздно, да и, сами понимаете, возможности наши, увы... Жалко, парень вроде не плохой, не рецидив, первая ходка у него, по глупости с какой-то мелкой бандой связался,- продолжал сокрушаться врач.- И режим не нарушал никогда, а тут, как нашло на него. Хочу исповедоваться и всё. Мы сначала не реагировали, думали пошумит, да кончит. А он сильнее, забузил, суп на пол опрокинул, ругается. Усмирить хотели, да передумали, и без того чуть живой... Вот и решили вас побеспокоить.

- Каждый человек имеет право на исповедь, - произнёс священник и встал со стула.- Я готов, куда идти?

Для исповеди лучшего места чем изолятор не было. Больной лежал в нём один. Врач на всякий случай стал убеждать священника, что вероятность заразиться почти равна нулю, ибо процесс разрушения лёгких нетрадиционен, умирающий почти не кашлял и не выделял мокроты...

- Даже если бы он болел чумой, я бы всё равно его исповедовал, - спокойно, буднично прервал уверения доктора священник, направляясь в изолятор.

- Эээ... батюшка, надо бы халат одеть,- не очень уверенно сказал тюремный эскулап.

- Это обязательно?

- В общем да...- врач явно колебался.

- Я бы хотел без халата. Он должен видеть моё облачение...

В изоляторе, маленькой чистой, белой комнате было сравнительно прохладно. Стерильно-чистым, только бледно-жёлтым казался и человек лежащей на койке. Эта зловещая желтоватость особенно отчётливо проявлялась на ввалившихся щеках, тонкой кадыкастой шее и крупных костистых ладонях, лежащих поверх тёмно-синего "солдатского" одеяла. Неровно остриженная наголо голова казалась непропорционально большой в сравнении с очертаниями его явно "усохшего" тела. Глаза больного горели нездоровым лихорадочным огнём, как бы являя собой последний очаг жизни в этом обессиленном болезнью теле.

- Здравствуйте, сын мой... Вы хотели исповедоваться?

Когда священник входил в палату, больной даже не повернул в его сторону головы, неотрывно глядя в потолок. Когда же повернул... В его глазах читалось искреннее, неподдельное удивление. Видимо он, всё-таки, не верил обещанию администрации, что к нему, простому зеку, "мужику", "доходяге", вызовут священника с "воли".

- Вы... вы настоящий?- голос оказался слабым, и, казалось, больному приходилось тратить слишком много сил, чтобы произносить слова.

- Я отец Никодим, священник прихода, к которому территориально относится ваша колония.

- Вы будете меня исповедовать... правда?

Священник грустно улыбнулся.

- Как вас зовут?

- Николай.

- Вы крещённый?

- Да... меня маленького мама с бабушкой окрестили... в тайне от отца. Он у меня партийным был.

- Хорошо сын мой. А за что осуждены?

- Разбой, грабёж... в общем отпетый бандюга,- с сарказмом поведал больной.

- Зачем на себя наговаривать, сын мой,- священник дал понять, что он кое что знает.- Вы, наверное, хотите покаяться в содеянном?

- Да как вам... – больной словно собирался с силами.- Не то чтобы... Я просто не могу больше держать это в себе, оно как жжёт изнутри... Здесь меня вряд ли кто поймёт... Мне просто нужно чтобы меня выслушали, кто-нибудь с воли... но не простой человек. Вот я и решил, что лучше всего если это будет поп... извините, священник. Ведь все имеют право на исповедь, тем более умирающий.

- Да это так... Но почему вы считаете, что непременно умрёте. Всё в руках Божьих. Проникнетесь этой мыслью и не терзайте себя,- священник говорил так, что больной не мог не смотреть в его глаза... смотреть пристально, как бы пытаясь распознать – его просто успокаивают, или исповедник действительно является носителем какой-то высшей истины.

После паузы больной вздохнул и, словно уступая некоей воле извне произнёс:

- Да, пожалуй... всё... в руках... Я, наверное, начну... Можно?...

2

В Армию Николай ушёл в девяносто первом. Служил в ЗАБВО... Жуткий округ, особенно для таких как он "курортных" мальчиков. И там, в "диких степях Забайкалья", и по пути, пересекая Сибирь на поезде, в разношёрстной компании призывников... Он воочию убедился насколько неприглядна, бедна и не устроена Россия... к востоку от Волги. Призывники украинцы смеялись:

- Россия всегда голодала и будет голодать!

Призывники грузины смеялись:

- У нас сараи лучше чем здесь дома!

Мог бы посмеяться и Николай... Он родился и вырос на российском черноморском побережье, в маленьком курортном городишке. Пальмы, магнолии... виноград, мандарины, грецкие орехи, фундук, инжир... всё растёт, всё плодоносит, всё дёшево. Ну и конечно тёплое море. Всё это окружало его с рождения и казалось обычным, естественным. Он не мог знать, что почти вся остальная Россия живёт совсем в другом климате, и совсем по иному.

В Сибири Николай всё это ощутил в полной мере, осознал что такое дефицит продуктов питания, витаминов, понял почему летом в отпуска народ со всей страны стремится попасть к ним и в другие столь же тёплые места – они ехали греться, к солнцу, намёрзшись в одной седьмой части суши, самой холодной, где обитал человек. Его служба неофициально именовалась "через день на ремень"... Отслужив, и он ехал домой отогреться, отлежаться на пляже, наесться вволю фруктов, после двухлетнего концентратного питания. Служба заставила его искренне полюбить родные места. После сибирской "прививки", Николай уже не сомневался, что больше никогда их не покинет.

Однако шёл уже 1993 год. Пока Николай служил развалился, казавшийся великим и могучим Советский Союз. И когда он приехал... не узнал родного города. За это время на побережье хлынула и осела тьма разноплеменных беженцев и переселенцев. Впрочем, первые появились ещё после бакинских и сумгаитских погромов, спитакского землятресения. Армяне селились семьями у своих родственников, покупали дома, землю... Они были очень богаты, гораздо богаче местных русских. Та первая волна беженцев прошла относительно безболезненно, незаметно растворившись в массе куда более многочисленного местного славянского населения. Но с девяносто второго потоком пошли беженцы из-за пограничной реки Псоу, сначала абхазы, потом грузины... и опять армяне. Потом вообще началось не пойми что. Пользуясь ослаблением центральной власти на благодатные земли российского Причерноморья и Кубани устремились все кого сгоняли с насиженных мест: турки, курды, азербайджанцы... и опять армяне. Бежали и русские, бежали отовсюду из Закавказья, Средней Азии, Казахстана... Но купить дома на побережье им, как правило нищим, было не по карману. Следующие переселенческие волны уже не растворились в местном населении – переселенцев и беженцев стало слишком много, а многодетность их семейств привела к тому, что в школах и местах молодёжного досуга они стали преобладать, ощущать себя хозяевами положения.

Тем временем государственная курортная инфраструктура совсем развалилась. Отец и мать Николая, работавшие в санатории, остались без работы и жили огородом. Никуда не мог устроиться и он сам. Беженцы, в первую очередь армянские, благодаря родовой взаимовыручке и тому, что ещё в советские времена вкладывали деньги в не обесценивающееся золотые вещи, оказались самыми богатыми на побережье. Но в отличие от евреев они своё материальное превосходство не скрывали, а несдержанная молодёжь наоборот всячески выпячивала, нервируя обнищавших, не способных быстро приспособиться к переменам местных. Нагло, вызывающе вели себя и подростки, и дети, быстро сплачиваясь по этническому признаку.

Однажды мать Николая вместе с давнишней подружкой шла по улице, которую перегородила играющая компания армянских мальчишек среднего школьного возраста. Они шумели так, будто кроме них никого на свете не существует. Подруга сделала им замечание... Словно искра попала в сухую солому, мальчишки "вспыхнули" мгновенно. Под присказку: "Русская блядь, не ходи гулять", они забросали женщин камнями, а потом разбежались. Домой мать пришла, держась за разбитую голову. Взбешённый Николай хотел бежать искать тех мальчишек, ведь они наверняка жили неподалёку. Но деморализованные мать с отцом, буквально повиснув на нём, не пустили:

- Не ходи сынок... хуже будет... у них же братьев, родственников куча и денег мешки... Лучше уж потерпеть... а может и уехать куда-нибудь...

- Куда уехать?... Ведь мы здесь всю жизнь... ведь лучше наших в России мест нет, потому они и тут селятся!- кричал в ответ Николай.

Всё, что он наблюдал вокруг, вызывало бессильную злобу бывшего солдата. Агрессивные, деятельные пришельцы "делали погоду" едва ли не во всех сферах жизнедеятельности. На рынках доминировали азербайджанцы, за исключением мясного ряда, но и там не было ни одного славянина, мясом торговали только армяне. То что предлагали родители, продать дом и уехать, делали многие, покупателей-пришельцев оказалось более чем достаточно. Детско-подростковое хулиганство, острием направленное в первую очередь против женщин и молодёжи, уже давно опробовали на Кавказе и оно давало наилучшие результаты  - русские продавали дома и бежали. Тут и ещё одни претенденты на черноморское побережье объявились. Эти, правда, предъявляли права не беспочвенно. Активисты адыгейского националистического движения требовали возвращения как раз того участка побережья, где располагался родной город Николая. Он, якобы принадлежал адыгам до кавказской войны 19 века, когда царские войска вытеснили их в горы...

От всего этого голова Николая шла кругом, нервы были на пределе. Его бесила трусливая пассивность соседей, по старой советской привычке надеющихся на власть. А власть... местные начальники сохраняли "олимпийское" спокойствие – пришельцы, как правило, строго настрого запрещали своей молодой поросли трогать родню и детей крупных гражданских и милицейских чиновников. Губернатор края, правда, с высокой трибуны заявил, что происходит тихое вытеснение русского населения с черноморского побережья... Но дальше слов дело не шло. Выходцы из Закавказья продолжали без лишней суеты скупать дома, землю, заселяться со своими многочисленными чадами и домочадцами. Там, откуда они бежали, где сараи были лучше, чем дома в России, жить после развала Союза стало очень тяжело... голодно, холодно, темно. Из России больше не шли потоком дешёвые газ, электричество, хлеб... взамен поставляемых втридорога цитрусовых. Железная дорога на Сухуми и дальше, по которой шёл основной поток этого "товарообмена", позволяющий "захребетным" республикам сытно и безбедно существовать в советское время... Эта дорога заросла травой и по ней уже не ходили поезда.

В такой "критический" момент Николай встретил своего бывшего одноклассника. Фёдор в школьные годы слыл первым хулиганом. Из школы его "вытурили" в восьмом. Потом он "загудел" на "малолетку" за какую-то кражу. Через два года вышел и снова  сел уже во взрослую колонию. Пока Николай служил в Армии, Фёдор, что называется, служил в "других войсках". Бывшие одноклассники зашли в кафе заказали вина, разговорились. Вернее говорил в основном Николай. Он возмущался, стучал кулаком по столу, чуть не плача от негодования и бессилия... Федор не поддался его эмоциональному настрою. Он лишь посмеивался, а когда пришла пора расплачиваться остановил руку Николая, полезшим за последними рублями:

- Не надо... я угощаю.

Когда вышли из кафе, Фёдор уверенным голосом пожившего человека заявил:

- Вот что Коля, не хочешь бедным и больным жить, как все лохи, надо либо начальником, либо вором становиться, иначе бабки не сделать. Начальниками нам никак не стать, остаётся...

Фёдор предложил организовать кодлу и "трясти" богатых. Тогда в хмельной голове Николая сама собой возникла ассоциация  – богатые, это в основном нерусские. И он рвался их бить, грабить, этих пришельцев, что обустраивались на его Родине "всерьёз и надолго". Николай с радостью принял предложение...

В кодлу входили пять человек. Они на старенькой "Ниве" мотались по побережью, выискивая объекты для нападения. Изо всей пятёрки только сам Фёдор имел опыт пребывания в "зоне", остальные являлись "любителями". Естественно, авторитет "атамана" был непререкаем. Тем не менее Николай на заре их "деятельности" сделал попытку стать чем-то вроде мозгового центра. Сначала он предложил "наехать" на азербайджанцев, скупающих на границе у абхазов дешёвые мандарины и потом отправляющих их из Адлера вагонами в Москву, заставить платить дань. Фёдор в ответ рассмеялся, и без объяснения причин отклонил этот план. Тогда Николай предложил "тряхнуть" известных ему богатых армян, купивших дома. И снова план был отвергнут... В конце-концов Фёдор указал прожектёру его место:

- Ты в этом деле лох, потому делай, что тебе говорят и не рыпайся...

Сначала они не рисковали, лазили в пустовавшие дома, чьи хозяева приезжали только в "бархатный" сезон. Добыча оказалась невелика и её трудно было бы сбыть, но Фёдор имел контакты со скупщиками краденого. Наконец решились на настоящее дело. На побережье ещё с советских времён осело немало людей, купивших дома на деньги, заработанные на Крайнем Севере. Таких северян и решил тряхнуть Фёдор. Николая коробило от этого дела, но он подчинился, надеясь, что потренировавшись, они наконец начнут "бомбить" и столь ненавистных ему пришельцев.

Налётчики пришли ночью, под нехитрым предлогом проникли в дом, их лица скрывали маски. Северяне, муж и жена, оказались болезненными и бездетными, раньше времени состарившимися. Перепуганные, они отдали всё что у них было, а было у них всего-ничего. Их северные деньги сгорели ещё в первую гайдаровскую инфляцию, копить золотые вещи, как это делали из поколения в поколение армяне, они не были приучены. Николаю стало жаль этих несчастных, у которых государство сначала забрало здоровье, а потом и заработанные его ценой деньги. Фёдор, напротив, жалости не испытывал. "Раскалывая" хозяина дома, он так ударил его, что тот зашёлся в приступе кашля, походя оскорбил жену, сказав что такую старую дохлятину... никто не захочет. В конце-концов, забрав лишь обручальные кольца, и кое-что из мелких вещей, напоследок окончательно запугав хозяев, на случай если они вздумают заявить в милицию, парни покинули дом.

После этой "акции" Николай взбунтовался, кричал что больше не пойдёт грабить нищих. "Атаман" попытался поставить его на место, но не встретив поддержки у прочих рядовых, недовольных мизерной добычей, он пообещал, что в следующий раз они обязательно "бомбанут" богатый дом. А таковых на побережье всегда имелось немало, и при советской власти и после. Только если раньше роскошные "виллы" принадлежали либо известным людям, либо крупным начальникам, то сейчас неизвестно кому, ведь в девяностых разбогатело много и преступников, и случайных людей. Тем не менее, следующий "заход" тоже получился тренировочным. Они залезли в пустующий дом какого-то эмигрировавшего на Кипр грека. И опять добыча оказалась такова, что после реализации рядовым бойцам досталось, образно говоря, "губы помазать".

Наконец Фёдор на очередном сходе объявил, что надыбал настоящих, жирных клиентов, какого то московского скороспелого богача-лоха, купившего новый коттедж с бассейном и щедро сорящего деньгами. Николай согласился без особого восторга. Конечно, богатых надо трясти, заставлять делится, но "клиенты" опять оказались русские...

Стоял август, душная, тёмная, хоть коли глаза, ночь. Налётчики соблюдали осторожность, но когда лезли через забор возник шум, ещё больший, когда выдавливали стекло на первом этаже коттеджа... Хозяева муж и жена находились дома, налётчики это знали точно, но они ничего не услышали. Всё стало ясно, когда их обоих обнаружили в спальне на втором этаже – они спали почти в беспамятстве, будучи изрядно пьяными. Муж, лысоватый коротышка лет сорока с небольшим... жена, по всей видимости не первая, лет на пятнадцать моложе... В хмельном дурмане, разморённые жарой они лежали на огромной кровати ничем не прикрытые и совершенно обнажённые. Жирный мужик и женщина, тоже, по всей видимости, любящая поесть, но молодая и весьма аппетитная. Николай шёпотом советовал не трогать "бухих" хозяев, обшмонать дом и тихо уйти. Но у Фёдора при виде раскинувшегося во сне сытого тела женщины проснулся "аппетит"...

Мужик трезвел медленно, зато жена, едва почувствовав жадные руки "атамана" быстро очухалась, стала кричать, кусать, царапаться. "Атаман" резко ткнул её кулаком в мягкий живот. Женщина согнулась и заскулила как побитая собака. Зато сразу отрезвел хозяин дома:

- Ребята, берите всё, только её не трогайте!

- Не тронем, показывай... – взял инициативу на себя Николай.

Фёдору это не понравилось, но он сообразил, что в создавшейся обстановке лучше подавить "инстинкт" и как можно скорее и тише завершить "дело", тем более хозяйка сопротивляясь сорвала с него маску.

- Баксы, золото, барахло что подороже... быстро показывай...- утирая расцарапанную физиономию, закомандовал "атаман".

Но женщина, в отличие от мужа не собиралась безропотно расставаться с имуществом. Видимо "сладко есть и мягко спать" она стала сравнительно недавно, и как всякий насыщающийся вчерашний голодный не могла мыслить адекватно в подобной ситуации. Едва отойдя от боли, она вновь стала кричать:

- Гады... сволочи... Вы же русские!... – по произношению налётчиков она безошибочно установила их национальность...- Черные никогда со своими так не поступают, даже последние подонки!... Вы же трусы... трусы! В дом к чёрным залезть у вас кишка тонка... вы же их боитесь... только своих грабите!- винные пары, по всему, добавили ей смелости и совершенно избавили от естественной стыдливости, которую голая женщина испытывает в компании одетых мужчин.

- Заткнись, падла!- атаман вновь замахнулся, но Николай удержал, перехватив руку.

- Не надо, свяжем, заткнём рот, а он нам и так всё сам отдаст...

На этот раз добыча впервые оказалась значительной, но при дележе Николай напрямую обвинил "атамана":

- А ведь права та баба, боимся мы их, вернее ты.

Фёдор считал добытую "зелень" раскидывал на всех и в "общак" и... ничего не отвечал.

- Я ж тебе сколько раз предлагал... Их же "бомбить" - это святое дело. Они же нашу землю поганят, живут на ней, деньги делают, а делиться не хотят. Они же почти все богатые, сам знаешь.

Фёдор продолжал угрюмо молчать. Но не только Николай, и другие "рядовые" ждали от него объяснений. "Атаман" явно не хотел этой дискуссии, но деваться было некуда.

- Ничего я не боюсь... просто я знаю, что по чём! Я не зазря зону топтал, в жизни кое-что кумекаю, да и вам бы пора уже понять, кого можно "бомбит", а кого лучше обойти... чтобы не сгореть. Дурень ты... совсем обстановку не секёшь. Куда ты нас толкаешь? На азеров, что мандарины на границе покупают? Да ты знаешь под какой они «крышей»?... Там же их человек сорок и все со стволами. А армяне?... Да, золота у них полно, и в кубышках и во ртах... Но у них же человек по пять взрослых мужиков в каждом доме и у всех оружие и мелюзги без счёта, которая тоже за ножи сразу схватится. Даже если и выгорит, грабанём. Потом... потом что!? Они же сразу всю родню, всех земляков подымут, урок своих подключат. Нас в два счёта вычислят и хорошо если ментам сдадут, хуже если сами отомстят и не только нам, но и всем родным. Твоей матери, говоришь, ихние пацаны голову разбили... и похуже сделают. У Лёхи вон сестрёнка в школу ходит,- Фёдор кивнул на одного из "рядовых",- ей отомстят, поймают где-нибудь... Ты что нас всех подставить хочешь?!- с надрывом закончил свой монолог Фёдор.

Все, в том числе и Николай, молчали – никто не ожидал, что "атаман" так доходчиво всё объяснит.

- Значит "бомбить" можно только беззащитных... то есть русских?- наконец, после длительной паузы подал голос Николай.

- Почему только русских... греков вон... этих... хохлов, чувашей, мордву... да мало ли лошиных наций. А армян не надо, себе дороже будет, адыгов, ни в коем случае, с чеченами никогда не связывайтесь, не трогайте, месхетов тоже. Да что я вам... сами здесь выросли, знаете за кого будут мстить... Никого из них не задевайте, ни пацанов, ни баб...

После такого "откровения" Николай покинул кодлу Фёдора. Но на свободе гулял не долго. Кодлу вскоре повязали и бывшие кореша на допросах его "сдали"...

Зачатки туберкулёза появились у Николая ещё в Армии. Но своевременное возвращение в благодатные субтропики излечило его... почти. В зоне притаившаяся болезнь вновь заявила о себе. Губительные условия, губительный для него климат, ограниченные возможности тюремной медицины... Николай воспринял это как заслуженную кару. Постепенно его покидали силы, он тихо угасал. Но мысли, думы... Он не сразу пришёл к решению исповедоваться, ведь он не был верующим, вернее как-то не думал... о Боге. И вот теперь во всём случившемся он ощутил какую-то высший суд, высшую волю...

3

- Получается, что вы испытываете угрызения и раскаиваетесь не в том что грабили, а в том что грабили не тех? – священник за всё время, казалось, ни разу не мигнул, неотрывно глядя прямо в глаза больного.

- Не знаю, батюшка... не могу сказать точно... Правым себя не считаю, но и этих... тоже. Грабить?... Не знаю... но как-то бороться с ними надо было всё равно. Они же так нас всех в тундру загонят. Вроде, и думать мне о другом надо, как говорят, о душе. А я не могу, об этом все мысли. Я не могу понять, почему мы все, весь народ, оказались такими слабыми? Ведь таких врагов побеждали... французов, немцев. А эти... почему так боимся, уступаем во всём? Ведь и в Армии, и здесь в "зоне" то же самое. Неужто нам с детства туфту гнали, что русские народ храбрый, великий. А на деле... У нас в полку десять дагестанцев сумели роту на колени поставить... всех, и старослужащих, и салаг, все их боялись, работали вместо них, наряды тащили. Здесь, в зоне "опущенные" могут быть кем угодно, только не кавказцами, они все за своего вступятся, но "опустить"  не позволят. Глядя, на всё это я уже не верю, что наши предки могли побеждать и турок и татар, и весь Кавказ завоевать. Сейчас всё наоборот, бьют и унижают нас, везде, безнаказанно оскорбляют наших женщин, матерей и мы ничего не можем сделать в ответ. Как до войны доходит, как в Чечне, так что то можем, а вот так, в мирное время совершенно беззащитны...- больной помолчал.- Вы наверное думаете, что за дурь ему в голову взбрела перед смертью? – Николай с трудом изобразил некое подобие улыбки.

- Нет... но то, что вы совсем не похожи на тех, кого мне приходилось исповедовать, это факт. Я не могу сразу ответить на мучающие вас вопросы. А вот почему они ставят вас в тупик вполне понятно. В вас нет истинной веры, и оттого вы не можете без колебаний отличить истину от лжи.

- Вера? Что вы имеете в виду? То, что я не ходил в церковь?

- Нет... всё сложнее. В своей исповеди вы упомянули слова вашего подельника про то, кого можно грабить не опасаясь ни мести, ни отпора. Он перечислил греков, украинцев, чувашей, мордву... Ведь он, сам того не ведая, назвал только православные народы.

- Не знаю... я в этом не разбираюсь.

- То-то и оно... Все эти беззащитные почему-то оказались православными. Вам это не кажется странным?

- Я не знаю...- интерес к словам священника словно подпитал больного, его голос окреп.

- В прошедшем веке мы слишком часто совершали вселенские грехи, нарушали господние заповеди. Народы, совершившие такие грехи и не покаявшиеся исчезали с лика земного. И над нами, всеми православными висит такая опасность. Но чтобы покаяться, надо сначала осознать те грехи... свои, отцов, дедов. Но не только в покаянии спасение. Вы воочию убедились в нашей всенародной моральной слабости. А причину слабости вы пытались уяснить?

- Нет... то есть я пытался, но не нашёл для себя ответа.

- Если бы большинство наших людей мучились этим так же как вы... вопросом, почему мы такими стали? Мы бы нашли путь к спасению души народа нашего.

- Батюшка, я всё-таки так и не пойму в чём наш... этот вселенский грех... В том, что многие перестали верить в Бога, порушили церкви?

- Это уже следствие того большого греха. Он в том, что народ наш сотворив себе кумиров, подменил ими Господа в своём сознании. Человек не может без веры, если он не верит Господу, значит верит Сатане, его ставленникам.

- Ставленникам... это вы Ленина имеете в виду?

- Как именовать лжебога не имеет значения... ему нельзя поклоняться как Богу. Это самый тяжкий грех. За это кара постигла египтян, римлян, византийцев-ромеев и другие, некогда великие народы, чей след истёрся в Истории.

- Но почему тогда Бог допускает такие грехи?

- Бог не вмешивается в дела людские, он наблюдает куда идут, чем живут люди... народы и воздаёт по делам. За правду прибавляет, за неправду ... Нам надо много молиться, работать и делать добра, чтобы добро пересилило то зло, что мы творили, поддавшись чарам сатаны... Только не надо думать, что мы, ныне живущие, к тому злу не имеем отношения. Потомкам не уйти от ответственности, отцы, дети и внуки это одно целое.

- Ну, хорошо, мы грешили... а эти, которые сейчас нас унижают, вытесняют... они что праведники?

- Сын мой, гордыня и озлобление тоже тяжкий грех. И те малые народы, что избрали это оружие во взаимоотношениях с нами, впадают именно в этот грех. И дело тут не в том, что они какие-то особые, или плохие. Они борются за своё место под солнцем, за будущее своих детей и считают себя совершенно правыми... также как и наши предки после семнадцатого года. А то, что это они делают за счёт кого-то... это они грехом не считают... Мы должны осознать, что дело не в них... Вообще наша судьба не зависит от армян, азербайджанцев, чеченцев... также как она не зависит от американцев, или немцев. Она зависит от нас, всё дело только в нас. Это мы, потеряв веру, предав Бога, стали бессильными, разобщёнными, не чтим родителей, не защищаем братьев, сестёр, православных соседей. Мы настолько слабы, что даже не можем противостоять одурманенным гордыней и злобой маленьким народам, противостоять их бытовой агрессии. И если мы не обретём веру, не вернёмся в лоно Бога... мы тоже исчезнем.

- А эти... злые, гордые... они на наших землях поселятся?

- Не думаю... они ведь не верой сильны, а ненавистью, да крепостью семейно-клановых уз – это временный источник силы. И у них без истинной веры нет будущего.

- Так что же тогда будет... если мы?...- Николай рывком приподнял голову с подушки и вопросительно смотрел.

В изолятор, бесшумно приоткрыв дверь, заглянул врач, но увидев, что больной и священник увлечённо беседуют, тут же вновь осторожно прикрыл.

- Надо думать не о гибели... даже в отдалённой перспективе, а верить, что мы прозреем, покаемся, и с именем Господа вновь обретём силу. И вам, сын мой, тоже не о смерти думать надо.

Николай уже не мог держать голову на весу, он бессильно откинулся на подушку, продолжая неотрывно смотреть на священника, словно боясь упустить его из виду даже на секунду. Отец Никодим достал из складок рясы белоснежный платок отёр лоб и быстро перекрестился. Прочитав немой вопрос в глазах Николая он улыбнулся:

- Признаюсь, я не был готов к такого рода разговору... но с Божьей помощью...

Больной вдруг часто заморгал, будто собираясь заплакать. Впрочем, слёзы у него так и не появились, но он заметно разволновался.

- Батюшка... вы... я... спасибо... жаль,- Николай словно лишившись последних сил уже не мог прямо держать голову на подушке и уронил её вбок.

- Вам плохо!?- забеспокоился священник.

- Нет, нет... напротив,- упадок сил длился лишь мгновение,- мне давно не было так хорошо... покойно... Только обидно... что всё это... слишком поздно. Не знаю если бы я не умирал... наверное и исповедоваться бы не захотел... Верно говорите... гордыня, а если проще, по нашему, дурость. Все мы такие, задним умом... или как я, перед смертью, умнеем.

- Всё в руках Господа... за неправду он убавляет, а за правду прибавляет,- не забывайте от этом, - священник поднялся со стула.- Я бы мог призвать вас молится во спасение, оставить у вас тексты молитв, но думаю, это вам сейчас не нужно... главное, что у вас в душе...

Отец Никодим вновь оказался в колонии, через несколько месяцев, когда ветры гоняли по улицам степного города снежные вихри. Несколько заключённых выразили желание креститься.

После исполнения обряда, священник долго искал глазами среди тюремной администрации врача. Наконец узрел его. Поздоровавшись, спросил:

- Вы помните, летом я был у вас в больнице... я исповедовал умирающего заключённого?

Врач отреагировал мгновенно:

- Как же, как же, помню... Вы знаете, невероятно, но он выжил... да-да...

Сердце отца Никодима учащённо забилось и если бы... Он бы наверняка пал на колени, и воздал хвалу...

- ... Попраны все медицинские постулаты. Я показывал коллегам снимки его лёгких до и после. Не верят, говорят это снимки разных людей. За такое короткое время невозможно такое преображение. Чудеса! Он уже почти два месяца как выписался. Часто вижу его, он же под постоянным наблюдением. Сейчас такое впечатление, что он и не болел совсем. На работу уже ходит, надеется на досрочное. В последний раз когда приходил, послушал я его и говорю, кажется дорогой, в моей помощи ты больше не нуждаешься... Если хотите могу посодействовать, что бы вы могли с ним встретиться?

Отец Никодим покачав головой отошёл от, казалось, не собиравшегося умолкать врача. На лице священника была запечатлена не мирская удовлетворённость. Он не сомневался, что Николай и в его помощи больше не нуждается.

НЕ ПРЕСТИЖНОЕ УБИЙСТВО

рассказ

Васил Мендреску попал в этот подмосковный поселок где-то в году 2004. До того он, приехав из Молдовы, несколько лет пытался найти непыльную и денежную работу в Москве, но таковой, естественно, не нашел. Куда бы он ни устраивался, на стройку, в дворники…, по прошествии самое большее двух-трех месяцев от него спешили избавиться. Причем не всегда инициатива исходила от работодателей. Даже земляки-молдаване не желали терпеть его в своих бригадах, ибо Васил, то бишь Василий являлся несусветным лентяем. Так и не зацепившись в Москве, Василий прежде чем окончательно вернуться на родину, решил навестить сестру, которая как раз и жила в Подмосковье. Впрочем, жила, не совсем точно сказано. Мария, годом младше Василия, тем не менее, в Россию приехала гораздо раньше брата, еще в девяностые, здесь вышла замуж за армянина, родив от него в период с девяносто шестого по две тысячи пятый год, аж четверых детей. При этом все семейство, не имея постоянного угла, кочевало из одного небольшого городка в другой, третий, так же и по поселкам. Они надеялись, что найдется-таки какой-нибудь сердобольный мэр – глава администрации, который выделит им, не гражданам России, пустующий дом под жилье. Таких домов в частных секторах подмосковных городов и поселков имелось предостаточно, но вот вселять туда многодетную армяно-молдаванскую семью никто не торопился. Потому им приходилось те же пустующие дома снимать. Надолго ни в одном из этих снимаемых домов интернациональная семья не задерживалась, ибо не имела средств для оплаты. Как только подходил срок платежа, они покидали временное жилище, оставляя после себя кучи мусора, а то и прихватывая с собой кое что из вещей хозяев.

Из вышесказанного нетрудно сделать вывод, что плодовитый муж сестры Армен особым трудолюбием тоже не отличался и ни на одной работе долго удержаться не мог. Из-за этой столь не характерной для армянина «черты характера», объясняемой слабостью здоровья, шурина Василия даже не привечали его родственники, тоже осевшие в Подмосковье и в отличие от него пристроившиеся довольно неплохо. Так что шурин являлся в своей среде изгоем и не только потому, что «позорил нацию» своей ленью, но в немалой степени и потому, что женился не на армянке, а на молдаванке. Впрочем, из досужих разговоров стало известно, потому и не женился, что ни одна армянка не захотела идти за патологического лентяя, к тому же не то действительно очень болезненного, не то симулирующего болезни, чтобы ничего не делать. Тем не менее, детей он «делал» регулярно. На что же эта семья жила?... У большинства русских людей имеется труднообъяснимая черта: насколько они не любят богатых, настолько снисходительны и добры к бедным и многодетным. Причем почему-то пороком не считается не только бедность, но как бы «по умолчанию» и часто ей сопутствующая лень. Едва интернациональное семейство поселялось на новом месте, к ним сразу же приходили сердобольные бабушки и, прослезившись при виде обносившихся, болезненного вида детишек, тут же спешили предложить помощь: кто мешок картошки, кто сетку лука, кто старую ношенную одежду своих детей и внуков…

Наконец, в 2007 году семье по настоящему повезло. Мэрша очередного поселка куда прибыли на жительство «беженцы», конечно же не повелась на отрепетированную лабуду многодетной несчастной матери, что причиной всех их бед является отсутствие постоянного жилья… Она прежде всего имела целью улучшить демографическую ситуацию в катастрофически быстро «старевшем» поселке, где до семидесяти процентов населения составляли старики-пенсионеры. А тут на жительство просятся относительно молодые и на вид вполне работоспособные муж с женой, да еще с четырьмя детьми, двое из которых уже достигли школьного возраста. Последнее обстоятельство и сыграло решающую роль, ибо в поселковой школе испытывали острый недостаток учеников и посему ее грозили закрыть, учителей уволить, а детей возить учиться в более крупный поселок. Мерша, сама бывшая учительница, очень переживала за родную школу и решила вот так ей помочь: вселить многодетное армяно-модаванское семейство в пустующий дом, хозяева которого давно умерли, а наследники никак не объявлялись.

В общем, вселиться вселились, но на работу устраиваться супруги и здесь не спешили. А зачем, когда вокруг сердобольных пруд пруди, каждый день чего-нибудь да принесут. К тому же лес рядом, а там грибы, ягоды… хворост. Армен, впрочем, и в лес не ходил, но Мария с детьми постоянно что-нибудь оттуда приносила, варила, солила. В отличие от мужа и брата, Мария в общем-то не была лентяйкой, но как и они на подсознательном уровне считала, что Россия и все русские так много задолжали и молдавскому и армянскому народам, что просто обязаны их всех как принимать так и кормить не один век. Что касается своей семьи она и за детьми следила, обшивала, обстирывала и еду готовила регулярно. Благополучно прожила семья на новом месте целый год, а летом 2008 года к ним и нагрянул вроде бы немного погостить у сестры Василий, но задержался, а потом и вообще остался, благо дом, который предоставили семье сестры, оказался довольно большим, и в нем нашлось место, чтобы поместиться всем.

Что здесь прельстило Василия? Нет, ему в отличие от племянников и сестры местные старики не собирались помогать. Ведь даже паталогическое русское сердобольство имеет свои границы. И в самом деле, мужик тридцати двух лет, хоть и нескладный, но с нормально функционирующими руками и ногами должен работать. Именно для этого и приезжают в Россию гастарбайтеры. Впрочем, Василий как и Армен не были типичными гастарбайтерами. Но если для армянина, как и для всякого кавказца такая роль в общем постыдна – они никогда не равняли себя со среднеазиатами, да и украинцев считали ниже себя, то для молдаванина такой статус вполне приемлем. Василий же приехал не работать, а пристроиться на халяву, жениться например на какой нибудь разведенке с домом или квартирой, а уж если работать то так чтобы поменьше работать. Второе, как уже упоминалось, не получилось, не вышло и первое: уж больно неказист и неопрятен был Василий, так что на него даже разведенки с «хвостами» из детей не «клевали». Не получилось у него пристроиться куда-нибудь в примаки и в этом поселке. Зато в какой-то степени именно здесь осуществилась его мечта насчет халявного прокорма. Василий стал штатным «похороньщиком». Как уже упоминалось, в поселке жили, вернее доживали свой век в основном старики, и они регулярно с определенной частотой умирали. Случалось, что и по двое за один месяц, а самое малое один в два-три месяца. Ввиду того, что частенько родственников у тех стариков имелось немного, или жили они далеко, или еще что… В общем, Василий пристроился ходить для количества в похоронных процессиях за гробом, или даже нести гроб с покойником (родственникам же нельзя). Потом он уже на «законном основании» ел и пил на поминках, сороковинах. Иногда ему немного и приплачивали «за участие». То был хоть и небольшой но регулярный «приварок». В зиму с 2008 на 2009 Василий освоил и еще одно «ремесло». Он стал приворовывать в пустовавших зимой домах, принадлежавших городским дачникам, живших там только в теплое время года. Такие дома «бомбили» довольно часто. Местное хулиганье забирало все, что могли унести и продать. Их почти всегда ловили, потому что они не могли свои дела проворачивать по тихому и скрытно. Например, находя оставленное хозяевами спиртное, они могли тут же на месте напиться и заснуть. Многие за компанию и из за озорства оставляли после себя множество «следов». Василий «работал» в одиночку, тихо и осторожно. Дом он заранее примечал и тщательно готовился, дверь не выламывал, а аккуратно «оттирал» монтировкой, окон никогда не бил, на пол не испражнялся, да и брал только то, что мог легко без риска продать: портативные радиоприемники, маленькие телевизоры одежду, обувь, посуду… Уходя, он старался так прикрыть входную дверь, чтобы с улицы не было видно следов взлома. В одном из домов на террасе он обнаружил десятка два приготовленных для бани веников. Сначала не хотел брать, но тут же сообразил, что их-то как раз можно легко и совершенно безопасно продать. И в самом деле, поехал в Москву и за несколько часов все их продал возле Сандуновских бань по сто рублей за веник.

Конечно доход от всех этих «дел» имел сезонный характер и был невелик. Но по сравнению с совершенно ничего не делавшим и постоянно «болевшим» Арменом Василий стал чем-то вроде добытчика в этом своеобразном семействе. Он уже и не думал уезжать на свою солнечную, виноградную, но совершенно обнищавшую родину.

2

Мовсар Уразов покинул Чечню в годы Перестройки. Трудно ему приходилось в родном ауле. Он как истый молодой чеченец был несдержан, окружающая его молодежь тоже несдержанна. В таких условиях драки обычное дело. Вот только убийств и изнасилований там не допускали, за это по адатам виновнику однозначно полагалась смерть. Нет, если бы в ауле жили не только чеченцы, то их можно было бы даже безнаказанно… но увы, других там и быть не могло, они бы просто не выжили. Сложность положения Мовсара определялась тем, что у него не было влиятельных родственников, ни в правлении колхоза, ни в сельсовете, ни в милиции. Потому за него замолвить, сказать веское слово было некому, когда все же дело доходило до разбирательств. Денег у его родичей тоже много не водилось, в общем, его семья была одной из самых худородных. Потому тот факт, что он до восемнадцати лет не «сел» при всей своей несдержанности являлось неким чудом, хотя в его послужном списки имелись и такие подвиги как сломанные ребра сына директора школы, кража баранов из личного стада местного начальника милиции, и еще много всякого. Потому, когда его призвали в армию, все родные вздохнули с облегчением, в надежде что на службе он не только возмужает, но и успокоится, остепенится и уже не станет задирать «сильных» односельчан.

Но в армии с Мовсаром произошло несколько не те перемены, на которые рассчитывали его родители и прочая родня. На службе он сделал вывод, что ему со своей чеченской крутостью будет намного легче жить среди не столь крутых людей, чем его соплеменники. Потому после дембеля, не пробыв в родном ауле и двух месяцев, он отбыл, сказав, что едет на заработки. На самом же деле он поехал присматривать себе новое место жительства. К этому же его подвигла и еще одна немаловажная причина: Мовсар не хотел жениться на родине, ибо не сомневался, что ему сосватают невесту из такого же худородного семейства, как и его. Таковых он знал всех наперечет и ни одна ему не нравилась. Более того, он вообще не хотел жениться на чеченке. За время военной службы Мовсар, впервые покинувший родину, увидел русских женщин, и они произвели на горячего кавказского юношу такое впечатление! Причем те девицы, что через лаз в заборе проникали на территорию части и готовые перепихнуться сразу с несколькими солдатами… Нет, к таким он относился с понятной брезгливостью, хоть и не отказывался тоже «иметь с ними дело». Но по-настоящему ему нравились, так называемые, нормальные русские девушки и женщины, которых он видел, как в гарнизоне, в котором служил, так и в окрестных населенных пунктах. Они выигрывали в сравнении с чеченками буквально во всех отношениях, начиная с красоты лица и особенно тела и кончая характером, общим развитием. Мовсар Уразов и решил, что после службы поедет в Центральную Россию, где таких девушек много и там найдет себе по нраву, женится на ней и останется там жить. Потому, когда уезжал он ничего этого не сказал родителям. Ни мать, ни отец не позволили бы, они как истые чеченцы берегли чистоту крови. А Мовсар не хотел жизнь прожить с уродиной, да и ностальгии по родине никогда не испытывал.

Так Мовсар еще в 1988 году оказался в том же подмосковном поселке и устроился сначала простым рабочим на строительство коровника. Через год он уже стал бригадиром бригады каменьщиков, причем не будучи асом в деле укладки кирпичей. Почему же все-таки его такого молодого и недавно приехавшего назначили бригадиром? Да потому что он чеченец, а в той бригаде подобрались в основном пьющий элемент и шпана. А кавказцев, тем более чеченцев, русская шпана и пьянь боятся на генетическом уровне, потому именно его боялись и слушались как никого другого. Когда по вечерам он приходил на дискотеку в поселковый Дом Культуры… Там его тоже побаивались и никто не смел мешать ему пригласить танцевать любую понравившуюся девушку. Он же приглашал не просто так, он выбирал. И выбрал – в 1989 году он женился. А почему русская девушка пошла за чеченца? Ну, во первых в те годы еще не было такого негативного отношения  к ним, ну и потом, где в захолустном поселке найти лучшего жениха: не пьет, не курит, совсем недавно приехал, молодой, а уже при должности, и всегда при деньгах. Уж очень он выделялся на фоне большинства местных парней: приблатненных, пьющих, нехозяйственных… жестоких и трусливых одновременно. Например, по пьяни они могли забить слабого до смерти, но напасть на того же Мовсара не решались даже толпой.

В отпуска Мовсар ездил на родину, но жену с собой не брал, да и родителей к себе не приглашал. Сильно обижались на него за это в ауле, но Мовсар не обращал на это ни какого внимания. В поселке жил он в доме тещи, вырастившей дочь, как и большинство русских женщин в одиночку. Теща, хлебнувшая все прелести жизни матери-одиночки, не могла нарадоваться на своего нерусского зятя: мало что зарабатывает хорошо, так еще и все в дом тащит, лес, кирпич прочие стройматериалы. Нанял алкашей, по дешевке подновил дом, сделал пристройки, потом с рук купил «Жигуль». Конечно, Мовсар на своей работе воровал, но никто не посмел, ни заложить, ни тем более обвинить его в этом. Все его неосознанно побаивались и рабочие его бригады и соседи, а начальство быть недовольным не имело морального права, ведь именно он навел в бригаде порядок, а пьяниц и лентяев заставил работать.

Так и зажил Мовсар Уразов довольно счастливо, разве что детей у них с женой поначалу не было. Но тут сначала Союз развалился, потом началась война в Чнчне. Нет, Мовсар не поехал воевать, он вообще довольно отстраненно следил за тем, что происходит на его родине. Но аул стали подвергать бомбардировкам, рядом шли бои и родичи в письмах стали слезно проситься приехать к нему пересидеть лихое время. Мовсару это не понравилось, ибо он отлично осознавал, чем это грозит… но отказаться он никак не мог. Таким образом где-то с девяносто четвертого года в его доме постоянно гостили кто-то из родственников: то просто беженцы, то скрывавшиеся от российских правоохранительных органов боевики… Приезжали пережидать, лечится, прятаться, даже рожать. Ведь в Чечне роддома не работали. Впрочем, в этот же период в 1995 году, наконец, и жена Мовсара родила ему первого сына. Во время «независимости» 96-99 годов паломничество родственников не прекратилось: в Чечне жизнь не налаживалась, по-прежнему было голодно и опасно. Жена безропотно сносила этих непрекращающихся гостей, другое дело теща, та уже жалела, что не отговорила в свое время дочь связываться с «черным». Теща несколько раз устраивала скандалы, но в доме она уже мало что значила, полновластным хозяином стал нерусский зять. Не выдержала пожилая женщина, что в своем же доме стала никем, заболела и умерла. Сразу после ее смерти, в 97 году у Уразовых родился второй сын…

Впрочем, Мовсар особо разгуляться приезжавшим родичам не позволял, особенно молодежи. Он их жестко инструктировал: сидеть тихо, никого не задирать, к девчонкам не приставать, иначе сразу назад отправлю. К тому же он не давал им бездельничать. Работоспособных парней и мужчин пристраивал на работу: кого брал к себе в бригаду, кого еще куда-то, при этом всех облагал «данью». За право жить в его доме все работающие родственники должны были отдавать ему треть своего заработка. В 2001 Мовсар учредил свою фирму специализировавшуюся на постройке коттеджей и небольших домов из кирпича, в 2003 купил внедорожник и участок земли в том же поселке. На том участке он возвел новый просторный двухэтажный дом, куда и перевез своих сыновей и сильно исхудавшую жену, измученную постоянным присутствием гостей с чуждой ей ментальностью. Ну, а старый дом сдал родственникам, не в собственность конечно, а для проживания за ту же треть заработка.

