Коллинз Нэнси

Самое темное сердце (ЛП)

Самое тёмное сердце

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть II

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Часть III

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Послесловие

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

Самое тёмное сердце

Часть I

Единица – самое одинокое число, которое вам может повстречаться.

Двойка – такая же одинокая, вторая по одиночеству после единицы.

-Единица-

Гарри Нильсон

Глава 1

Важно было помнить о том, что нельзя верить тому, что видят его глаза. Он усвоил, что как бы ни выглядит то, за чем он охотится, это нечто иное – как ложь, окутанная иллюзией. И не имеет значения, если маска, которую ему показывают – это личина серой нормальности или юности и красоты, всё равно под этим скрывается не что иное, как ужас и гниль.

Но самое главное, он научился быть острожным с теми, кто все время улыбался. Они улыбались не потому, что были рады его видеть, а потому что думали о том, как будут вырывать его глотку. Конечно, выучил он эту правду только одним доступным ему путем... сложным.

Милая пожилая старушка, возящаяся со своей пряжей у камина; маленькая школьница с огромными глазищами, бегущая вприпрыжку к детской площадке; или серый фланелевый яппи с дипломатом в одной руке и мобильным в другой – все они могут быть демонами с глубин гораздо темнее тех, что описаны Данте.

Вот поэтому он и сохранял трофеи. Они напоминали ему, что не важно, как обыденно подобные твари могут выглядеть внешне, внутри они монстры. В конце концов, не имеет значения, насколько безобиден их внешний вид, когда наступает момент истины, они сбрасывают личины и показывают свои истинные лица.

Спустя годы после того, как он посвятил себя уничтожению неведомой чумы, угрожающей человечеству, он ни разу не позволил своей руке дрогнуть, невзирая на то, как жалобны были мольбы его жертв. Некоторые из них плакали, другие пытались убедить, что он совершил ужасную ошибку, всхлипывая и взвывая, моля за свои никчемные жизни до тех пор, пока его не стошнит. Он думал, что у них должно быть больше самоуважения, но чего ожидать от подобных тварей?

Их род лишил его родителей, невинности и детства. Они запятнали его, сделав частью их мира кошмаров. Так что он заставил их заплатить за это, одного за другим. И все же, несмотря ни на что, он ни на шаг не приблизился к тому, чтобы найти того подонка, который его сделал тем, чем он стал в день, когда впервые покинул больницу.

Их рты единственное, что казалось живым. Губы – полные, красные и страстные, влажные и дрожащие в предвкушении, клыки, ждущие момента, когда могут быть освобождены, как самурай, который может вложить свой меч в ножны только после того, как он будет окроплен кровью. На бледных, ничем не выдающихся лицах такая яркая жизненность кажется более свойственной гениталиям. Что не так далеко от правды, потому как для них питание – есть размножение. Стремление продолжить вид и пропитать себя – соединены в грязную пародию копирования, где Танатос неразрывно связан с Эросом.

В живом мире биологические виды, которые уничтожают своих партнеров, приговорены к вымиранию, но среди нежити такие создания считаются расточительными. В самом деле, только врожденный эгоизм вампиров позволяет сохранить их популяцию. В единении сила, при условии, что их собратья разделяют одного Сира, иначе они бы дрались между собой до своей окончательной смерти.

Эти жалкие создания притворяются людьми так же, как аллигаторы прикидываются бревнами, чтобы заманить ни о чем не подозревающую жертву и неспешно съесть. Они копируют человеческое общество и его слабости полностью, не понимая зачем, как шимпанзе, курящие сигары или медведи, ездящие на велосипедах. Даже длиною в столетия матч-реванши и партизанские войны между членами Правящего Класса – результат того, что мертвая плоть пародирует тёмные чувства живых.

На самом деле, они все когда-то были живыми существами, которые знали чувство любви, теплоты, доброты и все остальное, что делает людей теми, кем они являются. Но со смертью приходит тьма, стирающая всё высокие эмоции и оставляющая только основные инстинкты и заинтересованность в собственной выгоде. В этом нежить только немногим отличается от разумного зверя, преследующего одну и только одну цель – продолжение своего рода.

Внешне омерзительное создание было примером нормальности. Оно одевалось, как любой обычный человек с улицы – не слишком по моде, но и не по старинке. На вид оно не отличалось от любого ухоженного, упитанного молодого жителя города, прохлаждающегося в баре, единственная отличительная особенность – это четырехфутовая коса кроваво-красных волос. Но поскольку он знал, на что обращать внимание, он мог видеть истинное положение вещёй.

Выдавало что-то в языке их тела. Манера, в которой они двигали руками, в какой позе стояли, была совсем не случайна, практически стилизована. Это сложно объяснить, но стоило ему увидеть это, тут не могло быть ошибки.

Во время реабилитации в больнице он прочел одну из книг доктора Моррисси про невербальное общение между людьми. В ней описывались различные позы и то, как они подсознательно передают эмоциональное состояние: уступчивость, доминирование, агрессию, страх. Предметом обсуждения автора было то, что если использовать правильные невербальные сигналы, то и наиболее параноидальных пациентов можно заставить доверять абсолютному незнакомцу.

Он не до конца этому верил, пока не увидел этих созданий в работе. Они двигались с отработанным безразличием, преднамеренной легкостью... ни одного лишнего движения, ни одного случайного жеста. И все же это казалось странным образом чуждо им, как боевые искусства, в которых боевые позы, как таковые, имитируют тигров, цапель или змей.

Ещё один способ опознать их – это подобраться достаточно близко, чтобы заглянуть им в глаза. Это опасно, но надёжно. По-настоящему сложно – не дать им понять, что он смотрит, потому что их черты самовосстанавливаются в момент, когда за ними больше никто не наблюдает. Большинство людей, знающих об этом, поняли слишком поздно, чтобы им это как-то могло помочь, но ему пока что везло. Если, конечно, можно назвать «везением» то, что он пережил.

Он заметил, что когда они улыбаются, их улыбка никогда не доходит до глаз. Уголки рта приподнимаются, но это больше похоже на нервный тик. В глазах читается голод, который совершенно чужд для человеческих эмоций, как если бы из них на мир смотрело что-то гораздо более древнее и опасное.

Глаза, смотрящие на него, были именно такими, парализуя его взглядом, который ни один ребенок не должен видеть, кроме как из-за решётки клетки в зоопарке.

***

Мертвая девчонка отлично притворяется живой. Хотя опять же, уровень фальши на дискотеках делает проще для её вида сойти за людей. Вот поэтому я и считаю обязательным для себя проверять вечеринки на предмет нападений.

У этой вид и движения призваны завлекать человеческих мужчин: на ней дизайнерские джинсы в обтяжку, пастельного цвета обтягивающая маечка и босоножки на платформе. У неё даже колечко в пупке и чемоданчик «Hello Kitty» для завтраков в качестве сумочки. Она просто-таки излучает уязвимость и доступность. Единственное, что идёт в разрез с её ансамблем, так это коса длиною почти в метр и толщиною с мужскую руку. Большинство окружающих просто предположит, что она не настоящая. Судя по длине косы, я бы дала ей от восьмидесяти до ста лет. Вероятно, была создана ещё до того, как короткие стрижки стали писком моды. Вампиры выкидывают наибестолковейшие фокусы. Женщины отдают предпочтение причёскам, которые были популярны в их человеческой жизни, в то время как мужчины больше склонны носить вышедшую из моды одежду, особенно обувь. И не перечесть, скольких мертвецов я повидала, которые покинули сей мир в гетрах и туфлях с рантом, что заставляет задаться вопросом о возрождении свинга пару лет назад, но это уже другая история.

Когда я патрулирую, то иногда чувствую себя единственным дозорным на крепостной стене, несущим одинокое дежурство, пока весь город гуляет, как будто завтра не наступит. Раньше было иначе. В старину посторонние, которые выглядели и вели себя иначе, автоматически становились подозреваемыми. Потом города стали разрастаться, и это вылилось в то, что появились безразличные и необщительные люди, которые не обращали внимания на кого-то, кто пахнет немного иначе, или одет по моде двадцатилетней давности. Так что сейчас это моя задача – присматривать за львами в стаде ягнят или хуже – за козлами-провокаторами, направленными для того, чтобы привести овцу на бойню.

Тварь выбрала свою жертву на сегодняшнюю ночь – молодого парня, одетого в джинсы со штанинами, расходящимися подобно ушам бегущего африканского слона, и кожаным бумажником, прикрепленным к поясной петле хромированной цепью. Сочетание чрезвычайно большой по размерам одежды, перевернутой кепки и яркой соски, свисающей с веревки вокруг его шеи, делало его больше похожим на дошкольника, чем на студента.

Она повисла у него на руке, её язычок щекотал его ухо. Жертву окатила волна вожделения, как волна накрывает пловца-новичка. Сначала его глаза загорелись и заискрились возбуждением, потом неожиданно отупели, как окна, покрытые изморозью. К тому времени, когда она повела его к двери, его рука оцепенела в её руке – её суженная жертва была не более чем лунатиком.

Он подождал мгновение, прежде чем последовать за ними, следя за тем, чтобы они оставались в поле зрения. Он не мог позволить себе потерять их в толпе.

Я направилась через танцпол, не обращая внимания на разноцветный свет лазеров и пульсирующий, пронимающий до коренных зубов ритм из огромных колонок, сосредоточив внимание на мёртвой девчонке и её жертве. Неожиданно смеющийся юнец, одетый в футболку с надписью «Доктор Сус» и высокий разноцветный цилиндр, выпрыгнул из толпы, разбрызгивая светящуюся гадость мне в лицо.

Моя реакция была молниеносная и инстинктивная – я выбила баллончик из руки юнца и схватила его за горло. Зрачки рейвера, уже расширенные от мета, расширились ещё больше, когда он осознал, что его ноги больше не касаются пола. Под непрерывный пульс музыки на периферии, я стряхнула свободной рукой эту ерунду со своих очков. Лицо рейвера начинало синеть. Люди вокруг всё также танцевали, не замечая, что происходит. Кажется, единственные кто заметил, что что-то происходит, были те, кто неподалеку – предположительно, его друзья. Они таращились на меня, широко раскрыв рты. Я с презрением рыкнула на них и отшвырнула юнца в сторону, как львица отбрасывает надоедливого детёныша. Паренек попятился назад, задыхаясь и отплевываясь. Он даже не подозревает, насколько везуч. Я могу только надеяться, что его несвоевременная игривость не стоила его дружку жизни.

Вечеринка проходила в старом хранилище с сомнительным окружением, состоящим из заросших парковок, проржавевших машин, гравийных карьеров и застойных прудов. Луна светилась, как огромный люминесцентный череп, заливая светом блеклый городской пейзаж, раскинувшийся внизу, но – ни намека на мёртвую девушку или её гуляки. Я откинула голову назад и глубоко вздохнула. Уловила запахи морального разложения и порочности, смешанные со зловонием змеиного гнезда.

Так смердит нежить. Я невесело улыбнулась и направилась в сторону моей добычи. Продвигаясь вдоль тёмного переулка, я уловила второй, слишком знакомый запах – комбинацию пота, крови и страха, смешанную с неподдельным смрадом боя насмерть. Я повернула за угол и увидела в тени переулка фигуру, склонившуюся над лежащим телом.

Я проклинала идиота в цилиндре, но потом поняла, что рейвер лежит без сознания в нескольких футах от меня. Его кожа бледна от шока, глаза закатились, но в остальном он, кажется, невредим.

Затенённая фигура выпрямляется, отвлекаясь от своего занятия, и поворачивается лицом ко мне, длинный охотничий нож в одной руке и голова мертвой девчонки в другой. Незнакомец – мужчина, одетый в длинный чёрный плащ, чёрные джинсы, чёрную рубашку с длинным рукавом и чёрные ковбойские сапоги с серебряными носками. Голова непокрыта, и его длинные, преждевременно седые волосы зачёсаны назад и собраны в хвост. Его серые глаза по теплоте сравнимы с незакрытыми дверями огромной холодильной установки.

Он вкладывает свой огромный нож в ножны, прикрепленные к поясу, рядом с кожаной кобурой, закрепленной на правой ноге. Я могу с точностью сказать, что он пытается решить, должен ли он меня убить. Хотя я его впервые вижу, возбуждение от узнавания все равно воспламеняет мои нервные окончания.

– Отвали, – прорычал он.

– Хорошо-хорошо, ас, – ответила я, держа руки ладонями вверх, чтобы он мог видеть, что я безоружна.

Я делаю шаг назад, используя подвернувшуюся возможность переключить свое зрение в спектр Притворщиков. Я сканирую незнакомца на наличие признаков Притворщика, но его аура чиста. Чем бы он ни был, но он хотя бы человек.

– Ты что тут делаешь? – коротко спросил он.

– Забавно, я только что хотела спросить тебя о том же.

Одетый в чёрное незнакомец наклонил голову, его брови сошлись на переносице, как если бы он пытался прочесть сквозь меня газету. Внезапно, у него в руке оказался пистолет. Мне ничего не остается, как восхититься его рефлексами. Паренек быстр, ничего не скажешь. Дуло с глушителем делает медленные, методические движения, как будто что-то ища, вверх-вниз по моему туловищу, как полицейская собака, которая ищет контрабанду.

– Эй, не нужно насилия...

Пистолет в его руке вздрогнул и раздался приглушенный звук, похожий на звук старой вспышки. Он стоял, замерев, дым от пистолета относило ветром ему в лицо. Я инстинктивно хватаюсь за свое раненое плечо, на мгновение отвлекаясь от незнакомца. Когда, спустя несколько секунд, я смотрю в его сторону, то вижу его, бегущего по переулку, коса мертвой девчонки развевается за ним как хвост лисы.

Мне следовало погнаться за ним, и я бы так и сделала, но мне не очень нравится риск напороться на вторую пулю, на сей раз меж глаз. Пуля в моем плече – это не промах. Он мог завалить меня, если бы захотел. Складным ножом я выковыриваю пулю. Это больно, но мне приходилось переносить гораздо худшее.

Я держу окровавленную пулю 38 калибра, катая её взад-вперед между пальцев, так что её серебряная оболочка блестит в свете луны. Я с изумлением качаю головой, грустно улыбаясь. Спустя все эти годы, кажется, я наконец-то набрела на такого же охотника на вампиров, как и я.

***

Сначала казалось, что это убийство ничем не будет отличаться от подобных. Вампирша была слишком сосредоточена на контроле своей последней жертвы, чтобы заметить, что за ней следят. Он наблюдал с безопасного расстояния, как она завела паренька в укромный переулок и за мусорку. Думая, что она в одиночестве, вампирша начала хихикать омерзительным голоском маленькой девочки. Вот тогда он понял, что самое время дать о себе знать.

– Нежить, – произнес он громко и отчетливо, так, чтобы она знала, что он не кричит от страха, а именует её, как доктор, который диагностирует заболевание. Она остановилась чуть поодаль от своей жертвы и повернулась к нему ловким, хищным движением, её глаза напоминали резервуары, глубин которых не касался солнечный свет. Длинная нить слюны свисала с её оголенных клыков.

– Это тебя не касается, человек.

Он выстрелил дважды, прежде чем она двинулась в его направлении, разукрашивая стену кровью и позвонками.

Вампирша рухнула на землю и осталась лежать, но она пока ещё не была полностью мертва. Пули разрубили её спинной мозг, но такие повреждения не грозили её виду немедленной смертью. Смертельный удар будет нанесён серебром, что, как он выучил, влекло за собой болезненную и мучительную смерть. Верхняя часть туловища вампирши извивалась, как червь на раскаленном тротуаре, её плоть стала сначала бледной, потом голубовато-пурпурной, сползая с её костей, словно мясо тушеной курицы. Она подняла на него взгляд: в её тускнеющих глазах пылали красные искры ненависти, а губы были измазаны чёрным гноем, что служил ей кровью. Она начала клацать клыками, издавая звук, похожий на трещание хвоста гремучей змеи, и замерла. Довольный тем, что она действительно мертва, он склонился, чтобы забрать свой трофей. Большую часть вечера он думал о том, где пристроит его. Коса определенно будет частью композиции.

Обезглавливая тварь, он почувствовал, что за ним наблюдают, как за охотником, который вышел к ручью, чтобы наполнить свою флягу, и оказался нос к носу с пумой, спустившейся с холмов, чтобы утолить жажду.

Она стояла не более чем в тридцати футах, одетая в потертую мотоциклетную куртку, выцветшие чёрные джинсы, подбитые ботинки и потрепанную футболку группы Skinny Puppy. Она была высока и сложена как акробат, с тёмными прямыми волосами, обрамлявшими её лицо подобно укороченной гриве львицы, а её глаза были скрыты за зеркальными солнцезащитными очками.

Сначала он подумал, что она одна из рейверов с вечеринки и вышла в переулок, чтобы облегчится или принять наркотики. Но что-то было в том, как она держала себя, что подсказало ему, что она не обычная милая мордашка. Несмотря на её попытки казаться обычной, ему это напомнило пантеру, которая притворяется спящей, прежде чем кинуться на служителя зоопарка.

Что-то в том, как она чуть-чуть наклонила голову, взглянув на него поверх очков какую-то долю секунды, при этом ухитрившись не показать свои глаза, по-настоящему встревожило. Она долго изучала его, подобно тому, как коты внезапно отрываются от умывания и пристально таращатся в пустоту.

Что бы она увидела или не увидела, но это, пусть и не полностью, но заставило её слегка расслабиться.

Так как он не был уверен, что она одна из них, он выстрелил в ту часть её тела, ранение которой обычно не приводит к смерти. Если она нежить, то и серебра будет достаточно. Если человек – она отделается сломанной ключицей. Конечно, это было не идеальное решение, но лучше, чем смерть одного из них. И только когда он залез в микроавтобус, унося свой зад обратно на базу, до него дошло, кем была незнакомка. Он выругался в голос и стукнул себя по лбу, проклиная свою тупость.

После стольких лет охоты на наиболее опасных тварей, известных человечеству, он наконец-то лицом к лицу столкнулся с единственным другим охотником на вампиров на земле. И что же он сделал? Он выстрелил в Синюю Женщину.

Глава 2

На востоке поднимается солнце, изгоняя ночь и все то, что скрывается под её покровами. В том числе и меня.

Я вздыхаю и задёргиваю тяжелые шторы. Мне ещё предстоит обзавестись роковой аллергией на солнечный свет, но ощущения на коже не из приятных, и малейший лучик причиняет боль глазам, даже когда на них надеты самые тёмные очки. Я принимаюсь беспокойно расхаживать по комнате. Мне скучно, и рана на плече начинает пульсировать от боли. Знаю, что должна дать себе восстановиться, но столько всего будоражит мое сознание, что я не в состоянии сдаться на милость маленькой смерти.

События ночной охоты обеспокоили и, бесспорно, взволновали меня. Образ светловолосого охотника никак не шёл из головы. Я должна знать больше, например, кто он? Как его зовут? Откуда он? Зачем он здесь? Друг он или враг? Или что-то среднее?

Если я что-то и усвоила из своего жизненного опыта, так это то, что знание – сила. Именно поэтому я заставила себя научиться пользоваться компьютером. Притворщики не в ладах с электроникой. Возможно от того, что машины – детище человеческого разума, или им просто слишком трудно побороть свои многовековые привычки, но большинство просто отказывается идти в ногу с последними достижениями в области науки. Поэтому они окружают себя человеческими слугами, гарантируя себе возможность пользоваться плодами технологических новшеств, но никогда не взаимодействовать с ними напрямую.

Я отключаю ноутбук от зарядного устройства и ставлю его на карточный стол, выполняющий роль письменного, подключая модем к телефонной линии. Жидкокристаллический монитор мерцает, просыпаясь, когда я включаю питание и начинаю вводить пароль для входа в систему. Я беру гарнитуру «хэндсфри» и подключаю её к одному из портов ноутбука. Ввожу адрес и нажимаю на клавишу «ввод». Визг модема заполняет мою черепную коробку. Я морщусь и убавляю громкость динамиков.

Сгенерированное компьютером изображение заполняет экран ноутбука. Оно представляет собой трехмерное изображение головы человека, постоянно вращающееся в киберпространстве на триста шестьдесят градусов. Голова прозрачная, а вместо мозга располагается паутинообразное хитросплетение. По мере того, как голова вращается и наклоняется, нити паутины мерцают, меняя цвет от фосфоресцирующего электрического синего до фиолетового с оттенком зарницы.

Я прибавляю в наушниках громкость и слышу короткий жужжащий звук – нечто среднее между звуком дверного звонка и телефона. Неожиданно в правом верхнем углу монитора появляется небольшой прямоугольник, в котором возникает изображение человека хорошо за двадцать, с наголо выбритой головой и татуировкой в виде извилин человеческого мозга прямо на лысине. И словно этого украшения было недостаточно – на надбровной дугой вытравлено изображение третьего глаза. После увеличения центр вытатуированного глаза выглядит как совершенно круглое отверстие в его черепе.

– Кто это? – голос доносится раньше, чем начинают двигаться губы, как у того космонавта, который облетал вокруг луны. Хотя благодаря цифровой веб-камере, вмонтированной в монитор его компьютера, я могу видеть человека в татуировках, он меня не видит.

– Это Соня, – отвечаю я, идентифицируя себя.

Полные губы лысого мужчины расходятся в широкой улыбке.

– Соня! Давно не виделись, так сказать.

– Вот она я. Как с тобой обращается виртуальный мир, Кибермозг?

Он пожимает голыми, покрытыми паутиной татуировок плечами.

– Мне назначили вторую трепанацию, но чувак, который должен был меня буравить, струсил.

– Разгильдяй.

– Это точно, но ты ведь залогинилась не для светской беседы. Что тебе нужно? – он вышел за пределы кадра, чтобы поднять нечто, похожее на обезвреженную минометную мину.

– Можно подумать, ты не знаешь.

– Кроме горячего обезьяньего секса? – хитро смотрит он, раскочегаривая бонг[1].

Я добродушно хмыкаю. Это часть нашего стёбного ритуала.

– В твоих ночных кошмарах, малыш! Мне нужно провести поиск в газетных архивах, базе данных полиции, дискуссионных группах, занимающихся настоящими преступлениями и приверженцами серийных убийц, и все в этом роде. Я ищу нераскрытые убийства с обезглавливанием. Ах да, и отфильтруй те, в которых есть сексуальное насилие.

Кибермозг поднимает бровь, что говорит о том, что он заинтересовался.

– За какой период?

– Последние пять лет.

– Записать на швейцарский счет?

– Конечно.

– Замётано. Я тебе свистну, когда будет готово.

Окошко пропадает, говоря о том, что наша деловая операция подошла к концу. Я выхожу из системы и долгое время смотрю на пустой экран ноутбука. Нет никакой гарантии, что Кибермозг найдёт что-то действительно для меня полезное, но начало было положено. Кто бы ни был тот загадочный человек, на которого я наткнулась в аллее, ясно, что он преследует какие-то свои цели. И вам никогда не достичь такой ловкости без практики в полевых условиях.

Я зеваю и стягиваю с себя кожаную куртку, вешая её на спинку стула – один из немногих предметов мебели на чердаке, из которого я устроила свою оперативную базу. Стало всё труднее и труднее находить подходящее место для сна в дневное время – большинство старых складов перестраивали в кондоминиумы для яппи.

Я сбрасываю ботинки и падаю на старые матрасы, служившие мне кроватью. Ткань на них запачкалась и порвалась, к тому же отсутствовало постельное белье. Не то, чтобы это имело значение. Я никогда не чувствую холода.

Боль в плече влияет на моё сознание, призывая меня сдаться мёртвому сну. Я уже чувствую, как снижается моё артериальное давление, резко падая, словно камень, брошенный в пустой колодец. Моё сердце замедляется. Легкие складываются, как бумажные фонари, прекращая работу. Я закрываю глаза только для того, чтобы меня поглотила пустота без сновидений, и я неподвижна как смерть и…

Солнце садится.

Я знаю это, потому что мои глаза вновь открыты. Я лежу на спине, с руками, сложенными на груди, ожидая, когда сердце возобновит свою работу. Я выхожу из состояния смерти так же легко, как любая другая женщина поднимается из ванны, чувствуя себя обновленной и восстановившейся. Боль в плече прошла, кость полностью регенерировала, на теле остался лишь небольшой след шрама. Я вновь открываю свой ноутбук и нахожу электронное письмо с вложенным файлом, которое ждёт меня. Файл, который приготовил Кибермозг, распечатывается больше часа. Большинство представляет собой документы, взятые из газетных архивов, со случаями сильно разложившихся тел, найденных в придорожных канавах, но это ещё не всё.

Ещё есть серия статей из газет Портленда и Сиэтла, описывающих «ритуальные» убийства совершенные в 1995 году убийцей, которого прозвали «Охотник за головами» из-за его (или её, так как журналисты, надо заметить, были достаточно политкорректны) пристрастия удалять у жертв черепа.

Необычный аспект шумного веселья Охотника за головами состоял в том, что две жертвы так и остались неопознанными и вот уже несколько лет как числятся в списке пропавших без вести. Убийства, происходившие на протяжении четырёх месяцев на территории нескольких крупных городских районов, неожиданно оборвались в апреле 1995 года. На сегодняшний день семь убийств остаются нераскрытыми, дела всё ещё ведутся.

В мае того самого года три убийства произошли в Чикаго, принцип работы имел жуткое сходство с теми, на тихоокеанском северо-западе. Эти убийства были связаны с так называемым «Головой».

Весной 1996 года Торонто терроризировал безликий убийца, известный под прозвищем «Мясник со Скид Роу», который прихватил с собой головы четырех жертв за шесть недель. За 1998 год и большую часть 1999 несколько обезглавленных трупов были найдены в зоне отдыха вдоль основной части восточного побережья автострады, хотя различные следственные органы, участвовавшие в расследовании, не установили связи между убийствами.

Гораздо больший интерес вызвали у меня файлы ФБР, взломанные Кибермозгом. Хотя местные правоохранительные органы так и не смогли сложить различные убийства в одну картину, федералы не разделяли эту точку зрения. Хотя архаровцы Д. Эдгара так и не поставили в известность ни власти штата, ни столичные правоохранительные органы о том, что серийный убийца с более чем двадцатью убийствами на счету на свободе, это не помешало им составить досье. В Бюро убийца проходил под псевдонимом «Харкер».

Я просматриваю стандартную процедуру описания внешности Харкера: белый мужчина средних лет, интеллект выше среднего. Так что же тут нового? А вот отчеты о вскрытии жертв гораздо более интересные. Есть выраженное сходство между судебными доказательствами по каждому конкретному случаю. Некоторые из этих схожих черт относятся к тому, как были расчленены тела, но это не единственная причина.

Несмотря на то, что жертвы сильно различаются по полу, возрасту и расе, все тела подверглись такому сильному разложению, что на вскрытии невозможно было сказать, были увечья нанесены до или после смерти. Единственное, о чем отчеты судмедэкспертов говорят с уверенностью – это о том, что каждая жертва сначала была застрелена, а потом обезглавлена. Связь между различными убийствами крылась в отчете баллистической экспертизы: пули тридцать восьмого калибра с серебряной оболочкой были извлечены из каждого тела, и, по мнению Бюро, Харкер сам изготавливал боеприпасы.

Тот факт, что убийца мог позволить себе пули с использованием драгоценных металлов, поместил его далеко за пределы обычного опыта Бюро. На данный момент два специальных агента, мужчина и женщина, были призваны, чтобы помочь расширить расследование. Отчеты, написанные этими специальными агентами, показали смесь недоумения и невольного уважения к Харкеру, не говоря уже о скрытом подлинном беспокойстве. Однако опасения агентов, казалось, в большей степени вызваны не случаями убийств, которые они расследуют, а информацией, которую они обнаружили о жертвах.

Вскоре после того, как специальные агенты представили свои доклады, записка от вышестоящих в Бюро приказала им выйти из дела и держать существование Харкера в секрете от общественности, да и от всех других ветвей правоохранительных органов.

Последнее не удивляет меня ни в малейшей степени. Я давно подозревала, что некоторые должностные лица в ФБР и ЦРУ вместе со своими коллегами по всему миру знают правду о чудовищах из древних легенд, которые ходят незамеченными, если не совсем невидимыми среди людей. Это гораздо проще и намного безопаснее для тех, кто знает истину, смотреть в другую сторону, по возможности сваливая растущие случаи исчезновения детей и нераскрытые убийства на анонимных серийных убийц, а не оборотней и вампиров. Действуют ли эти высокопоставленные политиканы в интересах человеческой расы, или же по приказу нечеловеческих хозяев – это совсем другой вопрос.

Я беру распечатки и аккуратно скармливаю их другому предмету технологической роскоши, который я себе позволяю: поперечному измельчителю бумаги. Пока я смотрю, как бумажные копии файлов ФБР превращаются в конфетти, у меня не остается ни единого сомнения в том, что незнакомец с белыми волосами и длинным охотничьим ножом, стрелявший в меня – и есть так называемый Харкер. Но кто он и почему посвятил себя охоте на вампиров – это вопрос, до сути которого я намерена докопаться.

***

Он наткнулся на первое упоминание о существовании Синей Женщины среди всего того, что в компьютерной версии BBC посещается миньонами – та база данных, в которой значатся люди, добровольно ставшие нежитью. В ней находились бесчисленные посты от «NecroPhil» и «renfield236», сообщающих о появлении таинственной женщины, которая, по слухам, была убийцей вампиров и обладала большими способностями. Учитывая то, что её часто видели в разных городах в один и тот же день, он отметил для себя, что Синяя Женщина не более чем городская легенда; постмодернистская всеобщая безумная навязчивая идея, сродни той массовой истерии, что в прошлом веке породила секта Сатанинских дневных испытаний. Особенно учитывая, насколько неустойчивы в психическом плане были миньоны,  разумно предположить, что Синяя Женщина – не более чем проекция карающей матери, которая родилась под воздействием душевных мук, вызванных подсознательным чувством вины.

Миньоны говорили о ней, как дети шепчутся о Бугимене, и не зря. Согласно сообщениям, Синяя Женщина была англо-американкой, афроамериканкой и азиаткой. Она была высокая и низкая, полная и худая. Некоторые даже утверждали, что она была трансвеститом, готовящимся к операции по перемене пола с женского на мужской. Она была всем и ничем из того, что о ней говорили; все описания были одинаково действительны и в равной степени сомнительны, поскольку никто из тех, кто действительно видел её когда-либо, не выжил, чтобы рассказать эту сказку.

Само упоминание о Синей Женщине выбивало всё дерьмо из тех, кто торговал с нежитью.

Зная о силе мифа, он сомневался, что многое из того, что ей причислено, было правдой. Но опять же, до прошлой ночи он тоже не предполагал, что она реальна.

Он должен был найти способ встретиться с ней. Конечно, она может не захотеть продолжить их знакомство, учитывая тот факт, что он выстрелил в неё. Тем не менее, он должен был попробовать. Это был первый раз, когда он перешёл дорогу коллеге-убийце вампиров. И существовала возможность того, что она может знать что-нибудь о местонахождении Блэкхарта. Он отказывался рассматривать вероятность того, что Синяя Женщина, возможно, уже убила этого вампира. Он был полон решимости оставить это удовольствие для себя.

Луна смотрит вниз на тщательно ухоженные природные тропы парка и велосипедные дорожки с теплотой и выражением запечённой рыбы. Я двигаюсь в тени в направлении озера, жидкого центра города. Когда я спешу, то могу отбрасывать крадущиеся тени, перемещающиеся между деревьями и кустарниками, которые растут вдоль тропы. Это меня не беспокоит, поскольку я знаю на собственном опыте, что твари, охотящиеся в тёмноте, куда заметнее людей и, естественно, столь же материальны.

В лунном свете вода выглядит чёрной, как нефть. Огромная плакучая ива склонилась над берегом, погрузив свои зелёные косы в освещённую лунным светом воду, словно длинноволосая женщина, всматривающаяся в собственное отражение. Лягушка, напуганная тем, что я прохожу мимо, со всплеском прыгает в воду. Я раздвигаю зелёную штору и шагаю внутрь природного навеса.

В святая святых ивы темнее, чем ночью на улице, не то, чтобы для моих глаз была какая-то разница.

– Джен? – я понимаю, что говорю шёпотом, хотя не было никакой необходимости. – Где ты?

– Как всегда к твоим услугам, дорогая кузина.

Джен расположился меж веток дерева, болтая в воздухе ногами, и ухмыляется, глядя на меня сверху вниз, как современный леший. Интересно, как ему удалось влезть на дерево в обуви на пятисантиметровой платформе?

Джен худощавого телосложения, ростом не более пяти футов семи дюймов[3], с седыми волосами, заплетёнными в косы в виде колец медузы и украшенными керамическими шариками. С его сильно подведёнными глазами, румянами и помадой в тон, обтягивающими брюками из мелкого велюра и нагрудным украшением в виде броско раскрашенных костяшек пальцев он выглядел как сумасшедший трансвеститообразный Питер Пэн.

– У меня есть для тебя дело.

– У всех есть свои дела, даже у тех из нас, кто пойман в ловушку между сущностями, – отвечает он, равнодушно улыбаясь.

– Я ищу мужчину.

Джен закатывает глаза, непристойно улыбаясь.

– Так значит те слухи, что я о тебе слышал, правда, да?

Я предпочитаю проигнорировать его замечание.

– Мне он незнаком. Ему хорошо за двадцать или даже около тридцати. У него завязанные в конский хвост длинные белые волосы. Он одевается во всё чёрное и отдаёт предпочтение ковбойской одежде. Скорее Джонни Кэш, чем Гарт Брукс. Он носит пистолет, который стреляет серебряными пулями, длинный охотничий нож с посеребрённым лезвием и серебряные насадки на ботинках. Я хочу, чтобы ты нашёл его и передал, что я хочу вступить в переговоры.

Джен беспокойно ёрзает.

– А что тебе надо от этого незнакомца?

– Он охотник.

Джен прищуривается.

– Охотник на людей?

– Охотник на тех, кто когда-то были людьми.

Глаза Джена из прищуренных распахиваются подобно окнам.

– Ты что, с ума сошла?!

– Не спорь со мной! Или предпочитаешь обойтись без защитника? – Джен хмурится и быстро отводит глаза, но не отвечает.

– Отвечай мне! Ты работаешь на меня или нет?

Джен поворачивается ко мне лицом, и его голос полон ярости.

– Ты же знаешь, что я должен. У меня нет другого выбора.

– Чушь собачья! Выбор есть всегда.

– Не у тех, кто родился проклятым.

Моя очередь замолчать.

– Прости меня, кузен. Я оговорилась, – смутившись, я опускаю взгляд.

Джен слегка кивает в знак того, что принимает мои извинения, но в глаза мне не смотрит. После долгой паузы он снова переводит взгляд на меня.

– Ты уверена в том, что тебе это действительно нужно?

Что-то в его голосе заставляет меня повременить с ответом. Я внимательно изучаю выражение его лица. Оно неподвижно, словно маска кабуки, и лишь уголок левого глаза слегка подрагивает. За те годы, что прошли со времени нашей первой встречи, я научилась читать Джена также легко, как однажды прочитала моего дорогого обманщика Чаза. Я вижу, что он что-то скрывает от меня. И какая-то глубинная часть моего сознания точно знает, что это.

– Ты знаешь, кто этот человек! – слова сорвались с моих губ словно булыжники. Джен трясёт головой, непреклонно всё отрицая, его косы гремят, как деревянные китайские колокольчики.

– Я такого никогда не говорил!

– А тебе и не надо, – отвечаю я. – Кто он, Джен?

– Честно, Соня, я…

Я сдёргиваю его с дерева так, что он шлёпается на землю лицом вниз. Я сильно надавливаю своим ботинком на его затылок, прижав рот к траве. На один кратчайший момент у меня возникает желание сломать его шею, но я быстро выкидываю эту мысль из головы.

– Завязывай с этим дерьмом, Джен! Я не в настроении! Кто он?

Джен пытается поднять голову и выплёвывает комок земли, прежде чем начать говорить.

– Его зовут Эстес! Джек Эстес!

– Что ещё тебе о нем известно?

– Он опасный тип!

– А я нет?

Порой моя ненависть к ренфилдам переполняет меня, и когда это происходит, Джен всегда попадается под горячую руку. В конечном итоге, я всегда чувствую себя отвратительно, сожалея об этом, потому что он ни в чём не виноват. В отличие от человеческих козлов, ведущих своё стадо на заклание и ищущих своих тёмных хозяев, Джен действительно не может ничего поделать с тем, кто он есть. Вампир укусил его мать, когда она была на раннем сроке беременности, тем самым заразив его в её утробе. Технически, он дампир – что-то вроде полукровки со сверхъестественными способностями, подверженный остракизму обоими видами. Вообще, у нас много общего.

Я убираю ногу с его шеи и подталкиваю, чтобы он поднимался.

– Вставай. Не хочу, чтобы тебе досталось больше, чем ты уже получил.

Джен хмурится, глядя с неподдельным ужасом на пятна травы на его брюках из мелкого велюра.

– Ты только глянь на эти брюки! Ты хоть представляешь, во сколько влетит сухая чистка?

– Уверена, ты можешь себе это позволить – с теми деньгами, которые ты заработал, продавая информацию Эстесу.

– С чего ты взяла, что у меня с ним какие-то дела? Я просто сказал, что знаю его имя, вот и все.

– Да брось, Джен! Ты забыл, с кем говоришь. Мы ведь семья, не так ли? Мы похожи, ведь так? – я поднимаю руку и скрещиваю указательный и средний пальцы. – Ты работаешь на этого парня Эстеса, как подставное лицо, я права? Я знаю, что время от времени ты выступаешь как двойной агент, работая на вампиров, так почему не на другого охотника на вампиров?

– Я не подставное лицо, – отвечает он раздражённо. – Я обеспечиваю консультационную работу, если не возражаешь.

– Назови это хоть синхронизирование по метанию кошек, мне без разницы. Имеет значение лишь то, что у тебя с Эстесом деловые отношения. Это означает, что, скорее всего, он доверяет тебе.

Джен смотрит на меня с опаской.

– Ты собираешься убить его?

– Нет.

– Это твой окончательный ответ?

Склонность к трупно-бледному макияжу, жирной подводке, чёрной одежде и эксцентрично болезненному поведению, прикид гота – это идеальная маскировка для вампиров и превосходная почва для вербовки миньонов. И настолько, насколько он ненавидел миньонов, Эстес должен был признать, что по-своему их можно использовать.

Когда бледный человек с дредами впервые бочком подошёл к нему и прошептал: «Я знаю, что вам нужно», – Эстес предположил, что он мог оказывать сексуальные услуги и продавать наркотики. Когда он попытался избавиться от его нежелательной компании, худой мужчина хитро улыбнулся (глаза его заблестели, как у лисицы в лесу) и указал на курсировавшего по танцполу сравнительно молодого человека с бритой головой и тонированным моноклем.

– Ему сто семьдесят шесть лет. Он утверждает, что является виконтом при австро-венгерском дворе. Он лжёт. Из достоверного источника стало известно, что он был польским свинопасом.

Звали миньона Джен, и он утверждал, что служил могущественному мастеру вампиров, но озлобился на то, как вампирское общество стало относиться к нему после кончины его патрона. Очевидно, вампиры мало интересовались миньонами, которые были недостаточно «лояльны», чтобы последовать за своими мастерами в могилу. С того самого вечера Эстес оплачивал использование значительных знаний Джена на своё собственное благо.

Несмотря на взаимовыгодное соглашение, было в Джене что-то глубоко отталкивающее, хотя Эстес так и не смог до конца понять, что это. Просто этот человек был внутренне каким-то неправильным, и ему удалось активизировать инстинктивную неприязнь в Эстесе. Это то же самое, что обеспокоенные люди чувствуют при виде паука или змеи.

Эстес оглядел переполненный бар и увидел своего связного, стоявшего у дальнего конца стойки, выглядел он также диковинно, как обычно.

– Джен, – сказал он спокойно, приветствуя его кивком головы.

Джен отвёл взгляд от выпивки, его глаза сверкали всё тем же диким огнём, который Эстес увидел при их первой встрече.

– Что тебе надо от меня, Джек? – спросил он заплетающимся от опьянения языком.

– Информацию.

– Какую? – криво усмехнулся миньон, помешивая чересчур длинным ногтём кубики льда в своём стакане.

Эстес оглянулся, убедившись, что за ними не следят, и наклонился ближе.

– Ты когда-нибудь слышал о Синей Женщине?

Джен долго смотрел на него молча, а потом мрачно усмехнулся.

– Вероятно, ты не о Пикассо[4].

