Елизавета Батмаз

Приговоренная к смерти. Выжить любой ценой

Предыстория

Я познакомилась с Анной уже довольно давно, мы часто встречались на занятиях в реабилитационном центре для людей, которые подверглись бытовому насилию в семье. Я уже много лет работаю там волонтером, но каждая история вновь и вновь поражает меня до глубины души. За каждой такой, казалось бы, типичной историей, искалеченная психика, судьба отдельно взятой женщины.

По данным последнего масштабного исследования, почти восемьдесят процентов опрошенных женщин из двадцати стран столкнулись хотя бы с одним из проявлений психологического насилия со стороны мужа.

Каждое седьмое убийство на Земле происходит внутри семей, и свыше сорока процентов из них — по вине мужчины. Кроме того, бытовое насилие, как это ни странно, больше всего распространено в развитых странах.

Мы много разговаривали с Анной. Ее история, с одной стороны, своеобразна, а с другой — совершенно обыденна.

Наши беседы были связаны не только с ее замужеством и последующими событиями, она рассказала мне и о своей жизни, такой, какой она ее запомнила.

Не стоит упрекать Анну в обрывочности ее историй — таковы свойства нашей памяти, она выхватывает из потока сознания самые важные воспоминания.

Сейчас Анне тридцать два, события, о которых пойдет речь в этой книге, произошли с нашей героиней почти пять лет назад — все это время молодая женщина пытается забыть свои переживания и научиться жить заново. Я рада, что благодаря родным и близким у нее это уже получается.

Быть может, кто-то, прочитав эту книгу, упрекнет нас в том, что она лишена художественной изящности, но мы ставили перед собой задачу рассказать честно, документально, ничего не утаивая, — все именно так, как рассказывала наша героиня.

К сожалению, домашнее насилие — это одна из самых тяжелых социальных проблем современного общества, поскольку выявить факт его существования подчас бывает непросто. Жертвы семейных драм избегают обращаться за помощью, стремясь спрятать семейные конфликты от глаз посторонних. Некоторые, наоборот, просят о помощи, но их никто не хочет слышать.

Домашнее насилие может выражаться в форме физического, психологического, сексуального или экономического воздействия на человека.

Эта проблема имеет гендерные признаки — чаще всего жертвами домашнего насилия становятся женщины.

Мы еще раз выражаем благодарность и уважение тем женщинам, которые нашли в себе силы рассказать о том, что с ними случилось, не побоялись изменить свою жизнь.

Отдельную благодарность я выражаю Анне, которая разрешила мне записать ее историю и попытаться помочь тем женщинам, которые еще раздумывают, стоит ли открыто говорить о проблемах в их семье.

* * *

Я прихожу в себя и слышу мерный писк какого-то прибора. Мне хочется глубоко вздохнуть, но попытка набрать побольше воздуха в легкие причиняет нестерпимую боль. Мне хочется пить, но я не помню, что нужно сделать для того, чтобы попросить воды. Хочу открыть глаза, посмотреть, что происходит вокруг, но мне и это не удается — они чем-то залеплены.

Пытаюсь поднять руку или ногу, но совсем их не чувствую.

Я отчаянно пытаюсь вспомнить, кто я, где нахожусь и что произошло, но меня постоянно сбивает этот противный писк, который никак не дает сосредоточиться на одной мысли.

Прислушиваюсь к себе — все тело болит и не подчиняется моим желаниям. Особенно сложно дышать, а еще нестерпимо болит в области живота. Стараюсь не думать об этом и отгоняю неприятные мысли.

Нужно успокоиться, сосредоточиться, тогда я пойму, что со мной произошло. Мое сознание затихает, и я стараюсь понять себя. Я слышу в себе стук, довольный слабый, но в тоже время равномерный и настойчивый. Он такой гулкий, что разносится по всему моему опустевшему телу. Мне требуется некоторое время, чтобы понять — так бьется мое сердце. Иногда, как будто чего-то испугавшись, оно затихает, вместе с ним прекращается внешний писк. Наверное, этот таинственный прибор каким-то образом следит за моим сердцем.

Почему-то мне становится страшно, я хочу крикнуть, чтобы эту писклявую машину выключили, мне больно, по почему-то никто этого не понимает, я не могу двинуться — пусть они вернут гибкость моим рукам и ногам, вернут мое зрение, уберут эту ноющую постоянную боль внизу живота, я не могу больше ее переносить.

Я не знаю, сколько я так лежу, но постоянно мы примиряемся с пищащим прибором, он больше не раздражает меня, наоборот, кажется, успокаивает, и я уношусь в какое-то ирреальное розовое пространство, плыву на покачивающемся облаке, до меня долетают порывы свежего ветерка, я спокойна и расслабленна.

Из этого состояния меня возвращают далекие, еле различимые голоса. Они нарушают мой покой, и мне это совсем не нравится, без них было так хорошо, а теперь они заставляют думать, какая-то мысль беспокойно мечется в моей голове, но я, как ни стараюсь, все никак не могу ухватить ее. Хочется обратно на облако, в розовую реальность, но голоса никак не дают мне вновь забыться.

Их всего три, два кажутся очень знакомыми, а один, бархатный баритон, я точно слышу в первый раз. Мне хочется понять, что обсуждают эти голоса, но сначала их разговор долетает до меня какими-то несвязными отрывками.

— Успокойтесь, Маргарита Васильевна, ей сейчас стало гораздо проще дышать, слышите, больше никаких хрипов, дыхание равномерное, — говорит незнакомый баритон.

— Я вам всю жизнь буду благодарна, что спасли ее, как же мы ее не уберегли, — всхлипывает знакомый женский голос.

— Успокойтесь, все позади, главное, что она жива, — звучит печальный мужской голос.

— Что же теперь будет, за что нам все это?! Она же такая добрая девочка была всю жизнь — слова никогда никому поперек не скажет, заботливая, отзывчивая. Я во всем виновата, всю жизнь ей испортила, она работала за пятерых, — причитает женщина.

— Успокойтесь, Маргарита Васильевна, я уверен, все образуется, мы же все вместе, мы поможем Анне справиться с горем, — успокаивает ее знакомый мужской голос.

— Да, сейчас вы должны быть с ней предельно внимательны, заботиться о ее состоянии, относиться с пониманием ко всем просьбам. Да уж, бедная девочка, — сочувственно произносит баритон.

— Как же она мучилась, на седьмом месяце такое пережить. Бедная моя, доченька…

Я чувствую, как в моей руке прикасается теплая ладонь. Я вздрагиваю: мама. Да, это она, моя мама стоит и плачет надо мной. Постепенно сознание и воспоминания начинают возвращаться ко мне.

— Она пошевелилась, — говорит мама. — Доктор, что это значит?

— Думаю, она начинает постепенно отходить от наркоза. Это хорошо, — говорит баритон, принадлежащий врачу.

— Что же мы ей скажем? Голос мамы звучит совсем тихо.

— Правду, конечно же, это тяжело, но, сами понимаете, мы не сможем ничего от нее утаить, — отвечает врач.

— Да, Маргарита Васильевна, нам придется сказать, что ребенок погиб при родах. Скрывать не имеет смысла, да это и невозможно. Но…я сам не знаю, как смириться с этим, я виноват, так виноват, зачем только я оставил ее одну? — сокрушается мужской голос.

— Глеб, — нерешительно говорит мама, — быть может, не стоит ей говорить, что она сама…ну… то, что она сама спровоцировала эти роды?

— А что мы ей скажем? — говорит Глеб.

— Что угодно, но только не это, она так мечтала о малыше, готовилась, моя бедная девочка, не понимаю, что на нее нашло.

— Я сам не знаю, кто мог подумать, что эти ее приступы агрессии станут проявляться все чаще во время беременности.

— Я думаю, что лучше не травмировать ее сознание, — вторит маме врач. — Достаточно того, что она узнает, что потеряла ребенка. Нам нужно еще выяснить причину неврозов, но мне тоже искренне жаль, Глеб что это произошло в твоей семье. Глядя на нее, не подумаешь, что эта тихая девушка на такое способна. Тем более порезать собственного мужа.

Я слышу громкий вздох мамы.

— Да нет, что вы, я ни в чем ее не виню. Я очень люблю Анну и никогда ее не брошу, слышите, никогда, — убитым голосом говорит Глеб.

— Ты не думал, что стоит показать ее психиатру, понятно, что у нас в городе его нет, но отвезти в Минск — у тебя же там много друзей, — аккуратно предлагает врач.

— Нет, — сухо отвечает Глеб, — я не стану этого делать. Если я рассажу им, что она наносит себе увечья, как кричала, что ненавидит ребенка, и сбросилась с лестницы, только чтобы его не рожать, они тут же поставят ей диагноз и отправят на принудительное лечение.

— Но она пырнула тебя ножом, — не унимается врач.

— Пырнула, — кажется, что Глеб негодует, — это всего лишь царапина. Послушай, Константин, я ее люблю, буду сам о ней заботиться, тем более, неужели ты хочешь причинить боль всей ее семье, а особенно маме? Нет, я обрел семью в лице этих людей, никогда их не предам. Не проси меня отвезти ее к психиатрам.

— Что же…

— Я прошу, забудь эту историю, я сам во всем разберусь, — тяжело вздыхает Глеб.

Слышу, как мама начинает громко плакать.

— Маргарита Васильевна, мы справимся, — пытается успокоить ее Глеб.

— Моя дочь не сумасшедшая, — громко и четко отвечает мама.

Ах, мамочка, любимая, если бы ты знала, насколько я не сумасшедшая. Но если бы я рискнула рассказать правду… даже боюсь представить, чтобы случилось. Он пригрозил мне, что если я начну жаловаться кому-нибудь, то он без промедления убьет этого человека. Я верю, что он может это сделать. Я не хочу, чтобы по моей вине пострадал еще один человек. На моих руках и так кровь, кровь моего нерожденного ребенка.

Глеб возненавидел нашего ребенка в тот самый момент, когда узнал о его существовании. Он тут же сказал, что он только мой, потому что я, скорее всего, его нагуляла. Он часто кричал, что это не его ребенок — ведь у него просто не может быть детей.

Сначала я думала, что он просто по ошибке думает, что бесплоден, хотела предложить сделать тесты, убеждала, что он был моим первым и единственным мужчиной, но мой муж перестал меня слышать.

Через какое-то время он пришел к выводу, что назовет ребенка своим только после того, как сделает анализ ДНК. Мне было ужасно обидно, но я молчала, согласившись и с этим. Не могу сказать, что первые месяцы беременности были очень спокойные, каждый день я видела недовольное лицо мужа, который с какой-то брезгливостью стал относиться к моему положению.

Я пыталась рассказывать ему об изменениях в организме, потому что в моем представлении все отцы с радостью ждут появления на свет первенца. Он не слушал, уходил из комнаты, из дому, долго где-то бродил, возвращался очень возбужденным и злым.

У меня стал расти живот, а Глеб изменился окончательно, он не давал мне общаться с родителями, утверждая, что это я избегаю встреч. Мама обижалась, но постепенно смирилась — вероятно, решила, что это причуды беременной дочери.

Он и до этого поднимал на меня руку, но я старалась даже не вспоминать об этих случаях. Как-то с утра я пошла готовить ему завтрак, но меня стало тошнить от запаха еды. Трудно описать всю степень негодования мужа, он орал, метался по комнате, а потом подбежал и со всей силы пнул меня в живот. Я совершенно не ожидала подобной реакции, поэтому, не удержав равновесия, упала на пол.

Но это был не единичный случай. Мужу очень понравилось щипать и пинать меня. На одном из осмотров врач спросила, откуда у меня столько синяков на руках. Муж не моргнув глазом рассказал о том, каким неожиданным событием стала для меня беременность, что я не могу принять того, что в моем организме происходят изменения, и несознательно пытаюсь отторгнуть новое.

Мне казалось, что врач не поверит, она же женщина, как может статься, что мать захочет избавиться от собственного ребенка? Но она поверила, как поверили все те, кому она пересказала эту чудовищную, на ее взгляд, историю.

Через пару дней Глеб пошутил, что врач хоть и женщина, но очень помогла ему, распустив слухи о чокнутой молодой жене бедного доктора, которая от скуки начинает чудить. Он сказал, что ему теперь даже не придется скрываться, и, верно, мои синяки, царапины и ссадины стали предметом открытых дискуссий, муж с гордостью показывал их всем желающим и, притворно вздыхая, рассказывал, что я сама изо дня в день пытаюсь нанести себе увечья, а он не успевает за мной следить.

Слухи быстро дошли до моих родителей. Моя бедная интеллигентная мама позвонила к нам в дом и сообщила о предстоящем визите. Конечно, Глеб успел подготовиться. Он в подробностях описал мне все, что сделает с моей семьей, если я посмею хотя бы открыть рот. Чтобы закрепить полученные знания, он пару раз больно ударил меня по лицу.

Когда в дом зашла мама, он развел руками и, картинно вздыхая, показал на меня, мол, смотрите, что она с собой сделала. Мама безгранично доверяла этому человеку. Я не могу его винить, потому что в нашем городе, где преступления совершались раз в десять лет, да и то это была кража звонка от велосипеда, проще было поверить в то, что я сошла с ума, чем признать, будто молодой врач из столицы избивает свою жену.

Чувствуя свою безнаказанность, Глеб, кажется, совсем расслабился, но через некоторое время, как мне показалось, совсем забыл о моей беременности. Но это было затишье перед самой настоящей бурей.

На двадцатой неделе беременности, он решил узнать пол ребенка. Я обрадовалась, потому что подумала, что наваждение прошло, Глеб примирился с мыслью об отцовстве и все у нас пойдет своим чередом. Но я горько ошибалась.

В ночь перед тем, как я должна была отправиться на осмотр, Глеб разбудил меня и прошипел в ухо:

— Молись, чтобы это был мальчик!

После этих слов я не могла уснуть всю ночь, я лежала ни жива ни мертва и с ужасом думала о завтрашнем дне. Я гладила живот, и мне казалось, что маленькое существо, которое находилось там, чувствует мой страх и тоже затаилось.

На следующий день Глеб с утра отправился со мной в больницу. Он терапевт — у него свои пациенты, поэтому на УЗИ я пошла одна. В кабине сидела та же женщина, что окрестила меня сумасшедшей.

Врач неодобрительно взглянула на меня, а я попыталась ей слегка улыбнуться. Видимо, улыбка моя получилась вымученная, потому что женщина участливо улыбнулась в ответ и предложила лечь на кушетку. Остальные события я плохо помню.

Я лежала и смотрела на черно-белый экран, на котором была сосредоточена моя жизнь.

— Так… так… так… очень хорошо, — повторяла врач. — Смотрите же, ручки, ножки, головка, так… так…

Мне становилась жутко от ее размеренного так.

— А сейчас посмотрим, кто у вас. Ну-ка, покажись… Интересно, сейчас увидим… ага, поздравляю, у вас девочка!

Эти слова заставили меня вздрогнуть.

— Что такое? Заболело где-то? — испугалась врач.

— Не говорите, я очень прошу, не говорите, что у меня девочка, — испуганно зашептала я.

— Как же не говорить, мамаша, если у вас девочка, — опешила врач.

— Я вас очень прошу, вы же женщина, не говорите, — просила я.

— Первый раз вижу беременную, которая вот так реагирует. Вы что, мальчика хотели, что ли? Так ничего, потом и мальчик будет. Ребенок — счастье в любом случае, — улыбнулась мне врач.

— Нет, нет, вы не понимаете, ему не говорите, Глебу, скажите, что не увидели, пожалуйста, я вас умоляю. — Кажется, я тогда схватила ее за руки и прижала к своей груди. — Защитите меня, не надо ему говорить.

Врач уже начала волноваться:

— Девочка, ты успокойся, сейчас придет свой муж, и мы все решим.

— Не говорите ему, прошу, я не знаю, что он хочет сделать с ребенком…

— А… я поняла, хотите мужу говорить сейчас, наедине сюрприз сделаете.

— Вообще не надо говорить, — шептала я.

В этот момент в дверях показался Глеб.

— Что такое, что мне не надо говорить? — тепло улыбаясь, спросил он.

— Да вот, наша будущая мамочка не хочет, чтобы Вы, Глеб Борисович, заранее узнали, что у Вас девочка будет. Поздравляю! — засмеялась врач.

— Алла Афанасьевна, это просто чудо, а не новость, — улыбнулся Глеб, но я видела, что его злые колючие глаза смотрят на меня. — Сегодня весь вечер будем отмечать.

Алла Афанасьевна, эта милая женщина, вновь убедила всех, кому успела рассказать, что у меня не в порядке с головой.

А мы с мужем отмечали. Каждый день. Ударами, щипками и пинками. Не знаю, чего он хотел добиться но постоянно, будто зачарованный повторял:

— Нужно избавиться от этой гадости, во что бы то ни стало. Я должен сделать так, чтобы в мир не пришла еще одна женщина. Какой позор…

Так он говорил о собственном ребенке.

Он терпел нас на протяжении еще двух месяцев.

А однажды, придя вечером домой, заявил — с него хватит. Не знаю, что на Глеба нашло в тот день, но он сказал, что сегодня, именно этим вечером, судьба этой заразы решится.

Как же я испугалась, кричала, звала на помощь, но от только снисходительно улыбался и говорил, что никто не прибежит, услышав крики сумасшедшей. Глеб все точно рассчитал, он как гончая загонял свою добычу с точным расчетом, зная, куда дорога приведет жертву.

Сначала я пряталась от него по комнатам, но он находил меня, тычками и пинками выгонял из комнат, кричал, чтобы я немедленно спустилась вниз. Материнский инстинкт шептал мне, что я ни в коем случае не должна этого делать, поэтому, собрав все силы, я в очередной раз убежала от мужа, спряталась в спальне и закрыла дверь на замок.

— Немедленно выходи, если хочешь, чтобы я оставил в живых тебя и твое отродье, — орал муж. Он бил кулаком в дверь, а я сидела в углу комнаты и боялась даже дышать.

— Глеб, пожалуйста, не трогай меня, я уйду к родителям, уеду из города, сделаю все что угодно, только прошу, не трогай нашего ребенка, — со слезами умоляла я.

— Заткнись, у меня нет никакого ребенка и никогда не будет. Ты настолько порочна, что не можешь даже родить мальчика. Если это был мальчик, я бы мог сражаться за его душу, а так нет, я совершу то, что предначертано!

— О чем ты говоришь, что предначертано, это твоя девочка, твой ребенок, за что ты хочешь убить ее?

— Ты сама знаешь ответы на эти вопросы, — сам не свой от ярости кричал мой муж.

Все пути к отступлению были отрезаны — я находилась на втором этаже, и если бы попыталась выбраться из окна, то точно не смогла бы спасти ребенка. За дверью бился муж.

Я схватила мобильный телефон, который лежал на тумбочке, и набрала номер мамы, после третьего гудка трубку взяли и я закричала:

— Мама, мамочка, пожалуйста, забери меня отсюда, он меня убьет!

— Аня, что случилось? — услышала я спокойный голос мамы.

— Мама, он хочет убить меня, — орала я. — Спаси меня.

— Тихо девочка, успокойся. Где Глеб? Дай ему трубку, что происходит?

Удары в дверь были все сильнее, видимо, муж пытался ее чем-то выломать.

Я попыталась спрятаться под кровать, руки дрожали, поэтому телефон выпал из рук и с громким стуком ударился об пол.

— Мама, — последний раз успела крикнуть я, когда дверь слетела с петель, и на пороге появился Глеб.

Он тут же схватил телефон.

— Алло, алло, Маргарита Васильевна, да, это я, — как ни в чем не бывало начал он. — Прибежал снизу, услышав ее крик, да, не знаю, что такое, сидит в углу комнаты, кричит, что я хочу ее убить. Не знаю, буду пытаться ее успокоить, возможно, дам ей успокоительное. Да, хорошо, перезвоню.

Я во все глаза смотрела на мужа. Мне казалось, что все это происходит не со мной. Может, я и на самом деле схожу с ума. Я никак не могла встать и старалась отползти из комнаты.

Глеб повернулся ко мне, и я поняла — спасения нет. Он начал надвигаться на меня.

— Я же сказал, чтобы ты не смела жаловаться, — отчеканивая каждое слово, начал он.

— Я больше никогда так не поступлю. — Мой голос дрожал.

— Конечно, — сказал он, и я увидела, как в его руке поблескивает лезвие большого кухонного ножа.

— Глеб, не надо, — взмолилась я и тут же почувствовала резкую боль, которая пронзила мой живот.

— Что, твое отродье чувствует, что время расплаты пришло? — дико сверкая глазами, спросил муж.

— Пожалуйста, не надо, я сделаю все, что ты хочешь, только не трогай малышку.

— Ты знаешь, чего я хочу, Анна…

— Нет, нет, прошу помоги мне, я не могу встать, давай поедем в больницу, — крикнула я.

— Конечно, мы поедем, только не так быстро, — ответил муж и сделал еще один шаг мне на встречу.

Мне было ужасно больно, но я не могла допустить, чтобы этот человек причинил вред моему ребенку, собравшись с силами, я встала, и бросилась прочь из комнаты, держась за живот. Мне нужно было добраться до лестницы, спуститься, добежать до двери, на улице я буду кричать и звать на помощь, мне обязательно помогут.

Я добралась до лестницы, еще немного — и я буду свободна.

— Твоя мать едет сюда, знай, даже если ты сейчас сбежишь, я ее убью. Мне все равно.

Я остановилась на верхней ступеньке лестницы.

— Хочешь, чтобы я убил ее, ее кровь будет на твоей совести, — услышала я голос за своей спиной. — Выбирай, мать или ребенок. Я даю тебе шанс, Анечка.

Я повернулась. Он стоял прямо за мной, кажется, я что-то хотела сказать, но он вдруг подался на меня и замахнулся ножом. Мне давно нужно привыкнуть к его неожиданным нападениям, но я оступилась, попыталась удержаться за перила, но он нанес мне сильный молниеносный удар по руке деревянной рукояткой ножа. От боли я разжала пальцы и покатилась с лестницы вниз.

Видимо, я потеряла сознание, потому что, когда пришла в себя, увидела, что он уже спустился с лестницы, стоит и смотрит на меня сверху вниз. На его губах играла мерзкая улыбка.

— Думала убежать? Не самое лучшее решение, любимая.

Он опустился передом мной на колени.

— Знаешь, а у тебя кровь, вот здесь, — он указал куда-то вниз живота. Я хотела посмотреть, но не могла даже пошевелиться от боли. — А знаешь, что самое интересно, твоя мамочка ведь не спешит тебе на помощь. Но ты не волнуйся, я позабочусь о тебе, все будет хорошо.

В тот момент мне показалось, что моя жизнь закончена.

— Ребенок…

— Да-да, думаю, с ним что-то случилось, дорогая, сейчас, подожди, мы поедем в больницу, но сначала я должен кое-что сделать. С этими словами муж вновь взял нож, вложил мне его в правую руку и, держа в своей, полоснул острием ножа по своей. — Какая ты неосторожная, хотела порезать меня, совсем сошла с ума, да?

— Глеб, что ты делаешь?

— Это ты что делаешь, — сказал муж, еще раз полоснув себя по руке, — Решила напасть на собственного мужа, а потом, когда не удалось, решила избавиться от ребенка и сбросилась с лестницы, так ведь?

Я не могла ответить ему ничего.

— Ну не волнуйся, сейчас я позвоню, и о нас позаботятся, любимая. — С этими словами Глеб наклонился и поцеловал меня в губы.