Постепенно большая часть родственников из-за тесноты и непомерной «арендной платы», покинули тот дом и разошлись по окрестным деревням и поселкам, но почти все они работали в фирме Мовсара и потому оставались от него в зависимости. Мовсар же жил теперь в свое полное удовольствие, жена отошла от былой нервотрепки, вновь вошла в тело и радовала мужа как и раньше, сыновья тоже росли крепкими и здоровыми и главное он ощущал себя здесь в этом уголке Подмосковья признанным главой своего тейпа. В этой роли ему время от времени приходилось вытаскивать из милиции то одного, то другого своего молодого родственника. Они же все чеченцы и удерживаться в рамках чуждого им русского закона им было крайне тяжело, тем более тем, кто проживал уже не рядом с Мовсаром, а в других населенных пунктах и над ними не так давлел его приказ «сидеть тихо». Такие «мероприятия», конечно, стоили Мовсару денег, что еще в большей степени делало осевших здесь родственников его должниками.

В 2006 году Мовсару исполнилось сорок лет. Он твердо стоял на ногах, ибо на его бизнес никто не решался «наехать». Милицию и власть он регулярно подкармиливал, кавказский криминал его не трогал из-за этнической солидарности. А русские братки? Ну с ними все предельно просто. У них этнической солидарности никогда не наблюдалось, потому они предпочитали наезжать на русских бизнесменов, а кавказцев трогать откровенно трусили. Так Мовсар стал успешным, уважаемым человеком, чего в своем ауле никогда бы не смог добиться.

3

В тот погожий июльский день 2010 года все четверо племянников Василия трое мальчиков и девочка в возрасте от тринадцати до шести лет пошли купаться на поселковый пруд. Кто-то из сердобольных стариков в числе прочих подношений подарил многодетному семейству старый детский велосипед, на котором ввиду его изношенности уже не хотели ездить их собственные внуки. Вот на этом драндулете старший из братьев по очереди катал на багажнике младших пока остальные бежали сзади. Таким образом, они доехали-добежали до пруда. Поселковый пруд представлял из себя довольно большой, но уже давно не чистившийся водоем. В жаркие дни он буквально кишел купавшейся детворой, и местными, и приезжими. Старый велосипед и сопровождавшие его, одетые в обноски вновьприбывшие дети вызвали ухмылки и презрительные комментарии. Местные, и тем более дети дачников на таких позорных велосипедах ездить бы просто постеснялись. Более того многие подростки из обеспеченных семей вообще с велосипедов пересели на скутеры. Именно на скутере приехали на пруд и братья Уразовы. Внешность братья унаследовали в основном материнскую, через ее русские гены, а вот что касается характера…

Сыновей Мовсар воспитывал по-чеченски: ни кому ни в чем не уступать, разве что очень большому начальнику и его родственникам, и в то же время ни перед кем не преклоняться и никого не боятся. Наоборот вас должны бояться, будут бояться – будут уважать. Эту кавказскую аксиому жизни каждый из сыновей Мовсара впитали с малых лет. Нет, они не были драчунами и забияками, но их боялись и драчуны и забияки, боялись, и сверстники, и ребята постарше. Ну, а местное хулиганье? Как и матерые русские преступники предпочитали обходить чеченцев стороной, так и их малолетняя смена предпочитала с кавказцами не связываться, а бить и унижать своих. Что еще сыновья Мовсара унаследовали от отца, это ту же тягу именно к русским девочкам, и тоже к нормальным, не шалавам. Побывав  в родном ауле отца в гостях у бабушки и дедушки… Им там буквально все не понравилось и особенно девчонки. Правда братьям было 14 и 12 лет, и вроде бы какой там у них интерес. Но не забывайте этнические кавказцы рано созревают, оттого и интерес к противоположному полу у них просыпается, когда те же их русские сверстники еще в войнушку играют.

На пруду братья как раз этим и занимались, рассматривали купающихся и загорающих девочек и девушек. Старшему, Апти особенно нравились москвички, дочери дачников из расположенного рядом дачного кооператива, которые приезжали сюда на лето. Да московские девчонки выделялись на фоне местных. Те и внешне выглядели погрубее, да и купальники на них не столь эффектные. Именно когда старший брат во все глаза наблюдал за одной такой москвичкой лет 13-14-ти, в модном купальнике с плавками-стрингами, ему обзор вдруг загородил армяно-молдаванский драндулет.

- Эй вы, лавашники-мамалыжники, валите отсюда!- решительно потребовал Апти, наградив помешавших ему презрительным прозвищем, которое не раз слышал от отца, который именно так отзывался об этом семействе.

Но потомки любителей лаваша и мамалыги замешкались, ибо у них что-то случилось с велосипедом, а точнее заклинило колесо. Старший армяно-молдаванин ровесник и одноклассник Апти, неоднократно им пуганый… Так вот он пытался сдвинуть велосипед но не мог, а все его братья и сестра сгрудились рядом. То есть, они полностью перекрыли обзор и старший Уразов не мог более наблюдать за вызывающе открытыми бедрами девочки в стрингах. Прошла минута-другая – ничего не менялось. Озлоблению старшего брата Уразова не было предела.

- Эй вы уроды позорные!…. Руслан пойдем ввалим им!- крикнул он брату, тут же с готовностью последовавшего за ним.

Первым делом Апти схватил злосчастный велосипед, вырвав его из рук одноклассника, и с размаху забросил в кусты. Тут же он отвесил ему звонкую оплеуху, а Руслан начал пинать младших, имея целью выгнать их с пляжа. Они бы и сами убежали, ведь не кто-нибудь, а сами страшные братья Уразовы их о том недвусмысленно «просили»… если бы не велосипед. Несчастным детям стало жалко их драндулета, и они не желали уходить без него. До братьев же никак не доходило, что можно так упираться из-за этой позорной рухляди, годной разве что на металлолом. Они их гнали, пинали, а те вопили в голос, требуя отдать им велосипед…

Этот плач и крики племянников услышал Василий, оказавшийся неподалеку после очередного похоронного застолья. Надо отметить, что к детям сестры он относился почти как к родным, во всяком случае к ним был куда более внимателен, чем родной отец. Когда он прибежал племянница, увидев его, заорала:

- Дядя Вася, они выбросили наш велосипед и не отдают нам его!

Василий увидел как двое крепких пацанов в добротных спортивных костюмах, бейсболках и кроссовках лупят и гонят его любимых племянников. Он подбежал и сразу же схватил старшего агрессора, нещадно тузившего его старшего племянника… схватил за ухо.

- Ты что делаешь бандюга, я тебе за это уши оборву!

- Ай… больно…пусти козел… мамалыжник вонючий… мой отец тебе башку отрежет!!!- верещал от боли Апти.

Если бы Василий знал, с чьими детьми он имеет дело. Но за полтора года, пребывания в поселке он как-то не удосужился выяснить, что кроме в основном пожилых и смирных русских в поселке проживает семья чеченца, который всех «заставил себя уважать» и его сыновей трогать весьма небезопасно. Нет, Василий не сомневался, что на его племянников напало обыкновенное русское малолетнее хулиганье, тем более братья Уразовы внешне на кавказцев никак не походили. Потому услышав от этого хулигана оскорбительное для всех молдаван прозвище, Василий еще сильнее дернул его за ухо:

- Что ты там вякаешь щенок!? А ну проси прощения, а потом доставай велосипед!

Гордый Апти буквально выл от боли, но терпел, не просил прощения, а Василий все тянул и тянул его за ухо. Он отпустил его только тогда, когда младший брат достал из кустов велосипед и отдал его племянникам… Но к тому времени из надорванного уха Апти уже сочилась кровь.

- Ладно хватит, пошли отсюда,- Василий вместе с племянниками с видом победителей покинули пляж.

4

Первым «оценил» поступок Василия Армен, муж сестры. Он пришел в ужас:

- Ты совсем с ума сошел! Это же… у них же отец чечен и родни рядом навалом… Они же не простят!

- Ну и что, если у них отец чечен так можно кого хочешь безнаказанно лупить?- искренне не понимал чем вызван испуг шурина Василий.

Не могла в полной степени этого осознать и Мария:

- Да что он сделает-то, неужто судиться будет? Так там на пруду народу много было, все видели, как они наших ребят обижали, а он за них вступился.

- Вы что, какой суд!? Я с вас просто угараю, это евреи судятся, а чечены… Вы что же до сих пор не знаете, что такое чечены?! Они в суд не пойдут, они просто убить тебя дурака за такое могут! В общем так, как только они придут с тобой разбираться, ты сразу на колени падай и проси прощения, тогда может живым оставят. Но морду разобьют и ребра поломают, это самое малое. Главное сейчас их сильно не разолить,- подсказывал как вести себя в создавшейся ситуации Армен.

- Да брось пугать,- отмахнулся Василий.- Если придет их отец, поговорю с ним объясню, что его парни были не правы,- упорно не врубался в слова шурина Василий.

- Ты что совсем дурак!? Он один не придет. Это русские или вы молдоване один на один разбираетесь, а потом бутылку выпиваете и все на этом, мир заключаете. А чечены, да и все кто с Кавказа, они за любую обиду мстить всю родню поднимают. А у них тут родственников немало живет, я знаю. И что ты ему станешь объяснять? Ты поднял руку на чеченского ребенка, а прав он или не прав, для них не имеет никакого значения. Они придут сюда не разговаривать, а бить тебя и моли Бога, чтобы не убили.

- Да ну тебя… Даже если толпой придут, ты же поможешь. А у тебя тут тоже родни немало, пугнем их, что тоже толпу соберем,- по-прежнему не понимал ситуацию Василий, уверенный что шурин обязательно поможет, ведь он его детей защищал.

Но реакция Армена внов удивила Василия, да и Марию тоже:

- Что… я… против чечен!? Да ты совсем спятил. Знаешь на Кавказе есть поговорка: встретишь азербайджанца - опасайся за свой кошелек, встретишь чеченца – опасайся за свою жизнь. Этой пословице много веков и не глупые люди ее придумали. Ни я, ни моя родня против чеченцев никогда не пойдет. Хочешь умный совет, сейчас же собирайся и беги отсюда подальше, раз не хочешь на коленях стоять и прощения просить. Не будешь прощения просить?... Значит совсем дурак. Тогда чтобы и меня тут вместе с тобой не отлупили, а при моем здоровье это вообще для меня хана… Я сейчас же собираюсь, еду в райцентр и ложусь в больницу. Побуду там, пока они успокоятся.

Армен не шутил, он действительно тут же собрал вещи, все свои многочисленные медицинские справки и поспешил на электричку. Перед уходом еще раз повторил:

- Уезжай сейчас же, если не убьют, то покалечат точно, будешь как я всю оставшуюся жизнь по больницам ходить…

Василий никуда не поехал, не поверил он Армену. То что тот буквально сбежал, бросив и детей и жену… Этого он объяснить не мог, ибо вырос далеко от Кавказа, хоть и в нищей, но находящейся в Европе Молдавии. По тем же причинам не могла осознать грозящую брату опасность и Мария. Она хоть и прожила почти полтора десятка лет с мужем армянином, но на Кавказе никогда не бывала, ибо там, ни ее, ни ее детей не желали видеть родные Армена. А рассказы мужа о нравах там царящих… Они ею тоже воспринимались как-то не всерьез, думала, что он просто пугает ее и детей.

«Бригаду отмщения» Мовсар собрал не спеша, к вечеру следующего дня. Он бы, конечно, смог избить тщедушного Василия и один. Но если затронуты чеченские дети или женщины… Здесь положено не просто отомстить, а публично унизить обидчика, да так чтобы ему уже не повадно было поднимать руку на чеченцев, все равно кого, тем более на детей. А насчет того, правы или нет его сыновья, Мовсар не колебался – чеченцы всегда правы. И за кровь из порванного уха его сына, этот молдаванин должен получить сполна. Ну и еще для чего собирал он родственников: все соседи, весь поселок и окрестности, все должны знать – чеченцы, где бы они ни жили это сила, которую следует уважать и бояться. Родственники откликнулись сразу на призыв Мовсара. У кавказцев, в первую очередь у чечен, принято горой стоять за родню, тем более они многим были обязаны Мовсару.

Они приехали на джипе и двух подержанных иномарках, всего двенадцать человек. Мовсар изо всех являлся самым старшим по возрасту. Василия пошел вызывать самый младший восемнадцатилетний племянник Мовсара Салман. Он уверенно без стука вошел, широко распахнув дверь в дом, где все сидели за столом и ужинали. Салман презрительно осмотрел неряшливое убранство жилища, скудный стол, в испуге притихших детей и их мать и остановил свой тяжелый взгляд на Василии.

- Пойдем, разговор есть,- после паузы, не терпящим возражений тоном приказал молодой чеченец.

Только сейчас до Василия стало доходить, что шурин, пожалуй, говорил не пустые слова. Он видел в окно и подъехавшие машины и чеченцев возле них. Он, наконец, испугался, испугался настолько, что испуг совершенно парализовал его волю. Потому и обращенные к нему слова он полубессознательно воспринял как команду, надлежащую к немедленному исполнению. Он словно лягушонок под удавьим взглядом встал и пошел вслед за Салманом. Сестра и племянники, не издав ни звука, проводили его полными ужаса взглядами.

Взоры стоящих у машин чеченцев тоже не предвещали ничего хорошего. Васил уже понял, что его сейчас будут жестоко и беспощадно бить. Но он не знал, что этому будет предшествовать обязательное объяснение, за что именно его наказывают. Ведь в кавказском миропонимании он допустил вопиющую дерзость, представитель нации находящийся в иерархии крутости на самом низу поднял руку на чеченского ребенка, представителя нации находящейся на самой вершине той иерархии. Это все равно, что презренный шакал посмел напасть на львенка. Мовсар так и обозвал Василия ишаком:

- Ты низкий грязный шакал, питающийся падалью… ты знаешь, что чуть не оторвал ухо моему сыну!?

- Я…я…я нечаянно… я не хотел,- испуганно лепетал Василий, оказавшись в джигитском окружении.

- Ты на кого посмел поднять свою поганую руку!? Ты вообще, зачем в Россию приехал?- спокойно вопрошал Мовсар, в то время как его родственники зловеще меряли взглядами, словно уменьшившегося, скукожившегося от страха Василия.

- Я… я… я вот к сестре на заработки… я…

- Какие заработки, думаешь мы не знаем, чем ты тут занимаешься, шакал? По домам лазиишь и веники воруешь. В этом вся твоя мелкая мамалыжная душа. А ты знаешь, какая душа у чеченца?…- Мовсар вскинул голову и обвел взглядом родичей.- Уж если он ворует то миллионами, а если мстить, то до смерти. Из за вашей низкой души вы такая нищая и неуважаемая нация. Вон по телевизору показывали, что вы у себя в Молдавии, даже почки свои продаете, чтобы с голоду не подохнуть. Чеченец чужую почку вырежет, но свою не отдаст. И ты такой низкий нация посмел поднять руку на моего сына, на чеченца. Ты хоть понимаешь, что я должен по нашему закону, с тобой за такое сделать, чтобы ты знал свое место.

Видимо Мовсар ждал, когда под грузом «обвинений» Васил упадет на колени и станет молить о пощаде. Тогда его коленопреклоненного попинали, наверняка пустили кровь, чтобы все соседи из своих окон это увидели. Но этот тупой молдаванин все никак не мог догадаться, что ему согласно «иерархии крутости» полагается делать. Его как парализовало, и он стоял, словно кол проглотил. Словесная часть экзекуции явно затянулась, Мовсар начал уже по-настоящему выходить из себя. Чтобы как-то подтолкнуть недогадливого молдаванина в «нужном направлении» он не очень сильно ткнул его кулаком в зубы. Этого оказалось достаточно, чтобы Василий опрокинулся на спину. Тут же подскочили остальные и начали, не давая ему встать, бить по голове и ребрам, под дых… Василий заскулил на манер побитой собаки. Потом его за шиворот резким рывком подняли перед Мовсаром.

- Ты теперь понял, кто в России самая уважаемая нация и кого трогать нельзя, никого, ни детей, ни женщин, даже если эти женщины не чеченки, но замужем за чеченцами? Понял!?

Мовсар говорил громко, чтобы все соседи слышали, и справа, и слева, и через дорогу. Они должны услышать и передать всем… Но Василий опять не оправдал надежд Мовсара, он не отвечал на его вопросы, а продолжал лежать свернувшись калачиком и жалобно скулил. Но не этот скулеж был нужен Мовсару, а членораздельное признание своего полного ничтожества, мольбы о пощаде. Мовсар от такой непонятливости уже просто рассвирепел. Во зле он уже не пинал лежащего вполсилы, а бил что было сил, с размахом, не разбирая куда:

- Ты будешь сука прощения просить, или нет… будешь… будешь!! Наконец он попал твердым концом ботинка в подбородок. Василий сразу вскинулся, перевернулся и с хрустящим звуком ударился затылком о штакетник забора, после чего вой стал еще громче.

- Закрой свой поганый рот шакалье отродье,- уже не владея собой, Мовсар подскочил и опять со всей силы ударил его кулаком в лицо. Василий вновь крепко приложился затылком о забор и на его шее сзади обозначились струйки крови.

- Ладно, хватит с него на сегодня, поедем,- Мовсар все же взял себя в руки и тут же все приехавшие с ним расселись по машинам и несколько раз громко перегазовав, уехали.

5

Почему никто из соседей не вызвал милицию? Трудно сказать. Кто-то видимо думал, что это должна делать сестра избиваемого, которая также все это видела из окна своего временного жилища, кто-то посчитал, что это не их дело… Наверняка были и те, кто с удовлетворением наблюдал как чеченцы бьют молдаванина – да и черт с ними со всеми, одни нерусские бьют других нерусских, пусть хоть поубивают друг дружку. Жестоко, бесчеловечно…!? Но ведь это правда. Как приезжавшие в Россию на заработки гастарбайтеры, не любили русских, тем более не могло быть той любви и у приехавших кавказцев… Так отчего же она должна появится у русских в их отношении?

Василий поднялся, держась за затылок и нетвердой походкой пошел в дом. Со стороны казалось, что он не так уж сильно пострадал.

- Васил, что с тобой… они тебя сильно?…- тревожно спросила Мария, едва брат переступил порог,- может врача… я к соседям сбегаю, у ним сотовый есть,- предложила, но как-то неуверенно сестра, явно давая понять, что с медпомощью могут возникнуть затруднения. У них как у неграждан России не имелось полиса медицинского страхования, а значит врачам придется заплатить, как это не раз случалось, когда вот так же приходилось вызывать «скорую» при возникновении очередного приступа почечной колики у Армена, или при заболевании кого-то из детей.

Василий слабо отмахнулся и слабым голосом ответил:

- Ничего не надо, так отлежусь…

Мария с явным облегчением восприняла слова брата и, осторожно взяв его за локоть, проводила в его комнату, на топчан где он обычно спал. Дети не играли и не шумели как обычно, а сидели по углам присмирев – в доме царила необычная тишина. Василий все время держался за затылок, а когда ложась он отнял руку, та оказалась в крови, а на затылке зияла рана.

- Васил, у тебя что, голова пробита?... Там кровь… может все-таки вызвать «скорую»?- на этот раз всерьез встревожилась сестра.

- Не… ничего… мне только полежать надо… ничего…

Где-то через час Василий застонал и попросил, тут же прибежавшую сестру принести мокрую тряпку. Кровь из затылку уже не шла, но Василий весь «горел»… Всю ночь Мария просидела возле брата, меняя компрессы на его лбу. Под утро он начал бредить… около шести часов затих окончательно.

В смерть Василия, явившуюся следствием избиения, Мовсар не сразу поверил. Сначала подумал, что пришедший к нему с этой вестью участковый шутит. Когда же осознал случившееся. Нет, он ни о чем не пожалел, что случилось, то случилось. Тем более, что в куда в большей степени в смерти этого молдованина виновата дура сестра, не удосужившаяся даже вызвать «скорую». Он даже не сразу осознал, что отвечать придется не сестре, а кому-то из них. Но это Мовсару популярно объяснили в райотделе милиции, куда ему посоветовал незамедлительно обратиться давно «прикормленный» участковый:

- Дуй прямо к начальнику, но сам понимаешь, в райотделе пятью тысячами не обойдешься, за такое надо хорошо дать.

Мовсар повез с собой сто тысяч, надеясь, впрочем, что в райоотделе удовлетворятся и меньшей суммой. Сто тысяч за какого-то молдаванина, к тому же фактически бомжа. Но отдать пришлось все. Более того, взяв деньги дело не закрыли, а объяснили, что если есть труп и имеется масса свидетелей избиения, то дело закрыть никак нельзя и придется кому-то отвечать. Видя недоумение Мовсара, ему вежливо объяснили, за что все-таки взяли деньги:

- Мы вам предлагаем найти изо всех ваших родственников, что били этого бедолагу одного, который взял бы всю вину на себя. Мы ему оформим явку с повинной и отпустим до суда под подписку о невыезде…

Мовсар намек понял и поблагодарил за совет, хоть и остался при своем мнении, что жизнь молдаванина сто тысяч никак не стоит. То, что удары, в результате которых Василий разбил себе голову о штакетник нанес именно он… на этом Мовсар не заморачивался. Он самый ценный изо всей родни, что здесь обосновалась и потому признаваться не ему – таков закон чеченского домостроя. Так же он не сомневался, что и тот кому выпадет признаваться, не сядет. Еще чего, чеченец и сядет за какого-то… Сколько убийств совершают чеченцы в России, ни одна другая нация не совершает столько, если  считать на душу населения, а сидят единицы. Случаются, конечно, изредка придурки типа Радуева. Любитель дешевых понтов. Сам лично даже никого не убил, а сел пожизненно и сдох в тюрьме. Нет, настоящие чеченцы все делают иначе, дают взятки, запугивают свидетелей, присяжных, судей, но не садятся. А уж если садятся, то отбывают срок в колониях на Севрном Кавказе, где их попросту отпускают, или поступают, как предложили за сто тысяч милиционеры в райотделе, видимо отлично осведомленные об этом давно опробированном кавказском методе.

Метод заключался в том, что один изо всей привлекаемой к ответственности компании берет всю вину на себя, оформляет явку с повинной… и исчезает. Нет, исчезает не совсем, а из мест совершения преступления, Самое лучшее уехать на родину, на Кавказ и несколько лет оттуда не вылезать. Там его искать никто не будет, ну а здесь за это время все забудется, быльем поростет. Так, что оставалось назначить кому идти с повинной. Себя Мовсар из возможных кандидатов исключил сразу, это и без объяснений всем родственникам должно быть понятно. Он здесь стержневой член тейпа, на него все завязано, он глава фирмы, влиятельный человек, опять же у него семья и дети. Потому ему никак нельзя уезжать – всей родне туго придется, и не только тем, кто сюда перебрался, но и в родном ауле, куда Мовсар постоянно слал деньги. Остальные… Мовсар прикидывал и так и эдак. Одни уже привезли с собой и семьи, детей, которые здесь же ходят в школу, у других хорошая прибыльная работа, которую можно использовать на благо всех родственников. Так что на роль «козла отпущения», которому предстояло уезжать и отсиживаться на родине, наиболее реальным претендентом являлся восемнадцатилетний Салман. Для вида Мовсар посоветовался с наиболее старшими родственниками, и они одобрили его выбор, причем одобрили с явным удовлетворением, ибо сами ехать в аул не хотели, где и раньше-то было немного атрибутов цивилизации, тем более сейчас, когда даже электричество с постоянными перебоями, к тому же буйные земляки. Только здесь в сердце России они осознали, как приятно быть крутым среди смирного спокойного населения, где даже за убийства и изнасилования не мстят смертью, а подают в суд. И особенно приятно, что тебя все боятся, начиная от соседей до местной шпаны, а ты никого не боишься и ходишь с высоко поднятой головой никому не уступая дороги, а тебе все уступают. В ауле не так, там всегда приходится чего-то опасаться, ведь вокруг одни чеченцы…

Конечно Салмана не обрадовало решение родственников. Он тоже не хотел уезжать. Но против родни не пойдешь, к тому же Мовсар обещал дать денег, купить билет на самолет до Грозного. Он, конечно, понимал, что ему идти с повинной удобнее чем другим, он молод, холост, ничем не обременен. Но он тоже успел вкусить прелесть проживания среди некрутого населения, где можно безнаказанно на той же дискотеке зажать на глазах у всех любую местную девчонку, и никто не посмеет за нее вступиться, потому что все боятся связываться с чеченцами. В ауле не так, там придется сдерживаться, вести себя скромно, от чего уже успел отвыкнуть… Но делать нечего, кто-то должен брать на себя смерть этого паршивого молдаванина. И Салман пошел, написал явку с повинной. Следователь выполнил обещание. Он отпустил Салмана до суда под подписку. И сразу же Мовсар вручил ему билет и пятьдесят тысяч рублей, после чего Салман улетел.

6

В поселке про убийство посудачили месяца два. Чеченцев втихую обвиняли, меж собой именуя зверьми, но больше винили Марию. В глаза назвать Уразовых убийцами никто не решался. Напротив их еще больше зауважали, то есть еще сильнее стали бояться. Сбежавшего Салмана фактически не искали. Послали запрос в Чечню, оттуда пришла отписка, что такого на территории республики не обнаружили. Его как водится объявили в розыск, и все… дело положили на полку. Марии посоветовали идти к Мовсару и требовать хотя бы денежной компенсации за убитого брата. Но выписавшийся из больницы Армен запретил ей это делать, понимая, что ей не дадут ни копейки. Перед Марией даже никто не извинился, более того вскоре семье вообще пришлось с поселка съезжать. На дом, в который их поселили, предъявили права, неожиданно нашедшиеся какие-то далекие родственники покойных хозяев. Подмосковье в постсоветской России становилось все более престижным для проживания местом, потому сюда стремилось все больше народу. В общем, интернациональная семья в очередной раз была вынуждена сняться с места и искать пристанища в других населенных пунктах.

Ну, а Мовсар весьма успешно продолжил самоутверждаться на своей новой родине. Да-да родине, ведь не даром говорят для чеченца родина там где его тейп. А в поселок под его «крыло» из  аула уже перебралась большая часть родственников и здесь они значили куда больше чем на исторической родине, не говоря о том, что жили намного лучше материально. Более того, Мовсара здесь признали и уважали, то есть побаивались, не только простые люди, а «основняки» местного общества: поселковое руководство, милиция, даже районное начальство и прокуратура. Авторитетом пользовались и дети чеченцев, что учились в местных школах, особенно братья Уразовы. Среди русских матерей находились и такие, кто говорил своим дочерям:

- Смотрите на Уразовых, вот ребята-молодцы подрастают, завидные женихи, у них вон какой отец и крутой и богатый, за ними любая невеста как за каменной стеной жить будет, не то что за нашими, которые ни денег заработать, ни семью оборонить не смогут.

Во всей этой истории проиграл, и проиграл сильно Салман. Когда он добрался до родного аула и объявил, что скрывается за совершенное в России убийство… В ауле таковых скрывалось несколько человек и их здесь почитали за настоящих героев чеченского народа. Для чеченца вообще нет высшей доблести, чем убить иноплеменника. Но иноплеменник иноплеменнику рознь. Высшая слава достается тому, кто убил в России русского, лучше значимого, весомого человека, или физически здорового, молодого, от которого могли бы родиться здоровое, сильное потомство, чем пресекалось появление оного. Но прятаться, убив дохлого бомжа, да еще молдаванина!!...

Над Салманов в ауле и окрестностях просто потешались. Ему в подробностях описали благородные поступки так же скрывающихся земляков, за которые, так сказать, скрываться не стыдно. Например, сын начальника местной милиции. Его отец устроил к себе в отдел и тот по службе поехал в какую-то командировку в Москву. Там в кафе на него плохо посмотрел какой-то молодой русский, широкоплечий, двухметрового роста. Сын не простил плохого взгляда и вызвал русского для мужского разговора один на один, и хоть был на голову ниже, не дал тому ни малейшей возможности защититься, перерезал ножом горло. Вот это поступок, всех здоровых и сильных перережем, у них одни мелкие и слабые останутся и такое же потомство дадут – наши дети их всех на колени легко поставят. Так и должен поступать настоящий нохча и за это достоин высшего уважения. Или еще один пример, как достойно поступил другой земляк Салмана. Он занимался боевыми единоборствами и специально поехал в большой русский город, чтобы заниматься в группе знаменитого русского тренера по боевому самбо. А тот не захотел брать чеченца, передавать ему свои секреты борьбы. Смертельная обида. За это он тренера подкараулил и убил ножом. Как удбил не имеет значения, даже если сзади и из за угла с помощью нескольких земляков – один на один с таким же не справишься. Зато другие тренера теперь побоятся отказывать чеченцам и все секретные приемы им выложат, всему научат. Уже научили, вон сколько чеченцев и других кавказцев стали добиваться успехов в боевых единоборствах, скоро там и русских не останется, всех вытесним. За такие поступки тоже будет уважать свой народ и с пониманием отнесется, за что прячется герой. Или еще в одной из московских школ  пятнадцатилетний чеченский мальчишка совершил поступок достойный мужчины. Его обидели одноклассники, обозвали черножопым чичей. Он вытащил нож и изрезал пятерых человек. Хотя ни одного не убил, но трое из пятерых получили удары в низ живота, то есть он фактически их кастрировал. Замечательный поступок – от этих русских уже не будет потомства. А чем меньше они будут рожать и быстрее вымирать, тем скорее свершиться самая большая чеченская мечта – вся Россия будет под Чечней, все русские будут рабами чечен, да и не только русские.

В этом деле не только чеченцы, но и прочие кавказцы тоже вносят свою лепту, совершают такие поступки, о котором с восторгом говорит весь Кавказ. Карачаевец, что взорвал дома в Москве, похоронив под развалинами сотни русских – герой Кавказа. Другой карачаевец, который зарезал в Питере русского олимпийского чемпиона – тоже герой. Или армянский старшеклассник за то, что его русская одноклассница посмела отказаться под него лечь ножом вырезал ей глаз, а потом еще изрезал несколько бросившихся ей на помощь русских. Теперь и эта одноглазая не выйдет замуж и не родит детей и те изрезанные, наверняка тоже лишаться здоровья. Да мало ли таких случаев, когда кавказцы в русских городах и поселках ведут себя как госпада, хозяева, что хотят то и делают и ни за что не отвечают. Разве что вот также скрываются на родине. И за это их следует уважать и прятать.

Но убийство бездомного бродяги, да еще представителя такой низкой нации… нет, этот поступок не достоин чеченца, тем более не стоит из-за него пускаться в бега и прятаться. Салман благоразумно умолчал, что и убивал-то фактически не он. Тогда бы его вообще насмешками со свету сжили. Но то, что героем на родине ему никак не стать он уяснил и почти безвылазно сидел дома, скрываясь уже не столько от русского закона, бессильного на Кавказе, сколько от односельчан… Он ждал, когда наконец дядя позвонит и скажет, что опасность миновала и можно вернуться. В ауле ведь он жить не собирался, ему как и многим чеченцам нравилось жить в России, среди русских…

ЧУЖАЯ ПРАВДА

повесть

Август 1992 года. Большая станица в объятиях исходящего от земли мягким теплом голубовато-серого марева. Солнце заметно склонилось на заход и его жар потерял дневную силу, чему в немалой степени способствовали набежавшие к вечеру бледные перистые облачка. Клёкот, стрёкот, кудахтание, гусиный гогот, автомобильно-мотоциклетный гул... лошадиный храп, ржание. Давно уже в станице не видели столько всадников...

А верховые, да разве это?... Увы, не те, совсем не те это казаки, даже сомнение берёт, есть ли вообще родство-то. Не могут даже правнуки так розниться от своих прародителей. А эти... скорее ряженые: солдатские и офицерские фуражки с содранными кокардами, черкески – смех один, как на Никулине в "Кавказской пленнице". Лампасы... кто на офицерские галифе поверх канта пришил, кто так прямо на солдатские дембельские брюки, или обычные сатиновые шаровары пришпандорил. Слава Богу, что джинсы и тренировочные штаны не использовали. Но скачут по центральной станичной улице на неосёдланных, неприглядных колхозных труженицах, многие под "мухой". Пускают рысью... галоп, не говоря уж о намёте, на грани возможного для таких кляч... разгоняют попадающуюся на пути домашнюю птицу, тревожат прохожих и шоферов, красуются перед девками, блажат – как же, возрождение традиций...

Точный возраст рослого, сухощавого мужчины, опирающегося на крепкую палку и шествующего с неспешным достоинством, определить было довольно сложно. Разве что расплывчатое, пожилой, в какой-то степени определяло те границы. С одной стороны, прямая фигура и уверенная посадка головы, острый, не потерявший интереса ко всему творящемуся вокруг взгляд... с другой – морщинистые, в старческих складках лицо, шея, кожа нездорового красновато-медного оттенка. Несомненно, человеку наблюдательному в какой-то степени могли помочь волосы, их состояние, цвет, количество. Но мужчина был в светло-жёлтой летней шляпе и очень коротко подстрижен. Одежда же, в свою очередь, свидетельствовала о том, что он не лишён вкуса:  светлые рубашка и брюки, лёгкие туфли – всё подобрано, как и шляпа, по цвету, одно к одному. Даже палка, явно старинной работы, с замысловатой инкрустацией на набалдашнике, соответствовала общему облику. Очевидно, конечно, одно – это идёт представитель местной интеллигенции, причём, скорее всего не номенклатурно-ВеПеШашной выпечки.

По всему, этого интеллигентного вида старика здесь уважали, или в какой-то степени от него зависели. Едва ли не все встречные спешили засвидетельствовать ему своё почтение, и взрослые, и дети, и старики:

- Здравствуйте Николай Степанович... Доброго здоровья... С приездом... Как съездили?... Что там нового?...

Молодым старик лишь кивал, ничего не говоря, только пристально-скептически прожигал взором бутафорское облачение рядящихся в казаков парней. От этого взгляда те терялись, спешили отойти, или отъехать прочь... Так же краснели и смущались встречные девицы-студентки, приехавшие к родителям на каникулы. В стремлении выделиться, отдельные из них пытались щеголять в своей речи твёрдым среднерусским "ге", отличным от местного, южного мягкого (то ли "ге", то ли "хе"). Причина же смущение девушек тоже исходила от их одежды. При встрече со стариком они вдруг начинали жутко стесняться своих чрезмерно смелых для здешнего сельско-провинциального глаза одеяний...

Красуются и девчата: колышут соблазнительными прелестями, парней дразнят, на возмущённых старух и стариков снисходительно поглядывают – вы всю свою жизнь в колхозном навозе задарма проковырялись, а мы не хотим как вы, мы пожить хотим пока молодые... А почему бы и в самом деле... если есть, что показать. Это ж не вечно – юность, красота. Успели девчата отойти  к концу каникул от институтских да техникумовских учебных нагрузок, экзаменационных треволнений и чужбинного недоеда, отъелись на обильных родительских хлебах, расцвели согласно возраста. И вот вам... смотрите все, вот мы какие, не хуже всех этих видюшных секс-бомб засушенных, эммануэлей безбёдрых...

Но увидят девушки старика в шляпе, как спотыкнутся, кумачёво заалеют и без того нарумяненые щёчки, друг за дружку прячутся, переминаются высоко оголёнными ногами, втягивают нежные обнажённые животики – неудобно, почему-то именно перед ним стыдно.

- Здравствуйте Николай Степанович!

- Здравствуйте девочки... Катя, Жулина?... Тебя не узнать! Ну, как ты там? Что поступила, учишься знаю, а больше ничего. Всё хотел зайти к твоим, узнать, как там в столице наша лучшая ученица устроилась. Живёшь-то где, надеюсь, не в общежитии... там же, кажется, у вас родственники есть?

С лица серьёзной статной красавицы вот-вот потечёт  заграничная косметика, коей она ещё не научилась как следует пользоваться, но намазалась густо в неуёме желания поразить подруг, вчерашних одноклассниц. К старику инстинктивно повернулась вполоборота. Так, видимо, ей казалось, не будет бросаться в глаза слишком глубокий вырез московского пошива сарафана и всё прочее. Но в глазах старика нет присущего пожилым людям осуждения молодости: да в наше время... да разве мы такие были – старость завидует молодости, так было, так будет. Нет, взгляд старика тепло, с пониманием, но без огня, опять же присущего молодости, спокойно скользит по девичим статям, как бы просто констатируя факт качественной работы природы.

- Ой, вы меня извините, Николай Степанович, сама всё собиралась в школу зайти, да как-то... У меня всё хорошо, я у тёти двоюродной живу, и в университете... – несколько ободрённая понимающим и оправдывающим её взглядом старика (какая школа, будто в восемнадцать лет мало других забот, чтобы золотое время тратить), девушка становится менее скованной и охотно рассказывает о своей новой жизни, студенческом житье-бытье.

Ну что ж, теперь всё ясно. Да, сомнений нет, это ни кто другой, как учитель местной школы. Но почему же и старики и старухи, которых он никак учить не мог, тоже при встрече всячески подчёркивают своё почтение? Впрочем, сам он тоже внимателен и предупредителен со старшими, с ровесниками. Им он не просто кивает, а обязательно останавливается, отвечает:

- Добрый вечер... Вам того же... Спасибо... Вчера шести часовым приехал... Ну, что ж, старая номенклатура ещё сильна, делают вид, что нас в упор не видят...

Совсем уж древним старикам и старухам кланяется, снимает шляпу, и здесь постороннему взору открывается, наконец, редкая седая поросль с некрасивыми, неровными проплешинами.

- Как здоровье Антонина Петровна, что у внуков?...

Он, казалось, не просто всех здесь хорошо знал, но чем-то многим необходим. Ведь не просто так с ним доверительно заговаривали прямо на улице, приглашали в гости, просили совета, жаловались, и, несомненно, многие надеялись на какую-то помощь...

Пирамидальные тополя время от времени шелестели, чуть гнулись вершинами. Это безуспешно пытался сдвинуть тёплую воздушную массу более прохладный горный воздух со стороны далёкой, но иногда, в ясный день отчётливо видимой сплошной стены белых облаков, нависавших над незримой отсюда грядой Большого Кавказского Хребта.

Твёрдо ставя палку в сухую, местами потрескавшуюся почву, старик прошествовал до самого конца станицы. Здесь вплотную к крайним хатам примыкало частично убранное кукурузное поле с застывшим там, где застал конец рабочего дня, комбайном. Вид сиротливо маячившей в поле машины вновь вызвало неудовольствие старика:

- Опять бросил, паразит... Как пить дать, ночью горючку сольют...

Старик махнул рукой, словно отгоняя от себя эту, по всему не главную сейчас для него заботу, и направился к одной из самых неухоженных и неказистых хат. То была словно вросшая в землю невысокая, давно уже не белённая постройка с неровной, в некоторых местах пробитой, поломанной по краям шиферной крышей. Особенно невзрачно смотрелась эта хата в сравнении с большинством прочих домов в станице, как правило, крытых железом, или красной черепицей, стены которых выложены добротным селикатным кирпичём. Такие крепкие зажиточные дома окружал высокий забор, кое у кого даже из бетонных плит, с воротами, и калитками с глазками, в худшем случае палисадник, огороженный крашеным штакетником. С тыла, за скотными дворами примыкали огороды и приусадебные участки, а там, ох уж там...

Юг есть юг, а тут ещё и чернозём, наделённый огромной родящей силой, да и осадки не такая уж редкость – моря недалече. А если и сушь нагрянет, система водоснабжения налажена – огород полить не поле оросить. Яблоки, груши, абрикосы, персики... что ни посади всё взойдёт, заплодоносит, арбузы, дыни, виноград... И вино давили, кто умеет, выдерживая в бочках, в добротных бетонированных подвалах...

Юг не Север. Человеку лучше жить там, где тепло, где при сравнительно небольших усилиях можно получить наибольшую отдачу от своего труда... Хотя, конечно, чёрт его знает, тогда ведь жители тропиков должны жить куда лучше тех же финнов, или норвежцев, да что-то, видимо, не совсем так. Но, тем не менее, земля и климат много значат. Вон разорилась, захирела, разбежалась по городам, потеряла своё значение нечернозёмная русская деревня, когда-то стержень, хребет страны. А Юг нет, устоял. Да что там устоял, укрепился, разбогател, ещё крепче люди за землю зацепились. За такую, конечно, грех не зацепиться. Как только кончилось лихолетье – сталинский грабёж-терор, хрущёвское шутовство-неразбериловка... Эх застой-застой, а ведь с него вновь заматерели южнорусские сёла и станицы. Да и как не заматереть, колхоз колхозом, а всё одно продых людям власть дала и, опять же, природа щедрая помогла. И с одного огорода и усадьбы всего сколь собрать можно, только не ленись. А на своём-то, кто ж ленится? Разве что настоящий лодырь, а таких, несмотря на молву, не так уж и много оказалось.

И ещё один фактор постоянно толкал южан к накопительству, зажиточности. Пример. Ох какой заразительный пример. Рядом, буквально за хребет перевалить, совсем по другому, вроде как и не по-советски, ещё раньше люди жить начали. Для себя, богатеть, начальные капиталы создавать, семейно-клановые, детей не на стройки комсомольские гнать, а устраивать, пропихивать в престижные ВУЗы, вплоть до самых-самых московских: МГИМО, МГУ и всякие прочие ВГИКи...

Дальше больше, в министерства, киностудии, московские театры, редакции центральных органов печати, ВНЕШТОРГ... а уж что касается центральных снабженческих и распределительных организаций, тут уж сам Бог, или Аллах велел... Вот так ещё аж с шестидесятых зажили чернявые соседи с южных склонов хребта. Не все конечно, но самые рисковые и предприимчивые, а таковых на Кавказе испокон больше чем где бы то ни было. Зажили для себя, для детей своих, хотя внешне проявляли полную лояльность Советской Власти. Так же вроде бы трудились на предприятиях, в колхозах, выполняли планы, рапортовали, брали повышенные обязательства... всё вроде так же, а вот умудрялись, в отличие от других, при этом богатеть каким-то непостижимым образом. И вот к восьмидесятым годам результат: Грузия – самая зажиточная республика Союза, Тбилиси – самый богатый город, Ереван – сказка из розового туфа...  А мы чем хуже? Идут они все со своими пятилетками к такой-то матери, со своими БАМами... Тоже богатеть будем, дома-сказки строить личные, детей не в колхоз, под коров и трактора с детства загонять, а в хорошие ВУЗы пристраивать, если приплатить надо, приплатим, машины покупать будем, вино давить – всё для себя. Почему тем за хребтом можно, а нам нет? Что у них земля лучше, или работают больше нашего? Нет, и земля там с нашим чернозёмом не сравнить, и работают, не больно напрягаются. Так почему им власть позволяет жить лучше? Разве так можно, равенство так равенство...

Как тут отстоять лозунг "всё вокруг колхозное ...", когда рядом, вроде бы в одной стране, а живут по принципу "мой дом – моя крепость", притом куда как лучше живут тех, кто придерживается первого, коммунистического лозунга...

2

Перед хатой, к которой направлялся старик, нет никакого палисадника, ставни на окнах едва держались на проржавевших петлях. Поваленный плетень открывал для всеобщего обозрения огород, вернее то, что когда-то таковым являлось, а сейчас представляло анархическое царство всевозможного сорняка. Хозяйка одной из близлежащих ухоженных хат, ещё не старая, но чрезмерно дородная тётка, явно не доярка, свинарка... следившая за стариком со своего крыльца, разгадала его намерения и тут же, сотрясаясь телом, вылетела со двора и поспешила к соседке.

- Нюр, а Нюр!... Выдь ка, чего скажу,- громко позвала она, не заходя в калитку, опасливо косясь на глухо рычащего цепного пса.

Подруга, успокоив готового вот-вот залиться яростным лаем кобеля, с интересом перегнулась через невысокий забор палисадника.

- Видала, Николай-то Степанович, не успел приехать сразу до армяшек пошкандыбал...- громко зашептала прямо в ухо подруге дородная.