– А причём здесь это? – буркнул Эстес. – Я сегодня не в настроении слушать, как ты тут умничаешь. Отвечай на вопрос: да или нет?

Джен вздохнул и кивнул головой, в результате чего шарики, вплетённые в его косы, загремели, как кубик в его чашке.

– Да, я слышал о ней.

– Ты знаешь, как я могу с ней связаться?

Джен смотрел на него очень долго, как если бы решал, стоит отвечать или нет.

– Ты уверен, что хочешь именно этого? Остерегайся того, чего просишь, Джек. Ты можешь это получить.

Эстес пристально рассматривал маленького человека.

– Хочешь сказать, что можешь устроить нам с ней встречу?

– Если это то, чего ты действительно хочешь, то да.

– Ты все ещё не ответил на мой вопрос. Можешь устроить встречу?

– Конечно, могу, – ответил Джен, потягивая выпивку. – Синяя Женщина и я – мы свои в доску. – Он поднял левую руку. Каким-то образом он умудрился скрестить мизинец с безымянным пальцем. – Мы – семья.

– Неужели? – ответил Эстес, по-прежнему сомневаясь.

– Стал бы я тебе лгать?

– Возможно. Как так случилось, что ты никогда не упоминал, что знаешь её?

– Так ты раньше никогда и не спрашивал.

Эстес пожал плечами. Тут с ним не поспоришь.

– Она что, и правда, убийца вампиров?

– На все сто, мой друг. Она ненавидит вампиров больше, чем ты.

– Серьёзно в этом сомневаюсь, – фыркнул Эстес. – Чего это ты смеёшься?

– Вот увидишь, – сказал Джен, с трудом пытаясь подавить ещё один смешок.

Глава 3

Кафе «У Дэнни» некоторым может показаться нетрадиционным местом для встреч охотников на вампиров, но задумайтесь на мгновение: оно открыто круглосуточно семь дней в неделю и расположено недалеко от главной транспортной развязки, что удобно в том случае, если вдруг понадобится затеряться в толпе. К тому же, привилегии удостаиваются первые клиенты, занявшие оранжевые и коричневые кабинки после полуночи, а такие, как Эстес и я, оцениваются ими по достоинству только со второго взгляда.

Разговор, как было оговорено через Джена, должен состояться в полночь, но я решаю прийти на полчаса раньше – на случай, если это ловушка. Я не слишком удивляюсь тому, что Эстес уже ждёт меня, скорее – это немного впечатляет меня.

Он сидит в одиночестве в дальнем углу, прислонившись спиной к стене, одетый практически так же, как при первой нашей встрече. На столе перед ним одиноко стоит чашка кофе. Даже в своё свободное время он кажется натянутым, как стальная пружина. У меня нет сомнений, что он вооружен, и я знаю, что по поводу меня у него тоже нет сомнений. И, конечно же, он прав.

Пока я приближаюсь, его взгляд неотступно следует за мной, анализируя язык тела, ожидая резкого движения, потом задерживается у меня на плече. На его лице подобно облаку на летнем небе проскальзывает недоумение.

– Могу я сесть? – спрашиваю я, указывая на свободное место. Он кивает, но ничего не отвечает. Я сажусь напротив него.

Официантка с озабоченным выражением лица и растрепанным хвостиком подходит принять мой заказ. Я, молча, показываю на кофе моего компаньона, и спустя минуту она возвращается с белой керамической кружкой и наполовину полным кувшином кофе, воняющим пережаренными зернами. Мы сидим молча и неподвижно, пока официантка не удаляется на свое место за стойкой.

– Ты Синяя женщина, – это звучит как утверждение.

– Так меня называют. Моё имя Соня. Соня Блу.

Он снова смотрит на моё плечо.

– Я ранил тебя прошлой ночью, но ты цела. Ты носишь кевларовый бронежилет?

– Нет.

Складка между его бровями становится глубже.

– Послушай, давай забудем о стрельбе, хорошо? – прерываю я его, прежде чем он успевает спросить что-то ещё. – Я согласилась с тобой встретиться не для того, чтобы сравнить шрамы. Я здесь, чтобы уговорить тебя оставить это безумие. До сих пор тебе сопутствовала удача, но, в конце концов, она оставит тебя. Несмотря на всё, что, как ты думаешь, знаешь, ты не способен по-настоящему сражаться с этими тварями.

Его глаза темнеют от злости.

– Кто ты такая, чтобы указывать мне, что делать и чего я не знаю? Я едва ли новичок в этом деле – охочусь на этих тварей вот уже 5 лет! Я знаю, что если выстрелить в них серебряной пулей, то они умрут. Я знаю, что если их обезглавить – они умрут. Я знаю, что если коснусь их распятием, то оно оставит ожог.

Я трясу головой, едва сдерживая смех.

– Что угодно останется мёртвым, если отрубить ему голову. Что касается ожогов от распятия – религиозные символы на них не действуют.

– Мой действует, – отвечает он, мышцы его челюсти подергиваются.

Я протягиваю руку.

– Дай мне взглянуть на него.

Эстес осматривает своим пронизывающим, как прожектор, взглядом кафе, после чего тянется во внутренний правый нагрудный карман своего пальто и вытаскивает витиевато разукрашенный старинный крест размером в фут[5]. Я беру у него крест, осторожно переворачивая его у себя в руках. Он весит столько, что одинаково хорошо может исполнять роль и дубинки, и креста.

– Я купил его у торговца редкими вещами, – объясняет Эстес. – Он утверждал, что этот крест был специально сделан для инквизиторов и освящен лично Папой Сикстом IV.

– Я знаю, что это, – отвечаю я сжато. – Такие кресты использовались для санкционированных церковью избиений обвиненных в колдовстве и еретиков. Ломание костей с помощью освященного предмета, по поверью, причиняло боль демону, которым были одержимы подозреваемые, и гарантировало, что ни один бес не сможет потом войти через рану. – Я возвращаю ведьма-каратель ему и вытираю руки салфеткой с держателя на столе. – Они получают ожоги, потому что крест серебряный, а не потому, что это крест. И даже не потому, что он был освящен Папой.

Эстес долго смотрит на крест, как если бы он впервые его по-настоящему видит, потом аккуратно возвращает его в карман пальто.

– Это и есть то, что я имела в виду, – говорю я, тряхнув головой в отвращении. – Твое понимание их возможностей и слабостей, хотя и впечатляет, но серьезно ограничено. Ты хорош, но всего лишь человек. Существует лишь горстка тех, кто обладает способностью действительно видеть, чем являются эти создания, и большинство из них просто чокнутые. Я могу сказать, просто глядя на тебя, что ты не владеешь экстрасенсорным восприятием, так что, полагаю, твоя осведомленность, возможно, происходит от личного контакта.

У него на лице появляется выражение испуга, и так же быстро, как олень, проскакивающий перед мчащейся машиной, исчезает.

– Кто тебе сказал?

Я вздыхаю и закатываю глаза. Более эмоциональные, чем я, люди утомляют меня.

– Ты слышал, что я только что сказала? Давай без паранойи, дружище. Я ничегошеньки о тебе не знаю, кроме того, что рассказал мне Джен. Но дай мне небольшой кредит доверия на то, что два плюс два не будут равняться пяти, хорошо?

– Ты говоришь, что пока мне просто везло. Это ерунда! У меня больше двадцати убийств за плечами. Это больше, чем везение! Ты продолжаешь говорить, что я просто человек. Так кем же, черт побери, это делает тебя?

– Успокойся, мальчик, – улыбаюсь я, мельком показывая ему кончик клыка. – Ты уже должен был понять, что никто лучше не знает повадки хищника, чем сам хищник.

Эстес тянется к спрятанной подмышкой кобуре, но я перехватываю его запястье и прижимаю к столу с достаточной силой, чтобы пролить остывающий кофе на блюдце.

– На вашем месте я бы не делала этого, мистер Эстес, – ровно и тихо говорю я, словно успокаивая пугливое животное. Хотя я слежу, чтобы давление на его запястье пока не причиняло боль, он не может поднять руку, не сломав её. – Для начала, тут слишком много свидетелей. – Я киваю в сторону троих студентов, попивающих кофе и жующих пирог через две кабинки от нас. – Ни вы, ни я не заинтересованы в причинении вреда посторонним.

– С каких это пор твой вид начал заботится о том, чтобы не причинять вреда невинным? – выплёвывает он слова, как если бы те свернулись у него во рту.

– Я не одна из них, – отвечаю я, стараясь, чтобы в моём голосе не прозвучала злость. – Не держала ли я только что твое распятие?

Он слегка расслабляется, но напряжение не отпускает его до конца, а брови остаются сосредоточено нахмуренными.

– Тогда что ты такое, если не нежить?

Я пожимаю плечами и отпускаю его руку. Он отдергивает её и осторожно осматривает, как человек, считающий пальцы после близкой встречи с крокодилом.

– Все, что я могу сказать, так это то, что я Соня Блу и являюсь охотником на вампиров последние тридцать лет.

Эстес перестает массажировать свое запястье и склоняет голову набок.

– Тридцать? Сколько тебе лет?

– Сорок семь.

– Тебе не дашь.

Я не сразу понимаю, что он пытается пошутить, и криво улыбаюсь в ответ.

– Спасибо.

Между нами наступает долгая, неудобная пауза. Его взгляд периодически пробегается по мне, пытаясь расшифровать представшую перед ним загадку с помощью своей версии Розеттского камня[6], на котором основывается его мировоззрение. Я едва касаюсь поверхности его сознания, но осторожно, чтобы не создать рябь, которая выдаст мое присутствие. Я вижу голодные, мертвые глаза и улыбающийся рот на тёмном лице.

– Ты ищешь конкретного вампира.

Эстес подозрительно сощуривает глаза.

– Не волнуйся, я не читаю мысли, – вру ему прямо в лицо. – Просто у тех, кто охотится на нежить, есть на то причины, и обычно это месть. Это определенно было в моем случае.

Подозрение в глазах Эстеса сменяется любопытством.

– Расскажи мне об этом.

Я пожимаю плечами.

– Все та же старая история. Девушка думала, что имеет мир на веревочке. Девушка встречает очаровательного Прекрасного Принца. Прекрасный Принц превращается в насильника и исчадие ада. Девушка просыпается от комы год спустя с клыками и жаждой крови. Девушка проводит следующие двадцать с чем-то лет, пытаясь выследить ублюдка, который украл её жизнь и будущее.

Эстес подается вперед, и его взгляд фокусируется на мне словно лазер.

– Ты нашла его?

– Да. И не раз, вообще-то.

– Ты убила его? – его дыхание вдруг становится прерывающимся, как у извращенца, звонящего по телефону.

– Да.

– Как это было?

Я отвожу глаза и смотрю в окно на парковку.

– Опасно. Пугающе. Неистово. Возбуждающе.

Он слегка вздыхает и откидывается на спинку своего сидения. Он выглядит как мужчина, удовлетворивший некое желание, природу которого лучше не выяснять.

– Эстес, – шепчу я жестко. – Мир, который ты думаешь, что знаешь, на самом деле намного темнее, чем ты можешь вообразить. Это страна кошмаров, где недостаточное знание так же опасно, как и полное неведение. Пока что ты лишь играл в дурачка, неспешно приближаясь к обрыву, счастливый в неведении о своей слепоте. Путь, который ты выбрал, неимоверно опасен для человека. Это причина, по которой папский престол распустил охотников на ведьм. Как только они узнали, что человечество делит планету с расами тьмы, которые охотились на людей с того момента, как первая обезьяна встала вертикально, они были неспособны жить с этим знанием. Многие сошли с ума, некоторые покончили с собой, а остальные сдались тем, кому они когда-то клялись противостоять. Они выучили сложным путем, что людям невозможно быть охотниками на монстров, самим не став монстрами. Что касается меня, я убила сотни вампиров. И убила несчетное число людей. Многие были прислужниками тех, с кем я борюсь. Остальные были если и не полностью невинными, то уж точно невиновными в преступлениях, которые караются смертью. И все же, я убивала и их. Вот почему я прошу тебя остановиться. Если ты ценишь свою человечность, то оставишь это безумство и продолжишь жить своей жизнью.

Челюсти Эстеса двигались, как если бы он жевал пулю.

– Даже если бы я хотел так поступить, я не могу. Пока нет.

Одна из посетительниц в соседней кабинке перестала есть свой омлет и уставилась на нас с вилкой на полпути ко рту – на её лице застыло выражение страха и неверия. Она как минимум слышала наш разговор, если и не поняла его смысл.

– Давай перенесем наш разговор в более уединенное место, – предлагаю я, кидая помятую десятку на стол.

Мы выходим из кафе в тёмноту за стеклянной дверью. Я жестом указываю Эстесу следовать за мной и направляюсь вниз по улице, подальше от огней. Он колеблется, но потом начинает шагать рядом со мной.

– Расскажи мне о себе, мистер Эстес.

– Ты не захочешь слышать мою историю.

– Напротив. Я хочу знать о тебе как можно больше. В мире так мало охотников на вампиров, несомненно, у нас должно быть что-то общее.

Эстес бросает на меня взгляд исподлобья, пытаясь понять, не смеюсь ли я над ним. После продолжительной паузы он тянется в карман своего пальто и достает пачку Роли[7] без фильтра.

– Не против, если я закурю?

Я поднимаю бровь, слегка удивившись.

– Весьма необычный бренд для человека твоего возраста.

Эстес издает звук, отдаленно напоминающий смех, и берет сигарету губами.

– Привычка – вторая натура. Это то, что мы курили в сумасшедшем доме.

– Ты был в психушке?

– Ага, – вздыхает он, поджигая сигарету хромированной зажигалкой Зиппо, которую вытащил из другого кармана. – Целых шестнадцать лет. Хотя из них я помню всего шесть. – Он делает глубокую затяжку и выдыхает дым из носа.

– Итак... откуда ты хочешь, чтобы я начал?

– Как насчет того, чтобы с самого начала? Обычно с этого и начинается большинство историй.

Глава 4

– Я был зачат в Вудстоке. По крайней мере, так, я помню, мне говорила мама. Мои воспоминания об отце и матери перепутаны с тем, что я потом узнал про них. Поэтому я никогда не мог быть стопроцентно уверен, что то, что я помню, случилось со мной на самом деле, или же я просто где-то позже об этом прочитал.

Несмотря на то, как это может прозвучать, мои родители не были укуренными хиппи, жившими в коммуне в северной части штата Нью-Йорк, делавшими свечи из пчелиного воска и глиняные горшки.

Мой отец, Фрэнк Эстес, был концертным промоутером и продюсером звукозаписи, который начал с продажи билетов в ночные клубы Западного побережья. Моя мать была на 10 лет моложе и познакомилась с отцом, когда работала танцовщицей в старом Whisky-A-Go-Go[8].

Как я уже говорил, я помню о родителях не так много. Когда я пытаюсь представить себе их лица, черты отдаляются и расплываются, как будто смотришь на них через неправильную сторону бинокля. Я знаю, что мой отец был высоким, носил бороду и усы, а мама была молодой и симпатичной, со светлыми волосами до талии. Что из этого настоящие воспоминания, а что пришло из фотоальбомов, которые мне показывали доктора, я с уверенностью сказать не могу.

Как бы там ни было, мой отец был скорее хипстером, чем хиппи. Он мог накуриваться и торчать вместе с музыкантами, но собирался делать деньги, а не менять мир. У него было чутье на талант и тенденции, он получил свой первый большой шанс, продав серию туров одной из групп Британского нашествия.

В 1970 он одновременно стал отцом, мужем и продюсером звукозаписи. Я до сих пор храню их свадебную фотографию: на матери был белый шикарный наряд с бахромой, белые виниловые сапоги, а в руках – букет. А отец был одет в белый атласный смокинг с бархатными лацканами. Я тоже есть на фото – месячный младенец, которого держит для фотографа пьяный в хлам Кит Мун[9].

Папа назвал свой новый лейбл «Джек Мьюзик». Не знаю, после меня он так назвал компанию или наоборот. Первая пара групп, которые он продюсировал, были нормальными, но не занимали верхушки чартов популярных исполнителей. Затем в 1972 году он вложил кучу денег, обеспечивая и продюсируя кислотную рок-группу под названием «Мятый бархат», которая быстро закончила ничем. Когда вокруг бушевал 1973, отец оказался на грани банкротства.

Это было как раз тогда, когда он обзавелся бизнес-партнером, и имя компании изменилось с «Джек Мьюзик» на «Блэкхарт Рекордс». Я не очень хорошо помню, что происходило после этого, тогда мне было всего три года, но я вернусь к тому, что мой отец, казалось, всегда был далёк от бизнеса любого типа. Он никогда не брал мою мать с собой, когда отправлялся в свои поездки, поэтому большую часть времени я проводил с ней. Полагаю, что до моего рождения это создавало им проблемы, но не знаю точно. Чем бы ни занимался отец, это обеспечивало нам хорошую жизнь. У нас был пятикомнатный дом на холмах, олимпийского масштаба плавательный бассейн, личный теннисный корт и домашний кинотеатр. Полагаю, вы поняли, что мы жили на широкую ногу.

Эстес остановился, бросил сигарету на мостовую, придавив её ботинком с обитым серебром носком. Несмотря на то, что глядел он на Соню, его взгляд был обращен в другое время и другое место.

– Память – забавная штука, – проговорил он задумчиво. – Имена и лица друзей расплываются и стираются, словно рисунок цветными мелками на тротуаре, в то время как коммерческие джинглы злаковых завтраков остаются, как будто вытравленные кислотой. Я читал в журнале по психиатрии, что вся доброта и любовь, подаренные ребенку, могут быть обращены в бесконечную тьму одним единственным жестоким деянием. И истинный ужас заключается в том, что это единственное, бессмысленное деяние, в конечном счёте, определяет сущность этого ребенка, определяет гораздо больше, чем любая самая хорошая или положительная вещь, случавшаяся с ним до или после. И помоги мне Бог, если я для всех остальных не мальчик с плаката, они зовут это, чёрт побери, маленьким синдромом.

Как я уже говорил, мои воспоминания нечёткие… Исключая ночь, когда была убита моя семья. Каждое сделанное движение, каждая фраза, которая была произнесена при мне – все это как клеймо в моем мозгу. Я закрываю глаза и вижу все ясно, как в кино.

Он закрыл глаза и замер на половину удара сердца, черты его лица неожиданно показались значительно моложе, чем было мгновением раньше. Затем он пришёл в себя, и глаза его снова открылись.

– Я был взволнован тем, что отец возвращается домой. Он отправился в одну из своих деловых поездок. Не знаю, куда конкретно, но куда-то за границу. Я был в особенном нетерпении, потому что знал, что он привезет мне подарок. Было уже поздно, но папа все ещё не приехал из аэропорта. Мама была обеспокоена; она встала и мерила шагами общую комнату. Я пытался смотреть ТВ, но она все время ходила перед ним. К тому же она беспрерывно курила, чего папа не одобрял.

Эстес криво улыбнулся, и его голос сменил тембр и тон, становясь глубже и грубее – детская имитация взрослой речи:

– «Я достаточно времени провожу в прокуренных барах; я не желаю приходить домой и видеть здесь то же самое дерьмо!». Да, папа был противником курения раньше, чем это стало политкорректным.

Улыбка скользнула по лицу Эстеса, появившись совершенно неожиданно.

– Я помню звук дверного звонка и маму, торопящуюся открыть. Я сразу подумал, что это, наверное, папа, но зачем ему звонить в дверь? Через пару минут мама вернулась в общую комнату и выключила телевизор, приказав мне отправляться в постель. Я сказал, что хочу сидеть здесь и ждать папу, но она разозлилась и повторила, чтобы я отправлялся в постель немедленно. Я знал, что лучше с ней не спорить, когда она начинает так говорить, поэтому поднялся в свою комнату и натянул пижаму со Скуби Ду. Я долго лежал в кровати, дожидаясь, пока мама поднимется поцеловать меня, пожелать спокойной ночи и уложить спать, но она так и не пришла. Тогда я крадучись выбрался из спальни и выполз в холл, чтобы посмотреть, что произошло.

Гостиная и столовая у нас дома имели высокий, в кафедральном стиле, потолок, как в атриуме, поэтому я мог видеть большую часть из того, что происходило внизу, заглядывая сверху через перила. Я лежал на животе, искусственный ворс пушистого ковра щекотал мне лицо, я смотрел вниз на шагающую взад-вперед маму, оставляющую за собой облака сигаретного дыма. Она продолжала смотреть на переднюю дверь, как если бы ожидала, что за ней ходит что-то ужасное.

А затем я услышал звон ключей, и порог перешагнул мой отец. С одного плеча у него свисала сумка с вещами, в руке был чемодан. Он был одет в свободный джинсовый костюм и как будто не брился несколько дней. Это было для меня знакомо. Я подскочил и быстро понесся вниз по лестнице с радостным воплем.

Я был на полпути вниз, когда мать встала на нижних ступенях, широко расставив руки.

– Джек! Что ты здесь делаешь? Я говорила, чтобы вы ложились спать, молодой человек!

Я был сбит с толку. Я не мог понять, что именно сделал неправильно. Обычно мама позволяла мне сидеть допоздна, дожидаясь папу из очередной поездки. Не я один был удивлен маминым поведением. Папа поставил на пол свой чемодан, глядя на неё с недоумением.

– Что такое, Глория? Что-то случилось?

– К тебе гость, Фрэнк, – сказала она, отворачиваясь и отказываясь смотреть ему в лицо. – Он хочет тебя видеть. Сейчас.

Я посмотрел туда, куда пошла моя мать, и увидел незнакомого человека, вышедшего из столовой. Он был похож на афроамериканца из ранних 30-х, одетый в соответствующий свитер под горло, вельветовые расклешённые брюки и чёрное кожаное пальто до пола. У него были ухоженные натуральные волосы, а глаза скрыты за солнечными очками, сияющими подобно вулканическому стеклу. Его кожа была фиолетово-чёрной с оттенком розового, как баклажан. Он распространял вокруг себя чувство опасности, окружавшее его, словно дымка.

– Здравствуй, партнер, – сказал он отцу, улыбаясь с уверенностью человека, который использует других во благо науки.

Лицо моего отца заметно побелело под его загаром а-ля Джордж Гамильтон.

– Блэкхарт, – прохрипел он, – что ты здесь делаешь?

– Ты не очень мне рад, Фрэнк, – хотя его голос на поверхности был шелковым и успокаивающим, это не могло полностью скрыть злобу, затаившуюся глубже.

Мой отец попытался улыбнуться, но выглядел как человек, который старается задушить крик.

– Конечно, я тебе рад, дружище… Я просто несколько, э-э-э, удивлен, вот и все.

– Без сомнения.

Он вошел в гостиную, чтобы присоединиться к отцу.

– Пойдем, Фрэнк. Нам надо многое обсудить.

Отец и человек, которого он назвал Блэкхартом, исчезли из моего поля зрения. Мама взяла в одну руку чемодан отца, а второй ухватила меня за плечо и препроводила наверх.

– Ты идешь в постель и останешься там, Джек! И сегодня я больше не желаю тебя видеть, ты меня понял?

Я не мог понять, почему мама была такой строгой. Я не сделал ничего такого, что могло бы заставить её на меня разозлиться. Было похоже, что по каким-то причинам мама не хочет, чтобы я виделся или разговаривал с отцом. Обычно я бы сделал, как сказала мама – отправился спать. Но меня грызла жгучая обида за несправедливость наказания без причины и за то, что я лишился подарка, который, как я знал, был в отцовском чемодане. Я дождался, пока не услышал шаги матери вниз по лестнице, вылез из постели и осторожно, чтобы не быть замеченным, на цыпочках прокрался вниз, в комнату родителей.

Главная спальня была большой, со стеной, разделяющей его и её гардеробную. Дверь, складывающаяся гармошкой, которая вела на сторону отца, была слегка приоткрыта, и я увидел лежащий там чемодан. Даже зная, что, если меня поймают за копанием в отцовских вещах, я получу трепку века, моё желание узнать, что же привез отец, было таким острым, что я не мог противостоять искушению.

Пробравшись внутрь гардероба, полного вычищенной и упакованной в мешки одежды, я делал все возможное, чтобы не внести беспорядок в ряды итальянских туфель и ковбойских ботинок ручной работы, которые покрывали пол. Я присел перед чемоданом и нахмурился, увидев целый ряд запоров и замочков, которые его закрывали. Это оказалось сложнее, чем я предполагал. Когда я там уселся, пустой костюм моего отца качнулся надо мной, как призрак часового, и мое внимание было отвлечено звуком, как будто кто-то вошел в комнату. Запаниковав, я глубже вжался в тень. Из своего тайника я мог видеть дверь в ванную, которая была приоткрыта таким образом, что в зеркале в полный рост можно было видеть отражение интерьера.

Мой взгляд в ту же минуту наткнулся на отца, маму и того человека по имени Блэкхарт, проходящих мимо моего убежища. Мой отец шёл, как будто спал на ходу, его лицо было расслабленным, а глаза остекленели. Блэкхарт следовал сразу за ним, удобно скрестив руки на груди, уголок его рта изгибался в подобии улыбки. Моя мать пятилась, закусив ноготь большого пальца.

Не глядя по сторонам, мой отец снял с себя одежду. За исключением паха и ягодиц, которые были белыми, как лягушачье брюхо, его кожа имела цвет и текстуру хорошо выделанной бейсбольной перчатки.

По всей видимости, не замечая окружающих, он направился в ванну и повернул краны. Блэкхарт захлопнул крышку унитаза и удобно устроился на ворсистом чехле. Он снял свои солнечные очки и разглядывал голое тело моего отца слишком непонятно и безучастно, чтобы это было сознательным оскорблением. Его голос был глубоким и звучным, хорошо слышным над ревом воды в ванной.

– Я делаю это не из-за денег, Фрэнк. Что значит несколько сот тысяч для такого, как я? Я за один день могу спустить больше денег, чем ты едва ли потратишь за два года. Нет, это дело принципа. Я не могу позволить другим думать, что ты удрал, нагрев меня. Это плохо выглядит. А репутация – это всё в моем кругу. Мне очень жаль, что все должно закончиться именно так, Фрэнк. Правда, жаль. Но ты сам до этого довел. Те, кто имел со мной дело, знают, что я ничего не делаю наполовину. Тот, кто поднимает на меня руку, теряет её с моей помощью. Те, кто хотят меня обокрасть, сами лишаются всего. Разве не так, моя дорогая?

Последнее замечание он адресовал моей матери, которая стояла перед раковиной в уборной. Её глаза, расширенные и бесцветные, были словно пуговицы. Мой отец, не выказывавший никаких признаков того, что он слышал хоть слово из того, что говорил Блэкхарт, тихо забрался в ёмкость. Вода растревожено плескалась над ободом старомодной ванны и выплеснулась на пол. Моя мать отскочила прочь, как будто вода, бегущая к ней, была потоком магмы.

– Я действительно выказывал тебе расположение, Фрэнк. Я мог быть более твёрдым, в стиле мессира стародавних времен, но ты мне, на самом деле, нравился, по-своему. Я дал тебе большую свободу. Намного большую, чем ты заслуживал. Ты не согласен?

Впервые мой отец подал признаки того, что он слышит слова мужчины – он повернул голову по направлению к Блэкхарту, открывая лицо, неподвижное и невыразительное, как маска, но в глубине глаз ещё мерцало что-то, что, наверное, было пониманием.

Что-то, что было, видимо, улыбкой, исчезло с лица Блэкхарта, и его глаза сверкнули красным, как будто поймали отблеск одинокого костра.

– Поторопись. У меня нет всей ночи в распоряжении, Фрэнк, – прорычал он.

Мой отец медленно обернулся, снова оказавшись лицом к кранам. Он дотянулся до подставки, прикрепленной к краю ванной, и преувеличенным, старательным движением взял старомодную хромовую опасную бритву, которую мать подарила ему на День отца в прошлом году.

Его пальцы слегка дрожали, когда он зажал лезвие.

После всех его неторопливых движений убийственный удар, который он нанес, был удивительно быстрым. Мой отец раскроил себе горло от уха до уха единым движением, не колеблясь ни секунды и послав кровавый фонтан почти на два фута, прежде чем он иссяк и плеснул в теплую воду ванной. Его предсмертные судороги послали бритву в полет через пол, крутящуюся острым кругом, пока она не остановилась напротив дверного косяка.

Пока все это происходило, я старался тихо затаиться в своем убежище, как олень в лесной чаще, слишком напуганный, чтобы говорить или двигаться, в страхе выдать себя. Но вид живой крови моего отца, выплескивающейся из рассеченного горла, и удар бритвы о дверь, заставили меня слегка пискнуть от ужаса.

Блэкхарт повернул свою голову к зеркалу, не видя меня, но видимый мной. Уголки его рта снова приподнялись в той улыбке, которая не была улыбкой, и в центре зеркала появилась трещина, как будто на него нажали невидимой рукой.

Подвывая от ужаса, я попытался зарыться в зимние вещи отца для защиты, но это было плохой идеей. Я обнаружил себя. Двери резко разъехались в стороны, и пара жестких и сильных, как полосы стали, рук выдернула меня из моего убежища.

– Что это у нас здесь? – усмехнулся Блэкхарт. – Выглядит, на мой вкус, как мальчик, который не делает то, что ему говорят.

Я видел бледное лицо матери, выглядывающей из-за плеча Блэкхарта – она смотрела на меня расширенными и немигающими, как у куклы, глазами. Я позвал её, и она перевела взгляд с Блэкхарта на меня, а потом обратно, но ничего не сделала и не сказала.

– Звать маму бесполезно, щенок, – прорычал Блэкхарт. – Твой отец мертв, твоя мать для тебя потеряна. Твоя жизнь принадлежит мне.

Я пнул его ногами и ударил своими маленькими кулаками, но мои усилия были более чем бесполезны, и я это знал. Я ревел от злобного разочарования, отчаянно пытаясь преодолеть свою бесполезность и детскость каким-нибудь великим героическим действом. Вид моего бедственного положения его сильно развеселил, и его кривая улыбка превратилась в широкий оскал, выставивший напоказ пожелтевшие собачьи клыки. Я оцепенел от страха и закричал, как обыкновенный ребенок, увидевший лицо самого Бугимена, которое заставило его завопить в ужасе. Мой пронзительный рев заставил мать очнуться от транса, и она выхватила меня из рук Блэкхарта, стараясь закрыть своим телом.

– Не трогай его! Пожалуйста, не трогай моего ребенка! – она всхлипывала так сильно, что слова выходили прерывающимися.

Блэкхарт остановил её холодным, как снег, взглядом.

– Там, куда ты собралась, ребенку места нет, – ровно сказал он. – Отдай мне мальчика.

Она сделала шаг от него, её голос стал острее лезвия.

– Я пойду с тобой по собственной воле, но только если ты оставишь моего сына в покое!

Блэкхарт презрительно усмехнулся, резко, как разбитое стекло.

– Детка, ты и так моя, и не важно, каким образом.

– Ты сам сказал, что будет лучше, если я захочу пойти.

Черты Блэкхарта потеряли свою чудовищность, в один миг приняв сходство с человеческими.

– Ты права, моя дорогая. Я предпочел бы, чтобы ты сдалась по своему собственному желанию. Это всё сделает для меня гораздо проще.

– Тогда дай мне слово, что ты ничего не сделаешь Джеку.

– Какое беспокойство, – сказал Блэкхарт, прищелкнув с укором языком.– Значительно больше, чем когда-либо выказывал бедный Фрэнк.

– Он знал, во что ввязался.

– Да ты что?

Блэкхарт взглянул на меня, потом на мою мать.

– Очень хорошо, Глория. У тебя есть моё слово, что я ничего не сделаю мальчику. А теперь отпусти этого плохо воспитанного ребенка и иди ко мне, женщина.

Я заревел, когда мать поставила меня на пол. Я не желал отцепляться от неё, и она была вынуждена с трудом отрывать мои пальцы от своей кофточки. Она стерла слезы с моих щек и пригладила волосы. Я запомнил её последние слова, которые она сказал мне:

– Тише, милый. Не плачь.

Эстес молчал достаточно долго, чтобы сделать глубокий вдох. Он боролся за контроль над собой пятилетним, скрытым глубоко внутри него.

– Следующая вещь, которую я увидел, был свет, бивший мне в глаза, и ещё мужчины и женщины в одинаковых белых костюмах надо мной. Хотя я никого из них не знал, но они все казались мне знакомыми. А потом я заметил, что мое тело… изменилось. Оно стало как-то выше, крупнее, больше… волосатей.

Это было за несколько дней до того, как доктор Морриси сообщил новость о том, что последние 10 лет я провел в кататоническом ступоре. В лучшие моменты этого десятилетия мои зрачки реагировали на свет, но я не реагировал ни на визуальные стимулы, ни на попытки со мной говорить. Если меня вели за руку, я мог идти. Если к моему рту подносили еду, я ел. Когда к губам подносили соломинку, я пил. Но оставив в стороне мои собственные художественные излияния, всё, что я делал, это сидел и пристально смотрел, не обращая внимания на то, что меня окружало, равнодушный к условиям моего содержания, словно кукла с пульсом.

Моё возвращение в мир живых было ожидаемым результатом экспериментальной лекарственной терапии доктора Морриси, который наблюдал за моим выздоровлением. Мне многое нужно было нагнать. В конце концов, я закрыл глаза воспитанником детского сада, а когда открыл их, мне исполнилось 15 лет.

Доктор Морриси держал меня отдельно от других пациентов, пока меня подвергали целой серии тестов, чтобы проверить вижу я или нет – у меня были длительные неврологические проблемы во время моего «отступления из реальности», как он это назвал. Однако, к удивлению всех, я был чрезвычайно активен, кроме того, я отстал в социальных и учебных навыках. В конце концов, я пошел в первый класс.

Хотя я очнулся со всеми моторными функциями и умственными способностями в целости и сохранности, в памяти по-прежнему оставались провалы. Я знал, что мое имя Джек Эстес, моих родителей звали Фрэнк и Глория, однако, я не мог вспомнить события, которые привели к моему впадению в ступор.

– Я знаю, что это за чувство, – заметила Соня, её голос звучал с сочувствующим пониманием. – После того, как на меня напали, меня нашли лежащей в канаве. На операционном столе я умерла на несколько минут, но они снова запустили моё сердце и сделали полное переливание. Я была в коме около года. Когда я проснулась, я была как будто пустой. Я ходила и повсюду искала вещи, которые могли бы меня заполнить. И все время была в постоянном страхе, что кто-нибудь разгадает мою хитрость и объявит меня обманщицей.

Эстас позволил себе маленькую, облегченную улыбку.

– Я чувствовал то же самое! Точно! Меня дезориентировала неожиданно появившаяся возможность смотреть взрослым в глаза – вместо того, чтобы видеть кран над головой, смотреть на него сверху. И все вокруг вдруг стало в пределах моих рук и размеров, удобных для использования. Было так много разных притирок, которые обычно происходят, пока ты постепенно растешь, и никто не замечает, как их на самом деле много. Но в моем случае это было, как будто я вырос на десять лет сразу за одну ночь.

Я продолжал спрашивать доктора Морриси про своих родителей. Он боялся, что я снова могу впасть в ступор, если узнаю правду, поэтому он говорил мне, что с ними всё в порядке, но они живут в другой стране. После постоянных двухнедельных расспросов, во время осмотра, доктор Морриси, наконец, сказал мне, что мой отец мертв, а мать считается пропавшей без вести, но, предположительно, тоже мертва.

Когда мне рассказали о смерти родителей, я плакал, как маленький ребенок, которым был, а не как мальчик-подросток, которым стал. Потом доктор Морриси спросил меня, помню ли я, что случилось с моей мамой. Следующее, что я знаю – медбратья оттащили меня от него. Каждый предмет мебели в его офисе, исключая, может быть, стол, был разбит в щепки. Мне дали успокоительное и закатали в смирительную рубашку.

После этого меня опять поместили в палату. Это было странно. Я не был типичным клиентом дурки, как все остальные. Большинство пациентов воняли прокисшим молоком, ссались и на весь мир смердели немытым телом. И самым странным из всего этого было то, что все вокруг – и психи, и умственно отсталые, и даже сиделки знали моё имя, но я не знал никого из них.

Используя гипноз, доктор Морриси пытался задействовать мои скрытые воспоминания, надеясь обнаружить, что запустило такую сильную реакцию. Пока я был под воздействием пентотала натрия, я рассказал доктору ту же самую историю, что только что поведал вам. Но доктор Морриси решил, что Блэкхарт был проекцией моих негативных эмоций и, кроме того, моего отца, который, как он был убежден, убил мою мать прежде, чем совершить самоубийство у меня на глазах. Это все было защитным механизмом, созданным незрелым разумом, не справившимся с ужасом, которому я стал свидетелем.

Чем сильнее я хотел верить предположению доктора Морриси, тем сильнее в глубине своей души убеждался, что он ошибается, а я прав. Неважно, как часто доктор Морриси пытался объяснить мне суть моей истории, я отказывался принимать его версию событий. Наконец, он смирился и прописал мне электрошок, надеясь, что это разрушит моё «устойчивое вампирское заблуждение».

Вообще, я не могу обвинять его в том, что он дал мне электрошок. В конце концов, Морриси был человеком науки. Вампиры не были разрешены к существованию в его мире, во всяком случае, не такие, каких, как я заявил, что видел. После третьего сеанса обработки электрошоком я прибегнул к единственному шансу сбежать из Института со своим уцелевшим разумом подальше от докторов. Однажды я просто принял его игру, и электрошок отменили, а я вернулся в отделение и получил свою собственную палату. Но я посмеялся над ними, ибо никогда не переставал верить в то, что Блэкхарт был реален. Ни на единую секунду.

После стольких лет, потраченных впустую, я был одержим физической активностью. Институт имел гимнастический зал для персонала, и мне разрешали им пользоваться. Это было первой частью лечения – укрепить мои мускулы после долгого бездействия гимнастикой и бодибилдингом. Один из медбратьев даже учил меня боксировать. Но в упражнениях нуждалось не только мое тело. После десятилетия во мраке мой разум был голоден без информации. Подобно человеку, скитавшемуся в пустыне, меня охватила непомерная жажда знаний. Как только я освоил алфавит, то начал читать запоем, перескочив от «Гони, пёс, гони» до «Повести о двух городах»[10] за несколько месяцев.

На мой двадцать первый день рождения меня выпустили из изолятора. Доктор сказал, что мои тело и разум пришли в соответствие. Я даже получил бумажку, подтверждающую это. Я был «вылечен», если, конечно же, когда-либо был болен. Благодаря вложениям моего отца и различным оффшорным банковским счетам, которые он открыл на мое имя, в моем распоряжении было значительное наследство.

Теперь я был волен идти туда, куда захочу, и делать то, что пожелаю, а я пожелал как можно больше узнать про бизнес отца и дела, которые он вел с Блэкхартом. Я надеялся, что это поможет пролить немного света на то, где искать убийцу моих родителей. Я уже знал, что Блэкхарт занял моему отцу денег, чтобы спасти лэйбл. Когда я нашел записи, хранящиеся на складе, который перешел мне по завещанию, то обнаружил, что компания моего отца использовалась, чтобы давать деньги под залог и распространять наркотики… по большей части, героин и кокаин. Где-то посреди всего этого мой отец начал снимать пенку[11].

Я не знаю, почему папа сделал нечто настолько самоубийственное. Может быть, он хотел освободиться от контроля Блэкхарта, или это было просто жадностью, подпитанной эгоизмом и кокаином. Я не знаю. Даже если бы Блэкхарт был обыкновенным среднестатистическим гангстером, это все равно оставалось чрезвычайно глупым поступком для человека, имеющего семью.

Я по-прежнему не думаю, что мой отец решился бы на что-то подобное, будь у него хотя бы какие-то идеи по поводу истинной природы Блэкхарта. Я не могу поверить в то, что мой отец, как бы ни был порочен, сознательно подверг такому ужасу тех, кого он любил.

Потом, когда я освободился от доктора Морриси и других арбитров душевного здоровья, я усиленно изучал оккультизм и читал каждую книгу о немертвых, которая попадала мне в руки. Я участвовал в различных культах и шабашах в надежде на просветление, но, как выяснилось, они состоят в основном из скучающих жителей пригорода и надувателей-мошенников. Я объехал весь земной шар в поисках ответов и нашел часть рукописи, которая являлась инструкцией по тренировке элитных охотников на ведьм, как вы их называете, и я смог перевести достаточно для того, чтобы понять технику опознания и выслеживания подозреваемых в том, что они немертвые.

Я даже изучил металлургию, поскольку серебряные пули и оружие с серебряными лезвиями не включены в массовое производство. Я превратил себя в оружие, посвященное истреблению отвратительных чудовищ, которые охотятся на человеческую расу. И мне не будет покоя до тех пор, пока я не выслежу тварь, которая убила мою семью – в этом я поклялся на могиле отца.