Потом он поднялся, вынул из кармана мобильный телефон и, немного подождав, заговорил:

— Маргарита Васильевна, скорее приезжайте, Аня хотела напасть на меня и упала с лестницы — не знаю, что мне делать. Скорее! — В его голосе звучала неподдельная тревога, я бы поверила, если бы в этот момент он не смотрел на меня и не улыбался.

Больше ничего не помню, потому что снова потеряла сознание.

Теперь трое: мой убийца, моя несчастная, ни о чем не подозревающая мать, и врач — решали мою судьбу.

Они могли сделать все что угодно — теперь мне было все равно. Человек, которого я когда-то полюбила, убил моего ребенка. Моя мать верила убийце, потому что у нее и мысли не могло возникнуть, что слова мужа — обычная ложь. Все в городе судачили о том, что я сошла с ума… или же нет, всегда была умалишенной, просто с момента беременности мое состояние ухудшилось.

Я не могла двинуться и произнести ни слова в свою защиту, находилась полностью во власти этих людей. Я бы предпочла, чтобы меня навсегда закрыли в сумасшедшем доме, чтобы больше не слышать этой лжи, клеветы и не видеть никого, кто сломал мою жизнь.

— Скажите, доктор, она нас слышит? — с болью в голосе спросила мама.

— Конечно. Поговорите с ней, — ответил врач.

Мама вновь подошла ко мне — я вновь почувствовала ее теплую ладонь на своей.

— Аня, слышишь, мы справимся, все будет хорошо. Ты помни, я тебя люблю и ни в чем не виню. Глеб с нами, он тебя любит и поможет нам. Мы тебя ни за что не оставим, солнышко мое. Поправляйся. Я тебя люблю, — прошептала мама.

Я почувствовала, что она отошла от меня, а в следующее мгновение услышала, как она спросила у врача:

— Ребенка точно нельзя было спасти, доктор?

— После падения начались преждевременные роды, к сожалению, ребенок оказался слишком слаб — это несовместимо с жизнью, — вздохнул врач.

— Что же, нам нужно с этим смириться, — ответила мама. — Глеб, поговоришь с ней? Я думаю, ей очень важно услышать твой голос.

Я физически чувствовала, как он подошел к моей кровати и склонился ко мне.

— Я рад, что ты жива, — горячо зашептал он.

Я услышала, как медицинский прибор запищал сильнее, сознание стало вновь покидать меня.

— Хорошо, что ребенка больше нет, потому что у меня на тебя другие планы, любимая, — тихо сказал муж.

В этот момент я перестала слышать успокаивающие, ритмичные удары сердца, а прибор просто взорвался в писке.

— У нее сейчас будет остановка сердца, немедленно все покиньте палату, — услышала я возглас врача-баритона перед тем, как погрузиться в спасительное небытие.

Позже я узнала, ребенок, которого я носила под сердцем, на самом деле был мальчик.

* * *

Я женщина, а женщина должна быть молчалива и услужлива. Главное ее предназначение — во всем повиноваться мужчине.

Глаза мои не должны подниматься, когда муж говорит со мной, а с языка никогда не сорвутся слова, которые будут противоречить мнению мужчины.

Женщины ленивые, тщеславные, коварные, жадные и лживые существа. Так считает мой супруг, и не устает каждый день доказывать правдивость своего суждения.

Женщина — это главное порождение темных сил, вместилище всевозможных пороков, искуситель, который толкает совершенное существо, мужчину, на необдуманные поступки, которые губят его добродетели.

Женщина от лукавого: она искушает, совращает мужчину, делает его рабом своих желаний и заставляет забыть самого себя. Ее льстивые речи, полные дурманящего сознание тумана, призваны запутать мужчину и отвратить его от истинного жизненного пути.

Тщеславие женщины заставляет мужчину вопреки собственному желанию стремиться к обогащению и забывать о духовной составляющей жизни.

Каждое слово женщины — ложь. Каждая мысль порочна. Если ты хочешь выжить — не верь ни единому слову той, что пленит твой разум, будь стойким и сильным в борьбе со злом, воплощенным на земле.

Каждая женщина от природы ленива, поэтому не желает выполнять свои домашние обязанности, предпочитая праздность и уныние.

Если ты видишь добродетельную женщину — не верь глазам своим. Перед тобой змея, которая, приняв облик человека, пытается пробраться в твой дом, в твою жизнь и, главное, захватить твою душу.

Женщина — это инкубатор, сосуд, в котором долгих девять месяцев находится порождение вашей греховной связи. Ребенок. Будь мужествен, когда коварная соблазнительница сообщит тебе, что в ней возникла новая жизнь. Только глупцы, еще не знающие, что это кара, искренне радуются известию о скором отцовстве. Будь внимателен и следи за всеми изменениями, которые происходят с этим греховным вместилищем новой жизни, чтобы успеть заметить зарождение в нем нового зла.

Ты должен быть сильным и смириться с предстоящей борьбой. Проклинай тот день, когда узнаешь, что на свет появится дочь: знай, схватка за ее душу проиграна. Если ты узнаешь, что женщина носит под сердцем сына, у тебя еще есть возможность вступить в борьбу за его жизнь.

Никогда не верь слезам женщины: они так же бессмысленны, как и ее существование в этом мире. Бойся пожалеть ту, которая заставляет тебя забывать все на свете, рождая в твоем теле страсть и желание. Не верь, не жалей и не слушай. Женщина — не человек, она воплощенный порок, одержимое создание.

Помни, каждый мужчина рождается, чтобы стать погонщиком стада развратных женских тел, и призван заставить искупить хотя бы одну бесстыдную женщину вину перед родом человеческим.

Главное чувство каждой женщины — похоть. Именно она движет ей, начиная с первого крика и заканчивая последним вздохом, который срывается с ее порочных губ. Каждый поцелуй женщины — ядовитый укус, в каждом объятии смертельная опасность, любое слово кристальная ложь.

Женщина — это животное, грязное, бездушное, злое, чванливое. Если ты оказался слаб, не смог противостоять женщине и позволил ей переступить порог своего дома, позаботься о других, постарайся огородить людей от ее тлетворного влияния.

Не жалей чудовище — относись к нему так же, как оно отнеслось бы к тебе, если бы ты был слаб и позволил ему проскользнуть в свою душу.

Не говори с ним и не пытайся указать светлый путь возрождения — помни, женская душа давно источает смердящий запах, от которого уже никуда не скрыться.

В этом мире мужчины давно попали под влияние мерзких особей, которые именую себя женщинами. Осталось так мало тех, кто берет на смелость постараться противостоять вселенскому злу. Если ты выходишь на тропу войны, знай, что коварства и хитрости женщины хватит для того, чтобы тебя сломить.

Единственная возможность противостоять этому дикому существу — изолировать его от общества, ослабить ежедневным указанием на исключительную порочность его существования, унизить и наглядно показать всю низменность ее происхождения и существования.

Не разрешай своей женщине общаться и вступать в беседы с ей подобными, чтобы не приумножать зло. Не давай возможности приблизиться к другим мужчинам, потому что ее коварства и лицемерия достаточно для того, чтобы оболгать тебя.

Не позволяй ей покидать дом, потому что она не должна разносить зло по миру.

За каждую провинность женщину нужно наказывать. Если она недостаточно усердно работает по дому, ты можешь показать, что руки ей не к чему. Бей ее по рукам ремнем, а если и этого окажется недостаточно, загоняй под ногти булавки. Боль отрезвляет.

Когда женщина не отличается расторопностью, это означает, что она несказанно ленива. Не верь в истории о том, что она больна, и наказывай по всей строгости, которая полагается в данном случае. Для наказания может подойти любая тяжелая вещь. Уличные ботинки, палка от швабры, ремень. Старайся не прикасаться к ней руками и не бить по лицу. Если она начинает просить прощения, умолять не трогать ее и ползает у тебя в ногах, это верный признак того, что она наконец начинает приходить в чувство и осознать всю низменность своей натуры. Для закрепления эффекта от наказания ты можешь еще несколько раз пнуть ее мерзкое тело, чтобы она надолго запомнила, как должна себя вести.

Если женщина слишком много ест, это очень плохо. Это мужчине, добытчику, нужно питаться три раза в день; женщина же, ведя бесполезное существование, лишь даром получает еду, поэтому старайся ограничивать ее во всем.

Часто женщины слишком много говорят: пытаются давать мужу советы или портят сыновей своими ядовитыми идеями, обрывают телефоны родственников и знакомых. Старайся избежать подобных ситуаций, опасайся злого языка своей жены и ограничивай ее общение с миром. Пустые слова не принесут тебе ничего, кроме разочарования, тревоги и лишних хлопот. В идеале женщина должна была быть вовсе лишена языка, но пока ты можешь лишь указывать ей на то, что язык — это один из главных рудиментов ее бесполезного тела. Надевай ей на язык бельевые прищепки, но внимательно относись к тому, чтобы в момент, когда он посинеет, успеть снять это полезное приспособление, чтобы не вызвать излишних подозрений у других.

Важно соблюдать простые правила поведения с женщиной в постели. Никогда не позволяй ей ни секунды доминировать над тобой, помни, что змея способна ужалить в любой момент. Тело каждой женщины создано для утех. Никогда не ходи к тем, что отдают его за деньги: они ничем не отличаются о той, которая ждет тебя дома. Хотя, скорее напротив, они честны — не скрывают своей жадности и порочности. Тело каждой женщины порочно. Избегай тех, которые отдавали его разным мужчинам, потому что они коварнее и опаснее прочих. Избирай ту, которая еще не знает о том, насколько мерзко его тело, но опасайся поверить, что твоя женщина чиста — в каждой от рождения сидит зерно порока.

Не разрешай ей думать, что благодаря своему телу и ощущениям, которые оно рождает в мужчине, женщина будет способна управлять тобой. Ты должен изо дня в день утверждать свое превосходство над ее слабой плотью. Не позволяй ей заглядываться на других мужчин, соблазнять своей красотой слабых и подвергать их своему влиянию. Ты должен заставить женщину думать о близости с мужчиной как о чем-то ужасном, противоестественном и болезненном, чтобы она и не смела помыслить уйти от тебя.

В течение дня каждая женщина совершает сотни маленьких провинностей, поэтому тебе стоит быть бдительным, чтобы неустанно указывать ей на них. В качестве наказания подойдут щипки и слова, которые способны унизить женщину и вновь заставить ее задуматься о своем неблагочестивом поведении в отношении супруга.

Самое главное, что должен сделать мужчина, — оградить семью женщины от ее тлетворного влияния. Запрещай ей часто встречаться с родителями и прочими родственниками, дабы избежать конфликтных ситуаций, которые могут возникнуть, когда твоя лживая жена решит оклеветать тебя и представит все твои благие намерения как попытку неоправданного физического или психологического воздействия на нее.

Каждая женщина по природе своей бесполезна. Она не может принести пользу обществу, в отличие от мужчины, но при этом безмерно корыстна и обожает деньги. Деньги твоей жене ни к чему. Выделяй их ровно столько, сколько ей может понадобиться для похода в магазин, но бойся оставлять ей крупные суммы, потому что никогда не знаешь, что она может задумать.

Опасайся того, что лживая женщина может начать манипулировать другими людьми и настраивать их против тебя, ограничивай ее свободу любыми средствами.

Не бей или старайся не бить женщину по лицу, потому что она обязательно использует оставшиеся следы, чтобы привлечь к себе внимание общества. Помни, твоя борьба с врагом должна быть скрытой, потому что не все сразу поймут всю важность твоих деяний и, испугавшись, могут не позволить тебе продолжить твою миссию.

Никто и никогда не сможет обвинить мужчину в том, что он собственноручно избавил мир от одной порочной сущности, которую именуют женщина.

Сложная задача, которую предстоит решить тому, кто вступил на тропу борьбы со злом, — доказать вместилищу пороков, что оно не имеет никакого права находиться в этом мире. Он должен заставить женщину ощутить всю никчемность своей натуры, указать на тот вред, который она несет этому миру, представить неопровержимые доказательства бессмысленности ее жизни и призвать к тому, чтобы она унесла пороки с собой, вернувшись туда, откуда пришла. Женщине нет места на земле.

Обязанность каждого мужчины — спасти мир хотя бы от одной из женщин. Но не все мужчины сильны духом так, как мой муж. Они поддаются женскому очарованию, пропитываются ядом, который источают прекрасные уста, забывают о своем предназначении и погружаются в пучину соблазнов и паутину желаний, которую так искусно плетут женщины.

Мой муж исключение, он еще в юности понял свое предназначение, и с тех пор неустанно исполняет свой кармический долг. Женщина для него — мешок костей, неразумное животное, которое кто-то наделил разнообразными пороками. Он чувствует себя воином света, который с риском для жизни спасает мир от появившихся в нем чудовищ.

Кто я? Я не человек, это уж точно. Не животное, потому что даже в бродячих собак не каждый день кидают камни озлобленные прохожие. Я — самое страшное, что случалось в жизни моего мужа, я яд, отравивший его, я демон, который изо дня в день преследует супруга в его мирном существовании. Я тень, которая упала на его солнце, его кошмар, мучения, боль, наслаждение, пороки, страхи, наваждение. Я — его главная цель.

Иногда, когда он, полный трепетного страха, невидящим взглядом смотрит на меня после очередных побоев, мне кажется, что это в последний раз, потому что после он как будто приходит в себя, начинает просить прощения, целует мои руки, ноги, ссадины, синяки, утирает кровь. Мне хочется верить, что еще не все потеряно и он никогда больше так со мной не поступит.

Но моя вера уже давно не столь сильна — просветления в его сознании бывают все реже. Теперь, после каждого нового припадка, который сопровождается моим избиением, он вполне осознанно подходит и пинает меня, лежащую на полу и утопающую в собственных слезах и крови.

Кажется, что порой лучше не думать о том, что со мной происходит. Я уже знаю этот взгляд, бессмысленный, но при этом жуткий, как у дикого животного, которое жаждет крови, я узнаю этот звериный оскал, который появляется на его лице, я знаю, что этот вечер, утро, день пройдет так же, как и множество предыдущий. Мой муж, пышуший злобой и негодованием, начнет с рассказа о моих пороках и своих страданиях, станет детально объяснять мне, в чем я провинилась на этот раз, а затем начнется этап наказаний, который, кажется, доставляет ему неимоверное наслаждение. Это экстатический восторг, который возникает у моего мужа всякий раз, когда он видит кровь на моем теле, пугает меня гораздо больше, чем все самые страшные наказания, которым он меня подвергает. Это темное начало носит определенно сексуальный характер, его возбуждает моя беззащитность перед его унижениями, попреками и ударами, которыми он щедро, каждый день меня награждает.

Раньше я пыталась сопротивляться, говорить с ним, но это было еще хуже, чем молча сносить наказания. За любое противоречие он наказывает меня еще строже. Когда-то я хотела рассказать родителям о том, что происходит, но он пригрозил, что убьет всю мою семью.

Я разносчик инфекции. Не знаю какой, но он каждый раз говорит, что женщина — главная дрянь, которую может попробовать мужчина.

Мне часто хочется забыться. Пару раз, когда его не было дома, я находила бутылки с виски и выпивала все до капли, в надежде на то, что мне удастся не думать о происходящем. Он находил меня в бесчувственном состоянии и каждый раз клал в ванну, наполненную ледяной водой. Как только я приходила в сознание, он начинал читать мне лекцию о том, что я незаметно становлюсь алкоголичкой. Я пыталась возражать, и на смену елейным увещеваниям приходили щипки и тумаки, в перерывах между которыми муж твердил, что, если уж мне так надоела жизнь, есть шанс навсегда прекратить этот цирк.

Самое унизительное — это когда в нем срабатывают инстинкты. Не желание, нет, именно инстинкты. Он говорит о том, что я похотлива и продажна, но, по-моему, это выдуманный предлог, который вызывает в нем дополнительную волну возбуждения. Вряд ли можно называть такими словами женщину, у которой ты был первым и единственным, но моему супругу все равно. Мне часто кажется, что я кукла, с которой забавляется неумелый подросток. Еще я думаю, что мои чувства давно атрофировались, я просто лежу и стараюсь не думать о том, что происходит. Раньше я чувствовала себя грязной, мне было мерзко смотреть на себя в зеркало, я была хуже земли под ногами самого страшного грешника. Я знаю, каждым своим действием он добивался именно таких мыслей, он жаждал, потому что только такое отношение женщины к себе может породить в ней мысли, которых он с вожделением ждал.

Ему безумно нравилось издеваться надо мной, делать то, на что я от природа была неспособна. Порой, он доказывал уже даже не мне, а себе, что развратнее женщины нет ни одного существа.

Главное мое чувство — это апатия. Я уже давно не ощущаю телесной и душевной боли, раньше я страдала, рыдала ночами, впившись зубами в подушку, но теперь мне все равно. Моя душа одинока, обезображена и отторгнута.

Когда он учил и наказывал меня, то следовал неведомым указаниям, планам, которые появлялись в его спутанном сознании. Сначала мне казалось, что его мысли — это чистый бред, абсурд, которое рождает его странное воображение, но вскоре обрывочные идем стали вполне понятны для меня, и кусочки головоломки сложились для меня в единую картину того, что ждало меня впереди. Унижение, избиения, наставления носили вовсе не обрывочный, разорванный характер — они представляли собой целую систему воздействия на человека с одной-единственной целью — заставить женщину желать собственной смерти.

Но я была глупа и недооценила изобретательности супруга. Если бы он хотел просто лишить меня жизни, то смог бы сделать это тысячей разнообразных способов, я думаю, даже так, чтобы никто не узнал, как это произошло. Я отдаю должное изобретательности и коварности этого мужчины.

Но нет, ему не нужна была моя моментальная смерть, он жаждал видеть мои ежедневные, ежечасные страдания и, казалось, был искренне уверен, что через них моя душа придет к искуплению своих пороков.

Не скоро я поняла, что буду терпеть все новые, более изощренные унижения ровно столько, сколько хватит моих сил. Его лишь забавляли мои стоны, крики и слабые попытки отбиваться от новой череды избиений.

Моральное и нравственное насилие были нужны этому человеку, чтобы сломить мое духовное сопротивление ему, потому что физически я была истощена практически полностью и никак не могла ответить на его действия.

Понимание ужасной действительности пришло ко мне после одного из «уроков», как он называл систему своего воспитания. Действительно, ему бы могли аплодировать лучшие умы педагогической мысли: в наших ежедневных занятиях была теоретическая, практическая часть, выводы по итогам объяснения нового материала, домашнее задание и даже повторение пройденного.

Как-то раз, в очередном приступе гнева он начал свою речь с того, что каждая женщина должна подчиняться своему мужу беспрекословно. Это единственное, что позволяет ее проклятой душе заслужить хоть какое-то прощение, — выполнять все, что ей прикажут. В тот вечер он приказывал слишком много всего, ему нравилось коротенькие задачки, например колоть все мое тело кактусом, заставлять нюхать краску, поджигать и быстро тушить мои волосы, заявляя, что именно так мерзко пахнет моя никчемная душа. Интересная забава — пытаться вырвать ноготь плоскогубцами. Изобретательно, не правда ли?

Одним из его любимых занятий было доказать мне, кто здесь хозяин. Было много разных способов; главный — он позволял мне слизать грязь с его ног. Потом он начинал истошно кричать, что я недостойна даже этого — мой удел лизать подошвы его уличной обуви. Немедленно он привел в исполнение и это свой тезис.

В это же день он много курил и пожелал, чтобы я на время стала его пепельницей. Он методично тушил об меня свои сигареты и потом заставляя жевать окурки, потому что производство должно было быть безотходным. Меня тошнило, но ему было все равно, правда, один раз он заметил, что, если хоть что-нибудь попадет ему на ботинки, он заставит меня все вылизать дочиста.

Я животное, поэтому не имею права ходить на двух ногах и обязана передвигаться на четвереньках. Особое наслаждение ему доставляет пинать меня в это время сзади, подобно погонщику бить ремнем по спине.

Еще ему нравится заставлять меня садиться на стул и вытягивать ноги, тогда он брал палку и начинал бить по ним — так он демонстрировал, что при желании я все равно не смогу от него сбежать.

Нравится мужу и царапать меня ножом, но не так, чтобы появлялись открытые большие раны, а с расчетом, что из пореза будет сочиться кровь, но ее нельзя останавливать. Вид крови, видимо, завораживает.

Бьет меня он тоже своеобразно — по лицу практически никогда: боится, что могут увидеть люди, тогда придется объяснять, что произошло, а это лишние хлопоты. Но в этот раз он хотел получить всю гамму удовольствий, поэтому дал десятка два пощечин, грубо, с оттяжкой, как это умеют только мужчины.

Интересно, что ему не давали покоя мои глаза. Он говорил, что в них отражается вся моя дьявольская сущность. Боюсь, что уже не смогу согласиться с классиком, предположившим, будто глаза — зеркало души. Быть может, глаза это действительно зеркало, в моих он определенно видел себя.

Любимое занятие мужа — щипать меня. У него это называется «гусь», и все потому, что происходит это с вывертом, так чтобы кожа действительно пострадала. Таким образом он щипает мои руки и грудь — больно, так, чтобы искры из глаз.

Нравится ему душить меня, правда, понарошку — никогда не доведет начатого до конца. Привязывает мои руки и ноги кровати, чтобы я даже не думала противиться ему, и накрывает одной ладонью мой рот, второй рукой зажимает нос. Раньше я могла терпеть не более двадцати секунд — он понимал, что я начинаю задыхаться, бесился и орал, что у меня нетренированные легкие, но был вынужден отпускать, потому что очень боялся предсказуемой развязки. Постепенно, благодаря этим «тренировкам», мне удавалось терпеть все дольше и дольше.

Конечно, ему нравится меня бить, но муж считает, что хорошая порка невозможна, если я буду одета. Он заставляет меня раздеваться, а потом бесчинствует — в ход идет палка или ремень. Нравится ему таскать меня за волосы из комнаты в комнату, тогда я, по его мнению, выполняю функцию половой тряпки.

Еще он говорит о том, что, несмотря на мою гнилую натуру, я все же, в отличие от большинства женщин, никогда не стану ему изменять. Он докажет мне, что женское тело ничего не стоит, потому что оно грязное от рождения. Он любит бесчинствовать и повторять, что он совершает все во благо человечества, спасая других мужчин от меня, что ему можно только посочувствовать.

Любимое развлечение — накрывать мое лицо подушкой или тканью, все зависит от степени ненависти, которую он испытывает ко мне в данный момент, — муж говорит, что ему противно смотреть на мое лицо. Иногда он говорит, что с удовольствием бы вырезал мне все половые органы, но это только его мечты — к сожалению, они противоречат дидактическим указаниям, которые существуют в его голове.

Любит он устраивать для меня романтические ужины — это когда мне предоставляется возможность съесть немного уличной земли вперемешку с плевками и окурками, которую он приносит с улицы. Да, мой муж — эстет.

Иногда он дает мне какие-то лекарства, снотворное, потому что я могу проспать целый день. Не знаю, зачем он делает это все, но для меня это своего рода передышка, затишье перед новым сражениям. Эти паузы дают мне возможность хоть немного снизить психологическое напряжение, которому я подвергаюсь изо дня в день. Правда, после того, как я прихожу в себя, мир кажется еще более мрачным, у меня нет сил и желания продолжать бороться, мне хочется, чтобы все побыстрее закончилось и меня наконец навсегда поглотила тишина.