Старик, тем временем, дошёл до хаты, со стороны казавшейся нежилой. С ветхого, прогнившего крыльца на подошедшего недружественно, с тревогой посматривали два черноволосых мальчика, один постарше лет пятнадцати, второй лет десяти.

- Родители дома?- осведомился старик и вытер платком вспотевшую шею. Вроде бы отстранённо спросил, и пот вытирал, как пожилой уставший человек и только, ничего не выдавал и голос, но глаза... Глазами, их выражением, гримасами лица очень тяжело повелевать... Несомненно, старику было крайне неприятно видеть этих нездешнего вида крепких, смуглых мальчиков-здоровячков, как бы сошедших со старого, советских времён рекламного плаката: "пейте томатный сок". Его взгляд, совсем недавно излучавший тепло в направлении некоторых своих бывших учеников, сейчас неприязненно-холоден.

Старший мальчик ответил не сразу. Секунд семь-восемь он настороженно вглядывался в незнакомца, будто оценивая степень опасности, которая может от него исходить. Потом  что-то шепнул младшему и тот, пару раз обернувшись, словно получше запоминая гостя, скрылся в доме.

- Мама дома,- наконец ответил старший, не сводя подозрительных глаз со старика, как бы удерживая того на месте, не позволяя пройти в дом.

Из хаты легко, стремительно, и если бы не скрип рассохшихся ступенек крыльца, то и почти бесшумно вышла женщина на первый взгляд не старше тридцати-тридцати двух лет, среднего роста и полноты. Она торопливо вытирала руки о цветастый фартук и так же, как и сыновья, тревожно вглядывалась в гостя. В свою очередь старик, внимательно рассматривал женщину, мать этих, столь неприятных ему крепышей. Одета она была по-домашнему. Далеко не новый, той же расцветки, что и фартук, халат смотрелся на ней великоватым, возможно из-за процесса сравнительно недавнего сильного похудания. О том же говорили осунувшееся лицо и круги под глазами... Вблизи отчётливо виделись седые пряди в её густых, смолистой черноты волосах, и женщина уже смотрелась не менее, чем на тридцать пять. Хотя, конечно, она ещё не достигла того рубежа, сорока-сорока пяти лет, когда обычно многие кавказские женщины вдруг начинают резко дурнеть, быстро превращаясь в неприглядных старух.

Подойдя, женщина с некоторым усилием изобразила почтительность:

- Я слушаю вас.

- Карина Вартановна, если не ошибаюсь?- учтиво приподнял шляпу старик.

- Да... Чем могу быть?...

- Меня зовут Николай Степанович... эээ,- старик помедлил, будто в чём-то засомневавшись,- эээ... я директор местной школы.

При этих словах с довольно миловидного, чуть горбоносого лица женщины словно сошла незримая тень, и она откровенно, радостно заулыбалась:

- Ой... проходите пожалуйста... какой гость у нас. А я уже два раза в школу приходила, всё вас застать не могла. Вы же в отъезде были. Завтра вот тоже собиралась... Пожалуйста, осторожнее, здесь крыльцо... доски подгнили... Извините, у нас беспорядок, всё никак убраться не можем.

Настроение матери передалось сыновьям. Младший, услышав кем является старик, уже смотрел на него с естественным детским подобострастием, старший, лицом едва ли не копия матери, тоже несколько оттаял, лишь в бездонной черноте его глаз продолжали тлеть угольки медленно затухающей тревоги. Внутреннее убранство дома красноречиво свидетельствовало о недавнем въезде сюда нынешних хозяев – вещи в основном ещё не распакованы, повсюду ящики, короба, прямо на выщербленных, давно не крашенных досках пола множество обиходных предметов. Всё указывало на то, что хозяева ещё не успели собрать ни шифоньера, ни какого другого платяного или посудного шкафа. Посуда, одежда... брались прямо из ящиков, в которых перевозились. Именно ящики были пока что здесь основной мебелью, за исключением уже собранных кроватей, пары кресел, да цветного телевизора, состыкованного с импортным видеомагнитофоном. Ящики везде и всюду, во всех трёх маленьких без дверей комнатах, в коридоре и на веранде, и, наверное, сзади, на скотном дворе, где уже давно, несколько лет, после съезда предыдущих хозяев не мычала, не хрюкала, не блеяла никакая скотина. Ящики большие и маленькие, из досок, толстой слоёной фанеры, или просто посылочные, картонные, очень большие упаковки мебели, холодильника... Тут же тюки, баулы, мешки... Всё аккуратно обшито, обвязано.

Со свету, в полутьме комнаты, старик не сразу различил все детали, но безошибочно определил – приехавшие явно не спешили с обустройством, хотя, он это знал точно, приехали не вчера, не позавчера, а полторы недели назад. Что-то их удерживало... От этой догадки он заметно повеселел и взбодрился, на лице через маску официальности проступило какое-то подобие доброжелательности к хозяйке. Телевизор работал, но показывал неважно: изображение сильно "снежило".

- Лучше, наверное, выключить, а то будет мешать, да и показывает плохо... – несколько смущённо обратилась к гостю хозяйка.

Тот молча пожал плечами, как бы говоря, что ему всё равно, но женщина, тем не менее, поспешила щёлкнуть тумблером и погасить экран. На это сразу же отреагировал ещё один член семьи, девочка трёх-четырёх лет, игравшая на маленьком коврике в узкой нише между ящиками. Своё крайнее недовольство решением матери она выразила громким криком, мгновенно перешедшим в раскатистый плачь.

- Ещё раз простите пожалуйста... дети,- в очередной раз виновато проговорила женщина, и тут же не терпящим возражений тоном приказала опёршемуся на дверной проём старшему сыну:

- Вартан возьми Анжеллу и идите все во двор!

Мальчик всем обликом выразил неудовольствие тем, что его просто-напросто выгоняют, но возразить не осмелился, прошёл к убежищу сестрёнки, поднял её на руки и понёс из дома.

- Присаживайтесь, прошу вас,- угодливо предложила одно из двух уже распакованных кресел хозяйка, когда дети вышли во двор, вернее туда, где таковой должен был располагаться, и плачь девочки уже оттуда трансформировался в её же упругий, заливистый смех – видимо, братьям быстро удалось её чем-то обрадовать.

Вроде бы не проявляя особого интереса, но в то же время зорко осматриваясь, адаптируясь к недостатку света, гость осторожно присел в указанное кресло.

- В школе с вашим секретарём я говорила, и она мне сказала, что без вас вопрос о моём трудоустройстве никто не решит. Это-то я понимаю, но при чём здесь мои дети? Неужели и для их зачисления необходимо ваше присутствие? И потом, я не пойму, почему нам всем, всем кто с нами приехал, буквально с порога во всём отказывают? В ясли, садик, ту же школу... Никто ничего не хочет решать, все чего-то боятся. Ерунда какая-то. Время идёт, скоро уже первое сентября,- недоумённо вопрошала женщина.

- Да-да, я в курсе,- вновь с какой-то подспудной неловкостью отвечал гость.

- Ну, слава Богу, хоть вы приехали... Я боялась, что задержитесь и ничего здесь не сдвинется... А насчёт меня, вы не беспокойтесь. Вы ведь тоже историк?... Но я ни на какую нагрузку претендовать не буду, мне и нескольких часов хватит, чтобы стаж шёл, сколько дадите, я даже на продлёнке работать готова, только вот классное руководство взять сейчас не смогу. Извините, может, когда дочку в садик пристроим, тогда, но с этим тут такие сложности...

- Карина Вартановна,- нахмурившись и до побеления костяшек пальцев сжав набалдашник палки, словно питаясь от неё какой-то энергией, решительно перебил гость, поборов, наконец, неловкость,- давайте сразу расставим все точки над "и". Видите ли в чём дело,- старик поднял глаза на хозяйку и ощутил прилив тревоги, лёгший на её лицо.- Дело в том,- вздохнув, со значением повторил гость,- что я к вам пришёл не только и не столько как директор школы, сколько как станичный атаман... Я, конечно, не предсельсовета и не председатель колхоза, но, поверьте реальной власти у меня уже сейчас не меньше. А в самом ближайшем будущем атаманская администрация будет единственной властной структурой в станице. И в связи с этим... Поймите меня пожалуйста правильно... Я пришёл именно к вам, как к интеллигентным образованным людям, рассчитывая, конечно, застать и вашего мужа. Он ведь инженер кажется?

- Да работал главным инженером автопредприятия. Он сейчас в отъезде...- женщина отвечала, не выходя из состояния тревожного ожидания.

- Ну, вот тем более. Думаю, он тоже должен понять всю сложность ситуации, в которой мы оказались в связи с вашим неожиданным здесь поселением... Понимаете, тут недоразумение получилось. В сельсовете вам не сказали "нет", потому что они фактически уже не власть, а мой зам тоже проявил непростительную пассивность. В общем, сельсовет, мне кажется, специально создал эту проблему для нас, а вот вы это их ни "да", ни "нет" приняли за эдакое немое согласие на покупку домов и заселение. Очень прискорбно, но вы стали жертвами этой интриги. Надеюсь, вы поймёте ситуацию и растолкуете всё вашим землякам.

Женщина на глазах осунулась ещё больше, заметнее очертились скулы, яснее обозначились ранние морщины – ничто так не старит как горе, неприятности. Ноги её подкосились, и она бессильно присела там где стояла, на ближайший ящик. Её смятение, однако, длилось не долго, считанные секунды. Она заговорила почти вызывающе:

- Я вас не понимаю, Николай Степанович! Что должны понять я и мой муж, что мы должны объяснить тем несчастным, которые, как и мы, потеряли дома, некоторые и всё имущество, трудом нажитое, которые всего лишь хотят найти здесь у вас пристанище для себя и своих детей!?

Женщина говорила по-русски чисто, это был её родной язык, отличало разве что специфическое растягивание некоторых гласных, особенно "а", обычный говор так называемых русскоязычных жителей Кавказа, неславян. Она сразу поняла куда клонит гость, но призвала на помощь то, что ближе её характеру(дети Кавказа – особая стать и кровь), не смиренное вымаливание снисхождения, нет, но напор, агрессию...

Но гость оказался опытен:

- Не надо Карина Вартановна, вы всё прекрасно понимаете, и на психику тоже давить не следует, со мной это не пройдёт. Я вам официально заявляю, что во избежание негативных последствий вы должны уговорить ваших земляков как можно скорее покинуть нашу станицу... Это в ваших же интересах. Пока ещё тепло, пока ещё, как вы верно заметили, учебный год не начался.

- И это мне говорит педагог, директор школы!?...- женщина почти закричала, за окном мгновенно затихли дети, видимо услышав материнский возглас.

- Вы вправе считать меня кем угодно, бездушным, жестоким, националистом, даже фашистом... как вам угодно, но постарайтесь меня понять. Мне шестьдесят лет, и я давно уже не верю в то лживое братство народов, в эту интернационалистскую белиберду, которой нас потчевали семьдесят лет. Сколько существует мир, столько между нациями идёт то затухая, то вновь вспыхивая, борьба за выталкивание друг друга с лучшей земли. Исходя из этого, я хочу оставить своим детям и внукам не только дом и имущество, но прежде всего эту землю, благословенную, благодатную землю, и обязательно покой, покой на этой земле.

- Извините, но я совсем отказываюсь вас понимать. Какую же опасность мы можем для вас, местных жителей, представлять? Разве шесть семей несчастных беженцев в состоянии... Извините, но вы, наверное, шутите?- саркастически улыбалась женщина.

- В отличие от вас, абсолютному большинству здесь живущих данные опасения не кажутся абсурдными, и мне не хотелось бы сейчас объяснять вам почему. Скорее всего, вы меня не поймёте, ведь мы смотрим на эту проблему с разных, бесконечно далёких друг от друга позиций. Единственно чего я хочу, чтобы вы осознали, что ничего хорошего из вашего решения поселиться здесь, у нас, не выйдет. И пока дело не дошло до крупных эксцессов, я прошу вас уезжайте и уговорите остальных. Они вас послушают, тем более последуют вашему примеру...

3

Парень лет двадцати, роста не слишком большого а, что называется, выше среднего, плечистый, но худощавый, с непропорциональным соотношением длины туловища и ног, заметно в пользу конечностей... Он тоже продвигался к тому же краю станицы. Только в отличие от старика, шествовавшего по улице, парень предпочёл пойти задами огородов. Обходя неровные, кое где поваленные или проломанные плетни, он иногда, как бы с опаской пригибался и оглядывался по сторонам, не желая, оказаться замеченным. В то же время он старался, по мере возможности, выбирать путь почище, ибо одет был совсем не по-сельски: сочно-синие с блеском, с двойной белой полосой по шву спортивные брюки, белоснежная тенниска, короткие рукава которой оставляли открытыми загорелые руки, с не очень объёмной, но весьма рельефной мускулатурой. "Верх" и "низ" тоже «увенчаны» довольно эффектно: ноги в белых на толстой подошве кроссовках, светлорусая, коротко стриженная голова в синей бейсболке индокитайского происхождения, но с обязательным штатовским гербом. Ничуть не походя на местного, так сказать, по "упаковке", он, тем не менее, являлся местным уроженцем.

Характерное повизгивание напильника заставило парня ещё пристальнее вглядываться в глубины огибаемых им садов-огородов. Но за почти сплошной стеной ягодных кустов, плодовых деревьев, бахчево-грядочной растительности, где даже помидорная ботва, подвешенная сверху к специальным металлоконструкциям вытягивалась выше человеческого роста... За всем этим источник того звука разглядеть не представлялось возможным. Пройдя ещё немного, парень понял, что это не соло напильника-одиночки, а самое малое созвучие двух, а то и более инструментов, и доносится дружный лязг вовсе не со стороны огородов, а откуда-то из-за приусадебных участков, засаженных в основном уже выкопанной картошкой. В той стороне располагалась общеколхозная свалка.

Парень пошёл было дальше своей дорогой, но вдруг что-то заставило его изменить маршрут и двинуться на источник назойливого звука. Идти пришлось на свалку, скопище всевозможного мусора: битого кирпича, обрывков бумаги, тряпок, зловонных куч, разлагавшихся облепленных мухами помидор, видимо не принятых по причине низкого качества на заготовительном пункте в райцентре... Тут же всякого рода технический хлам: проржавевшая деформированная кабина от грузовика и прочий металлолом, который был когда-то сенокосилками, конными граблями, большими и малыми плугами, остатками тракторного двигателя... Именно возле разукомплектованного движка с уже почерневшей ржавчиной сосредоточенно орудовали напильниками трое подростков лет четырнацати-пятнадцати.

- Привет, пацанва! А что это вы тут делаете?- парень, подкравшись незаметно, спрашивал нарочито громко, рассчитывая на испуг "юных умельцев".

Однако эффект превзошёл его ожидания. Мальчишки, до того полностью сконцентрировавшиеся на своих слесарных занятиях, буквально подскочили от неожиданности и растерянно озирались, не видя кто их застукал. Первым оправился самый крепкий из них, голый по пояс, тёмно-коричневый от загара в выцветшей серой кепке и тёмных, с заплатками сатиновых шароварах. Чертыхнувшись, он сжал в руках свой напильник, решительная складка пролегла от угла его крепко сжатого рта вверх  - по всему, он на всякий случай приготовился к схватке.

- Вы эт чего... никак в штаны напустили?- широко улыбаясь, парень вышел из-за большой кучи мусора, которую использовал в качестве прикрытия.

- А эт ты...- с заметным облегчением, но в то же время и с некоторым высокомерием произнёс тот, что приготовился к бою.

Своеобразное сходство сразу бросалось в глаза - и у парня, и у мальчишки имелось что-то общее во внешности, но только не в лицах. У двадцатилетнего оно открытое доброжелательное, у пятнадцатилетнего, напротив, флюиды подозрительности, казалось, исходили из каждой черты: не верю, жду подвоха, опасности... И волосы, у обоих примерно одного оттенка, у парня смотрелись какими-то мягкими, так и просящими к ним прикоснуться... у малчишки, это были жёсткие и прямые как солома патлы. И, тем не менее, они являлись родными братьями, о чём, прежде всего, свидетельствовал одинаковый покрой их фигур: младший смотрелся несколько уменьшенной, но совершенно точной копией старшего, такое же непропорциональное соотношение необычно длинных ног и относительно короткого туловища.

- Фу ты, Толян... напугал,- отреагировал и второй "слесарь", невысокий белобрысый паренёк, струхнувший по-настоящему.

- Так чем же вы тут заняты молодые люди?- уже строго, изображая этакого дядьку-наставника, переспросил парень, обращаясь в основном к брату.

Младший, ни слова не говоря, уселся на прежнее место и вновь заелозил напильником по куску разбитого клапана от движка. Заготовка уже обрела контуры лезвия довольно большого ножа с более узким отростком, к которому должна крепиться ручка.

- А ты нас не заложишь?- с тревогой спросил третий, длинный и узкий как глист очкарик в майке и самодельной шляпе из газеты.

- Ну, уж и не знаю, как с вами быть,- продолжал выдерживать принятый им тон парень и, обойдя игнорирующего его брата, подошёл к очкарику и взял из его рук небольшой кусок обтёсанного по краям металла. То ли зрение сказывалось, то ли очкарик вообще оказался слабоват для такой работы, но продвинулся он совсем немного по пути превращения куска клапана в режущий инструмент.- Значит, финорезы точите... А к чему это?

Повисло тяжёлое молчание. Работал только брат парня, очкарик с белобрысым так и стояли, переминаясь с ноги на ногу и чего-то ждали. Поработав с минуту, младший понял, что старший брат так просто не уйдёт. Он с нескрываемым раздражением отбросил напильник с заготовкой и, откачнувшись назад, легко вскочил на ноги и напустился на слегка опешившего брата:

- Слушай, ты чё прикопался до нас, а!?... Тебе от нас чё надо!?... Видишь, мы здесь не бухаем, план не курим... Ты куда шёл... к Таньке!?... Ну так и двигай себе!...

Похоже, братья пребывали в определённых "контрах". Старший хмуро выслушал младшего, вплотную подошёл к нему и, взяв за плечо, твёрдо сказал:

- А ну... отойдём, поговорить надо.

- Ладно, пусти... О чём ещё говорить!?- младший старался высвободиться, кривясь как от зубной боли. Его товарищи тревожно переглянулись.

- Сейчас узнаешь о чём!- угрожающе повысил голос старший и пошёл вперёд. Младший нехотя, чертыхаясь вполголоса, поплёлся следом.

- Вы соображаете, что делаете!?- парень накинулся на брата, когда они вышли на край свалки.- За такую финку ведь срок схлопотать можно.

- А чё такого... ножик не шпалер,- по-прежнему хорохорился младший.

- Ты под блатаря не коси, и меня дурнем не делай.... Вы что, армян стращать задумали?

Сарший возвышался над братом как скала, но тот, по всему, мало его боялся.

- Слышь, Толян, иди, куда шёл,- уже примирительно посоветовал младший.

- Я те сейчас как врежу по шарабану, сам пойдёшь!- старший напротив отреагировал резко.

- Врезал один такой,- снова ощетинился мальчишка, опасливо поглядывая на правую, видимо, ударную руку брата.

- Отец, если узнает, он тебе ноги повырвет!- пригрозил старший.

- А что, настучишь?- безбоязненно усмехнулся младший.

- Тьфу ты... ну урод,- старший сплюнул и, сдёрнув с головы бейсболку, раздражённо потёр затылок.- Ты что, в самом деле не секёшь... это же может плохо кончиться? В колонию захотел?

- Никуда я не захотел... Просто не хочу, чтобы они меня как поросёнка безоружного подрезали!- младший заговорил со злым ожесточением.- Вы ж с Танькой твоей, ни на дискотеку, ни на гулянья не ходите, как бирюки одни сидите, да обжимаетесь, и ничего, что вокруг творится знать не хотите! Они ж все, понимаешь, все с ножами, обкуренные, под планом туда приходят!...- негодование мешало младшему говорить.

- То есть, как это с ножами... на танцы с ножами?- недоверчиво переспросил старший.

- А вот так. В эту субботу кодлой на танцверанду завалили... В общем, у двух я сам тесаки видел, и у других, пацаны говорили, тоже были.

- Так в милицию надо было, дежурному,- неуверенно проговорил старший.

- Ну, ты даёшь... милицию, совсем уж западло. Что мы, сами с ними не сладим?- снисходительно отверг предложение брата младший.

- А что обкуренные, это точно?

- Один точно. Там у них деятель есть постарше, длинный такой фитиль, борзый, сразу видно, что плановой.

- И что там они, на танцверанде-то, к девчонкам что ли пристёбывались?- парень отлично знал "слабость" этнических кавказцев.

- Пока нет. Просто кучковались да глазели... на девок конечно.

- Так что ж с того? Может вам просто показалось... ну насчёт ножей-то?- вновь не очень уверенно спросил старший.

- Слушай, если ты мне не веришь, у Таньки своей спроси, ей-то уж девки наверняка сказали. Это ведь они, девки, ножи-то первыми углядели. А к девкам нашим они всё равно рано или поздно приставать начнут, будто сам не знаешь. А мы тут с голыми руками... Представь, что к Таньке твоей эти чёрные пристанут, мацать её начнут за титьки, юбку задирать, и ножи у них, а у тебя ничего, и никакие приёмы тебе...

- Ладно хорош... заткни хайло!- грубо перебил старший, но по его лицу было видно, что фантазия брата дошла до сознания.

- Как хочешь, если ты такой смелый, против лома приёмы знаешь, давай...

- Побазарь ещё у меня,- вновь не дал договорить брату старший и с недовольным видом водрузил бейсболку на прежнее место.- Я чего сказать-то хочу... всё-таки надо бы сначала с ними миром договориться. Сразу-то за ножи, зачем?

- А как это миром, когда они уже схватились?... Научи, может на брюхе к ним приползти, да попросить, чтобы не резали нас, да девок наших не лапали, а мы за это их каждый день в сраки чёрные целовать?...

- Что ты мелешь, кто тебя... С чего это ты голоса вдруг так запел?!- старший подозрительно вглядывался в брата.

- С чьего надо, то не твоя забота. Сам же говорил, что в Орджонке твоей из-за всех этих чёрных сроду ни танцев, ни гуляний не было, потому что начальство резни боялось. И у нас так же будет, если эти здесь жить останутся. Хотя тебе всё это до лампочки... что в станице творится. В своё училище умотаешь, Танька твоя в институт, а здесь хоть пропади всё!- младший как бы стал выше ростом – сама обличающая истина.

Старший, получив отповедь, даже смутился и, что-то соображая, вновь потянулся к затылку, и младший, как бы сжалившись, вновь посоветовал:

- Ты эт, иди, Танька-то уж заждалась поди... и эт, кроссы-то вытри, вляпался где-то.

- Ну, вы хоть... поосторожней, что ли, слышно же, увидят,- только и нашёл что, в свою очередь, сказать старший.

- Ну да, они вон не прячутся, а мы в своей станице по свалкам... от каждого шороха... Дома я бы эту сучару в тиски зажал и в два счёта обделал, а тут вон с обеда му... ся... И дела никому нет, приехали кодлой, поселились внаглянку, и всем до фонаря, пальцем никто не шевелит... козлы!...

А в ветхой хатёнке своим чередом шёл выматывающий душу, напряжённый разговор:

- ... Ну куда, куда мы сейчас поедем, ведь среди нас семьи с больными стариками... а дети?!

Опять... опять всё с начала!? Господи, за какие грехи, в чём мы так провинились!?...

Женщина была уже на грани нервного срыва, и гость не сумев сохранить первоначальную официозную бесстрастность, заметно нервничал.

- Расходы мы вам возместим, только уезжайте, Бога ради, уезжайте.

- Ну почему... почему мы вам так противны!? Вы же нас совсем не знаете... Нас ненавидят азербайджанцы, но они мусульмане, у нас вековая вражда, но вы-то, вы... Вы же христиане, как и мы. Да и по воспитанию мы все больше русские, чем армяне. У нас ведь и по-армянски почти никто не говорит... о Господи! Будь они все прокляты, кто затеял эту Перестройку, сколько горя с неё. Такую страну развалили. Разве плохо мы жили?- почти причитала женщина.

- Ну что случилось, то случилось, сейчас уже поздно плакать милейшая Карина Вартановна. А вот насчёт того, что в Советском Союзе все хорошо жили, это вопрос весьма и весьма спорный. Вам-то, может, действительно при Советской Власти было относительно неплохо,- гость со значением, поочерёдно задержался взглядом на видиомагнитофоне, больших, под потолок паралелепипедах из ДСП и слоёной фанеры – стенка, или спальный гарнитур.- Наверное, и машина есть где-нибудь, или была?... А ведь, наверняка, не всё ещё и вывезли, что-то ведь бросили, что-то продали, что-то может и отобрали... там в Азербайджане, а? И, извините за нескромность, сколько вы за эту, с ваших слов, хибару старухе Василенко заплатили, наверное не торговались, и остальные тоже? И в краевых учреждениях расходы были, не сомневаюсь. Так ведь просто не подскажут, куда поехать, прописку не пообещают...

Немалого труда стоило женщине выслушать до конца язвительные вопросы. Ответная реакция, конечно, не заставила себя ждать:

- Мы свои деньги честно заработали, не воровали, не пропивали... и машина была у нас! Да мы хорошо жили, и мы для этого работали, я и мой муж,- женщина порывисто вскочила с ящика и в упор, не мигая смотрела на гостя, словно собиралась его испепелить негодующим взглядом.

Гость отвёл глаза и, отставив палку, стал мять пальцами края лежавшей на его коленях шляпы, словно ища теперь в ней источник поддержки. Чуть помедлив, и не рискуя больше встречаться взглядом с полыхающими глазами собеседницы, он заговорил вновь:

- Я не собираюсь оспаривать ваше трудолюбие и способность к хозяйствованию, армяне всегда этим славились. Но поверьте, не один  ваш народ среди наций бывшего Союза обладал такими качествами. Нет, милейшая Карина Вартановна, нет, смею заверить вас и среди нас, русских, есть и домовитые и деловые. Я жизнь прожил, много чего повидал, но факт в том, что и эти русские без пороков при Советах так хорошо и зажиточно как вы, не жили, в среднем конечно. Я не хочу  говорить про высших чиновников и всяких там воров, должностных и прочих, я имею в виду обыкновенных людей. Почему-то у вас эта, скажем так, наша, средняя категория населения имела возможность вот так,- гость обвёл рукой окружавшие его вещи,- относительно неплохо существовать. А у нас в России, извините, только ворюги, председатели всякие, секретари партийные и прочие граждане-начальники, или, разве что, где-нибудь по Северам деньги заработав, ценой собственного здоровья.

Женщина удивлённо смотрела на гостя, не понимая к чему он клонит, в чём и призналась:

- Я вас не совсем понимаю.

- Сейчас поймёте. Я вот к примеру, ваш покорный слуга, скоро уже сорок лет на ниве народного образования тружусь, и жена у меня тоже учитель, и тоже педстаж больше тридцати лет. Не пришлось нам по Северам да Дальним Востокам поработать, с повышенными коэффициэнтами, всё больше Сибирь да Казахстан, а потом вот здесь. Так вот, та власть, то государство, о котором вы тут тосковали, так всё устроило, что нам россиянам, не только русским, всем, ну никак было не разбогатеть, хоть сдохни на работе, только воровать, или через парткарьеру. Не верите? Вот я вам как на духу, за всю жизнь мы с женой двенадцать тысяч накопили. Это при том, что я  непьющий и некурящий, и она не транжира. Сейчас конечно этим деньгам другая цена, но в девяностом году это была цена "Жигулей". Ну конечно кроме этого мы ещё двух детей подняли, сына и дочь, выучили, дом у нас, обстановка, довольно большая библиотека. Но на машину мы только к пенсии смогли деньги собрать, хоть и хозяйство у нас и корова и огород, само собой... У вас-то поди побольше было… к тому времени, до погромов?... А ведь вы с мужем лет на двадцать с лишком нас помоложе будете. Я не сомневаюсь, что и родители ваши и другие родственники побогаче нас в советское время жили, намного богаче. А вот у меня из всей родни я самый богатый, братья кулаком в шутку дразнят. А братья мои тоже непьющие и вроде на хороших местах, один даже кандидат наук...

Женщина оказалась совсем не готова к такому повороту и не знала как реагировать, а гость всё больше увлекался:

- Да чего моя родня, такие сбережения, как у меня, далеко не у всех имелись даже в нашей,

весьма не бедной по российским понятиям станице. А уж в Центральной России, в Сибири, какой там достаток, там куда беднее живут, сам видел, знаю...

- Нет... подождите, что-то я вас... Неужели вы хотите сказать, что при Советской Власти нам хорошо было за ваш, то есть русских, счёт!?- негодование приливом опять едва не подняло женщину с ящика, на который она вновь присела.

- Помилуйте, ради Бога,- старик хитро улыбался, в то время как примирительно поднятые руки говорили, что его не так поняли.- Я не собираюсь задевать ваших национальных чувств, я о власти. Видите ли, она просто вам больше позволяла, может, и невольно, в качестве компенсации за моральный ущерб, если можно так выразиться, за плохо вами перевариваемую роль младшего брата. Ну а вы, в свою очередь, в силу особенностей вашей ментальности, умели выбивать из той власти, московских правителей, больше выгод, прежде всего экономического характера... Это же неоспоримый факт, при довольно ограниченных природных ресурсах уровень жизни в Закавказье был значительно выше, чем в любой другой союзной республике...

- Не знаю,- вновь неуверенно отвечала женщина,- но я думаю, лучше жили там, где лучше работали, были более бережливы...

- Ну ладно, Бог с вами, раз вы в это верите. Тогда спор на эту тему в данный момент излишний. Мы отвлеклись, пожалуй вернёмся к нашему конкретному вопросу. Я понимаю, вы жертвы развала Союза. Поверьте, я искренне вам сочувствую. Но постарайтесь и нас понять. Процесс развала ещё не завершился и таких жертв, обиженных, гонимых будет ещё очень много. Вот-вот из бывших союзных и некоторых автономных республик хлынет поток русских беженцев, уже начался, возможно, это будет великий исход, обратное переселение народов. Поймите, вы нам совсем не ко двору. Вы только не обижайтесь, и не надо слёз, ими не поможешь...

4

Пока Анатолий в состоянии крайней обеспокоенности, навеянной встречей с братом и его приятелями, всё-таки продолжил путь и прокрался к огороду своей девчонки, где они регулярно встречались, она...

Таня, восемнадцатилетняя девушка, скорее обыкновенная, чем красавица, если иметь в виду лицо, и весьма привлекательная, если иметь в виду всё остальное, заканчивала мыть полы в своей хате. Её мать (та самая дородная тётка, что бегала к соседке сообщать о визите Николая Степановича) занималась приготовлением ужина на кухне и время от времени подходила к окну, устремляя любопытствующий взор на противоположную сторону, где через два двора наискосок  располагалась хата, куда уже больше часа назад вошёл, да так до сих пор и не вышел, старик.

- Мам, ну я всё, вымыла!- с нетерпением прокричала, дабы быть услышанной на кухне, Таня. В спортивных брюках и старой кофте она стояла перед зеркалом и поворачивалась к нему то боком, то задом, то вполоборота, рассматривала себя. Старое, ещё девчоночье облачение было заметно мало, зато очень явственно обрисовывало уже весьма развившиеся женские формы. Пока дочь оглядывала себя, мать продолжала сновать от плиты к окну, чтобы не пропустить момента выхода старика от беженцев и по его настроению предположить, чем там закончилось.

- Мебель протёрла?- машинально спросила в ответ мать, выглядывая в окно.

- Протёрла, протёрла... поросёнку корм задала, курей покормила,- Таня предупреждала возможные последующие вопросы.- Ну что, пойду я?

Мать что-то ещё хотела спросить, но тут нечто булькающее перелилось через край кастрюли, зашипело, паром устремившись к белёному известью потолку. Она от окна кинулась к плите, убавила огонь и посмотрела на газовый баллон – не попала ли на него убежавшая жидкость. Дочь уже стояла в дверях кухни и, едва сдерживая нетерпение капризно-мученически морщила лоб и кривила пухлые губы... Наконец мать повернулась и, снисходительно улыбаясь – всё я про тебя знаю – проговорила:

- Ладно, беги... поди ждёт уже.

- Да ну тебя, мам,- Тане было обидно, что их отношения с Анатолием давно не являются ни для кого тайной и потому лишены определённой доли романтики.

Как Таня не спешила, но ей потребовалось ещё не менее десяти минут, чтобы переодеться, подкрасится, привести в порядок руки, точнее ногти (после мойки полов, они оказались в неважном состоянии), провести контрольный осмотр у того же зеркала. Наконец, она через боковую калитку выбежала в огород, пересекла его и в условленном месте, оглядевшись, негромко позвала:

- Толь, ты здесь?

- Здесь я,- так же негромко отозвался парень, маскирующийся в высокой траве за плетнём.

- Заходи,- Таня осторожно приоткрыла, стараясь не скрипеть, заднюю калитку...- Ну ты что?... Пусти... погоди... пойдём на наше место,- она энергично сопротивлялась рукам Анатолия.

- Это тебе за то, что опоздала,- Анатолий преодолел сопротивление, захватил шею девушки... нашёл её губы...

- Ты что? Совсем уже... удушишь ведь!... Смотри в помаде весь, я ж накрасилась, причесалась... С ума сошёл, медведь!- вырвавшись, почти искренне, но достаточно тихо возмущалась Таня. Оправив волосы и одёрнув бело-синий в мелкий горошек сарафан, открывавший руки, плечи и часть спины, она больно ударила Анатолия по руке и тут же, вынув из кармашка носовой платок принялась удалять с его лица следы помады.- Стой смирно... Пойдём и не наглеть.

По тропке меж грядок они пошли, Таня впереди, Анатолий следом, неотрывно уперев взгляд в налитые, туго обтянутые гороховым ситцем бёдра девушки. Возникло желание протянуть руку... Но Таня, бросив через плечо подозрительный взгляд, предупредила попытку:

- Не наглеть, я сказала!

Вблизи раскидистой, побелённой до середины ствола яблони, усыпанной красноватыми плодами, стояла переносная скамейка. Они присели.

- Знаешь, как больно сделал?- Таня, состроив плаксивую гримасу, потёрла шею.

- За дело... Думал, что я опоздаю, пришёл и почти полчаса тут тебя ждал,- и не собирался раскаиваться в содеянном Анатолий.

- Так ты спроси сначала, почему, а уж потом хватай... прямо зверь какой-то.

- А я лучше и сначала, и потом, и сейчас,- Анатолий вновь крепко ухватил девушку за загорелую руку выше локтя, обнял, повалил себе на колени и, изображая не то хищника, не то вампира поочерёдно впился сначала в её губы, потом в шею... плечи...

Таня на этот раз проявляла относительную пассивность, не противилась, и "отвечала", когда "по кругу" доходила очередь до, уже почти лишённых помады, губ. Танино смирение подвигло Анатолия на следующий шаг: в очередной раз наткнувшись на узкие сарафанные бретельки, он решил устранить эту помеху, а заодно приспустить пониже лишённый опоры сарафан. Но тут девушка воспротивилась, разгадав недвусмысленные намерения:

- Всё-всё... успокойся Толенька,- Таня придерживала одной рукой бретельку, второй отбивала попытки проникнуть под сарафан снизу... В то же время она делала попытки встать.

Анатолий отпустил было её, и тут же попытался, приподняв, посадить себе на колени. Но такое было возможно только при содействии со стороны девушки. Она же опять не "пошла навстречу" и у него ничего не получилось.

- Ну, ты что, Тань?- настала пора выразить неудовольствие и Анатолию.

- Что не можешь, не можешь...- смешливо поддразнила Таня.

- Кто не может, я!?- Анатолий уже собирался мобилизовать все имеющиеся у него физические силы, ибо находящейся в стадии хорошей упитанности Тане, хоть пока ещё было далеко до своей матери, но вес, тем не менее, она имела весьма приличный.

- Ой, Толь, не надо... Давай немножко так посидим,- она осторожно, как бы украдкой приложила свою тёмно-русую голову к его плечу.

Анатолий мгновенно обмяк и потерял свою агрессивность. Осторожно, словно боясь спугнуть, он опять задал свой первоначальный вопрос:

- Ты чего опоздала-то, Тань?

- Да мать с работы сегодня рано пришла, чуть не с обеда. У них в сельсовете сейчас бардак, никто не знает что делать. Вот мы с ней баклажаны и перец на зиму закатывали. Потом, то то, то сё. Уже к тебе собралась, тут ей полы мыть приспичило... А ты... ты чего сегодня делал?

- Да тоже, в огороде с утра. Отец с матерью, как в поле уезжали, наказали сливы, яблоки, груши, что попадали пособирать. Потом картошку на усадьбе копал. Я гляжу у вас падалицы мало, а у нас этот год прорва, и почти все червивые, особенно яблоки. Вот весь день и пластался один.

- А что Васька-то, разве не помогал?

- Васька?- Анатолий повёл затёкшим плечом. Таня отняла голову и удивлённо посмотрела на его вдруг ставшее озабоченным лицо.- Слушай, Тань, ты в курсе, что в станице про этих армян говорят, которые дома у Федюковых, Василенчихи, Крапивиных купили?

- Да нет. Я вообще-то не интересовалась... Мама, правда, что-то говорила отцу, что-то там было у них в сельсовете, но я это так, вполуха слышала.

- Говорят, в эту субботу их парни на дискотеку приходили и вроде бы с ножами.

- Да... ко мне Оксанка Рудая забегала, она там была, говорила что тоже, но сама не видала. Ой Толь, мне даже думать про них не хочется, сразу настроение портится. Неужто, теперь из-за них и у нас покоя не будет? Знаешь, не хотела тебе говорить, когда после зимней сессии домой от Мин-вод ехала, столько страху натерпелась. Представляешь, попала, полавтобуса одних ингушей ехало, и сколько там нас девчонок русских было, ко всем приставали. Жуть, и никто из мужиков, что там ехали, им и слова не сказал, боялись,- Таня с нарастающим беспокойством смотрела на хмурящегося Анатолия и вдруг заговорила с мольбою.- Толенька, я тебя прошу, когда в училище поедешь, ради Бога, с ними не связывайся, что бы ни случилось!

- Ну вот, а сама говоришь, никто слова им не скажет, боятся. А мне что же?

- Да брось ты, мало ли что я сказала, жизнь дороже. Сам же знаешь, они же звери, убьют, или покалечат, и ничего им сейчас за это не будет, откупятся, или в Чечне спрячутся... Я тебя прошу, Толь, ради нас... а!?- голос девушки дрожал.- Поклянись!

- Ладно, ладно, ты уж так-то не переживай,- он был явно растроган.- Не такой уж я дурак, чтобы на рожон лезть.

- И это Толь... в форме не езди, положи в чемодан. Они, если в форме одного увидят, обязательно привяжутся.

- Ладно, посмотрю.

- Чего тут смотреть. Я завтра прямо к матери твоей пойду и её настраполю, чтобы в гражданском ехать тебя заставила. Сейчас ведь такие безобразия кругом. Вон, говорят, из станиц, что по Тереку, все русские, кроме стариков, сбежали, из своих домов. От чечен спасу нет. И нам, как нарочно, армян этих подселили.

- Ну, у нас-то до такого не дойдёт, у нас не то...

- Что не то, сегодня не то, а завтра то же будет,- не отступала Таня.

- Ну уж нет, по Тереку там же территория Чечни считается, а у нас-то настоящая Россия.- возразил Анатолий.

- А Мин-воды, а Кисловодск, а Пятигорск, разве не Россия? А знаешь, что там творится, кто хозяйничает!? Даже у нас в Ставрополе чечены и те же армяне орудуют, их группировки, мафия. Нашей шпаны, даже духу нет. То ли они её всю перебили, то ли под себя ...

- Да знаю я всё это,- с недовольной миной остановил её Анатолий.- Во Владикавказе то же самое. Но, думаю, у нас в станице до такого не дойдёт, здесь всё-таки не город... Хотя... чёрт его знает, может и права наша пацанва.

- Ты это про что?- сразу навострила уши Таня.

- Да так, тебе это не интересно.

- Скажи, скажи,- вновь легко перешла на игриво-капризный тон Таня,- а то обижусь.

- Да вон,- нехотя отвечал Анатолий,- на свалке клапан от движка раскололи и финки себе точат.... И Васька наш там, как же без него. Боюсь я за него. Если до драки дойдёт, кореша его разбегутся, а он же нет, даже если один останется. А все эти чёрные, они же раньше взрослеют, в пятнадцать лет наши ещё сопляки, дети, а те уже и ножом пырнут, и бабу завалят.

- Да, верно, те что в автобусе до нас приставали, мальчишки совсем были, многие моложе меня... Ой, что же теперь будет?-Таня прижала руки к груди и испуганно посмотрела на Анатолия.

- Не знаю, может, скоро и у нас тут ни танцев, ни гулянок по вечерам не будет. Вон во Владикавказе никогда и не было. Пытались как-то лет, наверное, тридцать назад в центральном парке организовать, так каждый раз резнёй межнациональной заканчивалось...

Станица жила обычной вечерней жизнью горячей летней поры. Кончился рабочий день у служащих и они чинно, не спеша расходились по домам, так называемые, сливки местного общества. Испокон к таковым относили людей, не занятых физическим трудом, а в советское время на селе, сумевших увильнуть от такового, пристроиться где угодно и кем угодно, лишь бы не в поле, не на ферме, не на скотном дворе. Впрочем, это вовсе не означало, что среди колхозных служащих оказались сплошь одни легкотрудники. Нет, за это говорило и то, что большинство самых богатых дворов и самых ухоженных огородов и усадеб принадлежало именно служащим, а не рядовым колхозникам. Почему?... Да потому что служащие свои силы в основном прикладывали именно на  личных подворьях, не желая по дешёвке гнуть хребет на колхоз. Настоящие колхозники, то есть члены полеводческих бригад появились гораздо позже, ближе к сумеркам. Их привозили в открытых грузовиках, в которых перевозили зерно. Они выгружались пропылённые, по-степному темнолицие, шумно-многоголосые. Молодых почти не было. И мужчины и женщины, в основном в промежутке от тридцати до пятидесяти лет – их родителям, вымуштрованным в сталинские времена, было не до будущего детей, как говорится не до жиру... А вот они уже не те, нет, наши дети на колхоз горбатится не будут, хватит и того, что у нас и родителей наших жизнь украли... Где-то с началом Перестройки стало модно рассуждать об украденной жизни и тут же определился "вор", тоталитарный коммунистический режим, дошедший до своего логического конца за семьдесят с небольшим лет, до того, до чего самодержавие "ковыляло", аж несколько столетий.

Имелась и ещё одна существенная, хоть и немногочисленная часть жителей – о ней уже упоминалось – те, что играли в казаков. Они всегда были есть и будут, любители играть в подобные игры для взрослых, всё равно в какие: в казаков, пролетарский гнев, или борьбу во имя чего-нибудь... лишь бы не работать, ни дома, ни в любом другом месте, нигде...

К вечеру всё меньше назойливой магнитофонной музыки, попсы и рока, наступило телевизионное время. Служащие успевали к семи часам, к просмотру "Богатых", которые плачут, а вот те, что вкалывали в поле, только к "Санте-Барбаре", начинавшейся в полдевятого, да и то не все...

Белый день заметно померк и за окнами хаты, где продолжали объясняться старик и женщина. В дверях время от времени слышался какой-то шорох и нечто похожее на сопение, видимо, кто-то из детей, наверняка старший, подслушивал. Но женщина толи не замечала этого, то ли просто не обращая внимания, продолжала взывать к собеседнику, стараясь тронуть его сердце:

-... Мы ведь всю жизнь в Азербайджане прожили... сначала в Менгечауре, потом мужа по работе в Кировобад перевели. А сейчас мы оказались людьми без Родины. И вот представьте, заявимся мы в Армению, как вы советуете, где у нас нет никаких родственников. Дети по-армянски совсем не говорят, мы с мужем очень плохо, а там ведь этого не любят. И потом, Армения уже приняла полмиллиона беженцев, и мы... В общем, ни на жильё, ни на работу рассчитывать не придётся. Ну и, сами знаете, какое там землятресение было страшное...