Соня вздохнула и кивнула головой.

– Всё это было на самом деле, хм, трагично для тебя. По крайней мере, теперь я знаю, откуда ты взялся. Но что тебе надо от меня?

– Я хочу, чтобы ты помогла мне найти вампира, который убил моего отца.

– Эй-эй! Даже и не подумаю! – она решительно помотала головой, держа руки так, как будто отталкивала от себя что-то очень тяжелое. – Ты охотишься на это создание дольше, чем я существую. И понятно, что ты знаешь его на совершенно ином уровне, чем я. Уверена, ты что-то должен о нём знать… Во-первых, как я смогу тебе помочь, если никогда раньше не слышала об этом Блэкхарте? И даже если бы я знала хоть что-то о его местонахождении, то все равно бы не выдала его тебе! Разве ничего из того, что я сказала, не усвоилось в твоей непутёвой голове? Это самоубийственная затея, приятель! Ты молод, у тебя впереди годы. Оставь это сумасшествие, постарайся забыть про чудовищ и найди себе хорошую молодую женщину или мужчину – как тебе больше нравится – остепенись и живи своей жизнью. Бог знает, я сделала бы то же самое, если бы могла, но эту возможность отняли у меня очень давно.

Глаза Эстеса потемнели как штормовые облака, пока он говорил резким отрывистым голосом, кипя возмущением:

– Я полагал, будучи коллегой-охотником на вампиров, я смогу рассчитывать на твою профессиональную солидарность. Но теперь я вижу, что на самом деле ошибался, и это никого не интересует кроме меня. До свидания, мисс Блу.

Соня смотрела, как Эстес развернулся на каблуках и шагнул в темноту, его пыльник взлетел за ним подобно крыльям летучей мыши. Мужчина был заметно неуравновешен – она могла видеть это в его ауре, которая пульсировала вокруг его головы, как озеро магмы, и это не являлось отрицаемым влечением, которое он испытывал к ней. Было бы удивительно, если бы мотыльки чувствовали напряженное ожидание, танцуя вокруг пламени.

Глава 5

Вестибюль здания с мраморными полами и декором в стиле минимализма, что делало его одновременно высококлассным и пустым, был ярко освещён. Это только один из целого ряда жилых комплексов, который обеспечивает пять сотен счастливых чиновников.

Прежде чем перешагнуть порог, сканирую углы на наличие видеокамер и замечаю прямо над передней дверью маленькую коробочку, нацеленную на лифт. Делаю шаг назад, закрываю глаза и посылаю низкочастотный телепатический сигнал, настроенный на определенную ментальную частоту, чтобы определить личность, как эхолокатор, используемый на лодках для навигации, чтобы прокладывать путь через пещеры. После нескольких секунд получаю ответ на свой сигнал. Он в пентхаусе.

Я быстренько сворачиваю свое ментальное исследование. Несмотря на то, что меня так и подмывает заглянуть вглубь его разума, чтобы узнать, что у него припасено, я это откладываю. Поскольку Эстес не был сенситивом от рождения, лекарственная и шоковая терапия, которым он подвергался, будучи подростком, могли подстегнуть его скрытый талант экстрасенса. Это могло бы объяснить некоторый успех, с которым он выслеживал и охотился за своими жертвами. Только поэты, алкоголики и безумцы могли видеть Реальный Мир, и Джек Эстес – точно не Шелли[12].

Я обхожу здание на предмет наличия наружной пожарной лестницы, но оно слишком новое и слишком высокое. Иду обратно, чтобы обследовать служебный вход. Мне везёт. Охранник, сидя на перевёрнутом пластиковом ящике из-под молока, тихо наслаждается косячком, словно созерцая облачка ранним утром. Я выныриваю из-за промышленных размеров мусорного бака и иду к нему, сунув руки в карманы. Он удивлённо поднимает голову, и его брови смешно взлетают вверх. Я влезаю в его мозги и надавливаю на затылочную долю, эффективно делая себя невидимой для его смертных глаз. С помощью другого ментального трюка я не даю ему почувствовать, как снимаю пластиковую карту пропуска с его ремня. Прохожу мимо него к средоточию нервных окончаний жилища Эстеса. Я направляюсь прямо к служебному лифту – от общего он отличается только отсутствием видеонаблюдения. Двери лифта тихо открываются прямо в фойе пентхауса. Как и вестибюль на первом этаже, он со вкусом обставлен, но при этом лишен признаков какой бы то ни было индивидуальности. Двойные двери пентхауса хвастаются электронным замком, и я вставляю магнитную карточку в щель.

Лампочка на вершине замка мигает красным, потом меняется на зеленый, и я толчком открываю дверь. Я стою в дверном проёме и улыбаюсь без тени веселья, прежде чем сделать единственный, тщательно взвешенный шаг вперед. Осматриваюсь в похожей на пещеру гостиной с дорогими коврами и современной мебелью.

Эстеса нигде не видно. Везде углы и сверкающие поверхности; всё это спроектировано так, чтобы на это смотреть, но никогда не использовать. Это был не дом – просто место, где можно было остаться. Я решаю, что на мой вкус это место слишком незащищённое. Я предпочитаю что-то попроще и устраиваюсь на ночь в сырых промышленных помещениях с тех пор, как у меня снизились потребности в простом человеческом комфорте.

Я останавливаюсь, чтобы изучить книжный шкаф во всю стену, но только обнаруживаю, что книги – не настоящие, просто корешки, наклеенные на бруски два на четыре дюйма.

Мой взгляд цепляется за единственный оплот беспорядка во всей комнате: куча старого винила – «сорокопяток»[13] – на кофейном столике из стекла и стали. Я поднимаю первую пластинку, рассматривая логотип, доминирующий на левой стороне обложки: нарисованное сердце, пронзенное ножом справа налево. Копаюсь в записях, пока не нахожу другую, более раннюю, с надписью «Джек Мьюзик» в стиле арт-нуво[14] на обложке. Я откладываю пластинку в сторону и снова внимательно изучаю логотип с пронзенным сердцем. Что-то говорит мне, что этот рисунок имеет значение для вампира, которого Эстес назвал Блэкхартом[15]. Я тщательно складываю пластинки и возвращаюсь к исследованию комнаты. Мой взгляд останавливается на дубовой двери в дальнем конце комнаты.

Прежде чем шагнуть в темноту, я устраиваю в комнате искусственный рассвет. Освещение открывает малюсенькую прихожую, полностью облицованную зеркалами в полный рост. Я стою в самом центре комнаты, окруженная моими близнецами, качающими головой наивности Эстеса. Вампиры избегают зеркал не потому, что не имеют отражения, а потому, что в зеркале они видят свой реальный облик. Они видят то, чем они были, и то, чем они стали.

Не так давно меня тоже пугало собственное отражение в зеркале. Но я научилась принимать то, что я вижу. Множество Сонь двинулось ко мне, но всё, чего я коснулась, было посеребрённое стекло.

Я подхожу к одному из зеркал и толкаю. Замок щелкает, и замаскированная дверь уходит внутрь. Спальня так же негусто обставлена, как и остальная часть квартиры. Королевских размеров матрас покоится на раме орехового дерева в сочетании с тумбочкой и гардеробом. В ногах кровати – целый штабель из деревянных коробочек, сложенных друг на друге, как детские кубики. Подхожу ближе и вижу, что коробки покрашены в чёрный цвет и передняя стенка – из стекла, как в коробках теней. Внутри каждой – человеческий череп с увеличенными клыками. Я насчитала не меньше тридцати.

Когда он наносит удар, такой же тихий, как кобра в детской, я все же слышу его ярость и страх, которые ревут у меня в затылке подобно злобным обезьянам. Его одержимость такая сильная, такая личная, что она угрожает поглотить меня, как удушающая жара. Я поражена этой силой и этим ощущением близости, как если бы встретилась на тёмной аллее со старым знакомым. Боковым зрением я вижу серебряную вспышку лезвия ножа Боуи[16]. Я оборачиваюсь и встречаю его направленный вверх удар скрещенными буквой V руками. Хватаю его запястье правой рукой и легко завожу за спину. Глаза Эстеса расширяются, и он мужественно пытается сдержать вопль боли.

– Брось нож, – я стараюсь не делать голос угрожающим, насколько позволяет ситуация. – Брось или потеряешь руку.

Его глаза сверкнули в сторону моего лица, пытаясь решить, значит ли это именно то, что я сказала.

Нож падает на ковер с глухим стуком. Я отпускаю его запястье и посылаю нож ударом ноги в дальний угол комнаты. Эстес встает и, уставившись на меня, массирует помятое запястье, его смущение щекочет где-то позади моей головы.

– Ну, и, – говорю я, повернув, наконец, голову к коробкам, – это и есть твоя коллекция трофеев?

Эстес делает жест в сторону коробок, его гордая улыбка отражается и умножается в стеклянных окошках.

– Я ходил на курсы таксидермии[17].

Я киваю, но ничего не говорю, пытаясь не выдать свои мысли, и рассматриваю выставку трофеев. Большинство обнажённых черепов принадлежит взрослым, кроме того, среди останков я замечаю пару, принадлежащих подросткам. Но эти два экземпляра меня мало заботят.

Эстес пристально смотрит на меня, как профессиональный коллекционер предметов искусства, жаждущий услышать мнение эксперта о своей коллекции.

Я удивляюсь тому, что могло заставить человека поместить подобные вызывающие ужас сувениры в ногах кровати – это делало их последними вещами, которые он видел, погружаясь в сон и первыми – приветствующими его пробуждение.

– Я всегда беру их с собой, куда бы ни направился, – его взгляд сверкнул обнаженным лезвием. – Они служат мне напоминанием о том, что зло, с которым я борюсь, смертно, на свой манер.

Он постучал по стеклу одной из коробок:

– Узнаешь вот этот?

Я смотрю на недавно отполированную кость, сверкающую белизной и гладкую, как бильярдный шар. Вокруг черепа, как кольца питона вокруг божества, был тщательно уложен ярко-красный шнурок.

– Что думаешь? – спрашивает Эстес, не в силах скрыть удовлетворение в голосе.

– Тебе нужна помощь больше, чем ты думаешь.

Его лицо сморщивается, как пирог.

– Что ты имеешь в виду?

– Я допускаю, что ты хорош. Лучше большинства остальных живых, осмелюсь сказать. Но этого недостаточно. Ты должен стать ещё лучше, если хочешь оставаться в живых достаточно долго для того, чтобы прибить ублюдка, который украл у тебя годы. Проблема в том, что ты – человек, Джек. Ты не можешь постоянно быть настороже, как я.

Я щелкаю по очкам, закрывающим мои глаза.

– Ты думаешь, знаешь, что ищешь, но не видишь картины в целом. Ты попросту не можешь её увидеть. Меня не интересует такое дерьмо, как веришь ли ты мне или нет. В конце концов, это у тебя есть тайный план. Но я все-таки скажу тебе кое-что…

Я пробиваю стекло с третьей коробки слева, и вытаскиваю череп, замурованный внутри, сунув пальцы в его глазницы как в шар для боулинга. Эстес отскакивает от меня на десять шагов и вытаскивает оружие. Я игнорирую дуло, нацеленное мне в голову, и показываю трофей.

– Вот этот не был вампиром.

– Это чушь! У него же клыки! – резко возражает он.

Я сжимаю один из удлиненных клыков между большим и указательным пальцем и резко выкручиваю. Он разваливается у меня в руке, обнаруживая совершенно нормальный человеческий зуб.

– Они фальшивые, сделаны из небольшого количества стоматологического акрила, используемого для пломб и коронок – цвета смешиваются, чтобы было похоже на настоящий зуб, и закрепляются связующим материалом, который сохраняет белыми и гладкими жемчужные улыбки звёзд кино. Если бы ты был внимательнее к деталям, когда варил свой «трофей», ты бы понял, что эта голова принадлежит какому-то патетичному фанату, а не вампиру.

Усмешка исчезает с лица Эстеса, и его руки начинают дрожать.

– Ты лжешь.

Его голос звучит так, как будто он проглотил щётку для мытья бутылок.

– Хотелось бы, – отвечаю, и к моему удивлению, мне действительно хотелось бы. – Но я честно сообщаю тебе всё дерьмо, приятель. Если ты будешь продолжать в том же духе, ты станешь не более чем серийным убийцей. При условии, что ты ещё им не стал.

– Убирайся, – рычит он, уставившись на свои руки, как если бы они как-то были виноваты в преступлении, которое совершили.

В тот момент, когда за мной закрывается дверь, крик животной, дикой боли следует за звоном бьющегося стекла. Все бьется и ломается, снова и снова, пока это не превращается в финальный взрыв, после которого устанавливается тишина и раздается звук рыданий.

Я останавливаюсь, решая, должна ли просто уйти и оставить этого человека наедине с адом, который он вокруг себя выстроил. После секундных колебаний я снова открываю дверь. Эстес стоит на коленях среди обломков своей коллекции, как кающийся грешник, кровоточащие руки сжимают бедра. Под каблуками моих ботинок хрустят осколки стекол, как будто я иду по снегу. Он поднимает на меня взгляд красных и влажных, словно рана, глаз.

– Покажи мне, – шепчет он, его голос превращается в болезненный хрип: – Покажи мне, как видеть.

Моя улыбка похожа на улыбку наставника, который знает, что его ученик обречен на великие деяния. И раннюю смерть.

Глава 6

Согласно онлайн-агентству по продаже билетов, следующий самолет в Нью-Орлеан вылетал в 5.30 утра. Соня хмыкнула и вытащила кошелек, полный кредитных карт на различные имена.

После минутного размышления она вытащила одну и купила два билета в первый класс.

– Лучше отправиться в аэропорт прямо сейчас, – сказала она, глянув на часы. – У нас времени в обрез, если мы хотим сесть на этот самолет.

– Но я не упаковал вещи.

– Но ты же одет?

– Да.

– Ну, значит упаковал.

– Что насчет оружия?

Соня задумалась на секунду, стукнув себя по подбородку кончиком пальца.

– Ты прав, нам нужна подстраховка. Лучше взять несколько сотен лент с гранатами и другое оружие – всё, что влезет в одну сумку. У тебя есть рюкзак?

– Как ты собираешься протащить рюкзак, набитый пушками и боеприпасами, через металлоискатель?

– Расслабься и предоставь всё мне.

Они поймали машину и направились в аэропорт, замшевый рюкзак распирало от полуавтоматического огнестрельного оружия, двух сотен лент с гранатами, покрытых серебряной оболочкой, серебряного мачете и ножа Боуи[18]. Соня спокойно смотрела в окно на полосу бульвара и стоянок подержанных машин, которые тянулись вдоль скоростной трассы.

Эстес заплатил таксисту, Соня закинула на плечи рюкзак, как будто там не было ничего, кроме смены одежды и косметики.

– После того, как возьмем билеты, пойдем на посадку. Когда будем проходить металлоискатель, веди себя как обычно и продолжай идти, что бы ни происходило.

Поскольку было рано, очереди в кассу за билетами не было, они быстро двинулись к выходу на посадку. Недалеко от конвейера с рентгеном и металлоискателем Эстес начал обеспокоенно поглядывать на Соню. Она просто пожала плечами и предложила ему пойти первым. Эстес сделал шаг вперед и выложил свою связку ключей в чашу перед скучающим офицером службы безопасности аэропорта, который его остановил, и шагнул через металлоискатель. Раздался сигнал, и скучающий взгляд на лице офицера тут же сменился небольшим интересом.

– Пожалуйста, отойдите в сторону, сэр, – сказал он, доставая палочку детектора.

– Это серебро на мысках ботинок, – автоматически подал реплику Эстес, пока офицер водил своим детектором вокруг него, как третьесортный волшебник. Его волновало, как, черт побери, Соня может с сумкой, полной оружия, пройти проверку. Он глянул через плечо в её сторону, но её нигде не было видно.

– Вы можете идти, – сказал офицер, совершенно удовлетворенный тем, что Эстес не прятал на себе оружия и ножей.

Эстес перевернул чашу, вытряхивая ключи в подставленную ладонь.

– Спасибо, – пробормотал он, пытаясь вычислить, куда, черт её дери, могла подеваться Соня. Ему не оставалось ничего, кроме как следовать её инструкциям и продолжать свой путь, как ни в чем не бывало.

– Вот видишь, это было нетрудно, да?

Эстес испуганно вскрикнул, дыхание в горле перехватило.

– Господи, Эстес, – рыкнула Соня, – что я тебе говорила про естественное поведение?

– Как тут можно естественно?! – возразил он, прижимая ладонь к груди. Его сердце неистово билось о ребра, как пойманная в клетку птица. Мгновение назад её нигде не было видно, и вот она уже шагает рядом с ним.

– Как, черт возьми, ты это делаешь?

– Это называется овердрайв. Это значит, что я двигаюсь за пределами человеческого восприятия. Большинство Притворщиков это умеют, если они под кайфом от дури. Если вампир или демон не хочет, чтобы люди его заметили, они его просто не увидят. Так же, как никто не заметил меня, когда я обошла проверочный пункт службы безопасности.

Волосы на шее Эстеса встали дыбом, а рот как будто наполнился ватой. Он оглянулся, стараясь не выглядеть нервничающим.

– Есть какие-нибудь признаки, когда они это делают? – прошептал он.

– Да, – ответила она, – но ты не сможешь их заметить.

После пятнадцатиминутной задержки они наконец-то поднялись на борт самолета, летящего до Нового Орлеана без пересадок.

Они сели на свои места в салоне первого класса, и Соня закрыла окошко возле сиденья. Поскольку они покидали один часовой пояс и перелетали в другой, небо уже начинал рассекать рассвет. На одну долгую минуту Соня пристально засмотрелась на облака за окнами самолета, розовеющие румянцем начинающегося дня, потом плотно прикрыла пластиковую шторку. Она сняла свою потрепанную кожаную куртку, набросила её себе на грудь и откинула назад спинку кресла.

– Я собираюсь отдохнуть, пока самолет не приземлится. Несмотря на то, как я могу выглядеть, я не мертвая, – она сказала это обычным нейтральным тоном – на случай, если кто-то из попутчиков мог их услышать. – Однако я буду признательна, если бортпроводница не заметит, что я не дышу.

Она откинулась назад в своем кресле и по всем внешним признакам умерла. Эстес обнаружил, что это сильно сбивает с толку – смотреть, как кто-то вдруг становится таким тихим. Даже в фазе глубокого быстрого сна люди дышат, бормочут и двигаются, но Соня была тиха и неподвижна, как манекен из магазина. Он понял, что она положила куртку сверху не для того, чтобы было теплее, а для того, чтобы скрыть тот факт, что её грудная клетка не движется вверх-вниз.

Два часа спустя стюардесса прошла через салон, прося пассажиров вернуть кресла в вертикальную позицию для приземления. Соня, которая секунду назад была холодна словно камень, подняла свое кресло вертикально, напомнив то, как граф Орлок в исполнении Макса Шрека восставал из своего гроба в фильме «Носферату».

После того, как самолет приземлился на посадочную полосу, они невозмутимо дождались, пока их попутчики освободят узкий проход. Когда они пересекали аэропорт, Соня шла на несколько шагов впереди Эстеса, своей манерой поведения напоминая няньку мирового класса. Когда они проходили багажный транспортёр, туристы и пассажиры бизнес-класса нервно оглядывались на них, напоминая газелей, обнаруживших на водопое прайд изнывающих от жажды львов.

– Куда едем, кэп? – поинтересовался шофёр. Его бровь поползла вверх, когда он разглядел прикид Сони и Эстеса в зеркале заднего вида. – Дайте угадаю – Французский Квартал?

Соня наклонилась вперёд и передала водителю клочок бумаги. Он взглянул на адрес, потом – снова в зеркало заднего вида с лёгким удивлением и толикой тревоги в глазах.

– Ладно, дамочка, если вы туда хотите… – ответил он, включая счётчик.

Соня утомлённо откинулась на спинку сиденья, сгорбив плечи, как будто она внезапно постарела. Когда на её лицо упал луч солнца, она недовольно скривилась, но промолчала.

– Куда мы едем? – спросил Эстес спустя несколько минут.

– В надёжное место, – сухо ответила она. – Где я смогу спокойно отдохнуть.

– Мне казалось, ты упоминала, что можешь бодрствовать целый день.

Она одарила его испепеляющим взглядом.

– Только потому, что я могу, не значит, что мне это нравится. Кроме того, режим овердрайва отнимает много сил.

Эстес уставился в окно, погружаясь в молчание по примеру своей попутчицы. Может, если он не будет смотреть на неё, то хоть ненадолго забудет, что она не человек.

Вместо того чтобы ехать в город, шофёр свернул на старое двухполосное шоссе, которое огибало дамбу, закрывавшую пригород от вод Миссисипи. В конце концов, многоэтажки и кондоминиумы, окружившие Новый Орлеан как грибы, уступили место беспорядочно разбросанным лачугам и придорожным овощным палаткам.

Такси съехало на посыпанную гравием боковую дорожку, проехало между колоннами двух речных дубов, которые росли так тесно друг к другу, что их ветви образовывали полог, заросший испанским мхом. Влажный бриз теребил его плети, как обрывки занавесок. В конце зелёного туннеля возвышался довоенный особняк, узреть который было чудом век тому назад или даже раньше. Даже в этом состоянии благородной развалины с облупленными картинами, провисшей верандой и запылёнными окнами это было впечатляющее здание.

Когда такси остановилось перед пешеходной дорожкой, Соня сунула руку в карман и вытащила пару стодолларовых бумажек.

– Ты нас не видел. Ты нас сюда не подвозил.

– Мне не надо повторять дважды, дамочка, – ответил таксист и спрятал деньги.

Соня вылезла из машины и с трудом преодолела ступеньки веранды, ведущие к парадному входу.

Таксист бросил тревожный взгляд в сторону полуразрушенного особняка.

– Народ, а с вами тут всё будет в порядке?

– Да всё пучком, – ответил Эстес.

Шофер выстрелил в Эстеса взглядом, который ясно сказал, что тот не верит ни единому его слову.

– Отлично, – буркнул он. – Потому что я сюда больше не поеду. И никто не поедет. Особенно после заката.

Он завел мотор, расшвыривая гравий из-под колес.

Когда Эстес приблизился к дому, он услышал мелодичный перезвон, похожий на музыку ветра. Коллекция стеклянных бутылок, начинающаяся с ёмкостей из-под содовой и заканчивающаяся пузырьками от «английской соли», голубыми, как небо над Эдемом, была развешана на длинных шнурках на ближайшем дереве. С каждым дуновением они позвякивали, как подвески на хрустальной люстре.

Эстес развернулся и пошел следом за Соней. Она ушла вперед, изучая тёмную внутренность дома через ржавую москитную сетку на двери. В полумраке крыльца она почувствовала, как к ней возвращается часть её силы.

– Я постучала, но никто не отозвался, – сказала она. – Вероятно, они где-нибудь во внутреннем дворе.

– Кто это они, которые, вероятно, во внутреннем дворе, позволь спросить?

– Возлюбленный Папа и его внучка ВиВи. Это их дом.

Соня прошла через веранду, поманив его за собой. Их ботинки гулко стучали по деревянному полу.

Задний двор дома был куда более запущен, чем фасад – горы автомобильного хлама, заросшие сорной травой, громоздились недалеко от ступенек. Древняя машинка для отжима белья гудела неподалеку, окруженная лестницами сушилок с мокрой одеждой. Молодая негритянка, одетая в простую белую сорочку из хлопка, с волосами, убранными под косынку, склонилась над тазиком, стоящим на деревянной скамье, и тёрла щёткой пару рабочих брюк, беззвучно напевая за работой. У неё была привлекательная фигура, несмотря на пятна грязи, покрывавшие её золотисто-кофейную кожу.

– Привет, ВиВи, – спокойно приветствовала её Соня.

Девушка прекратила своё занятие и косо на них взглянула. Вытащив руки из мыльной воды, она нахмурила брови.

– Соня?

– Я, ВиВи, – откликнулась Соня с теплотой.

– Бог мой, девочка! – воскликнула женщина, поспешно вытирая руки о передник. – Лучше пойдём в дом.

ВиВи торопливо сгребла Соню за локоть и потащила её обратно к двери. Эстес последовал за ними на кухню с жарящей печкой, пристроившись в уголок, как охраняющее семейный очаг божество.

Соня остановилась, оглядев комнату, и на её лице появилась усмешка.

– А где Возлюбленный Папа?

– Дедушка умер, – просто ответила ВиВи. – Осталась только я.

Она толкнула створку двери, которая вела дальше, в когда-то очаровательную столовую. Стола и стульев уже не было, но хрустальная люстра, заросшая паутиной, до сих пор свисала с крюка в потолке. В отличие от кухни остальной интерьер особняка наводил тоску – мрак оттенял свет. Обстановка была скудной, ковры протерлись, но было чисто, и нигде не было видно пыли, которой полно в старых больших домах. ВиВи протащила Соню через гостиную и поднялась по широкой деревянной лестнице, которая вела на второй этаж.

Там было вдвое светлее и теплее, чем на первом. Эстесу так тяжело было вдыхать влажный воздух, что пот немедленно выступил у него на лбу и в подмышках.

– Сюда, можешь остаться в моей комнате, – сказала ВиВи, толчком открывая дверь рядом с лестницей.

Спальня ВиВи была уставлена антиквариатом, который состарился, даже не будучи в использовании. Платяной шкаф орехового дерева, достаточно большой для семьи на троих, стоял у стены, на его верхней планке был вырезан вечно стоящий на страже рычащий грифон; самодельное лоскутное одеяло висело на спинке железной кровати, выкрашенной в белый. Без долгих предисловий Соня рухнула поперек кровати. Ржавые пружины пронзительно скрипнули, когда матрас прогнулся под её весом.

– Здесь с ней всё будет нормально, – сказала ВиВи тихо.

Эстес обвел взглядом покоробившиеся обои в цветочек.

– А ей не будет здесь слишком жарко?

ВиВи покачала головой.

– Жару она чувствует не больше, чем холод.

Она повернулась, чтобы впервые взглянуть на Эстеса.

– Вы с ней недавно, если этого не знаете.

– Мы с ней познакомились пару дней назад, – ответил он. – Меня зовут Джек. Джек Эстес.

– Вы, должно быть, хотите пить, мистер Эстес. Сядьте на веранде, я принесу вам лимонад.

Эстес сел на кресло-качалку в передней части крыльца и вслушался в пронзительные крики вежливых протестов владельцев овощных лавочек, тихо покачиваясь взад-вперед и разглядывая величественные дубы, вытянувшиеся у подъездной аллеи. Несложно было вообразить первоначального владельца особняка, который сидел в этом самом кресле и оглядывал свои владения, потягивая мятный джулеп[19] и обмахиваясь плантаторской шляпой.

– Прекрасный вид, правда? – ВиВи поставила на столик рядом поднос с запотевшим графином лимонада и парой стаканов.

Теперь, когда у Эстеса появилась возможность как следует её рассмотреть, он пришел к выводу, что его первое впечатление о пятнах на её коже было ошибочным – на самом деле, это были своего рода метки. Они были беспорядочно разбросаны по всему её телу словно веснушки.

– Это татуировки? – спросил он, указав на ажурные точки изображения на её правой руке, когда она села рядом с ним.

– Нет, мистер Эстес, – ответила она с мягкой улыбкой, которая сказала ему, что ей часто приходится отвечать на подобные вопросы. – Это не татуировки, это родимые пятна.

Он вздернул бровь, стараясь не поперхнуться напитком.

– Серьезно?

Когда она сверкнула в его сторону ослепительно-белой улыбкой, Эстес впервые осознал, что на самом деле хозяйка дома была ещё очень молода.

– Соня вам про нас много не рассказывала, верно?

– Верно. По правде говоря, несколько часов назад я даже не знал, что полечу в Новый Орлеан. Как вы с ней познакомились?

– А как познакомились вы? – спросила ВиВи без намека на враждебность. – Мне кажется, она просто нечаянно изменила вашу жизнь, когда вы встретились. Это в её стиле. Наши с ней жизни столкнулись очень давно. Возлюбленного Папу она знала ещё дольше. На самом деле, он не был моим дедушкой. Не по крови. Я не знаю, кто моя родня. Но дедушка относился ко мне как к родной, и только это имело значение. Он был сильным хунгином[20].

Глаза Эстеса сверкнули, когда он, наконец, вспомнил, где видел раньше метки, покрывающие её тело. Это были ритуальные символы гаитянского культа вуду.

– Твой дедушка был жрецом?

– Да. Так же, как я – жрица. Его уважали за его мудрость и за силу его заклятий. Кое-кто говорил, что он получил такую силу потому, что его мать зачала его, когда была одержима одним из лоа[21].

– И как же он познакомился с Соней?

– Она занимается магическими артефактами. Возлюбленный Папа был одним из её клиентов. Так они встретились впервые. А после того, как она привела меня к нему, они стали довольно близкими друзьями.

– Она привела тебя к твоему деду?

– Звучит не совсем так, как на самом деле. Единственная причина, по которой я жива и здравствую – это Соня. Двадцать лет назад, ещё на Гаити, Соня наткнулась на ритуал на кладбище. Поклонники собрались вокруг жертвы – крошечного ребенка – для духов-каннибалов. Этим ребенком была я. Соня спасла меня от ножа, признала во мне отмеченную лоа и отвезла к Возлюбленному Папе, который принял меня как свою. Поэтому здесь, в Моджо-Хаусе[22], её всегда ждет спасительная гавань.

– Тогда ты знаешь, что она такое.

ВиВи кивнула.

– Возможно, даже лучше, чем ты.

– Должен признать, она сбивает меня с толку. Могу я ей доверять?

ВиВи глубоко вздохнула.

– Доверие – очень личная вещь. Что ты решишь, зависит только от тебя. Но чтобы понять Соню, ты должен знать, что у неё два сердца. Я не имею в виду настоящее сердце. Я имею в виду сферу духа. Одно сердце хорошее, другое тёмное. И они сражаются друг с другом за контроль каждое мгновение её существования. В большинстве случаев её хорошее сердце выигрывает, но не всегда. Когда побеждает тёмное сердце, она делает ужасные вещи. Поэтому она борется с таким трудом, чтобы его контролировать. Она боится, что тёмное сердце медленно отравит хорошее, развращая его изнутри.

Она пришла сюда вместо того, чтобы идти в город, потому что когда она в прошлый раз была в Новом Орлеане, её чёрное сердце победило, и она натворила дел. Погибли люди. Возможно, её до сих пор ищет полиция.

ВиВи замолчала на долгий миг, уставившись на изумрудную зелень лужайки, а затем громко хлопнула в ладоши.

– Я полагаю, вы устали так же, как и Соня, мистер Эстес. Боюсь, у нас нет кондиционеров, вряд ли вы сможете спать внутри дома в такую жару. Поэтому я подвешу вам гамак на тенистой стороне дома. Это не так много, но вам будет удобнее.

– Вы очень добры, мисс… мисс…?

– Просто ВиВи. Подождите минутку, я скоро, – сказала она.

Эстес продолжил мягкое покачивание в кресле туда-сюда, потягивая лимонад и прислушиваясь к перезвону бутылок на дереве. Когда сетчатая дверь хлопнула, он глянул в её сторону, ожидая увидеть ВиВи. Однако увидел высокого мускулистого чёрнокожего мужчину в одних изодранных холщевых белых штанах, шедшего через лужайку к двум тенистым деревьям. С его руки свешивалась сетка гамака.

ВиВи вышла на крыльцо и наблюдала, сложив руки в особой манере – как будто она контролировала. Заинтригованный Эстес подошел к ней ближе.

– Я думал, вы сказали, что живете здесь одна.

– Я и живу. Левон не живет, как все. Правда, Левон?

Левон медленно повернулся на её голос. Его тёмная кожа имела странный пепельный оттенок, а его глаза были молочно-серыми, как у запечённой рыбы. Было сложно представить, что он может что-то ответить на вопрос, адресованный ему, поскольку его губы были зашиты грубыми чёрными нитками.

– Когда Возлюбленный Папа умер, он оставил мне всё, что у него было, включая Левона, – пояснила ВиВи. – Обычно я не терплю зомби, но вынуждена признать, что иногда они могут пригодиться.

***

Эстес устал гораздо больше, чем сам думал, поскольку, будучи окруженный вуду-колдунами и зомби, упал в гамак и мгновенно уснул. Когда же, в конце концов, его разбудило давление на мочевой пузырь, он был удивлен тем, что солнце на небосклоне уже опустилось. Облегчившись у ближайшего дерева, он вошёл в дом.

ВиВи на кухне шинковала бамию, в воздухе витал аромат кипящей зелени и свиного шпика. На мгновение она подняла взгляд, чтобы кивнуть в знак приветствия, и возобновила своё занятие.

– Соня должна проснуться через час. Когда вы все будете готовы, я прикажу Левону отвезти вас в город.

– Вы уверены, что это хорошая идея?

– Не вижу, почему нет. Машина зарегистрирована, страховка оплачена, у Левона есть права. А водит он лучше некоторых.

– Жаль слышать, что Возлюбленный Папа умер.

В дверном проеме кухни стояла Соня. Ни ВиВи, ни Эстес не слышали её приближения, хотя дощатый пол старого дома скрипел при каждом небрежном шаге.

– У него был рак в животе, – вздохнула ВиВи и вытерла руки о передник, повязанный вокруг талии. – В конце концов, смерть стала милостью.

Она положила бамию в большую белую эмалированную чашку и поставила её в холодильник эры Frigidaire[23].

– Что тебя привело в Новый Орлеан?

– Хочу повидаться с Мальфеисом.

ВиВи скривилась, как будто съела лимон.

– С этим дьяволом? Лучше будь осторожнее, девочка.

– Не волнуйся, – Соня ткнула в сторону Эстеса большим пальцем: – Я взяла кое-кого прикрыть мне спину.

– Его? Он не имеет зрения.

– Может и так, но он быстро учится, – пока Соня говорила, на нижней челюсти играли желваки. – Он знает, что искать, даже если этого не видит.

– Сдается мне, то же самое говорят о психах, – ответила ВиВи. – Без обид, мистер Эстес.

– Я не обижаюсь.

ВиВи отрицательно покачала головой.

– Я прекрасно знаю, что говорить вам не делать чего-то – значит, только укреплять вас в решимости это сделать. Поэтому я лучше отправлю вас идти своей дорогой.

Она открыла подвальную дверь и крикнула в темноту:

– Левон! Выводи машину! Отвезешь мисс Соню и мистера Эстеса в город!

Послышался звук, как будто мешок цемента протащили по грязному полу, и спустя несколько секунд Левон показался на свет из глубин подвала. У Эстеса по коже побежали мурашки, когда мёртвый взгляд зомби упал на него. Если Левон и заметил его нездоровое облегчение, то на лице у него этого не отразилось.

Они на расстоянии последовали за зомби, шаркающим к задней двери по направлению к гаражу. ВиВи стояла, вперив тёмный взгляд в колдовское дерево, в то время как бутылки медленно покачивались от влажного бриза, дувшего с реки, а затем сорвала пустой маленький голубой флакон из-под духов, пробка которого до сих пор наглухо закупоривала горлышко. Она повернулась и отдала его Соне.

– Если ты собираешься увидеться с Мальфеисом, возьми это с собой. Просто, на всякий случай.

Соня кивнула, взяла его и спрятала в одном из карманов своей кожаной куртки. Послышался звук хрустящего под шинами гравия, и в вечёрнем сумраке к ним вырулил старомодный кадиллак 50-х годов с откидным верхом и выключенными передними фарами, за рулем которого сидел Левон.

– Левон! – резко выкрикнула ВиВи тоном сержанта-инструктора по строевой подготовке. – Включи фары! Сколько раз я должна тебя предупреждать?

Фары мигнули и включились, окатив троицу искусственным светом. Соня автоматически подняла руку и заслонила глаза от яркого света, а из её горла вырвался животный рык.

– Левон отвезет вас так далеко, как захотите. Только обязательно скажите ему ехать обратно в Моджо-Хаус, когда будете на месте, или мне придётся идти его искать.

– Спасибо, ВиВи, – сказала Соня, открывая заднюю дверь кэдди[24]. – Из тебя выросла отличная мамба[25]. Возлюбленный Папа гордился бы тобой.

ВиВи вскинула руки и крепко обняла Соню. Эстес быстро отвел взгляд, только пристально посмотрел в холодные серые глаза Левона.

– Поехали, Эстес, – сказала Соня, усаживаясь на заднее сиденье. – Ты так таращишься на Левона, можно подумать, ходячих трупов раньше не видел.

Эстес сел рядом с ней, и кэдди покатился вперед.

– Во Французский Квартал, Левон, – громко и отчетливо сказала Соня, как будто говорила с кем-то тугим на ухо. – Ты понял?

Зомби медленно наклонил голову в знак того, что принял команду.

– Берегись, Новый Орлеан! – выкрикнула Соня. – Мертвец за рулем!

Она обернулась к Эстесу и быстро оскалила зубы – её клыки коротко вспыхнули, белые и острые, как у пантеры. Блеск её зубов породил волну отвращения, которая наполнила желудок Эстеса желчью. Машина удалялась. Он оглянулся через плечо и увидел Виви, стоящую перед Моджо-Хаусом, её белое хлопковое платье в наступающей темноте делало её похожей на призрак.

Глава 7

Каждый раз, когда я приезжаю в Новый Орлеан, поражаюсь тому, насколько всё стало иным, но ничего при этом не изменилось. Эта ртутная устойчивость делала Большую Простоту[26] истинным городом шизофреников и объясняла, почему сюда влекло Притворщиков.

Через несколько лет Французский Квартал протянулся от окрестностей бедного района в центре города к злачным трущобам, а потом – и к мажорным туристическим меккам, оставаясь при этом жизненным ядром города. Через несколько лет убогие стрип-клубы и живые секс-шоу, которые некогда обслуживали работников из доков, сменились высококлассными забегаловками, сувенирными лавками и складами антиквариата, предназначенными для туристов, которые стекались толпами на узкие мощённые камнем улочки Квартала в поисках развлечений.

Но, тем не менее, вопреки всем усилиям Торговой Палаты, некоторые из старых богачей до сих пор проживали на улицах, удалённых от сумятицы Джексон-сквера. Наша цель сегодня вечером – один из этих оставшихся притонов беззакония.

Левон высадил нас у подножия канала рядом со сверкающими палатками казино, которые располагались на пароме, прочно стоящем на якоре в старом доке. Я встаю на бордюр и провожаю взглядом зомби, мёртвого уже пятьдесят лет и порулившего обратно в Моджо-Хаус. В течение нескольких секунд задние огни кэдди поглощает вечёрний трафик.

– Ну, так кто этот Мальфеис, о котором ВиВи завывала с таким убеждением? – поинтересовался Эстес, тревожно поглядывая на пьяную толпу, заполонившую улицы.

– Он посредник, торгующий информацией.

– Ты имеешь в виду – доносчик?

– Если не хочешь лишиться своего не в меру длинного языка, то не будешь обзываться в пределах его слышимости. Мэл ошивается здесь уже довольно давно и знает множество людей – живых и не только. Если кто и сможет помочь отыскать твоего Бугимена, исходя из той малости, с которой мы вынуждены начать, то это он.

Я сосредоточиваю своё внимание на непрерывном потоке лиц, блуждающих по притонам Французского Квартала. Большинство наивных туристов, которые пришли поглазеть на балконы из кованого железа и древних королев бурлеска с Бурбон-стрит, смешались с карманниками, проститутками, толкачами и лохотронщиками, привлечёнными богатством и беспечностью приезжих. Как бы то ни было, они не единственные притворщики, которые вышли поживиться на улицы Беззаботного Города[27].

Я замечаю инкуба, расслабленно подпиравшего дверной проём гей-бара – Новый Орлеан всегда был магнитом для сексуальных демонов всех полов и предпочтений. Он засекает меня своим убийственно-зелёным взглядом и рычит низким басом, который могут слышать только Притворщики и самцы аллигаторов. Его приспособленный для хватания пенис шевелится в кожаных штанах, поднимаясь в ясно различимом вызове, словно кобра факира. Тщательно выверенным манёвром я вывожу Эстеса и себя из зоны атаки – эти ублюдки способны разбрызгивать яд на двадцать шагов вокруг себя.

Над коваными перилами балкона склоняется варгр, наблюдая за нашим приближением с нескрываемой враждебностью. Наши с вервольфом взгляды сцепляются, заставляя волосы на его загривке встать дыбом, когда он оскаливает клыки размера а-ля ротвейлер в моём направлении.