Мне кажется, что я больше не смогу бороться. Я так устала — эта нравственная и физическая апатия поглотили меня целиком. Я уже не помню, кто я и где нахожусь, сколько лет продолжается мое «воспитание», я не помню, почему все это началось, но очень хочу, чтобы побыстрее закончилось.

Иногда в моем создании всплывают картины прошлого. Мама, отец, брат, сестры… Я вспоминаю бабушку, которая мне так часто и по-доброму улыбалась, мужчину, высокого, темноволосого, кареглазого, в которого когда-то влюбилась. Но я не уверена, что все это на самом деле было со мной, воспоминания быстро утекают, как песок сквозь пальцы, я пытаюсь поймать их в своем сознании, остановить хотя бы на одном, но мне это не удается. В голове пульсирует единственная мысль — я должна сдаться, тогда все это непременно закончится.

У меня нет сил думать, вспоминать, верить и надеяться. Я бесконечно устала от жизни. Мне нужны свет, покой и тишина, а я еще я знаю человека, который способен помочь мне уйти.

Я вновь обретаю создание и понимаю, что сижу в углу спальни, которая давно стала для меня камерой пыток. Его нигде нет, но я и без того чувствую это всевидящее око, которое непрестанно следит за каждым моим неверным движением, ловит каждый вздох. Раньше я бы с радостью провела несколько минут, чтобы не видеть его и не слышать звуки этого стального голоса, но сейчас он нужен мне, как никогда. Если его нет в доме, я буду кричать, звать его, так громко, как смогу, потому что мне нужно, чтобы он пришел и как можно быстрее развязал путы моего бренного существования.

Я начинаю кричать и звать его, но не скоро понимаю, что все это происходит в моей голове, на самом же деле из моего горла не доносится ни единого более-менее похожего на слова звука. Мне больно глотать, я слышу только булькающие звуки, которые рождаются в горле, но не могу даже разлепить ссохшиеся губы.

Не знаю, сколько времени мне потребовалось для того, чтобы произнести первое слово, но наконец мои легкие наполняются воздухом, и я совсем тихо, а потом все громче и громче начинаю хрипеть имя, которое так давно не срывалось с моих губ:

— Глеб…. Глеб… Глеб…

Я слышу движение в глубине дома, но мне кажется, что, если сейчас замолчу, он потеряет путеводную ниточку и не сможет найти меня, поэтому продолжаю звать что есть силы:

— Глеб… Глеб….пожалуйста.

У меня не хватает силы, звуки собственного голоса лишают меня равновесия, и я тихо сползаю по стенке вниз и лежу на полу, приняв позу эмбриона.

Глеб, мой муж, появляется на пороге комнаты:

— Что, проснулась. Что-то в этот раз ты слишком долго спала, пожалуй, придется снизить дозу лекарств.

— Глеб…

— Что ты там такое сипишь, я тебя не понимаю. Совсем уже превратилась в животное, не можешь связать и пары слов. Как же мне все это надоело… — Он подходит ко мне, поднимает мое лицо носком ботинка. — Ну что у тебя случилось на этот раз? Чего тебе еще недостает?

Я смотрю на него снизу вверх, сейчас он выглядит обычно, точнее не так, на нем маска, которую он обычно примеряет, когда собирается отправиться на работу в больницу. Я понимаю, что, видимо, сейчас уже утро.

Я хочу произнести просьбу, но у меня нет на это сил — комната плывет перед глазами, нужно срочно сказать ему о том, что я хочу, пока еще существует ощущение реальности. Я пытаюсь облизнуть пересохшие губы и начать снова говорить, но вместо этого вновь слышу лишь клекот, который доносится откуда-то изнутри меня.

— Животное, — презрительно говорит муж и презрительно отталкивает мою голову.

Он обтирает носок ботинка об меня и, как видно, собирается уйти. Мне страшно, я не могу этого допустить, поэтому кое-как поднимаю голову и сиплю ему вслед:

— Убей…

— Что? — Он останавливается и разворачивается ко мне всем корпусом. — Что ты сказала?

— Убей…

— Повтори. — Он явно заинтересован, садится на корточки подле меня и даже наклоняется ближе.

— Убей… пожалуйста…

— Что? Что ты там говоришь? Громче, дорогая! — Его лицо освещает радостная улыбка.

— Пожалуйста, Глеб…

— Я не понимаю, что ты там сипишь, громче. Говори четко, или я сейчас уйду, — Он явно издевается надо мной.

Он делает вид, что поднимается, я, собрав силы, хватаю его рукой за брючину, но от тут же сбрасывает ее, отскочив в сторону, словно я прокаженная:

— Ты снова слишком многое стала себя позволять. Неужели ты не усвоила вчерашний урок как следует? Мне стоит сегодня продолжить?

— Нет… пожалуйста…

— Что ты хочешь от меня? Я понимаю, что тебе нечем заняться, но мне нужно идти на работу, ты же смеешь меня задерживать. Но я сегодня добрый, поэтому последний раз спрашиваю: что тебе нужно от меня?

Я пытаюсь выхватить ту самую мысль, которая подобно стреле пронзила мое сознание, и наконец нахожу ее, пульсирующую и забившуюся в самый уголок моего мозга. Я смотрю на него снизу вверх и достаточно четко и громко произношу:

— Убей меня.

Кажется Глеб не ожидал такой просьбы, он настороженно и внимательно смотрит на меня, как будто пытаясь понять, что происходит. Я вижу кривую ухмылку, которая пробегает по его лицу.

— Как скажешь, дорогая, — улыбается он мне.

Я не могу поверить, мне страшно и одновременно радостно — неужели он избавит меня от всех мучений? Мне ничего не нужно и никого не жаль. Моя семья и мои родители кажутся мне эфемерными созданиями, плодом моего изможденного воображения. Мне не жаль своей бренной оболочки, просто не хочу, чтобы ее снова истязали. В эту самую минуту я готова простить Глебу все те мучения, которым он меня подвергал. Я бесконечно благодарна своему мучителю, который сейчас, благодаря своему минутному желанию, позволит мне наконец ощутить покой.

Муж отходит куда-то в глубь комнаты и начинает отодвигать ящики комода.

— Где-то здесь, в каком-то из этих ящиков… Так, сейчас, потерпи, родная, я найду, как тебе помочь.

Я слежу за действиями мужа и никак не могу понять, что он пытается найти. Через некоторое время он поворачивается ко мне, и я вижу в его руках красную атласную ленточку.

— Узнаешь? Сейчас ближе поднесу, — говорит он мне.

Как я могу не узнать красную ленточку, тот символ нашей любви, такой далекой, что я не знаю, была ли она на самом деле. Та лента, которая была на мне в день знакомства с Глебом. Сейчас она, подобно ядовитой змее, извивается в его руках, но я жду ее с нетерпением.

Глеб садится передо мной на колени, кажется, он забыл о своем пренебрежительном отношении ко мне и всецело занят своими мыслями.

— Сейчас, сейчас, любимая, я помогу тебе, подожди….

Я смотрю на Глеба, но плохо вижу его, потому что в моих глазах стоят слезы, слезы благодарности за то, что он сейчас решит мою судьбу. Когда он обвивает мою шею красной лентой и начинает ее затягивать, я не боюсь, мне даже кажется, что я совершенно спокойна, стараюсь расслабиться и не думать ни о чем, потому что скоро все закончится — впереди только тишина и свет.

Я затихаю и жду: развязка близка. Я чувствую, как лента все сильнее сдавливает мою шею, мне уже трудно дышать, никак не могу сконцентрироваться, еще немного, сейчас он надавит немного сильнее — и все будет кончено. Но муж почему-то медлит… Давление на шею уже не ощущается, я со стоном открываю глаза и вижу перекошенное лицо Глеба, который с ненавистью смотрит на меня.

— Захочешь сдохнуть, сама все сделаешь, — вдруг выплевывает он мне в лицо страшные слова.

Муж поднимается, разворачивается и уходит их комнаты.

Я лежу на полу, на мне красная ленточка…

Так вот чего он добивается, он никогда не убьет меня сам, все пытки унижают меня, но ни одна не способна на самом деле лишить жизни.

Он ждет, ждет, когда я настолько возненавижу себя, что решу лишить себя жизни самостоятельно.

Чувствую, как комок тошноты подступает в горлу, я сжимаюсь, слезы душат меня.

Вдруг в комнату заглядывает Глеб:

— Да, и к вечеру приведи себя в порядок, не хватало еще позориться перед людьми.

С этими словами он уходит, и входная дверь громко хлопает.

Я лежу и не смею пошевелиться. Меня пронзает острая боль, не от побоев, нет, просто я вновь способна чувствовать ее, боль душевную. Я живая, я человек, я не позволю ему и дальше меня унижать, я сделаю все, чтобы выживать…

Мне хочется плакать, но слез больше нет, я катаюсь по полу, меня бьет дрожь, которая переходит в судорогу, не могу остановиться, она пробирает меня с ног до головы. В горле клокочет, я задыхаюсь, и, когда мне удается вдохнуть немного воздуха, мой хрип переходит в крик, жуткий стон раненого животного.

Мне страшно. Очень страшно. Но даю себе слово — я выживу.

Отрывки из разговоров с Анной

Меня зовут Анна, я родилась и жила в маленьком белорусском городке, таком незаметном, что и название его, кажется, не стоило бы наносить на карту. Две школы, два садика, больница, главная улица, в конце которой стоит Дом культуры да возвышается памятник вождю народа. Почти все в городе друг с другом знакомы, любой встреченный на улице человек — твой сосед, учитель, врач, одноклассник, родственник. О таких местечках обычно говорят — поселок городского типа, то есть ни туда и ни сюда. Да и жизнь здесь соответствующая. Вот рождаешься ты в таком городе, а что дальше? Пошел в сад, закончил школу. Если повезло — поехал в областной центр учиться в колледж, ну, или отправился искать работу. Нет, конечно, у нас были «летуны» — так мы называли тех, кому удалось вырваться, уехать в большой город, получить хорошую работу и даже закончить институт. О таких говорили как о настоящих героях, ставили в пример малышам, да только никогда их никто толком не видел, потому что кто же захочет в здравом уме и твердой памяти вернуться обратно в наше захолустье!

Но, как говорится, земля слухами полнится, поэтому с детства я с восторгом слушала истории о маминой сестре, тете Агате, которая уехала жить в Минск, окончила педагогический университет, затем аспирантуру и стала ученым. Правда, с тех пор прошло много лет, а тетя так ни разу и не навестила малую родину, зато с похвальным постоянством, два раза в год, на Рождество и мамин день рождения, отправляла нам поздравительные открытки.

Я помню себя начиная лет с трех. Во-первых, запомнилась мне бабушка, точнее, ее теплые руки, которые пахли чем-то щемяще родным, — как я любила уткнуться лицом в бабушкины ладони и наслаждаться ощущением умиротворенности, которое дарили мне ее мягкие теплые руки. Каждое наше утро начиналась с того, что бабушка вставала и громко и деловито начинала постукивать кастрюлями на кухне — она готовила мне самую чудесную в мире кашу. Если многие дети кричат, выражая недовольство, и плюются своим завтраком в потолок, то у нас с бабулей таких разногласий никогда не возникало — я ничего и не знала о противных комочках, которые бывают в каше. А еще бабуля рассказывала мне удивительные истории, которые, как я теперь понимаю, она придумывала сама, и пела старинные народные песни и чудесные романсы, а иногда даже развлекала меня тем, что распевала частушки, подыгрывая себе на аккордеоне. Моя бабушка когда-то была учителем музыки. Мы каждый день ходили с ней гулять, она качала меня на качелях, помогала построить необычные замки из песка в песочнице, объясняла, как называются растения, которые я находила во время прогулки, и могла с легкостью определить, что за птица сидит на ветке. Моя бабушка обладала тайным знанием — она умела вязать. Я могла сидеть и часами наблюдать за движением ее спиц, когда она вязала мне шарфики, носки и даже свитера с красивыми узорами. Мне казалось, что бабушка — настоящая волшебница, благодаря заклинаниям которой рождаются неповторимые узоры на моих любимых вещах. Еще одно воспоминание, связанное с бабушкой, — это ее пироги: ничего вкуснее я никогда больше не пробовала. Нежное тесто, разнообразные начинки и та любовь, с которой она пекла свои булочки, делали ее выпечку самой вкусной на свете.

Бабушка не любила, когда я плакала, помню, она подходила, садилась передо мной и спрашивала, что случилось. Я начинала жаловаться на то, что не посмотрела любимый мультик, сломала карандаш и еще на тысячу разных мелочей. Бабушка качала головой и говорила, что все это неважно, ведь мультфильм еще раз покажут, а карандаш можно снова заточить, да и остальные мои огорчения не стоят ни одной слезинки. Нужно уметь стойко принимать все сюрпризы судьбы и уметь им противостоять, говорила она. А еще нельзя роптать на жизнь, то, как мы живем, напрямую зависит от нас. Не всем достается богатая жизнь, не все купаются в роскоши, но только от желания человека зависит, захочет ли он честно и достойно прожить, чтобы потом ему не было мучительно жаль потерянного времени и зря растраченной жизни, или же он ежедневно будет грустить, потому что в его судьбе все пошло не так, как планировалось.

Я была слишком маленькая и не понимала значения бабушкиных слов полностью, но очень быстро сообразила, что всегда нужно действовать. Если ты что-то сделал не так, всегда нужно постараться исправить содеянное; если чем-то недоволен, изменить свою жизнь к лучшему; а если кто-то не со зла тебя обидел, дать шанс искупить свою вину.

Сейчас мне кажется, что, если бы у нас с бабушкой было бы больше времени, она смогла бы еще многому меня научить, и мне было бы проще вступать во взрослую жизнь.

Но мое беззаботное детство в окружении облака бабушкиной любви быстро закончилось, потому что однажды утром она не смогла встать с постели, чтобы пойти приготовить мне кашу, а потом к нам пришла угрюмая женщина-врач, хмуро взглянула на нас и поинтересовалась, как давно бабушка себя плохо чувствовала. Разволновавшаяся мама смогла только развести руками, она никогда не замечала, что бабушка плохо себя чувствует, она всегда казалась очень довольной, бодрой и никогда не жаловалась на здоровье. Вздохнув, врач начала что-то назидательно рассказывать маме о трудной жизни бабушки и о лекарствах, которые необходимо будет купить и принимать. Еще она говорила, что нельзя было заставлять бабулю сидеть со мной, что для этого существует детский сад, что мама родила и оставила меня на попечение бабушки, хотя сама должна была заботиться обо мне. Женщина очень неодобрительно смотрела на маму, а потом перевела взгляд на меня, вжавшуюся в кресло, зло блеснув очками в тонкой оправе. Потом еще раз вздохнула, выписала рецепт, попрощалась и быстро ушла, оставив маму в слезах. Как я уже говорила, в нашем городе все всё знали друг о друге.

Бабушка запомнилась мне такой, какой я и теперь вижу ее на фотографиях. Высокая женщина, с волосами, забранными в пучок, всегда собранная, подтянутая, с хорошей фигурой, в темной юбке и светлой блузке, поверх которых обычно был надет фартук с изображением огромного петуха. Бабушка шутя, говорила, что это и есть Петушок — Золотой гребешок из детской сказки. Но я верила, я и сейчас верю. Мне рассказывали, что у нее была тяжелая жизнь, но я знаю, что она не смогла сломить силу духа моей бабушки. Я вновь и вновь убеждаюсь в этом, вспоминая ее наставления и голубые глаза, глубокие мудрые, серьезные, но при этом бесконечно живые, с искорками задора и океаном доброты, которым и была она сама. Просто потому, что моя бабушка была настоящей волшебницей.

Я рассказываю о бабушке много, ведь в определенный момент жизни она была для меня всем — я начинала и заканчивала свой день вместе с ней, мне больше никто не был нужен, она была моим ориентиром, солнцем, звездами, целой Вселенной. Когда бабушки не стало, в моем сознании появилась мама. Она стала уделять мне много времени, конечно, я не хочу сказать, что до этого она не принимала никакого участия в моей жизни, это было бы неправдой. Просто она очень много работала, чтобы прокормить нас троих. Мама была библиотекарем. Наверное, не стоит говорить о том, что значит работать в библиотеке захудалого городишки на самой непопулярной в мире должности, а также о том, каков был ее доход. Поэтому мама справлялась как могла и очень часто бралась за разного рода подработки. Считайте, по второй своей специальности мама была швеей. Она шила платьишки для маленьких девочек и костюмчики для мальчиков, бралась за свадебные платья и повседневные костюмы — ее называли мастерицей на все руки. Еще мама прекрасно вязала, но, в отличие от бабушки, она творила вещи на продажу и иногда расшивала бисером подушки для тех, кто в нашем городке считался богатым и, как это обычно бывает, предпочитал мещанскую роскошь, главное правило которой гласило: чем больше всякого рода рюшечек, вышивок и прочих творений ручной работы, тем шикарнее и богаче.

Все было бы хорошо, и, наверное, подработки приносили бы больше практической пользы, если бы у нас был большой город, у нас же все делалось по-дружески, по-приятельски, по-родственному, поэтому, как я теперь понимаю, маме платили обычно лишь половину адекватной работе суммы, а иногда и вовсе заменяли денежное вознаграждение продуктовым.

Мне кажется, что моя мама очень красивая. Когда я была маленькой, мне казалось, что она зачарованная принцесса, которая оказалась в наших с бабушкой владениях. Невысокого роста, как и бабушка, голубоглазая, с иссиня-черными волнистыми волосами, ниспадающими до плеч, фарфоровой кожей и чувственными, слегка припухлыми губами, моя мама могла бы украсить обложки журналов или стать известной актрисой, но всю жизнь провела, подшивая чужие платья и перекладывая пыльные томики на полках маленькой библиотеки.

Первые отчетливые воспоминания, связанные с мамой, относятся к тому периоду, когда бабушки уже не стало. Как я и говорила, до этого мама воспринималась как нечто эфемерное, таинственное и далекое, но, когда бабушка умерла, мы с мамой остались вдвоем, и ей пришлось серьезно взяться за мое воспитание. Она работала целыми днями, больше со мной некому было сидеть, поэтому мама скрепя сердце вынуждена была отправить меня в сад. Сад я ужасно не любила, каждое утро начиналось с того, что я плакала и просила маму не отправлять меня туда, умоляла взять с собой на работу, обещала сидеть тихо, как мышка, и не мешать ей. Детский сад меня пугал. Там было много незнакомых взрослых людей и детей, с которыми я почему-то должна была общаться, а мне, домашнему ребенку, который первые, самые главные годы жизни провел с бабушкой, вдали от групповых детских забав, все казалось чужим и непонятным. Мне не нравились воспитатели, которые заставляли меня изо дня в день есть борщ и запивать его отвратительно тягучим горячим киселем, и дети, которые дрались и щипались, пытаясь отнять друг у друга лошадку-качалку, а в живом уголке усердно били по голове старую черепаху, желая увидеть как она прячет ее в панцирь.

Бабушка и мама никогда меня не наказывали, точнее, они не наказывали меня в том значении этого слова, которое в ходу у остальных родителей и детей. Меня не били ремнем по попе, не ставили в угол, не сажали на горох. Мне было достаточно одного строгого взгляда, чтобы понять, что я что-то делаю не так, одного еле заметного жеста, чтобы перестать дурачиться, когда это переходило все разумные границы. К сожалению, в детском саду об этом не знали и решили применить ко мне традиционные методы воспитания, что, конечно, не увенчалось успехом.

Однажды выяснилось, что в меня влюбился мальчик из группы. Тогда я даже не понимала, что это такое, меня интересовали куличики и волшебные сказки, а про влюбленного я услышала из разговора воспитательниц. Понять, что у юного Ромео возникли чувства, было очень и очень сложно, его трепетная привязанность выражалась в том, что они брал пирамидку, рассыпал ее и, хватая деталь за деталью, кидал их в меня, желая непременно попасть в лицо. Мне это ужасно не нравилось, но я молчала, старалась уйти подальше от «пылкого влюбленного», но он никак не хотел униматься, видимо, по его логике я должна была проявить ответные чувства и начать кидать детальки в него. То, что этого не происходило, его ужасно раздражало, поэтому однажды, видимо, не выдержав своей безответной любви, он кинулся на меня с кулаками. В завязавшейся потасовке мы разбросали все игрушки, а мне даже удалось подбить ему левый глаз, после чего отчаянный мальчик спешно ретировался и пошел жаловаться на меня воспитательницам. Женщины быстро оценили размер ущерба и приказали нам срочно собрать все игрушки. Я, конечно, отказалась это делать, приведя, как мне казалось, достаточный аргумент: мальчик бросился на меня, я отбивалась, игрушки оказались разбросаны, поэтому пусть зачинщик убирает все сам. Старшая воспитательница внимательно посмотрела на меня и зло поинтересовалась у младшей, кто же научил ребенка так нагло разговаривать со старшими.

— Подбила глаз такому милому мальчику, угораздило же его влюбиться в такую драчунью, — заметила старшая воспитательница.

— Ну, так, яблочко от яблоньки недалеко падает, Вера Гавриловна, вы же понимаете, — таинственно сообщила воспитательница Анастасия.

— Дорогуша, если дома не научили ее, как себя вести, мы ее научим сами, — снисходительно ответила Вера Гавриловна. — Деточка, Аня, иди встань в угол и подумай над своим поведением.

Я с удивлением смотрела на возвышавшуюся надо мной грузную фигуру старшей воспитательницы и, конечно, понимала, что они недовольны моим поведением, но угадать, что послужило причиной подобного отношения, никак не могла.

— Ты меня слышишь? Или дома тебя не учили с уважением относиться к старшим? Немедленно иди и встань в угол, будешь стоять полчаса, может, тогда задумаешься над тем, как нужно вести себя с другими детьми, — строго сказала старшая воспитательница.

Я решила, что нужно выполнить ее просьбу, которая мне казалась очень странной, но вот только я никак не могла решить, где же находится тот самый угол, в который меня так настойчиво отправляют раздраженные воспитательницы. Все четыре угла игровой комнаты были заняты игрушками, кадками с цветами, живым уголком с черепахой и тумбочкой, поэтому я никак не могла понять, в какой именно угол мне следует пойти. Решение, хотя, как оказалось, не самое лучшее, пришло ко мне само собой, я пошла и встала под занавеску, рассудив, что окно находится между двух углов, а значит, само по себе как-то с ними связано, да и стоять и думать, смотря в окно, гораздо приятнее.

Почему-то воспитательницы не оценили моего замечательного решения и почти что позеленели от злости и праведного негодования, которые их переполняли.

— Аня, ты издеваешься над нами? Я никогда не видела такого наглого ребенка! Я все расскажу твоей маме: и о том, как ты дерешься с мальчиками, и о том, как не подчиняешься нам! Пусть знает, как ужасно она тебя воспитала! — раздраженно выкрикнула Вера Гавриловна.

Когда мама пришла меня забирать, ей действительно пересказали все в красках, определенно приукрасив действительность. Мама стояла, опустив голову, и смотрела на мыски своих туфель, а я сгорала от стыда за то, что мою маму отчитывает какая-то женщина. Мама кивала, говорила, что очень огорчена моим поведением, дома еще раз обсудит со мной этот инцидент и такое больше не повторится, но, когда подняла голову и взглянула на меня, я увидела, что в ее голубых глазах играют задорные искорки — она меня понимала и была на моей стороне.