Несмотря на то, что женщина вкладывала  в слова всю боль своей души, взывая к чувствам гостя, он на этот раз довольно бесстрастно реагировал на них:

- Всё это так, в Армении сейчас, конечно, тяжело и вас там ждут не распростёртые объятия. Но ведь главная причина не в этом, а в том, что вы отлично научились жить в диаспоре, особенно среди русских. Вы дружны, у вас налажена взаимовыручка, здесь же аморфное, плохо приспособленное к грядущей рыночной эпохе местное население, разобщённое, в значительной части спившееся, как вы считаете. Среди русских вы, не без основания, рассчитываете вновь добиться относительного благоденствия... Нет, теперь вы подождите, позвольте мне закончить мысль.- Россия ведь большая, тут и возможностей больше, которые вы энергичные, деловые, конечно же не упустите. А что в Армении, маленькой, со скудными ресурсами, на шее которой висит воюющий Карабах, которая в составе Союза процветала только благодаря хитрой перекачке средств из союзного бюджете в свой, республиканский...

- Всё это клевета, бред... ваша воспалённая фантазия!!- наконец справилась с негодованием и вклинилась в диалог женщина.

- Тем не менее, вы хотите закрепиться именно в России и согласны даже на сельскую местность. К тому же вы рассчитываете, и не без оснований, на патологическую жадность и беспринципность нашего чиновничьего аппарата... Супруг, кстати, ваш чем сейчас занят, не обивает ли пороги чьих-нибудь кабинетов?

- Да как вы можете!... Мой муж сейчас в Москве, он там с нашими родственниками.

- Ну вот, наверняка и родичей сюда тянуть будете, хоть и сами на птичьих правах.

- Да как вам ... у вас ни души ни сердца!...- женщина вдруг разразилась рыданиями.

Старик болезненно поморщился. Женщина обмахнула слёзы и заговорила с ожесточением:

- Родственники, это моя мама и моя тётя, они обе старые и больные. Они сейчас под Москвой в пансионате живут. Господи, если это можно назвать жизнью... Полтора года там промучались. Мы вот уехали, а они остались и брат мужа с семьёй. Там сыро, холодно. Ещё одну зиму мама просто не перенесёт, её надо срочно забирать.

- Я вам сочувствую... Но ваши слова лишь подтверждают мои. Если мы сейчас дадим слабину и позволим вам поселиться, здесь через два-три года будет проживать не шесть, а десятки армянских семейств, пойдёт лавинообразный процесс.

- О чём вы, какой процесс? Мы никому не мешаем, мы ведь купили пустующие дома. Ну почему мы не сможем здесь жить в мире и согласии?- женщина искренне не понимала собеседника.- Мы ведь приехали не конфликтовать, а жить и работать, мы же не попрошайки, не нахлебники, мы же... У меня красный диплом, благодарнисти от Минпроса республики, больше десяти лет педстажа... Муж, у него что руки, что голова, он любую машину хоть собрать, хоть починить...

- Карина Вартановна,- укоризненно перебил гость,- опять у нас в огороде бузина... Я понимаю, вам претит сама мысль вновь сворачиваться и искать другое место. Но поверьте, это неизмеримо меньшее зло, чем перспектива видеть в обозримом будущем наших детей вышедших друг против друга с оружием... Не возражайте, это случится. Ваша колония окрепнет, в ваших семьях по многу детей, они подрастут. Десятка лет не пройдёт и вечером по станице нельзя уже будет пройти без риска быть оскорблённой именно на национальной почве местной русской девушке... Это неоспоримый факт, так всюду случалось там, где компактно поселялись вы, извините, за расхожий штамп, лица кавказской национальности.

- Нет, это уж вы!... Да как же вы можете говорить, что хорошо знаете кавказские народы!? Да разве можно всех валить в одну кучу!?... Лица кавказской национальности... Это для репортёров московских... мы для них как негры, все на одно лицо. Но вы-то, столько лет рядом с нами прожили и туда же! Как можно равнять народы, ведущие своё летоисчисление с древнейших времён, имеющих великую культуру и диких горцев, христиан и мусульман. Да это самое тяжёлое оскорбление, которое можно нанести нам.

- Успокойтесь пожалуйста. Поймите, я вовсе не хотел задевать ваших национальных чувств. Но парадокс в том, что когда дело доходит до бытовых конфликтов на национальной почве, вы все ведёте себя совершенно одинаково, и армяне с грузинами, при наличии в вашей среде высокоинтеллектуальной интеллигенции, и мусульманские горцы, которые действительно, наличием столь значительной культурной прослойки общества похвастаться не могут.

- Нет... это неправда!

- Это очень нелегко, в разговоре с представителем другой нации признать наличие отрицательных специфических сторон характера своего народа. В вашем возрасте я, пожалуй, тоже на это не был способен. А вот сейчас, на склоне лет вижу и осознаю во что превратился мой собственный народ.- Старик вяло, с сожалением махнул рукой.- У вас хоть хватка есть, жажда деятельности, а у нас? Вон ведь всё здесь растёт, то чем ваши торгуют, а что толку. Ваши на всех рынках от Москвы до Владивостока, а нашим до Ставрополя везти лень. Причём лень не в смысле нежелания работать, а в смысле нежелания торговать. Создали большевики из нас поголовно нацию рабочих, крестьян и сотрудников НИИ. Да не только из русских. Татары вон тоже, какая до революции торговая нация была, а где вы сейчас торгующего татарина увидете, всех опролетарили. А вы вот нет, устояли. Потому вы и зажиточнее, и лучше готовы к капитализму.

- Простите, но я не вижу связи,- женщина недоумённо пожала плечами.- Мы же не торговцы и вообще...

- Торговля это просто наиболее характерный пример, ведь человечество ничего не придумало более выгодного в плане личного обогащения. Вот вы упомянули, что в Армении мало пригодной для жизни земли. Да у нас её много, но если мы начнём сейчас её уступать, то рано или поздно погибнем как нация, для нас это вопрос выживания. С этой целью мы и возрождаем здесь традиции казачества. Хоть природных казаков в станице раз-два и обчёлся. В двадцатых годах ещё местных жителей за поддержку белых почти всех выселили, а сюда красноармейцев демобилизованных заселили, иногородних, пришлых. Но делать нечего, за неимением гербовой придётся писать на простой... Я потомок некогда выселенного отсюда казака, и я буду воспитывать здесь казаков из потомков тех красноармейцев, и не сомневайтесь, воспитаю, только бы Бог здоровья дал ещё годков на десять хотя бы. А теперь подумайте, вы же как бельмо в глазу нам тут будете... деятельные, гордые, неуступчивые...

5

Мать Тани с нетерпением ожидала припозднившегося на работе мужа. Пошёл уже десятый час, когда, наконец, к дому, хрипя и стреляя карбюратором подкатил серый от пыли ЗИЛ, и из кабины попрощавшись с шофёром вылез бригадир. Лет сорока с небольшим, с уже наметившейся лысиной и сединой, среднего роста, поджарый и высушенный солнцем – это и был отец Тани.

- Ну, слава те... приехал наконец,- встретила его на крыльце недовольная супруга. В красном халате, крупная, холёная, рядом с субтильным и заморенным за день работой мужем, она казалась барыней, ругающей своего дворового мужика.- Ты, наверное, сейчас во всём колхозе один до темна работаешь. Все уже дома давно, или вон бухие с обеда шляются.

- Это у вас в сельсовете там... давно уж дома,- устало и беззлобно огрызнулся бригадир, проходя на веранду к рукомойнику.

Сняв рубаху, под мышками тёмную от пота, он долго, не спеша умывался, потом тщательно вытер сравнительно бледный, по сравнению с загорелыми лицом и шеей, мосластый торс. На кухне его ожидал ужин. Берясь за ложку, спросил:

- Танька-то где?

- Будто не знаешь, с Толькой в огороде.

Бригадир сочно захрустел овощным салатом и отреагировал на сообщение жены понимающим кивком.

- Слушай, Сём, посоветоваться с тобой хочу...- начала было жена подойдя к окну и всматриваясь в быстро сгущавшиеся сумерки.

- Давай потом, как поем,- не выразил желание совмещать ужин с ещё чем-то бригадир.

Жена обидчиво надула губы и замолчала, уставившись в угол, где чёрным лакированным полукругом выступала печка-голландка. Бригадир продолжал есть: салат, затем борщ, затем картофель с мясом, яблочный компот он почему-то предпочёл молоку, отодвинув кринку на середину стола. На десерт дочиста общипал три виноградные кисти и объел до корок два больших арбузных ломтя. Жена его больше не беспокоила, знала, бесполезно. Лишь когда он поев, прошёл в самую большую из имеющихся в доме трёх комнат, застеленную зеленым паласом, с большим, пять на шесть, почти во всю стену ковром и попытался капитально расположиться на диване против телевизора, она, наконец, нарушила нелегко ей давшееся молчание:

- Поговорить надо.

- Насчёт Таньки, что ли?- он бессильно уронил тяжёлые, тёмные кисти рук с проступившими, набухшими венами.

- Да нет... я о другом. Слышал, Николай Степанович приехал?

- Ну и что?

- А то, что он сейчас у армяшек сидит... ну, у этих, которые образованные, что в василенчиховой хате поселились. Три часа уже не вылазит.

- И что с того...хочешь сказать, что там мужик в отъезде?- в голосе бригадира послышались бедовые нотки.- Так Степаныч-то не баловал вроде никогда, да и не по годам ему...

- Ты как тот шелудивый, который всё о бане. Неужто, не понимаешь к чему я? Уговаривает он её, понимаешь... ну чтобы съехали отсель... Дошло?

- Ааа,- безразлично протянул бригадир и тоскливо посмотрел на телевизор, тускло блестевший в полумраке кинескопом.

- Ну, и что ты думаешь?- в ожидании ответа жена подошла совсем близко и всем своим внушительным корпусом буквально нависла над расслабленным, полулежащим, кажущимся рядом с ней таким маленьким и бессильным супругом.

Но бригадир подумал совсем о другом. Относительная темнота и затянутые в материю халата формы жены, совсем рядом... Он, видимо, вспомнил их мякоть, глубину, то что за долгие годы совместной жизни так ему и не надоело, не приелось... то чего в нём, состоящим из одних костей жил и мышц не было совсем. В противоположном поле физически притягивает прежде всего то, чем не обладаешь сам, не всегда, конечно, но часто... Пропустив вопрос жены мимо ушей, бригадир, повинуясь вдруг возникшему желанию, резко выбросил вперёд только что бессильно лежащие руки и сильным рывком притянул её на себя. Та, никак этого не ожидавшая, неловко повалилась на мужа, забилась в стальных объятиях.

- Ты что, сдурел?... Пусти... больно же... Что ты как мальчишка?!...

Бригадир легко справился со значительно превосходящей его размерами и весом женой, сдавил... За окном стемнело и смеющегося, довольного лица бригадира видно не было. Жена же в данный момент не имела возможности испытать то же наслаждение. Её голова была занята совсем не тем, к тому же женщины, как известно, не так быстро возбуждаются. Ей было неудобно, и просто больно... в конце-концов она взмолилась:

- Ну, Сём... ну погоди.... Танька сейчас придёт, а мы тут... Давай поговорим, это важно.

Бригадир выпустил жену, и она, красная, растрёпанная, поправляя сбившийся халат, потирая части тела, наиболее "пострадавшие" в ходе этой скоротечной борьбы, поспешила отойти на безопасное расстояние.

- Прям как маленький, во,- она покрутила пальцем возле виска.

- А что разве такой уж старый?- блаженно потянулся бригадир, улыбаясь и откидываясь на спинку дивана.

Жена включила свет, занавесила шторы и посмотрев на мужа покачала головой:

- А то нет, посмотри, седой уж, с плешиной вон...

Она совсем не сердилась но... Но сейчас её слишком занимал совсем другой вопрос, и всяким, как принято думать, "баловством" можно успеть заняться когда-нибудь потом, на досуге.

- Так, что ты про армяшек-то думаешь?- вновь завела свою "песню" жена.

- Ох, хо-хо,- помотал головой, словно отгоняя наваждение, бригадир.- А что я должен думать, моё какое дело?

- Да ты что... как это какое?- жена всплеснула руками.

Широкие рукава халата на мгновение открыли её полные округлые локти. Глаза бригадира вновь было заблестели, но жена выражала такое активное возмущение его безразличной позицией, что он больше не решился попробовать её на ощупь.

- Ты же  член этого... станичного Сбора, тебя же от бригады избрали. А вопрос об их выселении на Сборе как раз решать и будут,- втолковывала жена поскучневшему мужу суть дела.

- Знаешь, Мань, у меня от своих забот голова болит, а тут ещё об этом думать. Кто там сейчас главный у нас, Степаныч, или ваш этот в сельсовете? Вот пусть и разбираются.

- Да сельсовет уже всё, весь вышел. Наш председатель против Николая Степановича не пойдёт, я то уж знаю. А колхозному плевать, он не местный, наворует денег, да подастся в город.

- А может всё и так обойдётся, а? Степаныч их, того, уговорит, они и сами уедут.

- Ты, ей богу, как дитё... Да никуда они отсюда не уедут, коли силком не вытолкать. Сам посуди, сколько их кругом понаехало, до нас вот добрались. И хоть с одного места, они потом уезжали?

- Не Мань, не неволь меня, я в таких делах не больно... Да и не пойду я ни на какой Сбор.

- Как это не пойдёшь!?- жена грозно упёрла руки в бёдра и вновь нависла над мужем, будто собираясь его бить.

На этот раз у бригадира не возникло и искры желания притянуть к себе роскошную супругу. Извернувшись, он привстал, юркнул почти под локтем у неё, нервно прошёл в сени, пошарил в кармане пиджака, достал пачку сигарет, вернулся в комнату.

- Ну, не могу я, Мань, там, с ними!- с гримасой отвращения он стал разминать сигарету.- Они ведь опять начнут выяснять, кто какого роду, кто казацкого, а кто нет. А я там самый безродный получаюсь, со всех сторон красноармеец, даже назвали в честь Будённого.

Жена вновь всплеснула руками:

- Вот чудо в перьях досталось, нашёл чего стесняться. Да со всей станицы, из трёх тысяч, и сотни не наберётся тех, кто от казаков народился, больше врут. Сам-то Николай Степанович только по отцу казак. Ты сейчас не о том думай.

- А о чём?

- О том, что колхоз, может быть, разгонят.

- Ерунда, брешут всё.

- Брешут не брешут, а уже о земле поговаривают, рано или поздно, говорят, делить будут.

- Эт ты брось. Это вам там совсем уже делать нечего, вот и выдумываете чёрти что до обеда, а после обеда по домам,- бригадир раздражённо смял, так и не закурив, сигарету.

- А ты меня не попрекай, что толку, что ты с зари до зари на работе. Сейчас не поймёшь, то ли заплатят вам, то ли нет. А я, знаешь, сколь по дому с этого самого обеда сделать успела, и Таньку, вон, погоняла, не дала валяться, книжки читать,- жена возмущённо сверкала глазами на присмиревшего под её взглядом мужа.

- Да я не попрекаю,- пошёл на попятную бригадир.- По мне, сама знаешь, баба дома сидеть должна... Да вот всё не так в этой жизни устроено.

- В той Сёма, в той. Сейчас другая будет, пойми ты... Советской власти конец, а ты никак не допетришь, как надрывался на колхоз, так и надрываешься, сколь говорить тебе можно. Протри глаза, вокруг посмотри.

- Да брось ты Мань. Что ж теперь, и хлеб в поле бросить, шаровары с лампасами напялить, да выпендриваться?... Вон у меня бабы с температурой в поле выходят. Сегодня Клашке Бояровой говорю: иди домой, полежи, только тогда и пошла, а так бы и работала, кабы не сказал.

- Дура, понимаешь, дура твоя Клашка и таких дур и дураков у нас пруд пруди. Они и при Советской Власти вкалывали за дарма, и в новой жизни ничего иметь не будут, при всех властях в батраках... Ты-то таким дурнем не будь. Сколь я тебе про Дырдина говорила, а про Жулина или Садового. Кто они, и кто ты? А как живут? И дома новые выстроили, и машины заимели. Дырдин вон и сыну "Москвича" купил. Вот те и кладовщик. А ты бригадир, передовик, и что имеешь!?... Грамот штук сто, так ими разве что подтереться!...

- Ну ладно, мы тоже не самые бедные,- резко перебил вошедшую в раж жену бригадир. Та замолчала и с обиженным видом отвернулась. Бригадир тут же снизил тон и вкрадчиво, произнёс,- Погодить надо ещё Мань, мало ли что.

- Чего годить?- вскинулась жена.- Я ж тебе толкую, кто поумней, уже землю присматривают, из колхоза выходить. И опять Дырдин вперёд всех. А кто ж как не ты знает, где какая земля?

- Ну, у вас там, гляжу, не сельсовет, а прямо какой-то штаб революции... только это, капиталистической... Ты от меня-то что хочешь, чтобы я втихаря землицу нам присмотрел, что ли?

- Ох и упёртый ты, Семён... Я тебе каждый день об одном и том же, а ты... Не будь бараном, поактивней, на Сбор пойдёшь – выступи, не отмалчивайся. К Николаю Степановичу поближе будь, услужи, если надо. Он, понимаешь, он сейчас сила. Когда армяшек выселять решать будут,  и ты своё слово скажи, и во всём соглашайся с Николаем Степановичем.

Бригадир мрачно опустил голову.

- Люди всё-таки, да и натерпелись они. Как их гнать-то, там ведь у них детишки... совестно, проговорил он после короткой паузы.

- Ах, жалостливый какой... А ты подумал, что здесь будет, как подрастут эти их детишки. Вон под Армавиром из Спитака после землетрясения беженцев приютили, слышал... Знаешь, какая там сейчас напряжённая обстановка? И выжить их оттуда не могут, не едут назад, не хотят. И так от них прохода нигде нет... за станицу выезжать страшно, кругом они озоруют. А если этих поселим, то и по улице не пройти будет. Ты о дочери, о Таньке подумай...

- Погоди Мань,- бригадир, кривясь лицом, потёр лоб.- Сейчас ещё слезу пустишь. Я о том, что завтра будет, думать не хочу... а ты тут, вона, как Ленин... видишь далеко, на много лет вперёд. Только вон как вышло, оказалось, что и он ни черта не видел...

Младшие дети жались к ветхому крыльцу, боясь неотвратимо приближающейся темени. С веранды их окликал старший брат, не отходивший от двери и таким образом проверявший всё ли в порядке с младшими. Он же грозно покрикивал на них, когда те пытались через веранду мимо него проникнуть в дом. Особую настойчивость проявляла младшая сестрёнка, не желавшая осознавать важность происходящего в доме разговора, и давно уже рвущаяся к маме. При особенно громких восклицаниях матери, доносящихся из-за двери, мальчик весь подбирался, готовый кинуться по первому зову... – он остался за отца, старшим мужчиной в доме. А там, за дверью...

Разговор продолжался при тусклом свете сорокаваттной лампочки, засиженной мухами, оставшейся ещё от старых хозяев.

- Есть же масса примеров, когда армяне мирно уживаются с русскими. В той же Москве, Ростове, да и здесь в вашем Крае. Мы же столько времени в одной стране, одной жизнью жили, хоть вы и не согласны с этим,- женщина старалась говорить как можно дружелюбнее.- Пусть, пусть кое в чём вы и правы, пусть есть в нашем народе специфические черты, даже недостатки, которые мы приобрели за тысячелетия своей истории в результате соседства с малокультурными соседями. Но мы ведь не просто талантливая, мы очень талантливая нация и уже не один век обогащаем русскую культуру и науку!

Гость устало откинулся в кресле и нехотя, с некоторым раздражением в голосе будто вдалбливал прописные истины нерадивому ученику, ответил:

- Я же с этим не спорю, не ставлю под сомнение вашу талантливость. Но, извините, неужели вы не понимаете, что такое сосуществование, мирное и творчески-продуктивное возможно лишь в узком кругу высокообразованных людей?... Хорошо, Карина Вартановна, вижу, наш спор ни к чему не приведёт. Я не могу вас убедить, хоть всего лишь советую не искать угла по чужим людям, а обрести свою истинную Родину, даже если сейчас там тяжело, холодно и голодно. И поймите, наконец, своей земли мы вам не уступим, ни клочка, и рядом с вами жить не хотим.

- Да если бы она у нас была, Родина. Наша Родина Советский Союз, а его больше нет, и некуда нам ехать, понимаете, некуда!- женщина, сжавшись словно в ознобе, затихла в своём кресле.

В комнате повисло напряжённое молчание. Жалкая поза собеседницы подействовала на гостя. Он заговорил мягче:

- Ну, почему обязательно к нам? Уж если вы хотите только в России жить... Хотите добрый совет?... Не надо вам так упорно рваться в самые обжитые места, в Москву, на черноморское побережье, или к нам на черноземье Северного Кавказа. Эти места и так слишком плотно заселены, они заняты, оттого вам здесь такое сильное противодействие. Попробуйте в Нечерноземье, а ещё лучше в Сибирь куда-нибудь. Там вам легче будет прописаться и устроиться, хотя, конечно, климатические условия там суровые, особенно для вас, южных людей. Но, думаю, вам не до выбора.

- Да если бы у нас была уверенность, что со временем нас и оттуда... А так, не имея никаких гарантий... Почему мы должны с детьми и стариками ехать куда-то в тайгу? И какое для нас Нечерноземье... С нами ведь ни одна областная администрация, там в Центральной России, разговаривать не желает. Только руками машут: как можно, у нас тут исконная, чистая Русь, не дадим вам её, берёзовую, голубоглазую, исчернить-испоганить. В Москве хоть какая-то власть нас выслушивает, хоть что-то обещает, хоть мизерную но помощь оказывает, хоть пансионаты холодные, но всё же предоставляет.

- Возможно, в ваших словах и немало правды. Но основная, образно говоря, движущая сила ваших собратьев по несчастью, это стремление сидючи в Москве, под Москвой, в Сочи, высидеть себе прописку...

- Хватит! Я давно вас поняла... и ваше к нам... Ещё раз повторяю, не смейте путать нас с азербайджанцами и чеченцами, это они высиживают, покупают, у нас с ними нет ничего общего!

- Полноте, Карина Вартановна, чего уж там. Как во всех русских есть немалый процент финно-угорской и некоторый татарской крови, так и во всех вас, и в армянах, и грузинах есть и турецкая, и иранская, и горская. Историю ведь не перепишешь, у нас было многовековое смешение с волжскими и северными финно-уграми, двухвековое монголо-татарское иго, у вас несколько столетий ирано-турецких нашествий. Видимо, оттуда этот общий ген, который делает вас всех такими похожими, несмотря на разные веры и культурный потенциал, эти ваши характерные национальные особенности, о которых я вам толкую.

- Это бред какой-то!... Вы придумываете невесть что, потому что у вас нет законных оснований для нашего выселения, вам просто больше нечем оправдать!...

Гость снисходительно улыбнулся:

- Просто, я пока ещё надеюсь на ваше благоразумие, и мне очень не хотелось бы применять насильственные методы.

- Но вы же... вы же не имеете права, это самоуправство! У нас официальный статус беженцев... нам и в краевом Совете обещали и здесь, в вашем районном... Вы же просто самозванец, а официальная власть нас не гонит... не гонит!!

- Ну, не знаю... Ну, даже допустим невозможное, изведёте вы массу денег на взятки и подарки, и сделают вам временную прописку... Ну и что потом? Тогда вы уж точно войдёте в конфликт с нами, с казачьим движением, ну а мы ответим всеми имеющими средствами. И на работу я вас ни при каких условиях не возьму. Ведь История-то у нас уже другая, не СССР, а России. И я не вправе, вам, армянке, да ещё из другой республики, позволить преподавать этот важнейший сейчас предмет. И для мужа вашего никакой работы не предвидится в нашей «Сельхозтехнике». Это я вам тоже обещаю. Дояркой или скотницей пойдёте?... А супруг на трактор, или слесарем под тот же трактор?... Как, устраивает такая перспектива?...

Женщина молча улыбнулась одними губами, глядя в сторону, в темень за окном. Гость же решил вновь смягчить ситуацию и заговорил с участием:

- Я же всё понимаю... как вам досталось, и здесь тоже. Ведь это наверняка там в каком-нибудь краевом или районном начальственном кабинете вас с толку сбили, чтобы с рук поскорее сбыть. Дескать, в город не рвитесь, а лучше где-нибудь на селе, вот так, дома купите, благо продать есть желающие, а потом местную власть уговорите, уломаете. Что разве не так?

- Мы никуда больше не поедем,- женщина как не слышала предположений собеседника и как бы не ему, а самой себе говорила.- Некуда нам, да и маму срочно вывозить надо, там её туберкулёз доконает. А насчёт работы... Меня не возьмёте, а детей не принять в школу не имеете права, им учиться надо, и так уже третий год по-человечески не учатся. А ради детей я хоть в доярки, хоть куда... научусь, нас работой не испугаешь, лишь бы угол, крыша над головой была...

6

Таня и Анатолий совсем не пользовались возможностями, что им предоставили наступившие сумерки. Обычно, во время свиданий, он в эту пору "наглел" безудержно. Она, в свою очередь, ослабляла противодействие, смелее отвечала на ласки: темнота, как известно друг молодёжи, союзник влюблённых. Сейчас же они будто забыли, ради чего встретились. Сидя на той же скамейке они тоже в основном разговаривали.

- Эт верно... если бы всё получалось, как хочется,- мечтательно говорил Анатолий.- Вот поступили бы мы с тобой куда хотели, в Москве, так сейчас никаких проблем, круглый год бы виделись.- Он прилёг головой на колени Тани, а она одной рукой отмахиваясь веткой по мере надобности от комаров, другой поглаживала его короткие мягкие волосы.

- Да нет Толь, такого никак бы не могло быть. Я бы в прошлом году ни за что не поступила. Конкурс... я ж тебе говорила... Вот тоже нелёгкая дёрнула, с Катькой поехала. Мать предупреждала, она ж медалистка, всего один экзамен сдаёт... Не послушалась, дура. Хорошо, что ещё сообразила, как отлуп дали, сразу назад. В наш институт еле-еле на последний поток успела. Слава Богу, здесь-то баллов хватило.

- А если бы не успела?- задумчиво спросил Анатолий, поворачиваясь лицом прямо в полукружье таниного живота и начиная носом испытывать его упругость.

- Тогда бы домой вернулась, тут бы куковала.

- На ферму бы пошла?- Анатолий спросил озорно, со смешком.

- Да ну...  что я дура, да и родители бы не пустили. Мать куда-нибудь бы к себе пристроила.

- А ты знаешь, я тебя сейчас на ферме представил, и самому смешно стало.

- Чего тут смешного?- Таня не больно шлёпнула Анатолия по щеке и будто бы с обидой отвернула его голову от своего живота лицом вверх

- Ну не злись, Тань... Просто несовместимо, ты и под коровой.

- Что несовместимо?... Свою-то корову я дою.

- Это не то, одну, да не каждый день.

- Ну да, не то. А ты вот сам попробуй, подлезь под корову. Вам мужикам, вообще легче жить, рассуждаете только. А у меня от одной и поясница отваливается, и руки болят.

Немного помолчали - Анатолий виновато, Таня обиженно - прежде чем он подобрал прерванную нить разговора:

- А я ведь когда в восемдесят девятом поступал в московское ВОКУ, почти поступил... на последнем экзамене срезался. Ну, у нас-то конечно попроще, в военные училища медалисты не идут. Если бы не этот чёртов билет по физике. Понимаешь, сидим три человека, справа у соседа билет – весь знаю, слева тоже, а свой... Как нарочно... Зато сюда, в наше, орджовское всех брали, тут каждый год недобор.

- А ты мне не говорил про это,- Таня удивлённо сверху вниз поглядела в его глаза.

- Про что... что наше училище одно из последних?... Про это как-то и говорить...

- Но ты же говорил, что ваше училище Аушев заканчивал?

- Ну и что... а как курсантов набирать, каждый год вербовщиков в другие училища посылают, подбирать, кто там не прошёл. Вот и меня так подобрали.

- Наверное, потому вас и закрывают, что желающих мало?

- Да нет, желающих-то хватает, только вот каких. Знаешь, сколько абитуры каждый год наезжает с гор, с Чечни, с Дагестана. Если бы их всех принимали, не училище получилось бы, а абрецкий стан. Но с грамотухой у них совсем завал. Им легче руку насквозь прострелить, чем сочинение написать. Осетин, тех ещё берут, а этих редко. Хоть кого, но лучше со стороны, чем этих, будущих Шамилей, или шейхов Мансуров готовить. У нас, наверное, половина курсантов таких как я, что в другие училища не поступили. Я с одной двойкой, можно сказать, вне конкурса прошёл. А там и такие были, кто с тремя поступал.

- Ужас какой. Неужто... Это какие же из них офицеры потом?...

Анатолий вскочил, будто его ужалили.

- Да вот, представь, отличники не хотят сапогами грязь месить, марщ-броски эти... будь они прокляты, кроссы, перловку с овсянкой жрать, портянки чужие нюхать!- вдруг прорвало его в ответ. Тут же с остервенением он ударил себя по лбу, придавив впившегося комара.

- Ты что, Толь?... Я ж не тебя имела в виду... садись,- Таня, оправдываясь, стала ластится к нему боком.

- Да знаешь, иной раз троечники такими головами оказываются, а те же отличники на поверку ни на что серьёзное не способны, обыкновенные зубрилы. Помнишь, как ты про Жулину говорила, что день и ночь зубрит?

- Нет Толь, про Катьку... это я от зависти. Она усидчивая...  Не все же усидчивые дуры, и она такая. Медаль у неё честная, тут говорить нечего.

Анатолий молча отмахивался от комаров, и Таня, чувствуя что он ещё злится, сменила "направление" разговора:

- А может и к лучшему, что в Москве ни ты, ни я не учимся, зато ближе к дому. Ой Толь,- Таня вдруг забеспокоилась,- ты ж говорил, что вас теперь могут по другим училищам разбросать?

- То, что училище наше расформировывают – это однозначно, приказ есть. А вот как с нами, пока не знаю. Наверное, всё-таки здесь доучат, последний курс как-никак. Хотя может и разбросают, второй и третий курс наверняка разбросают. Сначало ракетное, теперь наше закрывают. В городе одни МОПы останутся.

- Странно, нигде больше МВДешников не называют как у вас, МОПы.

- А в этой Орджонке... Всё никак к Владикавказу привыкнуть не могу, да и какой это Владикавказ, того города давно уже нет, с революции. Орджонка, она и есть Орджонка, куча говна и грязи. Там и говорят-то, как не по-русски. Я ж тебе говорил, всё по своему называют, двойку если получил – говорят тахан заработал, отца паханом зовут, мать – маханей.

- Как у уголовников что ли,- недоверчиво спросила Таня.

- А там весь город приблатнённый. Народ весь какой-то гнилой, хоть русские, хоть нерусские. За три года мне этот город во где,- Анатолий чиркнул ребром ладони по горлу.- Поверишь, у нас старшекурсников свободный выход в город, так в такой город и идти не хочется, срань эту обкуренную смотреть.

- А ты и не ходи, Толенька,- чуть не с радостью подхватила Таня.- Доучись, последний год остался, а там, может, в хорошее место распределишься.

- Не, Тань, сейчас вряд ли распределишься,- тяжело вздохнул Анатолий.- Это раньше можно было распределиться в ГСВГ, или Центральную группу, это в Чехословакии, в Венгрию или Польшу можно было попасть. А сейчас, скорее всего, на Дальний Восток или на Север, сопли морозить загудишь. В Московский, или Питерский округ не пробиться, там одна блатота.

- Ой, ну и что? Пока молодой можно поездить, мир посмотреть.

- А где ты институт будешь заканчивать? Я же ждать не буду, сразу тебя заберу.

Таня теснее придвинулась, прижалась головой к плечу Анатолия. Его слова, конечно же, тронули её.

- Как нибудь перебьёмся. Ездить буду, если перевестись некуда, или академ возьму, – будущее в этом плане пока не казалось Тане слишком сложным.

Анатолий в ответ обнял её за плечи... Потом задумался...

- Слушай Тань, знаешь, со мной Николай Степанович говорил...  ещё до своего отъезда. Я тогда только в отпуск приехал, второй день наверное... Я уж и забыл, а вот сейчас вспомнил. Он зачем-то к отцу приходил... А может и специально, чтобы со мной поговорить, не знаю. В общем, он мне интересное предложение сделал. Понимаешь, план у него есть, казачью заставу здесь в станице соорудить, официально с разрешения властей, со штатом.

- Какую ещё заставу?- Таня чуть отпрянула, и смотрела настороженно.

- Ну, казачью, своего рода отряд самообороны. Он говорил, всё равно казачьи войска рано или поздно будут возрождены, иначе тут жить невозможно будет, всё к тому идёт. Вот он мне и предложил, если что, в эти войска потом перейти. А? Представляешь, прямо тут, дома служить. И я уж не лейтенант буду, а хорунжий, форма–папаха и черкеска,- Анатолия явно воодушевляла такая перспектива, а вот Таню... Она даже отодвинулась от него.- Ты чего, Тань? Ведь тогда и ехать никуда не надо, и ты в нашей же школе работать будешь, как кончишь... Вот только, боюсь, ещё не скоро это случится, по дырам успеем мы с тобой натаскаться. Видел я на стажировке, что эти гарнизоны из себя представляют – мрак,- с сожалением произнёс Анатолий.

Таня в ответ нерадостно вздохнула:

- Глупый ты, Толь.

- Это ещё почему... ты что, не веришь!?... Это не я, это ты глупышка. Черные вон как наглеют, без самообороны никак не обойтись.

- И ты что, серьёзно собираешься здесь служить?- почти с вызовом спросила Таня.

- А почему нет, конечно.

- Ох дурень, ты дурень... ничего не понимаешь. Ты хоть думаешь о том, с кем тебе дело придётся иметь на той заставе!?... Я уехать, понимаешь, уехать отсюда хочу... подальше, хоть к белым медведям, но чтобы от этих зверей подальше!!... Ты говоришь, застава... Да тут сразу война начнётся, как вы хоть одного из них... они же... Наркоту, оружие, они же это и туда и сюда везут, машины ворованные перегоняют. А я, значит, трясись, жив ты или нет,- Таня вдруг закрыла голову руками и заговорила со слезами в голосе.- От них не заставами, а стеной, рвами отделяться надо, а пока эти, в Москве, поймут, что нам с ними в одной стране нельзя, знаешь сколько народа погибнет... сколько женщин, девчонок здесь они испохабят!?... Вон у нас, чуть стемнеет, с общежития боимся выйти, насилуют, и только русских. А если ловят, так обязательно насильник чёрный... Я... я не хочу, не хочу здесь... не хочу, чтобы это зверьё моего мужа убило! Бежать отсюда надо, куда угодно, только подальше, туда где их нет!

- Ну, что ты, Тань,- растерянно развёл руками Анатолий.- У нас-то до такого не дойдёт.

- Я учусь с девчонкой, она со станицы, что в Чечне. Знаешь, чего она порассказала, повторить страшно. И тоже там когда-то думали, что до такого не дойдёт... Жизнь она одна, и я не хочу её в страхе прожить... за тебя, за детей наших... Нет, жить только там, где никаких чечен, ингушей, ногайцев, кабардинцев... У меня подружка, в аудитории рядом сидим, она с Урала... говорит, со всеми жить можно, и с татарами, и с башкирами, а с этимим нет... всё удивлялась, как мы их тут терпим,- Таня шмыгнула носом и отёрла выступившие слёзы.

- Успокойся Тань,- Анатолий привлёк девушку к себе.- А ты ведь мне ничего не говорила... ну что у вас по ночам опасно.

- Ой, ты только не беспокойся. Я ведь не дура какая-нибудь, я осторожная и по вечерам не шляюсь. Да и зачем мне, у меня ведь ты есть.- Таня сильнее прижалась к Анатолию и затихла.

- И всё-таки бегство это не выход... кто-то должен же против них...

- Пускай кто другой, мы и так насмотрелись, натерпелись от них, я с детства их боюсь. Помнишь, я тебе говорила, как меня маленькую проезжие чеченцы напугали? Я ведь потом месяц заикалась. Они же пообещали меня... И это не шутка была, так не шутят с десятилетней девочкой. Они именно оскорбить меня хотели, мы вот так можем с вашими девчонками и женщинами, а вы вот не посмеете нашим такое сказать. Да разве мне одной такое говорили. На Кавказе наверное нет ни одной русской женщины, которую бы за жизнь чёрные не оскорбляли хотя бы словесно.

- И всё равно Тань, бежать нельзя отсюда. Родители наши здесь, родственники, и сами мы здесь родились. И потом, что же последние тёплые места им отдать? В России сейчас благодатнее мест чем наши и Кубань нет,- не очень уверенно убеждал Таню Анатолий.

- А по мне покой, он дороже всего. Николаю-то Степановичу чего, он старик уже, а под пули и ножи тебе подставляться придётся,- не отступала от своего Таня.

- Да брось ты Танюш переживать раньше времени. Если границу настоящую сделают...

- Какую границу? Ты как маленький. Я ж тебе говорю, сначала тут крови да слёз прольётся невесть сколько... Хорошо хоть ваше училище в осетинском городе, эти всё-таки не такие.

- Да уж осетинский,- Анатолий презрительно усмехнулся.- А ведь Владикавказ казаками основан, как и Грозный... отовсюду вытеснили. И у нас тут тоже давно в станице другие хозяева были, если бы и наши земли в какую-нибудь автономию отдали... Да, разрушили большевики единую казачью линию обороны, с того тут и бардак кругом, беспредел. А насчёт осетин... Знаешь, какая разница между ними и теми же чеченцами?

- Конечно знаю, эти мирные, а те нет.

- Мирные?- Анатолий растянул губы в усмешке.- Наш ротный про их мирность как-то рассказал. Где-то лет пятнадцать назад, случай был. Перегоняли по городу, по Орджо, БТР с Тарского ущелья, с полигона. В кабине как положено, старший – офицер и водитель – солдат, оба русские. Тут автобус у остановки  затормозил, и из него пассажиры толпой. Одна девчонка-осетинка автобус не с той стороны обежала, правила нарушила, и прямо под заднее колесо тому БТРу залетела.

- Ужас какой!- округлила глаза Таня.

- То ещё не ужас, главный ужас потом был. Всё быстро случилось, водитель ничего сделать не успел... остановился, выскочил, девчонку из под колеса вытащил... поздно уже, конечно, было. Так, вот, та же толпа с автобуса, а там почти одни осетины были, тут же на месте забивает водителя, насмерть, невинного, а у старшего дверь придержали, чтобы выйти не смог.

- Господи... зверьё они и есть зверьё... все!

- А вот и нет, разница есть. Ротный нам её и растолковал, эту разницу. Осетины, своего рода, честность проявили, за одну осетинскую жизнь, одну русскую. В такой ситуации чечены, или ингуши обоих бы кончили, а БТР сожгли, или в горы куда-нибудь угнали и спрятали. У них там в горах, говорят, этого оружия видимо-невидимо, они его с прошлого века там копят и хранят. Так, что все они нас ненавидят, только одни больше, другие меньше, и на наше счастье друг-дружку тоже. Если бы не было нас, они бы давно друг-дружку...

- Тань... Танька, ужинать иди! Где ты тама!?- послышался голос таниной матери.

7

Старшее поколение жителей станицы, пенсионеры, не найдя за день понимания и сочувствия у внуков, перекинулись на вернувшихся с работы их родителей, призывая последних к воздействию на подрастающее поколение. Юная поросль стала в последнее время сильно сомневаться в героике и прогрессивности лихих дел своих прадедов, более того, некоторые непроч были и отречься от такого родства. Ох, как в иных семьях нервировали стариков внуки. И не так музыка, этот рок чёртов, или джинсы их доставали, это ещё куда ни шло. Но как выдержать, насквозь "красному" уму и сердцу, привыкшим слепо верить... Как выдержать, когда вдруг паршивый щенок возьмёт да и заявит, что белый генерал Шкуро, оказывается, воевал за Россию, а красный герой Ваня Кочубей, бандит и пособник шайки интернационалистов, Россию ненавидевших... и многое ещё в том же духе... Ох уж эта школа, ох уж этот директор – сын беляка. Да за такое в их время... но время, увы, другое.

А в тускло освещённой комнате женщина с неослабевающим упорством продолжала убеждать гостя:

- Но войдите же и в наше... в их положение.. Наши мальчики здесь пока ещё чужаки, и просто вынуждены объединиться. На нас же здесь сразу косо смотреть стали, будто мы цыгане какие, кур и детей воровать приехали. Наши девочки вообще от домов отходить боятся, а мальчиков дразнят... сами знаете как. Это же оскорбляет их национальное достоинство, вот они и ощерились.

- А почему бы им не потерпеть, уступить, а?- последовал вроде бы доброжелательный совет гостя.- Хоть для начала. Вы же к нам приехали, а не мы к вам. Ну, встретили вас недружелюбно, ну так вы придержите гонор, попробуйте подделаться под местных, раз жить здесь собрались. Уговорите детей избегать конфликтов, забудьте хоть на время эту свою гордость невозможную.

- Гордость говорите забыть... А может и честь тоже!?- женщина вновь оказалась готова "воспламениться".- Вы что же предлагаете нам евреями стать? Нет, мы армяне, ими и останемся, и ноги о себя вытирать никому не позволим!

- Гордость, честь... это, конечно, хорошо, но в вашей ситуации... подумайте. Нормальный человек не должен быть прежде всего горд тем, что никому не уступает дороги,- укоризненно покачал головой старик

- Хорошо... Но подумайте сами, разве могут наши дети вырасти теми самыми нормальными людьми, если с малых лет будут унижаться и подлаживаться, плясать под чью-то дудку, тех же местных хулиганов?- стояла на своем женщина.

- Ну вот, на колу мочало... У нас даже понятия о нормальном человеке несколько разные, именно с национальной точки зрения. Трудно нам друг друга...

- Ну почему же... Мы же разумные люди, неужели мы не сможем договориться?!- вопрос женщины прозвучал как мольба.

- Ничего не выйдет. Наш разговор теряет всякий смысл. А раз так, то я вам уже вполне официально заявляю: вы проживаете на данной жилплощади незаконно. В связи с этим постановление о вашем выселении и выселении остальных семейств беженцев в ближайшие дни будет обсуждено и, я в этом не сомневаюсь, утверждено на станичном Сборе и согласовано с Сельсоветом.

Хотел я вас по-хорошему уговорить...- старик взялся за шляпу, явно собираясь уходить.

- Подождите!...- женщина решительным жестом удержала его на месте, и... замолчала. С полминуты она  собиралась с духом. Её лицо приобрело какую-то одержимость, словно она перешла черту за которой...- Что ж спасибо, что были со мной предельно откровенны. Я тоже хочу ответить тем же... Вы же... вы же...- она словно набрав воздуха кинулась в «воду». - Вы же все  в массе своей бедняки, всегда таковыми были, исторически. Богатый, зажиточный человек у вас редкость, всё равно какой, честный или вор... А после семнадцатого года вы и тех немногих перебили, выгнали, извели. Только не надо утверждать, что это вам евреи с армяшками организовали. Вы сами этого, ваши предки хотели, нищие. И сейчас в массе своей вы потомки тех нищих, не способные жить, не завидуя более богатым. Всюду причины ищете, почему кавказцы богаче вас живут, почему евреи, прибалты... Просто у нас нет такого чудовищного преобладания потомственных нищих – вот и всё, все причины, всё остальное – следствие. И насчёт власти скажу вам. Кто бы ни сидел в Кремле, власть всегда вам подыгрывала, нищим, а не зажиточным армянам, грузинам и прочим. И сейчас... Зачем устроили эту гонку цен, инфляцию... разве вы так много потеряли? Как вы говорите, у вас двенадцать тысяч было, и это сейчас не деньги? Да, у нас было куда больше. А у некоторых, кто с нами приехал, во много раз больше. Но вся эта инфляция для того и организована властью, чтобы в первую очередь зажиточных разорить, тех кто работал, копил и считал деньги, чтобы опять всех сравнять. Сейчас уже и мы почти нищие, и у нас ничего нет!...

Старик слушал не перебивая, только постепенно серел лицом, каменели его скулы. Женщина, увлёкшись, жестикулировала, ходила по комнате, вернее, по имеющемуся в её распоряжении маленькому пятачку, свободному от ящиков. Иногда она прерывала свою речь нервными смешками, или всхлипами. Она явно имела целью сказать всё на одном дыхании, будто для этого её предоставлялась последняя возможность.

-... Ну а насчёт нашего национального характера, нашей гордости... Вам что же мало того, что мы язык свой забыли, говорим на вашем? А вы, хвалёная русская интеллигенция, вечно за что-то страдающая, но не способная устроить себе нормальной обеспеченной жизни, в то же время обладаете исключительной способностью душить культуру других народов. Ведь всё кругом было русское, хоть и звалось советским. Кино, книги, газеты, телевидение. Как же нам сохранить свои корни при такой с вашей стороны культмассовой интервенции? У нас только что и осталось в характере, в быту своё "я" сохранить. Наша гордость, темперамент вам поперёк горла? Но это, может быть, наша последняя отличительная черта, не позволяющая нам потеряться в вашей среде!...- женщина остановилась, глядя в упор на застывшего в кресле гостя.