В воздухе резко воняет псиной.

Эстес идёт рядом со мной, счастливо не замечая окружающие нас ужасы, и я ощущаю болезненный укол зависти. Не существует цены, которую я не была бы рада заплатить, чтобы оставаться в блаженном неведении относительно ада, в котором сейчас живу.

По мере того, как мы приближаемся к нашей цели, я ощущаю возрастающее с каждым шагом беспокойство. Прогулка по «Монастырю» всегда была делом опасным, а в этот раз я притащила с собой человека. Когда мы последний раз заворачиваем за угол, прежде чем выйти к бару, поезд с моими мыслями не просто сходит с рельсов, но отправляется в полёт, пролетая эстакаду в ста футах от холодной воды.

– Соня? Соня, ты меня слышишь?

Задавая этот вопрос, он чувствовал себя идиотом, поскольку было очевидно, что она снова замкнулась в себе, уставившись на что-то, что было доступно только её глазам. То, как она замолчала на середине фразы, пристально рассматривая прохожих или вглядываясь в никуда, до боли напомнило ему пациентов Института.

Он проследил за её взглядом и был поражён открытием, что-то, что приковывало к себе её внимание всё это время, было видимо для человеческого глаза, хотя большинство рыскающих по Французскому Кварталу в поисках развлечений были настолько хороши в притворстве, что казалось, будто их и вовсе там не было.

Бездомный перевернулся на бок, лёжа в своём гнезде из старых газет, и прижался спиной к крошащейся кирпичной стене. Он был одет в болтающиеся кроссовки без шнурков, измазанные сажей коричневые штаны и широкое пальто, которое было слишком длинным и тёплым для субтропического климата южной Луизианы. Его невозможно было хорошенько разглядеть из-за пука засаленных верёвок, которые могли быть снисходительно опознаны как его волосы, и такой же спутанной бороды, сводящей на нет попытки угадать его возраст. Обитатели улицы стратегически размещали себя так, чтобы те прохожие, которые должны были в обязательном порядке обойти их, не отдавили вытянутые руки. Его мозолистая рука сжимала бумажный стаканчик из-под кофе, который он время от времени встряхивал, звеня накопленной мелочью.

Почувствовав, что за ним наблюдают, бездомный приподнялся с постели из старых газет, сканируя окружающее пространство, как антенна радара. Его мимолётный взгляд встретился с Сониным, и что-то искрой промелькнуло между ними, хотя не прозвучало ни слова. После долгой паузы Соня заметно задрожала и, выйдя из своей временной кататонии, возобновила быстрый шаг. Всё, что Эстес мог сделать – это присоединиться к ней.

– Ты его знаешь?

– Что? – растерянно откликнулась она.

– Тот бомж. Ты его знаешь?

– Это не бомж. И да, я знакома с этим существом.

Эстес хотел спросить что-то ещё, но прежде чем он начал, Соня нырнула за дверь ближайшего бара. Эстес бросил взгляд на висящую над порогом вывеску, на которой претенциозным староанглийским шрифтом было выведено «Монастырь».

Единственным источником света здесь были поминальные свечи, расставленные в переоборудованных исповедальнях, использовавшихся в качестве кабинок. Разлагающиеся гипсовые святые выглядывали из разных углов и щелей, напоминая гномов-шпионов. Позади бара стоял антикварный комод из орехового дерева, над которым висела обезображенная Мадонна с размалёванным младенцем Христом. Древний музыкальный автомат, стоявший рядом с исповедальней а-ля телефонная будка, играл «Кашмир» Лед Зеппелин через нечёткие динамики. Гигант-бармен слегка повернулся, чтобы наблюдать за их приближением, его глаза поблескивали с хищной любознательностью.

Несмотря на то, что бар казался пустым, Эстес не мог избавиться от ощущения, что мрачные тени, заполнявшие его углы, живут своей собственной жизнью рептилий. И что они наблюдают за ним.

Мальфеис занимал своё обычное место в боковой кабинке и был одет в кожу средней руки менеджера из Айовы, который когда-то жаждал повышения по службе и молодую жену-красотку. Когда я приближаюсь, он осклабивается и посылает целый набор приветственных жестов.

– Соня! Давно не виделись, цыпочка.

– Привет, Мэл. Не ожидала увидеть тебя в облике Каспера Милкветоста[28].

Мальфеис изучающе оглядывает рукава неприметного серого костюма, венчающего топ его представлений с переодеваниями. Он сморщивает нос, отчего его очки слегка приподнимаются.

– Он не из тех, кто приводит в восторг, да? Я превратился бы во что-то более энергичное, если бы представилась возможность.

Его глаза закатываются, как у заглатывающей жука жабы, обнажая зеленоватые белки. Его кожа вздыбливается как конь, стряхивающий с себя мух, и вместо робкого офисного трутня появляется высокий чёрноволосый мужчина лет тридцати, одетый в двубортный костюм, устаревший на пятьдесят с лишним лет. С такими густыми бровями и решительным подбородком новое лицо Мальфеиса запросто может принадлежать какому-нибудь успешному актёру, если бы не жестокая складка у рта и холод в глазах.

– Менгеле был одним из твоих? – несмотря на старания, я не могу скрыть восторг в своём голосе.

– А почему так удивлённо, liebchen[29]? – притворно улыбается Мальфеис. – Уж не думала ли ты, что добрый доктор избежал Нюрнберга и ускользал от Моссада[30] долгие годы лишь благодаря чистому везению и штруделю? – жестом проворной руки хирурга он указывает на пустую церковную скамью напротив. – Пожалуйста, присаживайся, моя дорогая.

Я плавно опускаюсь напротив демона, пресекая любую вероятность соприкоснуться с ним под столом.

– Вижу, ты прихватила компанию, – улыбается он, кивая на Эстеса. – Что, обкатываешь нового ренфилда?

– Закрой пасть – он не ренфилд, – резко отвечаю я.

– Ты всегда так говоришь, – знающе усмехается Мальфеис. – Но я отнюдь не намерен препираться. Итак, что тебе нужно, цыпочка?

– Я выслеживаю вампира.

– Разве это не обычное для тебя дело?

– Так ты заинтересован в сделке или нет?

– Ой, какие мы обидчивые… – тихо смеётся Мальфеис, сбрасывая военно-криминальную оболочку в пользу короткостриженой женщины, которая была затянута в увешанное бахромой узкое платье и мечтала выйти замуж за миллионера. – Может, тебе будет комфортнее поговорить со мной, как женщина с женщиной?

– Кончай с этим дерьмом, Мэл! Ты поможешь мне или нет?

– Располагай мною, – хрюкает она, втыкая мундштук из слоновой кости между накрашенных губ. – Можно поподробнее?

– Мужчина, афроамериканец. Вероятно, Нобль. В ранние 70-е он использовал имя Блэкхарт, но я сомневаюсь, что это постоянная кликуха. Занимался контрабандой тяжёлой наркоты и вращался в музыкальной индустрии. Никого не напоминает?

Мальфеис перевоплощается в пожилого мужчину, одетого в шорты-бермуды и полосатую рубашку из хлопка, который мечтал после выхода на пенсию с размахом поселиться во Флориде. Он хмурится пару минут, выстукивая бездумный мотив зубным протезом.

– Звучит знакомо.

– Возможно, он использует символ сердца, пронзённого кинжалом.

Мэл лукаво сводит косматые седые брови, а его слезящиеся голубые глаза блестят в знак узнавания.

– А! Он! Ты правильно предположила, что он Нобль. И наряду с тем, что он чёрный – больше африканец, чем американец. По слухам, он стрега[31].

Я не могу удержаться от стона.

– Ты уверен?

– Увереннее, чем в большинстве сплетен, которые я распространяю.

– Что ещё у тебя есть на него?

– Ты знаешь правила. Всё, что ты можешь получить за просто так, девочка-девчушка, ты уже получила, – ухмыляется демон, щёлкая вставными зубами как кастаньетами. – Что у тебя есть взамен?

Он меня подловил. Я зашла на его территорию и задала ему вопрос. Это значит, я должна предоставить ему что-нибудь соизмеримое – по меньшей мере, что-то из той хрени, которая ценится у демонов. А в случае Мэла, имело место быть нездоровое пристрастие к артефактам, пропитанным человеческим злом.

– Эстес!

На взгляд Мальфеиса, Эстес шагает вперёд излишне быстро. Лицо демона крутится словно колесо рулетки, прежде чем принять вид русского бандита. Охотник задыхается от изумления, поскольку Мэл не побеспокоился прикрыть трансформацию от взгляда человека. Я протягиваю руку, намеренно игнорируя ошеломлённое выражение лица своего компаньона.

– Дай мне свой «молот ведьм».

Эстес вскрикивает, как человек, который вынырнул из дрёмы, только чтобы обнаружить себя шатающимся посреди оживлённой магистрали.

– Что-что?

– Распятие, – поясняю я.

Эстес вытаскивает из кармана пыльную тряпку и извлекает из неё инквизиторское приспособление для пыток. Глаза Мэла загораются, и я замечаю, что ублюдок из последних сил сдерживается, чтобы не пустить слюни.

– Вах-вах! Это самый лакомый кусок, что ты когда-либо паковал, странник.

Демон тянется к «молоту», но я резко отталкиваю его.

– Итак – что там насчёт информации…?

Мальфеис делает глубокий вдох и барабанит пальцами по столу, не сводя глаз с распятия. После долгой паузы он кивает головой, вздыхая.

– Ладно. Того, кого ты разыскиваешь, зовут лорд Нуар. Несмотря на то, что он выходец из Старого Света, последнее столетие он орудовал в Северной Америке. Пользуется несколькими вымышленными именами и владеет рядом «клубов для джентльменов» по всей стране. Его головной офис находится в Атланте.

– Спасибо, Мэл.

– Как там говорится: для друзей ничего не жалко.

Демон ухмыляется, а его внешний вид меняется на молодого парня с длинными светлыми волосами, стянутыми в конский хвост, тремя кольцами в правом ухе и одним – в левой ноздре. Это лицо я слишком хорошо знаю по своим снам. И своим кошмарам.

Я бухаю «молотом ведьм» по правой руке демона, ломая её, как кусок пробкового дерева. Украденное Мальфеисом лицо распахивает рот, издав вопль нечеловеческой боли. Прежде чем он или его лакей за барной стойкой успевают среагировать, я сгребаю демона за горло, глубоко зарываясь пальцами в заимствованную плоть.

– Отпусти его!

– Ну-ну, Соня, не надо играть так грубо! – фыркает Мальфеис, безуспешно стараясь сбросить мою руку.

– Я сказала, отпусти его, ты, ублюдок! – реву я, встряхивая его для пущей убедительности.

– Он мой по праву! – взвизгивает Мальфеис сквозь багровые губы. – Он пришёл ко мне добровольно и назначил цену. Сделка состоялась!

– Он не знал правил!

– Незнание Адских Законов не является оправданием!..

Я сильнее сжимаю пальцы на гортани Мальфеиса, будучи не в настроении выслушивать его беззаботные шуточки. По лицу демона текут слёзы, очень похожие на человеческие, а внешность раздваивается между обличиями павиана и дикого хряка. Когтистая лапа сильно бьёт по моему лицу, срывая солнцезащитные очки. Я рефлекторно прикрываю левой рукой глаза в защитном жесте, выпуская горло Мальфеиса. Демон, не теряя времени, увеличивает между нами дистанцию.

– Ты спятила?! – рычит он – каким-то образом из его клыкастого рыла слышалась человеческая речь. – Заявляешься сюда, на мою территорию, и психически атакуешь меня?

– Я ставлю двойной – нет, даже тройной крест против тебя, Мэл! Но это так не оставлю! – я обнажаю клыки в ритуальном вызове. – Джадд не ровня прочим в твоей коллекции! Ты и я оба прекрасно понимаем, что он и понятия не имел, во что вляпывается, когда пришёл просить у тебя помощи. Либо отпусти его, либо прими смерть от моей руки. Каков твой ответ?

– Да ты больная! – Мальфеис отворачивается и подходит к дьяволу в задней части бара. – Вилли! Вышвырни их отсюда!

Внезапно Эстес прижимается спиной к моей спине, вытаскивает пистолеты и направляет их на бармена, который потянулся за чем-то под стойкой.

– Держи свои руки так, чтобы я их видел!

Бармен глядит на Эстеса третьим глазом, пытаясь решить, представляет ли тот опасность, потом медленно кладёт обратно свои когти на стойку.

– Ты ошибаешься, Соня! – рычит Мальфеис, его внешний вид преобразовывается в афроамериканца средних лет с толстыми чёрными дредами, торчавшими вокруг его головы как змеи. – Знание имени вещи даёт власть над этой вещью. Это Закон. Он назвал мне своё имя по своей воле. Он мой, и я буду использовать его, как посчитаю нужным.

– Гребаный двурушник! Проклятая лицемерная сука!

– Успокойся! Обойдёмся без расисткой клеветы! – откликается Мэл, задетый за живое.

Я выдергиваю свой пружинный нож. Его серебряное лезвие блестит подобно мокрому клыку в тусклом свете «Монастыря».

– А сейчас, цыпочка, давай не будем делать то, о чём оба впоследствии пожалеем, – говорит Мэл с тревогой в глазах. – Опусти свой нож…

– Дай ему свободу.

Мальфеис яростно рычит. Клыки размером с мизинец раздвигают его губы.

– Поцелуй мой розово-красный павианий зад!

Я делаю выпад в сторону демона, зашипевшего в ритуальном вызове, когда обнажились мои клыки. Лезвие ножа прочерчивает серебристую дугу в сантиметре от лица Мальфеиса. Демон отскакивает в сторону, как домашний кот, уворачивающийся от змеиной атаки.

Прежде чем я смогла приблизиться снова, от теней, обвивающих стену, отлепляется существо, похожее на человекоподобного осьминога, и хватает меня сзади. Его напоминающая луковицу мешкообразная голова низко висит между плеч, как наполовину откачанный баллон, а его глаза, размером и формой напоминающие сжатые кулаки, отражают холод субмарины, высматривающей в глубинах акулу. У него несколько щупалец, каждое из которых оканчивается острой шпорой, а на нижней стороне оснащено цепкими присосками, облепившими мою плоть как миноги.

Октопоид оборачивает живую петлю вокруг моего горла, отрывая меня от земли. Я делаю попытку освободиться, но мои ноги только болтаются в воздухе. Эстес отводит один из пистолетов, направленных на бармена, в сторону моего противника, но существо оказывается куда сообразительнее, чем выглядит: оно подвешивает меня перед собой как живой щит, одновременно отбиваясь другими щупальцами.

Эстес моргает от боли, а поперёк его щеки появляется длинный красный рубец, который через несколько мгновений начинает кровоточить. Если он останется в пределах досягаемости октопоида, шпоры порвут его на конфетти. У него нет иного выбора, кроме как отступить к двери и надеяться, что ему удастся сделать точный выстрел до того, как монстр раздавит мою голову, как головку куклы Барби.

Эстес начинает постепенно отходить от бара по направлению к дверному проёму «Монастыря». Мальфеис и его демоны-прислужники следуют за ним, октопоид же удерживает меня на высоте, как гротескный фонарик. Я лягаюсь в воздухе, отчаянно царапая щупальце, обёрнутое вокруг моей шеи как киллерская удавка. Моё лицо темнеет от прилива крови, а глаза начинают вылезать из орбит. Что-то похожее на кровь течёт из моего носа и ушей и пеной просачивается из уголков рта. Это не самое приятное зрелище, и поверьте, по ощущениям чертовски хреновее, чем выглядит.

– Отпусти её!

Демоны обмениваются ухмылками, постепенно окружая с намерением убить и откровенно потешаясь над показной бравадой Эстеса.

– Опять требования! – фыркает Мальфеис, который надел внешность обрюзгшего белого мужчины, одетого в кричащий клетчатый свободный костюм и белые щегольские мокасины. – Дай мне это! Сделай то! Не делай того! – его улыбка становится шире, язвительнее и отвратительнее, когда рот растягивается от уха до уха. – Кем вы, людишки, себя считаете?

Эстес делает отчаянный выпад в сторону двери, но путь ему преграждает громадная зловонная фигура, застывшая внутри широких кусков шуршащего полупрозрачного пластика, не дающего кондиционированному воздуху бара выходить наружу. Когда существо шагает по направлению к нему, Эстес инстинктивно отскакивает, растерянно соображая, по которой из угроз он должен пальнуть в первую очередь.

С заимствованного лица Мальфеиса внезапно исчезает акулья усмешка, а третий глаз бармена начинает проваливаться обратно в предназначенную ему глазницу. Октопоид издаёт звук, похожий на бульканье старого унитаза, изрыгающего из себя дерьмо недельной давности, и бросает меня на пол.

Мэл поднимает руки вверх, нервно осклабившись.

– Эй, приятель, у нас всё отлично! Мы не хотим больше никаких неприятностей, окей?

Эстес опускает пистолет и пристально смотрит на грязного уличного субъекта, стоящего в дверях «Монастыря», озадаченный реакцией демонов на бомжа в набитых газетами башмаках. Конечно, ведь будучи человеком, он не мог видеть вещи такими, какими они были на самом деле.

Серафим целую минуту пялится на моё раскрашенное синяками горло и кровь, сочащуюся из носа и ушей, потом переводит взгляд на трёх демонов. В глубине его глаз загорается искра, наполняя их золотым светом, словно кто-то выносит факел вверх по лестнице из тёмного подвала. С великой неспешностью он делает один-единственный шаг по направлению к демонам.

Серафим открывает рот и издаёт переливающийся шум, похожий на звон тысячи кристалликов в воздушном потоке, ринувшихся вперёд.

Это одновременно красиво и зловещё, напоминает песнопения монахов из Киото. Октопоид издаёт звук, похожий на треснувший водопровод, и его щупальца в панике извиваются, когда он исчезает в облаке теней.

– Нет! Фидо, стой! – каркаю я, пошатываясь на ногах. С моих губ слетает кровавая слюна, когда я выдавливаю слова из своих связок.

Серафим останавливается и поворачивается, чтобы внимательно посмотреть на меня. Я чувствую, как его мысли проносятся сквозь мой разум, словно стайка мелких рыбок, мчащихся сквозь водную толщу.

– Пожалуйста, Соня, заставь его уйти! – умоляюще произносит Мальфеис почти со слезами на глазах.

– С какой это стати? – мой голос звучит так, словно кто-то водит половой щёткой по моему горлу. – Я лучше позволю ему отпеть тебя и твоих прихлебателей прямиком в ад.

– Нет! – в панике вопит Мальфеис, заламывая когти. – Только не это! Я сделаю всё, что ты попросишь, только заставь его уйти!

– В таком случае, освободи его.

– Договорились, – демон оглядывается вокруг с кислой миной. – Мне нужно что-то, во что можно будет положить душу.

– Минутку. Думаю, у меня есть кое-что, что пригодится для этого трюка.

Я лезу в куртку и вытаскиваю синюю бутылочку, которую до этого дала мне ВиВи в Моджо-Хаусе.

– Это пойдёт, – откликается Мальфеис с покорным рыком. Он прочищает горлышко бутылочки из-под духов, подносит её к своим губам и со злостью произносит имя. Потом быстро закупоривает бутылочку и передаёт её мне. – Вот, держи, – презрительно улыбается он. – Теперь ты счастлива?

– Я в траханом экстазе, – я зажимаю бутылочку большим и указательным пальцами так, чтобы искоса видеть мерцающий внутри свет.

– Теперь мы в расчёте?

– Да, – неохотно отвечаю я, возвращая бутылочку в нагрудный карман. – Полагаю, что так.

– Тогда убери эту грёбаную тварь из моего бара! – пронзительно визжит Мальфеис, тыкая пальцем в серафима.

– Пошли, Фидо. Давай свалим из этой вонючей дыры поскорее, – Фидо глядит на меня, потом на Мальфеиса. – Да, понимаю, – вздыхаю я. – Но сделка есть сделка.

Серафим послушно идёт обратно и пристраивается позади нас. Золотой свет в его глазах гаснет, когда он снова превращается в обыкновенного бродягу, который шатается по улицам в поисках лишней мелочи и «Тандербёрда»[32]. Я лезу в карман своих джинсов и передаю серафиму мятую долларовую бумажку. Существо быстро запихивает деньги в пальто, кивая своей головой в такт лишь его слуху доступному ритма, потом просто поворачивается и бредёт прочь.

– Кто это был? – шепчет Эстес, наблюдая за удаляющейся спиной серафима.

– Нечто, с кем я была знакома.

– Друг?

– Нет. Но также определённо не враг. Ситуация слишком запутанная, чтобы разобраться в ней прямо сейчас.

– Это верно. Не думаю, что смогу переварить ещё одну порцию информации этой ночью…

Эстес умолкает, наблюдая за кучкой приближающихся туристов, как будто с помощью чистой силы воли он мог заглянуть за груз их одышки и предсказать, скрываются ли внутри них монстры. Я не могу понять, подозрение ли в его глазах или сумасшествие. И есть ли между ними разница.

Часть II

Неистовство плена,

И обоссанная арена,

И способ лишь один,

Чтобы упал исполин:

Кладбищенских тварей

Упокоить караван –

Сдавить ногой плашмя

Дьявола крыла.

-Девочка-зомби-

Роб Зомби

Глава 8

С этими лентами бульваров эпохи Кеннеди, бутиками яппи и «джентльменскими клубами» дорога Чешир-Бридж в районе Атланты являла собой полную картину процветающей, тщательно лелеемой развращённости. Многочисленное скопище кабаков, стеклянных магазинов и обшарпанных лачуг располагались вдоль грязной улицы, представляя собой непривлекательные постройки в стиле ранчо, лишённые видимых окон и почти не отличающиеся друг от друга, за исключением вывесок. А вот крыша «Ножика Долли» была сделана в виде кроваво-красного сердца, проткнутого пылающим розовым кинжалом.

– Ты уверена, что это то самое место? – спросил Эстес, искоса рассматривая мигающий неон через ветровое стекло.

– А ты чего ожидал увидеть? Готический замок с подъёмным мостом и огромной паутиной, сплетённой поперёк входной двери?

Эстес вздрогнул. Хотя он изо всех сил старался не бросать диких взглядов на Соню, казалось, он ухитрялся сморозить глупость, стоило ему только открыть рот.

– Ты имел раньше дело с выводком?

Эстес беспокойно переступил с ноги на ногу. Он понял по её тону, что она приоткрывает очередную часть завесы над миром, который, как он думал, он знал.

– Что за выводок?

Он не хотел наседать с вопросами, но, тем не менее, понимал, что ему необходимы ответы на них. И хотя видения того, что Соня называла «Реальным миром», интриговали его, они также причиняли сильное беспокойство. Он считал, что его взгляд на мир был достаточно пристрастным, но Соня заставила его почувствовать себя лунатиком, бредущим по минному полю.

– Коллекция немёртвых Созданий одного вампира. Его банда, если пожелаешь. Это не считая прочих амбалов-наёмников, которые могут пахать на него.

– Зачем вампирам сдались наёмные убийцы?

– Я не имею в виду убийц. Обычно такие старые и могущественные вампиры, как Нуар, имеют парочку нелюдей на подхвате, чтобы обеспечить себе прикрытие в случае дневной атаки. Чаще всего они используют огров.

Эстес думал о кошмарах, которые он мельком видел в Новом Орлеане, и с трудом сдерживал дрожь.

– Как насчёт вервольфов?

– А что с ними?

– Они не служат вампирам?

Соня хмыкнула.

– Вампиры и вервольфы сосуществуют друг с другом как львы и гиены. Варгр и энкиду[33] оба являются активными хищниками, охотящимися на людей, что делает их не товарищами, а конкурентами, находящимися в вечной боевой готовности. Но, поскольку наша цель – стрега, никто не сможет сказать, кого или что он держит в своём штате прислуги.

Эстес нахмурился.

– Я думал, ты говорила, что он вампир.

– Так и есть. Но стрега – это определённая разновидность вампиров. Полагаю, ты мог бы назвать их подвидом. Видишь ли, большинство немёртвых рождается тогда, когда вампир осушает человека настолько, что тот умирает. Сами вампиры называют этот процесс Созданием или Обращением. Но это не единственный способ стать немёртвым – просто самый распространённый.

Стрега – это те, кто избрал превращение в вампира через проклятие. Они ведут существование вампиров, но в то же время сами являются живыми, добровольно отрекшимися от своей человечности, чтобы потреблять человеческую плоть и кровь и одновременно проводить некромантские ритуалы, включающие в себя осквернение и расчленение невинных. При условии, что их не обезглавят и не кремируют, стрега воскресают через три дня после своей человеческой смерти.

– Жиль де Рэ[34], известный также как Синяя Борода, был стрегой. Также, как и графиня Батори. Дамер[35] мог бы им стать, если бы паталогоанатомы не пошинковали его мозг как изысканный деликатес. Стрега очень сильные, поскольку были созданы не по чьему-то подобию, они создают себя сами, а значит, не имеют хозяина, которому должны подчиняться. Многие из них имеют уникальные способности – обычные немёртвые такими не обладают: например, ограниченная переносимость серебра и солнечного света. Даже поговаривали, что самые сильные из них могут использовать магию, чтобы заставить своих врагов буквально потеть кровью.

В любом случае, различия между проклятыми и немёртвыми достаточно сильны для того, чтобы сохранялось их взаимное недоверие, и это объясняет, почему представители Правящего Класса постоянно воюют друг с другом.

Что касается меня, то та пара стрег, которая мне попалась за эти годы, была чрезвычайно опасной.

– Ты пытаешься меня напугать?

– Я лишь пытаюсь убедиться в том, что ты действительно намерен вломиться туда и претворить свой план в жизнь, прежде чем мы вляпаемся по самое «не хочу».

Он передвинул сиденье машины с явным нетерпением.

– А с чего бы мне отказываться? В конце концов, это то, к чему я стремился всю мою сознательную жизнь.

– Могу себе представить, – ответила Соня. – Я просто хочу убедиться, что ты понимаешь, что после того, как войдешь в двери этого клуба, дороги назад не будет – ни физически, ни морально.

– Я понимаю.

– Правда? – вздохнула она.

Шкафоподобный верзила, одетый в белый льняной костюм и чёрную водолазку, стоял у входа в «Ножик Долли» и собирал плату за вход. Череп вышибалы был абсолютно гладким и безволосым, нижняя челюсть выдавалась вперед, как у обезьяны, и когда его крошечные поросячьи глазки остановились на Эстесе, охотник почувствовал, как озноб поднялся вверх по его спине и поселился где-то позади черепа. Это было то самое чувство, которое он быстро научился ассоциировать с тем, что Соня называла «Притворщик» – нечеловеческое создание, которое имеет сходство с женщиной или мужчиной.

Вышибала бросил взгляд сначала на Эстеса, потом на Соню.

– С тебя двадцать долларов, – сказал он с густым, неопределенным славянским акцентом, ткнув похожим на венскую колбаску пальцем в Эстеса. – Женщина не платит.

Эстес покорно отсчитал двадцатку от связки из кармана. Вышибала сгреб их с вызывающей удивление ловкостью для того, у кого рука была размером с перчатку ловца.

Он намеренно оскалился в сторону Эстеса, сверкнув рядом кривых желтых зубов, и мотнул своей плоской башкой в сторону винно-красной шторы, прикрывающей открытую дверь. Они отодвинули тяжелую бархатную занавесь и вошли в большую тёмную комнату, которая ничем не отличалась от любого другого ночного клуба, кроме низкого помоста в центре зала. Унылый интерьер освещался вделанными в пол лампами, которые по одной располагались вдоль помоста, и набором детских цветных ночников, которые висели на стропилах, напоминая гнездо летучих мышей. С одной стороны располагалась кабинка, в которой ди-джей одновременно крутил диски и работал со световым пультом. Напротив располагался просторный, забитый посетителями бар.

– «Джентльменские клубы», увеселительные заведения для взрослых, спортбары – мне наплевать, какое из названий ты предпочтёшь. Если ты видел один сисько-бар, считай, что ты видел их все, – пробормотала Соня со вздохом. – Тем не менее, вынуждена отдать должное этому Нуару – его свита прячется на самом виду.

– Ты уверена, что это то самое место? – спросил Эстес, осматривая столы и кабинки. – Я его нигде не вижу.

– Конечно, то самое. Огр у двери – достаточное тому доказательство.

– А, так вот кто он такой, – сказал Эстес с искренним удивлением. – Так и знал, что с ним что-то не так…

– Хорошо. Ты чувствуешь флюиды. Но не будь самонадеянным. Из всех видов Притворщиков у огров самые низкие способности к маскировке. Поэтому они предпочитают наниматься в качестве мускулов.

Соня обратила своё внимание на сотрудников «Ножика Долли», вглядываясь поверх очков в обслуживающий персонал.

– Аура ди-джея даёт резонанс шизофреника, во всем остальном он человек, – прошептала она. – Возможно, ренфилд.

Огр, встретивший их у двери, сейчас сидел у входа в закрытые VIP-комнаты для приватных танцев, сердито вперив в Соню тупой злобный взгляд.

– В твоем маленьком арсенале есть что-нибудь бронебойное? – спросила Соня, стараясь сохранять непринужденный тон.

– Нет. А что? – спросил Эстес, вздрогнув от вопроса.

– Огры не обладают значительными псионическими или магическими возможностями, но они невероятно сильны и чертовски непробиваемы, если надо кого-то убить. Из личного опыта я знаю, что у них шкура толстая, как броня носорога. Думаю, ты должен об этом знать, если соберешься тут палить.

Танцовщица извивалась на сцене под грохочущую электронную музыку, раздвигая ноги так, чтобы мужчины, собравшиеся вокруг сцены, могли лучше рассмотреть её выставленную напоказ принадлежность к женскому полу.

Клиентура «Ножика» состояла в основном из обычных мужчин средних лет, носящих рубашки хаки и поло и слишком сильно обливающихся лосьонами после бритья. Кроме того, большинство из них сидело поодиночке за своими столиками или в креслах, повернувшись к сцене, не глядя друг на друга и потягивая пиво или коктейли.

Эстес указал на барменшу позади стойки. За ней была комната. Её лицо отражалось в зеркале, показывавшем, что ей около тридцати лет, у неё длинные тёмные волосы, которые спадали спутанными локонами, как грива дикого пони, а веснушки чертили мостик через её нос со щеки на щеку. По сравнению со снаряжением танцовщиц её свободная сорочка и тёмные леггинсы выглядели практически пуританскими.

Его внимание снова переключилось на женщину на сцене, которая легко двигалась по блестящему шесту вверх и вниз. Это была довольно молодая особа с волосами цвета жидкого меда и сливочно-белой кожей, гладкой, как мрамор. Эстес ощутил болезненное напряжение в паху и попытался отвернуться, но его взгляд снова вернулся в её сторону.

Всю свою сознательную жизнь он провёл в погоне за существами, использующими человеческие слабости в своих целях. Похоть, секс, жажда – это было самое мощное оружие в арсенале врага. Кроме того, он знал больше, чем большинство живых мужчин вокруг, он видел ужас, который прячется за маской красоты; он обнаружил, что не в состоянии отвести взгляд от сцены.

Когда Соня двинулась по направлению к бару, барменша повернулась лицом к задней комнате, держась руками за поясницу, чтобы немного облегчить вес раздутого живота, утруждавшего позвоночник.

Соня остановилась на половине шага, пораженная видом беременной барменши. Вампиры питают отвращение к женщинам в положении – такое же, как к солнечному свету и серебру. Так почему, черт побери, одна из них работает в «Ножике Долли»? Она сдвинула своё зрение в тайный спектр, но барменша осталась также чиста. Кем бы она ещё ни была, в конечном счете, она являлась человеком…

Эстес увидел, как один из поклонников танцовщицы положил на край сцены денежную купюру. Когда в такт музыке она качнула головой, он мельком поймал выражение её лица, прежде чем волосы снова скрыли его. Несмотря на то, что он её не узнал, в женщине на сцене было определенно что-то знакомое. Эстес придвинулся ближе, надеясь лучше рассмотреть танцовщицу, плавно передвигавшуюся по направлению к предложенным деньгам. Мужчина, оставивший на сцене деньги, наклонился вперед на своем кресле, его глаза пылали похотью, казавшейся неуместной на лице того, кто был одет в Докерс[36].

Блондинка наклонилась подобрать деньги, свободной рукой погладила своего обожателя по лицу, а другой тщательно сложила бумажку и, вставив её между его губ, осторожно потянула обратно. Поклонник пристально уставился на неё, его лоб покрывали бисеринки пота, как будто его вдруг сразил внезапный приступ малярии.

Соня ощутила небольшую тревогу и хотела окликнуть Эстеса, но обнаружила его стоящим в шаге от помоста и широко раскрытыми глазами рассматривающего извивающуюся на сцене танцовщицу так, как голодный смотрит на антрекот на косточке. Она поразилась искре ревности, вспыхнувшей в ней из-за его внимания к танцовщице, и быстро задушила это чувство в своем разуме. Танцовщица рассмеялась и откинула голову назад, забавляясь. Когда она повернулась лицом к Эстесу, он наконец-то смог её рассмотреть…

Соня вздохнула и помассировала виски, когда Эстес развернулся на пятках и с белым, как мел, лицом выскочил из клуба. Она предполагала, что это может случиться, правда, не так скоро. Бросив презрительный взгляд на танцовщицу, она последовала за своим компаньоном наружу.

Эстес был похож на свою мать.

Джек чувствовал, что у него кружится голова, и мир ускользает из-под ног, поэтому он прислонился к прокатной машине и блеванул на асфальт. Он заметно вздрогнул, когда Соня взяла его за локоть. Несмотря на то, что он знал о её нечеловеческой скорости, он проклял себя за то, что позволил себе так открыться.

– Ты в порядке?

Он кивнул, дрожащей рукой вытирая с губ желчь.

– Эта танцовщица. Та, на сцене. Она…

– Твоя мать, – резко, но не без сострадания закончила Соня. – Я думала, что она может здесь оказаться.

Эстес засмеялся, но смех прозвучал болезненно и резко.

– Не знаю, почему я так удивился. В последний раз, когда я видел её, она была с Нуаром. Но я не мог и подумать, что она может… может… – он пытался что-то произнести, но из его горла не выходило ни звука.

– Может быть одной из них? – закончила Соня, сказав те слова, которые он не мог произнести.

Он благодарно кивнул и отвернулся.

Соня оперлась на крышу машины, сложив руки на груди.

– Послушай, парень, я говорила тебе, что если мы зайдем в этот клуб, дороги назад не будет, но это не совсем правда. Гарантировано, что ты не сможешь забыть то, что видел сегодня. Но закончить всё это можешь предоставить мне. Не будет никакого бесчестья в том, что я принесу тебе голову ублюдка на блюдечке, если захочешь.

Эстес покачал головой, жар стыда разлился по его шее и плечам как горячее масло.

– Нет! – он ударил кулаком по крыше машины так сильно, что на ней осталась вмятина. – Я зашел так далеко не для того, чтобы испугаться! Она не моя мать – моя мать умерла 25 лет назад!

Соня посмотрела на него долгим взглядом, прежде чем сказать:

– Одно дело сказать что-то, другое дело – принять это. Я позволю тебе убить Нуара. Ты заслужил свою месть. Но я тебя умоляю, позволь мне убить её.

– Она – моя обязанность, Соня.

– Нет. Поверь мне, ты не хочешь этого делать.

Её голос был ужасно грустным, но глаза по-прежнему оставались нечитаемыми.

– Убивать кого-то, кого ты любишь, это все равно, что вонзать ногти в собственное сердце: недостаточно глубоко, чтобы умереть, но достаточно для того, чтобы уничтожить собственную жизнь. Взгляни, Джек, я – не человек, – она сказала это мягко, как будто напоминая ему о незначительном, но неприятном факте. – Я не живу в полном смысле этого слова. Я просто существую. И это существование очень отличается от жизни. Спроси любую уличную шваль. Какие бы преступления ты ни совершил ради своей вендетты, я не позволю тебе добавить к этому убийство матери, даже если это существо больше ею не является.

Эстес помотал головой, словно пытаясь вытрясти её слова из ушей. Горе поднималось сквозь его гнев, заменяя его уязвимость. Он не должен был позволять этому произойти. Он взглянул Соне прямо в глаза, но всё, что он увидел – кривое отражение своего собственного злого лица в её очках.

– Если ты можешь это сделать, могу и я.

– Этого я и боюсь.

Глава 9

Нуар питал отвращение к XXI веку.

Правда, это было только началом, но эпоха уже демонстрировала признаки скучнейшего сосуществования с людьми, непрерывно лопочущими о компьютерах здесь и о новых технологиях там. Это напомнило ему о болтовне про энергию пара и пневматику во время промышленной революции.

Люди были так безумно горды своими маленькими открытиями, но, по сути, оставались слепыми к своим тёмным сторонам. Мало что изменилось с тех пор, как первая хрюкающая человекоподобная обезьяна подожгла саванну, пока волокла горящую ветку домой в свой клан. Это было то, что нужно для Нуара и ему подобных, чтобы реализовать все возможности века компьютеров и спланировать способ получения выгоды от разрушения и отчаяния. До сих пор его не вдохновляла перспектива выслеживания своих жертв по киберпространству. Это было так… бескровно. Где изюминка? Азарт?

Так много изменилось с тех пор, как он впервые освободился, прорвав саван: возрождались и разрушались королевства; религии умирали, только чтобы возродиться в других шкурах; новые миры были открыты, захвачены и снова захвачены. Так зачем он должен беспокоиться о том, чтобы овладеть нюансами современных технологий, языков, этикета и одежды, если всё это в любом случае изменится спустя несколько лет?

В самом деле, к чему хлопоты? Он знал ответ на этот вопрос слишком хорошо. Для такого, как он, слишком легко стать анахронистом. Вампиры должны быть современными, чтобы избежать опасности обнаружения. По этой причине он предпочитал дреды и чёрный шёлковый костюм тюрбану. Было время, когда Нобли гордились тем, что следовали течению времени, но сейчас большинство из них казались довольными, напоминая ходячий музей древностей. В прошлом году в Лондоне он встретил графа Тенебрэ, одетого так, словно тот планировал провести ночь развлечений в компании Уайльда и Уистлера[37]. В давние времена столь крикливый анахронизм в одежде послужил бы твоим собственным смертным приговором, не более того.

Возможно, в свою очередь, он также был повинен в грехе анахронизма. Невозможно отрицать, что для ему подобных вещи изменились к лучшему. Дни существования в страхе перед охотниками на вампиров и ведьм теперь в прошлом, но старые традиции по-прежнему не меняются. Он видел королей с отрубленным головами, горящих на кострах мучеников, задушенных в своих купальнях Пап; а также сожжённые города с небесами, настолько прокопчёнными, что нельзя было отличить день от ночи. Некоторые из наиболее опасных людей, известных истории, некогда были среди его доверенных лиц и врагов, и всё же он терпел: вечно лишь то, что неизменно.

Он родился на Святой Земле, в городе Тир, что позже стал известен как королевство Иерусалим.

Его отец был бароном из второго поколения крестоносцев, мать – бывшей рабыней, которая изредка оказывала своему хозяину-христианину услуги знахарки и колдуньи.

Отец его отца был третьим сыном мелкого сельского барона, жившего на севере Франции; который понял, что лучше быть солдатом и с именем своего лорда на устах рисковать погибнуть от рук язычников, нежели торчать в холодном замке и чавкать репой в пустой надежде, что его старшие братья и их отпрыски всё-таки помрут от чумы. Поэтому он взял крест и последовал за Гуго Вермандуа[38] через Альпы.

Его дед сражался с выдающейся отвагой и прелестно малой долей милосердия. После резни в Иерусалиме он выглядел так, словно искупался в крови. Мужчины, женщины, дети – для него не было никакой разницы; его безжалостное хладнокровие во время битвы стало легендарным среди крестоносцев. В награду за службу король Болдуин пожаловал деду Нуара баронский титул и презентовал красный щит с изображённым на нём серебряным двуручным мечом, пронзающим в нижней части белое человеческое сердце. Также он был наречён Кёр де Неж: «Снежное сердце».

Во Франции Кёр де Неж был лишним сыном мелкого аристократа, но под обжигающим солнцем Трансиордании он стал влиятельным человеком, к чьему мнению прислушивалась Высокая палата[39].

Используя преимущества своего нового статуса, начинающий барон женился на племяннице Раймунда де Сен-Жиля, графа Тулузы и лорда Триполи[40], закрепив, таким образом, своё положение среди восходящей аристократии Утремера[41], как тогда в совокупности назывались королевства крестоносцев. Отец Нуара, первый потомок, родившийся под новым именем, появился в 1130 году.