Дома мама, со вздохом сев в кресло, объяснила мне, что у всех свои методы воспитания и что, если мы хотим, чтобы я имела возможность и дальше ходить в сад, мне нужно придерживаться правил, которые там установлены. К сожалению, мама дала только установку, но не объяснила, что делать, чтобы меня не пытался побить мальчик, зато доходчиво рассказала, что значит встать в угол, и с надеждой в голосе попросила не доводить Веру Гавриловну.

— Анюта, ты запомни, люди очень разные, не все такие, какой была наша бабушка, к ним нужно относиться настороженно, потому что мало кто от души пожелает тебе счастья. Мы с тобой еще не раз столкнемся с подобным отношением, люди очень любят говорить о нас разное. Не знаю, может, завидуют, но уж очень всем не дает покоя то, что мы с тобой остались одни, а живем честно, у других не занимаем, по миру не пошли. Нам главное, всегда быть вместе, тогда нам никто не страшен. Запомни, доченька, я для тебя сделаю все-все, буду работать еще больше, чтобы ты была счастлива, чтобы все у тебя было самое лучшее. Ты, главное, меня не подводи. Только вместе мы сможем выжить в этой страшной жизни, Анечка, и можем надеяться только друг на друга, потому что ни у меня, ни у тебя нет никого ближе и роднее, — взяв мои руки в свои, сказала мама.

Потом она меня поцеловала и сказала, что пора укладываться спать. Я долго не могла уснуть той ночью, главное, что я вынесла из того разговора, — никогда нельзя подводить маму.

Надо сказать, что взаимоотношения с детьми у меня так и не наладились. У меня был свой фантастический мир, я играла в свои игры, в сторонке, поэтому через некоторое время вовсе перестала привлекать внимание своих одногруппников.

Я помню, как вечерами, чтобы немного отвлечься, мама учила меня словам и фразам на французском языке, а я, гордая, полная собственного достоинства, на следующий день говорила ничего не понимающим одногруппникам «бонжур» и «оревуар». Так как маленькие дети всегда с некоторой опаской воспринимают все новое, настороженные сверстники смотрели на меня как на диковинное чудо-юдо не с этой планеты, а звуки французского языка воспринимали и вовсе как личное оскорбление, поэтому со временем я совсем перестала с ними общаться — молчать было проще.

Когда пришло время, мама отправила меня в школу. В школе мне понравилось гораздо больше, чем в детском саду. Здесь были парты, учителя и рассказывали очень интересные вещи. Мне нравилось учиться, я с удовольствием читала и выполняла все задания.

В средней школе я поняла, что существуют огромные отличия между учениками. На самом деле мне было все равно, потому что в школу я ходила получать знания и образование — именно такую установку дала мне мама, — но моих одноклассников очень волновал социальный статус друг друга.

Я не могу сказать, что мама в чем-то мне отказывала, она старалась по мере сил покупать мне новые вещи, но много денег уходило на учебные принадлежности, учебники и книги, поэтому нужно было выбирать: щеголять в обновке или прочитать интересную книгу — я всегда выбирала второе.

Конечно, как и любой другой девочке, мне хотелось быть красивой, в то время в школу пришла мода на юбки-шотландки. Все девчонки купили себе одинаковые юбки и щеголяли в них. Я сказала маме, что и мне хотелось бы тоже поносить такую юбку, она подумала и вспомнила, что у нас есть небольшой кусочек красивой клетчатой ткани, и предложила нам с ней сшить юбку самим. Мы колдовали целый вечер, а на следующий день я пришла в школу в чудесной юбке полусолнце. Одноклассницы тут же заметили, что юбка не походит на их однотипные вещицы, и стали завистливо расспрашивать о ней. Я с гордостью сообщила, что мы сшили ее вместе с мамой, после чего была высмеяна одноклассниками за то, что не в состоянии была купить себе юбку. Вот так я стала самой непопулярной девочкой в школе.

Хочу еще немного рассказать о маме. Наверное, вы уже заметили, что я говорила о бабушке, о маме, но никогда не упоминала отца. Мои родители познакомились, когда им было по восемнадцать лет. Они пару лет встречались, дружили, а потом мой папа сделал маме предложение. К сожалению, я не могу воскресить в своей памяти образ отца — он погиб, когда я только родилась, у нас сохранилась единственная фотография, на которой папа держит меня на руках. Мне бы очень хотелось знать, каким человеком был мой отец, но я могу судить о нем только из маминых рассказов. Она говорит, что он был очень добрым, заботливым, работящим и честным человек. Еще мой папа был очень красивым, с черно-белой фотографии на меня смотрит высокий широкоплечий мужчина, который очень тепло улыбается мне, маленькому человечку, и крепко-крепко обнимает. Иногда мне очень обидно, что папы не было со мной рядом, когда я росла, что он не видел моих первых шагов, не слышал первого слова, не утешал меня, когда я была маленькой.

— Судьба непредсказуема. Как предначертано, так и бывает, — говорит мама. — Я очень любила твоего отца, очень. Уважала его бесконечно, думала, проживем душа в душу весь век. Но мы предполагаем, а Бог располагает, поэтому Он забрал его к себе.

Папа погиб вдали от дома, в результате несчастного случая на стройке, на которой работал, всего через три месяца после моего рождения.

Я не могу сказать, что в моей жизни совсем не было отцовской любви. Когда мне исполнилось двенадцать лет, мама познакомилась с замечательным человеком — Алексеем. Я всю жизнь называю его дядя Леша, хотя отношусь к нему как к родному отцу. Он появился в нашей жизни в самые тяжелые времена, когда мы с мамой жили на одну ее зарплату библиотекаря. Как-то дядя Леша, который после развода решил вернуться в родной городок, встретил на улице маму, узнал в ней свою бывшую одноклассницу, они разговорились, потом он пришел к нам в гости, а через полгода мама и дядя Леша решили пожениться.

Дядю Лешу все отговаривали: куда ему, молодому здоровому мужчине, брать в жены вдову с ребенком — такая обуза! Но он не стал никого слушать, и скоро у нас была маленькая дружная семья. Не могу сказать, что с появлением в нашей жизни дяди Леши мы стали жить богаче, но у нас было главное: любовь, взаимопонимание, надежды, мечты, твердое мужское плечо рядом. Моя мама впервые за много лет улыбалась и шутила. В нашей жизни наступил новый период.

Через два года у меня родились две сестрички-близняшки, которых и назвали созвучно — Маша и Даша. Мне тогда было уже четырнадцать лет, и я помогала маме ухаживать за девочками, кормила их, гуляла с ними, рассказывала бабушкины сказки, которые мне удалось запомнить, и придумывала свои собственные. Тогда я уже решила для себя, что, когда закончу школу, обязательно стану учителем, мне хотелось уехать и поступить в педагогический университет, как это когда-то сделала таинственная тетя Агата.

Но у судьбы есть свои планы на нас. Когда я успешно закончила школу, родился Илья. Мы были счастливы, но в семье теперь стало трое маленьких детей, поэтому не могло и речи быть о том, чтобы отправиться жить в большой город: у родителей не было возможности помогать мне материально, да и, кроме того, им самим была нужна моя помощь. Тогда мы приняли решение — я поеду учиться в соседний город в педагогический колледж, получу образование учителя младших классов, к этому времени подрастут девочки и Илья, а я смогу продолжить образование дальше.

Этим нашим планам не суждено было сбыться, потому что ровно через год после этого дядя Леша серьезно заболел, потом у него внезапно случился инсульт, причины которого врач охарактеризовал так: «Слишком много работал». Дяде Леше дали группу, мама продолжала работать в библиотеке. Скромной зарплаты библиотекаря, выплат нам как многодетной семье и пенсии по инвалидности едва хватало на оплату коммунальных услуг и хлеб, поэтому мне пришлось вернуться, не закончив образования, чтобы помогать родным. Жизнь круто изменилась.

Моя работа

Когда я приехала, мне нужно было срочно искать работу — положение было катастрофическое. Девочки пошли в школу, а Илья должен был ходить в детский сад.

Я не могла уехать на заработки, потому что невозможно было оставить маму одну с инвалидом и тремя маленькими детьми. Именно тогда в моей жизни вновь появилась Вера Гавриловна. Как-то после очередной безуспешной попытки найти работу, мама сказала мне, что сегодня одна женщина в библиотеке говорила, будто бы в саду требуется воспитательница. Я пошла на поклон в свой бывший детский сад.

Меня встретила сама Вера Гавриловна. Нужно сказать, что за все эти годы она совсем не изменилась — все та же грузная фигура, надменный взгляд и лживая елейная улыбка, которой она награждала каждого, кто входил в ее кабинет. Она уже не была старшим воспитателем — теперь Вера Гавриловна, или, как ее теперь стали величать подчиненные, Гав-Гав, была заведующей детским садом, и ни одна муха не могла пролететь мимо ее бдительного ока.

Я, робея, зашла в кабинет и огляделась по сторонам. Кабинет Веры Гавриловны ничем не говорил о том, что эта женщина возглавляла детский сад: ни одного детского рисунка или яркого пятна — голые зеленоватые стены, стол, заваленный бумагами, стул напротив… и сама Вера Гавриловна, которая с неподдельным интересом наблюдала за мной.

— Анечка, солнышко, как я рада тебя видеть. — В ее голосе не было ни капли той радости, которую должны были содержать ее слова. — Какими судьбами к нам?

— Вера Гавриловна, и я вас очень рада видеть. Вы, наверное, в курсе, какая у нас ситуация…

— Какая? — Казалось, что заведующая была искренне удивлена.

— Я думаю, что в городе об этом достаточно много говорят.

— В городе? Что ты, я не понимаю, о чем ты говоришь! Все знают, что умничка Анечка уехала учиться. А больше ничего не знаю. Я удивлена, что ты сегодня ко мне зашла, — ответила Вера Гавриловна. — Приятно удивлена.

— Вы понимаете, мама сказала, что в садике требуется воспитательница… А я бы хотела устроиться на работу, — начала я. — Я прекрасно понимаю, что у меня нет законченного педагогического образования, но вы же меня знаете, знаете, что у меня две сестры и брат, как я к детям отношусь. Я вас очень прошу, Вера Гавриловна, возьмите меня на работу. Нам так деньги нужны. А после того, как папа заболел…

— Какой папа? — с явным недоумением посмотрела на меня заведующая. — Насколько я знаю, у тебя нет отца, деточка. Только отчим.

— Дядя Леша мне как отец всегда был. Пожалуйста, помогите нам.

— Я даже не знаю, даже не знаю, — хищно глядя на меня сказала Вера Гавриловна. — Я знаю, ты девочка хорошая, но если какая проверка… Тогда что? Я им что же скажу, что у меня работает воспитателем девчонка без образования? Да с меня же три шкуры спустят, Анюта. У меня-то вот высшее педагогическое, а всю жизнь проработала старшей воспитательницей. Но ты подожди, я сейчас позову своего заместителя, что-нибудь решим.

Заместителем оказалась бывшая младшая воспитательница Анастасия, она же Анастасия Леонидовна. Она изобразила на лице то же недоумение и удивление, которое было у ее начальницы, и, раскрыв объятия, кинулась мне на встречу.

— Солнышко, какими судьбами? Мы-то думали, ты еще учишься! — тем же елейным голосом, что и начальница, заговорила она.

— Да вот, Анастасия Леонидовна, Аннушка по нашу с тобой душу пришла, — сообщила начальница. — Работу ищет, решила к нам воспитательницей устроиться.

— Ой ли, уже на работу, как время-то быстро летит, — запричитала заместительница. — Конечно, конечно, у нас ведь должность вакантная, Вера Гавриловна, возьмем нашу девчурочку.

Мое сердце готово было вырваться из груди, потому что после стольких попыток наконец нашлись люди, которые готовы были дать мне работу. Я уже готова была забыть все обиды и огорчения, которые причинили мне эти женщины, уверовать в справедливость и возблагодарить небеса, когда заметила взгляд, который Анастасия Леонидовна метнула в сторону начальницы, и чуть заметный кивок и легкую ухмылку, которая пробежала по лицу заведующей садом. Я поняла: ничего хорошего от них ждать не придется.

— Анечка, — плотоядно улыбаясь, сказала заместительница, — мы так рады, что ты вольешься в наш дружный коллектив. Осталось решить небольшие административные хлопоты. Чтобы официально принять тебя на работу, нам нужен твой диплом.

— Вера Гавриловна! — Я решила, что стоит обращаться непосредственно к начальнице, я уже говорила о своем непростом положении. — Меня никуда не берут в городе на работу, потому что я не закончила колледж, а из документов только школьный аттестат. Послушайте, я буду учиться, закончу, предоставлю диплом, но, пожалуйста, сейчас войдите в мое положение. У моего отчима инсульт, у мамы трое маленьких детей, им нужна еда, одежда… Вы же каждый день работаете с маленькими детьми, пожалуйста, проявите сострадание еще к трем. Я готова работать сутками напролет, буду выполнять все указания, нам очень нужны деньги.

— Аня, нет. И точка. Вот возьму я тебя воспитательницей, а дальше что? Придет проверка. Меня снимут, девочек уволят. А виноват кто будет? Мы подумаем о тебе, а кто подумает об остальных моих сотрудниках, а? Нельзя быть такой эгоисткой. Вот выучишься и приходи. Правильно я говорю, Анастасия Леонидовна? — сурово сказала Вера Гавриловна.

— Да, Верочка Гавриловна, вы правы. Впрочем, как и всегда, — услужливо заметила бывшая воспитательница. — Но вы подумайте, не можем же мы оставить такую хорошую девочку, как Анечка, без поддержки. Что же делать?

— Что же делать? — картинно повторила Вера Гавриловна.

Я сидела, сжав руки в кулаки: моя последняя надежда пропала. Я представила, как сейчас вернусь домой и скажу маме, что ничего не вышло. Я не могла подвести ее, просто не могла себе этого позволить.

— Скажите, а если не воспитательницей, я пониманию, для этой должности у меня нет квалификации. Нет ли у вас другой работы для меня?

— Другой работы… Ммм…. — Казалось, Анастасия Леопольдовна задумалась.

— Ох, что же тут поделаешь, — участливо сказала заведующая. — Если уж у тебя такая ситуация, детка, ой-ой, мы тебе поможем, ты еще вспомнишь нас добрым словом. Была у нас нянечка, баба Зина, так у нее уже здоровье не то, ушла. Золотой человек она была, а уж как все мы ее любили. Только потому, что очень тебя люблю, деточка, могу предложить тебе ее работу. Работа ответственная, уж не знаю, справишься ли ты.

— Вера Гавриловна, спасибо, я очень-очень буду стараться!

— Ну что же, — снисходительно заметила женщина. — В твои обязанности входит приносить еду деткам в столовую, убираться в детских и игровой, мыть полы. Беру с испытательным сроком. Справишься — возьму официально, не справишься — уж извини, увы и ах!

— Кстати-кстати, — вдруг быстро-быстро заговорила Анастасия Леонидовна. — Зарплата-то у нянечки невысокая, а мы же знаем, как нашей милой Анечке нужны деньги, может быть, Аня согласится помогать нам на территории — листья убирать, дорожки подметать, а то ведь Евпатьич уже совсем плох стал… Как думаете, Вера Гавриловна?

— Здравое решение, Анастасия, — сказала заведующая. — Ну а ты, Аня, как к такому предложению относишься? Согласна?

Ради семьи я была согласна на все и, конечно, приняла все условия. Когда в тот день я вышла из кабинета и закрывала за собой дверь, я услышала обрывок разговора моих бывших воспитательниц:

— Вот так со всех выскочек мигом спесь слетает. Интеллигенция, учиться они задумали, университеты кончать собрались…

— Ничего, теперь она узнает, почем фунт лиха.

Следующие пять лет я узнавала стоимость этого самого фунта ежедневно.

О принцах

Итак, я устроилась работать нянечкой в детский сад, когда мне было девятнадцать. С тех пор моя жизнь стала идти своим неправильным, но четким ходом. Изо дня в день, кроме воскресенья, я отправлялась ни свет ни заря в сад, где выполняла череду ежедневных обязанностей: утром и вечером подметала двор, после чего с ревизией приходили мои главные надсмотрщики — Вера Гавриловна и Анастасия Леонидовна, которые выражали недовольство всякий раз, как видели хоть один сухой листочек на территории. Зимой было хуже, мне приходилось каждый день большой лопатой расчищать в предрассветной мгле дорожки к садику. Если сначала мне помогал добрый старик Евпатьич, то через год моего служения на благо детского сада он как-то быстро и незаметно слег, поэтому мне пришлось справляться с работой самостоятельно. После уборки территории я переходила в помещение детского сада, где меня ждало еще больше работы. Из любви ли к порядку или из желания меня помучить, но мои начальницы требовали, чтобы я мыла все полы утром и вечером и убирала территорию утром и вечером. Их наставления были мне не совсем понятны, но перечить я не смела, потому что была искренне убеждена — я должна быть благодарна судьбе за эту работу и шанс, благодаря которому моя семья держится на плаву. Конечно, я не смогла сдержать своего обещания и закончить колледж, каждый день обещала себе, что попробую восстановиться, но каждый раз возни кали какие-то непредвиденные обстоятельства.

В моей семье все было по-прежнему, по-прежнему плохо. Дядя Леша, хотя и начал ходить с палочкой, мог преодолевать лишь небольшие расстояния; мама незаметно начала терять зрение и уже не могла взять подработку — ей было сложно штопать и вязать. Мои солнышки Маша и Даша подрастали, им было уже по двенадцать лет, и они все больше походили на маму — своими чудными темными волосами, безбрежными глазами и алыми губками. Илья, наш богатырь, тоже уже подрос, ему было семь, и осенью он должен был пойти в школу. Жизнь своей размеренностью и тягучестью напоминала болото, но я благодарила Бога хотя бы за то, что Он больше не посылал нам испытаний сверх тех, что уже выпали на нашу долю.

Единственное, что оставалось неизменным, — это открытки от тети Агаты. Иногда я спрашивала у мамы, почему мы не можем попросить у нее помощи, но та устало махала рукой и отвечала, что моя тетка давно отрезанный ломоть.

Накануне моего двадцатипятилетия было воскресенье — единственный день, когда мне никуда не нужно было спешить. В тот день состоялся серьезный разговор с мамой. Я сидела на кухне, пила чай и смотрела в окно — за окном июль, жара, солнце, зелень деревьев обжигает глаза. Кажется, вот бы сейчас вскочить, выбежать на улицу, подышать свежим воздухом, сбегать искупаться на речку, но это все только мысли, у меня нет сил даже встать и выйти из дома.

В кухню заглянула мама — на ней был тот самый старый бабушкин передник с Петушком — Золотым гребешком, сказочный.

— Аня, ну что ты сидишь такая грустная? Вышла бы на улицу, прогулялась, погода какая хорошая. Может, с кем-нибудь бы познакомилась, — несмело улыбнулась она.

— Ну да, погода хорошая… Лето.

— Детка! — Мама, тяжело вздохнув, вошла в кухню и опустилась на стул рядом со мной. — Нельзя же так, тебе завтра двадцать пять, а ты….. совсем себя загнала. Ох, это мы с отцом виноваты, ничем тебе помочь не можем. Ты прости нас, девочка, да кабы мы знали, что так будет…

— Мама, что, что знали-то? Что у нас не так, вот скажи! Живем не хуже всех людей, разве что лучше! Все живы! Илья, Даша, Маша — разве это не радость нашей жизни? Что ты меня жалеешь — я счастливее всех! А то, что вы с дядей Лешей заболели, так то не ваша вина — тут не угадаешь! — взорвалась я.

— Аня, девочка, ну как же ты не понимаешь, это, конечно, все прекрасно, что мы вместе, мы любим тебя безмерно, но ты посмотри вокруг. Все девочки, с которыми ты вместе училась, уже замуж вышли, ребенка родили, вон у Люськи из дома напротив уже второй будет. А ты?

— А что я? У меня, считай, своих трое малых да двое старых, — попыталась отшутиться я.

Мама тоже улыбнулась, но глаза у нее были очень грустные.

— Вот именно, пять человек обузы. Ты из-за нас не выучилась, жизнь личную не устроила.

— Мама, ты же знаешь, я ни в чем вас не виню. Я за вас кого хотите порву и все что угодно сделаю.

— То-то и оно, девочка, что ты все для нас делаешь, а про себя так совсем забыла. Может, погуляешь пойдешь все-таки, глядишь, с кем-нибудь и познакомишься. А?

— Мама, ну вот с кем я познакомлюсь у нас в городе, где все дворняги и то знакомые.

— Ну есть же парни хорошие…

— Парни хорошие может и есть, да не про мою честь. Кому я нужна? Хорошим парням нужна хорошая девушка.

— А ты у меня разве не хорошая? Так ведь самая лучшая…..

В этот момент на кухню вбежал Илья и, услышав конец разговора, тут же закричал:

— Хорошая, хорошая, Аняяя, ты у нас самая-самая-самая. Ты знаешь, как я тебя люблю? Вот тааааааа….

И с этими словами братик кинулся обнимать и целовать меня, а я, шутливо отбиваясь, продолжила:

— Мама, хорошая девушка — это та девушка у которой нет… у которой нет… — Я подбирала слово и не могла найти.

— Проблем? — подсказала мама.

— Нет, что ты, я не то хотела сказать, — начала оправдываться я.

Илюша сел мне на колени и задумчиво уставился в окно.

— Да я понимаю, Аня, что ты не нас проблемами называешь, а наше положение, — усмехнулась мама. — И всё же любят ведь не статус и деньги….

— Ой, мама, это только в сказках, которые мне в детстве бабушка рассказывала, приезжал принц на белом коне и забирал Золушку в свой замок. В реальной жизни существуют только Золушки.

— Ну разве бабушка тебя когда-нибудь обманывала? Я вот верю, что в жизни каждой женщины появляется принц, достаточно просто захотеть этого по-настоящему.

— Это как у вас с дядей Лешей?

— А что, может, как и у нас, — хитро улыбнулась мама.

— Ну, так у меня нет бывших одноклассников, которые были бы в меня влюблены.

— Ох, Аня, ничем тебе не угодить, — вздохнув, сказала мама. — Но все же ты подумай над моими словами. Пора искать свою судьбу. Ты и так отдала нам слишком много времени. Не волнуйся за нас, выживем.

— Мама, знай, я очень сильно тебя люблю. И папу, и Дашу с Машей, и Илью. Я для вас….

Мама встала, обхватила мою голову и поцеловала в лоб:

— Детка, благослови тебя Бог, за твою доброту. Как мать, даю тебе наставление найти достойного спутника жизни.

Она еще раз поцеловала меня, и я увидела, как она украдкой смахнула слезинку со щеки. Мне самой хотелось расплакаться, и я почувствовала, что Илюша тоже весь напрягся у меня на коленях, но в этот момент в кухню с диким гиканьем влетели близняшки, только что вернувшиеся с прогулки, и, отталкивая друг друга, попытались протиснуться в кухню.

— Нет, он на меня посмотрел, — кричала Даша.

— Нет, на меня, — пытаясь укусить сестру за руку, не сдавалась Маша.

— Нет, на меня, я красивее! На меня, я умнее! — кипятилась Даша.

— Зато у меня бантик красный! — представила неоспоримый аргумент Маша.

— Да уж, против красного бантика ничего и не возразить, — улыбнулась им мама. — Вы нам хоть скажите, когда опять не поделили? Неужели Кольку из сорок третьей квартиры?

Колька бы известный тринадцатилетний сердцеед и ловелас. Все девочки от двух до двенадцати были в него влюблены, но сам он остановил свой выбор на Даше и Маше, точнее, не мог выбрать из них основной предмет своего обожания, поэтому они постоянно ходили втроем. Иногда девочки спорили, кого Колька любит больше, а когда словесных аргументов не хватало, в ход шло более доступное средство — тумаки.