Тот ещё несколько мгновений продолжал пребывать в сидячем столбняке, потом с некоторым усилием стряхнул оцепенение, вытащил платок и отёр появившиеся на лбу капли пота – духота, а может быть и внутреннее напряжение дали о себе знать.

- Нда... однако. Успокойтесь пожалуйста Карина Вартановна. Союза уже полгода как нет, и, надеюсь, больше не будет. Пора уже про него если не забывать, то говорить в прошедшем времени. Надо смотреть в будущее, ведь вы ещё относительно молоды. Я вас понимаю и нисколько не в обиде за нелестную оценку качеств моего народа. Конечно, я не со всем согласен, но кое что бесспорно, чего уж там. Мы подвержены одной болезни, в чужом глазу и соринку видим, а в своём... Вот вы говорите культурная интервенция, а нам кажется просветительская миссия, приобщение к великой русской культуре и так далее. Всё это очень сложно, не стоит продолжать. Вы не против?

- Я не хотела этого говорить... вы меня вынудили!- в отчаянии воскликнула женщина.

- Ну, и отлично. Мы слишком далеко ушли от наших насущных проблем. А они таковы, что сейчас вы беженцы, причём хоть и русскоязычные, но не русские, к тому же, как сами изволили признаться, ко всему русскому испытываете своеобразную аллергию. И, тем не менее, вы с завидным упорством собираетесь тут жить, несмотря на то, что относятся к вам тут далеко не дружески.

- К нам нигде, понимаете, нигде не относятся дружески. Мы ни где не встречали искреннего участия!

- Ну а чего же вы хотите, при вашем болезненном чувстве национального достоинства. Вы же не желаете принимать правила, по которым живёт этот вам крайне обрыдлый и чуждый народ. Вы хотите здесь жить по своим законам, и оправдываете свою бытовую неуступчивость тем, что де в культурном и политическом аспектах много уступили... Вот в кратце, отжав воду эмоций, я пересказал ваш вдохновенный монолог...

8

Огонёк тлеющей в темноте сигареты приближался. Вартан, загнав младших на терассу, притаился возле крыльца, стараясь разглядеть подходившего. Не доходя шагов пять-шесть, невидимый человек остановился и, прислушиваясь, тихо и протяжно свистнул.

- Это ты, Ашот?- вполголоса спросил Вартан.

- Я... Где ты Вартан?- подошедший, вынув изо рта сигарету, всматривался в темноту.

Вартан вышел из своего укрытия на бледный свет, струившийся из-за наполовину залепленных газетами окон. К нему подошёл парень лет восемнадцати, в светлой рубахе и джинсах, с длинным горбоносым лицом и густой шапкой чёрных жёстких волос. Он был высок и гибок, как хлыст - казалось, что если его перегнуть головой к пяткам, изогнётся легко и свободно. Они обменялись рукопожатиями и Ашот, кивнув на светящиеся окна, спросил:

- У вас там, что гости?

- Да директор школы к маме пришёл,- тихо ответил Вартан.

- Ну и что там он?...- многозначительно недоговорил Ашот.

- Не знаю... слышно плохо,- словно оправдывался мальчик.- Давно уже говорят, когда пришёл, ещё светло было.

- Понятно... Наверное уговаривает уехать отсюда?

Вартан  опустил голову – ему было стыдно, что он сказал неправду. Тут же вскинув голову, он решительно и зло признался:

- Ещё как... прямо из кожи лезет. А мама ему – нет, и всё. Никуда, говорит, не поедем  и права не имеете нас гнать.

- Давай отойдём,- Ашот потянул мальчика за рукав в сторону от света и от веранды, так как брат и сестрёнка Вартана, то и дела высовывали оттуда свои рожицы, слушая о чём они говорят.

- Слышь, Вартанчик, курнуть не хочешь, кайф словить?- спросил Ашот, когда они отошли.

- Чего курнуть, план?... Не, я не буду,- Вартан смущённо замотал головой.

- Как хочешь, а то ведь... Знаешь сколько один такой косяк стоит?- Ашот помахал рукой с зажатой между пальцами сигаретой.- А тебе бесплатно, цени,- Ашот с наглядным наслаждением затянулся и, явно желая произвести впечатление на мальчика, медленно выпустил дым.- Вишь, ни один комар не пристаёт... Ладно, хорошего помаленьку,- он затушил недокуренную "косую" сигарету и бережно спрятал её в карман рубашки.

Эффектное дымоиспускание Вартан не оценил, так как они вышли из полосы света, но комары действительно как будто не желали вкушать попутно с человеческой кровью никотин с анашой. Вартан был намного ниже Ашота. Чтобы не задирать голову при разговоре он несколько отступал назад, а его собеседник, напротив, наровил подойти ближе, и так они пятились вдоль дома.

- Ну, так ты, что надумал-то насчёт моего предложения?- спросил наступая Ашот.

- Знаешь, нет... не могу я сейчас ехать с тобой,- в  очередной раз сделал шаг назад Вартан.

- Да я же не говорю что сейчас. Я и сам ещё не знаю, когда поеду. А если потом?... Пойми такому парню как ты здесь ловить нечего. Хочешь я с твоим поговорю?

- Нет Ашот, не надо, я не поеду. Школу закончить надо... и родителям помочь,- продолжал оправдываться Вартан, но уже не пятился, а встал как вкопанный, ибо дальше начинался заросший бурьяном огород.

- Да брось ты... зачем она сейчас нужна, эта школа? Восемь классов у тебя есть, и хватит, больше не понадобится. А мне, сам знаешь, как надёжный напарник нужен, компаньоном моим будешь. Мы ж такие бабки с тобой срывать будем.

Вартан несомненно был польщён – слова старшего и авторитетного парня будоражили самолюбие мальчика. Но он снова проявил непреклонность:

- Нет Ашот, я от родителей сейчас уехать не могу. Без меня тяжело им будет. Отец за бабушкой поехал, а она у нас болеет... Не могу я.

- Как знаешь,- разочарованно проговорил парень.- Давай присядем.- Они сели на поваленный столб, когда-то державший отсутствующий теперь плетень.- Знаешь, если бы у меня были отец и мать, может я бы тебя и понял, а так...

- У тебя же есть дядя и его семья.

- Есть-то есть...- неоднозначно произнёс Ашот, но добавил уже твёрже.- Потому я и с ними пока... Но насовсем - нет, ни за что не останусь. Как устроятся, сразу назад, в Москву рвану... Они же все как слепые, вроде глазами смотрят, а не видят ничего, хоть дядя мой, хоть твои родители. Ты не обижайся, но они все не понимают, что сейчас жить, как они жили, нельзя.

- Как это... А ты что знаешь как надо?- обида за родителей слышалась в скептическом вопросе мальчика.

- А ты зря не веришь мне, я действительно знаю. Я видел, как сейчас люди живут по новому, какие башли зашибают, и не втихаря, а в открытую... И поверь, ничего здесь, в этой дыре у наших не выгорит, если они и дальше также вести себя будут.

- А как же надо?- по-прежнему недоверчиво, но с интересом спросил Вартан.

- Я как здешних куркулей увидел, сразу понял – не дадут они нам здесь спокойно поселится. Тут совсем другую политику надо вести. Нам ведь чего надо-то? Прописку. А им, чтобы нас тут не было. Вот и договорились бы, навродь брака фиктивного: они нас тут прописывают, а мы бы все где-нибудь в Пятигорске, или Ессентуках попристраивались... В Москве ведь многие наши так делают, прописаны в Подмосковье, или даже дальше, а сами в Москве живут, дела делают... Я к дядьке было сунулся, также вот объяснил, да разве его пробьёшь, честный очень. Задумал здесь пошивочную мастерскую организовать. Во... как ребёнок несмышлёный, ей-ей... Разве дадут ему здесь... и никому из наших не дадут... Не понимает. А портной он классный. Я ж говорил тебе, он в Баку в военном ателье работал, на генералов мундиры шил... И зачем в эту дыру понесло,- Ашот в сердцах плюнул и тоскливо посмотрел на желтеющие огоньки близлежащих домов.

- А куда же нам ехать... нас ведь и так нигде не принимали?- недоумённо и в то же время с отчаянием спросил Вартан.

- Да никуда. Не надо было вообще дёргаться. Сидели бы как сидели под Москвой. Со временем как-нибудь бы там прописались.

- Это тебе рассуждать хорошо. Ты же там почти и не жил, в пансионате, в Москве всё пропадал. А мы, знаешь, как в зиму намучились. Холодно, сортир на улице... спали, сверху матрац, иначе замерзали. Малыши из простуд не вылезали, а старики...

- А знаешь, почему вы так мучились, а я нет?- перебил Ашот.- Потому что у моря погоды ждали, что кто-то к вам придёт, накормит и обогреет. А кто не сидел, а дела делал, тот не мёрз, не болел и кучу бабок огрёб... Ишь, по специальности им работу подавай. По сорок-пятьдесят лет прожили, а не понимают ничего. Какая специальность, когда кругом сокращения. Вот у меня никакой специальности, да и на кой она нужна сейчас. Знаешь, сколько я в Москве зашибал, пока вы там от холода и сырости загибались?... Сейчас крутиться, торговать надо?

- Мои мать с отцом не для того учились, чтобы за прилавком стоять,- мрачно но гордо повторил Вартан то, что не раз слышал в разговорах родителей.

- Во-во, и мой дядька тоже примерно так шурупит... А я вот стоял за этим самым прилавком, и знаешь по-скольку имел?

Вартан затаил дыхание, он даже подался к собеседнику и с интересом спросил:

- По-скольку?...

Со стороны улицы послышались девичьи голоса и громкий смех. Компания из нескольких девочек-старшеклассниц проходила мимо в сторону центра станицы. Ашот словно забыл о Вартане, всматриваясь в силуэты удалявшихся довольно крупных школьниц. Наконец он словно очнулся и обратился к немало удивлённому его поведением Вартану:

- Единственное, что здесь стоящее, так это биксы... Даа, дети природы, как говорит Самвел. Лучшее, что есть у русских в их нации, это их бабы, девчонки. Мужики у них так себе, или бухают по-дурному, или ни рыба, ни мясо, деловых мало. Самвел мужик умный, он во всём этом во как секёт. Помнишь Самвела?

- Какого Самвела?

- Ну, солидный такой, с лысиной, лет сорок ему. Он часто в пансионат приезжал. Он наш земляк, с Баку, лет десять уже как в Москве живёт, женился там. Вот у него, я понимаю, шар варит, так варит. У него в Москве сейчас четыре палатки коммерческие, одна даже у самого дворца спорта Олимпийский. Я ведь у него работал, товар помогал развозить, разгружал, и за продавца стоял, в общем, на подхвате был и вообще...- последнее слово Ашот произнёс со значительным полунамёком, дескать, всё рассказать не могу.

- Шестёркой что ли, подай-принеси?- мальчик полунамёка не оценил и спросил с ехидцей.

- Что-что... шестёркой?- переспросил с усмешкой Ашот.- А ты знаешь, сколько он мне плател за такое шестерение?... По восемь-десять штук...  Секёшь какие бабки он сам имеет, если мне по столько отстёгивал. У него там всё на мази, друзья, знакомые, шуры-муры. Продавщицами у него русские девчонки работают. Клёвые тёлки... Он их всех... Секёшь?

- А чегож он своих-то не берёт? Вон у нас сколько народу работу найти не могли.

- Коммерция Вартанчик, у неё свои законы,- вздохнул Ашот.- Он бы взял, свои-то конечно надёжнее, но когда в той же палатке армянин, или армянка сидят, выручка уменьшается. Я сам, когда за продавщицу оставался, видел, как сразу рыла многие воротить начинали. В Москве тоже куркулей вроде местных, как собак нерезаных. А так, когда русская стоит, поди узнай, кто хозяин. Платить им конечно приходится, и порядком, но уж зато он их всех четверых... когда захочет,- Ашот сделал характерный жест одновременно обоими руками к нижней части живота.- Вот он живёт, так живёт. У него Жигуль белый, шестёрка, так он недавно ещё и "Вольво" купил, иномарку шведскую, классная тачка, тёмно-синяя, блестит вся. Дом загородный недалеко от Москвы строит, ещё в одном месте два гектара у него...

- И как это он так сумел?- недоверие слышалось в словах мальчика.

- А вот так, крутился... Ничего просто так не делается. Вот у него, и прописка московская, и женат на москвичке, а всё равно всё с бою даётся... тому дай, этому дай. Конечно и к национальности прикапывались, сволочи... Дом и землю, которые он на свои деньги купил, на жену записать пришлось, а так ни в какую не получалось.

- У нас в Кировобаде тоже и машина была, и дача,- грустно вспомнил Вартан.

- Дядя  тоже в Баку хорошо заколачивал, "волжану" имел... Чёрт этих комаров принёс, теперь кранты, зажрут... Всё, что было уже никогда не вернётся. Пусть эти азеры теперь сами на себя работают, своими руками, которые у них из жопы растут, своими головами бараньими думают... Плохо, что и у нас народ такой упёртый, только и знают работать, да копить, и копейки для дела не выпросишь. А деньги они не должны лежать без дела, они работать должны. Сейчас такие как Самвел учителя нужны. Знаешь, какую я у него школу прошёл? Не физику с химией, а как жить надо. Нет, здесь я не останусь, в говне этом. Хоть бы твоя мать с этим директором договорилась, дядка к берегу бы, наконец, пристал, и я со спокойной совестью отвалю...

- А может останешься?... Нам тут без тебя... Пацанов-то у нас... всё больше мелюзга.

- А вы главное, не мохайте, чтобы не вы, а вас боялись, будут боятся, будут уважать. А мне тут что делать, ждать пока в армию заберут? Нет уж... У Самвела я и бабки заработаю, и ни в одном военкомате числиться не буду.

- Как же это... а жить то где будешь?

- В том-то и дело, Вартанчик, что шикарней всех жить буду. Бабки будут – всё будет, квартиру снять в Москве не проблема, девочек каких хочу и сколько хочу... Со временем и своё дело организую. Вот увидишь, года через два-три на своей машине сюда приеду... Прикачу на иномарке и к дядьке. Получай, дядя Серго подарок, швейную машину, самую дорогую, импортную... У него глаза на лоб вылезут,- Ашот сладко причмокнул, будто смаковал что-то вкусное.

- Через два года?- недоверчиво переспросил Вартан, и стал хлопать себя по ноге – в штанину залетел комар.

- Не веришь... да знаешь, как сейчас бабки быстро делают? Знаешь, чечены какие бабки срывают и с каким шиком домой приезжают? Молодые совсем, мои ровесники.

- А я слышал, что они деньги грабежом и обманом делают,- неуверенно возразил Вартан.

- Ой, Вартанчик, я тебя умоляю... А нас разве не ограбили, не обманули? Так что всё это мура. Вот и у меня мысля, свою команду из стоящих армянских ребят сколотить. В одиночку в Москве делать нечего, как ты говоришь, только в шестёрки.

- Не, Ашот, я не смогу. Там, наверное, постарше быть надо.

- Да брось ты. Знаешь, с каких лет чеченские мальчишки уже начинают дела делать? В твои годы они уже настоящие бойцы. У кого если и есть чему учится так это у чечен. Вот это народ так народ, никому спуску не дадут. Вон сколько армянских женщин азеры на силу взяли, когда погромы были. Да если бы с чеченками кто такое посмел сделать, чечены такой бы газават устроили... тысячу лет мстили бы. А наши... ааа, одно слово козлы,- Ашот в сердцах махнул рукой.

- Не, Ашот, отец с мамой говорили, что культурным нациям нечему учиться у некультурных,- твёрдо возразил мальчик.

- Да выбрось ты эту муть из головы. Сейчас они, эти некультурные по пятьдесят тысяч в месяц наваривают, а твоя культурная и образованная мать, даже если и устроится здесь в школу, больше двух не заработает.

Вартан угрюмо молчал, и это было красноречивее любых слов. Ашот смекнул, что больно задел мальчика и заговорил мягче:

- Ладно, Вартанчик, ты это... не обижайся. Ты подумай ещё. Я тебя не тороплю. Не сейчас, так потом, когда школу кончишь. Запомни: я тебя всегда жду. Я тебе адрес Самвела оставлю, если что, напиши, он передаст... А здесь нет. Что тут делать?... Разве коноплёй заняться. Так всё одно не дадут. Я дядьке как-то посоветовал, она же тут кругом растёт. Так он меня чуть дубиной не огрел. Биксы, конечно, здесь клёвые, бурёнки есть, что надо. Но тоже, гляжу, ничего не выйдет. Воспитание у них тут неподходящее, да и с местными, этими лохами, дело иметь придётся. Двум-трём, я, конечно, нюх протараню, но их же тут много...

Ашот нажал на кнопку своих электронных часов, осветил циферблат, присвистнул и поднялся с бревна:

- Ладно пойду, а то дядька опять волну погонит. Каждый день стращает, что зарежут тут... Да я сам кого хошь...

Вартан тоже встал и понуро поплёлся следом. Проходя мимо окон, Ашот тихо, себе под нос, что бы не расслышал мальчик, ворчал:

- И чего там рассусоливают?... Грамотные слишком, говорят много, а толку никакого.

Он усмехнулся своим мыслям, приветственно махнул рукой на прощанье Вартану и своёй гибкой, пружинистой походкой направился в темноту.

А за окнами будто совсем позабыли о времени, не ощущали его. Разве что гость выглядел  усталым – словесная борьба его измотала, но своих позиций он, конечно, сдавать не собирался:

- ... Выход, мне кажется, один. Как я уже говорил, пожить врозь, отдохнуть друг от друга.   Надо же когда-нибудь это сделать, разойтись, и сейчас самый удобный исторический момент, обрезать эту искусственную, инородную и для вас, и для нас пуповину...

Женщина, конечно, уже давно поняла, что её гость, директор школы и станичный атаман в одном лице, не уступит, но как натура, отзывающаяся в первую очередь чувством, а потом уже разумом, до последнего продолжала на что-то надеяться, убеждала, просила, срывалась на крик, вновь умоляла. Но долгий спор в конце-концов подошёл к логическому завершению. Гость встал и нетвёрдо ступил по направлению к двери, и здесь женщине окончательно изменила выдержка:

- Нет... вы не можете так уйти!... Разрешите нам остаться, ну пожалуйста!... Мы всё, всё сделаем, как вы скажете... молодёжь приструним. Мы тихо, клянусь вам, тихо здесь будем жить, только не гоните, позвольте нам!...

- Ну что, вы, это же неосуществимо, то, что вы обещаете. Заставить кавказцев жить тихо и смирно всё равно, что отучить собаку лаять, или корову мычать. Ещё раз извините, но могу вам только посочувствовать,- старик круто повернулся к двери.

9

Темнота не принесла прохлады. В недвижимой, неразличимой духоте хозяйничали комариные банды, за станицей, у прудов начали давать свой еженочной многоголосый концерт лягушки.

На улице на старика как-то сразу навалились естественные для пожилого человека неприятные ощущения, которые не замечались им в процессе продолжительного и нелёгкого разговора.

Каждый шаг гулко и больно отдавался в висках, словно сговорившись заныли поясница и ломанная в коленном суставе нога, наконец, нестерпимо захотелось по малой нужде. До дома идти неблизко и, хоть кругом темно, он, оглядываясь, стыдясь самого себя, в то же время и успокаивая – что естественно, то небезобразно – свернул в ближайший выгон...

На станичной окраине уличное освещение совсем не работало, ближе к центру светились редкие фонари, возле которых, как мотыльки, скапливалась молодёжь. Слышался смех, гитары, кассетники, девичьи взвизги, нетрезвый, или нарочито разухабистый мат парней. Когда старик подходил, шум стихал, кто-то по школьному прятал сигареты за спину. Девушки, как правило, первыми успевали поздороваться:

- Добрый вечер, Николай Степанович.

Старик кивал в ответ, изрядно удивляя гулявших тем, что против обыкновения проходил мимо не останавливаясь, не делая замечаний и нравоучений. Не только стариковские болячки отвлекали его, но и мысли, добавляя головной боли, продолжали течь в направлении заданном в ветхой хатёнке: "Ну, хоть бы они одни приехали. Одна семья не страшно, тем более интеллигентные образованные люди... Но их же вон сколько, и ко всем родственники понаедут..."

- Добрый вечер, Николай Степанович!

"Фу ты, как привидения вынырнули, чуть не сбили... И охота им комаров кормить..."- своей последней мысли старик улыбнулся.- "Эх, действительно, старый уже совсем стал...  голову-то как заломило, давление, что ли скачет... Нет, зря на атаманство согласился, надо было самоотвод брать, не по силам будет эта шапка мономахова, в могилу, как пить дать, раньше срока сведёт."

На площади перед зданием сельсовета, увенчанным поникшим в луче прожектора российским триколором, старик остановился, вяло отмахиваясь от комаров. У него не было мысли заходить в сельсовет, в котором в такое позднее время и быть-то никого не могло... Но на втором этаже светились три окна. Этот свет подействовал, как команда, сигнал к действию. Старик сразу отбросил в подсознание муки-раздумья, колебания – свет в окнах будто осветил дальнейший путь. Если Он волею судьбы оказался здесь, в своём кабинете так поздно, то так тому и быть, решить всё прямо сейчас. Да, прямо сейчас и потом не мучиться всю ночь: с таким "грузом", пожалуй, и снотворное не поможет. Уговорить, настоять, если потребуется, пригрозить, а уж завтра... Там само покатится. Завтра проект решения составить и согласовать, а послезавтра  и Сбор вечером в клубе собрать. Да не стоит тянуть, чем скорее, тем лучше... для всех. Может ещё успеют до холодов перебраться, и дети... дети не так уж много школы пропустят...

Женщина так и осталась сидеть после ухода гостя. Дети, стараясь ничем не беспокоить находящуюся в горестной отрешенности мать, тихо расположились рядом. Наконец, она сбросила оцепенение, нервно поднялась и прошла на кухню разогревать ужин. План действий всё яснее вызревал в её сознании: с утра телеграмму мужу, потом как можно быстрее оповестить всех приехавших с ними соплеменников, создать инициативную группу и к председателю сельсовета. "...Они же люди и мы люди, и если мы быстрее достигаем зажиточности, так что же нас гнать за это, не лучше ли поучиться, перенять... В чём мы виноваты?... Что у нас дружные семьи?... Что у них быть бедным не зазорно, а у нас позорно?..."

Привычное, обжитое ложе своей правды, в нём нет места для чужой, ведь своя такая ясная, логичная и убедительная.

ИРРЕАЛЬНЫЙ МИР

повесть

май 1975

В подъезд дома, где жили в основном управленцы и инженерно-технические работники  крупного грозненского предприятия, походкой занятого человека вошёл представительный мужчина лет сорока пяти. На лестничной площадке первого этажа, давая ему дорогу, посторонились,  стоявшие там, юноша и девушка. Они были совсем молоды: ей лет пятнадцать, ему... Он несколько старше, хотя возраст у чеченцев (а это был чеченец) определить трудно, ведь юноши на Кавказе мужают раньше своих европейских сверстников. На вид юноша смотрелся лет на двадцать, более того по фигуре это был настоящий атлет: среднего роста, очень широкоплечий, словно вросший в землю своими массивными, с небольшой кривизной ногами. То, что парень необычайно физически силён, ощущалось во всём: в могучей шее, в рельефе мышц на плечах и груди, прорисовывающихся даже через синюю "олимпийку". Со всей этой мощью как-то не гармонировало его лицо. Он уже начал бриться, но румянец и не потерявшие нежной округлости щёки указывали, что перед вами ещё мальчик, подросток - юноше исполнилось всего семнадцать лет. От девушки тоже веяло неестественной для большинства женщин силой и энергией. Но в отличие от юноши эта сила выражалась в лёгкости движений, гибкости, ловкости. Невысокая, но ладно скроенная, она, казалось, вот-вот оттолкнётся от земли своими стройными крепкими ногами, без усилия оторвётся от неё и, взмыв, полетит... По всему чувствовалось, что оба хорошо тренированные спортсмены.

Мужчина, взглянув на пару, не мог сдержать удивлённого возгласа:

- Таня!?...

Девушка, густо покраснев, смущённо отвела глаза – она пребывала в явном замешательстве.

- Ты... ты скоро домой придёшь?- мужчина, растерявшись не меньше девушки, смотрел на неё, одновременно не выпуская из поля зрения парня.

Тот, поняв, что перед ним отец девушки подчёркнуто вежливо поздоровался.

- Да пап, минут через пять,- с трудом переборола смущение Таня.

Скользнув напоследок недоброжелательным взглядом по мощной фигуре парня, мужчина поднялся на свой этаж.

- Тебе, наверное, сейчас попадёт?- озабоченно спросил юноша.

- Да нет... ничего,- в её голосе, тем не менее, чувствовалось беспокойство.

- Твой отец теперь и Ольге Николаевне всё расскажет... Хочешь, я поговорю с ними?

- Ой, что ты Адам... не надо,- теперь девушка выглядела почти испуганной.- К тому же мама знает, что ты меня провожаешь после тренировок.

- Ольга Николаевна знает!?- изумился Адам.- И она не против!?...

Алексей Григорьевич, отец Тани увиденным был просто ошарашен.

- Что это с тобой?- сразу определила его состояние жена.- На работе что-то случилось?

- Да нет... хотя на работе тоже... Да чёрт с ней с работой. У нас у самих Оля как бы чего не вышло. Ты знаешь, где сейчас наша  дорогая дочь?- он спрашивал с саркастическими интонациями и выкатив как всегда в моменты наивысшего возбуждения глаза.

Ольга Николаевна невозмутимо ответила:

- Как где... скоро с тренировки должна вернуться.

- Так вот, она уже вернулась... Я сейчас её видел, она внизу, в подъезде стоит. Но не в этом дело. Она там не одна. И знаешь кто её ухажёр?

Против ожидания мужа Ольга Николаевна не выразила ни удивления, ни беспокойства.

- Снимай ботинки... ужин готов.

- Ты что, не поняла!?... Наша Таня стоит внизу с парнем и... Нет, я с ума сойду, такое в кошмарном сне не приснится... Она там с чеченцем, понимаешь!? Нет, надо кончать с этим спортом.

- Ты что так, прямо в ботинках будешь ужинать?- продолжала демонстрировать абсолютное спокойствие жена.

На этот раз Алексей Григорьевич взорвался:

- Ты что и в самом деле не понимаешь... или может, не веришь мне!?

- Не кричи,- поморщилась Ольга Николаевна,- просто я в курсе.

- В курсе!?...- Алексей Григорьевич с изумлением воззрился на супругу.- И ты что, не против!?

- Садись есть и успокойся... Я уже давно собиралась тебе всё рассказать, да как-то не получалось. То у тебя конец месяца, то квартала, то у меня в школе своя нервотрёпка...

- Погоди,- перебил Алексей Григорьевич,- что-то я тебя не пойму. Ты знаешь, что Таня связалась с чеченцем и мне ни-ни... Ей же всего пятнадцать, ей вообще о парнях думать рано, а тут чеченец? Ты что, товарищ педагог... спятила, или на тебя вся эта интернационалистская пропаганда вдруг подействовала?

- Ничего я не спятила... и к чеченцам отношусь не лучше тебя. Ты на своём заводе часто с ними сталкиваешься?... Ты ведь ведущий инженер и на своём уровне их почти не видишь, а я каждый день с их отпрысками, и ими самими дело имею. А это, сам знаешь, какая публика.

- Тогда я тебя совсем отказываюсь понимать,- вновь начал было изумляться Алексей Григорьевич, но жена  не дала ему договорить, сама перейдя в "решительное наступление".

- Ты мне что обещал, когда тебя сюда назначали!?... Не помнишь!?... Два-три года, и тебя с распростёртыми объятиями возьмут в НИИ, или на кафедру в институт Губкина!... Разве не так!?... И что... что я спрашиваю!? Мы здесь уже шестой год... понимаешь шестой год в этом аду!

- Но ты же должна понимать,- попытался оправдаться Алексей Григорьевич.

- Что я должна понимать!? Это ты должен понимать, ты мужчина должен был всё предвидеть, а не я. Да, я не имела понятия, что такое Кавказ. Разве я могла подумать, что у нас в стране... Да ладно, о чём тут говорить,- Ольга Николаевна в сердцах махнула рукой и пошла из прихожей в комнату.

- Оля я... я тоже знал не больше твоего,- Алексей Григорьевич, на ходу одевая тапочки, поспешил вслед за женой.- Сама знаешь, ведь золотые горы сулили... Откуда я мог знать, что здесь творится на заводе, а уж про обстановку в городе... Ведь в России про это никто не знает, ведь никакой же информации... Да разве бы я согласился.

- А раз так, то мне не мешай, - Ольга Николаевна, круто повернувшись, в упор смотрела на мужа.- Ты можешь нашу дочь здесь защитить?

- То есть как?

- А вот так. Можешь обеспечить, чтобы нашу Таню здесь не оскорбляли, не избили, не изнасиловали, не убили, не украли, наконец? В этом аду у любой русской девушки значительно больше шансов быть подвергнутой всему этому чем...

Раздался звонок. Ольга Николаевна пошла открывать. Она впустила дочь, как ни в чём не бывало перекинулась с ней парой фраз и вернулась в комнату.

- Татьяне ни слова... Понял?!- она говорила вполголоса, но не терпящим возражений "учительским" голосом.- Договорим после...

Дома Адама встретил хмурый отец.

- Идите к себе,- властным тоном приказал он жене и двум дочерям, не решившимся в присутствии отца радостно приветствовать старшего брата.

Мать, поняв, что муж собирается наедине поговорить с сыном, быстро увела дочерей на женскую половину дома.

- Садись,- отец кивнул на кошму напротив себя.

Адаму хотелось есть после интенсивной тренировки, на которой он поднял в совокупности за два часа более пяти тонн "железа", но он беспрекословно повиновался.

- Почему так поздно пришёл?- всё так же сумрачно спросил отец.

Сын молча опустил глаза.

- Опять провожал дочку учительницы?... Я же запретил тебе...

Адам, сцепив зубы, уставился в какую-то точку кошмы. Ему было тяжело сидеть скрестив ноги – ныла наработавшаяся на тренировке спина.

- Завтра приезжает твой дядя... Ахмат,- отец говорил уже не столько сурово, сколько как человек отчаявшийся переубедить почти взрослого сына и потому перепоручавшего это непосильное для него дело.- Пусть он решает... он старший в нашем роду... Я уже не знаю, что с тобой делать... Мой сын, связался с русской... именно мой сын... Чем я прогневил Аллаха?- отец горестно покачал головой...

- И давно они встречаются?

Алексей Григорьевич напряжённо сидел на кровати в спальне. Дверь была плотно прикрыта, хотя и без того через гостиную, делавшая в своей комнате уроки, дочь вряд ли что-то могла услышать.

- Насколько мне известно, три-четыре месяца,- Ольга Николаевна сидела за туалетным столиком и выщипывала брови.

- И как же это я до сих пор ничего не замечал?

- Где ж тебе... ты же весь в работе. Хоть бы толк какой от неё был,- уколола жена.

При других обстоятельствах Алексей Григорьевич обязательно сделал бы ей комплимент, подошёл сзади, дал бы волю рукам... Вот так, перед зеркалом жена смотрелась особенно обворожительно. Таня очень походила на неё. Только если мать была пышной, царственно-неторопливой, то дочь, порывистой, будто с постоянно взведённой внутри мощной пружиной. Но сейчас было не до комплиментов, Алексей Григорьевич остался на диване, и  виновато опустив глаза "съел" упрёк.

- И ты уверена, что у них... ничего?- осторожно спросил он.

- Уверена,- отрезала жена.

- Сколько ему лет?

- Семнадцать. Он нашу школу заканчивает.

- И кто же он такой, и почему ты ему так веришь?

- Его зовут Адам Елхороев. Когда я только устроилась в эту школу, я была классным руководителем в его классе. Его отец пренеприятный тип, обычный чеченец, где-то не то кладовщиком, не то завхозом работает. На родительские собрания приходил раз в год, и то, как одолжения делал. Как же, джигит будет выслушивать наставления женщины... Зато дядя Адама личность в республике известная. Знаменитый председатель колхоза где-то в горах. Овец разводит, не раз награждён. Вроде должен был и звезду героя соцтруда получить, да что-то там не сладилось, какие-то махинации с шерстью вскрылись. В общем, обычные воры, отец мелкий, а дядя крупный. Но у чеченцев, как сам знаешь, это признак уважаемого человека, ведь они помогают своим многочисленным родственникам и те за них на всё готовы. Теперь ты понимаешь, с каким парнем знакома наша Таня?...

- Понимаю... Но это же опасно... это надо немедленно пресечь,- Алексей Григорьевич вскочил с дивана, его лицо выражало что-то среднее между сильным беспокойством и безотчётным страхом.

- Ничего ты не понял... Ты можешь в ближайшие год-два вытащить нас отсюда?... Не можешь. Тогда молчи и не перечь. Ты, что хочешь, чтобы Таня бросила тренировки!? Но ведь она уже почти в сборной. Может она сумеет вырваться отсюда, раз родной отец ничего не может. Ей необходимо интенсивно тренироваться. Помнишь, что тренер сказал, главное терпение, не форсировать форму, и через год-два он гарантирует большие успехи. И эти год-два никто лучше Адама её здесь, в Грозном, не защитит, ведь она поздно возвращается с тренировок, и вообще... Что никак не дойдёт?... Вспомни, в каком городе мы благодаря тебе живём!?

- Признаться... Но почему обязательно чеченец, если уж на то пошло, то разве нельзя познакомиться с нормальным русским парнем, чтобы он её провожал?

Ольга Николаевна резко повернулась на своём стуле, задев какой-то флакон, который свалился на пол.

- И где ты его найдёшь, этого пресловутого, нормального русского парня, который согласится почти каждый вечер рисковать провожать симпатичную русскую девушку здесь!? И ты вообще видел этих самых нормальных?... Нет?... А я их каждый день наблюдаю. Даже среди первых наших хулиганов не найдутся охотники вступить в конфликт с чеченцами. Нормальные... Господи, да ты на своём заводе, как в другом мире живёшь. Неужели ты не видишь, сколько столкновений  в городе и девяносто девять процентов на межнациональной почве, и везде нападают чеченцы, а русские в лучшем случае обороняются. Наша молодёжь ведь просто деморализована этим террором, и все почему-то делают вид, что этого не замечают.

Алексей Григорьевич угрюмо молчал, а Ольга Николаевна продолжала чуть не в захлёб:

- Да разве могла я когда-нибудь подумать, что моя дочь будет лишена возможности ходить на танцы. Если бы мы не вывозили её на каникулы в Куйбышев к маме, она бы здесь вообще не знала, что такое танцы, и что туда девушка может ходить без страха.

- Танцы здесь запретили после того, как чеченцев с ингушами вернули из ссылки. Тогда каждые танцы поножовщиной и убийствами заканчивались... Это не только в Грозном, они и в Орджоникидзе и многих других кавказских городах отменены,- попытался объяснить ситуацию Алексей Григорьевич.

- Да мне плевать, что не только Грозный дикий город. Плевать на всё это проклятое место. Мне дико, что я здесь вынуждена жить, что моя дочь здесь живёт. И оказались здесь мы благодаря тебе и теперь как та птичка, у которой коготок увяз, вырваться не можем.

На этот раз Алексей Григорьевич счёл за благо промолчать.

- А Адам... он среди своих пользуется непререкаемым авторитетом. К тому же они тренируются в одном спортобществе. Видел, какой он богатырь?... Он штангист, подаёт большие надежды. В нём я уверена. Понимаешь, среди чеченцев много негодяев, жестокость у них считается неотъемлемым признаком мужества, но среди них почти нет трусов. Они все уже в двенадцать-тринадцать лет фактически мужчины. Эта крепость духа особенно заметна в сравнении с нашими мальчишками, разболтанными, расслабленными, показушными, остающимися по сути, до конца школы детьми. Я не могу понять, как у себя в семьях они воспитывают детей, но то, что у нас с воспитанием мальчиков не всё нормально, я не сомневаюсь. Их готовят к чему угодно, к поступлению в институты, в техникумы, но совсем не готовят быть мужчинами... Их вроде бы даже готовят к защите страны, но они совершенно не готовы защищать свой собственный дом, свою семью, своих женщин, наконец, от бандита, соседа-дебошира, уличного хулигана. А вот чеченцы...  Я конечно не завидую чеченкам, жизнь у них собачья, но то что они защищены своими мужчинами, родственниками от того перед чем мы русские бабы просто беззащитны, это факт.

Ольга Николаевна бросила на мужа презрительный взгляд, и тот буквально съёжился, понимая, что рикошетом эти обвинения бьют и по нему.

- И если чеченцы без присущей большинству из них жестокости, зверства, коварства, то это, как правило, замечательные, мужественные и даже благородные мужчины, честные, надёжные. И именно такой Адам. Он мне всегда импонировал и вырос на моих глазах. Одного его слова достаточно чтобы прекратить или предотвратить любую драку. Его сила, мужество, высокий авторитет их тейпа... Теперь ты понимаешь, почему я спокойна за Таню пока он рядом с ней?...

Дядю Ахмата, как самого значительного человека рода в доме всегда встречали с подчёркнутым радушием. Как и положено в чеченских семьях, отец Адама всячески выказывал уважение младшего брата старшему. На его просьбу поговорить с племянником Ахмат отозвался охотно. Он любил Адама, более того завидовал брату, что у него такой разумный сын, тогда как у него самого... Двое сыновей Ахмата не радовали отца. Старшего, двадцатитрёхлетнего, уже дважды за большие деньги откупали от суда, и второй, пятнадцатилетний, тоже рос сверхагрессивным. Сыновья Ахмата походили на многих чеченских парней и подростков – послушные дома, они будто теряли рассудок, оказываясь вне родительского контроля. С дочерьми куда проще. Старшую совсем недавно выдали замуж. За судьбу младшей тоже не стоило беспокоиться. Ни внешность, ни характер, ни желание девушки не имели ни малейшего значения – всё решали родители, то есть отец. А породниться с богатым и влиятельным Ахматом Елхороевым, кто же не захочет...

- Твой отец просил меня поговорить с тобой Адам,- дядя пристально смотрел на потупившего взор племянника.- Он недоволен, что ты познакомился с русской девушкой, и провожаешь её до дома... Это правда?

- Да дядя Ахмат,- тихо ответил Адам.

- Кто она, из какой семьи?

- Она дочь завуча нашей школы, Ольги Николаевны. Её мать была у меня классным руководителем... Отец её с тех пор не любит, потому и не хочет, чтобы я ...

- В русских семьях слишком большую роль играют женщины, часто большую, чем мужчины. Адам ты рассказываешь мне кто её мать. Разве когда хотят узнать о чеченском парне или девушке спрашивают про мать?... Я хотел узнать кто у неё отец,- строго перебил Адама дядя.

- Да, конечно...- Адам покраснел, поняв свою промашку.- Отец у неё инженер на заводе "Нефтегазавтоматика", не простой инженер, Таня говорила ведущий. Они живут, в доме, где всё заводское начальство. Он у неё диссертацию пишет...

- Понятно,- вновь перебил дядя.- Если не директор, не зам, не начальник снабжения, не завсклад, значит живёт на зарплату и "делает" план.

Адам, "сбитый" тоном дяди напряжённо замолчал.

- Пойми Адам... Между нами и русскими столько ненависти и ненависть эта стоит на реках крови. Они унижали и уничтожали наших предков сто лет назад. Унизили нас, выслав как баранов в казахские степи, и сделали это по воле двух презренных грузинских бандитов. Сталин и Берия использовали этот народ для исполнения своей воли, народ, который смеет именовать себя великим, умным, храбрым и так далее... Пойми Адам, между русскими и чеченцами никогда не было и не будет добрых отношений. Мы никогда не простим им того зла, что они нам сделали. Мы обязаны отомстить, ведь чеченцы не оставляют зло безнаказанным. Не мы, так вы, не вы, так ваши дети, внуки... Сколько веков мы с ними бок о бок живём, и всё равно как были врагами, так и остаёмся.

Ахмат снял папаху, и его лысина тускло заблестела на фоне коврово-диванного убранства комнаты. Он взглянул на помрачневшего племянника, и вдруг, усмехнувшись, неожиданно весело произнёс:

- Я одобряю твой выбор Адам... Я видел вас, тебя и твою девушку... возле школы, где ты учишься. Недели две назад... я мимо проезжал. Ты так смотрел на неё... Хотел тебе посигналить да раздумал.

- Да мы часто с Таней от школы к автобусу вместе идём,- Адам не мог быстро приноровиться к смене тона дяди и несколько растерялся.

- Самое лучшее, что есть у русских, это их женщины,- Ахмат зажмурившись смотрел поверх Адама, что-то вспоминая, давние эпизоды своей жизни.- Не все конечно, но многие женщины у них просто замечательные... У меня тоже была русская девушка... ещё там, в Казахстане,- Ахмат заговорил тише.- Никто этого не знает, даже твой отец, вот только ты теперь.- Ахмат тяжело вздохнул.- Но я не пошёл против воли отца и женился на чеченке... А у нас вот наоборот, самое плохое в нашей нации это не только большое количество дурных, сумасшедших мужчин, но и никуда не годные женщины. Я хоть и считаю, что женщина не должна играть такой роли в семье как у русских, но и такими как у нас они не должны быть. Конечно, в таких условиях, в которых растут наши девочки, трудно стать красивой, умной, ласковой. Сейчас это уже передаётся по наследству. Что я своих дочерей плохо кормил, или в школу запрещал ходить, а всё равно... Многое не так устроено в нашей жизни. Кто-то винит в этом законы шариата... Ерунда, не так уж у нас их и чтут. Почему-то у арабов ислам не мешает нормально развиваться женщине, хотя бы телесно. Вон, какие у них танцовщицы красивые. А у нас?... Зато у нас самые храбрые в мире мужчины. Это замечательно, мы могли бы стать великой нацией, но дурости бы поменьше и вот женщины... Нам просто необходимо улучшить женскую породу, но для этого чеченцам в жёны из не чеченок надо брать самых лучших. Таких, как твоя девушка. В ней сразу видна порода, здоровая кровь, умные глаза. У меня глаз верный... Не бойся Адам, встречайся с ней. Я поговорю с твоим отцом. Он больше не будет тебя ругать... Я могу поговорить и с её родителями. Они должны быть рады, что такой парень как ты... как это у них называется, ухаживает за их дочерью. А если нет, то я помогу им понять, какой чести они могут быть удостоены...

В конце тренировки Таня отрабатывала доскок в опорном прыжке. Дело не клеилось. В результате очередной попытки устоять после "сгиб-разгиба", она почувствовала не очень сильную, но чувствительную боль в голеностопе. Видимо это как-то отразилось на её лице: досконально изучивший за пять лет свою лучшую воспитанницу Олег Аркадьевич сразу почувствовал неладное.

- Что случилось... опять голеностоп?- тревожно осведомился тренер.

- Да так... ерунда, совсем чуть-чуть,- отмахнулась Таня, собираясь идти на исходную.

- Я те дам чуть-чуть!... Всё, на сегодня кончаем!

Несмотря на протесты ученицы, готовой долбить этот проклятый доскок хоть до следующего утра, тренер, отлично зная характер Тани, буквально выгнал её из зала.

Освободившись почти на час раньше, Таня была вынуждена дожидаться конца занятий Адама. Обычно было наоборот – он так строил свою тренировку, чтобы успеть в гимнастический зал к концу её занятий.

Таня прошла мимо зала боксёров, где били "грушу", подвесные мешки, скакали со скакалкой. На ринге возились Пат и Паташон – юркий маленький легковес наскакивал на только обороняющегося тяжеловеса. Все боксёры были славянами. Мимо зала борцов она постаралась пройти побыстрее – здесь тренировались одни чеченцы. Они обычно "ощупывали" проходящих мимо русских девушек недобрыми, насмешливыми глазами.

Таня осторожно вошла в небольшое помещение, где располагались несколько помостов из толстых досок, стойки, шведская стенка, кругом лоснились никелированными рёбрами разбросанные "блины" от штанги. Разговоров почти не слышно – всё перекрывал характерный гул от падающих на помост штанг и особый "увесистый" звон, получавшийся от нанизывания "блинов" на гриф. В этом зале не наблюдалось явного засилья какой-либо нации – славян и вайнахов примерно поровну. Даже тренеры... один был русский, а второй чеченец.