Мать Нуара, Лиша, часто заявляла, что в её жилах течёт кровь Ганнибала. Когда он был ребёнком, она потчевала его сказками о своей семье, которая якобы происходила от жрецов-колдунов Молоха и, совсем недавно, мастеров-охотников, которые ловили и продавали африканских слонов и прочих диких зверей римлянам для спектаклей в Большом Цирке.

Когда отец Нуара, молодой Кёр де Неж, впервые положил глаз на Лишу, она была рабыней. За годы до этого, во время путешествия в Мекку, караван её семьи подвергся нападению бандитов, которые перерезали всех её близких, а её саму продали в рабство. К счастью, Лиша показала себя не только красавицей, но также и искусным знатоком трав, и была куплена богатым французским бароном, который был больше заинтересован в исцелении своей подагры, чем в удовлетворении похоти.

Кёр де Неж гостил у старого барона, который был другом его покойного отца, когда слёг с лихорадкой. Лиша вылечила его, неделями просиживая у его постели. Когда год спустя старый барон умер, одним из последних его дел был дар вольной для Лиши. Кёр де Неж поспешно заполучил её в свою свиту в качестве лекаря и любовницы. Нуар родился три года спустя, в 1161 году.

Он был первым из четырёх детей и единственным, кто пережил своё раннее детство. Несмотря на то, что он родился на изнанке попоны, его детство было сравнительно счастливым, когда его отец выказал ему свою благосклонность. Барон уделял большую часть своего времени и внимания Нуару и его матери, чтобы удостовериться, что они ни в чём не нуждаются.

Нуар уверенно сидел в седле и сражался на мечах. Также Кёр де Неж проследил, чтобы его сын выучил латинский и французский языки – с таким багажом он мог исполнять обязанности управляющего в доме.

Лиша убедилась, чтобы по наследству к её сыну перешли и традиции её семьи. Она научила мальчика, как опознавать, собирать и высушивать различные травы и растения, используемые во всех респектабельных аптеках, и когда ему исполнилось тринадцать лет, они постепенно перешли от лекарств и пилюль целителей к тёмному учению. Это было в то время, когда Нуар обнаружил, что его мать на самом деле унаследовала древнее могущество.

Хотя в силах Лиши было вызывать сирокко[42], успокаивать циклоны и насылать невообразимые болезни на своих врагов, она никогда не делала ничего подобного. Даже если она могла свернуть матки тех, кто досаждал ей, чтобы они рожали болванов с заячьей губой, её рука никогда не поднималась, чтобы проклясть их. Просто не в её характере было так поступать – несмотря на лишение привилегий и несправедливость, она терпеливо всё сносила на протяжении всей своей жизни.

Кто-то мог бы сказать, что его мать добросердечна и добродетельна, Нуар же считал, что она просто слабая.

Когда Нуару исполнилось восемнадцать, Кёр де Неж подарил своему незаконнорождённому сыну геральдический щит, украшенный двуручным серебряным мечом, зловеще пронзающим чёрное человеческое сердце. Это было равнозначно для его отца подойти к тому, чтобы признать его публично. Нуар был горд тем, что прошёл рукоположение, и дал клятву служить Кёр де Нежу так же преданно, как и любой рыцарь-вассал. И последующие десять лет он был верен своему слову.

Вскоре Кёр де Неж обнаружил, что его сын опытный дипломат, чьи острые глаза служат семье на пользу. Учитывая шаткое положение государства крестоносцев и имея сообразительного помощника, чья преданность была гарантирована узами крови и который всегда был под рукой, Кёр де Неж доверял своему сыну полностью. Он назначил Нуара управляющим и оставил его за главного, в то время как сам отправился во Францию, чтобы заявить свои права на северные баронские владения двоюродного деда, который умер, не оставив завещания. Большую часть года Нуар работал в поместье Кёр де Неж, улаживая тяжбы между арендаторами и исполняя обязанности отца в Великой курии.

Во время отсутствия его отца в Порт-Атлет на спинах верблюдов были привезены пять галер. Этот странный флот, укомплектованный воинами Утремера, томимыми жаждой крови мусульман и сокровищ, плыл по Красному морю, опустошая побережье до самого Адена[43]. Группа рыцарей забралась так далеко, чтобы попытаться захватить Медину. Через год после начала набегов эскадра Саладина разгромила французский флот, казнив всех пленных в Мекке, к великому удовольствию магометан.

Человек, стоявший за этим нелепым пиратством, был Реджинальд де Шатильон, лорд крепости крестоносцев Монреаля и Порт-Атлета. Его мало заботила родословная людей, идущих за ним, только готовность с мечом в руках умереть во имя Христа и за короля. Нуар восхищался безумно храбрым Шатильоном, который был из тех людей, чья индивидуальность с лёгкостью могла влиять на Пап и королей, и который мог подстрекать людей на вооружённое противостояние, даже если шансы на успех были ничтожно малы.

Запах нового крестового похода, которым повеяло по Святой Земле, заставил отца Нуара, пятидесятилетнего Кёр де Нежа, вернуться из Франции. И когда он прибыл, Нуар был ошеломлён открытием, что у его отца есть шестнадцатилетняя жена. Её звали Матильда, и она была второй кузиной своего мужа по материнской линии, а также состояла в прямом родстве с Элеонорой Аквитанской[44]. Барон, который был уже немолод, уступил давлению своих французских кузенов, настаивавших на том, чтобы он произвёл на свет законного наследника, чьё европейское и христианское происхождение не вызывало бы вопросов.

Одним из условий, которые поставила семья Матильды, соглашаясь на брак, было то, что Кёр де Неж должен отказаться от Лиши и Нуара и уволить их со службы, что он и сделал так же легко, как менял сапоги.

Лиша была расстроена случившимся, но не позволила этому сломить себя. Годами она была окружена драгоценностями и другими подарками, которыми осыпал её барон, и не теряла времени даром, выстроив особняк на Континенте. Нуар же оказался подготовлен не так хорошо – как финансово, так и эмоционально – и обнаружил, что у него ничего нет, кроме одежды на нём, меча и бастардского щита. Именно мать подарила ему коня в полной сбруе, оружие, а также – слугу из своего личного штата. Снаряжённый таким образом, он отправился в замок крестоносцев Монреаля и положил свой меч на службу Шатильону, зная, что вскоре ему представится шанс показать себя в битве перед своим новым господином.

В 1185 году Саладин сделал попытку захватить монреальский замок, но лишь попал в ловушку. Между Саладином и Шатильоном было заключено перемирие, но постоянно рискующий Реджинальд нарушил его, напав на караван и похитив родную сестру султана. Это было вопиющее оскорбление, которое подвигло Саладина объявить священную войну и вторгнуться в Королевство Иерусалим с самыми серьёзными намерениями.

Войска Саладина заблокировали главную дорогу к Тиверии и послали небольшой отряд атаковать город – в надежде, что крестоносцы в отлучке. Родственник Кёр де Нежа, граф Раймонд Трипольский, предупредил короля Иерусалима о хитрости Саладина, хотя его собственная жена находилась внутри осаждённого города. Когда наступил вечер, и вспыхнули огни, Шатильон, который никогда не дружил с Триполи, обвинил Раймонда в трусости и измене и убедил короля Гая изменить своё решение. Лишь однажды хвастливая бравада Шатильона не довела его до добра.

На следующий день силы Иерусалима совершили изнурительный марш-бросок по ужасной жаре и провели целую ночь без воды. В довершение всего, люди Саладина подожгли траву, наполнив воздух удушливым дымом, что усугубило чувство жажды и дезориентировало воинов. В конце концов, из-за дыма от горящей травы, валившего прямо в лицо, пехота нарушила строй, спасаясь бегством и разогнав кавалерию. Бесстрашия и стойкости тех, кто разместился на берегах озера Тиверии, было недостаточно, чтобы одержать победу над армией Саладина, которая окружила их, как саранча – поле спелой пшеницы.

Войска христиан были разгромлены; король, великий магистр тамплиеров и Шатильон были захвачены в плен, бежать удалось только горстке рыцарей. По всем правилам, Нуар должен был погибнуть на берегу озера вместе со своими товарищами, но каким-то образом, с помощью своего слуги, он ухитрился, шатаясь, покинуть тот хаос, который образовался на поле сражения.

К тому времени, когда они прибыли в особняк его матери, у Нуара осталось столько же крови, сколько у мыши. Он смутно помнил, как свалился с коня у входа во внутренний двор. И, хотя Лиша очень боялась за жизнь своего сына, она не позволила себе впасть в панику. Она не стала терять голову, приказав ему подготовиться к обращению, и послала гонца к Кёр де Нежу с посланием о том, в каком состоянии находится его сын.

Лиша понимала, что Нуар при смерти и никакое лечение, придуманное смертными, не сможет спасти его. Она разложила вокруг себя сушёные травы, присыпав их толчёным рогом носорога и обложив маринованными пенисами тигров, и кинулась к сундуку из палисандрового дерева, запертому на золотой замок, который она прятала в тайнике в своей мастерской.

Когда Нуар был ребёнком, он видел содержимое палисандрового сундука лишь однажды – вещи в нём были невероятно редкими и изумительными и использовались только при крайней необходимости. Лиша вытащила из сундука стеклянный кувшин, запечатанный воском и обёрнутый чётками. Внутри кувшина было что-то чёрное и высушенное, похожее на заплесневелый гриб, но в действительности являлось сердцем вампира. Используя специальный эликсир и обряды, Лиша сделала из сердца отвар цвета дёгтя. Пока её сын лежал при смерти, она влила ядовитое варево в его горло с помощью воронки. Через несколько секунд после глотка Нуар сделал свой последний вздох.

Несмотря на то, что жизнь покинула тело её сына, Лиша не выказывала признаков печали и скорби. Вместо того чтобы дать своим слугам помазать тело и обернуть его простынёй, она сказала им, что по истечении трёх дней он восстанет из мёртвых. Слуги посчитали её сумасшедшей, но никто из них не осмелился нарушить её приказ.

На второй день после смерти Нуара, в особняк прибыл барон Кёр де Неж. Хотя он даже не разговаривал с Нуаром с тех пор, как отказался от него, барон не стал терять время и выехал из Тира с охраной из рыцарей-тамплиеров, когда узнал, в каком состоянии находится его внебрачный сын. По его прибытии слуги быстро поставили в известность барона о том, как смерть его сына повлияла на рассудок леди Лиши.

Барон был разгневан, когда увидел, что тело его сына лежит на смертном ложе, непомазанное священником. Кёр де Неж потребовал объяснений, почему Нуару не возданы последние почести. Лиша заявила, что их сын на самом деле не умер и что он воскреснет вечером третьего дня, как Христос, который отвернул камень, но такое богохульство только вызвало ещё больший гнев со стороны барона.

Лиша попыталась объяснить в надежде, что он поймёт, какая отчаянная любовь толкнула её на это. Вместо этого Кёр де Неж набросился на женщину, с которой делил ложе двадцать пять лет, и, обвинив её в том, что она колдунья, вонзил кинжал ей в живот. Она умерла у его ног. Тамплиеры, которые сопровождали барона, проследили за тем, чтобы над останками Нуара провели последний обряд.

Теперь, когда тело было официально отпето, оставшиеся слуги Лиши зашили Нуара в саван и погребли на ближайшем кладбище. Удовлетворённый тем, что всё идёт, как положено, Кёр де Неж уехал в Тир, где его возвращения дожидались молодая жена и ребёнок.

Конечно, Нуар пробудился вечером третьего дня, как и предсказывала его мать.

Воскреснув, Нуар обнаружил себя запертым в темноте со сложенными на груди руками и связанным лентами мягкой ткани. На всё его тело давил огромный вес. Он попробовал открыть глаза, но на веках лежало что-то холодное и металлическое, заставляя их оставаться неподвижными. Он попытался позвать на помощь, но его рот был забит хлопком.

Собравшись с силами, он сумел освободить свои руки, вытащить хлопковый кляп и скинуть монеты со своих глаз. Он разорвал саван ногтями, которые стали длиннее и крепче, чем когда-либо в его жизни, пробиваясь наверх подобно пловцу, остро нуждающемуся в глотке воздуха. Рыхлая земля попала в его глаза и открытый рот, когда он силился сбежать из сжимающей его со всех сторон тьмы. Мусульманский полумесяц висел на небе, когда он, извиваясь, выбрался из своей могилы, словно змея, избавляющаяся от старой кожи.

Он побрёл прочь с кладбища, оцепенелый и с пустыми глазами, словно статуя, мрамор которой превратился в плоть, одетый только в лохмотья похоронного савана, и с перепачканными могильной грязью волосами.

Как и любого воскресшего, его вели инстинкты одиночки, заставляя шаркать по направлению к дому, в то время, когда люди, которых он, будучи живым, считал своей семьёй, забыв в своей скорби об осторожности, оставили двери открытыми для его шокирующего появления.

В миле от кладбища Нуар встретил одинокого паломника в одном из убежищ, построенных вдоль тех дорог, которые ведут от портов до священных гробниц Иерусалима. Внезапно паломник проснулся, очнувшись от своего благочестивого сна, когда почувствовал запах смерти. Узрев нависший над ним кошмар, паломник завопил, моля бога об избавлении, но пребывание на Святой Земле той ночью не принесло ему спасения.

Нуар напал на паломника, как человек, вышедший из пустыни, припадает к бурдюку с водой. После того, как он выпил паломника досуха, к Нуару вернулись его чувства – по крайней мере, в достаточной степени, чтобы осознать, что он должен прикрыть свою наготу, если хочет продолжить путешествие незамеченным. Раздев свою жертву, Нуар снова отправился в путь – на этот раз, не бездумно кормиться, а отыскать свою мать, ибо подозревал, что какие бы изменения с ним ни произошли, должно быть, это результат её действий.

Выбравшись из могилы, Нуар обнаружил, что также лишился несовершенства человеческой плоти. Его глаза теперь видели ночью так же ясно, как и днём; он мог чувствовать запахи, которых не чувствовал раньше – таких, например, как страх; он мог слышать даже шорохи, издаваемые мышью в сухой траве вдоль дороги, или скольжение гадюки среди камней. Но самой резкой переменой из всех была нужда, непохожая ни на что ранее ему известное, пока он был смертным, которая располагалась в ямке ниже живота и выше поясницы и взывала о крови живых.

Когда Нуар приблизился к особняку матери, он заметил, что ни в одном окне нет ни огонька. Он нашёл это странным, поскольку знал, что Лиша часто засиживалась до поздней ночи, работая над различными зельями и заклинаниями. Когда Нуар подошёл к внешним стенам, он уловил привычный запах, исходящий от находившейся недалеко кучи навоза – вонь, которую он узнал очень хорошо на поле сражения: запах разлагающейся человеческой плоти.

Это напоминало пугало, брошенное поверх кучи небрежным крестьянином. При ближайшем рассмотрении он узнал в нём тело своей матери. Он смог идентифицировать её только по волосам и одежде после того, как на ней побывали собаки и грифы. Его грудь пронзила ярость столь великая, что проявилась лишь в спокойствии.

Нуар быстро пересёк внутренний двор, ударом ноги сбив висячий замок с двери мастерской матери. Появились разбуженные шумом слуги, неся в руках факелы, с мечами и дубинами наизготовку. Мажордом потребовал объяснить ему, кто он такой и что здесь делает в этот час. Когда Нуар повернулся к ним лицом, они шумно вздохнули, крестясь и взывая к Аллаху о защите.

Нуар же потребовал объяснить, кто убил его мать и бросил её тело снаружи с выпущенными потрохами. Сначала слуги были слишком напуганы, чтобы вымолвить хоть слово, но наконец, мажордом рассказал, что это сделал барон Кёр де Неж, который поверил, что леди Лиша отравила их сына, чтобы отомстить барону за брак с леди Матильдой.

Услышав это, Нуар разразился смехом, который заставил слуг сбиться в кучку и задрожать с головы до ног. Что за эгоист его отец! Барон знал обо всём, что делали другие, каким-то образом имевшие к нему отношение; он не мог не понять, что действия Лиши могли быть следствием любви, а не ненависти.

На самом деле, леди Лиша не лишала барона потомства, а подарила ему сына, который никогда не состарится и не умрёт – тот, кто мог шагать по этому миру вечно! И так он отплатил ей?

Двумя ночами спустя Нуар вошёл в дом своего отца в Тире, крадучись, как тень, через внутренний двор с журчащим фонтаном и ухоженным розарием. Он нашёл жену своего отца в одиночестве в её апартаментах, занятую вышиванием. Когда он приблизился, она подняла взгляд от своего рукоделия, в замешательстве нахмурив брови в долгом молчании перед тем, как распахнуть глаза в знаке узнавания.

Её глаза быстро скользнули в дальний угол комнаты, после чего вернулись туда, где стоял Нуар. Он проследил за её тайным взглядом и заметил увядший венок над колыбелью, покрытой белым газом, чтобы уберечь нежное тельце её обитателя от укусов насекомых. Нуар улыбнулся, а жена его отца закричала в ужасе и бросилась на него, отчаянно пытаясь заслонить своё дитя от демона, явившегося к ней в спальню.

Нуар схватил её за тяжёлую косу, висящую за спиной, и словно собаку на поводке резко отдёрнул со своей дороги. Леди Матильда упала на каменный пол, когда Нуар схватил своего сводного брата, обращаясь с ребёнком, как с кроликом в загоне мясника.

Малыш распахнул ротик, обнажив розовые дёсны, и издал тонкий пищащий вопль. Нуар тряхнул головой в изумлении, что отец предпочёл его этому слабому куску мяса.

Леди Матильда, видя выражение глаз Нуара, подползла к нему на животе и упала к его ногам, обещая, что позволит ему сделать с собой всё, что угодно, если он пощадит её сына. Нуар презрительно посмотрел на валяющуюся у его ног мачеху, на её опухшие и покрасневшие от слёз глаза, и с улыбкой размозжил череп младенца о стену.

После этого Нуар оставил жену своего отца лежать на полу, ошеломлённую от горя и страха. Он был холоден, как смерть внутри неё, приказывая ей обрести дар речи, наконец, и она возопила к своему Спасителю об избавлении от объятий демона. Когда её глаза покинули последние проблески разума и надежды, Нуар вонзил свои клыки в её шею и испил от неё столько, сколько страстно желал.

Насытившись кровью Матильды, Нуар устроился в темноте и стал ждать, когда отец вернётся к своей семье. Как нарочно, ожидание не было долгим. Барон Кёр де Неж вошёл в комнату, одетый в длинную сорочку и мягкие домашние туфли, освещая себе путь тонкой свечой. Спрятавшись в тени, Нуар усмехнулся, наблюдая, как отец на цыпочках крадётся к кровати, нараспев окликая свою жену по имени, словно наказанный ученик. Подойдя ближе, барон пролил воск со своей свечи, споткнувшись о раскинувшийся на полу труп леди Матильды. При виде тела жены барон издал что-то среднее между сердитым рыком и страдальческим рыданием. Он дико огляделся вокруг в поисках убийцы, который, как он знал, должен был быть совсем рядом.

– Здравствуй, отец, – произнёс Нуар, выходя из своего убежища. – Ты скучал по мне?

На долгое мгновение Кёр де Неж застыл в изумлении, не веря собственным глазам. Когда он, наконец, заговорил, его голос звучал тише шёпота.

– Я видел, как тебя хоронили. Ты умер.

– Нет, отец, я далёк от этого. Но я скажу тебе, кто умер: моя мать, например, а заодно – твоё сопливое отродье. Но что касается твоей прекрасной жёнушки… когда её инкубационный период подойдёт к концу, она снова вернётся в этот мир, но уже как моя невеста – не твоя. И хоть я бастард, я не столь жесток. Я не нападу на безоружного; даю тебе последний шанс, которого ты не предоставил моей матери.

Нуар извлёк кинжал из ножен, прикреплённых к поясу, и швырнул его Кёр де Нежу. Он приземлился прямо у ног барона, эфесом к его руке. Барон поспешно схватил оружие и погрузил его по самую рукоять в грудь своего сына, пронзив его сердце.

Отступив на один шаг, барон вытер губы тыльной стороной руки, ожидая, что Нуар свалится на пол. Вместо этого, он стоял и пристально смотрел на своего отца с издевательской улыбкой, а кинжал торчал из его груди как надоедливая колючка.

Кёр де Неж перекрестился дрожащей рукой, когда его сын вытащил лезвие. Нуар ухмыльнулся, обнажив свои новоприобретённые клыки так, чтобы его отец увидел их во всей красе.

– Ты не мой сын, а демон, принявший его облик, посланный Сатаной, чтобы мучить меня! – крикнул Кёр де Неж охрипшим от страха голосом.

– Верь, во что хочешь, отец, – откликнулся Нуар. – В аду не будет никакой разницы.

И с этими словами Нуар метнул кинжал, вытащенный из своего тела, в сердце барона. Кёр де Неж рухнул на пол к ногам сына с застывшим от ужаса лицом.

Таким образом, Нуар начал своё новое существование, полностью уничтожив род своего отца, уверенный, что не осталось никого его крови, за исключением тех, кого он Обратил. Однако он не полностью отсёк от себя своё прошлое, взяв имя Кёр дю Нуар (Чёрное Сердце) после того, как его покойный отец презентовал ему зловещий геральдический щит бастарда.

Тем не менее, его месть за убийство матери свершённым отцеубийством была всего лишь началом того, что должно будет стать долгим и опасным существованием. Нуар вскоре понял, что он не такой, как прочие вампиры. Пройдя Обращение через колдовство, в отличие от ему подобных, Нуар нуждался в поддержке и защите, которые частично пришли с созданным потомством, и это означало, что ему стоило волноваться не только о том, что его обнаружат люди, но также о столкновениях с другими вампирами.

Осознав неудобство своего положения, Нуар обратился к другим Ноблям, предложив своё искусство некроманта, если они согласятся принять его на службу. Но в не-жизни, также как и в жизни, человека судят не по тому, чем он является, а по тому, чем он не является. И в налитых кровью глазах Правящего Класса Нуар был стрегой, не энкиду, вследствие чего ему не доверяли.

Поскольку Нобли не приняли его, Нуар начал обзаводиться собственным потомством – созданные им обращенные, а также много отщепенцев, не подходивших под определение «нормального» энкиду. Нуар пристально следил за теми, кто однажды оскорбил его, посчитав уродом на грани исчезновения, продолжая, в то же время, окружать себя собственным маленьким семейством уродцев.

Он потратил века, скитаясь из страны в страну, словно тень кошмарного сна, пересекая человеческие королевства. Для тех, кто обладал видением, его воля и капризы оставили след в истории дюжин людей – словно бесконечный гобелен, вытканный кровавыми нитками. Но это был лишь фрагмент его далёкого прошлого – мир, который так отличался от того, в котором он обитал сейчас, что с таким же успехом всё это могло произойти на Марсе.

Повелевая когда-то принцами, как пешками на шахматной доске, сейчас Нуар довольствовался манипулированием городским советом и руководящей верхушкой администрации, которые часто посещали различные заведения – такие, как «Ножик Долли».

В то время как многие Нобли воротили свои носы от представителей «простого народа», Нуар обнаружил, что куда проще избегать обнаружения, притворяясь сомнительным бизнесменом, чем изображая аристократа. Шантаж, угнанные машины и краденые кредитки с чьей-то точки зрения могли показаться прозаичными, но это было не что иное, как игра на публику. Люди ожидали определённой загадочности от того, кто был завлечён в преисподнюю. Если они считают тебя злодеем, они никогда не заподозрят в тебе настоящего монстра.

Не то чтобы Нуар беспокоился о том, что до него доберутся охотники на вампиров. Однажды люди перестали искать вампиров в покинутых домах и на заброшенных погостах, и немёртвые получили возможность перемещаться повсюду незамеченными. Как бы то ни было, опасность, исходящая от Правящего Класса, до сих пор была реальной, и большая часть времени и сил Нуара уходила на защиту от атак конкурирующих Ноблей, горевших желанием укрепить свой статус.

Интриганов-энкиду, включая того же ублюдка Тенебрэ, которые более чем охотно сожрали бы его сердце, было немало.

Загудел офисный интерком. Часы показывали три утра; бар был закрыт, и настало время для подсчета выручки за ночь. Нуар жестом изобразил открывающийся замок, и офисная дверь распахнулась сама по себе.

Зрелище беременного живота леди Мадонны вызвало волну омерзения, пробежавшуюся по позвоночнику Нуара, но несмотря на это, он заставил себя улыбнуться ей. Насколько отвратительным её состояние было для него, настолько полезной она неоднократно показала себя, и это, в конце концов, было более важным.

– Что у тебя есть для меня, моя дорогая?

Леди Мадонна поставила коробку с деньгами на стол, чтобы он мог проверить содержимое.

– Дом стоил три тысячи, включая дверь и выручку из бара.

Нуар ответил небрежным взглядом, полным удовлетворения, потом оттолкнул коробку.

– Как поживают девочки?

В ответ леди Мадонна бросила три бумажника, две связки ключей от машины и один инкрустированный бриллиантами «роллекс» на стол. Нуар быстро просмотрел пластиковые карты в поисках карточек со скидками и топливных карт.

– Выгрузим машины у ДеМарко. Ему всегда требуется металлолом, – сказал Нуар, выбрасывая содержимое бумажников в ближайшую корзину для бумаг.

Леди Мадонна сложила руки на своём выступающем животе, что он счёл беспокойством.

Нуар обернулся к своей помощнице и, приподняв бровь, спросил:

– Были какие-нибудь проблемы этой ночью?

– Я не уверена. Чуть раньше здесь был кое-кто, напоминавший проблему. Женщина. Чёрная кожаная куртка, джинсы, ботинки. Зачем бы она ни приходила, она вскоре ушла. Она была тут не дольше пяти-шести минут.

Нуар потянулся и коснулся своими мыслями разума Айгона. Мысли огра напоминали огромную кучу компоста, лишённую плодородных свойств.

Айгон.

Огр огляделся, пытаясь найти источник голоса Нуара.

Я в офисе, болван!

– Да, милорд? – Айгон выразил свой ответ в виде достаточно связанных образов; иными словами, всё, что уловил Нуар – были картинки и запахи.

Принеси мне записи с камер наблюдения первого этажа.

– Как прикажете, милорд.

Несколько минут спустя Айгон вошёл в офис, неся в одной руке стопку записей на VHS, словно они были фишками домино. Он вручил кассеты леди Мадонне, которая тут же вставила одну из них в видеоплеер, стоявший на полке. Внезапно на стене за письменным столом возник, замерцав, тридцатидюймовый монитор. Леди Мадонна нажала кнопку «воспроизведение» на пульте управления, и серебряный снег на экране преобразовался в интерьер «Ножика Долли», включая и съёмку со скрытой камеры перед парадной дверью.

Камеры наблюдения не были идеей Нуара – наследие предыдущего хозяина здания. Однако эти кусочки техники доказали, что могут быть полезными; особенно те камеры, которые были вмонтированы позади зеркал в VIP-комнатах.

Леди Мадонна установила тайм-код в верхней правой части экрана на двадцать минут пополуночи.

Нуар подался вперёд, постукивая пальцами в процессе просмотра записи. Считать ауру с магнитной плёнки возможности не было, поэтому он использовал другие психические знаки, чтобы определить является ли человеком та женщина или нет. Оценивая её внешний вид и одежду, легко было исключить предположение, что она танцовщица не при исполнении, которая покидает клуб после прослушивания. Но было что-то в том, как она держала себя… Она двигалась, как женщина, которая знала, что за ней наблюдают, но не по обычным причинам.

– Она – явная проблема, хорошо, – проговорил Нуар, задумчиво кивая.

Он почувствовал беспокойство, когда она подошла к бару, внезапно остановилась, потом вернулась к выходу. Ракурс камеры не позволял разглядеть в точности, кем или чем она была. Пару секунд спустя она покинула бар – очевидно, преследуя кого-то за пределами обзора камеры.

– Одно можно сказать точно – она была не одна, – нетерпеливо щёлкнул пальцами Нуар. – Где записи с других камер?

Леди Мадонна извлекла первую кассету, в ту же секунду вставив следующую, пока хронометр показывал двадцать минут пополуночи.

На этот раз камера показывала вид со сцены.

– Вот. Вот она, – Нуар поставил паузу, когда в поле зрения камеры попала барная стойка.

Её зацепило самым краем объектива, но всё же она была видна на плёнке. Он заметил беспокойство, появившееся, когда она внезапно остановилась, потом повернулась. Цветные огни сцены плясали в её зеркальных солнцезащитных очках. Было относительно легко проследить линию её взгляда к мужчине, стоявшему у подножия сцены и широко раскрытыми глазами смотревшему на одну из танцовщиц.

Хотя вожделение в глазах мужчины было привычно, он не был типичным представителем клиентуры «Ножика», которая здесь собиралась. Нуара соблазняла мысль приклеить незнакомцу ярлык ренфилда, пока он не заметил на его ремне серебряную пряжку в форме черепа, блеснувшую в огнях сцены. Нет. Кем бы ни был этот мужчина в чёрном, слугой вампира он не являлся. Но всё же, Нуар не мог избавиться от ощущения, что лицо мужчины ему знакомо.

Это было одно из проклятий долгой жизни – после десяти столетий все лица кажутся смутно знакомыми.

Пока мужчина в чёрном смотрел на извивающуюся на сцене танцовщицу, вожделение в его глазах внезапно сменилось ужасом узнавания. Мужчина в чёрном отвернулся и выбежал за дверь, а следом за ним по пятам гналась и «проблема».

Очень любопытно.

– Кто в ту смену был на сцене?

Леди Мадонна сверилась со своими записями.

– С полуночи до пятнадцати минут второго работала Глория.

Минуту или две Нуар вспоминал, кто она такая. Он обзавёлся таким количеством невест, что спустя век их имена и лица слились в одно пятно. Он больше помнил о её предыдущем хозяине, чем о ней самой. В то время – это был распространённый случай – подавляющее большинство его невест принадлежало его бывшим бизнес-партнёрам, которые имели глупость предать его. Кто-то мог бы сказать, что он нескончаемо повторяет финальный акт Эдипова комплекса между ним и его отцом, но сам Нуар считал это неотъемлемой частью своей жизни.

– Пришли её ко мне. Этой ночью её узнали – я хочу знать, кто именно.

– Как прикажете, милорд.

Нуар забрал пульт управления у леди Мадонны и перемотал на тот момент, когда «проблема» повернулась лицом к сцене. По какой-то причине он почувствовал дрожь возбуждения, которую испытал, когда был в бегах от Инквизиции.

Что-то подсказывало ему, что нечто интересное произойдёт снова.

Глава 10

Презирая городское подобие жизни расползающейся столицы, аромат жимолости каким-то образом распространял благоухающее тепло в ночном воздухе. Со своего места на балконе отеля Соня наблюдала за светлячками, стайками облепившими деревья в близлежащем парке, словно китайские фонарики. Вообще она не имела обыкновения наслаждаться видами природы во время работы, обычно сидя на корточках на заброшенном складе в не самой приятной части города.

Она запустила руку в карман куртки и вытащила бутыль, которую дала ей ВиВи, зажав её между большим и указательным пальцем. Сосуд напоминал тёмную мерцающую каплю, оставаясь прохладным на ощупь. Зрелище пленённой души Джадда, горящей со всей силой чистоты, приводило всё её существо в отчаяние такое же глубокое и сильное, как первая любовь.

Она поднесла бутыль к своему уху и услышала почти незаметное жужжание, напоминающее пчелу, закрытую в мейсоновской банке[45]. Она почти приблизилась к тому, чтобы разгадать, что именно мог означать этот звук. Знал ли он, что она так близко?

Знал ли он, что теперь свободен от Мальфеиса? Или то, что он мёртв? Осознавал ли он хотя бы что-нибудь из этого? Или же он пребывал в месте, которое нельзя назвать словами, даже если бы мысли вдруг материализовались в слова?

Она любила Джадда так, как не любила никого на протяжении всей своей жизни. В отличие от Чаза и Палмера Джадд не был ни психически чувствительным, ни одним из поклонников смерти, тянущихся к вампирам. Просто он был красивым юношей, который нашёл её привлекательной и наслаждался её обществом. Конечно, это было общеизвестно, что такая, как Соня, не была хорошей парой для такого, как Джадд. Она пыталась держаться от него подальше, но часть её радовалась тому, что её ошибочно посчитали нормальной; она не в силах была заставить себя рассказать ему правду о вещах, на которые она была способна, и Другая обернула её слабость против неё.

Джадд заботился о ней, а Другая отплатила за его привязанность тем, что свела его с ума и использовала его тело, чтобы удовлетворить свою похоть. Другая изнасиловала и его тело, и душу, и когда это произошло, его разум превратился в сломанную игрушку, поспешно склеенную заново. Несмотря на всю свою духовную приспособляемость, психика людей была так же хрупка, как рождественские украшения.

Для них не существовало возможности увидеть Реальный Мир без последствий, даже мельком. В случае Джадда суровое испытание скрутило его, когда он возжелал быть духовно порабощённым Другой. Поэтому она убила его, расчленила его тело и скормила аллигаторам. Это было единственное гуманное решение проблемы.

В течение долгих лет она носила в себе вину за грехопадение Джадда. Она была уверена, что когда Другая сломила его дух и тело, это нанесло урон и его душе. Но только сейчас ей стало ясно, что разыскивая её, Джадд обратился за помощью к Мальфеису. И спросив у демона, где он может найти её, он невинно и неосознанно продал свою душу. То, что она убила, было лишь оболочкой. Всё, что на самом деле делало Джадда тем, кем он был: его доброта, способность сопереживать, чувство юмора – лежало сейчас на её ладони.

Она пристально всматривалась в запертый внутри маленького пузырька свет и размышляла, что случится, если она вытащит пробку. Вылетит ли душа прочь, словно маленькая ракета или просочится подобно ледяной дымке? Может быть, ничего этого не произойдёт, ведь между положением внутри и снаружи была разница – как выращенный в неволе тигр, который продолжает сидеть в клетке даже после того, как откроют дверцу. Её пальцы легли на пробку, потом соскользнули снова. Ей пока ещё не хватало мужества, чтобы отпустить его – по крайней мере, сейчас.

Соня слышала, как Эстес мечется в своей комнате. Она ушла с балкона и обнаружила дверцу бара распахнутой настежь. По поверхности стола были разбросаны маленькие бутылочки из-под бурбона, текилы и джина.

– Как, они полагают, человек может напиться этой дрянью? – прорычал Эстес, взбалтывая последние капли Джонни Уокера[46] в стакане, наполненным наполовину растаявшим льдом и кока-колой.

– Ты, кажется, всё-таки преуспел в этом, – откликнулась она. – О, и к твоему сведению, я не собираюсь держать тебе голову, пока ты будешь блевать.

Эстес остановил на ней сердитый пьяный взгляд.

– Я не ожидаю от тебя ничего сверх того, о чём мы условились ранее.

– Отлично. Это смертельная поездка для тебя, приятель. А я лишь твоя попутчица.

Она упала на диван и сгребла пульт дистанционного управления, нацелив его на цветной телевизор, расположенный внутри искусно сымитированного шкафа. Экран замерцал как огромный глаз, показывая чёрно-белую фигуру мужчины, облачённую в мешковатый костюм с маленьким тряпичным сердцем, приколотым к его груди. Лицо мужчины было раскрашено, как у клоуна, из-под лысого парика подобно венку из шипов торчали локоны.

– Что это? – спросил Эстес с пренебрежением.

– Тот, кто получает пощечины.

Эстес неодобрительно посмотрел на экран, нахмурив брови.

– Почему без звука?

– Это было снято до того, как фильмы стали озвучивать. Ты ведь слышал о старом немом кино, не так ли?

– Нет, – прямо ответил он, падая на диван рядом с Соней. – Я даже никогда не был в настоящем кинотеатре. Только смотрел фильмы по ТВ или на видеоплеере.

– Точно. Я забыла, что ты…

– Вырос в сумасшедшем доме?

– Я хотела сказать «находился в кататонии десять лет», но да – это то, что я имела в виду.

– Мои познания полны пробелов. Думаю, ты бы назвала их слепыми пятнами. Я умею читать и писать, выучился американской истории, основам математики и биологии… но я никогда не посещал школу. И как только я выпустился из Института, мои интересы стали вращаться исключительно вокруг тех предметов, которые помогли бы мне выслеживать вампиров. Я взрослел необычно – не так, как это показывают по телевидению. Я не ходил в кино, не тусовался после школы, не читал комиксы и не играл в видеоигры. Знаю, я должен был перепробовать всё это, потому что все дети моего возраста делали это по ТВ, но мне никогда не выпадало случая.

Как насчёт тебя? Была ли ты когда-нибудь ребёнком?

– Да, я так полагаю. Но я не была собой тогда. Я была кем-то другим.

– Но ты ведь можешь вспомнить, каково это – быть ею, не так ли?

– Слишком больно.

– Ты играла в видеоигры?

– Тогда их ещё не придумали, – она обернулась к нему. – Ты действительно не можешь вспомнить ничего до той ночи?

Эстес грустно покачал головой:

– Только кусками. Скорее сон, чем истинные воспоминания. Как только я пытаюсь сосредоточиться на чем-то одном, оно исчезает. Это все равно, что пытаться ловить мыльные пузыри руками.

– Ты считаешь, что у тебя отобрали твое детство.

Он медленно и глубоко вздохнул.

– Да, считаю. Забавно, я не мог заставить себя согласиться с этим до настоящего времени. Это всегда звучало немного эгоистично. Возмездие за моих родителей казалось таким благородным делом.

– Я понимаю, куда ты клонишь – очень долгое время мною правил гнев. Годами я думала, что хотела лишь убить того ублюдка, который превратил меня в вампира, потому что он изнасиловал меня. Но всё было куда сложнее. Я злилась, потому что мою жизнь украли. Я никогда не смогу постареть, родить детей и даже по-настоящему умереть. Всего этого меня лишили. Я знаю, что есть люди, которые с радостью отдали бы всё, что у них было, чтобы поменяться со мной местами. А всё, чего хотела я – это постареть, умереть и остаться мёртвой. И меня приводит в ярость, что я оказалась лишена таких простых вещёй. Я пыталась обуздать свой гнев, пыталась взять его под контроль и не допустить, чтобы он управлял мной.

– И как, успешно?

– С каждым разом всё лучше. Но до сих пор срываюсь некоторыми ночами. Временами я чувствую, словно наблюдаю за собой издалека, как будто всё, что я говорю или делаю, происходит с кем-то другим. А иногда кажется, словно я падаю вниз в глубокую шахту. Я не могу видеть, слышать и ощущать ничего, кроме окружающей меня тьмы. Я обращаю на неё свой гнев и борюсь с ней, чтобы удостовериться, что я ещё есть. В то время всё, что происходило в мире, всё сразу внезапно оказалось внутри моего разума: плачущие младенцы, кричащие женщины, ругающиеся мужчины. Как будто в твоей голове появился радиопередатчик, который ты не можешь выключить; всё, что ты в состоянии сделать – прибавлять или убавлять громкость.

Когда всё по-настоящему плохо, всё, что я вижу, каждый звук, который слышу, каждая мысль, что бьётся в моей голове, ранит просто адски. Если они звучат слишком громко, единственный способ, с помощью которого я могу обрести кровавый мир и покой – это убить каждый живой объект, находящийся в зоне атаки.

– Иисус… – на лице Эстеса отразилось сострадание. – Я и не предполагал…

– Но ты хочешь знать, почему это настолько мучительно? Потому что я пока не сдалась. Неважно, насколько приятно чувство погружения во тьму – а это приятно, как бы ужасно не звучало – я отказываюсь капитулировать. До сих пор время от времени я проявляю слабость и позволяю Другой вырваться из плена. Поэтому я знаю, как приятно расслабиться и уступить первенство.

Сдаться Другой – это лучше секса, наркоты и выпивки, потому что заставляет исчезнуть боль. Но каждый раз, когда подчиняюсь, я теряю частичку себя, своей человечности, если тебе будет угодно, уступая её моему внутреннему вампиру. Видишь ли, я умерла на операционном столе. Совсем ненадолго, уверяю тебя, на минуту или около того. Но когда я умерла, я превратилась в мостик между миром живых и мёртвых. Другая – часть меня, но не я. Мы как сиамские близнецы, сросшиеся продолговатым мозгом. Она скитается по закоулкам моего разума, где пожелает, словно дикое животное, расхаживающее по своей клетке. Она всегда со мной, что бы ни случилось.

– Она с тобой и сейчас?

– Да.

– Ты знаешь, чего она хочет?

– Да, – сухо ответила она. – Она хочет убить тебя.

Эстес понимающе кивнул – в его глазах не было страха.