Но сегодня предметом их ссоры стал явно не Колька.

— Мама, мама, там такое! — наперебой кричали девочки. — Он такой!

— Да кто он, что случилось-то, можете вы толком сказать, неугомонные? — не выдержала мама.

— Там приехал такой дяденька, говорят, что будет жить в частном доме, который давно пустует, ну тот, в котором бабушка такая жила… — начала Даша.

— Ну та, которая еще умерла три года назад…. — продолжила Маша.

— Так вот он туда, а все за ним, а он такой! — восторженно зашептала Даша.

— Так, давайте по порядку, девочки, — сказала я.

— В общем, там, — начала бойкая Даша. — Я расскажу, а ты, Маша, добавляй, если что.

— Хорошо, — согласно кивнула Маша и села маме на коленки.

— Сегодня к нам из самого Минска новый врач в больницу приехал. Светка сказала, что хирург. Будет теперь у нас работать. Мы побежали на него посмотреть, а он такой, ой, прям такой….

Больше Даша ничего вразумительного сказать не смогла, и право слова перешло к ее сестре.

— Он такой высокий, красивый, глаза черные, волосы черные. Красивый… — зачем-то еще раз повторила она.

— Мне кажется, кто-то влюбился, — шутливо погрозила девочкам пальцем мама.

Девочки засмеялись и убежали с кухни, вслед за ними побежал и Илюша.

— И все-таки, Аня, ты подумай, тебе завтра двадцать пять, — напоследок сказала мама и вышла в коридор. — Пойду посмотрю, как там отец, он на лавочке около дома сидит, гуляет. А ты, Анют, начинай обед готовить.

В коридоре мама сняла передник и передала мне. Когда за мамой закрылась дверь, я надела фартук и посмотрела не себя в большое зеркало, которое висело в прихожей. Из него на меня взглянула среднего роста девушка с темными прямыми волосами и серыми глазами. Взгляд грустный, уголки губ печально опущены.

— И кому такая красота достанется? — вздохнула я, обращаясь к своему отражению в зеркале.

Отражение грустно улыбнулось.

Глеб

На следующий день мне исполнилось двадцать пять. Но кому какое дело до этого — нужно было вставать и идти на работу. Мне отчаянно хотелось праздника, мама понимающе вздохнула, но сделать ничего не могла.

Расчесывая волосы перед зеркалом, я вдруг вспомнила о красной атласной ленточке, которая очень давно пылилась в шкатулке — не было повода надеть ее. Я быстро нашла ленточку и обвязала ее вокруг головы.

— По-моему неплохо, вполне неплохо, — заулыбалась я своему отражению.

— Аня, подойди сюда, — крикнул из комнаты дядя Леша.

Когда я вошла, то увидела, что родители сидят на диване и улыбаются, глядя на меня.

— Наша дочь совсем взрослая, — с гордостью глядя на маму, произнес отчим.

— Аня, а у нас для тебя подарок, — сказала мама.

— Анна, мы хотим подарить тебе небольшой подарок. Эти серьги, которые принадлежали моей маме, теперь я хочу передать своей дочери. — С этими словами папа передал мне маленькую коробочку.

Я с трепетом открыла ее — внутри оказались маленькие сережки, инкрустированные рубинами.

— Какая красота, неужели это мне?

— Тебе, Аня, носи, и пусть эти серьги принесут тебе счастье, — сказала мама.

— Спасибо вам огромное, я вас очень люблю… папа и мама. — Я не могла сдержать слез, подбежала к ним и обняла своих родителей.

— Аня, ты знаешь, мы всегда с тобой, — сказала мама. — Ну а теперь скорее на работу, ты опаздываешь!

Я быстро убрала серьги, выбежала в коридор и, пока надевала туфли, услышала, как дядя Леша сказал маме:

— Сегодня она впервые назвала меня отцом… Какое счастье.

Я была готова вернуться, кинуться ему в объятия и сказать, что я самый счастливый человек на свете и горжусь тем, что у меня такой замечательный отец. Но мне нужно было бежать на работу.

Обычно летом в садиках работают дежурные воспитатели — сокращается режим работы, — но это не про наш город. У нас только один сад, наш, полностью укомплектованный, поэтому и детей из другого сада на время каникул переводят к нам.

Надо сказать, что летом воспитатели не очень-то и следят за детьми. Сидят себе в палисаднике, разговаривают, а дети бегают предоставленные сами себе. И почему-то у нашей ответственной заведующей и ее вездесущей помощницы это никогда не вызывало вопросов.

Этим утром настроение у меня было прекрасное: день рождения все же это хороший праздник. Душу грел подарок, который мне преподнесли родители, и то, как дядя Леша обрадовался, когда я назвала его папой. А еще я с радостью представляла, как сегодня, когда закончится моя смена в детском саду, я приду домой и мы устроим маленький семейный праздник, мама испечет вкусный пирог, и можно будет хотя бы на один вечер забыть о ежедневных хлопотах.

Я напевала детскую песенку про улыбку, от которой будет всем светлей, и мыла пол в игровой, когда услышала крик одной из воспитательниц. Я бросила швабру и кинулась во двор, чтобы выяснить, что происходит. Передо мной предстала следующая картина — все дети и воспитатели столпились вокруг пятилетнего Васи, который лежал на земле и судорожно глотал ртом воздух. Все кричали, причитали, но никто ничего не делал.

— Немедленно отойдите отсюда, — закричала я.

Воспитатели и дети ошалело посмотрели на меня, но тут же расступились.

— Что с ним случилось? — Мой голос истерично срывался, и я с надеждой смотрела на собравшихся.

— Мальчик ел абрикос, может, косточкой подавился, — дрожащим голосом сказала одна из воспитательниц.

Не знаю, что на меня тогда нашло, я была сама не своя, я так испугалась за этого ребенка, потому что тут же представила, что на его месте мог быть наш Илюша. Я, не раздумывая, подбежала в нему, подняла, со спины обхватила его за грудную клетку и начала надавливать, в надежде, что косточка выскочит.

— Раз, два, три, — громко кричала я. — Господи, кто-нибудь, да вызовите же „скорую“!

Все вокруг завертелось и закрутилось как одно цветное пятно, кто-то из воспитателей побежал в здание садика, чтобы позвонить, остальные принялись набирать номер экстренной помощи по мобильным.

— Не ловит, совсем не ловит, что же это такое? — причитала одна из воспитательниц.

— Давай же, давай, дыши, малыш. — Я продолжала встряхивать ребенка.

Наконец косточка выпала из его рта.

— Вася, ты меня слышишь? — Я смотрела в глаза мальчика, но в них был только страх, и он продолжал неестественно часто дышать, пытаясь захватить побольше воздуха, его маленькие ножки подергивались. — Да что же это такое происходит-то, кто-нибудь вызвал “скорую”?

Но все находились в панике, никто ничего толком не мог ответить, между тем ребенок вместо того, чтобы прийти в себя, по-прежнему задыхался. Мне стало по-настоящему страшно.

В момент паники в моем сознании родилась мысль, что больница находится всего в одном квартале от нас, и если я сейчас схвачу ребенка и побегу, возможно, я успею помочь ему. Внезапная мысль озарила мое сознание за минуту, я схватила малыша и бросилась к калитке.

— Ты куда? — прокричала мне вслед одна из воспитательниц.

Но я была уже далеко. Бежать с ребенком на руках было очень сложно, но я не замедляла скорость, ветер свистел в ушах, но я знала, что мне нужно как можно скорее попасть в больницу.

Когда я вбежала в больницу, то тут же начала кричать и звать на помощь, сейчас мне кажется, что, возможно, это было уж слишком, но тогда я ничего не соображала, а громко взывала к проходящим мимо врачам.

— Помогите, скорее, ребенок задыхается, мы из детского сада, он чем-то подавился, но косточка вышла, а он все равно не может дышать, — громко голосила я.

Напуганные моими криками, ко мне подбежали сразу две медсестры с каталкой и выхватили ребенка из моих рук.

— Помогите, пожалуйста, — уже совсем жалобно попросила я.

Медсестры посмотрели на меня как на сумасшедшую и быстро покатили каталку в глубь больницы.

Я села на скамейку, закрыла глаза и попыталась успокоиться и привести дыхание в норму. Мое сердце учащенно билось и, казалось, готово было выскочить из груди. Не знаю, как долго я сидела вот так, но открыть глаза меня заставил спокойный, мягкий мужской баритон, который деловито сказал:

— Ну что же вы так, мамаша, вот, выпейте водички, все с вашим сыном хорошо. Испугался парень, нужно за детьми лучше следить и одних не оставлять.

Я открыла глаза, увидела перед собой его. Мужчина. Молодой, высокий, волосы как смоль, глаза карие, с янтарными крапинками, губы мягкие, чувственные, слегка припухлые, на губах легкая снисходительная улыбка, он наклонился надо мной и протягивал стаканчик с водой:

— Ну что же вы так, испугались больше пацана.

— А он не мой, — только и смогла сказать я.

— Не ваш? А чей же он тогда, свой собственный, что ли? — искренне удивился мой собеседник.

— Да нет, он из садика, я там работаю. Я и не знаю, что случилось, все закричали, я прибежала, а он лежал и дергался, воспитатели сказали, что косточкой подавился. Я эту косточку достала, а он все равно задыхается, а вызвать „скорую“ мы никак не могли, вот я и побежала к вам.

— Ну что же, юная леди, поздравляю, вы спасли ему жизнь. Замечательно, что вы самоотверженно бежали к нам, но могу вас заверить, с вашим юным подопечным все в порядке, просто сильно перенервничал, сейчас успокоится немного, и отпустим его обратно, только с условием, чтобы больше без присмотра фрукты с косточками не ел, — сказал врач.

— Вы извините, что я такую панику в больнице устроила.

— Да нет, наоборот, за что извиняться, вы заботились о ребенке. Кстати, как вас зовут?

— Меня Аня.

— А я Глеб. Доктор, приехал сюда неделю назад, точнее, не приехал, а вернулся. У меня здесь мать жила раньше, ну вот и я теперь решил перебраться поближе к родным местам, знаете ли.

— Очень приятно познакомиться. И еще раз извините меня.

— Знаете, Анна… — Глеб внимательно посмотрел на меня и вдруг протянул руку и убрал выбившуюся прядь с моего лица. — Мне кажется, что вы станете прекрасной матерью.

Когда я вернулась из больницы обратно в сад, то не могла думать ни о чем. Мои мысли были заняты прекрасным незнакомцем, который за пару минут сумел завоевать мое расположение. Эх, жаль, что такие, как он, никогда не обращают внимание на таких, как я.

Вообще, что он забыл в нашем захолустье? Наверное, приехал из большого города, а там его ждет жена.

Мои размышления перебила Вера Гавриловна, которая появилась, как всегда неожиданно, за моей спиной.

— Анна, нам нужно серьезно поговорить, — строго сказала она.

— Да, конечно. Что-то случилось?

— И она еще спрашивает, что случилось! Случилось, еще как случилось. Кому как ни тебе знать о сегодняшнем инциденте. Ты хоть понимаешь, что поставила под удар репутацию нашего сада? — зло спросила меня заведующая.

— Каким образом?

— А таким. Ну подавился ребенок, с кем не бывает? Неужели обязательно нужно было поднимать крик, устраивать панику среди детей и воспитателей и сломя голову бежать в больницу?

— А что мне нужно было сделать? Все кричали, я испугалась за ребенка.

— Все кричали, — передразнила меня Вера Гавриловна. — Все кричали, но никто не кинулся через весь город в больницу. Нужно было разобраться на месте. А теперь мне звонят недовольные родители, которые, видишь ли, боятся оставлять у нас своих детей. Ты понимаешь, что наделала? Теперь к нам могут прислать проверку, меня снимут с должности, это ладно, но ведь плохо будет вам всем.

— Я не понимаю, что плохого сделала, извините, я спасала жизнь ребенку.

— Да, ты всегда была наглой девчонкой, чем дальше, тем это заметнее, Анна. Что же, подумаю о том, что нам делать с тобой дальше, но запомни, я не оставлю этот инцидент просто так, — сказала Вера Гавриловна и, развернувшись на каблуках, быстро вышла из комнаты.

Вечером я задержалась, потому что домывала полы, а когда вышла на улицу, уже стемнело. И каково же было мое удивление, когда у калитки детского сада я увидела Глеба, который стоял и улыбался мне.

— А я вот зашел, чтобы еще раз посмотреть на девушку, которая так отчаянно защищает своих маленьких подопечных, а еще хотел вернуть вам кое-что, мне кажется, вы это сегодня потеряли. — С этими словами Глеб достал из кармана мою красную ленточку.

— А ведь точно, я о ней совсем забыла, сегодня такой день странный, — сказала я, с радостью забирая алую ленту из рук врача.

— Да, день сегодня получился необычный и богатый на сюрпризы, хотя для меня это были исключительно приятные события, — заключил мужчина. — А что у вас?

— А у меня сегодня день рождения, — зачем-то сказала ему я. — Ну а в целом день получился довольно странным: сначала я испугалась за Васю, потом познакомилась с вами, и в конце концов меня очень строго отчитала начальница.

— Вы испугались за ребенка и вас смущает гнев начальницы, но к какой же категории относится знакомство со мной? Я вселяю в вас трепет? — засмеялся мужчина.

— Ну, знакомство с вами я бы отнесла к приятным моментам сегодняшнего дня — наравне с утренними поздравлениями моих близких.

— Приятно слышать. — Было видно, что Глеб стоит в нерешительности. — Вам уже пора или мы можем немного прогуляться? Ну, если вы, конечно, не против и если вас не ждет дома муж.

— Хорошо, давайте прогуляемся, после такого тяжелого дня я была бы не против подышать свежим воздухом.

По дороге к доме мы успели поговорить с Глебом о многом. Я узнала, что ему тридцать четыре, что он родился и до десяти лет жил в нашем городке, а потом родители развелись, он остался жить с отцом, который скоро переехал в Минск. Там до прошлой недели и жил Глеб, там же закончил медицинскую академию, ординатуру, женился и развелся. Пару месяцев назад он узнал о том, что его мать умерла, и решил попробовать начать жизнь с чистого листа, оставил высокооплачиваемую должность хирурга-диагноста в одной из лучших клиник столицы, собрал вещи уехал.

— Вы понимаете, мне надоела вся эта фальшь, надоели игры большого города, все эти унылые люди, которые каждый день спешат на работу. Я хочу видеть добрые лица, искренние улыбки и умные глаза.

— Вы думаете, что сможете найти все это здесь?

— Мне кажется, что я уже кое-что нашел, — загадочно улыбнулся Глеб.

Мы стояли и разговаривали около моего дома.

— Так что ваш муж? Он не станет ревновать вас? — испытующе взглянув на меня, спросил Глеб.

— Какой еще муж? — засмеялась я. — Откуда ему взяться?

— Никогда не поверю, что у такой чудесной девушки, как вы, Анна, нет молодого человека, — с сомнением в голосе произнес Глеб.

— Нет, да и откуда ему взяться, я каждый день с утра до вечера работаю, отдыхать мне особо некогда, да и если было бы время, вряд ли кто-то бы стал обращать на меня внимание, — честно ответила я.

— Что, я не верю, что такая девушка, как вы, может так плохо о себе думать. Запомните, вы просто чудо. Я буду напоминать вам об этом теперь каждый день, если вы, конечно, не против.

Я была совсем не против, но, засмущавшись, смогла только улыбнуться в ответ.

— Знаете, Глеб, хотя у меня нет ревнивого парня, у меня есть родители, которые будут волноваться, почему я в свой день рождения опаздываю, мне пора.

— Что же, не смею задерживать, надеюсь, мы еще встретимся?

— Мне было бы очень приятно еще раз прогуляться с вами.

— Тогда давайте завтра, у меня как раз в семь закончится дежурство в больнице и я обязательно зайду за вами. Завтра обязательно жду вашего честного рассказа о себе, потому что я уже все о себе рассказал, а вот о вас не знаю ровным счетом ничего.

— Поверьте, Глеб, мой рассказ не будет вам интересен, но я все равно попробую.

— Мне интересно всё, что связано с вами, вы самая необычная девушка из всех, что я встречал. До завтра? — Он серьезно взглянул на меня.

— До завтра.

Вдруг он незаметно взял меня за руку, элегантным движением поднес к своим губам и поцеловал, задержав губы на руке чуть дольше, чем это было положено.

— Буду ждать нашей завтрашней встречи с нетерпением, — мягко сказал он.

И пока я подбирала эффектную фразу для прощения, Глеб будто растворился в подступающей темноте.

Этим вечером, когда мы собрались все вместе за столом, чтобы отпраздновать мой небольшой юбилей, мама, радостно улыбнувшись, заметила, что по сравнению с сегодняшним утром я выгляжу просто чудесно: глаза блестят, на щеках румянец.

Она принесла большой торт с вишневой начинкой, который украшали двадцать пять свечек.

— А теперь загадывай желание, — хором сказали близняшки.

Я задумалась, что бы загадать в этот день. Каждый свой день рождения я загадываю что-то для семьи: здоровья маме и папе, успехов в школе для близнецов, мирного детства для Илюши, — но в этот день я решила загадать что-нибудь для себя.

«Пусть этот год будет не похож на все предыдущие», — пронеслось в моей голове.

Я облизнула пересохшие губы и задула свечи.

* * *

На следующий день Глеб вновь встречал меня около работы. Мы вновь шли с ним до моего дома, но теперь уже я рассказывала ему о своей жизни, О бабушке, родителях, брате и сестрах, о том, как мечтала стать учителем и почему мне теперь приходится работать няней. Глеб слушал меня очень внимательно, казалось, он жадно ловил каждое мое слово, чтобы не пропустить и не забыть. Он не задавал лишних вопросов, только иногда тихонько вздыхал или, наоборот, посмеивался, слушая мои наивные истории.

Для меня это был не просто первый опыт общения с мужчиной, для меня это было и первое общение с другом — человеком, который понимает тебя с полуслова. Я с радостью открывала ему свою душу, рассказывая о своих маленьких горестях и радостях, о том, какие книги прочитала, какие фильмы смотрела, что мне понравилось, а что вызвало негодование. Иногда я перебивала саму себя, перескакивала с мысли на мысль, но Глеб все равно очень снисходительно относился к моему нестройному монологу, он стал первым человеком не из семьи, который захотел меня выслушать. Главное, мне казалось, что ему очень интересно.

Я рассказала ему обо всем, что было у меня на душе, — и о том, как переживаю за своих родных, и о том, что хотелось бы по-настоящему помочь родителям и о своих огорчениях, связанных с работой.

Так мы встречались каждый день в течение месяца. За это время я успела поделиться с Глебом многими личными переживании, стала бесконечно доверять ему и почти полностью растворилась в этом человеке.

Однажды, когда мы гуляли и я вдохновенно о чем-то ему рассказывала, я заметила, что мыслями он где-то далеко и совсем не слушает меня.

— Наверное, тебе все это кажется ужасно наивным и ты уже устал от меня. Я понимаю. Просто раньше я мало общалась с людьми так близко, в основном по работе, поэтому теперь, когда у меня есть тот, кто может выслушать, хочется поделиться всем тем, что накопилось в душе.

— Я понимаю, я сам такой. Все в себе переживаю, но порой так хочется с кем-нибудь поделиться.

— Но со мной ты чаше всего молчишь, — заметила я.

— Это потому, что мне приятно тебя слушать, важно каждое твое слово, пусть даже ты будешь рассказывать о своем любимом пирожном. Для меня важна и интересна каждая деталь твоей жизни, и мне очень приятно, что ты хочешь разделить со мной свои чувства и переживания, Аня.

— Глеб, мне так приятно это слышать, мне так нужны были эти слова.

Вдруг Глеб остановился, повернулся ко мне и взял мои руки в свои:

— Можно, я тебя поцелую?

— А вдруг у меня не получится? — чуть слышно спросила я.

— Не верю, что ты столь безнадежна, — мягко усмехнулся Глеб.

Он наклонился, и его теплые губы коснулись моих. Мне показалось, что этот поцелуй длился вечность. Когда он отстранился от меня и взглянул мне в глаза, я улыбнулась.

— Запомни, теперь ты моя.

Его слова прозвучали властно.

* * *

В тот период я была несказанно счастлива. Мне казалось, что я будто бы летаю. Каждое мое утро начиналось с улыбки, работа спорилась, мне казалось, что и дома все как-то оживились. Мама загадочно улыбалась, глядя на отца и говорила:

— Наконец-то она влюбилась!

На работе, наоборот, не все было в порядке. Вера Гавриловна и Анастасия были мной недовольны и затаили обиду. Дело в том, что после случая с мальчиком в детский сад действительно была прислана областная проверка — родители постарались, ходили слухи, что заведующую могли попросить с ее поста за халатность в работе. Наконец проверяющие уехали, сделав Вере Гавриловне строгий устный выговор. Каждый раз, когда я встречала ее в коридоре, она холодно смотрела на меня и проходила мимо, не отвечая на приветствия.

Однажды она все же вызвала меня в свой кабинет.

— Анна, я сразу перейду к тому, зачем тебя позвала, — деловым тоном начала говорить заведующая. — Насколько я помню, мы оказали тебе большую услугу, когда приняли на работу без какого-либо убедительного образования. Ты клятвенно уверяла нас, что выучишься, предоставишь диплом, но мы за столько лет так и не дождались обещанного. Кроме того, ты выступаешь против коллектива, порочишь его в глазах общественности. Из-за тебя я была вынуждена пережить унизительную проверку. Скажи, как можно быть такой неблагодарной?

— Вера Гавриловна, я бесконечно благодарна вам за все, что вы сделали для меня и моей семьи за эти годы, но я искренне до сих пор не понимаю, в чем была моя ошибка в отношении подавившегося ребенка. Разве было бы лучше оставить его без помощи и смотреть на то, как ребенок мучается?

— Неужели ты не понимаешь, Анна, существуют правила коллектива, здесь один за всех и все за одного….

— Я не понимаю таких правил. А если бы ребенок умер, что тогда? Ответственность понес бы тоже весь коллектив?

— Я вижу, что ты не желаешь признавать очевидность своей ошибки, — продолжила Вера Гавриловна. — Что же, я не ожидала от тебя ничего иного, девочка. Ты слишком загордилась, завела вон себе столичного дружка. Что же, жизнь она такая, она сбивает спесь со всех.

— Я не понимаю, о чем вы, в чем моя ошибка?

Вера Гавриловна выдержала театральную паузу, а затем продолжила:

— Я думаю, что настала пора нам попрощаться. Ты получила от нас все, что мы могли тебе предложить, но больше мы не нуждаемся в твоих услугах. Я предоставляю тебе возможность самой написать заявление.

Вот так я, сама не понимая за что, осталась без работы.

В этот день у меня не было никакого желания возвращаться домой, потому что мне предстояло сообщить родителям, что мы находимся теперь вновь на той же точке отсчета, на нуле, с которого начинали. Я с ужасом представила себе, что нам не хватит денег, чтобы отправить близняшек и Илью в школу в новом учебном году, что мы не сможем вновь купить лекарства для отчима.

Именно такие мысли заполняли мою голову, когда мы встретились с Глебом.

— Дорогая, что с тобой такое, кажется, что ты здесь и одновременно не со мной, — сказал он.

— Да, сегодня мои мысли где-то далеко, извини.