Адам "работал" на приседаниях. Он со стоек взваливал себе на плечи тяжеленную штангу и приседал с ней по нескольку раз подряд.

- О, кто к нам пожаловал... надежда советской гимнастики, самый юный мастер спорта нашего спортобщества Татьяна Зимина!- дикторским басом провозгласил белобрысый коренастый штангист, увидевший её первый, чем вогнал Таню в краску. Он видимо собирался ещё кое-что добавить в том же шутливом ключе, но... обернулся и увидел сумрачный взгляд, только что поставившего на стойки штангу Адама. Словно осёкшись, белобрысый замолк и отошёл в сторону

- Адам ты скоро?- спросила Таня, едва не ёжась под обращёнными на неё взглядами – девушка в тяжелоатлетическом зале явление редкое.

- Да... я сейчас... Ты подожди... в вестибюле,- смутился  уже Адам, чувствуя и на себе взгляды всего зала.

Он моляще посмотрел на тренера-чеченца и тот, неодобрительно покачав головой, негромко бросил:

- Ещё один подход... а потом на стенке повисеть не забудь, позвоночник растяни. Только не торопись, а то опять что-нибудь потянешь.

- Женщина у нас в зале, всё равно, что женщина на корабле, там аварии, а у нас травмы, с усмешкой вклинился в разговор русский тренер

Адам с пылающими щеками спрятался за стойки...

Таня впервые увидела, как тренируется Адам, хотя он наблюдал её тренировки довольно часто. В эти моменты она, словно черпая силы от его взгляда, с удвоенной энергией крутилась на брусьях, делала "фляки" на бревне, буквально летала над гимнастическим ковром в "вольных". Сейчас, увидев как изгибается гриф штанги на спине Адама, когда он с перекошенным гримасой предельного напряжения лицом вставал из седа... она испытала тревогу за него.

- Сколько весит штанга, с которой ты сейчас приседал?- спросила Таня, когда они с Адамом вышли из здания спорткомплекса и направились к автобусной остановке.

- Сто восемьдесят,- спокойно без всякой рисовки ответил Адам.

- Ужас! Наверное, такие нагрузки очень вредны для позвоночника?

- Когда я смотрю, как ты тренируешься, мне кажется, что если упадёшь, то расшибёшься насмерть!- довольно резко ответил Адам. Он был недоволен, что Таня сделала его мишенью для шуток. Как любой чеченец он болезненно реагировал даже на беззлобные подтрунивания.

- Ты что обиделся, что я к тебе пришла в зал?... Ну, перестань... ты же приходишь к нам.

- Как ты не поймёшь, что это совсем не одно и то же!- здесь чеченская логика шла вразрез с русской.- А почему ты сегодня так рано освободилась?- он с подозрением взглянул на Таню.

- Да...- Таня недовольно поджала губы.- Представляешь, меня сегодня Олег Аркадьевич с тренировки прогнал.

- Как прогнал?

- Ну, он подумал, что я ногу травмировала, а у меня так пустяк... Просто опорный не шёл.

- Правильный у тебя тренер,- рассудил Адам.

В подошедшем автобусе было много народа, и Адам предложил подождать следующего. Таня согласилась, хотя она любила эти совместные поездки в автобусной тесноте, когда он буквально ограждал её от напиравших со всех сторон пассажиров. Рядом с ним она всегда чувствовала себя легко и уверенно...

Июль 1975

Городской пляж на Сунже в жаркие летние дни кишел народом. В городе преобладали две нации русские и чеченцы, но на пляже абсолютное большинство всегда составляли русские. Что касается чеченок, то их здесь не наблюдалось вовсе, купались и загорали только девушки, девочки и женщины славянского происхождения. Не видно было на пляже и чеченцев старшего возраста, да и средних лет насчитывалось не много. Зато чеченских парней и подростков здесь было едва ли не больше чем их русских сверстников. Большинство из них приходили сюда не столько с целью окунуться в прохладную воду, поваляться на мелкой речной гальке, сколько... разглядывать загорающих здесь женщин... русских женщин. С детства чеченцы воспитывались в обстановке строгого разделения полов, где даже обнажённую выше локтя женскую руку, не говоря уж о колене запрещалось лицезреть. Лишённые даже малейшей возможности видеть тела своих женщин, девушек, девочек, они здесь пытались компенсировать недостаток этого "витамина", столь же необходимого мужской нервной системе и организму, как и витамины биологические. На пляже молодые страстные чеченцы буквально пожирали глазами выставленные напоказ  достоинства женщин другой нации... нации, которую подавляющее большинство их с рождения привыкли считать своим самым страшным врагом. Они ненавидели этих женщин, но не смотреть на них они просто не могли...

Появление на пляже Адама и Тани не осталось незамеченным. И то, что чеченец пришёл с русской девушкой, и, конечно, необычные физические кондиции юноши и девушки... Адам стеснялся этих откровенных, оценивающих его глаз, особенно женских. Едва он снял рубашку и брюки... Больше всего Адам стеснялся своих ног. Они казались ему чересчур волосатыми. Но, конечно, не волосатость, а мощь этих литых столбов приковывали к ним взгляды всех близлежащих и проходящих. Ноги для штангиста это основа основ, от их силы и силы спины в первую очередь зависит результат. Таня, напротив, оставшись в купальнике, ничего и никого не стеснялась, хотя и на неё, гибкую как молодая лоза, смотрели во все глаза... Она постелила одеяло, разложила вещи и пошла к воде – стояла тридцатиградусная жара и хотелось скорее окунуться.

Она красиво и легко поплыла классическим кролем – сказывалась всесторонняя спортивная подготовка. Адам кинулся в воду как в бой и поплыл следом энергичными саженьками. Он не умел плавать технично, но огромная физическая сила с лихвой компенсировала этот недостаток. Где-то недалеко от середины водоёма глубина резко уменьшалась и Таня, преодолев впадину, встала на этой "косе". Вода  едва доходила ей до груди. Здесь уже находилось несколько человек, тех, у кого хватило сил умения и смелости преодолеть более ста метров глубины и гордо посматривать на берег и плавающих вдоль него прочих купающихся.

Адам подплыл к Тане. Взглядом он выражал недовольство, что она одна, не дожидаясь его, приплыла на эту отмель – женщины сюда заплывали редко. Вокруг стояли одни парни и мужчины. К тому же это были почти сплошь русские – вода не стихия чеченцев и приличный пловец среди них редкость. Адам и здесь почувствовал себя не совсем комфортно под взглядами, в которых читалось неодобрение того, что он сопровождает русскую девушку.

- Поплыли назад... на берегу посидим,- тихо обратился он к Тане.

Блаженствующая в воде Таня не сразу осознала, что чувствует Адам. Потому она согласилась после некоторого раздумья. В отличие от него она была раскована и весела.

- Хорошо... давай на перегонки, догоняй!...

Адам не догнал стрелой разрезавшей воду Тани, но с облегчением вздохнул, когда они оказались на берегу. Таня, по бронзовому от загара телу которой стекали жемчужные капли, грациозно и легко добежала до своего одеяла и красивым прыжком на руки опустилась на него, животом вниз, подставив красиво прогнутую спину солнцу, и не менее "горячим" взглядам. Впрочем, её спортивная фигура привлекала не всех. Для многих рано достигающих половой зрелости горских юношей куда более притягательным магнитом являлись дебелые русские женщины постарше. Сочные, объёмные  груди, бёдра, животы притягивали их взоры в первую очередь.

- Когда у тебя вступительные экзамены?- Таня, видя скованность Адама, пыталась отвлечь его разговором о предстоящем поступлении в институт.

- Шестнадцатого первый... сочинение,- ответил Адам, косясь по сторонам.

- Боишься?

- Чего бояться? Ерунда. Шпор наберу, сдую как-нибудь.

- Ну, ты даёшь,- рассмеялась Таня, поворачиваясь на бок, круто выгнув бедро.- А если поймают?

- Кого?... Меня?... Кто!? – Адам мрачно усмехнулся. Чтобы я мастер спорта и не поступил в наш университет?

К этому Адам мог бы добавить, что он не просто мастер спорта по тяжёлой атлетике в семнадцать лет, что само по себе редкость, а надежда всего чеченского спорта, и что никто просто не посмеет не принять его в местный ВУЗ. Но Адам, конечно, этого не сказал, ибо тогда пришлось бы объяснять столько нюансов закулисной жизни Чечено-Ингушетии. Об этом болтать нельзя, да и не поняла бы Таня, по воспитанию обыкновенная советская девочка всех сложившихся здесь условностей, специфики и своеобразного кодекса чести.

- Нет, Адамчик, а я бы вот так не смогла. Как можно совсем не готовиться к экзаменам.  Меня бы мама убила. Шпоры... ужас. А если поймают, я так со стыда сгорю.

- А меня и ловить не станут,- спокойно ответил Адам, одновременно отвечая на приветствие какого-то чеченского парня в длинных семейных трусах, лениво прогуливающегося вдоль берега. Он нагло разглядывал женщин. На Тане он тоже остановил свой тяжёлый "чеченский" взор, который тут же перехватил пристальный прищур Адама. Парень отвёл глаза и пошёл дальше.

На пляж они пришли после настоятельных уговоров Тани. У чеченцев не было такой неуёмной тяги к загару как у русских. Они, наоборот, старались сохранять кожу как можно более белой. Но Адам не мог отпустить её одну в такое место. Она это понимала, и ей это льстило.

Отвлечь Адама разговорами об экзаменах не удалось. Тогда Таня заговорила о предстоящей в конце лета поездке Адама на молодёжное первенство их спортобщества:

- Ты в августе уезжаешь?

- Да... Но ты не беспокойся, тут брат мой Зия... Он присмотрит за тобой,- Адам по-своему понял вопрос Тани.

- Ну, вот ещё...- фыркнула Таня. В знак неудовольствия она одела тёмные очки, и отвернулась от Адама.- Зачем он мне? Что тут со мной случится... разве на тренировке грохнусь?

- На тренировке тебя тренер подстрахует и врачи рядом, а на улице...- Адам помедлил... ты ведь совсем не знаешь этого города, хоть и пять лет здесь живёшь.

- Ну, где уж мне, - обиделась Таня.

- Не спорь,- голос Адама приобрёл металлический оттенок. Зия к тебе даже не подойдёт, просто он будет неподалёку, когда ты вечером с тренировки возвращаться будешь.

- Может, ты мне не доверяешь?- Таня сняла очки и насмешливо посмотрела на Адама.

- Причём здесь это, как ты не поймёшь!- Адама раздражала её наивность.

Таня слегка кокетничала, изображая, что совсем не понимает опасений Адама. Но она действительно не могла представить, что что-то может произойти с ней. Уж очень всё у неё пока складывалось удачно, гладко: дружная семья, хороший, прилично зарабатывающий отец, мать завуч школы, в которой она учится, легко даётся учёба, легко выполнен мастерский норматив, лучшая гимнастка республики, любимица тренера... И конечно... сильный бесстрашный, благородный, готовый ради неё на всё парень. Уже столько времени знакомы, а он только месяц как решился на первый поцелуй и после этого с виноватым видом допытывался, не обиделась ли она. А смотрит... так, наверное, фанатики-верующие смотрят на икону. Таня же, хоть и не рассматривала Адама в первую очередь как защитника, но ощущение каменной стены, за которой чувствуешь себя в полной безопасности, она не могла не чувствовать. Она видела, как уважают и... побаиваются его. Именно то, что она была девушкой Адама Елхороева, позволяло ей избегать насмешек и приставаний, столь частых в отношении к русским девушкам и женщинам на Кавказе. Чеченок, конечно, никто не смел трогать. Все знали, что за них, если что, будут страшно мстить их  родственники. Впрочем, официально среди русских парней ходило мнение, что "таких уродин никто не захочет".

Видя, как мучается Адам, Таня всё же решила сократить свою "программу" пребывания на пляже. Они ещё раз искупались, обсохли и пошли к автобусу, чтобы ехать в город. У них оставалось ещё часа два до того времени, когда Таня обещалась вернуться домой, и они решили погулять по городу. Асфальт плавился под ногами, раскалённые стены зданий дышали горячим теплом. Прохожие, хоть и все в белом, шли словно придавленные этой жарой и смрадными испарениями нефтеперегонных заводов... Лишь пожилые чеченцы в своих халатах и высоких каракулевых папахах, казалось, не чувствовали обжигающих лучей.

Адам, едва покинули пляж, словно сбросил с себя невидимые кандалы и живо делился с Таней своими планами на ближайшее будущее. Они оказались самыми оптимистичными:

- У нас в молодёжную сборную берут до двадцати одного года, не то, что у вас. Так что у меня ещё четыре года в запасе, успею на мировой чемпионат съездить.

- Это Адам ещё как получится, по себе знаю. А если союзный чемпионат проиграешь, или травму получишь?- предостерегла более опытная в таких делах, давно уже прицелившаяся на сборную страны Таня. Она бережно держала в двух пальцах брикетик с мороженым.

- Травмы это да... осторожность нужна. А чемпионат. На последних сборах я видел всех своих главных соперников. В своём весе я их всех, если не сейчас так через год сделаю. Даже если в восемьдесят два килограмма перейду и там сделаю. В сборной сейчас армянин один первым номером идёт. Он на два года меня старше. Видел я его. Ему бы к вам гимнастикой заниматься, а не штангу таскать – жидковат. Мне немного рывок подработать и я его запросто сделаю. Так что на молодёжный чемпионат мира наверняка поеду, а потом и на взрослый помост выйду. Ты-то к тому времени, наверное, и взрослый чемпионат выиграешь?

До сих пор с весёлым недоверием внимавшая Адаму Таня слегка помрачнела:

- Не знаю Адам... как оно там всё сложится. Сейчас у нас в сборной мода на мелкоту, этаких гуттаперчевых карапеток ростом по метр тридцать. Боюсь, не впишусь я в их среду. Сейчас вторая Турищева им не ко двору.

- Да ну... неужто по метр тридцать. На них, наверное, и смотреть-то противно, особенно на "вольных".

- На "вольных" может быть, а на бревне и в опорном они имеют, согласно законам физики, определённое преимущество.

- Да ерунда... У тебя тренер классный, он тебя, если не к Монреалю, так к Москве точно подготовит. Тань, а если и я, и ты Олимпиаду в Москве возьмём да и выиграем, а!?

- В Москве мне уже двадцать будет. Это у вас до двадцати одного можно в молодёжке выступать, а у нас в двадцать уже ветеран,- Таня с грустью доедала мороженое.

- В двадцать ветеран!?... Ерунда какая,- не соглашался Адам...

Май 1977

Тренер появился в таниной квартире неожиданно, в воскресенье, когда не было тренировки. Дверь открыла Таня.

- Олег Аркадьевич... вы к нам!?- Таня удивлённо смотрела на тренера, ведь они виделись вчера, и он ни словом не обмолвился, что собирается нанести визит.

- Да Танечка. Мне надо срочно поговорить с твоими родителями... Они дома?- лицо тренера выражало необычайную озабоченность.

- Да... Проходите... – Таня растерянно посторонилась, пропуская тренера.

Для Ольги Николаевны и Алексея Григорьевича приход тренера тоже явился полной неожиданностью. Ещё более их удивило то, что тренер пожелал говорить с ними без Тани. Ольга Николаевна не на шутку встревожилась. Ничего не понимавшую Таню тут же отправили в магазин, после чего тренер, набрав воздуха, словно перед прыжком в воду, начал:

- Алексей Григорьевич, Ольга Николаевна... у меня к вам не совсем обычный, но весьма серьёзный разговор. Дело в том, что мне сделано предложение возглавить детско-юношескую спортивную школу в Киеве, и я скоро отсюда уеду.

Родители Тани с тревогой переглянулись.

- А как же наша Таня?- Ольга Николаевна задала самый естественный в сложившейся ситуации вопрос.

- Я хочу её взять с собой... Там я буду полновластным хозяином и создам ей такие условия, что к Олимпиаде она будет готова на все сто.

- Вы уже обещали, что она ещё в прошлом году будет в сборной?- кольнула упрёком Ольга Николаевна.

- Винюсь, обещал... Но я совершенно ни при чём. Здесь просто нет условий для полноценной подготовки... Знаю, знаю, вы сейчас приведёте пример работы Растороцкого с Турищевой. Но не забывайте, что они в конце-концов тоже отсюда уехали. А за последние годы здесь стало куда хуже, чем в их времена. Здесь же даже полноценного питания, восстановительных препаратов невозможно достать. Ваша семья конечно состоятельная, и Таня неплохо питается, тем не менее, те кандидаты в сборную, кто готовятся в больших городах, крупных спортивных центрах, имеют много преимуществ... Поймите, сейчас на голом энтузиазме далеко не уедешь, хоть умри на тренировке. И потом, вы же сами знаете, какая здесь криминальная обстановка, межнациональная напряжённость... Всё это действует на психику, мешает. В Киеве всё будет по-другому. Там ей гарантировано место в украинской сборной и в её составе она получит возможность выступить на Спартакиаде народов СССР, наконец, заявить о себе на большом помосте, а оттуда уже один шаг до сборной Союза и ...

- Вы предлагаете нам отпустить дочь с вами?- перебила Ольга Николаевна, напряжённо морща лоб в раздумье.

- Нет... Это невозможно,- вставил, наконец, реплику и Алексей Григорьевич.

- Поймите, ближайшие год-два для Тани определяющие, ей уже семнадцать лет. Она столько времени и сил отдала гимнастике. Осталось последнее усилие, чуть-чуть... Я уверен, со мной она станет чемпионкой на Олимпиаде в Москве... если не в личном зачёте, так в команде, или на каком-нибудь снаряде, наверняка станет. А здесь... Здесь её талант не раскроется. А он у неё есть, бесспорно, поверьте моему опыту. Тем более с моим уходом здесь не останется ни одного тренера высокой квалификации... Подумайте.

В комнате повисло молчание... Его нарушил звонок – это вернулась с авоськой набитой продуктами Таня. Она пытливо вглядывалась в лица родителей и тренера...

- Таня иди к себе и готовься к экзаменам,- строгим тоном Ольга Николаевна сразу подавила возможные возражения дочери.

После того как явно обиженная Таня сильнее обычного прикрыла за собой дверь, Ольга Николаевна, выдержав паузу, заговорила:

- Мы вас понимаем Олег Аркадьевич, но поймите и вы нас. Таня наш единственный ребёнок. Потом, она сейчас заканчивает школу, ей надо поступать в ВУЗ и ...

- Вы что собираетесь её отдавать в какой-то местный институт... и дальше учиться и жить здесь?- с иронией перебил тренер.

- Нет, но...- сбилась Ольга Николаевна.

- В Киеве я устрою её хоть в институт, хоть в университет. Такую спортсменку везде с руками оторвут. А оставаться здесь и, извините, продолжать знакомство с этим штангистом Елхороевым... Вам не кажется, что это может плохо кончится?... Вы же не собираетесь отдавать дочь замуж за чеченца?

Родители молчали подавленные бесспорными аргументами тренера. А тот продолжал развивать свою идею:

- А дальше будет ещё хуже. Если его родичи не препятствуют его ухаживаниям за Таней, значит она им, наверняка, тоже приглянулась. А вы не боитесь, что уже ничего не сможете сделать, даже если сама Таня захочет прекратить с ним отношения. Они это умеют делать, обходя все законы, вплоть до увоза силой и вам здесь никто не поможет, никакая Советская Власть. Так что Тане сейчас самое время бежать отсюда, и я предлагаю самый оптимальный вариант.

Тренер замолчал, не сомневаясь, что как следует напугал родителей позарез нужной ему на новом месте ученицы, в которую так много вложил. На этот раз молчание длилось недолго. Вернее Ольга Николаевна довольно быстро оценила ситуацию, в то время как её муж действительно был буквально "смят" напором тренера.

- Вы во многом правы Олег Аркадьевич... но не учитываете некоторые обстоятельства.

- Какие?- насторожился тренер.

- Мы-то останемся здесь, и Таня всё равно будет к нам приезжать, и всё равно, всё то, о чём вы сейчас говорили, будет ей угрожать. Всё равно... понимаете? Мы можем потерять дочь... а вы ученицу,- со значением акцентировала последние слова Ольга Николаевна.

Тренер теперь уже удивлённо взглянул на мать Тани. Такой "дипломатической" тонкости он от неё не ожидал. Усмехнувшись, он некоторое время в упор смотрел ей в глаза. Ольга Николаевна выразила свои интересы и тренеру ничего не оставалась, как учесть и их... Впрочем, он, похоже, был готов и к такому повороту и довольно быстро отреагировал:

- ...Ну что ж, из этого можно найти выход.

- Какой?- Ольга Николаевна сразу брала "быка за рога". В то же время её муж совершенно выпал из разговора, не врубаясь, к чему клонит жена.

- А что если вам всей семьёй переехать в Киев?

- А вы что, можете это устроить?- спокойно, как бы невзначай, будто не продумала всю  "комбинацию" заранее, спросила Ольга Николаевна.

- Ну, стопроцентной гарантии сейчас дать не могу... Киев всё-таки после Москвы и Ленинграда третий город Союза, прописаться там не так-то просто... Но председатель республиканской федерации гимнастики мой старый друг... а у него связи имеются. В общем, и в Киев и на школу это он меня вытянул, и велел Таню привезти с собой,- окончательно раскрыл свои "карты" тренер. Но тут, я думаю, надо сразу оговорить кое-что. Это касается вас Алексей Григорьевич. Ведь вы занимаете у себя на производстве довольно высокое положение. Вы же нефтяник, а Киев сами понимаете... Вот если вы не будете требовать себе работы по специальности, тогда...

- Не будет... Мы на всё согласны, только чтобы квартира какая-нибудь была, остальное чепуха,- твёрдо заявила Ольга Николаевна, даже не поинтересовавшись мнением мужа, – ведь тренер предлагал, по её мнению, путь спасения...

С очередных соревнований Адам вернулся в Грозный не в духе. Когда они встретились, он даже не обратил внимания на то, что Таня, в свою очередь тоже чем-то расстроена, и как будто не может решиться сказать ему нечто важное. От неё же не укрылось то, что Адам чем-то подавлен.

- Что случилось... ты неудачно выступил?- спросила Таня.

- Да так... средне,- они шли от автобуса к спорткомплексу. Пока ехали, почти не разговаривали, погружённые в свои переживания.

- В институте неприятности?- продолжала допытываться Таня.

- Да нет, какие там могут быть у меня неприятности,- сдержанно отвечал Адам.

За последний год он сильно изменился – его непоколебимая вера в успешную спортивную карьеру заметно пошла на убыль.

- Тебя опять не пригласили на сборы в молодёжку?- осторожно спросила Таня.

Адам ничего не ответил, и, не доходя до спорткомплекса, вдруг предложил?

- Танюша, что-то мне совсем не хочется сегодня тренироваться. Может, не пойдём, погуляем... хотя тебе конечно нельзя?

Таня изумленно хлопала ресницами, впервые Адаму опротивело его железо.

- Хорошо давай,- сразу согласилась она.- У меня сегодня всё равно разгрузочный день. – Таня не стала уточнять, что её тренер уехал и потому она пока сама себе тренер. О том, что тренер уехал в Киев "подготавливать почву" для переезда её и её семьи... об этом как раз Таня и не решалась сообщить Адаму.

Они сели на скамейку в сквере и здесь Адама прорвало:

- Там такая мафия в этой сборной... в федерации. Туда просто так... будь они все...- его глаза сверкали бешенством.

- Мафия у вас в штанге?- изумилась в ответ Таня.- Ну, у нас ещё можно понять, субъективный фактор, судьи могут повлиять, закулисные интриги тренеров. Но у вас-то результат в килограммах. Больше поднял, значит победил...

- Как ты думаешь, если тебя одной кашей кормить, а какую-нибудь перворазрядницу как положено, и мясо, и витамины, всякие спецдобавки?... Как думаешь, ты мастер спорта международного класса смогла бы её обыграть!?

- Ну ты нафантазировал Адамчик,- до того озабоченная Таня улыбнулась.- Тебя разве голодом морят?- она посмотрела на его распиравшие рубашку плечи и бицепсы, которые выгодно подчёркивали короткие рукава.- Потом ты же нашей специфики не знаешь.

- Ну, хорошо,  вашу не знаю, зато нашу... У нас, понимаешь, можно обрести силу, которой у тебя никогда не было и в помине, буквально за время месячных сборов, если потреблять спецдобавки к питанию и одновременно форсировать тренировочные нагрузки. А потом перед самыми соревнованиями, опять же с помощью специальных средств, сбросить лишний вес, сохранив при этом силу. Есть такие препараты, которые воду из организма выгоняют и на день-два сила сохраняется, как и при лишнем весе, как раз на соревнования. Понимаешь?

- Понимаю. У нас тоже, что-то в этом роде применяют. Но я никогда не пробовала, да и Олег Аркадьевич никогда бы...

- Да ничего ты не понимаешь!- экспансивно перебил Адам.- Все эти препараты и спецсредства есть только в сборных, в распоряжении тамошних тренеров и врачей. Они кого захотят того и сделают чемпионом... на день-два силачом его сделают!

- Так уж и любого?- недоверчиво продолжала улыбаться Таня.

- Ну, конечно задохлику с улицы никакие препараты не помогут, а если выбирать из нескольких примерно равных кандидатов на место в сборной, как у нас? Кому они помогут? Тому, кто перед ними на задних лапах ходит, или у кого тренер пробивной, или кого сверху прикажут вытягивать.

Таня задумалась и, помедлив, спросила:

- Так тебе что эти препараты, анаболики или стероиды, не дают?... Может это и лучше?

- Что лучше?! Я сильнее их всех. Сильнее даже того армянина, что в прошлом году чемпионом мира стал. У меня и спина и ноги сильнее, чем у него, и техника не хуже. Мы же тренировались вместе. Я его во всём опережал, и тягу с большим весом делал, и приседал, и на контрольных прикидках большие веса таскал. А потом... месяца не прошло, встречаемся на соревнованиях, и он берёт такие веса, которые на тренировке еле от помоста отрывал. Спрашиваю, как это он так быстро форму набрал... молчит. Если бы меня тем же чем его кормили, я бы мог давно уже за взрослую сборную выступать и побеждать. А у меня вон даже Рибоксин достать проблема.

- Подожди Адамчик, не горячись. Надо же похитрее быть, уж очень ты гордый. Попробуй с тренерами в сборной поговорить, твой тренер пусть попытается, в контакт с ними войдёт.

- Ты как маленькая. Что может мой тренер? Вы русские все как слепые!- повысил голос Адам, так что прохожие стали на них оглядываться.- Вас не зажимают, вот вы и знать не хотите, с какими несправедливостями нам чеченцам сталкиваться приходится.

- Ну, зачем ты так,- обиделась Таня.- При чём здесь... Я вот русская, а тоже который год в сборную не могу пробиться, хоть и не слабее некоторых постоянных членов. В Монреале, во всяком случае, пятым или шестым номером в команде вполне бы могла выступить, а меня даже запасной не взяли.

- У вас... понимаешь, у вас совсем другое дело, у вас нет такой конкуренции между союзными республиками. А у нас за каждым членом сборной его республика стоит. За Осмонолиевым Киргизия, за Первием –Украина, за этим... Варданяном – Армения. А я чеченец, мы в России никому не нужны, за меня и слово сказать некому. А тренер... да его в Москве, в федерации и на порог не пустят... Конечно, и тренер не такой мне нужен. Много бы я дал, чтобы в Шахтах у Плюкфельдера потренироваться. Вот кто технику умеет ставить. Но и туда меня не пустят, опять от того, что я чеченец.

- Не знаю Адамчик... что-то не верится,- Таня недоверчиво качала своей гладко причёсанной головой.- Что же одних чеченцев только и зажимают, а то бы все вы чемпионами стали?

- Я про всех не говорю, я про себя. Вон Сайдуллаева чем не корми, он никогда у Ригерта не выиграет, просто он слабее. Но таких как Ригерт в сборной единицы, а большинство, таких, как я говорил, на день два в богатырей превращаются.

- И Алексеев тоже?!- Таня явно не верила Адаму.

- Алексеев конечно силён, но у осетин есть тяж, Еналдиев его фамилия, он не слабее и моложе на шесть лет. Но сверху есть указание, самым сильным тяжем обязательно должен быть русский, или украинец и никто другой.

- Ну, ты наговорил!- Таня была возмущена мнением об атлете, являющемся национальной гордостью страны.- Она даже встала со скамейки и пошла прочь.

- Таня!... Постой!... Куда ты?!... Ты что, обиделась?

Он догнал её и попытался взять за руку. Она вырвала её, но всё же остановилась. Прохожие шарахались в сторону, обходя явно раздражённых молодых людей.

- Прости пожалуйста... Я не должен был своё настроение... зло на тебе срывать. Прости! Понимаешь, я недавно в институте услышал незнакомое слово, ирреальный, и попросил преподавателя объяснить, что оно означает. Так вот это означает не реальный, не настоящий. Знаешь... мне кажется, что все мы живём в каком-то ненастоящем, ирреальном мире, где в силе может побеждать не самый сильный. И во всём остальном также, самыми умными считаются вовсе не умные, то же самое со смелостью, трудолюбием. Звёзды героев получают не самые смелые и трудолюбивые, в руководители государства выбиваются не самые мудрые... Иной раз подумаю, голова кругом идёт, куда ни глянь сплошной обман... Ты извини, что я на тебя всё это вывалил...

Таня быстро остыла, она вспомнила про то, что хотела сообщить Адаму.

- Ой, Адамчик... совсем из головы вон!

Её лицо выражало такую печаль, что Адам сразу забыл о своих проблемах.

- У тебя что-то стряслось?- спросил он озабоченно.

- Нет... то есть да. В общем, и да, и нет... Ничего страшного не произошло,- Таня виновато улыбалась... Я... я Адамчик наверное скоро уеду.

- Надолго?

- Не знаю,- Таня по-прежнему растерянно улыбалась.- Наверное, насовсем.

- Как насовсем!?- Адам сразу напрягся и подался вперёд, вглядываясь в глаза девушки.

- Понимаешь Адамчик,- Таня заговорила, будто преодолевая незримую преграду,- Олега Аркадьевича пригласили в Киев директором спортшколы и он... он берёт меня с собой... Я не могла отказаться. Без него для  меня всё теряет смысл... годы тренировок... мне уже поздно менять тренера, только он сможет подготовить меня к Олимпиаде.

- ... Понятно,- Адам вздохнул, и, свернув с тротуара, вновь присел на близлежащую скамейку, упёрся сумрачным взглядом в землю перед собой.- И так в последнее время редко видимся, то ты на соревнованиях, то я. А теперь ты только на каникулы сюда будешь приезжать?- разочарованно спросил Адам.

- Нет...- тихо проговорила Таня, присев рядом и пряча от него глаза... – Я, наверное, больше сюда никогда не приеду.

- Почему!?- изумлённо вскинулся Адам.- Ты что там как в казарме жить будешь, и к родителям не приедешь?!

- Родители уезжают вместе со мной.

- Как это... с тобой!?- недоумевал Адам.

- Олег Аркадьевич... В общем, мама ему поставила условие, что меня он заберёт только вместе с семьёй... А у него в Киеве есть знакомые со связями... так что, мы едем все. Там уже комнату подыскали, со временем и квартиру обещают...

Адам поразмыслил несколько секунд, потом с язвительной усмешкой заметил:

- Значит, Ольга Николаевна тебя использовала, чтобы отсюда сорваться... и даже трёхкомнатную квартиру на комнату поменять готова.

- Ну что ты... – попыталась выразить возмущение Таня.

- Да нет, я её ничуть не осуждаю... даже понимаю... Всем, кто из России сюда приезжают, здешняя жизнь дикой кажется. А вы уж вон сколько тут живёте...

Они так и не пошли в спорткомплекс, а поехали назад. Уже сойдя с автобуса, недалеко от таниного дома Адам вдруг остановился и тихо произнёс:

- Я дальше не пойду.

- Ты что обиделся на меня?- лицо Тани передавало ощущение внутренней боли.

Адам ответил не сразу, что-то обдумывая:

- Тань, ты про то, что уезжаешь, ещё кому-нибудь говорила... ну подругам, ещё кому?

- Нет, никому,- Таня непонимающе посмотрела на Адама.- Мама мне вообще никому не велела ничего говорить, даже соседи не знают, втихаря собираемся... тебе тоже не велела, ни  слова...

Адам вновь невесело усмехнулся:

- Верно чувствует обстановку твоя мать.

- Какую обстановку?

- Эх Танюша, сколько лет в Чечне, а как дитё... Но такая ты мне и нравишься. Ты чистая, грязи даже в мыслях у тебя нет. А Ольга Николаевна, она уж очень деловая...

- Не дитё я вовсе, и всё понимаю,- чуть не со слезами отвечала Таня, с тревогой поглядывая на окна своей квартиры, зная наверняка, что мать дома, и, скорее всего, сейчас видит их.

- Ну конечно, всё понимаешь. Ты хоть задумывалась когда-нибудь, почему постоянно взрывают памятник Ермолову?

В ответ Таня только шмыгнула носом, и полезла за платком.

- Прости... прости меня ещё раз Танюша,- Адам остыл, едва увидел слёзы в её глазах...- А Ольга Николаевна права. Не говори никому ни слова. Вы ведь сразу после твоих экзаменов в школе уедете?

- Да, как только аттестат получу? Не пойму, зачем столько секретов... и мама, и отец, и ты вот тоже...

- А затем, что у нас не принято... Если парень ухаживает за девушкой... конечно у нас всё это по-другому называется... в общем, это обязательно заканчивается женитьбой. Понимаешь, в нашей семье и тебя рассматривают как мою невесту... У нас с этим не как у вас. Понимаешь?

- Не совсем...

- Если у нас узнают, что вы отсюда уезжаете насовсем... то есть бежите... вас отсюда могут просто не выпустить. Тебя-то уж точно.

- Как это?!- изумилась Таня

- А вот так... Тебя просто украдут и заставят за меня выйти.

- Как в "Кавказской пленнице",- не сдержала настороженной усмешки Таня.

- Ничего смешного. В нашей семье на тебя всерьёз... во всяком случае дядя Ахмат. А его слово у нас закон... У моего дяди идея, улучшить нашу женскую породу, вроде как привить сортовую ветку к дикой яблони. Вот ты и есть эта самая... сортовая ветка. Уж очень ты ему понравилась. Он как-то видел нас вместе. Поэтому уезжать вам надо тайно...

Ольга Николаевна встретила Таню вопросом:

- Ты рассказала Адаму о нашем отъезде?

- Да,- сразу призналась Таня.

- Ты с ума сошла!... Теперь эти звери неизвестно, что выкинут,- вмешался в разговор явно струсивший отец.

- Он никому ничего не скажет!- резко ответила ему Таня.

- И ты веришь ему?!- с опаской косясь на звукопроницаемые стены, шёпотом закричал отец.

- Верю!- на контрасте, во весь голос ответила Таня.

- Оставь её... Иди, займись вещами,- приказала мужу Ольга Николаевна.- Он обещал тебе молчать?- спросила она дочь.

- Он больше опасается, как бы я где-нибудь не проболталась.

Ольга Николаевна облегчённо вздохнула.

- Какой парень!- нотки восхищения звучали в её голосе.- Настоящий мужчина... Если бы он не был чеченцем...

Тренер торопил. Он смог сделать, казалось, невозможное: нашёл даже не комнату, а временную квартиру, хозяева которой находились в длительной загранкомандировке. К тому же он фактически решил вопрос с институтом для Тани. Даже для отца было найдена вакансия инженера-нефтяника в совсем не нефтяном городе. Ну, и совсем уж не возникло трудностей с работой для Ольги Николаевны.

Последняя встреча происходила накануне отъезда. Таня виновато тупила глаза. Адам держался спокойно, хотя давалось ему это нелегко.

- Вот наш новый адрес... возьми Адамчик,- Таня протягивала листок, вырванный из записной книжки.

Адам несколько раз повторил адрес про себя и порвал бумажку.

- Так будет лучше,- пояснил он свои действия.

- Ужас!... Неужели ты думаешь, что они меня и там могут преследовать?- Таня так и не могла поверить.

- Не знаю... Но перед всеми родственниками я теперь буду выглядеть как не мужчина, раз девушка, с которой я так долго знаком, вдруг собралась и уехала... У нас, если мужчина бросает в такой ситуации, родственники девушки должны его найти и убить. А вот если наоборот... Такого у нас вообще никогда не бывало. У нас это воспримут как невиданное оскорбление, насмешку.  А уж меня... Ну ничего, переживу.

- Господи как всё ужасно... Но мы же не навек... Ведь ты же наверняка когда-нибудь будешь в Киеве... Господи, неужели даже переписываться нельзя... ну что это такое... Адам я уверена, у нас всё устроится. Надо немного подождать... до Москвы, до Олимпиады. Помнишь, ты говорил, было бы здорово, если бы и я и ты выступили на Олимпиаде. А если и не получится... у нас же жизнь впереди, тебе девятнадцать, мне семнадцать... я не сомневаюсь, мы будем вместе, а сейчас... такие обстоятельства. Надо просто потерпеть. Как ты думаешь?

Адам со скептическим выражением покачал головой:

- Не знаю... хорошо бы... Провались к шайтану весь этот ирреальный мир! Найти бы такое место, где ни чеченцев, ни русских, ни каких других, а есть просто люди!- Адам с силой сжимал свои большие кулаки. Потом он разжал один и смущённо протянул Тане.- У нас не принято как у вас говорить о любви... Это считается недостойным мужчины, но я...- Адам покраснел, его плечи ссутулились – он не походил сам на себя.- Возьми пожалуйста... на память обо мне,- он протягивал ей старинное кольцо с искусной инкрустацией.

Таня, уже не сдерживая слёз, кинулась Адаму на шею. Они сидели в парке на "своей" скамейке и Адам стыдливо оглядывался, но не отстранял Таню, хоть и чувствовал на себе взгляды редких прохожих, как правило недоброжелательные.

- Оно же, наверное, дорогое... какое красивое.

- Да это очень старое кольцо.

- Тебе же попадёт за него... может не надо?- встревожилась Таня, утирая слёзы.

- Возьми, я прошу тебя,- твёрдо произнёс Адам.

- Хорошо... только я... Вот возьми,- она сняла с шеи золотой медальон в виде Козерога, своего знака зодиака и протянула Адаму...

Февраль 2000 года.

Вечером, нагруженная сумками Татьяна Алексеевна усталой походкой возвращалась домой. Пока ехала чуть не заснула в вагоне метро. Она нечаянно привалилась к плечу сидящего рядом.

- Жинка, вы держитеся,- отстранился пожилой мужчина, и пытливо посмотрел на неё, - он явно ждал на каком языке она ответит.

- Выбачтэ, будь ласка, за турботу... - прошептала Татьяна Алексеевна.

Сосед, видимо, не уловил акцента и отвернулся...

Москалька... С тех пор как рухнул Союз и Украина стала незалежной, всех кто не говорил или плохо говорил на мове здесь презрительно именовали москалями. На работе тренеров заставляли общаться и проводить занятия только на украинском. Таня всегда хорошо училась и мова давалась ей легко, но нет-нет и она забывалась, и тогда... Ни какие заслуги советских времён, в том числе и звание призёра Спартакиады народов СССР в составе украинской сборной в счёт не шли – на ней словно отпечаталось клеймо: москалька. И хоть она чисто изъяснялась на мове, клеймо ощущала повсюду, везде. Ей казалось, что даже в семье оно жгло её – её муж и дети, сын и дочь были украинцами.

Когда Татьяна Алексеевна уже подходила к своему подъезду, из тёмной арки ей навстречу шагнул мужчина с поднятым воротником зимней куртки. Она в испуге отпрянула.

- Извините... Вы Таня...? Я Зия, вы должны меня помнить, я брат Адама.

- Что?... Зия?... Ах да.- Татьяна Алексеевна совершенно растерялась.

- Вот возьмите... Адам... он велел это вам отдать,- мужчина протягивал медальон в виде Козерога на цепочке.- Он носил его до конца.

- Как до конца... что с ним случилось!?...- Татьяна Алексеевна опустила сумки прямо на грязный снег.

- Когда выходили из Грозного, наш отряд шёл через минное поле... были очень большие потери. Адама ранило осколком мины, но он всё равно нёс на спине раненого товарища. Мы прошли мины, и тут же попали под артобстрел. Здесь Адама уже ранило тяжело, в голову. Я его тащил. Если бы я был так же силён как он... но я не смог... Он умер на моих руках... Перед прорывом он сказал мне, что если погибнет... он велел отдать вам это,- Зия кивнул на медальон.- ... На войнах, и на первой, и на этой он как специально смерти искал...

Зия ушёл, а Татьяна Алексеевна так и стояла, оцепенев возле своих сумок. Она беззвучно плакала, глядя на медальон... единственно реальную для неё вещь в этом ирреальном мире.

ПИРРОВА ПОБЕДА

повесть

Гуля сидела на кухне и, выкроив кусок столешницы, "подбивала" баланс по итогам торговли своего магазина за прошедший месяц. Из комнаты слышались звуки телевизионной перестрелки - это дети смотрели американский боевик по НТВ. Старший, двенадцатилетний Азиз, комментировал происходящее на экране, как и подобает мальчишке, громко, взахлёб, младшая, восьмилетняя Зуля, лишь изредка испуганно взвизгивала, когда, видимо, на экране происходило что-то страшное.

Гуля не запрещала детям по вечерам  смотреть боевики. Она хоть и являлась чистокровной азербайджанкой, но родилась и выросла не в провинции, а в Баку, училась в русской школе, закончила республиканский нархоз. То есть, по воспитанию она до развала Союза была советским человеком, и вот уже тринадцать лет в ней постоянно сталкивались эти два начала, советское и азербайджанское. С переездом в Москву, всё чаще верх одерживало азербайджанское. Тем не менее, детей по вечерам от телевизора она не отгоняла.

Увы, производимые вычисления не приносили удовлетворения. За последний месяц доход от торговли едва перевалил за пятьдесят тысяч рублей, из которых шесть предстояло заплатить продавщице Фатиме, не менее пятнадцати за аренду и различным "сосущим" типа СЕС, участоковому, пожарным и т.д., десять отправить родителям в Баку - они распределят между тамошними родственниками, обязательный "взнос" в фонд местных московских родственников, который курирует её родной брат Фазиль - тоже десять. В общем, на жизнь оставалось всего-ничего, не говоря уж о том, чтобы что-то отложить на будущее.

Впрочем, Гуля уже давно предчувствовала такой поворот событий, но всё же надеялась на какое-то чудо, на то что Аллах смилостивится над ней и её детьми, но, увы. Бег мыслей прервал очередной вскрик Зули. И на прежние неприятные размышления тут же наложились другие - дочь сегодня пришла из школы в слезах, пожаловалась, что одноклассницы опять обозвали её "черножёпой"... Азиз, он мужчина, он никогда не жаловался, хотя наверняка и его за эти пять лет учёбы в московской школе не раз так же обзывали. Да и не только обзывали - сын несколько раз приходил домой с синяками, но ни разу не пожаловался.

Именно совокупность этих двух неприятностей подвигло Гулю к принятию решения, вынашиваемого уже давно. Сейчас она решилась - терпеть дальше уже невозможно, надо начинать действовать. Раз её бывший муж не в состоянии ни защитить, ни обеспечить материально её детей, то это должна сделать она. Кто бы мог подумать, что муж по приезду в Москву так быстро скурвится. Какой позор, азербайджанец пристрастился к водке, пил вместе с русскими алкашами, втихаря воровал бутылки из своего же магазина. Нет, не для того она здесь работала, стояла за прилавком, вела бухгалтерию, унижалась перед "сосущими", иной раз сама и товар с машины таскала, чтобы муж, за котором она, как и положено восточной женщине, должна была чувствовать как за каменной стеной... Так вот этот самый муж, готов пропить всё, что она добывала таким нелёгким трудом. Нет, не по-мусульмански поступила Гуля, она выгнала мужа и стала полновластной хозяйкой. Магазин ведь записан на неё - не его нищие родители дали деньги, а её. Родители дали денег, а брат, давно живущий в Москве, помог ей открыть магазин в одном из спальных районов. В том же доме она с детьми жила в квартире, купленной вскладчину московскими родственниками для таких вот случаев, когда кому-то из родичей приезжающим из Азербайджана требовалось временное жильё в Москве. Но Гуля жила уже пять лет в этой квартире и, увы, не имела возможности с неё съёхать и только благодаря положению брата ей пока не напоминали, что она слишком долго злоупотребляет "гостеприимством". Она бы давно купила свою квартиру и съехала с этой "гостиницы", если бы не муж. В основном из-за него Гуля не смогла пока что накопить нужной суммы денег. Сейчас муж где-то в Подмосковье, дороги строит, и пусть. И среди азербайджанцев изредка попадаются такие вот уроды. Кому сказать, что азербайджанец с отбойным молотком в грязной спецовке... Одно слово - позор нации.