– Есть какой-нибудь способ освободиться от неё?

Соня пожала плечами.

– Как я могу сбежать, если не существует места, куда я могу сбежать? Когда мною овладевает гнев, кажется, будто весь мир купается в огне и крови. Иногда я осознаю, что происходит, но не в силах остановить это, как если бы я ехала на заднем сидении машины, неспособная перехватить руль. Но большую часть времени я нахожусь в отключке, как алкаш на попойке. Я никогда не осознаю, что она делает… что я делаю… пока снова не прихожу в чувство. Но я, мать твою, знаю, как тащусь, причиняя боль людям, которые близки мне, поэтому со мной опасно находиться рядом. Я научилась сводить свои контакты с окружающими к минимуму.

– А как насчёт, ну, ты понимаешь – крови? – спросил Эстес, покраснев так, словно спрашивал её про половую жизнь.

– Я питаюсь плазмой, которую достаю на чёрном рынке. Единственный раз, когда мне выпала возможность выпить свежака, был в порядке самообороны, если позволишь.

– Каково это на вкус? – где-то на периферии его голоса прозвучала взволнованная дрожь, которую Соня решительно проигнорировала.

– Как кровь. Но я соглашусь, что разница между свежей и консервированной есть. Консервированная кровь наполнена холодом и разложением. Горячая и алая прямо из вены – свежа, упоительна и животворна. А приятно или нет то, о чём я говорю? Да это охренительно! И с этой стороны я ничем не отличаюсь от тех сосунков, на которых охочусь. Поверь мне, нет наркотической ломки мерзопакостнее, чем вампирская жажда свежей крови.

Кровь позволяет вампирам забыть боль их неёстественного существования в естественном мире, и они готовы на всё, чтобы утолить свою нужду; завлечь ли скорбящую вдову в снежную бурю, выхватить ли младенца из коляски или потравить лоха на станции метро. Но не имеет значения, как много они выпивают – этого всегда недостаточно. Это именно то, что делает жажду крови такой ужасной. Это не голод по еде, а по чему-то совершенно другому: что-то, чего нет в еде, и чему невозможно по-настоящему найти замену. Моё отличие от других в том, что есть абсолютно иная вещь, которая доставляет мне такое же удовольствие, как и кровь – это убийство вампиров.

***

Фрэнк работал ночным аудитором в «Пичтри[47] Парк Отель». Он любил ночную смену, поскольку теперь мог работать в относительном одиночестве и читать в своё удовольствие. Бар отеля закрывался в полночь, после чего фойе обычно пустовало.

– Извините, сэр?

Фрэнк поднял глаза от номера «GQ»[48] на привлекательную молодую брюнетку, которая стояла по другую сторону стойки администратора.

– Да, мэм? – автоматически ответил он. – Чем могу быть полезен?

Когда он поднялся на ноги, то заметил, что женщина была на последних сроках беременности – её живот свисал до самых бёдер.

– Мне нужен номер комнаты одного из гостей, который остановился здесь. Его имя Эстес.

Фрэнк нахмурился. Минут десять назад кто-то звонил и интересовался, зарегистрирован ли в отеле гость с таким именем. Когда он предложил соединить с комнатой, звонивший молча повесил трубку. Как бы то ни было, Фрэнк отчётливо помнил, что по телефону звонил мужчина.

– Прошу прощения, мэм, но мы не уполномочены давать информацию о том, в каких номерах останавливаются наши гости.

– Но он мой муж, – поспешно сказала беременная, и её лицо страдальчески исказилось.

– Мне жаль, мэм, но я всё ещё ничем не могу вам помочь. Однако я могу позвонить в его комнату, и он сможет назвать вам номер своих апартаментов.

Он толкнул стоявший на столе внутренний телефон по направлению к ней.

Беременная женщина прикрыла свой живот руками в защитном жесте и скривилась, как будто бы она собиралась с последними силами.

– Нет, вы не понимаете. Он… он там с другой женщиной. Он обещал мне, что больше не будет с ней встречаться. Он обещал мне посвятить свою жизнь нашему малышу, – её голос сорвался, и она заплакала, а её живот трясся, как чаша, полная Джелло[49], при каждом рыдании.

Фрэнк почувствовал отвращение. Он не ощущал чувства вины с тех пор, как нечаянно задавил своей «тойотой» соседского кота.

– Мэм… пожалуйста, не плачьте. Пожалуйста… – он вздохнул и закатил глаза, сдаваясь, когда её стройные плечи начали дрожать сильнее. – Ладно! Ладно! Я проверю журнал регистрации. Он повернулся к компьютеру и застучал по клавиатуре. Через несколько секунд на экране высветилось имя Джека Эстеса и номер комнаты, в которой он остановился. – Мистер Джек Эстес живёт в номере 1432. Только умоляю, не говорите никому, что вы узнали это от меня. Я могу лишиться своей работы.

Женщина, которая назвалась миссис Эстес, вытерла слёзы и одарила его болезненной улыбкой.

– Спасибо вам, сэр. От меня и моего ребёнка.

Взгляд Фрэнка небрежно упал на живот женщины. И на короткую секунду, он мог бы поклясться, ребенок внутри неё перевернулся так, чтобы прижаться ухом к её животу с другой стороны.

– Знаешь, Соня… Ты единственный человек из тех, кого я когда-либо встречал, который понимает, – Эстес обвёл одной рукой комнату и её содержимое, словно обозначая мир вокруг себя. – Ты видишь то же, что и я. Ты видишь даже больше, чем я. Ты же не считаешь меня психом, да?

– Ну, если только слегка, – пожала она плечами. – Не в плохом смысле.

– Когда я впервые пришёл в себя в Институте… Доктор Морриси был моей путеводной нитью. Знаешь, он был для меня и отцом, и матерью в одном лице. Он был человеком, который отомкнул мой разум и выпустил меня на свободу. Я думал, что могу рассказать ему что угодно. Но когда я рассказал ему о Блэкхарте, он мне не поверил. О, он сказал, что верит, будто я уверен в том, что говорю правду. Но он не верил. Он настаивал на том, что я создал подложные воспоминания, чтобы оградить себя от правды. Он сказал, что я придумал Блэкхарта, чтобы заполнить пустоту, образовавшуюся на месте своего отца. Когда я стоял на том, что я прав, а он ошибается, что я не лгу ради себя, доктор Морриси изменил своё ко мне отношение. Только когда он внёс меня в список на электорошок, я обнаружил, что действительно был в себе.

Вплоть до того дня, когда они покатили меня в комнату шоковой терапии и вставили мне в рот резиновую пробку, я всё ещё доверял окружающим, словно ребёнок. Но мой кредит доверия выгорел вместе с первой волной электричества.

Это был горький урок, но я быстро усёк, что никто не собирается мне верить, никто не собирается мне помогать и защищать мои интересы. Если моя семья должна была быть отомщена, то это должно быть сделано моей рукой, а не чьей-то ещё. С того момента я учился прятать свои истинные мысли и лгать окружающим о том, что я считал правдой.

Я был лишён всего – своих родителей, своего детства, своего места в мире. Я бы никогда не стал таким, как люди, которых я встречал на улицах и которые счастливо спешили по своим делам. Я твердил себе, что никогда не терял этого, потому что никогда не имел. Но это неправда. Может быть, некоторые наши нужды должны быть удовлетворены, если мы хотим чувствовать себя людьми.

Его рука упала на колено Сони, и её тепло и вес удивительно успокаивали. Она понимала, что должна отодвинуть её, но прошло так много времени с тех пор, как к ней прикасался кто-то без агрессии, и она позволила его руке лежать там, где она лежала.

Эстес наклонился ближе, дохнув на неё перегаром. Она боялась того, что должно произойти, но теперь, когда это произошло, она, как ни странно, расслабилась. Она ненавидела волноваться о вещах, которые ещё не случились.

– Ты пугаешь меня, Соня, – прошептал Эстес скрежащим как напильник голосом. – Я смотрю на тебя и вижу ту, кого я должен убить. Но я не могу, потому что я также вижу ту, кто прошла через то же, что и я, и видела то же, что видел я. Я никогда не думал, что смогу когда-нибудь довериться кому-то или найти кого-то, кто понял бы, что я пережил – пока я не встретил тебя.

Его губы слегка коснулись Сониной щеки, посылая электрическую волну вдоль её позвоночника, в то время как его тепло и мужской запах зародили пульсирующую боль между её ног. Если Эстес и заметил, как холодна её плоть по сравнению с его собственной, то он никак этого не показал. Соня закрыла глаза, пытаясь не замечать пульсирующей артерии в дюйме от своих губ. Это было так легко – толкнуть его на софу и вонзить клыки в его беззащитное горло…

Когда он накрыл чашей своей ладони её правую бледную грудь, она издала стон, широко распахнув рот.

Её клыки страстно устремились прочь из своего убежища между дёсен. Желание погрузить зубы в его горло и отведать сладкой, горячей крови, что пульсировала в его венах, стало просто нестерпимым. Она быстро отвернулась от него и предупреждающе зарычала.

Эстес подавил крик и спрыгнул с софы так резво, словно его пожирал огонь, солнцезащитные очки Сони остались зажатыми в его окоченелых пальцах. Соня вскинула руку, заслоняя глаза – лучшее, что она могла сделать. Хотя единственным источником освещёния в комнате был телевизор, было достаточно фар от машины, чтобы бросить свет прямо в её лицо. Эстес облизнул губы, сжал ноги, как будто захотел в туалет, и прикрыл ладонью рот. Только когда позади него захлопнулась дверь, задушенный им крик вырвался из него сильным позывом к рвоте. Положение было скверным, и будет ещё хуже, если она где-то рядом. Она схватила свои очки с пола, куда их уронил Эстес. Она должна держать дистанцию между ними, пока они не решат свои дела.

Когда она повернулась, чтобы запереть дверь в гостиничный номер, она бросила последний взгляд на экран телевизора. Парад клоунов маршировал мимо Лона Чейни[50], каждый из которых злобно шлёпал его по очереди. Последний клоун схватил шёлковое сердце, приколол его к костюму Чейни и ударил так, что из центра полетели опилки, потом начал радостно прыгать на них вверх-вниз. И хотя выражение нарисованного лица Чейни было обиженно-весёлым, в его глазах светилось безумие.

– Идиот, – прошептала она, ни к кому конкретно не обращаясь.

Глава 11

Есть такое время, которое называется «утро», даже если оно больше похоже на ночь, чем на день. Улицы опустели, позволив случайным такси и крокодилоподобным лимузинам выбирать свою собственную дорогу по направлению к круглосуточным клубам, расположенным в Мидлтауне. Я иду мимо закрытых ресторанов вдоль Пичтри[51], не замечая их – одинокая пешая фигура среди вздымающихся зданий банков и громад офисов, которые словно монолиты чёрного стекла маячат над головой. Мимо промчался поезд, набитый взбудораженными студентами колледжа, которые высовывались из окон и улюлюкали как бабуины.

Это ода из граней безумства внеурочных гуляк, когда возвращаясь после ночной вечеринки, городской воздух крутится вокруг них подобно заводной игрушке. В следующие час или два такси и лимузины вернутся туда, где проводят день, и им на смену придут большие фургоны с ранними поставками для отелей и ресторанов, прежде чем толпа гуляк превратит широкий бульвар во временную автостоянку.

Лимузин подъезжает к бордюру рядом со мной, его гладкая поверхность блестит как панцирь жука. Я вижу свое безразличное, неприметное и скучное отражение в его серебристых стеклах, как будто вглядываюсь в собственное зеркало. Заднее пассажирское стекло скользит вниз, открывая старого крупного мужчину с отвратительным зачесом, прикрывающим лысину. Галстук на костюме болтается, а на воротнике – след от помады. Симпатичная молодая девушка с расфокусированным взглядом сидит рядом с ним, бессмысленно чему-то улыбаясь – от неё волнами исходит запах CK1[52].

– Привет, детка, – с вожделением смотрит на меня джон[53]. – Хочешь повеселиться?

Спутница джона перегибается через него, обращаясь ко мне:

– Да, хочешь повеселиться, дорогуша?..

Она бросает на меня взгляд и, послав кокаиновую улыбку, исчезает. Я инстинктивно делаю шаг назад от бордюра, на котором стою. Большинство людей не могут ощутить мои флюиды, за исключением пьяных и обдолбанных. Эта тусовщица попадала под обе категории.

– Нет, спасибо, – отвечаю.

– Ты многое теряешь, – говорит джон, пожимая плечами. Окно скользит обратно, и лимузин рвется вдаль. Я продолжаю прогулку. У меня нет конкретной цели назначения – просто идти, куда глаза глядят. Я до сих пор так и не решила, стоит ли мне возвращаться. Часть меня сомневалась, правильно ли я сделала, отказавшись участвовать.

Возможно, это единственная вещь, которой человечество боится больше смерти: принять решение о том, действовать или бездействовать. Так много людей проживают свои жизни в вечном застое только потому, что не могут решиться на что-то, коли приходится выбирать. Намного проще просто дать чему-то произойти, вместо того, чтобы вмешиваться. Я могла бы послать Эстеса в задницу – это было бы просто. Но я всего лишь вышла из комнаты. Почему?

Я боялась слишком близкого контакта? Или испугалась, что потеряю контроль над всей ситуацией? Над Эстесом? Или я боялась, что это что-то изменит между нами и не в лучшую сторону? Нет. Все это отличные ответы, но ни один из них не является истинным. Причина, по которой я ушла, была ничем по сравнению со страхом близости. Я ушла, потому что знала, что была близка к тому, чтобы убить Эстеса. При этом я не отрицала, что хотела, чтобы он обнимал меня, и сама нуждалась в его объятиях. Кроме того, я изголодалась по жару страсти. Когда ты изолирована от других, даже самый мимолетный физический контакт имеет огромное значение. Люди – социальные животные, они не созданы для существования в вакууме. В них сильно стремление быть частью чего-то большего, чем они сами. Вот поэтому вампиры берут в любовники людей и создают выводки. В конце концов, социум энкиду выглядит как обычное человеческое сообщество через призму тёмного зеркала с трещиной в центре.

Я одинока. Кошмарно, болезненно одинока. Дерьмо, иногда я скучаю по Палмеру. Притом, что Палмер был унылым говном, у него было отменное чувство юмора. У Эстеса же чувство юмора недоразвито. Но даже сейчас что-то в нем вызывало во мне сильный отклик – так было с того самого момента, как мы впервые встретились. Возможно то, что влекло меня к нему, было особой человеческой потребностью, такой же важной, как набивание брюха и производство потомства: потребность в понимании.

Патруль полицейского департамента Атланты выныривает из-за угла за два дома передо мной, и я рефлекторно сворачиваю на другую улицу. Я прохожу полпути, прежде чем понимаю, что это тупик, перекрытый маленьким ответвлением реки, что пронизывала город, как сосуды – лист. Однако красные стоп-сигнальные огни, которые я вижу за поворотом, подсказывают мне, что я совсем не одинока. Я узнаю в припаркованной машине давешний лимузин с джоном и его подружкой на ночь. Судя по шуму, который раздается из стоящей машины, веселье в самом разгаре. Когда я поворачиваюсь, чтобы уйти, задняя дверь с водительской стороны внезапно распахивается, и на улицу под аккомпанемент отборного мата вываливается та самая тусовочная потаскушка. Она испуганно вскрикивает, ударившись о тротуар. Я наблюдаю, как она пытается оттолкнуться и подняться, но все, на что её хватает – это только ползать на четвереньках. Джон выбирается из лимузина следом за ней, толстое лицо кривится от злости. Промежность его дорогущих брюк испачкана блевотиной.

– Чертова гребаная шлюха! Ты меня всего облевала! – он хватает её за волосы и как пони дергает голову назад и вверх.

– Мистер, пожалуйста… Я не специально… Мне плохо…

– Я не спущу тебе два пузырька героина за то, что ты выдала мне чертов римский душ[54], сучка! – джон внезапно трясет шалаву, словно маракас.

Всё это не мое дело. Я должна просто развернуться и уйти. Но злоба, исходящая от этого человека, притягивает меня ближе. Быть рядом с человеческой жестокостью – это… соблазнительно. Это словно идти мимо булочной и уловить аромат свежеиспеченного хлеба. Я чувствую, как что-то шевельнулось в моём затылке, словно акула, привлечённая на поверхность воды вкусной приманкой.

Конечно, зная, что должна уйти, я подхожу ближе, раскрывая свое убежище в тени.

Джон разворачивается и зыркает в мою сторону.

– На что уставилась? – он смотрит на меня секунду, и в глазах отражается похотливая ухмылка.

– Эй, мамуля! Так ты все-таки решила присоединиться к вечеринке, а?

Водительская дверь лимузина открывается, и из неё вылезает здоровенный мужик с бычьей шеей. Он достаточно велик и достаточно уродлив, чтобы потянуть на огра.

– Проваливай, сучка, – рычит он. – Это тебя не касается.

Он прав. Нет никаких оснований, что меня должно волновать, что случится с какой-то обдолбанной тусовочной шлюхой. Какая мне разница, получит она передоз от героина, спешл-кей[55], мета[56] или ещё какой гадости, которую она колола, нюхала, глотала, пила или курила в последние пару часов?

Почему я должна лезть в то дерьмо, которое с ней происходит, если ей самой плевать на то, что она с собой делает? Не было причин, по которым я должна дать за эту женщину хоть одну десятую процента крысиной задницы… За исключением того факта, что я слышала её смерть в своей голове.

Она звучала как радио, чья стрелка беспорядочно прыгает вверх-вниз по шкале, выдавая искаженную путаницу обрывков слов и музыки – сначала громкую, а потом с каждым мгновением все тише. Тусовщица постепенно синеет, её зрачки сужаются до размера булавочной головки.

Я переключаю свое внимание на водителя, пытаясь изобразить из себя что-то неопасное.

– Она для тебя бесполезна. Оставь её здесь, и я позвоню в 911.

– И сообщишь им номер моей машины? Я, мать твою, так не думаю, – коротко отвечает здоровяк.

Я смотрю на его толстое, брутальное лицо и думаю о том, как легко я могла бы его убить.

Джон отходит от куклы, нервно вытирая губы тыльной стороной ладони.

– Дерьмо, мне кажется, она мертвая, – он оборачивается к водителю, и в его голосе слышится паника. – Никто не должен об этом узнать!

Водитель смотрит сначала на джона, потом – на клубную куклу, и, в конце концов, на меня.

Я вижу, как рождаются в его голове мысли, будто голова была из стекла. Джон – богатенький чиновник. Если тот поможет ему избавиться от шлюхи, а также некоторых свидетелей, то у него все будет в шоколаде. Он жестом указывает джону на лимузин.

– А что с ней?.. – джон тыкает в вытянувшуюся в сточной канаве шалаву.

– Что с ней? Просто залезай в долбанную машину! – водитель тыкает толстым пальцем в мою сторону: – И ты, сучка, тоже!

Я смотрю вниз на тусовщицу. Сигнал, идущий от неё, ослаб, но ещё ясно слышен. Голосов в её голове больше не было, только меланхоличный напев, как у музыкальной шкатулки, неслышно играющей на покинутом чердаке. Она поворачивает ко мне свое лицо, и на мгновение я вижу в её глазах девушку, которой она должна была быть – словно призрак, отразившийся в пыльном окне. А затем музыка умолкает.

Пока я пристально смотрю на мертвую девушку, вытянувшуюся у моих ног, я вспоминаю другую молодую женщину, выброшенную в сточную канаву позади машины незнакомца. Её звали Дениз Торн, и она умерла на улице лондонского Ист-Энда примерно 30 лет назад после того, как была изнасилована всеми возможными способами. Пока жизнь вытекала из её разорванных вен, Дениз наблюдала, как мир медленно выгорает из цвета в сепию, и ужасающая волна изменения накрывает её тело и душу, превращая из человеческой девушки в… меня.

Пока воспоминания о последнем вздохе Дениз эхом звучат в моей голове, я чувствую, как холодный, тяжелый гнев поднимается вдоль позвоночника, ставя дыбом волоски от шеи до затылка.

– Я сказал, садись в машину, сука!

Я двигаюсь так быстро, что водитель даже не понимает, что ранен. Он хватается за воротник моей куртки правой рукой, но не может его удержать. Он хмурится, когда тонкая красная линия пересекает запястье, как браслет из красного шнурка. Его пальцы внезапно начинают спазматически дергаться, как лапки умирающего паука, затем изгибаются под невозможным углом, и кисть отваливается от запястья. Глаза водителя выпучиваются как у раздавленной лягушки, он хватается за запястье второй рукой, и кровь выстреливает между пальцев как вода из брандспойта.

Запах, сочный и красный, полный рожденного страхом адреналина, и это больше, чем я могу выдержать. Я прыгаю на водителя, как ребенок, приветствующий отца, вернувшегося с работы, и валю его на тротуар с такой силой, что ликвор (спинномозговая жидкость) брызгает у него из ушей и головы, вытекая на мостовую.

Несмотря на то, что технически он был мертв, кровь водителя грела все ещё живое сердце. Эта краденая сила быстро перетекает в меня, восстанавливая мою энергию, усиливая мои чувства до состояния экстаза. Пока я пью, я испытываю глубокое удовлетворение, сопровождающееся жуткой дрожью, словно ломка после недельного голодания перед выставочным подносом с едой.

Потом встаю на ноги и вытираю рот тыльной стороной руки. Теперь, когда жажда крови удовлетворена, я чувствую себя намного лучше. Мне так проще думать. Я смотрю вниз на злобное лицо водителя, разглаженное смертью. Искру удивления можно видеть в его холодеющих глазах, как будто он до сих пор поражается своей неспособности убежать от предавшей его судьбы. Джон сидит, съежившись на заднем сиденье лимузина, его страстные фантазии Папаши Мака[57], избивающего шлюх, растворились в диком, до мокрых трусов, ужасе.

– Эй, жеребец, всё ещё хочешь повеселиться? – мурлыкаю я, скользнув поперек сиденья.

Джон раскрывает рот, но все, что оттуда выходит – задушенный хрип. Его лицо мучительно искривляется, когда я сдавливаю его грудь узловатыми, словно древесные корни, руками.

– В чем дело, тигр? – усмехаюсь я. – Или я слишком женщина для тебя?

Джон с трудом дышит и молотит по обивке. Пинком он попадает в бар со спиртным, посылая в полет бутылку текилы и пару трубочек для крека. Судя по открытому пузырьку виагры, лежащему на полу лимузина, я, вероятно, не единственная причина его тромбоза. Несколько мгновений я наблюдаю за борьбой джона против неизбежности, пока мне не надоедает, и оставляю его на милость инфаркта миокарда.

Я отхожу от лимузина и аккуратно вытаскиваю труп тусовщицы из канавы, пристроив её рядом с умирающим джоном. Я расправляю её юбку и убеждаюсь, что волосы не падают на лицо. Затем возвращаю водителя на его место, привязываю левую руку к рулю, а правую кладу на колено ладонью вверх, как мертвого белого паука. Я бросаю последний взгляд на заднее сиденье. Джон перестал хрипеть, и его губы посинели. Если бы я хотела, то могла бы настроиться на его волну и прочесть несколько последних мыслей умирающего разума, но мне было неинтересно мараться во всем этом. Вместо этого мой пристальный взгляд останавливается на теле тусовщицы. За исключением засохшей рвоты на губах, она выглядела почти живой.

Как странно, что женщина, столь бесчувственная в жизни, что позволяла обращаться с собой как с обыкновенным мясом, в смерти смогла стать изысканной, словно редкая орхидея. Это напоминает мне о том, как хрупки в действительности люди, и провоцирует приступ беспокойства за Эстеса.

Я вздыхаю, отворачиваюсь от живописной картины передо мной и поворачиваю в сторону отеля. Как бы сильно мне ни хотелось себя убеждать, он в большей безопасности, когда я рядом, чем когда он один.

Черт побери, ответственность – такая сука…

Глава 12

Эстес пристально посмотрел на жидкую кашицу, которая когда-то была пищей, и желудочный сок, забрызгавшие всю раковину в ванной, смывной бачок и полотенца для гостей, и его глаза заслезились, как будто в них попала соль с маргариты. И, хотя в его желудке было не слишком много содержимого, он умудрился заляпать половину комнаты.

Обычно он не увлекался спиртным. Оно затуманивало разум, притупляло реакцию и делало его склонным к депрессии. Алкоголь помогал забыться, но иногда забытьё не приносило пользы. Как в случае с Соней, например. Даже если она понимала, откуда он пришёл, лучше, чем кто-либо в мире, суть в том, что она не являлась человеком. Он почти успел забыть об этом маленьком обстоятельстве, пока не увидел её глаза. Белки были налиты кровью, как будто глазное яблоко раскололось, а зрачки походили на нечто, вытащенное со дна глубокого моря.

Любого воспоминания было достаточно, чтобы заставить тело Эстеса сотрясаться в конвульсиях, словно желудок подцепили на крючок и пытались вытащить через рот.

Он подался вперёд, всматриваясь в забрызганное зеркало и изучая собственные глаза, как будто он мог каким-то образом проникнуть в мысли своего отражения. Им овладело чувство паники вкупе с глубоким отчаянием и обернуло его сердце сожалением, которое было раз в двадцать тяжелее свинца. Часть его, вопреки всему, продолжала утверждать, что всё останется так, как было раньше; что между ним и Соней ничего не изменилось. И чем больше он желал поверить в это, тем больше убеждался, что это ложь.

Эстес вглядывался в лицо глупца, отражавшегося в зеркале, и видел пустоту в его глазах. Вот, что он получил за то, что позволил эмоциям одержать над ним верх. В минуту слабости он подверг опасности всю операцию. Всё, над чем он трудился с тех пор, как покинул институт, было на краю гибели, не оставив ничего, кроме трухлявых пней и зыбучих песков. Без Сони его шансы успешно атаковать твердыню Нуара сводились к нулю. И винить в этом он мог только самого себя. Но что ранило его сильнее, чем скальпель хирурга, так это то, что он выставил себя перед ней совершеннейшим дураком. Мнение Сони всегда имело для него большое значение, но вплоть до последних событий он не представлял, насколько большое.

Идиотизм. Эстес ударил себя по голове кулаком так сильно, что пошатнулся. Глупый, тупой ублюдок. Второй удар был настолько тяжёл, что разбил нижнюю губу. Рот заполнила свежая кровь, заменяя горький вкус желчи. Застонав от отвращения, Эстес распахнул дверь ванной комнаты и оглядел погруженный во мрак гостиничный номер.

Единственным источником света был мерцающий экран телевизора.

– Соня?

Он знал, что не дождётся ответа, даже если произнесёт её имя. Его рот болел так же, как и его голова в такт пульсации сердца. Эстес провёл тыльной стороной ладони по нижней губе, оставив на коже красноватый след.

Вопреки своим размерам, комната казалась душной и замкнутой, словно сами стены давили на него. Нетвёрдой походкой он приблизился к стеклянной раздвижной двери, ведущей на балкон, и распахнул её. Занавески взметнулись внутрь под порывом ночного воздуха, приняв его в свои прозрачные объятия. Когда клаустрофобия отступила, Эстес мешком повалился на кровать. Всё, чего он хотел, это чтобы комната перестала вращаться. И после этого он потерял сознание.

Эстес не знал, как долго он проспал, и что заставило его пробудиться. В одно мгновение он был без сознания, в следующее – он уже лежал на спине, напряжённо вслушиваясь в приглушённые мягким ковром шаги. Он приподнялся на локте, высматривая движение в тёмной комнате. Одновременно его свободная рука шарила под близлежащей подушкой, нащупывая охотничий нож, который он туда положил.

– Соня?

Словно подталкиваемая его шёпотом, из теней в изножье кровати материализовалась фигура. Эстес, чьи мысли до сих пор были затуманены алкоголем и сном, не мог различить никаких подробностей, за исключением того, что его посетитель – женщина, когда увидел мерцание света, отражённого от зеркальных солнцезащитных очков. Он ослабил хватку на рукоятке ножа.

– Послушай, – запнулся он, и его щёки покраснели от смущения. – По поводу того, что случилось раньше… Мне действительно очень жаль – я был пьян…

Соня тряхнула головой и приложила палец к губам, призывая его хранить молчание. И прежде чем он успел сказать ещё что-нибудь, она приподняла покрывало и скользнула под него. Когда она прижалась к нему своим обнажённым телом, он не знал, радоваться ему или ужасаться. Оцепенев, он лежал, неуверенный в том, что ему следует предпринять или сказать, когда она погладила его живот, нежно касаясь тыльной стороной руки паха. Он резко и коротко вдохнул сквозь зубы, когда она расстегнула его брюки, высвобождая эрекцию, и вздрогнул, когда её проворные пальцы, холодные и сухие, как змеиная кожа, обхватили его член, налившийся по всей длине. Скорость и сила накрывшего его оргазма заставила его глаза закатиться, и он изогнул спину, толкая бёдра вверх с каждым импульсом семяизвержения. Дрожа, как жеребец на ветру, он протянул руку к коротким колючим волосам Сони и обнаружил вместо них длинные шёлковые локоны. Эстес вцепился мёртвой хваткой в существо, замаскированное под Соню, и вдавил кончик охотничьего ножа в мягкую плоть под челюстью. Лицо вампира дрожало, как горячий воздух над летним тротуаром, и Сонины черты заменяли другие, более родные.

– Так-то ты ведёшь себя со своей матерью? – поинтересовалась Глория сладким как карамель, но острым, словно лезвие голосом.

Эстес стиснул зубы, борясь с желанием отпрянуть от существа, которое он сжимал в руках.

– Ты не моя мать, – хрипло прошептал он. – Моя мать мертва.

Глория ухмыльнулась, продемонстрировав клыки, которым больше полагалось находиться в пасти дикого животного.

– И именно поэтому ты сбежал, когда узнал меня? Потому что я не твоя мать? Я поняла, кто ты с того самого момента, как увидела тебя. Мать всегда может узнать своего ребёнка, – она окинула его понимающим взглядом. – Ты вырос таким сильным и статным мужчиной, Джек. Если бы твой отец имел хотя бы половину твоей мужественности, я бы никогда не прельстилась компанией кого-то ещё…

– Заткнись! – Эстес сжал рукоятку ножа сильнее. Поднимающийся внутри него гнев был так силён, что рисковал перекрыть гортань. – Заткнись, иначе я выпотрошу тебя как оливку, клянусь! Моя мать никогда бы не сделала со мной то, что сотворила ты – никогда!

– Жаль, что тебе понравилось не настолько, насколько ты показывал, – промурлыкало существо, носящее обличье его матери. – Но обещаю, об этом никто не узнает. Это будет нашим маленьким секретом. Ты ведь умеешь хранить секреты, да, Джек? Ты так и не рассказал полиции о том, что я была одной из тех, кто убил твоего отца…

– Я сказал, заткнись!

Однажды Эстес поверил, что никогда больше не увидит свою мать, а сейчас всё, чего он хотел – это убить её.

Каждое слово, вылетавшее из её рта, жгло его как кислота. Он хотел, чтобы она прекратила говорить вещи, которые он не хотел слышать. Чувства гнева, предательства и стыда гудели в его черепной коробке как рой разозлённых ос до тех пор, пока ярость не высосала все цвета из его восприятия, превращая цветной мир в чёрно-белый – мир, поделённый на свет и тень, где на зло есть только одна реакция.

– Эстес, нет!

Соня – на этот раз, настоящая – стояла в дверном проёме номера, держа руки так, словно пыталась остановить локомотив.

– Не делай этого, парень. Отпусти её.

Эстес недоверчиво тряхнул головой.

– Отпустить её? Ты спятила? Она же одна из них!

– Думаешь, я не знаю? Но ты не должен этого делать. Ты не можешь её убить – не так, не в гневе. Это то, чего хочет он.

Гудение в голове Эстеса стало настолько сильным, как будто кто-то увеличил громкость специально для того, чтобы заглушить её голос. Он сглотнул и быстро моргнул, поднеся нож ближе к горлу Глории. Вампирша издала ревуще-рычащий звук как сердитая кошка, но не сделала попытки пошевелиться. Откуда-то Эстес знал, что визг в его черепной коробке не замолкнет, пока он не погрузит серебряное лезвие своего охотничьего ножа в её холодное мёртвое сердце демона… Соня шагнула вперёд, её голос отдавался эхом, как океан внутри раковины моллюска.

– Отвали от него.

Эстес нахмурился и обвёл нервным взглядом комнату.

– С кем ты, чёрт возьми, разговариваешь? Здесь никого нет.

Соня вела себя так, как будто не слышала его. Она стояла в изножье кровати, её руки висели вдоль тела со сжатыми кулаками, а направленный в пространство взгляд был полон решимости.

Мозг Эстеса ощутил толчок, словно внутри его черепа находилась невидимая рука и сдавливала лобные доли его полушарий. Пронзительный визг в его голове стал таким громким, что он забыл обо всём, кроме агонии, резонирующей между его ушей. Он позволил обеим вампиршам уйти, выронил нож и, свернувшись в позе зародыша, обхватил руками голову.

Соня неподвижно стояла в ногах кровати, и её взгляд был сфокусирован на чём-то, что было доступно только её глазам. Она не двинулась, когда Глория, обнажённая и бледная как луна, пробежала мимо неё и выскользнула на балкон.

Звук, пронзивший мозг Эстеса, исчез так же внезапно, как появился. Соня тяжело рухнула на угол кровати, в изнеможении опустив плечи.

– Именно по этой причине я не пользуюсь отелями, – прохрипела она.

Эстес приподнял голову и пристально посмотрел на Соню со злостью и осуждением.

– Ты позволила ей уйти.

– Я не могла позволить тебе убить её, – произнесла она, тяжело дыша, словно пробежала несколько лестничных пролётов. – Это сыграло бы ему на руку. Кроме того, я была слишком занята, выпинывая Нуара из твоей головы, чтобы разбираться ещё и с ней. Нуар хотел, чтобы ты проклял сам себя. И для этого он хотел удостовериться, что ты убьёшь свою мать. Не из любви или милосердия, а от ненависти и в ярости. Он даже готов был применить немного телепатии издалека, чтобы точно знать, что ты сделаешь свою работу. Мне пришлось вмешаться, чтобы сорвать его планы.

– Ублюдок! – с отвращением сплюнул Эстес. – Она знала, зачем он послал её ко мне?

– А это важно? Нуар её Сир. У Глории столько же свободы, сколько у предмета мебели – он может использовать её или уничтожить, когда ему будет угодно, – Соня жестом указала на светлеющее небо. – Совсем скоро рассветёт, и мне необходим покой. Ясно как день, что им известно, где мы и кто мы такие – или, в конце концов, кто ты такой. Противостояние отняло массу энергии, и выталкивание Нуара из твоей головы истощило все запасы сил, которые у меня были. Я собираюсь восстановить всё, что потеряла, если мы планируем выжить в следующие двадцать четыре часа. И первое, что мы сделаем – слиняем отсюда и найдём местечко безопаснее… и чем скорее, тем лучше. – Она стояла на ногах, слегка покачиваясь, и хмурилась, потом тряхнула головой, как будто хотела, чтобы в ней прояснилось. – Сукин сын!

– В чём дело, Соня?

– Этот грёбаный водитель, видимо, принял что-то, перед тем, как я…

– О чём это ты?

Соня ему не ответила, вместо этого пробормотав неразборчиво в сторону кровати:

– Не готовы к этому… Деррррьмо.

Она упала спиной поперёк матраца и перестала дышать. Эстес слегка толкнул её локтём, но она осталась неподвижна как камень. Он схватил её за плечо и встряхнул так сильно, как мог, но эффекта не последовало.

Когда стало очевидным, что он не сможет её разбудить, он закрыл раздвижную дверь, ведущую на балкон, хорошенько её заперев. После этого вытащил стул на середину комнаты, откуда мог следить за окнами и дверью, одновременно наблюдая за Соней. Когда наступят сумерки, она пробудится, как и Нуар. А до тех пор он будет её охранять.

Джек размышлял о том, что сказала Соня. Совершенно ясно, что Нуар знал, кто такой Эстес, иначе зачем ему посылать к нему его мать? Но почему он вместо простого приказа убить велел Глории позабавиться с ним в особо извращённой манере? В каком бы качестве она ни была подослана – убийцы или жертвенного агнца – Нуар хотел превратить его в матереубийцу. Соня что-то говорила о проклятии, но не так, как если бы он уже носил Каинову печать на лбу. В его случае, он был таким же грязным убийцей, как та тварь, которую он поклялся уничтожить. С той ночи, когда Соня выдернула фальшивый вампирский череп из его коллекции, Эстес ломал голову в попытках вспомнить, кому он мог принадлежать. Их было так много, что со временем их лица слились в одно, продолжая пугать его всё больше. Был ли это тощий панк-гот, одетый в зашнурованную чёрную майку и кожаные перчатки без пальцев или модно одетая девушка с пурпурными волосами и макияжем а-ля Нефертити? Возможно, это был высокий, элегантно одетый пожилой джентльмен с бритой головой и тростью с набалдашником из слоновой кости или шестифутовый трансвестит, одетый в чёрное подвенечное платье, с редеющими волосами и плечами футбольного защитника? Он до сих пор слышал их голоса, умоляющие пощадить их жизни. Их крики о милосердии, смешанные со звуками выстрелов, которые, в конечном счёте, заставляли их замолчать навсегда, эхом отдавались в его голове как далёкий звон кафедральных колоколов по усопшим.

Впервые с тех пор, как он определился с целью своей жизни, Эстес был в растерянности. Он стал охотником на вампиров, потому что это был единственный способ доказать, что он действительно в своём уме. Он знал, что то, что он видел в ту кошмарную ночь, было на самом деле, и все попытки доктора объяснить те события с рациональной точки зрения были ложью. Таким образом, он превратился в живое оружие, посвятив себя искоренению ужаса, который так грубо вторгся в его жизнь. Но в его намерения не входило причинять вред невинным – его миссией было истреблять вампиров, а не убивать людей. С помощью этого сумасшедшего вояжа он доказывал, что его психика в порядке, но сейчас он сомневался в своих мотивах больше, чем когда-либо. Он охотился на монстров только для того, чтобы узнать, что он стал одним из них. Что, если всё, что он мог сделать – это искупить вину за свои собственные грехи?

Стук в дверь резко вывел его из состояния задумчивости. Судя по свету, просачивающемуся из окна, было около девяти утра. Второй стук сопровождался звоном доставаемых ключей. Он тут же наставил пистолет на дверь.

– Кто там?

– Обслуживание комнат, – последовал приглушённый ответ.

Эстес приник к глазку и всмотрелся через толстую линзу в коридор. Женщина, одетая в форму горничной, повернулась к двери спиной и копалась в тележке со свежим бельём, чистыми пепельницами и рулонами туалетной бумаги.

– Приходите позже.

– Окей, мистер. Вам требуются чистые полотенца, пока я здесь?

Он оглянулся на ванную комнату и инкрустированные рвотой банные полотенца, висящие над бачком унитаза.

– Да. Оставьте их возле двери.

Когда горничная повернулась лицом к двери, в её руках были чистые полотенца, и Эстес отчётливо разглядел, что она на последнем месяце беременности. Внезапно что-то, формой и размерами напоминающее холодильник, заслонило глазок, двинув Эстеса дверью по лицу и свалив его как колоду.

Айгон втянул носом человеческий запах и зарычал, верхняя губа приподнялась, открыв двухдюймовые клыки, выпирающие из дёсен.

– Почему именно он? – раздражённо спросил огр грохочущим, как литавры, голосом.

– Ты не вправе оспаривать приказ господина, – резко ответила леди Мадонна, закатывая тележку обслуги в номер. – А теперь заткнись и поставь дверь обратно на место.

Айгон хрюкнул и пожал широкими плечами, прилаживая дверь номера к косяку, насколько позволяли сломанные петли. За несколько лет сотрудничества с лейтенантом Нуара он привык не пререкаться с ней.

– Приказ будет исполнен, – прорычал огр. – Но я не понимаю, зачем нам тащить с собой мужчину, если его светлость желает получить эту женщину.

– Мы захватим мужчину, чтобы его женщина последовала за ним.

Айгон озадаченно поскрёб свой череп.

– Но женщина же здесь, – возразил он, пихнув мясистым пальцем неподвижное тело Сони. – Почему бы не взять её сейчас?

– Потому что так приказал лорд Нуар, и так будет сделано! – ядовито ответила леди Мадонна, вытаскивая мешок для одежды из служебной тележки и швыряя его огру. – А теперь кончай думать и подготовь его для поездки! Каждую минуту промедления мы рискуем, что кто-то обнаружит тело горничной.