— Что случилось с моей маленькой девочкой?

— Сегодня у нас вышел серьезный разговор с заведующей. Она меня уволила, если быть точной и краткой.

— Это за что же?

— Видимо, за то, что тот инцидент с подавившимся мальчиком был предан из-за меня огласке, они привыкли решать такие ситуации исключительно внутри коллектива.

— Понятно. — Казалось, Глеб ничуть не удивлен.

— Ты ожидал, что подобное может произойти?

— Конечно, что еще остается ожидать от этих мелочных людей? Но ты, как я вижу, все же очень расстроена?

— Конечно, Глеб. А как иначе? У меня большая семья, а нас лишили основного дохода просто потому, что нас ненавидят. Я не знаю, что теперь будет с нами.

— Хочешь я решу все твои проблемы, Аня?

— Как же ты это сделаешь? — невольно улыбнулась я.

— Очень просто. Выходи за меня замуж, и я обещаю, что мы будем с тобой, как это там говорится, в горе и радости, в богатстве и бедности, пока смерть не разлучит нас.

— Глеб, не самое удачное время для шуток.

— А кто шутит? Мое слово всегда честное, а решения — обдуманные и взвешенные. Итак, моя принцесса согласна стать моей королевой?

Я посмотрела на него, в его темные глаза, провела рукой по его густым волосам:

— Не могу тебе отказать, мой король.

Он радостно улыбнулся и обнял меня:

— А не хочет ли королева осмотреть свою будущую резиденцию?

— С радостью, Глеб.

В этот день я впервые побывала у него в доме. Самый крайний дом в частном секторе на краю города. Достаточно большой, двухэтажный, крепкий.

Глеб бегал по всем комнатам и показывал мне свои любимые вещицы, которые привез из столицы. Он вдохновенно рассказывал о том, как мы поженимся, обустроим дом и будем жить душа в душу. Я слушала, и мне хотелось плакать от той сильной любви и нежности, которую я испытывала к этому доброму и заботливому мужчине.

В спальне мое внимание привлекла картина, которая никак не сочеталась с теплой уютной атмосферой в доме.

Я стояла и внимательно рассматривала странную картину, которая висела напротив кровати. Темные мазки и искаженное лицо или, скорее, маска пугали меня.

— Это Эдвард Мунк, картина называется «Крик», очень неплохая репродукция, — прервал мои мысли Глеб. Он подошел ко мне сзади, обнял и поцеловал в шею. — Мой дом, твой дом. Теперь ты его полноправная хозяйка. Можешь переставлять и обустраивать здесь все, как хочешь, главное, не трогай Мунка, — полушутя сказал он.

— Да, я поняла, Глеб, наверное, этот Мунк скрывает много тайн, — пошутила я.

Глеб резко развернул меня к себе.

— Ты слышала, что я сказал, Аня, и надеюсь, что запомнила мои слова, — строго сказал он и мне на секунду показалось, что в его прекрасных глазах промелькнул огонек злобы. В следующее мгновение он широко улыбнулся и нежно провел ладонью по моей щеке: — Ты такая красивая, невозможно устоять…

Он провел пальцами по моему носу, губам, подбородку, а дальше пальцы отправились гулять по шее и ниже. Мое сердце забилось как сумасшедшее.

Он наклонился и поцеловал меня. Сначала его поцелуй был очень нежным, но потом его губы стали требовательными. Он целовал мои губы, щеки, глаза, нос, лоб, шею, нежно покусывал уши. Я застыла и не могла пошевелиться, я пыталась заставить себя думать, понять, что со мной происходит, но голова отказывалась ясно мыслить, а телом я лишь сильнее прижималась к Глебу.

Он нежно покусывал мои уши, а его губы блуждали по моему телу. Я не хотела, чтобы это заканчивалось. Глеб подхватил меня на руки, закружил по комнате, а потом уложил на кровать. Его губы продолжали исследовать мое тело. Это была сладкая мука, мне хотелось чего-то большего, и я еще сильнее обнимала его, отвечая на поцелуи.

— Ты хочешь быть со мной? — услышала я жаркий шепот Глеба на ухо.

— Да, но я… У меня…

— Я все понимаю… Я люблю тебя.

— И я тебя люблю…

Дальше я мало что запомнила, отдавшись чувствам, которые нахлынули на нас в тот момент, и ощутив сладкую истому, которая поглотила мое тело и сознание.

Позже я лежала у него на груди на неразобранной смятой кровати. Он рассказывал о том, какой видит нашу семью через несколько лет, мы строили планы, придумывали имена нашим детям, планировали, куда поедем в отпуск, как я наконец закончу колледж и как поступлю в университет. Вдруг Глеб отстранился и жестко сказал:

— Но запомни, теперь ты только моя. Я полюбил тебя за то, что ты, в отличие, от других женщин, не умеешь врать. Но если замечу или узнаю, что ты хотела меня обмануть….

— Глеб, я никогда не смогла бы так поступить с тобой, ты все, что у меня есть, я тебя очень сильно люблю.

— Я очень хочу тебе верить и надеюсь, что ты не обманешь меня, как они, — с болью в голосе произнес Глеб и до боли сжал мою руку.

Кто поступил с ним плохо и обманул его доверие, он не сказал, а я не стала спрашивать, чтобы не огорчать его. Так началась моя новая жизнь.

На следующий день Глеб пришел к моим родителям с цветами, бутылкой вина и коробкой дорогих конфет, представился и попросил моей руки. Родители, конечно, были несказанно удивлены и очень обрадованы, когда узнали о том, что я выхожу замуж.

Глеб сказал родителям, что теперь им не о чем беспокоиться, что они теперь стали его семьей, так же как и я, поэтому он будет помогать им, моему брату и сестричкам материально.

Я была самой счастливой невестой на всем белом свете. Мы встречались каждый день, много разговаривали и опять строили планы на будущее.

Через месяц мы расписались, и я уже официально ушла жить в дом к мужу.

Первые месяцы моего замужества были просто чудесными. Каждое утро Глеб дарил мне цветы, приносил завтрак в постель, носил на руках, каждую минуту целовал, звонил с работы по нескольку раз в день и спрашивал о моем самочувствии. Он с интересом относился к моим рассказам о моих близких, с удовольствием навещал их вместе со мной.

* * *

Понять, что с моим мужем что-то не так, я должна была довольно быстро. Но по своей наивности я закрывала глаза на очевидные факты.

Все началось с того, что один из коллег моего мужа, кардиолог из больницы, пригласил нас на праздник по случаю дня рождения его супруги. Демьян и Алла были очень приятными людьми, они с радостью встретили нас, представили родным и друзьям.

Глеб в этот вечер был весел, много шутил и смеялся, беседовал с гостями супругов, рассказывал о том, что мы недавно поженились, и с удовольствием делился нашими планами на будущее.

Вечер уже подходил к концу, когда я случайна задела тарелку, которая стояла на самом краю стола, и она упала, разлетевшись вдребезги. Алла всплеснула руками, потому что очень испугалась — не обрезалась ли я? Глеб начал извиняться за мою неловкость, но хозяйка замахала руками: посуда бьется к счастью. Я предложила ей помочь убрать осколки, и мы удалились на кухню за веником и совком.

Алла сказала, что она сама быстро справится с разбитой тарелкой, а меня попросила достать из духовки пирог. Я наклонилась, чтобы вынуть его, а когда подняла глаза, то увидела, что на пороге кухни стоит Глеб, казалось, он был очень зол.

— Поставь противень на стол, неумеха, — зло сказал муж. — И слушай внимательно. Попробуй еще раз испортить всем настроение — больше никуда не пойдешь.

— Глебушка, что я такого сделала? Я ведь просто не заметила тарелку, с кем не бывает?

— Ни с кем не бывает, кроме тебя. Даже не умеешь себя прилично вести в обществе, крестьянка. Нужно было учиться, — прошипел муж.

— Глеб, прости. Но я не виновата в этом, ты сам знаешь. И при чем тут мое образование? — искренне недоумевала я.

— При том, что не надо жалеть убогих, — выплюнул мне в лицо муж. — Я должен был знать, с кем связался.

— Да что же ты такое говоришь? — чуть не плакала я.

— Утри свои крокодильи слезы, хватит нас позорить, — жестко сказал Глеб. — Не веди себя как дешевка.

С этими словами он развернулся и вышел с кухни, столкнувшись с Аллой, но даже не извинился.

— Чего это на него нашло? — недоуменно спросила меня молодая женщина.

— Не знаю, — честно призналась я.

* * *

Глеб с самого начала не разрешал мне много общаться с посторонними людьми. Один раз я в выходной день вышла в магазин, а на обратном пути остановилась на пару минут около дома, чтобы поболтать со старым дворником, которому хотелось обсудить погоду и последние новости.

Когда я вошла в дом, Глеб сидел в кресле и внимательно смотрел на меня.

— Куда ты ходила?

— Глеб, в магазин, ты же просил купить молока.

— Почему так долго?

— Гуляла.

— А кто будет заниматься хозяйством?

— Я, конечно. Так всё вроде в порядке.

— А если не в порядке? — строго спросил муж.

— Глеб, что с тобой, мне не нравится этот тон, — ответила я.

— Другого ты и не заслуживаешь, ленивая, как и все женщины, лишь бы потрепаться.

— Я просто остановилась поговорить с нашим дворником, ты же знаешь, как для пожилых людей важно общение.

— Да уж, а ты у нас добрая, со всеми останавливаешься. Кажется, я говорил, что ты — только моя. Ясно?

— Глеб, конечно, я только твоя, ты — мой, но не могу же я перестать общаться с людьми?

Глеб встал с кресла, быстро подошел ко мне и взял за подбородок; его внимательные карие глаза пристально изучали меня.

— Если захочу, перестанешь общаться со всеми, ты ведь хорошая девочка, правда, все понимаешь? — С этими словами он потрепал меня по щеке и вышел из комнаты, оставив в полном недоумении.

* * *

У каждого человека должно быть личное пространство, так меня всегда учила мама.

У Глеба личное пространство было, а я не имела права ни на какие секреты. В любой момент он мог проверить мой кошелек, телефон, обыскать ящики с одеждой.

У самого Глеба был личный кабинет, вход в который мне был категорически воспрещен.

Это была маленькая комнатка, в которой муж закрывался на час или два, чтобы, как он говорил, собраться с мыслями.

Однажды он вышел и забыл запереть дверь на ключ. Я зашла туда, но ничего удивительного не нашла. Обычный кабинет: книжный шкаф, стол, стул и компьютер.

Я села за стол и попыталась представить, как муж сидит в этом кабинете и строит планы на будущее. Я осмотрела стол и увидела большую красную папку, из которой торчал уголок фотографии, которая показалась мне очень знакомой, поэтому я решила приоткрыть папку. Действительно, фотография в ней моя — очень мило. На обороте фото подпись — «Анна, № 5». Интересно, почему пять? Я увидела, что в папке лежат какие-то вырезки и еще несколько фотографий, и хотела посмотреть.

— Интересно, — послышался голос мужа за спиной. — Любишь лазать по личным бумагам? Не знал.

— Извини, Глеб. — Я обернулась к мужу и улыбнулась. — Просто так интересно стало, в чем черпает вдохновение любимый супруг. У тебя тут мое фото…

— Как видишь…

— А почему Анна номер пять? — спросила я.

— Потому что любопытной Варваре на базаре нос оторвали, — вдруг засмеялся Глеб. — Не освободишь мой кабинет?

Когда я проходила мимо мужа, он схватил меня, обнял и поцеловал.

— С тобой все будет по-другому, — радостно сказал он.

Я вышла из комнаты, потихоньку закрыла дверь и на некоторое время забыла об Анне номер пять.

Через полгода я узнала, что беременна. Меня неделю тошнило, и я никак не могла понять, что со мной происходит. Сначала я думала, что отравилась, но мама настоятельно посоветовала сделать тест на беременность.

Я была несказанно счастлива — под сердцем я носила то счастье, которое подарила мне любовь к моему мужу. Я весь день провела в предвкушении того, как расскажу Глебу о счастливом событии. Специально приготовила вкусный ужин, надела красивое новое платье, которое подарил мне муж.

Глеб пришел с работы в приподнятом настроении и спросил, что у нас сегодня за праздник. Я ответила, что нужно немного подождать и он все сам узнает, сначала праздничный ужин. Глеб уселся за стол, но хотел как можно скорее узнать о том, что же произошло.

— Ну давай расскажи мне, что случилось? Ты решила вернуться к учебе? Папе стало лучше? Рассказывай, моя королева.

— Ты знаешь, я хочу тебе кое-что сказать, но даже не знаю, с чего начать. Это так волнительно для меня.

— Ну что же случилось, радость моя?

— Я хотела сказать, что теперь мы с тобой будем жить не одни, — выпалила я.

— Ты хочешь, чтобы к нам перебрались твои родители? — спросил Глеб.

— Нет, милый, мы теперь будем не одни, нас будет трое.

— Я не понимаю тебя, у нас будет гостить твой брат? Потому что, если твои сестры всегда ходят парой…

— Нет, милый, ничего ты не понял. Нас будет трое. У нас будет маленький, я беременна!

Я ожидала любой реакции, муж мог обрадоваться, закричать от восторга, опешить от удивления — все что угодно. Но вместо этого Глеб резко вскочил со стула, перевернув его.

— Что ты сказала? — прошипел он. — Ребенок?

— Да, наш ребенок, наш малыш.

— Ты шутишь, издеваешься надо мной, Анна?

— Нет, почему ты так говоришь, Глеб? Мы же говорили с тобой о детях, мечтали о том, что у нас будет много детей, они будут бегать по дому. — Я не понимала, что происходит, почему Глеб так зол, ведь это самое счастливое событие в жизни семьи. — Неужели ты не рад, Глеб?

— Я смогу ответить тебе на этот вопрос, только когда увижу этого ребенка, — сказал Глеб и вышел из комнаты, громко хлопнув дверью.

С того момента моего мужа будто подменили. Я не знаю, куда исчез мой любящий заботливый супруг, ему на смену пришел жестокий, коварный человек, которого я никак не могла полюбить.

Все началось с того, что Глеб ровным счетом ничего не хотел слышать о нашем ребенке. Сначала он просил не упоминать о нем в разговорах, потом стал раздражаться, как только слышал о чем-то, что хотя бы отдаленно напоминало ему о теме детства.

Однажды он сказал мне:

— Это твой ребенок.

— Это не только мой ребенок, но и твой тоже, Глеб, как ты можешь так говорить?

Вдруг муж подошел ко мне очень близко, с ненавистью взглянул мне в глаза и четко сказал:

— Это еще не доказано. Я не знаю, откуда взялся этот ребенок. Если он родится, я сделаю анализ ДНК, тогда и поговорим.

Я во все глаза смотрела на мужа и не могла поверить, что эти страшные слова произнес именно он.

— Если родится? О чем ты говоришь, это же наша плоть и кровь.

— Я этого не знаю.

Меня начало подташнивать от того шока и ужаса, который я переживала, слушая слова Глеба.

— Глеб, ты что такое говоришь, это же наш ребенок. Твой и мой. Чей же он может быть еще? Ты ведь мой первый мужчина….

— Возможно, не последний. Я же не знаю, как ты проводишь тут время, пока я зарабатываю деньги, чтобы содержать тебя и твою семью, кого ты сюда водишь, чтобы развлечься.

— Кого я сюда вожу? — не выдержала я. — Кого я могу сюда водить, скажи мне? Я целыми днями сижу в этом доме, убираюсь, стираю и готовлю. Моя жизнь ничем не отличается от той, которую я вела раньше!

— Так ты еще и недовольна своей судьбой? Может быть, я даю тебе и твоим родителям мало денег? Неблагодарная! — крикнул Глеб и ударил меня по щеке, наотмашь, с оттяжкой.

От неожиданности я потеряла равновесие и упала. Он подошел ко мне, наклонился и сказал:

— И чтобы я больше не слышал от тебя ничего подобного.

А потом просто отодвинул меня ногой и вышел из комнаты.

Это был лишь первый тревожный звонок, который я не услышала. Я просто не знала и не могла поверить, что такое бывает, придумывала тысячи объяснений и оправданий действий мужа и боялась думать о истинной природе его поведения.

Другая история произошла примерно через два месяца после того, как я узнала, что беременна. У моего брата Ильи был день рождения, я зашла за ним в школу, поговорила с его учителем об успеваемости мальчика, потом мы пошли домой, где я поздравила брата и подарила маме платье, ведь это был и ее день тоже. Когда я возвратилась домой, Глеб уже был там. Я спросила, хочет ли он есть, но Глеб молчал. Не отвечал он и на вопросы о своем самочувствии и том, как прошел день на работе. Я отчаилась услышать ответ хотя бы на один вопрос и замолчала. Внезапно Глеб повернулся ко мне — его лицо было перекошено от гнева.

Я смотрела на него и не могла поверить, что этот разъяренный мужчина — мой любимый Глеб. Его прекрасные карие глаза стали почти черными от злости, веко левого глаза слегка подергивалось, чувственные губы в одно мгновение стали тонкими, как ниточки, и посинели от злости.

— Где ты была сегодня? — отчеканивая каждое слово, спросил муж.

— Ездила к маме, у Илюши ведь сегодня день рождения… Я же так готовилась, купила ему красивую машинку, красную, он так давно о ней мечтал. А маме платье, темно-зеленое. Ты ведь знаешь, у мамы столько лет не было обновок, Глебушка. Она была очень рада, вся светилась от счастья, — вдохновенно начала рассказывать я.

Глеб, казалось, вовсе не слушал. Он сел на кровать, спиной ко мне, и рассматривал репродукцию «Крика» Мунка, которая занимала почти всю стену.

— А, знаешь, сегодня я проходила мимо садика и видела деток. Они меня помнят, представляешь? Так радовались, махали мне ручками… Столько воспоминаний… Может, мне удастся вернуться на работу, я ведь так к ним ко всем привязалась, Глеб? Как думаешь, может, когда наш малыш подрастет, я смогу вернуться туда на работу? Вот было бы здорово, я бы работала, и дочка или сынок, но лучше дочка, были бы под присмотром. И маму бы не пришлось просить с ней сидеть, и я бы не только домом занималась, но и тебе помогала. А потом она подрастет, пойдет в школу. Будет на всякие кружки ходить, я университет закончу, буду в школе работать. А потом она в университет поступит, профессию получит, замуж выйдет, внуков нам нарожает. А что, как здорово, дом большой, всем места хватит, — сказала я и протянула руку, чтобы погладить мужа по спине, но как только коснулась его — он резко повел плечом, и от неожиданности я отдернула руку.

— Ох, Глебушка, что-то я размечталась. Пойдем, все-таки ужином тебя накормлю, ты же так устал, — вновь я пыталась начать разговор, но муж упорно молчал.

— Где ты была сегодня? — вновь спросил он.

— Милый, ты так устал, что даже не слушаешь, что я тебе рассказывала… про маму, Илюшу и деток из садика. Ой, кстати, мама, папа, Илюша, Дашенька и Машенька тебе приветы передавали. Они нас на выходные к себе ждут, мама сказала, что пирог испечет, ягодный, как ты любишь, и котлетки сделает свои фирменные. Очень уж они по нам соскучились. Ну как, съездим к ним?

— Зачем ты постоянно обманываешь? Тебе нравится издеваться надо мной? Доставляет удовольствие смотреть, как твой никчемный муженек позорится перед коллегами? Я знаю, что все за моей спиной шепчутся, смеются, конечно, мне снова досталась гулящая баба. Все вы одинаковые, молодые, старые — похотливые животные! И после этого она рассказывала мне, что девушка, что у нее мужиков никогда не было, изображала из себя застенчивую девственницу, а я, как последний дурак, поверил, на руках ее носил, цветы каждый день дарил, тратил деньги на ее шмотки, родственничков… Говори, сколько у тебя мужиков было? Десять, двадцать? Я все равно все узнаю, все… — Он больно сжал мое лицо рукой, его бешеные от ненависти глаза смотрели в мои, Глеб тяжело дышал и вдруг с отвращением плюнул мне в лицо. — А она все это время забавлялась с каким-то жалким учителем. Что, многому он тебя научил, научил, как мужу врать, да так, чтоб поэтически? Разлагать свое вранье на ямбы и хореи? Как из дома мои деньги выносить? Как прикрываться своим милым братиком, а самой встречаться с ним по подворотням? Ну, так знай, Анечка, больше этого не будет никогда! Теперь мы будем жить по моим правилам. Никаких больше мамочек и юродивых братиков и сестричек, ты поняла? Если я еще раз услышу что-нибудь об этих несчастненьких выродках, я сам пойду и утоплю их в ведре, как помоечных котят. Я не шучу, запомни, еще одно слово о твой расчудесной семейке, и особенно о мамочке, которая так волнуется за свою дочь, — и ни моли и ни проси меня, я найду средство избавиться от них всех. Мне надоело смотреть на этот ваш жалкий балаган и вымученную игру заштатных актеров. Больше никакого снисхождения к убогим… Больше никаких душераздирающих историй о невинной девочке Ане и о том, как она находится в затруднительном положении… Теперь я знаю, какая ты на самом деле: расчетливая, наглая, прогнившая изнутри девчонка.

Я смотрела на мужа во все глаза, во мне боролись два желания: истерично рассмеяться, услышав весь этот абсурд, и закричать и убежать отсюда, куда глаза глядят.

Глеб тем временем начал мерить шагами комнату. Я давно заметила, что для своих показательных разборок он выбирает спальню. Я должна сидеть как провинившаяся школьница перед ним, а он, подобно мудрому наставнику, ходит из угла в угол и поучает нерадивую ученицу. Ему очень нравилась эта игра, в которой всегда находился только один виновный… Теперь я понимаю, что, если человек находится в подобном состоянии, с ним лучше не вступать в диалог, а стать как можно более незаметной и попытаться скрыться. Но тогда я еще не совсем понимала, что за человек мой любимый супруг. Я была наивна и думала, что любые проблемы можно решить, если поговорить с человеком честно, и упрямо верила, что странное поведение Глеба связано с ежедневным стрессом на работе. Я корю себя за свою наивность изо дня в день и задаю вопрос в пустоту: почему мама никогда не говорила мне о том, что подобное возможно? Хотя, конечно, говорила… Да только я всегда была уверена, что это все не может произойти в моей семье, со мной… Поэтому я решила сделать то, чего категорически не нужно было делать: поговорить с разъяренным мужем.

Но Глеб отреагировал на звук моего голоса, как бык на красный плащ тореадора.

Он подлетел ко мне и больно ударил кулаком по плечу:

— Заткнись, дура, я не хочу больше слушать твои жалкие оправдания!

Но я по своей наивности все еще пыталась доказать Глебу, что он не прав, просила выслушать меня, приводила аргументы, которые он не слушал, да и не мог услышать.

Муж был ослеплен собственным гневом и ничего не замечал вокруг себя. Стоило мне сделать шаг навстречу ему, как он тут же ударил меня по лицу, я упала на кровать.

Глеб бил меня больно и изощренно, кулаками по лицу. Щипал за руки за ноги, плевал мне в лицо, потом скинул с кровати. Я, испуганная, расцарапанная, пыталась отползти, но муж не дал мне этого сделать, он снова накинулся на меня, на этот раз схватил за волосы и начал таскать по всей комнате.

Я отбивалась, кричала, умоляла его оставить меня в покое, но разгневанный муж чина не унимался, мне казалось, что это доставляет ему необыкновенное удовольствие.