И вот теперь ей, женщине, приходиться одной заботится и о себе, и о детях, отстаивать своё дело, бизнес. Гуля вновь углубилась в расчёты. Судя по всему, если и дальше пассивно ждать "от моря погоды", в следующем месяце уже не получится и пятидесятитысячного дохода, и по прошествии времени, в конце-концов, магазин придётся закрыть, продать. Продать то, с чем она уже сжилась, что далось так тяжело, с такими муками, ну всё равно как ребёнок. Пять лет назад ради этого "ребёнка" пришлось преодолеть массу препонов, извести на всевозможных чиновников столько взяток. Она с помощью брата пробила эти "стены", открыла магазин и дело пошло. Уже на второй год Гуля отдала почти все долги, регулярно посылала деньги родителям и делала взнос в родственный фонд здесь в Москве. Но тут начал пить муж. Целый год длилась эта эпопея-агония, стоившая Гуле и денег, и нервов. Мужа пытались сначала вразумить, усовестить, потом лечить, вызывали из Азербайджана его родителей. Ничего не помогло, и Гуля с ним порвала, хоть многие родственники и были против. Освободившись от обузы, она вся ушла в работу, и дело вновь наладилось. Правда пришлось срочно выписывать дальнюю родственницу, Фатиму, из Азербайджана, из деревни - одна Гуля просто не могла всё время стоять за прилавком. Эту, не сумевшую выйти замуж уже сорокалетнюю старую деву, долго пришлось учить и русскому языку и просто считать... В общем, тоже затрата нервов, но даже самая плохая родственница для Гули была куда лучше наёмной продавщицы, русской или украинки. Однако родственнице пришлось предоставить и угол в квартире. Она, правда, помогала и по дому, но Гуля всё же хоть и молча, но всё с большим трудом терпела эту молчаливо-тупую Фатиму чуть не круглые сутки, и в магазине, и дома.

Третий - четвёртый год работы магазина стали самыми прибыльными, в лучшие месяцы достигая семидесяти- семидесяти пяти тысяч рублей. С этих денег Гуля уже могла не только со всеми расплачиваться, но и откладывать, копить на приобретение собственной квартиры в Москве. Почему в последний год прибыль резко упала? Не надо высшего экономического образования Гули, чтобы это понять. Причин было две. Её магазин находился на первом этаже большого многоподъездного двенадцатиэтажного дома, напротив и по бокам располагались ещё один такой же и три двадцатидвухэтажных "башни". Эти пять огромных домов образовали внутренний двор, куда выходили их подъезды. Несколько тысяч жильцов каждый день из этих подъездов шли по своим делам. Ещё полтора года назад единственным продовольственным магазином во дворе был магазин Гули. Он невелик и ассортимент товаров ограничен. Но самые необходимые: хлеб, молоко, яйца, некоторые виды колбас, напитки, мороженое, жвачка... и конечно спиртное, здесь имелись всегда. Так вот, ещё полтора года назад весь двор, в основном, все это покупали здесь, у Гули - ближе магазина просто не было. Даже те, кто демонстративно не хотели покупать у "чёрных", вынуждены хотя бы тот же хлеб брать здесь. Тут же рядом, прямо из квартиры спуститься на лифте и по двору пройти от подъезда кому двадцать, кому пятьдесят метров и вот он магазин. До другого уже метров двести, до него в тапочках и спортивном костюме не пойдёшь, туда надо собираться, одеваться... И всё бы хорошо, если бы полтора года назад не появились у Гули конкуренты. Какой-то тамбовский мужик, где-то сумевший сколотить денжишки, тоже открыл свой магазинчик с тем же примерно ассортиментом товаров. Открыл, правда, не на очень удачном месте, не внутри двора, там помещений для сдачи в аренду уже не осталось, а с внешней стороны, на месте разорившейся парикмахерской. Людям из подъездов ходить туда было не очень сподручно. Тем не менее, Гуля сразу почувствовала, что её прибыль стала постепенно снижаться. Из месяца в месяц она недосчитывала пару-тройку тысяч и вот уже снижение почти на двадцать пять тысяч. То, что ярые кавказофобы предпочитают конкурентов, с этим Гуля готова была смириться, их не так уж много. Но во вновь открывшийся магазин ходило всё больше и больше народу, причём особенно много мужчин. Гуля решила выяснить, в чём дело, чем там переманивают потенциальных покупателей,  и зашла к конкурентам.

Помещение этого магазина было значительно меньше гулиного. Товар на витринах располагался крайне тесно. Ещё теснее было покупателям, более трёх человек там вряд ли бы смогли поместиться. В гулином магазине свободно располагалась очередь из десятка покупателей. И, тем не менее, в эту "тамбовскую" конуру ходило всё больше народу, особенно, как уже упоминалось, мужчин. И это несмотря на то, что ходить туда не очень удобно, так как необходимо выходить со двора и потом отовариваться в такой тесноте. Гуля сразу поняла причину, по которой мужики предпочитают идти лишние десятки метров и толкотню в тесноте, за тем же товаром по таким же ценам. Да-да, причина самая банальная - эта оказалась продавщица за прилавком, по слухам, родственница хозяина, лет тридцати, далеко не классическая красавица, но, как говорят, весьма смотрибельная, по-русски аппетитная, в теле. К тому же тамбовчанка одевалась в вельветовые брюки, обтягивающие роскошные бёдра и полные ноги, короткую кофточку, которая всякий раз, когда она протягивала руку за каким-нибудь товаром, приподнималась, обнажая красивый нежный живот. На это и устремляли свои взоры, всё равно за чем приходящие в этот магазинчик мужики, и всякий раз когда жёны, например, посылали их за буханкой хлеба, они, конечно, предпочитали пройти лишние метры и выйти со двора наружу...

Увы, Гуля не могла ответить тем же, хоть и была не намного старше этой тамбовской продавщицы. И не только потому, что мусульманским женщинам строго-настрого воспрещается в любом виде соблазнять мужчин, нет, она никогда не была, да и не стала ревностной мусульманкой, даже когда после развала Союза это стало модным. Просто она никогда красотой не отличалась: невысокая, сухопарая, остролицая, что-то вроде актрисы Лии Ахеджаковой в соответствующем возрасте. Мужеподобная Фатима ещё в меньшей степени "притягивала" мужской глаз, недаром осталась старой девой.

Не успела Гуля прикинуть, как ей бороться за покупателя во вновь сложившихся условиях,  ещё один "удар" последовал совсем с неожиданной стороны, со стороны рядом расположенной школы, которая и без того стоила Гуле немало испорченной крови из-за её учившихся там детей. Как-то, в начале прошлого учебного года в магазине появилась пожилая женщина со строгим лицом в столь же строгом сером костюме и, глядя через презрительно сузившиеся глаза, поинтересовалась:

- Вы хозяйка этого магазина?

Могла бы и не спрашивать, ведь они знали друг друга. Гуля не могла не знать директора школы, в которой учились её дети, ну а та, хозяйку расположенного рядом магазина, в который на каждой перемене десятками устремлялись её ученики. Потом директриса тем же менторским тоном стала обвинять Гулю в том, что она де продаёт спиртное старшеклассникам, и что если это не прекратится, она дойдёт до Управы и добьётся закрытия магазина. Гуля тогда настолько оторопела, что в ответ не смогла сказать ничего вразумительного, но испугалась не на шутку. Она знала, как плохо относится директриса к выходцам с Кавказа, как трудно им бывает устраивать в эту школу детей. Гуле тоже пришлось нелегко, хоть она и жила на микроучастке данной школы, имела все нужные справки и документы. И всё равно пришлось трижды сходить в школу, прежде чем приняли Азиза, не меньшие были трудности и с устройством дочери. После визита директриссы, Гуля не мешкая позвонила брату и взволнованно поведала ему об угрозе.

- Не беспокойся, мы в Управе хорошо подмазали и там эта директорша ничего не добьётся,- успокоил брат.

В ответ Гуля, несколько приободрившись, дала волю своим чувствам и эмоциям:

- Если эта старая лошадь ещё раз заявится я молчать не буду, я ей всё скажу. Видите ли, водку я им продаю. Это не ко мне, а к их родителям и своим учителям пусть претензии предъявляет. Да продаю, и буду продавать, и не потому они пьяницами станут, не у меня так в другом месте купят. Почему-то ни один кавказский мальчишка за водкой не приходят, одни русские. Знаешь, что мне эта кляча заявила? Что я намеренно спаиваю русскую молодёжь. Да она сама спивается, а нас и в этом виноватыми хотят сделать. Сама в школе развела национализм, а я ещё должна за их детей-пьяниц отвечать. Нет, я ей всё скажу, почему из ваших школ столько пьяниц, наркоманов и проституток выходит? Не умеете воспитывать детей, не беритесь...

Увы, брат не поддержал Гулю. За долгие годы жизни в Москве он, конечно, многого добился, но стал уж очень осторожным. Гуля удивлялась: как же Москва изменила её когда-то такого уверенного в себе, бесстрашного брата. Хотя... видя, как изменился здесь её собственный муж за какие-то два-три года, она констатировала, что не только азербайджанцы воздействуют на Москву, иногда и Москва на них. Так вот, брат предостерёг Гулю от слишком громких публичных выступлений, ещё раз заверив, что Управу, если что, он возьмёт на себя. Гуля рассказала ему и о конкурентах. Но здесь брат отказался, что-либо предпринимать вообще:

- Ну что я могу сделать? Они же имеют такое же право, как и ты открыть магазин. Не бойся, я знаю русских, они долго не продержаться, они же не умеют так торговать как мы. Так что просто наберись терпения.

Гуля промолчала о том, какими "средствами" конкуренты отбивают у неё покупателей, но на брата всё равно обиделась, так как ждала от него более действенной помощи. Тем не менее, следующие зиму и весну она пережила более или менее нормально. Директриса её больше не беспокоила, отток покупателей к конкурентам хоть и имел место, но с этим можно было мириться. И она со всем этим мирилась до тех пор, пока директриса неожиданно не нанесла мощный удар по её торговле... удар, что называется "под дых"...

2

Гуля каждое лето на месяц-полтора ездила с детьми как бы в отпуск к родителям. На это время за хозяина в магазине попеременно оставались брат, его жена и его старший сын. Гуля возвращалась в конце августа, как раз к школе. Она хоть сама и окончила русскую школу, но это было ещё в СССР, и тогда та школа была не столько русской сколько советской. Сейчас же она перед занятиями старательно напутствовала детей, особенно сына:

- Математику и русский язык учи по настоящему - понадобятся, а историю и литературу учи для оценки, но помни, это не наши, а русские история и литература, у нас они другие. Она специально приобретала учебники в Азербайджане и постоянно заставляла детей учить свой язык, историю и литературу.

Так вот, приехала Гуля с детьми из очередного отпуска. Сразу в магазин, а там брат с Фатимой. Обнялись, Гуля начала передавать приветы от родных... Она хорошо знала брата, и одного взгляда на него оказалось достаточно чтобы понять - что-то случилось.

- У тебя кто-то заболел? В семье всё нормально?- забеспокоилась Гуля, хотя с братом по телефону разговаривала перед отъёздом из Баку и тот ничего плохого не сообщил.

- Да нет, у меня всё по-старому. Здесь вот... - нахмурился брат.

- Что-то с магазином?- пунцовые пятна обозначились на смуглом лице Гули, что случалось с ней при очень сильном волнении.

- Не совсем... но в общем да,- брат тяжело вздохнул и развёл руками.- Пойдём покажу.

- Они вышли из магазина,- прошли арку, ведущую к школьному двору.

Брат безнадёжно махнул рукой в сторону школы. Гуля подняла глаза и остолбенела... Когда она уезжала школу и школьный двор, включающий футбольное поле, небольшой цветник и площадку перед входом для всевозможных построений и массовых мероприятий, окружал забор из сетки-рабицы, а напротив арки ведущий во двор образованный жилыми домами была сделана, так называемая, задняя калитка. Эту калитку директрисе закрыть никак не удавалось. Причина неудач была простейшей: люди жившие в близлежащих многоэтажных домах, в том числе и дети, ученики школы, регулярно срывали замок. Всем было удобно ходить через школьный двор из центральной калитки в заднюю, и потом в арку, и далее по своим подъездам. Это позволяло пешеходам идущим из метро, от остановок автобусов и маршрутных такси, не огибать школьный двор, а заметно сокращать расстояние. Но, конечно, больше всего выгод от этой постоянно распахнутой калитки имела Гуля. Ведь её магазин располагался как раз рядом с аркой. Таким образом, основной поток жителей двора проходил рядом с её магазином со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Сейчас вместо прежнего забора из рабицы зловеще чернел свежей краской новый, высотой не менее двух метров из толстых металлических труб, и главное... задней калитки  не было - стояла сплошная стальная преграда. Борясь, прежде всего с тем, чтобы ученики не бегали на переменах в близлежащий магазин, директриса одновременно лишила Гулю не только покупателей-детей, что приобретали в основном лишь жвачку и мороженое, но и массы взрослых покупателей. Теперь поток «потенциалных покупателей» тек в обход и попадал во двор не через арку, а между домами, уже не мимо гулиного магазина, а как раз мимо расположенного с внешней стороны тесного магазина "тамбовцев", и естественно оставлял деньги уже там.

Гуля всё "просчитала" сразу:

- Что с выручкой?

- Какая выручка... у нас убытки, несколько дней товар не могли распродать, хлеб черствел, у молочных срок годности истёк,- скривившись, как от зубной боли отвечал брат.

- Так надо же было сразу меньше товара заказывать!- чуть не закричала Гуля.

- Тише ты... Мы... мы не сразу сообразили, что к чему. Меня тут не было, я ж на рынке в основном торчу, а здесь жена, она не поняла, отчего вдруг покупателей, как отрезало, она ж на эту калитку и внимания не обратила, а эта дура Фатима, ну чего с неё взять. Я когда приехал всё понял, но часть скоропортящегося товара пропало.

Гулю этот "удар" сильно надломил, поставив перед давно уже забытыми проблемами. Она рассчитывала, что по приезду её ожидает определённая сумма денег, но... Теперь предстояло вновь залезать в долг, чтобы заплатить аренду и сделать все прочие официальные и неофициальные выплаты. Вечером, закрыв магазин и поставив его на сигнализацию, Гуля устало дотащилась до квартиры. Фатима пряталась в комнате, чувствуя вину, и дверь открыл Азиз. Увидев мать, он не на шутку обеспокоился, хотел было звонить дяде, но Гуля не позволила - сейчас не время болеть. В мусульманских семьях мужчина добывает хлеб насущный и решает все проблемы, женщина всегда на втором плане. Но семьдесят лет советской власти оказал на кавказских мусульман своё воздействие, на одних большее, на других меньшее. Если у горских народов Северного Кавказа культ мужчины в семье сохранился в своём почти первозданном виде, то в Закавказье далеко не везде. Хотя, Гуля с удовольствием бы спряталась за надёжную мужскую спину, но таковой у неё, увы, просто не было.

В ту ночь она долго не могла уснуть, размышляя как выйти из сложившейся ситуации. Если всё пустить на самотёк и дальше, то грозило полное разорение и это неминуемо привело бы к тому, что придётся уехать из Москвы. А на родине ей делать абсолютно нечего. Там возрождали исламские традиции и незамужней женщине найти работу, или открыть своё дело было просто невозможно. И вообще в Баку совсем не те возможности, что в Москве. Здесь крутятся большие деньги, и надо просто уметь их взять. И приехавшие сюда кавказские люди, как правило, умеют это делать. Разве Алекперов смог бы стать миллиардером в Азербайджане? Да никогда. Там ведь весь капитал у руководящего республикой клана. А в России он, азербайджанец, сумел возглавить одну из крупнейших нефтедобывающих компаний, является одним из богатейших людей России. А сколько азербайджанцев делают здесь деньги, и какие деньги на рынках, торгуя овощами, фруктами, цветами. Сколько семей в Азербайджане живёт в основном за счёт родственников, присылающих им деньги из России. Второй такой удобной страны для азербайджанцев, да и для всех прочих кавказцев нет во всём мире. Нет, за Россию надо держаться, тем более за Москву. Только здесь можно не принадлежа к титульной нации и даже вообще не являясь гражданами этой страны "делать" такие хорошие деньги, помогать родственникам, поставить на ноги детей. Всё это прекрасно понимала Гуля и была готова бороться до конца. Именно в эту бессонную ночь у неё сложился план действий по спасению своего магазина, своей семьи.

Перво-наперво необходимо вновь пробить калитку в школьной ограде, и пустить основной поток жильцов по прежнему пути, мимо её магазина. Как это сделать? Гуля понимала, что с директрисой, которая инициировала аннулирование живоносной для неё калитки, договориться нельзя. Она, во-первых, не берёт от кавказцев взяток, во-вторых просто их ненавидит. Остаётся одно - убрать директрису. Казалось бы невыполнимый, бредовый план. Разве такое по силам живущей в Москве почти на птичьих правах азербайджанке, владелице небольшого магазина? Ещё года два-три назад, Гуля ни за что на это не решилась, такое просто не родилось бы в её голове. Но за шесть лет жизни здесь, Гуля узнала так много. На её глазах такие же, сравнительно недавно прибывшие в Москву представители кавказских землячеств, вроде бы не имея никаких законных прав, тем не менее, обходя все препятствия, становились хозяевами не только небольших магазинов, но и владельцами огромных супермаркетов, целых продовольственных рынков, плодоовощных баз, фабрик, заводов. Но особенно её поразили такие факты, что один из лучших московских ресторанов "Прага", в пяти минутах ходьбы от Кремля, принадлежит туркам, выходцам  с Кавказа, а гастиницей "Редисон-славянская", так же расположенной в центре Москвы, руководят чеченцы.

Уж если турки, и чеченцы, которых Гуля считала малокультурными и не очень деловыми народами, смогли здесь такое, то ей деятельной, с экономическим образованием азербайджанке, почему ей не сотворить куда меньшее - просто сделать процветающим свой маленький бизнес. И для этого всего-то и надо, заменить директора школы на такого, или такую, которые будут более лояльны к кавказцам, согласится взять взятку и сделать калитку на прежнем месте. Гуля знала примеры, когда благодаря деньгам и родовой взаимовыручке кавказские землячества снимали и ставили не каких-то паршивых школьных директоров, а директоров крупных заводов, выставочных центров, банков... Это с успехом делали и армяне, и дагестанцы, и чеченцы. Последние вообще, казалось, могли делать в Москве всё что угодно, подмять под себя, например, средний банк, или поставить под свой контроль общежитие какого-нибудь ВУЗа, где преспокойно отлёживались и отсиживались прибывавшие с Чечни боевики для совершения терактов и похищений людей. Между делом джигиты терроризировали обитателей и ставили на "конвейер" обитательниц этих общаг, иногородних русских студенток. Гуля уже давно не ужасалась действиями чеченцев, она всё больше их уважала и даже восхищалась. Только так и надо вести себя с этими тупыми, не на что не годными русскими. Брать от них всё, что тебе нужно, где силой, где хитростью, но брать без страха и колебаний. И насиловать этих гусынь тоже нужно, раз их ни на что не годные мужчины не могут их защитить. Она не раз высказывала претензии и к своей собственной родне, к брату, ставя в пример рисковых и бесстрашных чеченцев. Увы, гулины слова смелости родне не придали. Да они готовы были давать взятки московским чиновникам, милиции, да готовы шугать на рынках русских дедов и бабок, если те совались со своим "свиным рылом", и корзинами торговать. Но на более рисковые акции, как правило, не шли. Потому в своей задумке Гуля на соплеменников опереться не могла, разве что попросить финансовой помощи. Потому она и решила действовать на свой страх и риск, и уже на следующий день сделала первый шаг...

3

Для осуществления плана необходимо было завязать знакомство с армянской семьёй, живущей в этом же доме через два подъезда от Гули, на первом этаже. Дети из этой семьи учились в той же школе, что и Азиз с Зулей и наверняка тоже подвергались разного рода оскорблениям со стороны некоторых одноклассников, ведь директриса на это не реагировала, более того неофициально поощряла. То, что эта армянская семья состоятельная и, видимо, со связями, как говориться, умеющая жить, Гуля определила уже давно и по-хорошему завидовала, ведь там имелся настоящий глава семейства - мужчина. Семья была большая: муж, жена, оба примерно возраста Гули, двое детей, сын и дочь. Кроме того, с ними жили и родители главы семейства. Как они все помещались в двухкомнатной квартире? А они сумели свою двухкомнатную, никуда не съезжая, превратить фактически в четырёхкомнатную. Да-да, эти беженцы из Абхазии за девять лет жизни в Москве сумели не только купить двухкомнатную квартиру, иномарку и гараж, но и приобрести рядом расположенную однокомнатную и соединив её со своей, отгородить общий тамбур. Для умных предприимчивых людей нет ничего невозможного. Это ждущим милости от власти русским невозможно, а детям Кавказа всё по силам. Когда армяне купили свою двухкомнатную квартиру получилось так, что однокомнатную квартиру рядом московские власти предоставили бывшему детдомовцу, 18-ти летнему парню, не имевшему ни родителей, ни других родственников. Это в фильме "Республика ШКИД", детдомовцы все лихие и крутые. Этот же оказался совершенно не приспособленным к самостоятельной жизни. Соседи-армяне сразу это просекли, завязали с неопытным, воспитанным в духе интернационализма парнем, тесное знакомство, кормили за своим столом... и потихоньку уговорили приватизировать квартиру, а потом и продать им её. И всё, пропал с тех пор парень, как в воду канул. Зато армянская семья получила возможность объединить две квартиры в одну, сделать общий тамбур, огородить его железной стеной с дверью. Как им удалось отгородить вместе с частью лестничной площадки ещё и  помещение под лестницей, ведущей на второй этаж, осталось неведомым. Гуля не сомневалась, за всё это немало дадено взяток, начиная от РЭУ и кончая  районной Управой. Но факт налицо - армяне владели не только двумя квартирами, объединёнными в одну, где кроме трёх комнат имелось две ванные, два туалета и две кухни, одна из которых и превратилась в четвёртую комнату. Гуля не могла не восхищаться деловой хваткой главы этого семейства. Он и внешне смотрелся, как и должен смотреться настоящий кавказский мужчина, рослый, солидный, всегда прекрасно одетый, всегда с высоко поднятой головой, источающий этакую хозяйскую уверенность.

Гуля твёрдо решила идти именно в эту квартиру-крепость и заговорить с хозяевами о положении дел в школе, где обучались их дети. Вообще-то ей, азербайджанке, не совсем с руки связываться с армянами. Эти народы-соседи, испокон недолюбливали друг друга, даже более того молились разным богам... Но здесь не Кавказ, а Москва и русские их всех, не мудрствуя, объединяли общим унизительным прозвищем "чёрные". Потому все кавказцы, как бы не относились они друг к другу, были вынуждены здесь ощущать некое общее "родство". Хотя бесспорно, в жилах всех кавказцев не зависимо, ни от веры, ни от национальности тёк большой процент общей крови, что и делало их столь похожими друг на друга и внешне и по ментальности. К тому же у Гули просто не было иного выхода.

Она пошла вечером, часов в семь, увидев, что глава армянского семейства ставит в гараж свою иномарку. Магазин она оставила на Фатиму, поручив в восемь часов закрыть его и поставить на сигнализацию. Всё армянское семейство оказалось в сборе. Гулю встретили настороженно, совершенно не представляя с каким таким важным делом заявилась к ним эта азербайджанка, хозяйка рядом расположенного магазина. Гуле, когда ей предложили войти, стоило немалого труда не смотреть по сторонам, подавить любопытство, ведь её очень интересовало, как устроились эти пробивные армяне. Её проводили через "предбанник" залитый приятным "лимонным" светом люминесцентных ламп в одну из комнат, усадили за стол. Напротив расположился хозяин дома, назвавшийся Арменом, в домашней пижаме и тапочках. Сейчас, когда он остался без своего дорогого, ослепительно-белого костюма, стало отчётливо видно, что он вовсе не столь широкоплеч, как казался в оном и у него явно выпирающий живот, что в костюме тоже как-то скрадывалось. Гуле не нравились брюхатые мужики, и её очень задевало, что таких много среди азербайджанцев старше тридцати лет. Жена хозяина, вошедшая вслед за мужем, напротив была довольно худощава, черноволоса с большим носом - в общем, стопроцентная армянка. То, что хозяйка куда-то не на долго исчезла, пока Гулю проводили в комнату, объяснялась тем, что она срочно переодела свой повседневный довольно затрапезный халат на "гостевой", яркий и по всему очень дорогой, укутывающий её с головы до пят. Армянки хоть и считались христианками, но редко даже дома ходили с голыми руками и ногами. Не то что русские, те даже в магазин летом заявлялись с торчащими из кофточек грудями, в шортах, причём не только молодые девчонки, но и женщины средних лет, ровесницы Гули.

- Слушаю вас,- хозяина, судя по всему, не очень обрадовал столь неожиданный визит.

- Видите ли, я пришла к вам, чтобы посоветоваться по очень важному и для вас и для меня вопросу,- начала Гуля.

- И для вас и для нас?... Странно. А что может быть у нас общего? Мы ведь торговлей не занимаемся,- чуть усмехнувшись, переглянулся с женой Армен, которая в ответ тоже чуть скривила губы в полуулыбке.

Да, эти армяне действительно не занимались торговлей. Хозяин хоть и не афишировал свой источник доходов, но ведь Гуля общалась, хотя бы мимолётно, едва ли не со всеми жителями огромного двора и знала очень много и о многих, особенно о самых состоятельных жителях. По её сведениям получалось, что сей Армен свои немалые деньги делал в строительном бизнесе, принадлежавшем крупному армянскому клану.

- Я не то имею в виду,- досадливо поморщилась Гуля.- Я хочу с вами обсудить положение, сложившееся в школе, где учатся наши дети.

- Дети... а при чём здесь дети?- не понял намёка Армен.

- При том, что они там, и ваши и мои, постоянно подвергаются унижениям и оскорблениям. Разве вы об этом не знаете?

До того сама уверенность и снисходительность, хозяин дома несколько растерялся, не зная как реагировать, на такую постановку вопроса. Зато сразу "прорезался" голос у жены, до того смиренно молчавшей:

- Вы совершенно правы. Мой муж просто... ну я его стараюсь не посвящать в такие проблемы.

- Проблемы... это в какие проблемы ты меня не посвящаешь?- строго спросил Армен жену, преодолев кратковременное замешательство.

- Ну, как что? Нашего Артурчика в классе третируют, я ж тебе ещё в прошлом году говорила... да и Кариночку иногда... Понимаете, я считаю, что мужчину не что не должно отвлекать от работы и стараюсь оградить от семейных забот,- она вновь обратилась к гостье.- Но я разделяю ваше беспокойство, и не знаю, как с этими явлениями бороться.

- А вы бы хотели... бороться? - тут же Гуля переключилась на жену хозяина, сообразив, что в "детских" вопросах решающим будет её голос.

- Хотела!? Да я пыталась и не один раз,- жена всплеснула руками.- С кем только не ругалась, до директорши дошла.

- Ну и что директорша?- вкрадчиво спросила Гуля.

- А что директорша... такая же сволочь, фашистка. Говорит, вы тут без году неделю живёте и уже свои порядки устанавливаете. Ваш мальчик обзывает девочек матом... Да наш Артурчик... да эти девчонки сами его спровоцировали,- глаза хозяйки дома пылали гневом, она явно хотела произнести, что-то непечатное, но сдержалась при  постороннем человеке.- Ведь в их классе такие... курят, матом ругаются, половина в проститутки пойдёт. Разве у них тут воспитывают, им же всё позволяют, делают что хотят, одеваются, во что хотят. Разве у нас на Кавказе так девочек воспитывают?

- И вы всё это высказали директорше?- осторожно спросила Гуля.

- Конечно. Я всегда правду в глаза говорю!- резко повысила голос хозяйка.

Но здесь уже хозяин, оглянувшись на дверь, с укором предостерёг жену:

- Потише Шушаник.

- Ну и, что она на вашу правду сказала,- продолжала "прессинг" Гуля.

- А что она скажет? Заорала на меня. Как вы смеете оскорблять наших детей. У нас за редким исключением хорошие воспитанные девочки, а вот ваш сын хам. На него девочки внимания не обращают, вот он за это их всех матом поносит. По-русски не научился, как следует говорить, а матерным овладел в совершенстве... Это она так нашего Артурчика. Да он лучше многих русских по-русски говорит...

Конечно, хозяйка переоценивала и способности и моральные качества своего сыночка. Она явно забыла, с кем разговаривает. Гуля прекрасно знала особенности поведения многих кавказских подростков и парней - дома с родными и родителями они действительно голоса не повысят и плохого слова не скажут, но покинув пределы своей "крепости" юные джигиты уже не считают нужным сдерживаться и вполне могут оскорбить кого угодно, особенно представителей наций в которых не принято за это мстить. А уж русских девчонок обозвать, за которых некому вступиться, это для молодых этнических кавказцев всегда было нечто вроде удовольствия. Гуля это знала, потому как выросла на Кавказе и сама это видела, когда её русских одноклассниц азербайджанские парни могли вслух безнаказанно поносить самыми последними словами по малейшему поводу. А вот её и других азербайджанок и прочих этнических кавказок не смели. Ей это даже нравилось, чувствовать, что она защищена своей семьёй, родом, традициями. А русские девчонки, да и женщины не были защищены тогда, не защищены и сейчас - это тоже своего рода традиция. Сами виноваты, сами организовали себе такую жизнь. И чего эта армянка, так выгораживает своего сыночка? То, что он материт этих маленьких сучек? Так это не столько ему укор, сколько их родителям, которые не могут защитить дочерей от оскорблений. Не могут, значит пусть терпят. На Кавказе русские сколько уже десятилетий терпят, чем Москва лучше. Вот только на Кавказе никто не смел этнических кавказцев называть черножопыми, тем более не смеют сейчас. А москвичи ещё могут. Но ничего, дайте время, будете так же бояться. И чего эта армянка всё заливает про своих сверхвоспитанных и сверхталантливых детей, просто они кавказские дети и этим всё сказано, а кавказский человек давно уже на этом советском, а теперь постсоветском пространстве с малых лет привык себя чувствовать выше, лучше всех.

Гуля терпеливо слушала разглагольствования хозяйки, а сама украдкой посматривала по сторонам, опытным взглядом пытаясь определить стоимость окружавших её вещей. Она сделала вывод - армяне действительно очень состоятельные, ибо нашли деньги на дорогую импортную стенку, ковры на стенах не люберецкие, а туркменские, ручной работы, сервант по старомодному заставлен хрусталём, привезённым видимо ещё из Абхазии. Дорогие вещи, как и принято в кавказских семьях, вне зависимости от национальной принадлежности и вероисповедания не спрятаны, а выставлены специально на показ, для гостей - мы люди не бедные. Это у русских бедность не порок, у евреев бедность порок, но богатство по мере возможности скрывается, а вот у кавказцев бедность испокон была не просто пороком, а позором, а богатство всегда выпячивается, как предмет особой гордости хозяина дома, всей семьи. И Гуля, человек в товароведении компетентный, сразу обратила внимание и на телевизор-двойку "СОНИ" и на красивый чайный сервиз не менее чем на двенадцать персон, расставленный на полках "стенки". Гуле всё это было близко, понятно, она это всё принимала и одобряла, она всю жизнь, с детства впитывала такое отношение к жизни.

Оценив убранство комнаты, Гуля вежливо прервала, казалось, не собиравшуюся умолкать хозяйку:

- Я вас хорошо понимаю, у меня те же проблемы с детьми.

- Вот-вот, просто невозможно. Я уже боюсь детей отправлять в школу,- вновь, было, оседлала своего "конька" хозяйка.

- Я считаю, что с этим нужно и можно бороться,- решительно вставила реплику Гуля.

Хозяйка, до того без умолку говорившая, услышав эти слова, сразу смолкла и как-то растерянно посмотрела на мужа. Видимо, такого конкретного предложения она не ожидала и не знала, как на него реагировать.

- А вы... вы считаете это возможно?- голос мужа тоже звучал как-то неуверенно.

- Конечно. Долго мы будем терпеть эти издевательства над нашими детьми. Если и дальше будем молчать, то в этой школе под крылом такой директорши совьют гнездо скинхеды, РНЕ и прочее отребье, и тогда уже ни нам, ни нашим детям здесь просто не дадут жить.

Столь энергичный призыв к действию явно смутил хозяев. Возмущаясь порядками в школе, сами они вариантов борьбы с этим злом да сих пор не рассматривали и вообще не были к этому готовы.

- Ну а как вы себе это представляете? Письмо что ли написать коллективное Лужкову, или ещё что-то?- решил прощупать почву хозяин.

- Я это представляю так. Всё дело в директорше. Не будет её и в школе, создастся совсем другая обстановка. Значит надо этому посодействовать... чтобы её сняли.

В комнате повисло напряжённое молчание. Теперь по всему и хозяин не знал, как отвечать на столь бескомпромиссное предложение гостьи. Видя нерешительность хозяев, Гуля вновь взяла инициативу на себя.

- Ну, вы же сами убедились, что по-человечески с ней говорить невозможно,- Гуля вновь обращалась к хозяйке.

- Да... я много раз... невозможно,- неуверенно пролепетала хозяйка.

- Ну вот,- словно нашла поддержку Гуля,- подарки она принимать отказывается, брезгует, так что...

- Да-да,- подхватила хозяйка,- один раз я ей на день учителя кольцо с бриллиантом подарить хотела... в знак дружбы, от души. А она... за это кольцо, говорит, я, что вашей рабой стать должна. Не думайте, что все русские продаются, я скорее с голоду умру, но от вас никогда ничего не брала и брать не буду. А потом... потом,- на глазах хозяйки появились слёзы,- она дверь кабинета открыла и говорит: вон отсюда, пока я свидетелей не позвала и не обвинила вас в даче взятки должностному лицу... Так опозорила, оскорбила!

- Шушаник, Шушаник... успокойся, мы сейчас не о том говорим!- нервно прикрикнул на жену Армен, явно не в восторге, что та поведала эту историю посторонним.

- Вот видите, у нас просто нет иного выхода,- Гуля, твёрдо, не отводя глаз, смотрела на хозяина, словно хотела передать ему часть недостающей тому твёрдости.

- Ну, хорошо. А конкретно, как вы себе это представляет,- Армен, наконец, сдался, и отвёл глаза.

- Нам надо собрать всех родителей, кто родом с Кавказа и написать коллективное письмо, в котором изложить все факты дискриминации наших детей в этой школе и поощрение её директоршей.

- Да-да, и обязательно указать, что учительница музыки нашу Кариночку не берёт петь в школьный хор. Говорит у неё ни голоса, ни внешности, а сама туда таких Машек набрала...- снова встряла жена.

- Да подожди ты... помолчи, - резко перебил её Армен.- А куда, кому писать? И вы думаете это возымеет действие?

- Если просто написать на имя Лужкова, или даже Путина, конечно до них самих наше письмо не дойдёт. Я узнавала, писать надо на имя главы департамента образования, там чиновники победнее, и одновременно подключить как можно более высокопоставленных людей из наших диаспор. Ну, а ваша армянская диаспора здесь в Москве, она ведь влиятельная, у неё очень сильные позиции в самых высоких сферах. Я думаю, вы могли бы... У вас есть знакомые или родственники с соответствующим весом и связями?- Гуля задала вопрос, ради которого и пришла сюда.

Да, её прежде всего интересовало, имеет ли хозяин дома связь с влиятельными лицами из армянской диаспоры. Кто он этот Армен, просто случайно сделавший в Москве деньги армянин, или член многочисленного и влиятельного семейства, не последнего в мощной армянской диаспоре? Исходя из того насколько быстро сумел  закрепиться и натурализоваться в Москве этот бывший беженец, Гуля рассчитывала, что это не с проста. Иначе её визит терял всякий смысл. Хозяин, услышав вопрос, нахмурился и сосредоточенно упёрся взглядом в стол. Обе женщины смотрели на него, гостья с замаскированной надеждой, жена... Жена, по всему, и сама пока не могла определиться, что она хотела от мужа, чтобы он очертя голову ринулся в эту авантюру, или нет.

Наконец, хозяин дома вздохнул и с недовольным выражением лица заговорил:

- Ну что ж, над этим надо поразмыслить. Есть у меня кое-какие связи... Ладно, это я могу взять на себя, переговорю кое с кем. Но вы сами понимаете, потребуются расходы и немалые, это же Москва.

- Ради детей, я на всё готова,- несколько высокопарно ответила Гуля.

- Ну что ж, это очень хорошо,- "градус" настроения у хозяина заметно повысился.

Гуля сначала обрадовалась, поняв, что не обманулась в своих ожиданиях, но тут же и осознала, что поторопилась заявить о готовности нести расходы. Похоже, хозяин это воспринял как заявку на полное финансирование "операции", она же рассчитывала тратиться на паритетных основаниях. Однако, боясь "спугнуть" Армена, Гуля предпочла о своих сомнениях промолчать.

- Давайте сделаем так, я в ближайшее время обговорю это дело с некоторыми людьми, обсужу возможности осуществления вашего плана... и сколько это может стоить,- окончательно обозначил свою позицию хозяин.

Увы, опасения Гули, кажется, оправдывались - хитрый армянин был не против её плана, даже готов подключить своих людей... он только платить за это совсем не хотел. Гуля нехорошо, по-русски ругнулась про себя, но отступать было неудобно, тем более всё складывалось так, что первую "скрипку" в деле снятия ненавистной директрисы сыграют армяне, а она вполне сможет остаться в тени. Но вот беда, кажется платить за всё, увы, придётся ей одной.

4

Ждать результатов "разведки" пришлось почти две недели. В один из последний дней сентября Армен зашёл в магазин, терпеливо дождался, когда там не осталось ни одного покупателя, и прошептал через прилавок Гуле:

- Вы одна, говорить можно?

Гуля была одна, Фатиму она отправила домой готовить обед для возвращающихся из школы детей. Она вышла из-за прилавка, закрыла дверь на задвижку, и повесила вывеску: "Приём товара".

- То, что мы с вами обсуждали, вполне осуществимо, но будет стоить полмиллиона рублей. Если вы готовы заплатить такие деньги, то всё остальное я беру на себя.

В первый момент Гулю бросило в жар. Да она понимала, что без существенных расходов в таком деле не обойтись, но полмиллиона... это же семнадцать тысяч долларов. Она же надеялась, что расходы не превысят десяти тысяч и, конечно, не рассчитывала за всё платить одна.

- Полмиллиона!?... Но почему так много? Кому там столько давать?- в подтексте Гуля недвусмысленно намекала: а не хочешь ли ты и себе чего-нибудь прикарманить?

Армен это понял:

- Ну, если вы мне не доверяете, тогда как говорят русские, нечего и огород городить. Разойдёмся и будем считать, что никакого разговора не было.

- Да нет, что вы... я вам верю, но вы и меня поймите, такие деньги,- пошла на попятную Гуля.

- А как вы думаете, директора снять в середине учебного года, это пара пустяков? Я уже, знаете, со сколькими людьми этот вопрос обсудил. Всё не так просто. Чтобы здесь в Округе этим вопросом начали заниматься, надо чтобы им сверху команду дали. А такую команду могут дать только оттуда,- Армен ткнул пальцем в потолок,- Эти люди по мелочам не работают. И потом, вы же сами сказали, что ради детей на всё готовы,- он с усмешкой напомнил Гуле её слова.

- Да, конечно... хорошо, полмиллиона, так полмиллиона. Но результат-то вы гарантируете?

- Ну, сами подумайте, где мы живём. Это же Россия, Москва, это на Кавказе деньги всегда гарантируют вам стопроцентный результат, если их не перебивают более крупные деньги, а здесь... Но процентов восемьдесят вероятности при наличии данной суммы я могу обещать.

- Ну, что ж делать,- Гуля вздохнула,- деньги будут... на следующей неделе. У меня и текст письма готов,- она сходила в подсобку, принесла отпечатанный на принтере лист с текстом.- Вот посмотрите дома, если что захотите изменить или добавить - пожалуйста. И ещё с этим письмам вам или вашей жене придётся обойти все армянские семьи, живущие в нашем дворе, собрать подписи. А я также пройду по азербайджанцам. Думаю, никакого собрания не собирать, не стоит привлекать лишнего внимания.

- Да, вы совершенно правы. Я прочитаю... и моя жена пройдёт по квартирам... только двор то большой, мы не знаем, кто где живёт... ну да ладно, это как-нибудь выясним,- на лице Армена сквозь маску деловитости проступало откровенное удовлетворение - такое сложное дело проворачивалось безо всяких для него затрат.

Следующая неделя получилась крайне нервотрёпной, ибо пришлось идти к брату и просить денег. Естественно, когда Гуля озвучила нужную ей сумму, возник настоящий скандал. Полмил-лиона брат и прочие родственники, находящиеся в Москве, кто легально кто полулегально, собрать, конечно, могли, но... Они однажды уже крупно помогли Гуле, когда она открывала свой магазин и, тем не менее, она вновь нацелилась на внутриобщинную "кассу взаимопомощи", которой заведовал её брат. Её уже привыкли считать крепко вставшей на ноги и никак не рассчитывали, что ей вновь потребуется помощь да ещё такая. Не один год жизни стоило Гуле вымаливание той помощи. Брат требовал, чтобы она поведала ему, куда пойдёт такая прорва денег. Гуля отвечала достаточно резко:

- Я собираюсь делать то, что должны делать мужчины, я не виноваты, что ни мой бывший муж, ни брат не хотят этим заниматься и мне самой приходится обеспечивать будущее своих детей...

Деньги она получила - помогать родственникам на Кавказе это не благодеяние, это обязанность. Их передача Армену осуществлялась в той же самой комнате, в квартире армян. Гуля не боялась, что "компаньон" её, образно говоря, "кинет". Они хоть и были представителями недолюбливающих друг друга наций, но они все являлись кавказцами и отлично понимали, что случись такое, платить придётся жизнью и не только своею, но и, возможно, членов своих семей. Нет, Гуля боялась другого, что дело, несмотря на уверения Армена вовсе не "восьмидесятипроцентное" и деньги пропадут зря. Это она и высказала:

- А если не получится, что тогда, с кого мне требовать возврата денег?

- Не беспокойтесь, всё должно получиться. Мне удалось задействовать влиятельных людей. В общем, процент вероятности успеха существенно увеличился... ммм... может быть даже процентов до девяносто,- ободрил Армен, пряча деньги в ящик стола.

- Ну, если так…- настроение Гули улучшилось, ей передалось часть уверенности партнёра.- Значит можно начинать собирать подписи под письмом?

- Нет-нет, что вы, ни в коем случае!- неожиданно заволновался Армен.- Я забыл вам сказать. Не надо никакого письма и никаких подписей и никакого шума. Мы всё сделаем без этого.

- То есть как... но почему? Мы же должны заявить о том, что творится в этой школе, удивилась такому повороту Гуля.

- Не надо ничего заявлять, и вообще... Те люди наверху, не хотят, чтобы это приобрело масштаб большого скандала на межнациональной основе. Понимаете? Её снимут без всего этого, причину найдут. Вот такие требования к нам - никакой самодеятельности. От вас требуются только деньги и всё. Ничего не предпринимайте и ждите результата. Уверяю, за дело взялись серьёзные люди...

Гулю требование "компаньона" поставили в тупик. Она, конечно, хотела не просто снять директрису, а чтобы все знали, за что она поплатилась, чтобы новый директор опасался, не допускал притеснения ее детей. Но, видимо, когда влиятельные армяне вышли на нужных чиновников, те предпочли всё сделать втихаря и отработать взятку без политической шумихи... И отработали.

Перед Новым Годом в школу неожиданно нагрянула комиссия, так называемая КРУ, и вскрыла множество нарушений по линии финансовой отчётности и распределения средств, выделяемых на бесплатное питание школьников. К тому же обнаружили несколько "мёртвых душ", числившихся в штате школы электриками и уборщицами на полставки, но никогда не чинившие школьного электрохозяйства и не мывших там полы. Зарплату за эти "души" директриса брала то ли себе, то ли откладывала в фонд школы на случай непредвиденных расходов. Дело обычное, за такие нарушения можно было снимать не менее семидесяти процентов директоров московских школ. Но обычно КРУ на такие "мелочи" закрывало глаза, а тут вдруг не закрыло. Всё произошло невероятно быстро, и уже после новогодних каникул школу возглавляла другая директриса, бывшая завуч той же школы.