Леди Мадонна сбросила с себя белое платье обслуги, откинула его в сторону, напомнив змею, которая сбрасывает кожу, и осталась обнажённой посреди гостиничного номера. Когда она потёрла руками раздувшийся живот, словно ворожея, предсказывающая будущее по хрустальному шару, сквозь кожу проступил рельефный отпечаток ребёнка, который напоминал голодного человека, заглядывающего через окно пекарни. Она улыбнулась, как будто шутке, которую слышала только она, и вытащила одежду из тайника под кучей полотенец на служебной тележке.

Айгон запихнул находящегося без сознания мужчину в мешок для одежды так же легко, как заботливый отец укладывает сонное дитя в кроватку. Он позаботился о том, чтобы не застегивать молнию до конца, поскольку лорд Нуар настаивал, чтобы человек не задохнулся во время поездки. Мёртвый. Живой. Айгону было практически без разницы, по крайней мере, настолько, насколько его вообще могли заинтересовать люди. Однако огр давно выучил, что волю лорда-вампира лучше не нарушать.

– Всё готово, – прорычал Айгон.

Леди Мадонна стояла в основании кровати, уставившись на вампиршу, которая лежала поверх покрывала.

– Лорд Нуар играет с огнём, похищая его, – сказала она, испуганно встряхивая головой.

– Но ты сама говорила, что не наше дело задавать вопросы, – раздражённо отозвался Айгон.

– Я знаю, что я говорила, ты, пулеголовая обезьяна! – рявкнула она, молниеносно шлёпая его по голове. Огр даже не вздрогнул. – Давай убираться отсюда!

Консьерж поднял глаза, услышав шорох дверей лифта. С тех пор, как его работой стало окликать такси, переносить багаж и снабжать гостей информацией о ближайших ресторанах и туристических достопримечательностях, звонок всегда привлекал его внимание, неважно в какое время суток он звонил. Занимая эту должность, он перевидал все возможные типы супружеских пар, прогуливаясь по вестибюлю «Пичтри Парк Отель». Но он вынужден был признать, что пара, которая покинула этим утром лифт, была более чем странной. Женщина выглядела вполне обычной, правда, исключая то, что её манера поведения была чрезвычайно напористой для беременной. А вот её спутник вызвал бы удивление даже в цирке. Хотя мужчина слегка согнулся под весом мешка, перекинутого через плечо, он был семь футов ростом, голова беременной женщины доставала ему только до груди. Оценив ширину его плеч и бритую голову, консьерж отнёс его к профессиональным атлетам – вероятно, защитник «Соколов» или борец.

Консьерж попытался себе представить, как такая физически несовместимая пара занимается сексом, и его воображение потерпело фиаско. И он решил, что некоторым вещам лучше оставаться неизвестными.

Глава 13

Придя в себя, Эстес обнаружил, что завёрнут в пластиковый мешок. Он судорожно закашлялся, стараясь втянуть чистый воздух в свои ноющие лёгкие, кожу покрывала липкая испарина от его собственного дыхания. Он обнаружил, что свободен от зловонной тьмы, когда его бросили на голый бетонный пол. Штабеля картонных коробок и пятигаллонных пластиковых контейнеров с арахисом и солёными крекерами, разложенные у стен, подсказали ему, что он в подвале «Ножика Долли». Когда он попытался подняться на ноги, рука размером с виргинский окорок схватила его за загривок.

– Ах, Эстес-младший. Сколько воды утекло с нашей последней встречи.

Несмотря на то, что афро и водолазка сменились на модные дреды и костюм от Братьев Брукс, лицо вампира не изменилось с тех пор, как Эстес видел его в последний раз.

Эстес попытался глазами найти какой-нибудь выход из комнаты, но пальцы огра сжали его шею, заставив скривиться от боли.

– Не делай глупостей, дорогой мальчик, – сухо посоветовал Нуар. Зло, излучаемое его улыбкой, было так же осязаемо, как зловоние гнилых отбросов, разносимое горячим суховеем. – Полагаю, Айгон не просто готов – он способен оторвать тебе голову.

– Блэкхарт! – Эстес выплюнул это слово изо рта, словно сгусток.

Вампир шагнул вперед, подчеркивая неторопливым движением свою нормальность.

– Ах! Сколько воспоминаний связано с этим именем! Как бы то ни было, я больше не пользуюсь этим псевдонимом. Ты можешь называть меня именем, которое я взял после своего воскрешения…

– Лорд Нуар, – сказал Эстес, закончив фразу.

На мгновение Нуар замолчал, поднял бровь и оскалился словно зверь, родившийся в далёких голодных джунглях.

– Ты сам разыскал эти крохи информации, или твоя хозяйка тебе рассказала? Я знаю, что ты вообразил себя охотником на вампиров, но разыскала меня она, не так ли?

– Соня не моя… у нас другие отношения.

– О? Так ты не её слуга?

– Нет! Я… она мой друг.

Нуар насмешливо фыркнул.

– Называй это как пожелаешь, мальчик мой! Ты ей принадлежишь, в этом я абсолютно уверен. Хотя, должен признать, ты весьма неплохо держался для человека. Я многое рассмотрел в тебе во время нашего недолгого тет-а-тета.

– Раз уж ты так словоохотлив, не мог бы ты мне сказать, как долго я был без сознания?

– Меньше часа, – ответил Нуар. – До сумерек ещё далеко. Впрочем, солнечный свет никогда сюда не проникает.

– Зачем ты притащил меня сюда? Почему просто не приказал своим головорезам убить меня в отеле и покончить с этим?

– Ты неправильно понял, мальчик мой, – произнёс лорд-вампир с обманчиво непринужденной улыбкой. – Можешь не сомневаться, я охотно тебя убью, но только если ты не оставишь мне другого выбора. Нет, я привёз тебя сюда, потому что ты мог бы ко мне присоединиться.

– С чего ты взял, что я это сделаю? Ты тот ублюдок, который убил моего отца!

– Au contraire[58] юный Эстес. Твой отец убил себя сам. Перерезал себе горло от уха до уха.

– Только потому, что ты его заставил!

Нуар кивнул головой, словно признавая уточнение.

– Это правда, я заставил этого идиота плясать как марионетку, которой он и был. Но судьба твоего отца была определена в тот момент, когда он решился меня обворовать. Это же так просто. Одна из моих привычек – уничтожать того, кто меня предал. Я стал в этом довольно хорош после прожитых столетий. И все же я не понимаю, почему ты так меня ненавидишь. Безусловно, смерть твоего отца была для тебя небольшой потерей. Он редко бывал дома, а когда бывал, разве у него находилось время на тебя? Разве ненависть ко мне – не просто безопасный способ перенаправить свой гнев на истинного виновника того, что твоя жизнь лежит в руинах?

Поверь мне, я знаю, на что похоже желание убить отца. Я даже знаю, каково это – убить собственного отца! Это не столь ужасно, как другие себе представляют. Но в твоем случае вендетта – это излишне. Не я уничтожил твою семью, мой дорогой мальчик – это сделал твой отец.

– Ты говоришь, как доктор Морриси, – прорычал Эстес. – Он всегда настаивал, что нет в мире никаких монстров, кроме чувства вины и стыда.

– Действительно, мудрый человек. Ты должен был прислушаться к его словам, юный Эстес. Если так подумать, ты должен быть благодарен за всё, что я для тебя сделал. Если бы не я, ты был бы ещё одним представителем южно-калифорнийского поколения икс, с разведенными родителями, проблемами с алкоголем и неспособностью завести нормальные отношения. И без сомнения, ты бы не стал машиной для убийства, как сейчас.

Влияние отца на мальчика больше, чем каких-либо других людей в его жизни, и ты должен признать, что я оказал куда большее влияние на твои мышление и поведение, чем мог бы Франклин Эстес. Ты такой же мой сын, как и его, может, даже больше. Когда я смотрю в твои глаза, мальчик, я вижу бесконечное одиночество. Ты бредёшь во тьме, ты живешь во тьме; твой хлеб – это смерть, твое вино – кровь врагов. В этом ты так же мой сын, как если бы ты был порожден из моих чресел.

Ты сирота, без семьи и будущего. Я знаю, каково это, быть брошенным на произвол судьбы, быть лишенным того, на что имеешь право по рождению, стать изгоем против своей воли. Я знаю, что такое – идти против толпы. Присоединившись ко мне, ты станешь частью семьи намного более крепкой, чем любая другая из тех, что могут породить мужчина и женщина. Однажды инициированный, ты будешь принят моим выводком без сомнений и колебаний. Ты будешь братом и сыном своей матери, так же, как она будет сестрой и женой для тебя. Ты будешь сыном и внуком для меня, ибо я есть исток, из которого берут начало все исходящие сущности.

Нуар подался вперед со своего места, его слова холодили щеку Эстеса.

– Кроме того, кого, ты думаешь, ты защищаешь? Человечество? Если твой вид закрывает глаза на педофилию и серийные убийства, насколько легче им будет сделать вид, что более опасных хищников не существует? Человек живет бок о бок с монстрами, но притворяется, что не видит их, потому что так проще. Лучше быть избирательно слепыми, чем видеть безобразную правду – вот выбор людей.

Люди неблагодарные безмозглые твари, больше склонные нападать на тех, кто пытается их защитить, чем на тех, кто на них охотится. Думаешь, если ты выйдешь на улицу и скажешь им, что в мире существуют вампиры, то услышишь слова благодарности за предупреждение? Конечно, нет! Они назовут тебя сумасшедшим и попытаются упрятать в такое место, где тебя никто не станет слушать и не поверит в то, что ты скажешь.

Если полиция до тебя доберется, думаешь, они поймут, для чего ты делал эту работу? Более чем вероятно, что они назовут тебя монстром и повесят твое фото на доску «особо опасен» по соседству с серийными убийцами и маньяками, в производстве которых так сведуща человеческая раса. Они будут изучать твое прошлое и чесать языками о том, какого ещё психа породило общество. Вся твоя работа, все усилия оправдать себя окажутся напрасными.

Тем не менее, ты мог бы быть полезен мне, Джек. Если мне будет служить опытный охотник на вампиров, это даст мне преимущество перед моими врагами в Правящем Классе.

От ренфилдов и огров своя польза, но они ничто по сравнению с обученным убийцей. Ты по-прежнему сможешь убивать вампиров сколько душе угодно, но только тех, кого я скажу. Ну же, мальчик, что ты на это скажешь? Зачем тратить силы и жизнь на защиту видов, вполне довольных тем, что они стройными рядами маршируют на бойню? Не лучше ли присоединиться к моей маленькой семье, чем вечно скитаться изгоем по миру?

Эстес повернулся к Нуару. Они были так близко, что оказались нос к носу. Лорд вампиров отпрянул, осознав, что его воспринимали не так, как ему бы хотелось, а в соответствии с тем, кем он был на самом деле: нечеловеком.

– Я не знаю, прав ты насчет человечества или нет, – сказал Эстес, и голос его сочился презрением. – Но в одном ты прав: ты определил мою судьбу. Именно ты выковал из меня инструмент собственного разрушения.

Вся лживая учтивость слетела с лица Нуара, сделав выражение жестким, как доска.

– Свяжите его. Я устал разговаривать с этим болваном, – сказал он, сделав рукой пренебрежительный жест.

Айгон хмыкнул, вытащив из кармана пальто длинную веревку. Эстес стиснул зубы, когда огр скрутил его, как рождественскую индейку. После этого все, что он мог делать – это лежать на боку на холодном, жёстком полу подвала.

Нуар присел рядом с Эстесом, бесстрастно изучая лицо своего пленника, словно энтомолог со спокойным интересом изучает жука, встречающего свой конец в морилке. Теперь, когда у него больше не было необходимости притворяться, инаковость Нуара была такой же вопиющей, как открытые гениталии.

– Ты так сильно любишь правду? – прошипел лорд вампиров. – Тогда ты её получишь. Мне неинтересно получить тебя в свой выводок. Ты всего лишь приманка. Я хочу твою «подружку» – ту, которую называют Синей Женщиной. Она придет за тобой.

– Как ты можешь быть уверен?

– Потому что я знаю вампиров, мой дорогой мальчик. А вампир всегда придет предъявить права на человека, который ему принадлежит.

Нуар поднялся, быстрыми хлопками отряхнул колени и направился вверх по лестнице, оставляя Эстеса в подвале в компании одного огра. Айгон помялся с ноги на ногу, рассеяно хрустнул костяшками здоровенных пальцев, затем присел на корточки, так что руки болтались между колен, как у обезьяны.

Эстес не чувствовал себя таким беспомощным с тех пор, как его сопротивление версии реальности доктора Морриси сделали его владельцем бокса. Пол в боксе, по крайней мере, был мягким. Через пару часов неудобств, Эстес отключился, только чтобы с пробуждением всё началось сначала. Пытаясь сориентироваться в обстановке, он услышал предательский стук высоких каблуков по бетонному полу. Он попытался осмотреться, но невозможно было увидеть, кто это был.

– Его светлость хочет видеть тебя наверху, – отчеканил знакомый женский голос.

Айгон встал, расправляя плечи.

– Как ему будет угодно, миледи, – он кивнул в сторону Эстеса. – А с ним что?

Пара женских ног, обутых в чёрные лакированные туфли, вошла в поле зрения Эстеса.

– Я за ним присмотрю.

Когда, топая, Айгон поднялся по лестнице, женщина перевернула Эстеса на спину носком туфельки. Это была та самая беременная горничная из отеля, за исключением того, что сейчас на ней было короткое вязаное ярко-красное платье, делавшее её похожей на глазированное яблоко на палочке.

– Кто ты такая? – хрипло спросил он.

– Они называют меня Мадонна. Леди Мадонна, – насмешливо ответила она.

– Ты человек, так ведь? Как ты могла это сделать? – просил он, потрясенный. – Как ты могла связаться с монстрами? А как же твой ребёнок? Как ты думаешь, что эти создания сделают с ним, когда он родится?

Леди Мадонна откинула голову и рассмеялась, и её смех был больше похож на смех гиены, чем человека.

– Думаю ли я о своем ребёнке? Не проходит ни минуты, чтобы я не думала о нём – или он обо мне! – она опустилась на колени рядом с Эстесом, пристально глядя ему в лицо.

– Какой у меня срок?

– Что?..

– На каком я месяце, дурачок! – резко пояснила она.

Эстес нахмурился, не понимая, к чему она клонит.

– Я… Я не знаю… Может быть, на седьмом или восьмом?

– Триста шестьдесят не хочешь? – выражение шока, пересекшее его лицо, вызвало у неё ещё один приступ безрадостного смеха. – Я беременна с 1971 года! Я собиралась стать танцовщицей, как те девушки наверху; за исключением того, что тогда девушки ходили топлесс, никакого голозадого персонала не было. Потом парень, владелец клуба, в котором я танцевала, обрюхатил меня. Внезапно я оказалась на улице, не способная заработать на жизнь и на слишком большом сроке, чтобы найти легального доктора и избавиться от проблемы. В конечном итоге я обратилась к сомнительному шарлатану. Когда я впервые его увидела, он показался мне странным, но нищим выбирать не приходится, верно? Когда я очнулась, этот придурок уже ушел, моя шея была разорвана, а я все ещё беременна.

Сначала я думала, что нарвалась на извращенца, но быстро поняла, что что-то изменилось. Ребенок не двигался, как обычно. Днем он лежал в моем животе неподвижно, но с заходом солнца начинал толкаться, как сумасшедший. Дьявол, я не могла спать по ночам, настолько он стал активным. Ещё я начала испытывать тягу. Не к соленым огурцам, мороженому или подобному дерьму. Мне хотелось сырой печени и свежей бычьей крови. Я не была уверена в том, что со мной происходит, но у меня появилась довольно хорошая мысль, что это как-то связано с тем шарлатаном, укусившим меня.

Знаешь, я пыталась найти других таких же, как я, думала, что смогу вписаться в их общество. Тогда я ещё не знала, как сильно вампиры ненавидят беременных. И так было плохо, но когда они поняли, что я живая женщина с ребенком-нежитью в животе, они вообще пришли в бешенство. Если бы не лорд Нуар, мы никогда не дожили бы до восхода солнца.

Лорд Нуар не захотел меня убивать. Он сказал, что мы не мерзость, а просто необычные, как и он. Он сказал, все необычности – уникальны каждый по-своему. Обычные вампиры возненавидели нас, потому что мы были не такие, как они. Лорд Нуар дал нам приют и взял в дело. Впервые нам не нужно было беспокоиться о том, что нас найдут люди или выследит конкурирующий выводок. Лорд Нуар защитил нас и покровительствовал как своим. Он наш господин и повелитель; его воля – наша воля. Лорд Нуар пожелал, чтобы ты присоединился к нам, – она с презрением покачала головой, пока Эстес дергался, пытаясь ослабить веревки. – Это бесполезно. Даже если ты как-то освободишься, тебе не сбежать от его воли.

Леди Мадонна встала и отошла от Эстеса на несколько шагов, потом присела, откинулась назад, упираясь локтями в пол, и раздвинула ноги так, чтобы он мог видеть её голую промежность.

Щеки Эстеса запылали, он как мог отвел взгляд, но отвернуться не сумел.

Леди Мадонна начала громко и тяжело дышать, её вздохи стали короче, она задыхалась, кряхтела от боли, пытаясь исторгнуть из себя некое существо. Вместо часов, как это обычно бывает, головка ребенка показалась у неё между ног через несколько минут. Пока Эстес смотрел, он понял, что причиной столь быстрых родов было то, что ребенок активно участвовал в собственном рождении.

Бешено извиваясь, его голова и плечи внезапным рывком освободились из родовых путей, крошечные, как у хорька, коготки заскребли по полу. Тощее создание, появившееся из утробы леди Мадонны, красное и скользкое, скорее напоминало ободранную кошку, чем человеческого ребенка. Несколько мгновений оно лежало неподвижно, затем подняло свою слишком большую голову и, открыв рот, издало странный, высокий крик, словно котенок, обнажив пару маленьких клыков посреди голых десен.

Это был не совсем ребенок, скорее, эмбрион: не сформированный, с губчатой розоватой тканью вместо кожи и приспособленными для тьмы глазами. Несколько мгновений он плюхался и извивался на спине, как рыба, выброшенная на берег; гранатового цвета глаза открывались и закрывались, как у совенка, не привыкшего к свету. Через несколько секунд он сориентировался и перевернулся на живот, поднял от земли верхнюю часть туловища на удивление хорошо развитыми предплечьями, как игуана, загорающая на солнышке. Голова эмбриона была неестественно большой по сравнению с его ногами-тростинками и грудной клеткой, как у голодной собаки, из-за чего раскачивалась и дергалась, словно воздушный шарик на палочке. Он понюхал воздух маленьким вздернутым носом, шипя, словно корзина со змеями.

– Господь всемогущий, – в ужасе прошептал Эстес.

Голова эмбриона дернулась на голос, он издал нетерпеливый булькающий звук, как ребенок, заметивший любимую игрушку. Подтягиваясь на когтистых ручках, он пополз вперед, словно мерзкая заводная кукла; пуповина тащилась за ним кишкой.

– В чем дело, Джек? – со смехом спросила леди Мадонна. – Ты не любишь детей?

Глава 14

К тому времени, как я добираюсь до «Ножика Долли», солнце уже висит на горизонте. Через несколько минут оно скроется совсем. Проклинаю себя за глупость – я не должна была пить кровь водителя.

Несмотря на то, что удовольствие от осушения живых жертв приходило сразу же, воздействие каких-либо примесей, содержавшихся в их организмах, задерживалось пищеварением, но даже тогда наркотики часто не влияли на меня так же, как на первоначального потребителя. Для меня и Эстеса уже поздно, но для клиентов клуба все же рано, и мой взятый напрокат автомобиль – единственный на стоянке.

Я знаю, какую игру ведет Нуар. Эти чертовы Нобли всегда всё делают гораздо сложнее и драматичнее, чем надо. Если бы он хотел моей смерти, его слуги могли бы просто убить меня в отеле. Нет, он хочет завербовать меня, поэтому заманивает на свою территорию, предполагая, что Эстес – мой ренфилд, и я за ним приду. Что ж, он наполовину прав.

Парадная дверь клуба закрыта и заперта изнутри на засов. Я открываю её с ноги. К черту маскировку! Они знают, что я иду – и я знаю, что они знают, что я иду. Огни вдоль подиума выключены, а стулья подняты на столы ножками вверх. Мои шаги отдаются глухим эхом, когда я иду через зал. Я знаю, что они здесь. Я чувствую на себе их взгляды.

Под застарелым запахом сигаретного дыма и мощным ароматом моющих средств для пола я чувствую ещё одну вонь, словно забытые сады оставили гнить в их собственном изобилии. Запах женских особей. Тишину нарушает пронзительное хихиканье, словно какая-то школьница смеется над пошлой шуткой. Я поворачиваюсь лицом к подиуму. Их четверо: первая – высокая, хорошо сложенная афроамериканка с искусно заплетенными косичками корнроуз[59]; вторая – стройная корейская девушка; третья – рыжая спортсменка с силиконовой грудью шестого размера; в четвертой танцовщице я узнаю Глорию Эстес. Все четверо одеты в топы на бретельках, шорты и белые виниловые сапоги гоу-гоу. Они стоят полукругом и смотрят на меня глазами, по-кошачьи светящимися в темноте. Там, где незнающие клиенты «Ножика Долли» увидели бы четырех сексуальных женщин, я вижу квартет гарпий – их человеческие черты лица искажают скрытая ненависть, жадность и отчаяние.

– Она та, кого он хочет, Фокси, – сказала Глория, указывая ярко-красным ногтем в мою сторону, и её голос сочится завистью.

Мертвая афроамериканка кивает головой, отчего керамические шарики в её косичках гремят, как град по железной крыше.

– Лорд Нуар жаждет, чтобы ты присоединилась к нему, – говорит она. – Но мы – нет.

– У него и так слишком много невест! – раздраженно вторит мертвая кореянка.

– Ким права, – соглашается Фокси. – Разве не так, Джинджер?

– Ему недостаточно пользоваться нами по кругу, – по-простецки растягивая слова, отвечает рыжеволосая со страшной грудью. – Достаточно того, что мы должны делить его с той Мерзостью, а теперь он хочет взять и тебя.

– Убирайся, уродка! – рычит Ким, показывая клыки. – Ты здесь не нужна!

– Вам, леди, не о чем беспокоиться, – отвечаю я. – Мне неинтересно пополнять конюшню вашего хозяина. Я просто хочу его убить, вот и всё.

Четверка прыгает на меня со сцены с воплями негодования, с удлинившимися клыками и скрюченными, как клешни, пальцами. Я бросаю серебряный охотничий нож Эстеса, посылая его сквозь ребра кореянки прямо в сердце. Она падает на землю, а её конечности сжимаются, словно лапки умирающего паука. Остальные мертвые девушки замирают, уставившись на свою подругу-невесту в немом изумлении. Они одновременно поднимают головы и пристально смотрят на меня с недоумением в нечеловеческих глазах.

– Серебро, – в благоговейном страхе шепчет Фокси. – Она может касаться серебра.

– Вашу мать, и что? – рычит Джинджер. – Я все ещё собираюсь вырвать её сердце и съесть его тёпленьким!

Мертвая девушка бросается на меня, выпустив когти и визжа, как ленточная пила по металлу. Я отступаю в сторону, словно матадор, пропускающий быка, и открытым лезвием своего пружинного ножа достаю её сзади, рассекая спину. Непомерная тяжесть имплантатов становится причиной того, что верхняя часть туловища Джинджер свешивается с её нижней половины, как калитка на лопнувшей петле.

Фокси и Глория переглядываются, начинают обходить меня по кругу, расчётливо сузив глаза. Они шипят и плюются, как рассерженные пантеры, время от времени делая ложные выпады, но остерегаясь попасть в зону моей досягаемости.

Внезапно Глория прыгает мне на спину, обвивает свои ноги танцовщицы вокруг моей талии, дерёт лицо и голову острыми, как бритва, когтями. Фокси набрасывается спереди, обнажая клыки. Я поворачиваюсь в последний момент, позволяя вампирше напороться на мой нож. Мой кулак безжалостно поднимается, и я вытаскиваю лезвие из её вываливающихся внутренностей.

Глория соскакивает с моей спины и отпрыгивает обратно к границе подиума, пока её сестра-невеста падает на пол. Из многочисленных порезов и царапин на голове и плечах у меня по спине стекает кровь. Глория сгибается в искусственном свете, злобно глядя на меня сверху, как загнанная на дерево пантера.

– Это несправедливо, – рычит она. – Он был готов пожертвовать мной, чтобы сделать тебя своей, а ты его даже не хочешь!

– Разве это не типично мужской поступок? Итак, где Джек?

Глория склоняет голову набок:

– Кто?

– Твой сын. Где он?

– Он у Мерзости, – она прокусывает нижнюю губу в подчёркнутом недовольстве. – Я хотела сама его обратить, но лорд Нуар сказал «нет». Он сказал, что не имеет значения, кто это сделает, если результат окажется тот же. Это точно. Теперь мой сладкий мальчик и я снова будем вместе, и ничто не сможет разлучить нас!

– Да ну?

Я сдвигаю куртку назад, доставая из-за пояса джинсов пистолет Эстеса. Глория шипит, как испуганная кошка, и бросается бежать. Я стреляю один раз, и она падает с подиума, как разрезанный мешок с песком – серебряная пуля попадает ей в плечо.

Я запрыгиваю на подиум и останавливаюсь над существом, бывшим когда-то матерью Эстеса. Я смотрю, как она корчится и воет от боли, из её глаз выступают и стекают по накрашенным щекам кровавые слёзы.

Глория дерет правой рукой левую, неспособная остановить разложение, распространяющееся по её организму и превращающее её конечности в массу гниющих тканей. Серебро, отравившее её кровь, за считанные минуты достигнет сердца и мозга, превращая их в пузырящуюся грязь. Я поднимаю пистолет ещё раз, целясь в упор в голову покойницы. Она поворачивает ко мне лицо и обнажает клыки в бессильной ярости. Кровь и мозговая жидкость уже сочатся из её ноздрей.

– Мой хозяин убьёт тебя за это, уродка!

– Пусть попробует, – отвечаю я и спускаю курок. – Они всегда пробуют.

Ошмётки головы Глории Эстес забрызгивают мой ботинок. Я кривлюсь от отвращения и обтираю его о голень другой ноги.

– Я в тебе не ошибся. Ты хороша. Ты очень хороша.

Я смотрю в направлении голоса, но вижу лишь тьму, сгустившуюся в центре сцены.

– Покажись!

Сопровождаемая низким гортанным смехом густая тень скользит прочь, словно масло, являя высокого мужчину с лицом кофейного цвета. Безупречно скроенный английский костюм из шёлка, тяжёлые дреды, декоративная трость из цельного куска слоновой кости с округлым набалдашником, опоясанным проволокой и напоминающим цветом и формой бильярдный шар, его манера поведения – всё это часть его опасной и злой элегантности.

– Лорд Нуар.

– Это честь для меня, – говорит он с легким поклоном, приложив руку к сердцу. – И я надеюсь, что имею удовольствие говорить ни с кем иным, как с печально известной Синей Женщиной?

Я осторожно киваю, но ничего не говорю.

Нуар улыбается и опирается на трость, и на секунду я почти уверена, что он сейчас станцует чечётку.

– Наш общий друг, молодой мистер Эстес, рассказал о тебе немного, но о многом поведал его разум. Почти все его мысли о тебе, моя дорогая, и я могу понять почему. Ты действительно невероятна.

Нуар толкает останки Глории Эстес носком дорогого итальянского ботинка, и её тело разрушается внутрь себя со скоростью воздуха, выходящего из надувной игрушки.

– Какой фатальный стиль! Какое смертельное своеобразие! Ты превратила истребление своего вида в искусство!

– Она не была моего вида, – даже то, как я произношу эти слова, заставляет Нуара улыбаться, как будто он учуял запах крови в воде. Нехорошо показывать даже минутную слабость такому хищнику, как Нуар.

– Не пойми меня неправильно, я не люблю нежить! Эти глупые женщины, так умело уничтоженные, были прекрасным примером этой породы – их крошечные, узкие умы занимала лишь мелкая ревность. Их воля находилась под моим контролем, но IQ был настолько низким, что они попадали в неприятности каждый раз, лишь стоило мне отвернуться. Вот почему я позволил тебе убить этих глупых сучек. Их идиотизм привел их к неподчинению мне, а наказанием за такой проступок является окончательная смерть. Благодарю, что избавила меня от них.

– Я пришла сюда не для того, чтобы помогать тебе с твоими внутренними разборками. Где Эстес?

Нуар скривился, как будто откусил от кислой хурмы.

– Откровенно говоря, я не понимаю, почему тебя так интересует этот юный психопат. У тебя со мной больше общего, чем с этим грубияном, принимая во внимание, что мы отличаемся друг от друга так же, как каждый из нас отличается от обычных немертвых.

У меня большое пристрастие к таким видам, как ты. В былые времена аномалии были, как правило, результатом магии, но в настоящем в неестественный порядок вещей вмешивается наука. Не сомневаюсь, тебе сделали полное переливание крови после нападения?..

Нуар задал вопрос и приподнял бровь в ожидании того, что я заполню пробелы.

– Я умерла на операционном столе, но меня смогли реанимировать.

– Чудеса современной медицины! – ухмыльнулся Нуар. – И монстры – её порождение! Если бы не было вскрытий, мир заполнила бы нежить!

– Что с Эстесом? Он в порядке?

– С ним леди Мадонна.

– Это не ответ.

– Не бойся. Твой друг находится в очень… искусных руках. Но хватит об Эстесе. Я предпочёл бы обсудить, что объединяет нас с тобой. Как и ты, я не просил делать меня таким…

– Чушь собачья! – я едва удерживаюсь от плевка. – Всем известно, что стрега используют колдовство, чтобы превратиться в вампиров!

Нуар встряхнулся.

– Уверяю тебя, я не прикладывал руку к своему Обращению в те времена, когда Медея и Синяя Борода[60] были правдой. Когда я лежал при смерти, моя мать напоила меня зельем, сваренным из сердца вампира, надеясь, что это спасет меня. Но вместо этого она меня прокляла.

И пусть я не просил о таком существовании, я извлек из него лучшее, хотя и избегал Правящего Класса энкиду, которые боятся меня, потому что я стрега и игнорирую Синод, потому что никогда не подвергался ритуалу Обращения, как другие стрега. Как и ты сама, я изгой, борющийся за свою индивидуальность.

– Я не такая, как ты! – насмешливо фыркаю я. – Ты охотишься на людей, чтобы кормить свой гарем.

– Да ладно! Я считаю, ты судишь меня слишком строго! Я не отправляю своих детей в ночь, чтобы выслеживать жертв. И я не заставляю людей приходить сюда или в любой другой из моих клубов под фальшивыми предлогами. Они слетаются в эти места сами, как мотыльки на пламя. Мне не нужно затуманивать их разум, чтобы одурачить. Это моя сущность – пользоваться слабостями других. Виноват ли я, делая то, что делаю? А как насчет тебя? Разве ты не охотишься на людей?

– Только тогда, когда это необходимо, и только на тех, кто этого заслуживает.

– Ты обманываешь себя, моя дорогая, если думаешь, что между нами есть разница. Мы оба служим судьями, присяжными и палачами для тех, кому не повезло попасть в наши руки. Мы отлично подходим для совместного бизнеса – я понял это сразу, как увидел тебя на плёнке видеонаблюдения. Минуло много времени с тех пор, как я смотрел на другое существо – человека или не человека – и ощущал трепет опасности. Когда я смотрю на тебя, то чувствую прилив страха, который приходит с осознанием того, что я нахожусь в присутствии кого-то, кто способен меня уничтожить. Прошли десятилетия с момента, когда меня касалась такая сила.

Я поднимаю руки, чтобы остановить поток его слов.

– Подожди, дай угадаю: ты хочешь, чтобы я присоединилась к тебе в качестве помощника, убивала конкурирующих вампиров и взамен оставила твою семью в покое?

Нуар смеется так сильно, что мне кажется, будто его дреды сейчас оторвутся.

– Мой милый Сатана, нет! Ты ничего не поняла! Мне неинтересно твое сотрудничество, моя дорогая. Я хочу, чтобы ты охотилась на меня!

– Ты хочешь, чтобы я – что?.. – вынуждена признать, что он поймал меня. Я честно не могу поверить в то, что слышу.

– Когда живешь так долго, как я, все становится скучным и предсказуемым. Мне не грозят опасности, я погружен в комфорт повседневности. Каждую ночь я борюсь с подкрадывающейся смертью под названием Ennui[61]. Я никогда не думал, что буду тосковать по инквизиции, – говорит он со вздохом. С тех пор, как элиту искателей ведьм распустили, всё пошло под откос. Нет ничего, способного бросить мне вызов. Мне грозит стать старым и глупым, как музейные осколки Правящего Класса. Мне нужен кто-то, кто не дал бы мне расслабиться. И я решил что ты, моя милая, являешься тем самым вызовом, который мне так необходим.

– А что, если я откажусь на тебя работать?

Полуулыбка Нуара вводит меня в замешательство.

– Вот поэтому я предпринял меры, чтобы быть уверенным в том, что ты будешь более чем заинтересована гнать меня хоть до края земли.

У меня появилось холодное, тяжелое чувство в груди, как будто я только что проглотила кубик льда.

– Что ты сделал с Эстесом?..

– Как я уже сказал, он в компании леди Мадонны. Он в умелых руках – хотя, когда за дело берется леди Мадонна, от неё можно ждать чего угодно.

Я прыгаю на подиум с пружинным ножом в руке. Я хочу вырвать дреды этого ухмыляющегося ублюдка и сделать из них швабру.

– Если ты ранил его, да поможет мне…

Стрега поднимает левую руку и говорит что-то на непонятном языке, но мне не нравится, как это звучит. Затем появляется странное тянущее чувство в груди, как будто мое сердце – это воздушный шарик, и кто-то дергает его за ниточку. Ладони становятся влажными; я опускаю взгляд и вижу кровь, выступающую из пор на коже, как пот в летний день. Удивленно моргаю – мое зрение внезапно затуманивают алые, как кровь, слезы из уголков глаз. Уши тоже наполняются кровью, приглушая слух, как если бы я вдруг сунула голову в ведро с водой. Я открываю рот, испуская фонтан кровавой рвоты. Я истекаю кровью, как будто мгновенно была поражена вирусом Эбола. Слишком слабая, чтобы стоять, я падаю на колени, мои глаза закатываются.

Густой насыщенный запах огромной массы гниющих фруктов, и пустой воздух вокруг меня заполняется восковыми лицами, серыми, как обескровленное мясо, их остекленевшие глаза полны мольбы и надежды. Некоторые лица кажутся ликующими, другие болезненными, но все они мертвы. Это души тех, кому закрыт доступ в рай или ад, кто осужден скитаться по пути, что не ведёт ни к спасению, ни к проклятью, их вопли отчаяния никто не слышит, их страданий никто не видит – за исключением умирающих.

Я знаю, что если переживу атаку мага крови, мне придётся заглянуть внутрь и призвать создание, которого я боюсь больше всего на свете. Я должна освободить часть себя, над подчинением которой так усердно работала – живую тьму, которую я называю «Другая».

Я закрываю глаза, заставляя кровавые слезы течь по щекам, и сосредотачиваюсь на своей внутренней сути. Я проваливаюсь в дыру на задворках сознания, где она лежит, выжидая, как паук в центре паутины. В ослепительном сиянии не-света, в воющей тишине я слышу её дыхание и чувствую её зловонный выдох в мою душу. Удушающая, кислая вонь безумия говорит мне о том, что я больше не одна. Рядом – Другая.

Тебе нужна моя помощь. Снова, тягуче шепчет она.

– Да, – невозможно солгать существу передо мной, настолько я боюсь и ненавижу её. Другая знает меня гораздо лучше, чем мог узнать любой из моих возлюбленных.

Она поворачивается ко мне лицом, и её обнаженное тело пышет неподдельной ненавистью.

Что я с этого получу?

– Ты продолжишь существовать.

Этого мало.

Как подсказывал опыт, лучше поторговаться с этим существом, чем отвергать его. Игнорируя призывы Другой, я только вызываю её гнев, который толкает её на борьбу за контроль над нашим общим телом.

– Ты получишь убийство.

Этого тоже мало.

– Тогда два.

Договорились, говорит она, улыбаясь жуткой сообщнической улыбкой.

Я чувствую, как Другая выныривает из глубин, словно большая белая акула на плеск неосторожного пловца. И, да поможет мне Господь, мой страх тает, превращаясь в возбуждение.

Другая запрокидывает голову и смеется, празднуя свое освобождение, по-собачьи встряхивается, разбрызгивая капельки крови в разные стороны. Нуар хмурится и делает шаг назад, почувствовав произошедшие изменения. Другая раскрывает объятия, словно приветствуя давно потерянного друга, и улыбается сквозь засохшую кровь, покрывающую её лицо.

– Так ты хочешь поиграть жёстко, да?

Другая дотягивается до своего глубокого чёрного источника силы и ревёт, как целый прайд львов, сотрясая фундамент «Ножика Долли» в неистовом экстазе. Нуар, шатаясь, отходит, зажимая ладонями уши.

Другая продолжает набирать силу – пурпурно-чёрная энергия трещит вокруг её головы мерзким нимбом. Её улыбка делается все шире, пока не открывает весь её оскал. Она хватает разум Нуара, глубоко погружая невидимые когти в сознание стреги.

Нуар воет, как раненное животное, роняя трость, когда падает на колени, из его ноздрей сочится кровь. Даже сейчас, когда он корчится от боли, его лицо озаряет восторженный взгляд.

– Ты подходишь даже больше, чем я осмеливался мечтать! – задыхается он, вытирая кровь с верхней губы. – Это будет очень весело!

Маг крови взмахивает правой рукой, и между Другой и её добычей падает теневой занавес. Поток тьмы хлещет через комнату, оставляя после себя лишь опустевшую сцену. Другая рычит в бессильной ярости и хватает убегающую тень, но её когти пронзают лишь воздух. Смех Нуара звучит нигде и везде одновременно, вызывающим эхом рассыпаясь в пустом клубе.

– Поймай меня, если смо-о-ожешь! Да, кстати, я кое-что оставил для тебя в подвале!

Глава 15

Дверь, ведущая в подвал, находилась за барной стойкой. Стоя на пороге и всматриваясь в сумрак у подножия лестницы, она заметила торчащие из-за штабеля картонных коробок ноги в ботинках, туго связанные бельевой верёвкой. Этого зрелища было достаточно для того, чтобы заставить Соню снова взять управление на себя.

– Джек! – закричала она, стараясь сдержать панические нотки в голосе.

Раздался низкий, гортанный стон, сопровождаемый характерным звуком, как будто младенец жадно сосет пустышку. Связанные ноги дёргались и тряслись, как копыта телёнка на скотобойне. Соня перепрыгнула через лестничные перила, с одного удара ноги заставив разлететься временную ширму из коробок.

Эстес лежал на спине с закатившимися глазами, неспособный защититься от отвратительной насмешки, кормившейся на его обнажённом горле. Верёвка пуповины тянулась как моток слизистой пряжи от свекольно-розового тельца ребёнка-вампира, соединяя его с распростёртым телом леди Мадонны, которая лежала с широко раздвинутыми ногами и стонала в грязной пародии на оргазм.

Застыв от ужаса, Соня наблюдала, как сгусток украденной крови, пульсируя, медленно прокладывает свой путь по трубке пуповины и исчезает между бёдер леди Мадонны.

Потревоженный внезапным вторжением, зародыш поднял большую голову и зашипел на Соню, как дикий котёнок, защищающий блюдце с молоком. Его личико было полупрозрачным и розовым, словно маска из свиных кишок, налитых кровью. К Сониному горлу весенним паводком подступила тошнота.

Какая мерзость! Визгливый голос Другой взорвался внутри Сониной головы гораздо большим отвращением и ужасом, чем её собственные. Немедленно дай мне уничтожить это!

Гнев Другой разгорался внутри Сони как лихорадка, вылизывая внутренность черепа своими огненными языками. Ненависть, всколыхнувшаяся в Другой при приближении ребёнка, была основополагающей и инстинктивной для энкиду, как страх людей перед змеями. Она не смогла бы подавить свою смертоносную ярость, даже если бы захотела – а сражаться с Другой, когда это существо чувствовало угрозу, было столь же бесполезно, сколь и рискованно.

Леди Мадонна попыталась принять сидячее положение, шатаясь, как наркоманка.

– Что… что ты собираешься делать? – невнятно прохрипела она.