Когда я поняла, что отбиваться бесполезно, я просто пыталась прикрыть живот руками, перенося побои мужа.

Почему именно тогда я не рассказала маме о том, что произошло, я не могу объяснить самой себе и по сей день. Во мне боролись чувство стыда, отчаяние и боязнь того, что родители меня осудят, скажут, что на самом деле это я виновата в сложившейся ситуации, что я получаю по заслугам. Мне очень не хотелось их подводить.

И еще я не сказала ни о чем потому, что той же ночью, когда я лежала и вздрагивала после каждого шороха и тихо плакала в подушку, Глеб пришел ко мне и долго извинялся, стоял на коленях, целовал мне руки, ноги, синяки, которые остались после его щипков, говорил, что не знает, что на него нашло, просил прощения и со слезами на глазах клялся, что такое больше никогда не повторится. Тогда я еще верила ему.

Очень скоро Глеб запретил мне общаться с моими родными, он аргументировал это тем, что им нужны только его деньги, а он больше не намерен содержать моих родственников.

Когда я, посмев возразить, сказала, что именно он предложил им свою помощь, пообещал заботиться обо мне и моих сестрах с братом, Глеб ответил, что достаточно много времени посвятил общению с чужими ему людьми и потратил на них столько денег, что нам с ним не расплатиться.

Я попыталась возразить ему, ведь именно он просил меня не искать работу и сидеть дома. Муж зло ответил, что он не меняет своего решения, но ему и так предстоит воспитывать чужого ребенка, поэтому у него нет желания и возможностей параллельно воспитывать еще троих. После это он вновь ударил меня — на этот раз, разбив нос.

Мне так до сих пор остается непонятным тот факт, почему Глеб считал, будто этот ребенок не от него. Я целыми днями сидела дома и выходила только за продуктами в магазин, но его фантазии были непредсказуемы.

Впервые заговорить о том, что в моей семье что-то давно пошло не так, меня заставил следующий эпизод, Долгое время муж запрещал мне общаться с родными, он запретил мне ходить в дом родителей или приглашать их к себе.

После нескольких последних избиений у меня самой не возникло бы желания показаться маме — все лицо было расцарапано, по всему телу синяки.

Я разговаривала с мамой раз в неделю по телефону под присмотром мужа. Он ставил телефон на громкую связь и слушал все, что говорила мне мама.

Если тема разговора ему не нравилась, он больно щипал меня, и мне приходилось срочно прощаться.

Однажды мама позвонила и сказала, что Илья очень соскучился по мне, часто плачет и хочет увидеть, и спросила, можно ли брату прийти к нам в гости. Я с затаенной тревогой посмотрела на мужа, но тот снисходительно кивнул.

Я была рада и подумала, что Глеб сменил гнев на милость и, быть может, все в нашей жизни вновь наладится. Но то, что я приняла за хорошее расположение и благосклонность мужа, на деле оказалось его насмешкой надо мной, еще одним шансом указать мне, что в этом мире я никто.

К тому времени ссадины на моем лице зажили, но тело все также покрывали ушибы синяки и царапины, поэтому, чтобы не пугать братика, я надела блузку с длинным рукавом и юбку в пол.

Муж запретил мне встречаться с Ильей наедине, мы сидели и пили чай в комнате, а муж сидел рядом с нами на диване. Мальчик весело болтал, а я каждую минуту с тревогой смотрела на мужа, пытаясь угадать его настроение по выражению лица.

Я не могла понять, что происходит в голове Глеба, потому что внешне он все так же походил на того чудесного мужчину, которого я полюбила, добродушно улыбался Илье, расспрашивал о его успехах в школе и даже обещал непременно взять на работу в больницу.

Я не могла поверить в столь разительную перемену и настороженно смотрела на супруга. Глеб же, казалось, вовсе меня не замечал.

В какой-то момент он вышел и оставил нас вдвоем с Ильей, который предложил нарисовать какой-нибудь красивый рисунок для дяди Глеба. Я принесла ему карандаши и лист бумаги, и мы склонились над рисунком. На некоторое время я забыла обо все на свете, с интересом взявшись за процесс рисования. Меня отвлек шум — в комнату вернулся Глеб. Илья самозабвенно рассказывал мне какую-то историю, а я с ужасом смотрела на мужа, который стоял за спиной мальчика. В руках у него был большой кухонный нож. Это было еще одно предупреждение. Никаких родственников в нашем доме.

* * *

С того момента, как я дала себе слово выжить, начался мой тернистый путь к свободе.

После потери ребенка и продолжившихся избиений я поняла, что мне остается надеяться лишь на себя.

К сожалению, я совсем не знала, с чего начать. Мне было страшно за родителей и за саму себя, но в минуты отчаяния я клялась, что обязательно отомщу за своего ребенка и поломанную жизнь.

Мне было больно видеть, как семья отдаляется от меня все дальше. Глеб очень старался, он рассказывал им всевозможные небылицы, и мама, которая сначала поддерживала меня, наконец серьезно забеспокоилась о том, чтобы мое влияние не сказалось на младших детях.

В городе продолжали судачить о моих чудачествах и возможном сумасшествии, показывали пальцем на брата и сестер, поэтому мама пыталась всячески оградить их от меня.

Глеба это забавляло, он каждый раз приходил домой и начитал рассказывать мне, своему безмолвному собеседнику, о том, как в больнице его жалеют, спрашивают, не нужна ли нам помощь, и сочувствуют в его горе.

Я молчала, потому что поняла — ему нужно только одно мое слово, чтобы начать свой монолог, который обязательно закончится новой порцией побоев.

Как-то раз к нам решила заглянуть жена его коллеги, Алла, на дне рождения которой мы когда-то присутствовали. Она была все так же мила по отношению ко мне, пыталась заговорить, улыбалась, спрашивала о самочувствии; я же старалась говорить односложно, не поднимала на нее глаз, чтобы не навлечь на себя последующего гнева супруга.

Это было несложно, мы сидели на диване, Глеб делал вид, что обнимает меня, а сам приставил мне к спине нож.

В ту секунду, когда Алла вышла из комнаты, он наклонился ко мне и прошептал:

— Одно неверное слово, и она больше не выйдет из этого дома, ты знаешь, со мной нельзя шутить.

Я и не думала подвергать Аллу опасности, хотя понимала, что ей, возможно, я и могла бы довериться. Вместо этого я сидела и безучастно смотрела на женщину, которая отнеслась ко мне с такой добротой.

Алла, не найдя во мне ответной реакции, ушла — больше она не посещала наш дом.

Надо сказать, что после того, как я потеряла ребенка, и позже, после того, как умоляла Глеба меня убить, муж стал относиться ко мне немного лучше. Он говорил, что должно пройти время, прежде чем его наставления станут вновь актуальными для меня. Эту временную передышку я хотела использовать в своих целях.

Я лежала ночами и думала о том, как мне избавиться от гнета мужа. Глеб заметил, что я не сплю, и стал опять давать мне снотворное. Но больше я не хотела принимать лекарства, которые были способны помутить мой разум. Я научилась незаметно не проглатывать таблетки, к счастью, мужу не могло прийти в голову, что я не следую его указаниям. Как любой другой тиран, он был искренне уверен в своем полном контроле над жертвой.

В одну из таких бессонных ночей, когда мне казалось, что решения не найти, я вдруг

решила использовать последний шанс связаться с людьми. Я, жертва насилия, решила искать помощи у милиции. Это звучит глупо, но тогда я действительно хотела верить в силу правосудия. Пусть Глебу удалось запутать врачей, моих родителей, но в милиции меня обязаны беспристрастно выслушать и помочь.

Глеб уже давно не выпускал меня из дома одну, он забрал мои ключи и каждый день, перед выходом на работу, запирал все двери. Сбежать я не могла: на окнах первого этажа стояли решетки, а если бы я спрыгнула со второго — непременно бы разбилась. Наш дом стоял почти на пустыре, поэтому звать кого-то на помощь было бессмысленно. Я не могла позвонить никому из знакомых, потому что они были предупреждены о моем мнимом психическом расстройстве и не стали бы меня даже слушать.

Решение обратиться в милицию было действительно спонтанным, я почти блефовала, хотела еще раз испытать судьбу — вдруг там мне поверят?

Я позвонила, как только Глеб вышел из дома, хотела выиграть немного времени. Мне ответил дежурный, который как-то быстро согласился соединить меня с отделом. Мне ответил человек, который представился как лейтенант Соловей. Он, как показалось, внимательно выслушал мой сбивчивый рассказ и пообещал заглянуть к нам вечером, когда муж будет дома.

Весь день я ждала развязки этой истории, вечером пришел муж и как ни в чем не бывало потребовал ужин. Я сидела и с трепетом ждала, когда в дверь постучат. Поужинав, муж, как обычно, картинно вздохнул и сказал, что сегодня произошло странное происшествие.

— Мне позвонил бывший одноклассник и сказал, что ты, оказывается, решила заявить на любимого супруга. Что же, он долго смеялся над твоим рассказом. Невозможно поверить, что я способен на такое. Ты знаешь, что за клевету дают реальные сроки, дорогая? — участливо спросил меня муж. — Я не хочу, чтобы моя любимая жена оказалась за решеткой. Больше не звони туда, хорошо? А не то мне придется тебя серьезно наказать.

С этими словами он покинул комнату, а затем вернулся со своим любимым ремнем, и я получила от него пятьдесят ударов, по удару за минуту его разговора с милиционером.

Итак, ждать официальной помощи мне было неоткуда.

Вторая моя попытка получить свободу также не увенчалась успехом.

Прошел ровно месяц после того момента, как я обратилась в милицию. Глеб, казалось, забыл об этом происшествии, даже бить меня стал через день, давая хоть немного времени, чтобы прийти в себя. Новую попытку он спровоцировал сам. В тот вечер муж был на юбилее одного из коллег и пришел домой явно в нетрезвом состоянии. Несмотря на то что его штормило, он хотел как всегда поговорить. Началось с того, что он упрекал меня в лености, праздности и тщеславии — это было делом обычным, поэтому я слушала вполуха. Но потом он стал по привычке жаловаться на судьбу, и разговор принял несколько иной оборот.

Глеб сидел на кровати, как всегда, спиной ко мне, рассматривал своего любимого Мунка и рассуждал о том, что жизнь к нему несправедлива.

— Аня, вот скажи мне, почему мне в жизни только никчемные бабы попадаются, а? Вы все время хотите меня обмануть, ненавидите, может, даже презираете. Одна моя мать чего стоит. Родила меня, развелась с отцом и бросила, как безродного щенка, — все вы одинаковые. Все. Что думаешь, мне хорошо жилось с отцом? Да ему также было на меня плевать — водил каких-то женщин, жил в свое удовольствие, пил и сдох под забором, как собака. Матери до меня никогда дела не было, жила в доме, проблем не знала, — и все равно сдохла. И мы все умрем, пойми. Зачем бояться смерти, если можно добровольно уйти и очистить душу от грехов? Я же добра тебе хочу, понимаешь! — со злостью ударил кулаком по кровати Глеб.

— Да, я понимаю, — эхом последовал мой ответ.

— Ничего ты не понимаешь, тебе жизнь нужна, как им. Катька вот тоже до последнего сопротивлялась, хотя я же ей говорил, что потом лучше будет. Приятнее светлая память, чем нечестивое существование.

Я не знала, кто такая Катька, но муж явно ждал ответа.

— Да, думаю, она была не права, — осторожно заметила я.

— Еще бы, вечно ныла, говорила, что жить хочет, просила отпустить, денег хотела мне дать. А что теперь, нет ее, зато вот, — муж кивнул в сторону картины, — ее работа осталась. Так ведь лучше. Вот тебе пока уходить нельзя, потому что от тебя ничего не останется, вспомнить нечего, ты у нас совершенно никчемная, талантов ноль, запросов много, вот и приходится тебя терпеть. Нет, если, конечно, захочешь, можешь уйти, буду всем показывать пролетарскую красную ленточку, — пьяно усмехнулся Глеб.

— А кто такая Катя, ты мне о ней расскажешь? — спросила я.

— Что рассказывать! Хорошая была девка, да глупая, как и все вы. Взял, надеялся, что можно перевоспитать, но нет, все вы одинаковые — животные. Поэтому она приняла правильное решение, Уважаю, понимаешь, вот уважаю я ее за это.

— Так это была твоя жена?

— Была.

— Но ты же говорил, что развелся?

— Была, развелся, а потом нас и жизнь развела. Вот как бывает, — сказал Глеб.

— Может, тебе еще налить? — спросила я мужа.

— Ну уж нет, я сам, а то ты такая неумеха, что все бутылки разобьешь, — ответил муж и, пошатываясь, вышел из комнаты.

Я сидела на кровати и думала о словах Глеба — выходит, что женщина, которая была с ним до меня, умерла, и он говорит, что она сама сделала правильный выбор. Неужели она стала такой же жертвой, как я, неужели выбрала забвение, только чтобы не оставаться со своим мучителем?

Я понимала, что, если бы Глеб был трезв, он бы никогда не рассказал мне о подобном эпизоде своей жизни, поэтому предчувствовала, что мне обязательно достанется за то, что я узнала, но прошло десять, двадцать минут, затем полчаса, но Глеб не возвратился в комнату.

Я даже испугалась, ведь, когда Глеб рядом, хотя бы знаешь, чего ожидать. Я набралась смелости и крадучись спустилась вниз. Муж лежал на диване, рядом с ним валялась пустая бутылка виски, он спал.

У меня подкосились ноги, сегодняшняя ночь — единственный шанс сбежать из этого проклятого дома, я стала судорожно перебирать варианты, единственный возможный: сесть на первый автобус и постараться затеряться в любом большом городе, где Глеб не сможет меня найти.

Я тихо, как мышь, поднялась наверх, схватила сумку, положила туда паспорт, деньги и пару вещей, надела джинсы и теплую кофту, а затем спустилась вниз. Я старалась передвигаться почти бесшумно, чтобы не потревожить мужа.

Ключи от дома валялись на тумбочке рядом с ним. Я не могла поверить в свое счастье. Быстро схватила связку, открыла входную дверь, вернулась и положила ключи обратно, еще раз взглянула на спящего мужа: мне показалось, что во сне он выглядит очень беззащитным и совсем не похож на того домашнего тирана, каким является в жизни. Я подумала, почему он не боится оставаться со мной в доме наедине, ведь в порыве отчаяния я могу попытаться его убить, но тут же отбросила это мысли — нет, не смогу, и он это знает.

Итак, медлить было нельзя, я подхватила сумку и выбежала на улицу, в лицо мне подул холодный ветер, — ветер свободы. Я бежала по ночному городу, не чувствуя под собой ног — до наступления рассвета я должна была добраться до автобусной станции и затеряться в толпе.

Я бежала так быстро, что очень скоро оказалась на станции, села на остановке и стала ждать, когда откроются билетные кассы. Было еще темно, я плотнее запахнула кофту и попыталась представить, что через несколько часов буду ехать в автобусе, который увезет меня в другую жизнь. Я мечтала, что уеду в Минск, затеряюсь там в толпе, начну жизнь с чистого листа, устроюсь на работу, найду новых знакомых, а может, меня приютит тетя Агата, адрес которой я с детства помнила наизусть.

Мне было страшно: вдруг после моего побега Глеб решит отомстить моим родным? — но что-то подсказывало мне — если меня не будет, ему окажется неинтересной и моя семья. Думаю, я задремала, потому что, когда открыла глаза, уже было светло, а по площади ходили люди; я встала и, стараясь смотреть прямо перед собой, зашагала к билетным кассам.

Заспанная кассирша окинула меня недовольным взглядом:

— Куда?

— Скажите, а когда первый автобус до Минска?

— Я не справочное бюро, — недовольно ответила женщина. — В шесть часов.

— Один билет, пожалуйста.

Когда в моих руках оказался заветный билет, я никак не могла поверить своему счастью, часы на площади показывали без пяти шесть, всего пять минут — и все, я свободна.

— Эй, девушка, вон там направо твой автобус, беги скорее, — крикнула мне, высунувшись из окошка, кассирша. — И хватит наркоманить, завязывать пора, а то такая молодая, а выглядишь плохо.

— Да нет, это жизнь такая, — крикнула я и побежала в сторону, указанную женщиной.

Автобус был почти полон, я села на место указанное в билете, оно оказалось около окна. Я не хотела смотреть на площадь, мечтала забыться и проехать вот так, с закрытыми глазами, до самого Минска.

Я слушала разговоры людей, вдыхала запах автобуса и пыталась успокоить готовое выпрыгнуть из груди, сердце.

Я почувствовала, что рядом со мной кто-то сел.

— Гражданочка, выходим, конечная, — раздался грубый мужской голос.

Я быстро открыла глаза и посмотрела на своего соседа — мужчина в форме осуждающе на меня взглянул:

— Что же вы так, из дома убежали, мужа по голове бутылкой ударили, деньги забрали. Вам повезло, что Глеб Борисович так любит вас, что не заявляет о пропаже денег в милицию, а только просил найти свое главное сокровище — жену.

Я не могла произнести ни слова, крик замер в груди, отступать было некуда.

— Нет! — Это все, что я смогла произнести.

— Да, давайте, быстренько на выход, милочка.

Не помню, как меня довезли до дома, но отчетливо запомнила тот ужас, который охватил меня, когда я переступила порог дома, а навстречу вышел широко улыбающийся Глеб с забинтованной головой.

Меня провели в комнату, а муж вышел с привезшим меня милиционером. Через пару минут он вернулся и сел напротив меня:

— Значит, решила сбежать. Что же, похвально. Но, мне кажется, я уже не раз повторял, что ты моя, только моя. И твоя судьба зависит лишь от моего решения. Когда я захочу, чтобы ты уехала, ты уедешь.

В тот день он наказал меня по всей строгости, после этого я смогла окончательно прийти в себя только через пару недель.

Хочу сказать, что однажды моя вера в чудо все-таки поколебалась. Это случилось незадолго до Нового года. Глеб оставил меня одну, а сам ушел на дежурство. Я сидела и размышляла о том, что уже больше года живу с человеком, который может в любую секунду меня убить, но не делает этого, потому что ему доставляет несказанное удовольствие следить за тем, как жертва изо дня в день опускается все больше, он ждал, когда я действительно стану животным.

Несмотря ни на что, муж заставил меня нарядить елку и развесить на ней старые электрические гирлянды, которые нашел где-то на чердаке.

Я лежала в комнате, когда почувствовала неприятный запах гари. Сначала подумала, что мне это снится, но запах становился все более очевидным, поэтому я спустилась вниз. Моему взору представилась страшная картина: елка загорелась, вспыхнув, видимо, от заискрившихся гирлянд. В любой другой момент, я бы нашла способ потушить этот случайный пожар, но на тот момент была настолько раздавлена жизнью, что безучастно просто смотрела на полыхающую елку. Я стояла без движения до тех пор, пока огонь не перебросился на ковер. Тогда я подбежала к окнам и стала призывать о помощи, но все мои попытки были тщетны. Мне и в голову не могло прийти, что можно как-то попытаться затушить елку, настолько все мои чувства были атрофированы.

Я схватила телефон и начала набирать номер мамы, но на другом конце провода мне ответили лишь короткие гудки. Тогда я стала звонить в милицию, но дежурный, поняв, кто им звонит, попросил больше его не беспокоить. Номер пожарных я даже не подумала набрать, но стала звонить на работу мужу; там, послушав мои крики, участливо сообщили, что он уже ушел домой.

В какой-то момент мне показалось, что это конец. Никто не хотел слышать моих призывов о помощи; если другим было все равно, так в чем тогда смысл продолжать бороться за свою жизнь?

Огонь распространялся дальше по комнате, я же просто села в угол, обхватила ноги руками и, закрыв глаза, стала ждать, что будет дальше. Я чувствовала, что засыпаю, но вдруг услышала громкий вскрик и увидела на пороге Глеба. Он кинулся к елке, и, схватив плед с дивана, накинул на нее, сбив пламя.

Кажется, я плакала, потому что, подбежав ко мне, он крепко меня обнял, и я подалась ему навстречу, судорожно всхлипывая.

— Девочка моя, ты так испугалась, да? — шептал он.

Я не могла ничего ответить, только утвердительно кивала головой.

— Успокойся, все хорошо, теперь я с тобой, — покачивая меня в объятиях, повторял муж.

Потом он поднял меня, отнес в спальню, положил на кровать и сделал укол.

— Это успокоительное, чтобы ты могла отдохнуть, — сказал он и поцеловал меня в лоб. — Не волнуйся, ты уйдешь, как захочешь.

Я хотела сказать, что не хочу уходить, я мечтаю жить, но смогла ничего ответить, потому что уснула.

После того, как прошли Новый год и Рождество, мой муж заметно повеселел, как-то он сказал, что скоро произойдет великое событие — еще немного времени, и я буду готова уйти.

Я четко понимала, что не хочу потерять свою жизнь, но уже не представляла, что можно сделать, — мне казалось, что я сделала все, что могла. Именно тогда я вспомнила о снотворных, которые я не пила, когда мне давал их муж. Мне нужно было время и идеи, а самым лучшим временем стала ночь. Я стала незаметно подкладывать таблетки Глебу в чай, несколько первых ночей я не вставала, просто следила за реакциями на них его организма. Нужно сказать, что одной таблетки ему хватало лишь на пару часов. Таблеток было не так много, поэтому их нужно было расходовать с умом. После пары экспериментов я решила на свой страх и риск попробовать встать ночью, взять ключи Глеба и зайти в его кабинет.

Вечером я вновь бросила в его чай пару таблеток снотворного и проследила, что он выпил всю чашку полностью. После очередной порции уроков Глеб сказал, что нам пора ложиться спать, потому что он слишком устал; я молча подчинилась. Полчаса я лежала, боясь лишний раз вздохнуть, пока не услышала мерное, глубокое дыхание Глеба — он спал глубоким сном. Я полежала еще несколько минут, на тот случай, если он вдруг проснется, но муж продолжал мерно посапывать. Конечно, у меня появился новый шанс сбежать из дому, но я понимала, что меня снова поймают, а когда вернут домой, я уже не отделаюсь так легко, как в прошлый раз. Конечно, я могла сбежать и попытаться пешком дойти до другого населенного пункта, попросить там помощи или сесть на автобус, но я была так напугана, что боялась выйти из дома, больше, чем находиться там.

Все же я решила попытать счастья в кабинете мужа — если ничего не найду, то хотя бы, может, пойму, с каким человеком я живу.

Путь от спальни до кабинета был для меня очень долгим, я старалась не делать лишних шагов — не дай бог какая половица скрипнет, и он проснется. Я медленно открыла двери кабинета и заглянула внутрь. Не знаю, что я надеялась там увидеть, но все стояло на своих местах, даже папка, которую я увидела, когда первый раз сюда заглянула, лежала на месте. Я боялась включить свет, поэтому, взяв папку со стола, подошла к окну и стала изучать ее содержимое. Не знаю, что я надеялась там найти, но то, что обнаружила, заставило папку со всем ее содержимым выпасть из рук.

Мне показалась, что в тишине дома падание папки прозвучало оглушительно громко, я замерла, прислушавшись, но дом был все так же молчалив.

Я поняла, что смогу рассмотреть материалы, только если включу свет. Вопреки страху я заставила себя включить маленькую настольную лампу и принялась собирать то, что выпало из папки на пол.

На стол легли пять фотографий. На последней я — Анна номер пять. А еще там были Екатерина номер четыре, та самая девушка, о которой Глеб мне рассказывал, бывшая жена. Красивая девушка с волнистыми каштановыми волосами и карими глазами беззаботно улыбалась мне с фотографии.