Гулю ошарашила такая оперативность, в то же время она не испытывала особого удовлетворения. Ей было и денег жаль, и то обстоятельство, что вопрос с калиткой ещё предстояло решать... Тем не менее, главное препятствие в лице директрисы-кавказофобки было устранено. Теперь надо предпринимать следующие шаги и, увы, Гуля это предчувствовала, вновь потребуются деньги. Через своих покупательниц Гуля оперативно навела справки о новой директрисе. Она оказалась украинкой лет сорока - сорока пяти, которая в свою бытность предметником и классным руководителем никогда не отказывалась от подарков родителей, в том числе и от кавказцев. И самое ценное, что удалось узнать, то что "новая" жена бывшего офицера и в советское время жила несколько лет в Ереване, а раз так, то наверняка в курсе кавказской щедрости. Проанализировав все эти сведения, Гуля воспрянула духом... и вновь поехала к брату. Тот чуть не подпрыгнул, когда она вновь попросила денег. Сначала он отказался наотрез, но узнав, что сестре удалось успешно "провернуть" такую рисковую и, казалось, малоперспективную операцию по снятию директрисы... Из этого получалось, что большая часть дела уже сделана и осталось "дать" всего лишь такой мелкой сошке, как новая директриса... Брат уже смотрел на Гулю по-другому - ведь сам-то он на такое не решился. Покряхтев он обещал достать ещё тысячу долларов на подарок и взятку, большего, по его мнению эта "хохлушка", которую Гуля фактически сделала директором, не стоила.

На приём к новой директрисе Гуля пришла, неся в сумочке женские часы и пятьсот долларов в конверте. То что "новая" отлично знакома с кавказскими обычаями во взаимоотношениях учителей с родителями учеников, сразу стало очевидным. Она уставилась на сумочку посетительницы, и в её глазах горело предчувствие поживы. Впрочем, то, что за поживу чем-то в свою очередь придётся расплатиться, она, конечно же, тоже знала. Гуля начала разговор о нехорошем климате, который царил в школе, при предыдущей директрисе. "Новая" довольно живо откликнулась:

- Да, конечно, негативные явления имели место, но вы ведь понимаете причины. Нас всех намеренно перессорили, развалили великую страну и вот теперь все пожинают плоды этого разрушения.

- Да, вы совершенно правы. Вспомните, как хорошо и дружно мы жили в Союзе. Да если бы сейчас был Союз, я бы никогда из Баку не уехала. А сейчас, что творится?

Они заговорили в унисон. Новая директриса тоже жалела о развале Союза. Потому они на чём свет стоит изругали Горбачёва, виновного, по их мнению в развале СССР, в стране где им обоим жить было в общем лучше, чем сейчас. И вот, когда судьба и обнищание родных мест забросило их в эту холодную, негостеприимную Москву... они хорошо понимали друг друга. При таком взаимопонимании передача подарка и денег произошла легко и естественно. Директриса обещала не давать в обиду Фатиму и Азиза, пресекать все возможные в их адрес оскорбления. Она была в восторге от такой посетительницы, которая напомнила ей счастливые времена учительствования в Ереване, где золото и хрусталь считали своим долгом дарить едва ли не все родители её тогдашних учеников. И это в "дефицитное" советское время. А здесь от этих вечно нищих москалей разве дождёшься таких подарков, слава Богу, что есть ещё по-прежнему богатые и щедрые кавказцы. Правда, лицо директрисы несколько омрачилось, когда она, наконец, услышала, за что, собственно, сделано подношение: просьбу вновь сделать калитку в заборе на прежнем месте.

Директрисса была далека от торговых дел Гули, но ещё будучи завучем слышала, как её предшественница на совещании заочно ругала владелицу близлежащего магазина за то, что там ученики отовариваются жвачкой, которой заплёвана вся школа, сигаретами и даже водкой... Но также по слухам она знала, что к делу снятия прежней директрисы приложили руку родители кавказских детей, благодаря чему она совершенно неожиданно поднялась по служебной лестнице, и теперь имеет возможность получать вот такие подарки. И по всему, эта такая милая владелица магазина и дальше будет делать не менее щедрые подарки - она же с Кавказа. Потому "светлое чело" директрисы недолго омрачала задумчивость, она вновь заулыбалась и обнадёжила:

- Ну что ж... это можно. Многие жители окрестных домов тоже недовольны, что эту калитку ликвидировали. Они теперь вынуждены делать крюк, когда идут из дома и домой. Я сделаю соответствующую заявку, и калитку вновь сделают.

- А скоро ли... сколько это всё займёт времени?- захотела уточнить Гуля.

- Ну, точно не знаю, но думаю через месяц-полтора этот вопрос будет решён...

Весь месяц Гуля смотрела в зарешёченное окно своей подсобки, выходившее на школьную ограду - начали или нет пробивать калитку. Торговля же шла вяло - основной поток покупателей по-прежнему шёл мимо, обогащая конкурентов-тамбовцев. Но вот где-то недели через три возле ограды обозначилось какое-то шевеление, возникли рабочие, заработал сварочный аппарат... И в течении двух дней калитку восстановили, и не просто восстановили, а раскрыли настежь, и через неё вновь устремились жители огромного двора. А на школьных переменах, десятки школьников тоже бежали в эту калитку, в магазин Гули, за жвачкой, пепси-колой, сигаретами... водкой.

Гулю не мучила совесть, это пусть родители этих детей переживают за свои чада, а она сюда приехала делать деньги. В своих же собственных детях она уверена - ни её сын, ни тем более дочь не будут жевать жвачку, курить сигареты... пить водку. Если она сумела так воспитать детей, другие кавказцы сумели, то почему русские не сумели. Они сами в этом виноваты, так же как и в своей бедности. Они и при коммунистах были бедные и сейчас, когда кругом столько возможностей "сделать деньги". Пусть сами себя винят, а ей себя не в чем.

После открытия калитки прибыль сразу резко возросла, к весне она вновь достигла почти семидесяти тысяч в месяц. Гуля стала потихоньку возвращать долг, возобновила выплаты во внутриродственную "кассу взаимопомощи". Но откладывать достаточно денег на покупку собственной квартиры в ближайшие годы было нереально. Необходимо найти дополнительный резерв для увеличения доходов. Что такие резервы имеются Гуля, опытный экономист, не сомневалась. Посчитав примерное количество квартир и жильцов в окрестных домах, образующих двор, она сделала вывод, что здесь, если увеличить ассортимент товаров, можно "делать" ежемесячно по сто тридцать-сто пятьдесят тысяч. Такой доход позволил бы ей кроме всех "обязательных" выплат, откладывать не менее пятидесяти тысяч на квартиру, то есть до шестисот тысяч за год, то есть до двадцати тысяч долларов. И тогда за каких-то три-четыре года можно набрать денег на покупку собственной двухкомнатной квартиры и не занимать больше жильё, из-за которого ей пеняли многие родственники - сколько же можно пользоваться "общественной" собственностью. Гуля это переносила с трудом, она очень хотела обрести самостоятельность - помощь родственников это конечно хорошо, но очень хотелось ощутить себя полной хозяйкой, и своего жилья, и своего бизнеса. Всё подсчитав, Гуля даже испытала лёгкое головокружение от предчувствия, что можно за сравнительно короткий срок воплотить в реальность свои мечты, но... Но Гуля понимала, что всё это возможно лишь при полной монополии на торговлю внутри двора. А для этого необходимо устранение конкурентов. После успеха в деле с "калиткой", Гуля уже не считала невозможным "убрать" и тамбовцев. Она словно обрела крылья, уверенность, что теперь ей всё по силам...

5

Для детей Гули обстановка в школе после замены директрисы стала более благоприятной. Видимо, лишившись моральной поддержки в лице прежней директрисы, затихли и дети кавказофобы и подобные им учителя (русские, люди в основном "государственносориентированные" без поддержки "сверху" в отличие от "семейносориентированных"  кавказцев часто сникают). Новая директриса проводила политику "дружбы и братства" по подобию официальной политики канувшего в лету СССР. В результате очень скоро невоздержанный на язык сын "компаньонов" Гули Артур уже беспрепятственно озвучивал в школе то, что слышал от родителей дома: своих русских одноклассниц без страха и упрёка именовал блядьми, а одноклассников доводил постоянными упоминаниями о способностях своего папы, который за несколько лет жизни в Москве стал богатым человеком, чего их бездарные родители не могут достичь даже живя здесь с рождения... Нет, сын Гули Азиз себе такого никогда не позволял, хотя не мог не знать, что подавляющее большинство родителей его русских одноклассников далеко не такие деловые как его мать, или дядя. Впрочем, возможно, тут играло роль то, что у него самого совсем не деловой отец. Гуля же очень опасалась, что сын унаследует что-то из характерных черт отца. Но пока что Азизом можно было только гордиться. Он и учился успешно, и от учителей никаких замечаний в его адрес не было. Единственно, что не устраивало Гулю в сыне, то что ему, кажется, нравятся русские девочки. С этим предстояло бороться, объяснить ему, что в каждом народе есть хорошие и плохие стороны, но у большинства русских наблюдается две крайне нехорошие, наследственные, первая это пьянство по мужской линии, и второе - они почти все не считают злом бедность, мирятся с ней, не борются. С такими пороками в рыночных условиях жить можно только в подчинённом положении и лучше не рисковать и не связывать себя с ними родственными узами. Никогда не слывшая красавицей, как в общем большинство кавказских женщин, Гуля не считала женскую красоту особым достоинством и потому не могла понять, что именно притягивает сына к русским девчонкам... не понимала брата женившегося на русской, как, впрочем, и многих кавказских мужчин, столь падких на славянок.

Время от времени к ним приходил её бывший муж, вроде бы для того, чтобы навестить детей, но было очевидно, он надеялся, что Гуля, уже продолжительное время жившая без мужчины, его позовёт... Но Гуля не позвала, ей сейчас вообще было не до этого, её как магнитом тянуло начать новую "операцию" - устранить конкурентов, которые по прежнему отбивали не менее трети потенциальных покупателей. Увы, брат вновь отказал в поддержке.

- Ты оттого такой осторожный, что у тебя жена русская и дети наполовину русские, ты и сам здесь частично обрусел,- бросала ему упрёки Гуля, и, обдав напоследок желчным взглядом, вышла из помещения на втором этаже крытого рынка, где помещался офис торгово-закупочной фирмы брата.

От него на этот раз она просила даже не денег, а свести её с чеченцами - Гуля знала, что он когда-то имел с ними дело. Брат, услышав эту просьбу, замахал на неё руками:

- Никогда... никогда с ними не связывайся! Я один раз связался, потом еле отбился, это же беспредельщики.

- Зато они наверняка сделают то, что мне надо. А я им заплачу, деньги у меня сейчас есть.

- Дура... дура... детей пожалей! Ты же их совсем не знаешь...

Но Гуля не слушала, она видела лишь то, что брат как всегда осторожничает, так же, как и в первый раз. Но тогда она успешно использовала армян, сейчас же собиралась использовать чеченцев. Она вышла от брата, прошлась по рынку и зашла в палатку, где торговала овощами Зарина, тоже её дальняя родственница, которую сюда пристроил брат. До приезда в Москву Гули, такие вот родственницы без жилья занимали квартиру, в которой сейчас жила её семья и Фатима. Потому сейчас несколько родственниц Гули были вынуждены изрядно мучиться, живя то на съёмных квартирах, то попеременно у родственников, то прямо на рынке, если удавалось договориться с администрацией. Все они очень заинтересованы, чтобы Гуля купила себе квартиру и освободила "общежитие".  Любопытная Зарина была в курсе многих дел своей общины и Гуля очень на неё рассчитывала.

- Здравствуй Зарина, как дела?

- Здравствуй Гуля. Да какие там у меня дела. Торчу вот на холоде целыми днями, а потом у брата твоего деньги прошу, чтобы ссудил за комнату заплатить, которую снимаю,- недовольно ответила девушка, намекая, что это из-за неё она так не устроена.

Зарине стукнуло уже двадцать шесть лет, но она никак не могла выйти замуж, хотя по кавказским понятиям была достаточно пригожей. У азербайджанцев, впрочем, первостепенную роль играет не столько внешность, сколько то, кто твои родители. А она происходила из небогатой семьи и имела немного шансов найти жениха, и войти в хорошую семью на родине. Но и в Москве, где Зарина жила уже четыре года, никаких подвижек у неё не наметилось. Азербайджанские парни в Москву приезжали вовсе не для того, чтобы женится на небогатой соплеменнице. Они ходили по проституткам, гуляли с наемными продавщицами-славянками, а жениться хотели только на москвичках с квартирой и пропиской. Так что Зарина оказалась и в Москве совершенно невостребованной.

На просьбу Гули, как можно выйти на чеченцев, Зарина сначала отреагировала так же как и брат, но Гуля сумела её убедить, что они ей просто необходимы... для улучшения бизнеса и в дальнейшем покупке собственной квартиры и естественно освобождения родственной "общаги". Зарина всегда восхищалась Гулей: одна поднимает детей, владеет магазином, а после того как прошёл слух, что она сумела снять школьную директрису... Конечно, Зарина не могла отказать. Она сообщила, в какой день обычно чечены приходят к старейшине их общины...

Чеченцев было двое. То, что они оказались молодыми, лет по двадцать пять - двадцать семь, неприятно удивило Гулю. Ей казалось, что к старейшине всех азербайджанцев, торгующих на этом рынке, уважаемому пятидесятипятилетнему аксакалу, должны приходить такие же пожилые чеченцы и решать возникшие вопросы. Теперь и она поняла, почему брат отказался быть заместителем старейшины, когда его на эту должность выбирали полтора года назад - он не хотел иметь дела с такими вот чеченцами. Гуля стояла под дверью отапливаемого вагончика в некрытой части рынка. Через дверь до неё доносились громкие, нарочито-наглые голоса чеченцев. Голос старейшины и других азербайджанцев, там находящихся, едва слышался.

- Ты что, старый ишак, смеёшься над нами?! В прошлом месяце недоплатил, а в этом ещё больше... Ты за нашу кровь, за мучения чеченских женщин и детей, которые вместо ваших мучаются... ты за это платить не хочешь!? Если ещё сто тысяч не дашь, мы сейчас весь этот ваш шарабан разнесём!... Видишь у меня граната, тебе в штаны положу, чеку выдерну, а сами убежим и дверь припрём  снаружи... Кончай базарить, деньги давай. Сильно вы хитрожопые, азеры. То, что мы русских убиваем вам нравится, хотите чтобы и русских меньше стало и нас не было, чтобы плодами нашей победы вы воспользовались. Нее, дорогой, не выйдет. Вся ваша торговля здесь процветает благодаря страданиям нашего народа... Вы за наш счёт живёте, деньги здесь делаете, всех начальников купили и жируете. Нас вам не обмануть, так как русских, понял... Не доводи до греха старик, лучше добром отдай, что нам по праву принадлежит... Да не бойся ты, никакое ФСБ не узнает, что вы нам деньги даёте, хоть это и святая обязанность всех мусульман, помогать народу ведущему джихад с неверными собаками. Вон, даже грузины нам помогают, а уж вам сам Аллах велел... Давай, давай, не тряси руками... Когда мы перебьём русских в Чечне, вы тут всю Москву без боя завалите, перед твоими детьми и внуками русские на коленях стоять будут, работать на них будут и всё это благодаря нашей будущей победе. Разве на такое дело можно деньги жалеть? Ведь чеченский народ приносит себя в жертву во благо грядущего господства мусульман во всём мире, а ты тут из-за каких-то...

Гуля заколебалась - стоит ли обращаться к таким? Но тут дверь отворилась и двое молодых  чеченцев вышли из вагончика. Они пересмеивались и переговаривались, по всему добились желаемого. Гуля отскочила в сторону, желая их пропустить...

- Эй тётка... ты что ли нас искала?- обратился к ней один из парней, невысокий но крепкий с борцовской шеей и злым колючим взором. Они, видимо, уже были оповещены, что их ищет какая-то азербайджанка.

- Да... я,- неуверенно произнесла Гуля.

- Ты сестра Фазиля? - последовал второй вопрос.

- Да...- по-прежнему почти в прострации, механически отвечала Гуля.

- Не любит нас твой брат,- усмехнулся второй, выше ростом и в отличие от первого одетый не по спортивному, в дорогое тёмно-вишнёвого цвета пальто и яркий белый шарф.- Ну, а у тебя, что за дело к нам, женщина?- второй хоть и говорил так же пренебрежительно, как и "спортсмен", но сразу производил впечатление более обстоятельного, образованного человека, явно главного в их мини-группе, специализирующийся по сбору денег на московских рынках.

- Не здесь же говорить будем... неудобно, народ рядом,- Гуля обращалась к тому, что в шарфе, игнорируя невежу "спортсмена", обозвавшего её тёткой, как какую-то русскую бабу. Этот хоть понимает, что к мусульманке, сестре по вере, обратится как к гяурке, значит унизить её.

- А нам здесь бояться некого,- усмехнулся "спортсмен".

- Так уж и некого?- не вынесла такой откровенной наглости чеченцев Гуля, хоть и была о ней наслышана.

- Некого,- подтвердил "главный".- Нас тут все любят и уважают,- он с презрительной улыбкой повёл взглядом по возвышающемуся рядом ангару крытого рынка.

- А если кто не любит, мы тому быстро понравимся,- вторил ему "спртсмен", перекладывая из руки в руку барсетку в которой по всему лежали деньги, только что "выбитые" из старейшины.

- Ну, вот что, если у тебя есть, что сказать, говори, а то нам некогда, ехать надо, - поторопил "главный".

Гуля ещё несколько секунд раздумывала, а потом понизив голос и косясь по сторонам заговорила:

- Мне сказали что вы... ну можете помочь своим собратьям по вере, если у них тут в Москве возникают проблемы... Ну, вот у меня как раз такой случай.

- А что за проблема? Наверное непростая, раз даже твой брат не может тебе помочь?- "главный" всё с большим интересом смотрел на Гулю.

- Да... непростая, но я слышала, что вы можете решить любую,- польстила самолюбию чеченцев Гуля.

- Это так, но не тяни, говори,- уже с нетерпением подгонял "главный".

Гуля сбивчиво, чуть не до шёпота понизив голос, объяснила суть дела. Уразумев, что к чему, чеченцы уже без улыбок молча переглянулись. Потом "главный", покачав головой, заговорил с неким подобием уважения в голосе:

- А я ведь не верил, что сестра Фазиля сумела армян "запрячь" и с их помощью директора школы поменяла. Думал врут. Чтобы женщина сумела стольких мужчин, да ещё другой нации, хитрых армян, выполнять свою волю. Теперь вижу, не врали. Молодец, среди наших женщин таких нет. Они могут ненавидеть, орать, жизнью жертвовать, но чтобы вот так... ума не хватит.

- Ну, как же, а Сажи Умалатова?- почему-то решила вступиться за чеченок Гуля.

- Разве она умная... и чего такого добилась? Квартиру свою московскую отстояла, выселить себя не дала, да на собраниях орать умеет. Разве у неё голова? На коммунизме своём свихнулась,- "главный" пренебрежительно махнул рукой.- Вот ты - другое дело. И с этой своей проблемой ты верно сделала, что к нам обратилась, только мы и сможем здесь тебе помочь. Ни ваши, ни армяне, ни даги на такое не решаться, у русских в Москве магазин отнять.

- Я не хочу отнять, я просто хочу, чтобы они закрылись и всё,- нашла нужным уточнить "задачу" Гуля.- И это, ребята... чтобы никакого бандитизма и крови. Я слышала, вы умеете так делать. Хозяева сами свои магазины закрывали и уезжали.

- Умеем... не только магазины, дома свои бросали и бежали куда подальше. Это мы всё умеем, - мрачно улыбнулся "спортсмен".

- Только ведь мы бесплатно не работаем,- "главный" смотрел на Гулю изучающе.

- Конечно ребята, я заплачу. Если всё получится... сто тысяч рублей...- называя такую смехотворную сумму, Гуля рассчитывала что при возникновении торга она возрастёт не на очень много, или сделка вообще не состоится, что тоже уже ей казалось не самым плохим исходом дела.

- Сколько!?- сузил глаза в презрительном прищуре "спортсмен".

- Сто пятьдесят, - тут же поправилась Гуля

- Ты что же, сука, нас, представителей народа ведущего священную войну с русскими собаками, ниже сраных армян считаешь?! Сколько ты им отстегнула за директоршу?- искренне возмущался "спортсмен", в то время как "главный" смотрел на Гулю так, словно сильно в ней разочаровался.

В это время к вагончику подошли трое громко спорящих азербайджанцев. Увидев, преграждающих им путь чеченцев, которых, видимо, знали в лицо, они сразу прекратили перепалку и боязливо их обошли. Скорее всего, они направлялись к старейшине, чтобы тот разрешил их спор.

- Пойдём в машину... там договорим,- "главный", не глядя на Гулю, пошёл к выходу с рынка, а "спортсмен" невежливо толкнул её в спину:

- Ну, что встала, иди когда тебе говорят. С нами говорить самые большие люди здесь за честь считают...

Гуля, обмерев от страха, повиновалась против воли. Она уже жалела о своей затее и сейчас более всего хотела, чтобы договорённость не состоялась, и она никогда бы больше не увидела этих парней... Но идущий впереди "главный" уже подошёл к припаркованному в ряду прочих машин "Мерседесу". Он открыл заднюю дверцу, сел, "спортсмен" подтолкнул Гулю вслед за ним, закрыл за ней дверцу, после чего сел вперёд, на место водителя.

- Сколько ты, женщина, заплатила армянам?- спросил уже "главный", едва за Гулей захлопнулась дверца.

Гуле стало жутко, ведь её просто могли куда-то увезти и... Но с другой стороны с ней не было денег, на ней никаких украшений, да и чеченцы, как правило, на "мелкий" разбой не разменивались, а в качестве объектов сексуальных притязаний всегда предпочитали славянок. Тем не менее ступор, пронизавший Гулю, едва она оказалась в замкнутом пространстве салона автомобиля, не позволил ей чётко соображать и говорить неправду.

- Полмиллиона... рублей,- пролепетала Гуля

- Это же семнадцать тысяч баксов. Да за такие деньги мы бы заставили всех учеников и учителей этой школы перед твоими детьми на коленях стоять, - не поворачивая головы, отозвался со своего места "спортсмен".

- Переплатила,- поддержал его "главный".- Эти ары не стоят таких денег.

- Так там... много людей было задействовано, зато всё тихо сделали,- попыталась объясниться Гуля.

- Ну, вот что... мы для своих дел много людей не привлекаем. Вот я и он. Кстати, меня Мансур зовут, а его Ахмет,- "главный" кивнул на бычий затылок напарника.- Нам больше никто не нужен, но результат гарантируем стопроцентный, и тоже никакого шума, никто никуда не пожалуется. Хочешь конкурентов убрать, убёрём, но пойми, мы не хуже армян, мы лучше,- "главный" наставительно поднял палец вверх.

- Я понимаю... но у меня... у меня нет уже таких денег... Я... я наверное пойду ребята...- Гуля сделала движение открыть дверцу.

- Сиди, не дёргайся - не повышая голоса, властно приказал Мансур, вроде бы даже не глядя на неё.- Денег, говоришь нет?... Займи у родственников, у брата.

- Не дадут... я ещё за прошлый раз не рассчиталась, замотала головой Гуля.

- Объясни, что у твоего магазина выручка так вырастет, что ты быстро за оба раза отдашь.

- Уже объясняла... Брат говорит, мы согласны подождать, но чтобы без скандала.

- А ты значит спешишь, ждать не хочешь?

- Да, я не могу долго ждать, измучилась так жить. Мне нужно свою квартиру скорее купить... боюсь, что долго я так не выдержу, с ума сойду, или здоровье надорву, детей на ноги не успею поставить,- Гуля сейчас чувствовала себя настолько беззащитной, что совершенно оказалась не в состоянии сопротивляться даже обыкновенному словесному давлению, откровенно выкладывала то, в чём даже родственникам не признавалась.

В салоне повисла тишина, на глазах Гули навернулись слёзы, то ли от страха, то ли от жалости к самой себе.

- А сколько ты можешь заплатить за нашу работу?- наконец нарушил молчание Мансур.

- Двести... двести тысяч. Больше никак не могу.

- Хм... Это всего лишь сем тысяч баксов. Ну, ты даёшь тётка!...- начал было возмущаться Ахмед.

- Помолчи,- перебил его Мансур, и поразмыслил секунд десять.- Мы подумаем и сообщим тебе. А пока иди,- он перегнулся через Гулю и открыл дверцу.

- А как... как сообщите... через брата, или?...- не знала радоваться или нет такому исходу Гуля.

- Найдём как... иди,- приказал Мансур и Гуля, словно подхваченная неведомой силой, стремглав покинула салон...

6

Несколько дней Гуля вздрагивала от слишком громких хлопков двери в магазине, и от каждого телефонного звонка в квартире. Она надеялась, что всё-таки чеченцы не соблазняться столь мизерной для них оплатой и все её треволнения останутся лишь в воспоминаниях. Но они позвонили через пять дней, поздно вечером...

- Мы согласны тебе помочь,- послышался в трубке отчётливый голос Мансура. После того как мы всё сделаем, ты заплатишь нам двести пятьдесят тысяч. Ты поняла женщина?

Гуля снова почувствовала себя такой же беззащитной, как тогда, в салоне "Мерседеса" и послушно согласилась:

- Да... я... спасибо. А когда всё это произойдёт?

То, что Мансур назвал сумму на пятьдесят тысяч больше, чем предлагала она... Гуля словно загипнотизированная страхом согласилась, тем более для неё это было сейчас не так уж и невыполнимо.

- Всё узнаешь в своё время. А пока сиди тихо и о нашем звонке никому... ни родственникам, ни брату. Поняла?

- Да-да... поняла. Только я вас прошу, ребята... тихо, без шума, пожалуйста...

В трубке послышались гудки - Мансур отключился. Гуля со всей неотвратимой очевидностью осознала, что уже ни как не может влиять на дальнейший ход событий. Она словно бросила под гору маленький камешек, который вызывает целый камнепад...

Тем временем своим чередом наступила весна, растаял снег, распустились листья. Доходы Гули тоже возросли, ибо теперь ученикам не надо было обязательно одевать пальто и куртки в раздевалке, они могли успеть в магазин и назад на урок не только в большую перемену, но и на всех прочих. Теперь Гуля каждый день продавала товара на семь-восемь тысяч рублей в день, что обещало за вычетом стоимости товара и прочих расходов около ста тысяч чистого дохода...

То, что тамбовцы закрылись, она сразу ощутила по ещё больше подскочившей выручке, аж до двенадцати с лишним тысяч, и появлении в магазине покупателей из числа постоянных клиентов её конкурентов. Одна из них, древняя старуха лет восьмидесяти, покупая хлеб, не смогла сдержаться и зло спросила:

- И как же это вы, нерусские, умудряетесь так здесь у нас торговать, что не "пролетаете"? Вон с той стороны, русские торговали, так всё уже, проторговались, закрылись, а вы вот нет.

- А чего это они закрылись?- внешне безучастно, но с участившимся сердцебиением спросила Гуля.

- А кто их знает, я ж говорю, пролетели, наверное. Вчера ещё работали, а сегодня уже нет, съезжают, и не говорят почему. Я вот всё удивляюсь, как это у вас-то всё получается. Ведь не любят вас, и вы нас не любите, а всё одно цепляетесь, так что не вырвать...

Гуля не сочла нужным отвечать этой старухе. Она срочно уступила место за прилавком Фатиме, а сама ушла в подсобку и выпила валерьянки...

Вечером, незадолго до закрытия в магазин пожаловал Мансур. Веселый и самоуверенный он поздоровался, похвалил внутреннее убранство магазина, завёл разговор о торговле. Гуля тоже изобразила радушие, говорила как с хорошим знакомым. Недоумённо воззрившуюся на неё Фатиму, видимо решившую, что хозяйка завела себе молодого любовника, она отпустила домой.

- Ну, мы своё дело сделали, твоих конкурентов больше нет. Теперь ты здесь одна торговать будешь, деньги лопатой грести, - заявил чеченец, едва Гуля закрыла изнутри магазин.

- Да, я уже знаю... спасибо. Вы только чуть-чуть подождите, я рассчитаюсь в конце месяца... Можно?- волнуясь, и стараясь не смотреть на Мансура, попросила Гуля. Ей очень хотелось спросить, как они это сделали... но она понимала, что об этом спрашивать не принято.

- Хорошо, как скажешь, в конце, так в конце,- неожиданно легко согласился Мансур.- Да, вот ещё что...

Гуля ждала этого, она была почти уверена, что он сейчас поставит ещё какие-то условия, например, повысит цену за эту задержку, а потом предложит войти в долю... Всё к тому и склонялось, ведь с неё за такую работу фактически брали полцены, да ещё ждать готовы. Гуля не знала, как будет реагировать на такое требование. Однако то, что она услышала... этого она никак не ожидала.

- Они... эти лохи, конкуренты твои, они уже съехали, помещение свободно. Иди в Управу, оформляй аренду,- он это говорил, словно уже давно решённое дело

- Как... зачем мне это помещение. Не надо, и что люди подумают. Будут говорить, что это я их специально для этого выжила,- испуганно заморгала глазами Гуля.

- Кто скажет... эти?- Мансур презрительно кивнул в сторону двери.- Они много чего болтают, да толку от этого нет. Как их родители много говорили и ничего не имели, так и эти нищие и так же много говорят и их дети такими же будут. И нам слушать их пустые слова некогда, нам дело делать надо… Слушай и запоминай. Завтра пойдёшь в Управу, куда знаешь, к заместителю главы по потребительскому рынку. Мы там уже всё подготовили. Тебе надо только подпись в документе поставить, что ты арендуешь это помещение под склад для своего магазина.

- Зачем мне этот склад?... Не нужен он мне,- продолжала отбиваться Гуля, чувствуя, что её втягивают во что-то крайне нехорошее.

- Как зачем?- Мансур хитро улыбнулся.- Ведь здесь больше нет свободных помещений, сдающихся в аренду. И если ты его арендуешь, то уже никто больше магазина там не откроет. Спокойно торговать будешь.

- Почему обязательно магазин, может там, что-то другое откроют, ателье, или парикмахерскую. Пусть открывают, мне они мешать не будут... Нет, не нужно мне это помещение.

- Ну, вот что, женщина, разговор окончен,- улыбка на красивом лице чеченца сменилась злым раздражённым взглядом.- Ты завтра к десяти часам придёшь в Управу и подпишешь договор аренды. Поняла?

- Не могу я платить ещё за одну аренду,- цеплялась за всё, что можно Гуля

- За это помещение тебе не надо платить, мы будем платить. Ну, и ещё... для вида ты там свои ящики какие-нибудь поставь. Это помещение нам нужно. Мы тебя выручили, конкурентов убрали за небольшую цену, ждать готовы, сколько скажешь, вот и ты нам помоги... Короче, завтра в десять будь в Управе, паспорт не забудь...

Весь оставшийся вечер Гуля не могла думать ни о чём кроме этого разговора. Получалось, что брат был абсолютно прав и она, поддавшись эйфории после успешного снятия директрисы, попала в очень серьёзную передрягу. Зачем чеченцам это помещение, которое официально будет числится за Гулей? Самые ужасные предположения полезли ей в голову: завезут мешки с гексогеном и подорвут весь дом, или там будут прятаться приехавшие с Чечни боевики, чтобы осуществить захват какого-нибудь публичного места, например той же близлежащей школы, где учились и её дети, или там будет база смертниц-шахидок... Нет, ей кроме своих детей здесь никого не жаль. Она чем дольше жила в Москве, тем испытывала ко всем окружающим её русским всё большую ненависть, даже к тем, кто её вроде бы ничем и не задевали. Она просто не принимала чеченские методы борьбы с ними. Зачем так упрямо и тупо стремится их как можно больше убить, воевать с ними в открытую. Ужасно глупый народ эти чеченцы, совсем головой не думают. Ну и поделом, туда им и дорога, пусть все сгинут в этой дурной борьбе. Куда умнее и эффективнее действуют другие кавказские народы и евреи, без войны и потерь становятся настоящими хозяевами России. И вот сейчас эти отморозки ставят под угрозу и её, её детей и родственников. Если это гнездо накроет милиция или ФСБ, что тогда? Ей ведь не уйти от ответственности.

Утром после бессонной ночи, с разламывающейся головой, отправив детей в школу, Гуля, наконец, твёрдо решила - в Управу не ходить.

На этот раз Мансур появился в магазине часам к двенадцати. С трудом сдерживая бешенство, не обращая внимание на покупателей, он металлическим голосом сказал Гуле:

- Пошли в машину...

У него было такое лицо, что Гуля не посмела отказаться. Сказав Фатиме, что отлучается ненадолго, она вышла вслед за Мансуром. "Мерседес" стоял в углу двора в неприметном месте недалеко от контейнеров, куда жильцы сносили мусор. "Убьют и в контейнер бросят",- у ужасом подумала Гуля, но как в первый раз, словно кролик на зов удава пошла в машину. Сидящий за рулём Ахмет, в ответ на то, что Гуля поздоровалась, лишь зловеще сверкнул глазами.

- Ты что же надумала нас развести?! Почему в Управу не пришла!? Денег не платишь, и помочь братьям по вере не хочешь!- сразу, едва захлопнулась дверца, обрушился на неё Мансур.

- Яя... я заплачу... но это помещение в аренду брать не буду!- Гуля дрожала от страха, но на своём стояла твёрдо.

- Слушай, ты до сих пор не поняла, с кем дело имеешь. Пока мы с тобой по-доброму, как с сестрой по вере разговаривали, но мы ведь и по-другому можем. Ты что же своим детям зла желаешь? Так мы с неверными поступаем, а с единоверцами пытаемся договориться. Но если они не понимают, то они нам уже не братья по вере и не сёстры. Понимаешь? Мы тогда с ними как с вероотступниками поступаем. Ты хочешь, что бы мы с тобой как с русскими разговаривали?!

Гуля сидела, вжавшись в спинку кресла, ни жива, ни мертва. В её сознании возникали сцены виденные по телевизору, где боевики-похитители издеваются над заложниками в зиндане. А то что зиндан чеченцы могут организовать не только в Чечне, но и где угодно в России, даже в Москве, Гуля не сомневалась. Видя состояние Гули, Мансур, видимо решил, что она уже надломлена и надо лишь немного додавить, после чего она на всё согласится, безо всяких устрашающих акций.

- Ты, почему не спрашиваешь, как мы твоих конкурентов убрали? Подробностей боишься? Зря, там никакой крови не было, никто не пострадал... почти.

Издевательский смех Ахмеда, прозвучал в ответ на это сообщение Мансура, в то время как Гуля дрожала внутренней дрожью.

- Ты, говорят, в Баку, в институте училась?- продолжал говорить Мансур. Не услышав ответа, продолжил.- Я тоже, здесь в Москве, восемь лет учился, на юридическом. Приезжал-уезжал, академы брал. Меня даже отчисляли. Родственники потом с кем надо поговорили... опять восстановили. Когда меня в Чечне ранили, я сюда на костылях приехал и мне тут все эти дуболомы верили, что я с лестницы упал. Никто даже не поинтересовался, как это можно несколько осколочных ранений получить, упав с лестницы. Это я к тому говорю, чтобы ты лучше поняла, кто мы такие, и что с нами лучше не спорить, и здесь мы не в гостях, здесь мы хозяева. Знаешь нашу поговорку, у нохчи там родина, где его тейп. А наш тейп не только в Чечне, он и здесь и ещё в нескольких местах России живёт, и везде мы хозяева, ты в этом не сомневайся, нохча там где живёт, там он господин, рабами и лохами мы никогда не были и не будем... Ну ладно, это я немного отвлёкся, я же о твоих конкурентах сказать хотел. Заходим мы с Ахметом в их магазин, спокойно, средь бела дня. Дожидаемся, когда покупатели выйдут, дверь закрываем на засов. А дверь у них получше твоей, тяжёлая сейфовая, из гранатомёта не возьмёшь, да ещё утеплителем обитая, никакого звука через неё не проходит...

Дрожь Гули усилилась, у неё всё похолодело внутри.

- Смотри, как испугалась, думает, что мы эту суку, там прямо на прилавке отодрали,- вновь заржал Ахмет.

- Ты что, действительно так думаешь?- внимательнее пригляделся к Гуле, оценивая её состояние Мансур, и тоже рассмеялся.- Мы её действительно отодрали, но не так как ты думаешь, нет мы не взяли её на силу, а именно отодрали, выпороли. И для неё это не было унижением, это было наказание. Их несколько столетий регулярно пороли, они ведь все потомки рабов. Я это ещё в университете узнал, когда их историю изучал. Так вот, их предки как скот принадлежали помещикам, а те их могли продавать, дарить и за любую провинность пороли. Царь освободил их от рабства, думал, что став свободными они станут работать и богатеть, но они уже не могли работать без палки, без порки. Потому этот скотский народ работать не стал а, ошалев от воли и водки убил царя, перебил всех помещиков и других господ. Но раб он всегда раб, он нуждается в господине, хозяине, он не может без плётки. В советское время сначала господами хотели стать евреи, Троцкий там и другие, но всех хитрее и твёрже оказался грузин Сталин. Он стал хозяином для русских, бил их так, как ни один царь не бил, и они от страха перед ним даже немцев победили. Сталин делал с ними всё что хотел, заставлял их творить всякие злодеяния, в том числе и издеваться над чеченцами, выселить наших предков как скот в Казахстан. Он хотел и нас как русских превратить в рабов, но мы рабами не стали. После Сталина у русских стали совсем плохие хозяева, слабаки, они вновь распустили этот никчемный народ, не смогли удержать власть и развалили всю страну, всё что построили при царях и при Сталине. И сейчас этому народу-рабу опять нужен господин, он без него не может. Евреи сейчас захватили основные богатства России, но господа с них тоже плохие, они хоть и хитрые, но слишком трусливые, чтобы держать этих скотов в страхе. Чтобы управлять этим народом, надо иметь мужество, твёрдость и не знать что такое жалость. Такому хозяину они сами будут подчиняться с удовольствием, как и положено рабам. И такие господа есть, это мы и вы, все кто родом с Кавказа. Понимаешь меня? Чего молчишь?... Ну ладно потом переваришь, что я тебе толкую. Так вот, порка для русских это не унижение, не насилие, это для них как учёба. Только её они понимают. Они потому и не знают, как им сейчас жить и что делать, потому что уже сто лет не пороты. Вот мы и поучили ту бабу, что за прилавком с голым пузом стояла. Чтобы знала своё место и мужчин этим пузом не соблазняла. Она ж чем у тебя покупателей-то отбивала? Именно этим. Залепили скотчем рот, сняли с неё штаны и ремнём по жопе... потом перевернули и по пузу... чтобы в платье ходила, как положено женщине. А потом сказали, чтобы магазин закрывала, а если не закроет, то уже не ремнём бить будем, а брюхо вспорем...

Мансур замолчал, глядя какое впечатление на Гулю произвёл его рассказ. Та явно не испытала от него наслаждения - она сидела с посеревшим лицом.

- Это, конечно, не всё. Это была разминка. Главное в этом деле было потом, когда мы подождали у школы сына хозяина магазина. А хозяин, как мы выяснили, приходился двоюродным братом той голопузой продавщицы. Затащили его сына вот сюда, в машину и отцу позвонили. Ахмед пацану немножко больно сделал, чтобы он в трубку покричал маленько, а отцу потом объяснили, что если он магазин свой не ликвидирует, то мы его сыну что-то вроде обрезания сделаем, после которого у него, этого отца, уже внуков это самое... не будет, - громовой хохот Ахмеда прервал рассказ. Мансур укоризненно посмотрел на товарища.

- В общем, вот и всё. Мы ему сутки дали, и он в них уложился, молодец, освободил помещение, которое ты, уважаемая Гульнара, не хочешь арендовать... для нас. А мы для тебя столько сделали,- укоризненно, неестественно миролюбиво говорил Мансур. Он впервые назвал её по имени, да ещё на мусульманский лад. Но Гуля на это не отреагировала, она продолжала сидеть, словно потеряла дар речи.- Ты же понимаешь, что ведёшь себя не хорошо? Ответь пожалуйста, не молчи,- уже резче заговорил чеченец.

- Да-да, понимаю...- словно очнулась Гуля.

- Ну, вот и хорошо,- почти ласково произнёс Мансур.- Теперь ты пойдёшь в Управу?

- Да... да, но не сегодня... Я не могу... мне надо немного успокоиться.

- Сегодня и не надо,- Мансур поднял руку и взглянул на блеснувшие золотом, явно очень дорогие часы,- сегодня уже поздно. Теперь из-за тебя нам придётся организовывать новую встречу, собирать всех нужных людей. Ай, яй яй, нехорошо получилось. Но мы добрые, мы тебя простим и даже не оштрафуем. Цени. И чтобы в следующий раз не получилось как сегодня, мы сами тебя отвезём. И не вздумай куда-нибудь свалить, или спрятаться - на дне моря найдём, и тебя и детей твоих. А ты ведь хочешь, чтобы твои дети выросли здоровыми, чтобы родили тебе внуков,- и опять дикий хохот Ахмета заполнил всё сознание Гули...

7

Только с утра следующего дня Гуля обрела способность действовать с присущей ей энергией. Фактически бросив магазин на Фатиму, она созвонилась с братом и тут же поехала к нему и всё без утайки рассказала. Брат буквально сгорбился за столом, за которым сидел. Он, вроде, сначала хотел отругать сестру, но взглянув на неё понял, что этого сейчас совсем не требуется.

- Что же делать будем... может подключить всех кого можно, собрать деньги и откупиться?- с отчаянием спросила Гуля.

Брат отрицательно покачал головой:

- От них в такой ситуации не откупишься. Им нужно это помещение, и чтобы оно числилось не за ними. Ты на крючке.

- Тогда выход один... соскочить с крючка - бежать,- решительно произнесла Гуля.

Брат минуты две-три сосредоточенно думал.

- Да, для тебя сейчас прежде всего надо детей отсюда вывезти, и как можно быстрее. В Баку вы будете в безопасности, там, слава Аллаху, не чеченцы хозяева, там они азербайджанскую семью тронуть не посмеют, иначе все их легальные и нелегальные госпиталя и базы в Азербайджане сразу позакрывают, Баку не Москва... Тебе надо срочно приготовиться к отъезду.

- Я... я уже. Вот я документы все тебе привезла, магазин на тебя переписала, у нотариуса только заверим и всё. Как стемнеет, подъезжай за нами, в аэропорт отвезёшь, билеты я уже заказала. Ты магазин продай как можно скорее и личные дела Азиза и Зули потом из школы забери и нам перешли,- Гуля говорила в общем спокойно, её глаза были сухи, все слёзы она выплакала ещё ночью, когда пришла к столь нелёгкому решению.

По пути назад хотелось завыть от нечеловеческой тоски. Столько лет, столько сил потрачено... и вот итог, всё напрасно. Потом тоска сменилась злостью... на этот проклятый город, на эту проклятую страну, на этих людей, их правителей, которые создали прорву оружия, тысячи ракет с ядерными боеголовками, танков, самолётов... Зачем всё это оружие, если оно не защищает их жён и детей, которые даже у себя дома не могут чувствовать себя настоящими хозяевами… не может защитить от обыкновенных бандитов, причём не столько от  своих, а в ещё большей степени от чужих. И вообще есть ли здесь вообще какие-то хозяева, какой-то закон. Но, слава Аллаху, уже завтра она будет на родине, и хоть там нельзя столько заработать, но там ясно кто хозяин, и хоть одна нация чувствует себя более или менее комфортно, её нация.

Гуля бежала в свою квартиру-общагу, готовиться к срочному отъезду, бежала мимо закрытой железной двери бывшего магазина тамбовцев, мимо калитки в школьном дворе... символов её побед... пирровых побед.

Content

Дьяков Виктор Елисеевич МЕНТАЛЬНАЯ НЕСОВМЕСТИМОСТЬ Сборник: рассказы, повести

ИЗ РОДА ВОЛКОДАВОВ

В УПРАВЕ

СМЕРТЬ ФИЛОСОФА

БИТАЯ СОБАКА

НЕОБЫЧНАЯ ИСПОВЕДЬ

НЕ ПРЕСТИЖНОЕ УБИЙСТВО

ЧУЖАЯ ПРАВДА

ИРРЕАЛЬНЫЙ МИР

ПИРРОВА ПОБЕДА