Еще там была Алена номер три — пышная голубоглазая блондинка, которая серьезно, даже с каким-то укором взирала на меня.

Мария номер два — миловидная девушка с короткими черными волосами и зелеными глазами корчила забавную рожицу.

Елена номер один — высокая статная девушка с длинными волосами, собранными в косу, внимательно глядела на меня.

Я разложила фотографии перед собой, стараясь понять, что объединяет меня и всех этих женщин, но ответ напрашивался сам собой.

Я стала дальше изучать содержимое папки, доставая из нее газетные вырезки; судя по датам, их разделяли от одного до трех лет. Я стала читать, и перед моими глазами запрыгали и заискрились заголовки один страшнее другого. «Молодая женщина покончила с собой, выбросившись с тринадцатого этажа жилого дома» — это о Екатерине; «Девушка найдена мертвой в квартире — вероятная причина самоубийства — отравление»; «В квартире найдена женщина, которая вскрыла себе вены, милиция выясняет детали самоубийства»; «Девушка утонула в собственной ванне, причины происшествия не оглашаются».

Мне стало нечем дышать, так вот откуда у моего мужа появилась целая система наказаний, вот почему он знал, как вести себя, где искать поддержку и как правильно манипулировать людьми. Сомнений не оставалось, я была не единственной его жертвой. Что стало с остальными девушками, остается только догадываться, я всматривалась в юные лица и думала, какую судьбу подготовил Глеб для меня. Я взглянула на часы, висевшие на стене, — оказалось, что я нахожусь в кабинете уже более полутора часов, поэтому пора было выбираться оттуда.

Я быстро сложила бумаги в папку, положила ее на то же место на столе, внимательно осмотрела кабинет, погасила свет, закрыла дверь и на цыпочках пробралась обратно в спальню. Муж все так же безмятежно спал, я легла рядом, но закрыла глаза и попыталась забыться. Мне это никак не удавалось, потому что перед глазами, словно вспышки, проносились фотографии девушек и заголовки газет. Я знала, что буду следующей, но не могла даже предположить, как Глеб решил распорядиться моей жизнью. Муж прервал мои мысли, когда повернулся ко мне лицом и обнял одной рукой.

Следующей ночью я повторила свою вылазку. На этот раз старалась ничему не удивляться, запоминать как можно больше из увиденного. Оказывается, все девушки умерли не только в разное время, но и разных городах — значит, Глеб осторожен, старается не оставлять следов.

Оказалось, что у Глеба в кабинете находятся и его отчеты о жизни с каждой из девушек. Мне было больно и страшно читать то, что он писал о них, поэтому я даже не притронулась к этим бумагам. В книжном шкафу я обнаружила коробку, в которой находились вещи, напоминавшие мужу о его жертвах: шейный платок, деревянный браслет, подвеска с изумрудом. Четвертым предметом, вероятно, была картина Мунка. Интересно, что он положит в коробку после моей смерти, у меня-то не было ничего, кроме моей красной ленты.

Наутро Глеб почему-то спросил меня, как я спала, я ответила, что не очень, но реакции от него не последовала.

— Скажи, а какая у тебя была любимая сказка в детстве? — зачем-то спросила я.

— «Синяя Борода», а что? — улыбнулся муж.

Значит, «Синяя Борода»… Что же, я могла бы догадаться. Вот только современный Синяя Борода не убивал жен сам, он заставлял их добровольно уйти из жизни.

На третью ночь я нашла в кабинете то, чего совсем не ожидала там увидеть: дневник Кати. Я думаю, что эта девушка чем-то так поразила Глеба, что он оставил больше всего напоминаний о ее присутствии в его жизни.

Я листала ее дневник, по крупицам собирая обрывки жизни. Дневник был старый, очень потрепанный, девушка начала вести его задолго до встречи с Глебом.

Катя была художником, у нее уже бывали персональные выставки, и она подавала большие надежды. Все изменилось, когда она познакомилась с Глебом — случайная встреча, навсегда изменившая размеренное течение ее жизни. Он терапевт в клинике, она — его пациентка, любовь с первого взгляда и скорая свадьба. «Глеб настоящий мужчина, добрый, любящий, заботливый, нежный — я каждый день благодарю судьбу за то, что мне выпал шанс познакомиться с этим человеком» — так пишет влюбленная девушка.

Но очень быстро череду вдохновенных записей сменяют короткие заметки о том, как с ней стал обращаться муж. Побои, унижения и принуждение добровольно уйти из жизни. Думаю, Катя была очень смелой и сильной, она больше двух лет терпела все издевательства мужа, находя утешение в искусстве. Из дневника я узнала, что репродукцию Мунка она нарисовала незадолго до смерти по просьбе Глеба, который обещал, что эта картина станет ее прощальным подарком.

Глеб совершил очень хитрый ход, развелся с Екатериной, дал почувствовать мнимую свободу, а потом вновь вернулся в ее жизнь. Последняя запись в дневнике девушки была сделана полтора года назад, незадолго до того момента, как Глеб появился в нашем городе.

Я переворачиваю последнюю страницу дневника и читаю: «У меня больше нет сил терпеть его унижения. Он обещал, что оставит меня в покое, но вновь вернулся, чтобы не дать мне выбраться.

Глеб — жестокий, изощренный выдумщик, настоящий маньяк, который питается страхами женщин. Не знаю, кто внушил ему, что женщин нужно истребить как вид, быть может, его отношения с матерью послужили началом психоза, который он в себе развил.

Глеб умен, обаятелен и бесконечно хитер, он, как паук, заманивает невинную жертву к себе в паутину и, как только она пытается вырваться, еще туже завязывает узел на ее горле. Мне искренне жаль, что все вышло именно так, я старалась бороться до последнего, но он не оставил мне шансов. Если кто-то в будущем увидит этот дневник, я прошу, не верьте ни единому слову Глеба.

Я знаю, как это тяжело, когда близкие из-за его наветов отворачиваются от тебя, знаю, чего стоит ежедневно сносить его изощренные пытки, но, если я буду не последней, я прошу ту, что будет после меня, биться до последнего. Он сказал всем, что я сошла с ума, но это не так. Я все понимаю и чувствую, я иду на эти жертвы ради моих родителей, потому что не смогу смириться, если он что-то сделает с моими родителями.

Я понимаю, чего он хочет от меня, и раньше со страхом думала об этом. Теперь мне все равно, днем раньше или позже, но я совершу то, что предначертано. Если бы рядом был Арсений, я бы ни за что не сдалась, потому что знаю, он никогда бы не поверил в то, что говорит про меня этот страшный человек.

Сейчас я пишу, а сама вздрагиваю от каждого шороха, боюсь, — что Глеб придет за мной снова. Его здесь нет, но тот страх, который он породил во мне, навсегда останется в моей душе, он уйдет только со мной. Когда-то я мечтала о счастливой жизни, думала, что у нас будет много детей, мы станем часто путешествовать и состаримся с Глебом вместе, сейчас эти мечты кажутся мне бесконечно глупыми, а человек, с которым я жила, незнакомым. Я не знаю, сколько мне осталось. Но мое единственное желание, чтобы кто-нибудь когда-то рассказал хотя бы брату, что я не была сумасшедшей».

Я закрыла дневник, перед глазами все плыло, так вот что случится со мной, исчезну, и обо мне никто даже не вспомнит добрым словом.

Я задумчиво листала страницы дневника, когда из него выпал клочок бумаги; взглянув, увидела, что на нем почерком Кати написан номер и одно слово — Арсений.

Убрав все вещи, я захватила лишь кусочек бумаги, который стал единственной моей связью с внешним миром. Незнакомый мне человек, который, как думала Катя, способен поверить в ее историю, стал и для меня главной надеждой на спасение. Всю оставшуюся ночь я провела словно в бреду: мне снились четыре девушки, которые уговаривали меня бежать; Глеб, который целовал мои руки и просил остаться; мама, которая плакала и умоляла не уходить.

На следующее утро я чувствовала себя совсем разбитой. Глеб внимательно посмотрел на меня, похлопал по плечу и сказал, что скоро все закончится, ждать осталось недолго. Я кивнула, потому что больше мне ничего не оставалась, и покорно ждала, пока он не вышел из дому. Прошло больше получаса, прежде чем я уговорила себя встать, вынуть из кармана смятый клочок бумаги и набрать номер телефона.

Этот звонок был для меня единственным возможным спасением. Я затаив дыхание ждала, но ответом мне были длинные гудки, наконец, когда ждать уже не было смысла, трубку подняли, и мужской голос на другом конце провода произнес:

— Вас слушают.

Слушают, меня слушают, я хотела что-то сказать, но не могла произнести ни слова.

— Алло, кто это, вы будете говорить?

— Арсений?

— Да, слушаю вас.

Я не знала, что сказать и как представиться, хотелось просто заплакать в трубку.

— Девушка, вы там уснули?

— Я узнать хотела…

— Отчеты о командировке вышлю через два дня, — тут же бодро отрапортовал голос.

— Я не про отчеты…

— О, извините, думал, с работы звонят… А вы что узнать хотели.

— Про Катю, я хочу узнать про нее. Что с ней случилось?

В трубке послышались короткие гудки. Я вновь набрала номер, без особой надежды на то, что мужчина ответит снова, но трубку сняли.

— Я прошу вас, не вешайте трубку, у меня очень мало времени, мне нужно узнать, что случилось с Катей.

Молчание. Наконец мужчина начинает говорить:

— Послушайте, не знаю, кто вы и чего хотите, но Катя умерла, поэтому не смейте больше сюда звонить и тревожить меня.

— Подождите! — мой голос срывается на крик. — Прошу у вас только минуту. Выслушайте меня.

Я начинаю сбивчиво рассказывать этому человеку все, что помню из жизни с Глебом, он молчит и не задает никаких вопросов.

Заканчиваю рассказ тем, что нашла дневник Кати, в нем был этот номер телефона, говорю о том, как Катя верила, что Арсений сможет ее спасти, и о репродукции Мунка, которая висит у меня в спальне. Мужчина продолжает слушать, а потом отвечает очень кратко:

— Да, я брат Кати. И да, я не смог ее уберечь и спасти от этого мужчины.

— Значит, вы верите, что я не сумасшедшая.

— Да, я верю, что ты и моя сестра никогда не были такими. Где ты живешь? Назови адрес, и я приеду и заберу тебя оттуда, даю слово. Но ты отдашь мне ее вещи, не хочу, чтобы этот человек прикасался к ним.

Я называю ему адрес, и он говорит, что сможет приехать ближе к вечеру.

Через пару часов домой возвращается Глеб, он возбужден, глаза блестят.

— Собирайся, — говорит он. — Нам пора.

Смотрю на него — и знаю, это конец, все мои попытки освободиться были тщетны, Глеб никогда не отпустит меня, потому что я давно стала его личной вещью, от которой теперь пришла пора избавиться.

— Ты достаточно страдала, милая, теперь ты можешь уйти спокойно, — говорит мне муж. — Я тебя люблю, и мне жаль, что приходится поступать с тобой именно так, но ничего не поделаешь.

— Не ври, ты никого не любишь, кроме себя. Кате ты тоже так говорил, да? И тем трем девушкам? Сколько их было на самом деле?

— Все-таки ты добралась до моих маленьких тайн, жаль, я был лучшего мнения о тебе. Оказывается, заведующая в твоем детском саду была права — ты наглая девчонка, которая сует нос не в свои дела. Быстро собирайся, — приказывает он.

Собирать мне нечего, поэтому я просто поднимаюсь наверх в спальню, еще раз смотрю на репродукцию Мунка, беру мобильный телефон и пишу эсэмэску на номер Арсения: «Не приезжайте. Уже поздно». Кладу телефон на тумбочку у кровати, надеваю теплую кофту и спускаюсь вниз.

— Садись, сделаю тебе укол, чтобы успокоилась, — говорит Глеб.

Я сажусь и смотрю, как он закатывает рукав моей кофты и вводит что-то внутривенно, потом мы садимся в машину и едем. Через минуту полностью отключаюсь. Я прихожу в себя и чувствую — мне холодно, озноб распространяется по всему телу, и все потому, что я лежу в каком-то погребе, а надо мной стоит Глеб.

— Ну вот, теперь все готово, — спокойно говорит он. — Сумасшедшая жена и заботливый супруг поехали на дачу, которую им благосклонно предоставили друзья. Муж уехал на дежурство, а жена, у которой случилось очередное помутнение разума, случайно упала в погреб, сломала две ноги, долго кричала и так и замерзла там. Бедняжка. Безутешный вдовец грустит.

— Хорошо придумал, искать меня точно никто не будет, поэтому можешь даже не изображать горе.

— Милая, помолчи, силы еще понадобятся тебе, чтобы звать на помощь, — говорит мне Глеб.

Он что-то ищет в погребе.

— Извини, дорогая, все должно быть натурально, — говорит он и показывает мне большую железную арматуру. — Ты упала и сломала обе ноги.

Вдруг он подходит ко мне и со всей силы ударяет по ногам, я слышу хруст и чувствую дикую боль, от которой громко кричу.

— Извини, больше тебе уже не будет больно, не волнуйся, — просит Глеб. — Ну а мне пора.

Он деловито ходит по погребу, собирая свои вещи.

Вроде все. Походит ко мне, опускается на колени, наклоняется и страстно целует меня в губы:

— Мне было хорошо с тобой, родная. Ты была самая чистая из них, я думал, что смогу спасти твою душу, извини.

С этими словами он снова достает какой-то шприц и делает мне укол.

— Спокойной ночи, принцесса, — сладко шепчет муж.

— Глеб, — зову я его, и он вновь наклоняется ко мне. — Я хочу сказать, что мне не было с тобой хорошо, ты жалкий, закомплексованный трус. Будь ты проклят!

Хочу сказать еще что-нибудь, но опять засыпаю.

Мне снится, что я сижу в каком-то холодном подземелье, из одежды на мне только домашняя футболка, ноги босые и синие, я не могу встать, потому что они ужасно болят, поэтому ползу по грязному полу ближе к стене — кажется, что там теплее. Плохо помню, как здесь очутилась, но знаю точно — дороги назад нет. Кое-как сажусь спиной к стене и пытаюсь досчитать до ста — бабушка говорила, что тогда непременно уснешь. Смеюсь, досчитав до двадцати, если я и так сплю, то получается, будто это сон во сне. Полный абсурд.

В следующий раз нахожу себя лежащей на полу и смеющейся. Смех истеричный, хрюкающий с какими-то нечеловеческими завываниями; когда прекращаю смеяться, начинаю плакать, сначала беззвучно, потом громко в голос, как в детстве.

Меня кто-то гладит по лбу и волосам, поднимаю голову и вижу бабушку.

— Я знаю, что плакать нельзя, я должна быть сильной, бабушка, — говорю я.

— Сегодня необычный день, поэтому все можно, — тепло улыбается она.

— Я уже умерла?

— Нет, — качает головой бабушка. — Это я умерла.

— Тогда почему я вижу тебя?

— Потому что я нужна тебе, — говорит она.

— Значит, ты просто плод моего воображения?

— Может, да, а, может, и нет, — неопределенно отвечает бабуля.

— Значит, ты побудешь со мной?

— Я всегда буду с тобой.

— Не уходи, пожалуйста, мне очень плохо.

— Хорошо, внучка, не уйду.

Я лежу так долго, а бабушка продолжает меня гладить. Меня по-прежнему бьет озноб, и ужасно болят сломанные ноги.

— Бабушка, когда все это закончится? — спрашиваю я.

Но бабуля молчит. Должно быть, не знает.

Мне холодно, я почти не чувствую ног, пытаюсь растирать их руками, но мне очень больно, и руки меня почти не слушаются. Лежу с закрытыми глазами и представляю, что происходит вне моего заточения, но мысли путаются. Хочется есть, и я начинаю ползать по погребу в поисках еды. Передвигаться больно, поэтому очень быстро я вновь затихаю, привалившись к стене.

Я давно потеряла счет времени. Может быть, прошло пару часов, а может, и пару суток. Думаю о том, почему именно для меня Глеб выбрал такое последнее испытание. Он говорил, что страдает, чтобы в самом конце получить отпущение грехов и выбрать легкую смерть, но почему-то я должна мерзнуть в подземелье и ждать своей участи?

Он сказал, что я должна замерзнуть. Если это так, то он должен был давно вернуться за мной, чтобы отправить в лес. Но время идет, а Глеб все не возвращается, и в моем сознании вспыхивает пока еще опасливая, но настойчивая мысль — что-то пошло не так, и он за мной не придет.

Если мое предположение верно, то у меня есть шанс выжить. С этого момента, собрав последние силы, я начинаю громко кричать — не знаю сама, как в легких рождается такой громкий крик, — с короткими перерывами неустанно взываю о помощи.

Меня никто не слышит, конечно, Глеб все предусмотрел — отвез куда-то, где меня не найдут, даже если захотят найти.

Я кричу и кричу, громко, протяжно, в надежде, что хоть кто-то услышит меня. Ответом мне становятся тишина и эхо, которое, кажется, просто пытается меня передразнивать.

У меня нет сил кричать — сорвала горло, — но все равно продолжаю сипеть, как беглый каторжник.

Снова засыпаю, а когда прихожу в себя, понимаю, что у меня начинается кашель. Еще немного, холод окончательно проберется в мои легкие, и я просто умру от воспаления — замечательная перспектива.

Вновь начинаю исследовать свою камеру и натыкаюсь на единственный предмет, который оставил для меня заботливый Глеб, — нож. Этим кухонным ножом, который я так часто видела в его руках, я не смогу себе помочь. Тонкая задумка Глеба ясна: когда мне станет совсем плохо в этом темном месте, я выберу самый верный способ избавить себя от мучений, но я не такая слабая, как ему всегда казалось.

— Не дождешься, — кричу я и отбрасываю нож в сторону.

Злость вспыхивает в моем сознании с новой силой, и я начинаю звать на помощь в два раза громче.

Не знаю, сколько прошло времени, но силы мои на исходе, я задыхаюсь от мучающего меня кашля, не могу согреться, мне страшно и одиноко. Лежу с открытыми глазами, смотря в темную пустоту, и прошу небо смилостивиться надо мной.

Я закрываю глаза.

Один, два, три… десять, двадцать… я считаю числа в надежде заснуть. Что-то прерывает меня, какой-то звук заставляет замолчать. Прислушиваюсь. Мне кажется, что это вой сирен.

Я группируюсь и начинаю ползти в сторону люка, боюсь упустить этот визгливый звук и вновь остаться в мрачной тишине подземелья.

Я кричу, вновь и вновь мой голос эхом проходит под сводами погреба. Ответа опять нет. Даже если это и не была слуховая галлюцинация, то меня вряд ли кто-то услышит. Глеб был прав, жизнь — совершенно бессмысленная вещь, если человеческая жизнь в ней ничего не стоит. Затихаю, ложась спиной на пол, и смотрю туда, где находится спасительная дверь.

Один, два, три…

Один, два, три… Но это считаю не я.

Один, два, три… Шепотом вторю я таинственному счету.

Мне тяжело, не могу больше помогать считать, глаза закрываются сами собой. Еще немного… Но в последний момент меня сверху обдувает холодный ветер, я широко открываю глаза и вижу там, наверху, квадрат темного неба с множеством звезд. Мне в глаза ударяет луч от фонарика, и я слышу приглушенный мужской голос:

— Ребята, скорее, тут женщина!

Закрываю глаза. Я выжила.

Эпилог

В следующий раз я открываю глаза, потому что ощущаю, что надо мной кто-то склонился, выбрасываю вперед руки, думая, что это Глеб.

— Эй, эй, спокойно, — говорит тихий мужской голос.

Открываю глаза, надо мной склонилось лицо светловолосого загорелого парня.

— Привет!

— Привет, — неуверенно говорю я.

— А я к тебе, — говорит он.

— Понятно. — Я пытаюсь осмотреться.

— Ты в больнице, — радостно сообщает парень.

— Ясно. — У меня нет сил вдаваться в детали.

— Ну вот. — Молодой человек немного нервничает. — Я Арсений, брат Кати.

— О, — говорю я. — А как?

— Как я здесь оказался?

— Нет, как же ты брат, она…

— А… — Арсений неуверенно указывает на свои волосы. — Да, сестра была шатенкой.

— А откуда ты здесь? — задаю я правильный вопрос.

— Ты просила приехать…

— Но я же написала потом эсэмэску…

— Ну да, а я прямо прочитал и не поехал, — улыбнулся парень.

— А где Глеб?

— Муж твой? Так это… скрылся в неизвестном направлении. Оставил все, в том числе и улики. Кстати, спасибо. Следователи нашли дневник сестры, обещали отдать, когда закончится расследование.

— Это хорошо?

— Это хорошо, верну родителям.

— А где меня нашли?

— В погребе на даче у коллеги Глеба, он у него ключи взял. Они бы и раньше рассказали, да уехали отдыхать. Ну это ничего, главное — жива.

— И сколько я там пробыла?

— Дней пять…

— А с ногами что?

— До свадьбы заживут.

Я вздохнула, а парень рассмеялся:

— Не бойся, его найдут. Ты если хочешь плакать, то поплачь: врач сказал, что это полезно.

Я задумалась, прислушиваясь к своим ощущениям. Плакать не хотелось, может, когда-нибудь потом.

— Нет, теперь я буду только улыбаться.

— Кстати, там твои родители, позвать?

Я судорожно замотала головой.

— Ты не бойся, больше никто не думает, что ты с ума сошла, весь город в шоке, еще извиняться будут. И на родителей не обижайся.

— Не буду, уговорил.

Арсений ухмыльнулся:

— Ладно, пойду, а ты отдыхай. — Он поднялся с кровати и направился в двери, потом вдруг на секунду остановился, повернулся ко мне и сказал: — А ты красивая, хоть и побитая, но все равно красивая, выздоравливай, а я еще обязательно вернусь.

* * *

Из больницы меня выписали почти через два месяца. Все были со мной очень милы, боялись сказать лишнее слово. Я понимала — боятся упреков и опасаются просьб. Благодаря содействию Арсения Глеба объявили в розыск. Я стараюсь не думать о нем. Но это сложно. Знаю, что если его не поймают, то я всю жизнь проживу в страхе, а если поймают — то придется предстать перед правосудием и еще раз пересказать свою историю.

Сейчас я просто живу — или скорее учусь заново жить. Ходить, думать, говорить, мечтать и улыбаться. Уехала из нашего провинциального города.

Мои родители со мной, они пережили стресс не меньше моего, поэтому я даже не могу помыслить начать винить их в том, что они на время потеряли со мной связь.

Все-таки единственное, что Глебу не удалось убить во мне окончательно, — это веру в себя.

Я — выжившая. Последняя жена Синей Бороды, которую он не смог погубить.

Я не буду молчать об этом. Женщины и девушки должны знать, что за обличьем прекрасного принца может скрываться чудовище.

Никогда не молчите о том, что происходит в вашей семье. Не смейте сносить побои и упреки от того, кто сам не ведает, что творит.

Я желаю каждой из нас мужества и веры в себя.

Я живу ради себя и своей семьи. В прямом смысле слова. А еще я улыбаюсь. Учусь улыбаться. Каждый день.

P. S. Через полгода милицией было обнаружено место, где скрывался Глеб.

Content

Елизавета Батмаз
Приговоренная к смерти. Выжить любой ценой

Предыстория

Отрывки из разговоров с Анной

Моя работа

О принцах

Глеб

Эпилог