Другая поставила ботинок на узкий шнур плоти, соединяющий леди Мадонну с её ребёнком-паразитом. Зародыш сердито заверещал и зашлёпал, как пойманная на острогу лягушка, беспомощно царапая воздух, когда нападавшая перерезала эту линию жизни своим пружинным ножом. Свежая кровь – украденная жизненная энергия Эстеса – потоком хлынула из обрезанной пуповины.

Крики зародыша стали оглушительными, когда его кожа превратилась в красное желе, а глаза выскочили из глазниц мягкими тёплыми шариками. Ослеплённый, истекающий тающей плотью, как свеча – воском, он пополз обратно к своей хозяйке-матери, мяукая, словно потерявшийся котёнок.

Леди Мадонна, однако, была не в состоянии защитить даже себя, не говоря уже о своём кошмарном дитя. Она извивалась на земле, как раненная змея, будучи так долго загнана в угол симбиозом со своим немёртвым потомством, которое опустошало её тело, словно стая голодных пираний. Её груди, раздутые от огромного количества молока, превратились в два пустых бурдюка, тогда как живот сжался, как воздушный шарик, из которого выпустили весь воздух.

– Мой малыш! – завопила леди Мадонна, и из её состарившихся дёсен выпало несколько зубов. – Ты убила моего малыша!

Она рванулась к Другой, и её артритные, покрытые пигментными пятнами руки скрючились в попытке схватить. Ошеломлённая Другая с презрением отшвырнула от себя старую каргу.

– Это никогда не было ребёнком. Это было мерзостью.

– Он единственное, что у меня было! Взгляни теперь на меня! – она вцепилась в прядь спутанных седых волос, сильно сморщенная пустая кожа свисала с её плеч свободными лоскутами. – Ты всё разрушила – ты, проклятая дефективная сука!

– Нет ничего печальнее, чем осиротевший ренфилд, – поцокала языком Другая. – Тебе лучше присоединиться к своему хозяину.

Положив одну руку на плечо леди Мадонны, будто в попытке утешить, Другая вонзила лезвие ножа в её иссохшую грудь. Леди Мадонна вцепилась в кулак Другой, пытаясь отодрать её пальцы от рукояти ножа. Другая рванула лезвие, и леди Мадонна завалилась назад, бесхребетной массой рухнув на пол.

– Это твоё второе убийство, – хрипло прошептала Соня, потребовав обратно контроль над их общим телом. – Теперь уходи.

Ты прекрасно понимаешь, как впрочем и я, что я не могу уйти навсегда. Я лишь могу вернуться туда, откуда пришла, возразила Другая, злобно усмехаясь. И у меня нет никаких сомнений, что ты призовёшь меня снова. Я нужна тебе, сестрёнка. Ты нуждаешься во мне больше, чем когда-либо будешь нуждаться в ком-то ещё. Закончив на этом, Другая завернулась в свою злобу, словно летучая мышь – в крылья, и упала в дыру, которая находилась где-то в задней части мозга Сони.

Облегчение, которое испытала Соня с уходом Другой, было недолгим. Она опустилась на колени рядом с Эстесом. До сих пор она не позволяла себе хорошо рассмотреть его, и теперь ей не понравилось то, что она увидела. Цвет его лица не предвещал ничего хорошего, и он был слишком тихий, пока она снимала верёвки с его рук и ног. Когда Соня надавила пальцами на синяк, окружавший точечные колотые ранки на его шее, из них выделилась полупрозрачная желтоватая жидкость, напоминающая яд змеи.

Она взяла его руку в свои, но та была вялой, как пустая перчатка. Как если бы он схлопнулся внутрь себя, словно соломенное пугало, выброшенное под дождь. Его уже побледневшая кожа стала полупрозрачной, словно опал, делая похожими на клубки змей венки на его лице и руках. Тяжёлый, холодный ком свернулся в её желудке, как будто она проглотила свинцовый груз.

– Джек! Очнись!

После долгой паузы его веки дрогнули и приподнялись, открывая сверкающие, словно призрачные озёра глаза.

– Соня… – произнёс он еле слышно и отстранённо, словно был под действием морфия. Он был невероятно слаб, как если бы его разобрали на части, а потом худо-бедно собрали снова. – Оно… оно было таким маленьким… Оно кормилось… часами…

Сонины лёгкие были переполнены ужасом, густым и холодным, как слякоть, но она заставила себя улыбнуться.

– Мне жаль, что ушло так много времени, чтобы добраться до тебя. Теперь ты в безопасности. Я убила это.

– Моя мать?..

– Я позаботилась о ней.

– Благодарю… тебя, – его глаза беспокойно метались, как обезьянки, запертые в клетке. – Нуар? Он?..

– Он мёртв, – поспешно ответила она.

Эстес хмуро посмотрел на неё, как судья на подозрительного свидетеля. Чувство стыда сдавило Соне горло так сильно, что она отвернулась.

– Ты… лжёшь.

Она кивнула, не в силах выдержать его взгляд.

– Он использовал свою магию, чтобы сбежать. Забрал с собой своего чёртового огра. Ёбанный кровавый колдун.

– Это не… твоя вина… – проскрежетал он своим ломким, как крыло бабочки, голосом. – Я единственный… кто виноват…

– Сраная чушь, Джек.

– Я подвёл… своего отца… и себя… Соня… пожалуйста… Я хочу попросить тебя… сделать… одну вещь…

Соня видела, что его время на исходе и не хотела здесь оставаться.

– Нет. Это не должно произойти сейчас, Джек.

– Ты… снова… лжёшь мне… Я чувствую… как меня покидает жизнь… для меня всё кончено…

– С тобой всё будет в порядке.

– Нет… нет, не будет… Ты знаешь, что делать… Не дай мне… стать одним из них…

Соня заглянула в его глаза и почувствовала присутствие смерти, невидимой, но реальной, как кислород в воздухе между ними.

– Мне кажется, я люблю тебя, Джек, – слова вырвались с удивительной лёгкостью.

Скривившиеся губы Эстеса напоминали скорее гримасу, чем улыбку.

– Думаю… я тоже тебя люблю…

Он прерывисто вздохнул, словно на его грудь свалился огромный камень, его спина выгнулась, как лук Одиссея. Он вяло царапал своё горло, выпучив глаза из орбит. Всё закончилось так же быстро, как началось, и он упал в её объятия, безжизненный, как сброшенный костюм. Его голова склонилась набок, когда искра жизни в глазах постепенно угасла, напомнив картинку в старом телевизоре.

Соня нежно укачивала труп Эстеса, перебирая волосы на мертвенно-бледном лбу. Быть нежной с мёртвыми было намного проще, чем с живыми – это так несправедливо. Она прижимала его к себе, пока последнее тепло не покинуло его тело, оставив холодным, как глина, в её объятиях. Она не хотела делать то, что, как она знала, должно быть сделано, но у неё не нашлось ни одного возражения. Она обещала ему, что он не воскреснет, как один из немёртвых, истреблению которых он посвятил свою жизнь. Это будет, в значительной степени, непростая задача.

Она уложила его тело на полу так, что он вытянулся в полный рост, сложила руки на груди и приставила лезвие своего пружинного ножа к его горлу. Потом покачала головой и убрала лезвие обратно в узорчатую рукоятку. Лучше, если она использует для этой цели что-то более подходящее.

Когда она потянулась к внутреннему карману своей кожаной куртки, чтобы вытащить охотничий нож Эстеса, её пальцы коснулись холодного стекла. Она вытащила заговорённый флакон и вгляделась в светлые блики, танцующие в самом сердце его синевы. Возможно – только возможно – это был ещё не конец.

Часть III

Это было давным-давно.

Как мог я тебя потерять,

Если любил тебя?

-Давным-давно-

Джордж Харрисон

Глава 16

ВиВи сидела на крыльце парадного входа в кресле-качалке, держа на коленях корзину с шитьём, и спокойно штопала носки Левона. По её мнению, то, что человек мёртв, не значило, что он должен ходить в дырявых носках. Она прервалась, чтобы дать глазам отдохнуть от работы, и оглядела тенистый балдахин из дубов, растущих на подъездной аллее Моджо-Хауса.

По парадному газону размером с небольшой луг неуклюже передвигался с газонокосилкой Левон, равнодушный к рассвету, залившему небосклон. Несмотря на то, что утренний воздух был насыщен запахом свежескошенной травы, ВиВи чувствовала беду, навеянную ветром с реки. А по её опыту, речные ветры редко ошибались.

Знамение подтвердилось, когда на подъездной дороге внезапно показалась незнакомая машина, взметнув следом за собой облако белой пыли. ВиВи отложила корзину и встала. Левон бросил газонокосилку и кинулся к дому с удивительной скоростью, учитывая его состояние. Через некоторое время машина затормозила на развороте, и ВиВи узнала водителя.

– Соня! – воскликнула жрица вуду, поспешно сходя с крыльца. – Какого дьявола ты здесь делаешь?

Истребительница вампиров вылезла из-за руля автомобиля. Под открытым солнцем она выглядела бледной и уязвимой, как личинка.

– Это срочно, ВиВи, – сказала она, морщась под режущим её глаза солнцем.

Молодая женщина нахмурилась, заглянув в салон машины.

– А где же милый мистер Эстес, который был с тобой?

– Он до сих пор со мной, – ответила Соня, распахивая багажник. Джек Эстес лежал, свернувшись калачиком в багажном отсеке прокатного авто, словно в пасти дружелюбного зверя, он был завёрнут в импровизированный саван из бархатного занавеса и обложен двенадцатью пятифунтовыми мешками с дробленым льдом.

ВиВи коснулась рукой холодной брови Эстеса и резко отстранилась, встряхнув головой.

– Моё сердце скорбит о тебе, – печально произнесла она. – Но зачем ты привезла его ко мне, женщина?

– Потому что ты единственная, кто может спасти его.

– Спасти его? Он мертвее обгоревшей спички!

– Ненадолго, – мрачно ответила Соня, поворачивая голову мертвеца так, чтобы были видны следы укусов на горле.

– Да защитят нас лоа, – прошептала ВиВи, перекрестившись. – Он заражён, подруга – ты что, сошла с ума?

– Может быть. А может быть, и нет. Но я уверена, что ты единственная, кто в силах помочь мне. Кстати, не могли бы мы продолжить разговор внутри? От солнечного света у меня убийственная мигрень, да и Эстеса нужно хранить где-то, где он не испортится.

ВиВи понимающе кивнула.

– Я велю Левону отнести его в подвал. Уверена, он не будет возражать против компании.

Зомби наклонился к багажнику, на мгновение завис над ним, изучая Эстеса непроницаемыми серовато-белыми глазами, потом взвалил труп на плечи, как пожарный.

Пять минут спустя ВиВи сидела за своим кухонным столом, медленно помешивая ложечкой кофе с цикорием, и слушала рассказ своей гостьи. Сейчас, избавившись от действия солнечных лучей, Соня выглядела не такой осунувшейся и заметно оживилась.

– Выслушай меня до конца, ВиВи. Я знаю, то, что я собираюсь сказать, прозвучит безумно, но уверена, это может сработать. Эстес умер от укуса вампира двенадцать часов назад – плюс-минус час. Что даёт мне около шестидесяти часов, чтобы избавиться от вампирской заразы прежде, чем он воскреснет. Стоит ему пробудиться одним из немёртвых – и он будет потерян навсегда.

– Если по существу… Ты хочешь изгнать из него вампира? Но каким образом это его спасёт? Он всё равно будет мёртв.

– Также, как Левон.

Глаза ВиВи расширились от ужаса.

– Милосердный дух, женщина! Ты хочешь, чтобы я вернула его из мёртвых? Это действует только для тех, кто при жизни никогда не был наказан за свои преступления! Левон был насильником и убийцей, который охотился на детей. То, что ты предлагаешь – наказание для самых худших твоих врагов – не для любимых людей!

– Но Левон стал таким только потому, что у него нет души.

– Всё верно, – откликнулась ВиВи, задумчиво кивнув. – Не то чтобы она у него была при жизни, откровенно говоря.

– Но что если ты вернёшь жизнь в мёртвое тело – и под рукой есть душа, чтобы заполнить его?

ВиВи нахмурилась. Она прекрасно поняла, что задумала её подруга, но не была уверена в том, что согласна с ней.

– Я не уверена на сто процентов, но предположу, что такое существо должно быть живым, однако лишённым физических или духовных воспоминаний о том, кем он когда-то был – в отличие от тех, кто перерождается в телах младенцев.

– Это то, что я надеялась от тебя услышать, – сказала Соня, улыбнувшись с облегчением.

– Но ты забыла об одной вещи, милая. У меня нет запасной души под рукой.

– Всё в порядке, – возразила Соня, потянувшись к карману жакета. – Я позаботилась об этом. – Она поставила между ними синюю бутылочку. – Откуда ты знала, что Джадд был в коллекции Мальфеиса?

ВиВи опустила голову так, чтобы её глаза оказались на уровне столешницы, и вгляделась в светящееся содержимое.

– Я надеялась, что ты предпочтёшь решить проблему на свой лад и заставишь Мальфеиса откашляться.

– Мне пришлось побороться с ним, и он капитулировал более или менее достойно. Ближайшие год-два я буду нежеланным гостем в «Монастыре», но рано или поздно он остынет. У демонов есть одно хорошее качество: они очень практичны, когда дело касается бизнеса. Я слишком выгодный для него клиент, чтобы предать меня анафеме навсегда, – она устало покачала головой, горько улыбнувшись. – Я винила себя в том, что случилось с Джаддом много лет назад. Не столько за его убийство, о котором я до сих пор не сожалею… но за вред, который я причинила его душе. Когда я виделась с ним в последний раз, лишь взглянув в его глаза, поняла, что она угасла. В том, что Другая развратила его, превратив в очередного ренфилда, я винила только себя. Я не знала, что он заключил сделку с Мальфеисом. Он проклял себя ради меня, а я, будучи в неведении, убила его. Я в долгу перед Джаддом и должна исправить свою ошибку. Итак, что ты об этом думаешь? Ты сможешь с этим справиться?

– Почему бы и нет. В том случае, если мы сможем найти способ избавить хозяина-носителя от энкиду, пока последний не завладел им. Плюс, проблема разложения. Если процесс зашёл слишком далеко, то он будет не в лучшем состоянии, чем Левон, – ВиВи встала из-за стола, нахмурив брови, словно физик, разгадывающий загадку квантовой механики. – Мне нужно посмотреть, что говорится об экзорцизме вампиров в дедушкиных книгах.

Соня последовала за ВиВи в кабинет Возлюбленного Папы, который располагался на первом этаже дома. Комната была маленькая, и книжные шкафы от пола до потолка вдоль стен в стиле адвокатской конторы делали её даже уютнее. Рождённый в бедности и безграмотности на Карибах Возлюбленный Папа тяжело трудился, чтобы получить образование и попасть в Америку. В первую очередь он выучился читать и писать на английском, потом поступил в школу для изучения французского, немецкого, греческого языков и латыни. За многие годы он собрал внушительную коллекцию редких и необычных книг по оккультизму. Сцепив руки за спиной, Соня изучала выставленные корешки томов. Несомненно, дамское общество Паркового квартала[62], о чьих газонах когда-то заботился Возлюбленный Папа, были бы шокированы, если бы узнали, что кривоногий карлик в потрёпанной соломенной шляпе и помятом пикапе владеет такими изданиями, как Aegrisomnia[63], «Книга Абсента» Лежандра[64], «Серые незнакомцы» фон Валькенберга и Иль Госпел делла Карпа, которые были освещёны еретическим Братством Святого Диониса в Средние Века, и возможно, даже ужаснулись, узнав, что он мог их прочитать в оригинале.

ВиВи запустила руку в карман передника и выудила большое металлическое кольцо, ощетинившееся ключами. Она отперла один из застеклённых книжных шкафов и вытащила несколько огромных, переплетённых в кожу томов.

– Это займёт некоторое время, – предупредила она, перетащив книги на старый письменный стол. – Я не так сильна в мёртвых языках, как Возлюбленный Папа, поэтому вынуждена полагаться на эти заметки. Почему бы тебе пока не отдохнуть? – Она кивнула на старый кожаный диван, стоявший у единственной не занятой книжными шкафами стены. – В любом случае, у меня не будет ответа до наступления сумерек.

Соня кивнула и устало растянулась на диване. Через мгновение она закрыла глаза, её кровяное давление упало, как камень, брошенный в колодец, а тело обмякло. Когда она вновь подняла веки, то обнаружила прыгающие по стенам тени и комнату, освещённую мерцающим светом керосиновой лампы. ВиВи по-прежнему сидела за письменным столом, склонившись над книгами своего деда, как студентка-зубрила в середине семестра.

– Что ты выяснила? – зевнув, спросила Соня, продолжив разговор на том месте, на котором он прервался ранее.

ВиВи обернулась к своей гостье, массируя переносицу большим и указательным пальцами.

– У меня есть хорошая новость и плохая. С которой начать?

– Какова хорошая новость?

– Я нашла множество способов изгнания вампира.

– А плохая?

– Большинство текстов предполагает, что хозяин энкиду мёртв и таковым и останется. Все экзорцистские ритуалы вызывают либо полное, либо частичное разрушение тела хозяина, начиная от традиционной кремации и обезглавливания до нашпиговки тела морской солью и вбивания гвоздей в макушку черепа. Однако есть способ изгнания вампира, который не требует уничтожения тела хозяина, но он настолько своеобразный, что я не рассматриваю его как вероятный…

– И это?..

– Изгнание должен провести серафим. Согласно Евангелию от Козла, они имеют способность прогонять высших и низших демонов, включая энкиду. И всё было бы просто великолепно, если бы мы знали, где найти серафима, а затем – как привлечь к нам его внимание после того, как найдём.

– Возможно, это не такая уж безумная затея, как ты считаешь. У меня есть замечательная мысль, где достать одного.

ВиВи посмотрела на Соню так, словно у последней выросла вторая голова.

– Детка, ты серьёзно?

– Я серьёзна, как раковая опухоль.

Я спешу через Французский квартал, решительная, как Орфей. Я не позволяю себе отвлекаться на шумных туристов, сжимающих харрикейновские бокалы[65] и пасущихся на узких улочках. Я также игнорирую различных многочисленных демонов, варгров и им подобных, снующих среди гуляк. У меня нет времени на такие мелочи. Я в поиске одного – и только одного – вида Притворщиков этим вечером.

Я стою и вглядываюсь в участок пустого тротуара, где в последний раз видела серафима Фидо. Я борюсь с паникой, нарастающей горькой волной в районе живота. Однако если не удастся найти Фидо, то в окрестностях должны быть и другие серафимы. Они постоянно стягиваются к горячим точкам наподобие Нового Орлеана, где собираются демоны и прочие опасные виды Притворщиков.

Я откидываю назад голову и открываю двери восприятия, позволяя влиться тысяче голосов, похожих на перебивающие друг друга радиосигналы. Я просеиваю их в своей голове, как старатель-золотодобытчик, в поисках определённого образа мыслей. Один за другим я отфильтровываю их, пока не остаётся только гудящий напев, напоминающий хор буддийских монахов на молитве. Это зов серафима.

Я пересекаю Джексон-сквер[66] и Декатур-стрит, скольжу между столиками Кафе Дю Монд под открытым небом, где запахи кофе, выпечки и сахарной пудры густо наполняют вечерний воздух. Уличный лицедей, одетый, как средневековый шут, жонглирует горящими дубинками возле подхода к земляной плотине, которая отгораживает Французский квартал от реки Миссисипи. Проводящие свой медовый месяц молодожёны, влюблённые подростки и грустные алкаши бродят по Променаду Муна[67] над плотиной, потерянные в своих замкнутых мирках и не замечающие моего присутствия. Я торопливо иду через Вулденберг-парк с его старательно оберегаемыми магнолиями и индийской сиренью[68] по направлению к Аквариуму Американских континентов. Я миную отель «Спаниш Плаза» в конце Канал-стрит, где неизменно стоят на якоре несколько ослепительных плавучих казино, даже не потрудившись бросить взгляд на их сверкающие фасады. Я нахожу серафима под Большим Нью-Орлеанским Мостом вдали от огней и суеты туристического района, окружённого грудой старых покрышек, битого стекла и мусора, выброшенного из автомобилей, проносящихся на огромной скорости по мосту. Шум транспорта над головой, такой же постоянный, как и река, шлёпающая по кускам бетона, наваленным вдоль берега наподобие волнореза.

Серафим сидит на корточках, неподвижный, словно кипарис, коленями к крошечному костерку, одетый в засаленную парусиновую куртку и грязные штаны, подвязанные длинной бечёвкой. Его волосы растрёпаны и спутаны, как шерсть бизона, и полны веточек, остатков пищи и другого мусора, от него воняет мочой и немытым телом. Единственный намёк на то, что сидящее передо мной существо не то, кем кажется – это кожа, светящаяся в тусклом свете как гнилая древесина. Я осторожно продвигаюсь вперёд. Этот серафим мне незнаком, и я не знаю, как он отнесётся к моему появлению. Но я должна бороться, несмотря на свои тревоги. Другой не нравится, когда рядом находятся серафимы независимо от того, насколько жалкими они выглядят. Этот конкретный вид волнует Другую так же сильно, как и фричный ребёнок леди Мадонны, но кажется, в этот раз она больше настроена бежать, чем биться. Это всё, что я могу сделать, чтобы не развернуться на пятках и не припустить обратно в темноту. Я замираю, чтобы глубоко вдохнуть, и успокаиваю себя так сильно, как только могу. И решительно пресекаю попытки Другой разрушить это, как она раньше разрушила многое другое.

Как только я приближаюсь, пламя костра вздымается, словно кобра, готовая броситься. Не смотря на то, что моё приближение тихое, как тень, а серафим сидит ко мне спиной, он встаёт и поворачивается, чтобы посмотреть своими сверкающими, как бронзовые зеркала глазами прямо на меня. Обрамлённый мерцающим светом он кажется даже более внушительным, словно могучее некогда дерево, иссушенное болезнью.

– Я не хочу причинить тебе вреда, – говорю я, подняв руки ладонями вверх. И не замечаю в нём никаких признаков страха. В конце концов, разве я могу представлять какую-то угрозу для такого, как он? – Я пришла просить об одолжении…

Золотистое свечение в глазах отщепенца вспыхнуло и угасло – он потерял ко мне интерес. Серафимы печально известны тем, как тяжело привлечь их внимание при личной встрече. Их планы непостижимы даже для таких, как я, которой позволено мельком заглядывать в их тайны.

– Мне нужна твоя помощь…

Взгляд серафима возвращается к огню, и он поворачивается ко мне спиной. Паника понимается подобно крови в горле. Если я не заставлю его обратить на себя внимание, то я в заднице, Эстес в заднице, Джадд в заднице – короче, мы все окажемся в заднице.

Я подхожу ближе к серафиму, но он не оборачивается, чтобы посмотреть на меня и не выказывает ни малейшего признака, что замечает моё присутствие. Просто сидит перед разведённым из мусора костром, замкнувшись в себе, безмолвный, как сердце мертвеца.

Разговаривать с ним так же бесполезно, как резать воду мечом.

Я кладу руку на плечо серафима, и жар обжигает мои пальцы, поднимаясь по предплечью, словно под его кожей бушует невидимое пламя. И хотя ощущение такое, словно я прикоснулась к горячей плите, хватку я не ослабляю. Я тяну его за плечо, вновь поворачивая к себе лицом. Рука словно окунается в чан с кипящей водой. Серафим остаётся нем, как черепаха, уставившись расфокусированным взглядом в пространство.

– Посмотри на меня, чёрт тебя побери! – шиплю я сквозь зубы. Продолжаю трясти серафима в надежде получить какой-то отклик, но он остаётся бесстрастным, как стакан молока.

Жар, исходящий от существа, так силён, что я чувствую себя карамельной конфеткой, плавящейся на летнем тротуаре. Моя боль быстро уступает место злости. Я ощущаю, как гнев вскипает в моей голове, как жидкая нефть, прокладывающая свой путь на поверхность. Рождённый яростью демон вирусом распространяется во мне, вызывая голое, как кость, бешенство. Я чувствую себя так, словно стою на крошащемся выступе над обдуваемой ветрами пропастью. В любую секунду я потеряю контроль, и появится Другая. Но я знаю, что дай ей волю, Другая будет спасаться бегством так далеко и быстро, как только сможет, словно обезьяна, улепётывающая от объятий питона.

Я играю с взрывчаткой, но сейчас мне необходимо резко впасть в состояние аффекта. Мной завладевает тёмное чувство, поскольку я бы никогда не отважилась на подобное, будучи в своём уме – я толкаю серафима назад, прямо в костёр. Искры взлетают вверх подобно облаку горящих пчёл. Волосы и куртка серафима вспыхивают с сухим потрескиванием, но даже тогда он не открывает рта и не кричит. Он медленно восстанавливает равновесие, в то время как его кожа горит и пузырится, а куски плавящейся плоти стекают по его телу, как жир со свечи. Когда он поворачивается ко мне лицом, его голова раскалывается, словно панцирь цикады, освобождая искрящийся холодный свет, который горит как огонь в снежную бурю. Что-то подсказывает, что мне всё-таки удалось завладеть его вниманием.

Серафим раскрывает свою сущность – его человеческая маска разрушена. Хотя я испугана настолько, что мой желудок переполнен статическим электричеством, я не могу отвести глаз. Он немного выше обычного человека и внешне похож на гуманоида, но с прозрачной, как у медицинского анатомического макета кожей. Вместо костей, крови и внутренних органов под ней светящиеся артерии, сверкающие вены и органы, которые мерцают, как ослепительные драгоценные камни.

Больно смотреть на эту грозную красоту, даже со всей моей защитой. Кровавые слёзы скапливаются в уголках моих глаз, но я не могу отвести их, даже несмотря на крики ужаса Другой. Безумное желание сбежать от того, что стоит передо мной, олицетворяет не просто страх, а глубокий первобытный инстинкт, с которым рождаются все животные и даже монстры. Хотя он не поднимает на меня руку, часть меня определяет серафима как угрозу для моего существования – примерно как кугуар для антилопы. К счастью, серафим возвращается в смертный облик, гася агонию от своей красоты так же легко, как закрытое окно заслоняет солнечный свет. Он смотрит на меня через облик неряшливого бомжа своими сияющими как опалы глазами, которые чуть раньше горели огнём.

– Ты поможешь мне? – шепчу я ломким, как бумажный цветок голосом.

Словно в ответ, серафим переводит взгляд на опоры моста, протянувшиеся над нашими головами. Я следую за его взглядом и чувствую, как дыхание замерзает в моей груди.

На узких балках и бетонных опорах мостов-близнецов сидит около дюжины серафимов, напоминая стаю потрёпанных горгулий с пылающими в потёмках глазами.

Я должна была догадаться. Где находится один, там есть и другие. Или они заскочили на огонёк, получив повестку от своего собрата, когда на него напали? Откровенно говоря, я не знаю, способны ли они существовать индивидуально друг от друга. Может, они как пчёлы и осы являются частью общего сознания улья. Я прочищаю горло и развожу руки, чтобы показать, что не скрываю оружие. Серафимы изучают меня немигающими глазами, как парламент сов, собравшийся судить преступную мышь.

– Я стою перед вами безоружная. Я пришла просить о помощи, не нападать. Я лишь прошу, чтобы вы выслушали меня.

Серафимы сгруппировались наверху, перемигиваясь, только для того, чтобы показаться мне, образовав неровный полукруг со мной в центре. Этого почти достаточно для того, чтобы заставить меня бежать, поджав хвост, во имя всего, что я значу, сохранить те знания, которые я получила от одного из этих существ. От Фидо. Ну, или от того, кого я знаю, как Фидо. Серафим склоняет голову и касается грязным пальцем своего рта, потом показывает на меня.

Я хмурюсь и отрицательно качаю головой.

– Я буду говорить с тобой с помощью слов, а не разума, ибо боюсь впускать тебя в свою голову, мой старый друг. Я не претендую на то, чтобы понять, кем ты стал, но я знаю, что когда-то ты был таким же, как я – возможно, даже хуже. В своё время все вы были бандитами, убийцами, монстрами… энкиду. Вы кормились кровью невинных и пировали во тьме сердца рода человеческого. Я не знаю, почему вы здесь, на земле, или что планируете делать с людьми. Но я доподлинно знаю, что вы можете изгонять демонов, потому что сущность внутри меня боится одного вашего присутствия. Вот почему я искала вас. Есть человек по имени Джек Эстес… и его убил вампир, а через несколько часов он воскреснет как один из немёртвых. Я пообещала, что такого с ним не случится никогда.

Я получаю ментальный образ – короткий, но яркий – как лезвие резко отсекает голову Эстеса, посылая её в полёт. Я закрываю глаза и нахмуриваюсь, пытаясь прогнать от себя это видение.

– Нет! Я не хочу разрушать его тело! У меня есть средство, которое вернёт его к жизни, но сначала я должна избавиться от семени вампира.

Перед моим мысленным взором вспыхивает другой образ – опять Эстес, обнажённый и с пустыми глазами, сидит на корточках, перемазанный фекалиями и кровью, и жадно пережёвывает оторванную руку. Видение настолько отчётливое и детальное, что я чувствую вонь человеческих отходов, перемешанных с вывалившимися внутренностями. Это как если бы я заглянула в реальное будущее, вместо того чтобы увидеть одну из вероятностей того, что может произойти. Омерзительное видение сотрясает всю меня, но я не позволяю этому поколебать свою решимость.

– Я знаю, к чему может привести воскрешение трупа. Это не то, что я предлагаю сделать. У меня есть душа, которая ожидает обретения тела. Вы сами знаете, о чём я говорю. Вы помогли мне забрать её.

Собравшиеся серафимы, все как один, поворачивают свои головы к Фидо – он кивает – потом вновь устремляют немигающие взгляды на меня. Они просто смотрят на меня, бесстрастные, как камни. Их невыразительные лица вызывают досаду.

– Вы думаете, что вы такие возвышенные и могучие? Гораздо более развитые по сравнению со мной? Вы не изменились с тех пор, как были энкиду! – рычу я, разочаровано сплёвывая на землю.

Словно в ответ на моё требование, собравшиеся серафимы всколыхнулись, как дёргающиеся кадры на гаснущем экране телевизора, один за другим возвращаясь туда, откуда прибыли. Моё горло сдавливает поражение – горькое, как желчь, и густое, как кровь.

– Проклятье, вы, бляди, должны мне! – кричу я, хватая куски бетона, разбросанные у моих ног, и швыряя их в исчезающих серафимов. – Правильно! Бегите! Всё, что вы, сукины дети, можете – это быть загадочными и сваливать, когда действительно нужны!

Бетонный осколок размером с кулак пролетает прямо сквозь грудь Фидо и с плеском падает в реку. Вот результат, что я получаю, рассчитывая на других и стараясь поступать правильно. Вы, должно быть, думаете, что за столько времени я могла бы уже выучить, что лучше не полагаться ни на кого, кроме себя. Всякий раз, когда я рассчитывала на чью-либо помощь или нуждалась в ком-то, всегда оказывалась разочарованной. Монстр или человек, итог всегда один – другим доверять нельзя, всё то же дерьмо.

Я хватаю кусок волнореза размером с машинный блок, поднимаю над головой и обнаруживаю, что я под мостом не в одиночестве, а в компании Отца Вод. С горестным воплем, таким же сильным, как ярость, я швыряю свой последний снаряд в реку, посылая вверх столб воды – огромный, как у кита.

Шатаясь как пьяная, я опускаюсь на колени прямо на грязный берег реки. Я не могу заставить себя посмотреть на небо, вместо этого вглядываюсь в отражение луны, плавающее на поверхности тёмных вод Миссисипи, слепое и холодное, как глаза утонувшего моряка.

Глава 17

ВиВи подняла взгляд от кастрюли с гумбо[69], медленно кипевшей на плите, когда в кухонном окне мелькнул свет фар. Вздохнув, она выключила газ и вытерла руки о передник, повязанный вокруг талии. По хлопку двери машины она могла бы сказать, что бы ни случилось в Новом Орлеане, хорошего было мало.

– Они не смогут помочь, – сказала она просто, когда Соня вошла. Она резко кивнула, ничего не сказав. ВиВи подошла и взяла руки подруги в свои.

– Дорогая, ты должна понять, что иногда случается то, что превосходит твои возможности помочь. И это один из таких моментов. Ты должна отпустить, иначе не доставишь себе ничего, кроме боли.

Соня сделала глубокий вдох, стараясь успокоиться, затем выдохнула.

– Ты права. Я больше не могу это откладывать. Где он?

– По-прежнему в подвале. Я поручила Левону отгонять от него мух.

– Тогда давай с этим покончим.

Когда ВиВи открыла подвальную дверь, оттуда как из пещёры в качестве приветствия поднялся тяжелый влажный запах земли. Она повернула старомодный выключатель сразу за дверью, и в конце лестницы ожила одинокая лампочка, осветив земляной пол и кирпичные стены, рябые от лишаев и плесени.

– Надеюсь, тебе не помешает включенный свет? – спросила ВиВи, пока они спускались по крутой деревянной лестнице. – Я понимаю, что ты отлично видишь в темноте, а Левон… полагаю с того времени, когда ему было дело до того, день сейчас или ночь, прошло много времени. Боюсь, моё зрение и близко не столь острое.

Тело Эстеса, до сих пор завернутое в бархатный занавес со сцены стриптиз-клуба, лежало поверх старого стола для пикников в самой холодной части подвала. Над телом, зажав в руке мухобойку, словно причудливое огородное пугало, стоял Левон, уставившись в никуда.

– Достаточно, Левон, – сказала ВиВи, махнув зомби отойти в сторону. Мухобойка выпала из мертвых пальцев Левона, когда он шагнул назад, дожидаясь следующей команды.

Соня долго смотрела на лицо Эстеса, прежде чем откинуть импровизированный саван. Тело было совершенно обнаженным. Соня взглянула на ВиВи и кивнула. Жрица вуду достала из кармана своего фартука белый платок и повязала вокруг головы, со вздохом начиная петь молитву для мертвого. Соня сунула руку в куртку и достала серебряный нож Боуи Эстеса. Обычно, чтобы отделить голову человека от туловища, требуется ножовка, но сверхъестественная сила Сони и острое лезвие позволяли сделать это за два или три удара. Джек Эстес ушёл. Всё, чем он был, и чем мог бы стать, исчезло с его последним вздохом. То, что распласталось перед ней на столе, было не более чем оболочкой, мертвым, бесчувственным телом, оскверненным меткой энкиду. Уничтожив этот сосуд, она предотвратит появление ещё одного немёртвого, разгуливающего по земле и сохраняющего свою жизнь несчётным количеством чужих жизней. Тогда почему же её руки дрожат? Почему её сердце болит так, словно его перетягивают жгутом? Она закрыла глаза и прикусила себя за нижнюю губу до тех пор, пока что-то похожее на кровь не побежало изо рта. Она приложила нож поперек обнаженного горла Эстеса.

Она тысячу раз без колебаний делала это раньше. Эстес ничего не почувствует, без сомнения, он уже далеко отсюда – в том месте, где нет ни боли, ни скорби. Она наклонилась и прижала губы к мертвенно-бледной брови Эстеса в прощальном поцелуе. Его тело было холодным, как будто только что извлеченное из пруда. Когда она снова прижала лезвие к бескровной коже, волосы у неё на затылке встали дыбом, как будто поперек спины потянуло холодным ветром. Лампочка у них над головами вдруг от 60 ватт разгорелась до 100, прежде чем взорвалась с резким хлопком, погрузив подвал в темноту более глубокую, чем самый страшный кошмар. ВиВи тревожно дышала, позабыв про молитвы.

Потом появился хрустальный звенящий звук, как будто все бутылки на дереве заклинаний зазвенели в унисон. Бледный, сверкающий свет, словно отражение от лужи воды, расползался по всему подвалу, остановившись лишь в ногах самодельных похоронных дрог Эстеса.

– Соня, что происходит? – нерешительно прошептала ВиВи.

– Точно не знаю… Но может быть, моё путешествие в город было не таким уж бесполезным, в конечном итоге.

Перед ними материализовался человек с длинным клубком сальных волос и ввалившимися щеками, одетый в мешковатый серый плащ, неподходящие высокие теннисный туфли и синюю шерстяную кепку, натянутую на уши.

Он нервно двигался, перетаптываясь с ноги на ногу, и качал головой из стороны в сторону с постоянным ритмом аутиста. Несмотря на то, что его вид сильно изменился, было что-то в том, как серафим держал себя, напоминающее Соне того, кого она знала. Левон качнулся вперед, становясь между своей хозяйкой и загадочным незнакомцем, поскольку из глаз серафима летели искры, словно из-под молота кузнеца.

– Все в порядке, ВиВи, – сказала Соня, рукой останавливая готового к атаке зомби, – я знаю это существо.

ВиВи встретила неопрятное явление серафима, с отвращением сморщив нос.

– Это один из тех, о ком ты мне рассказывала? Тот, кого ты всегда называешь «Фидо»?

Соня покачала головой.

– Нет, это другой. Когда-то, не так уж давно, это был Нобль, который создал вампира, создавшего меня.

ВиВи нахмурилась.

– И что это значит?

Соня обернулась и посмотрела на свою подругу с кривой улыбкой.

– Это мой дедушка.

Покачивания серафима туда-сюда стали сильнее, он повернул голову так, чтобы видеть Соню только уголком глаза, как будто боялся посмотреть на неё прямо.

– Панглосс, – шёпотом позвала его Соня по имени, но серафим вздрогнул, как будто она закричала во всю силу легких.

Она увидела мысленный образ себя с головой, окруженной сиянием цвета крови, несущей хрупкого старика сквозь тьму и изгибы катакомб глубоко под улицами Нью-Йорка.

– Да, – ответила она мягко, – я помню. Я помогла тебе добраться до кладбища. Я была с тобой, когда ты умер.

Серафим закивал головой так сильно, что казалось его голове угрожает опасность оторваться от плеч. Сонин разум наполнился беспорядочными образами, большинство из которых причиняли ей боль.

– Ты прав, – быстро ответила Соня. – Ты не умер. Ты изменился.

Соня увидела обширное море лиц; некоторые были человеческими, некоторые – нет. Некоторые лица были освещены, словно фонарем, а некоторые погружены в тени, такие же чёрные, как нефть. Большинство лиц не были ни на свету, ни в тени – скорее, где-то между. Одно из лиц, что она узнала в начале, было её собственным.

– Прости, – сказала она, покачав головой. – Я не понимаю, что ты пытаешься мне показать. Ты пришел сюда помочь мне?

Голова Панглосса прекратила свое странное мотание из стороны в сторону. Серафим шагнул вперед, пристально вглядываясь в тело Эстеса, его ноздри трепетали, как у охотничьей собаки, когда он втягивал затхлый воздух. Глаза серафима светились, как банка мёда, поставленная перед огнём. Бледный рассеянный свет окружал правую руку Панглосса, словно лунное сияние.

Соня шагнула назад, показывая ВиВи сделать то же самое.

Палец серафима уткнулся в бровь Эстеса и прошел через кожу, мускулы и кость без помощи скальпеля и не пролив ни капли крови. Глядя на то, как его рука исчезает в черепе мертвеца, Соня вспомнила одного старого шамана, которого знала когда-то, и который мог бы неподвижно стоять в горном ручье, терпеливо ожидая, когда мимо проплывет рыба, которую он сможет выхватить из воды.

Однако нечто, выхваченное Панглоссом из черепа Эстеса, не было похоже ни на одну рыбу, обитающую в известных человеку океанах. Кожа этого существа была гладкой и блестящей, словно мокрый латекс, оно имело большую клиновидную голову, как у куфии[70].

Оно открывало рот, похожий на присоску, окруженную кольцом острых клыков, и визжало в ультразвуковом диапазоне подобно летучей мыши. В его маленьких красных глазках светился злобный разум, оно извивалось своим длинным, похожим на плеть телом в безнадежной попытке сбежать. У существа не было рук и ног, но имелись зачатки крыльев, выступающие из чахлых плеч и лопаток.

Серафим держал существо на расстоянии вытянутой руки, обхватив под челюстью, пока оно шипело, словно злобный бушмейстер[71].

Соня пристально всматривалась в ненормальную притягательность твари. Вот так реально выглядели обнаженные вампиры без своего человеческого хозяина. Вот почему они столь озабочены своим внешним видом и столь упорно работают над тем, чтобы окружить себя красивыми людьми и хорошими вещами. Понимание того, что такое же существо глубоко зарылось в её сознание, заставило Сонин желудок сжаться. Панглосс долго изучал энкиду с видимым отвращением на лице. Потом серафим открыл рот, демонстрируя белые и крепкие как у тигра зубы, без малейших колебаний откусил голову извивающемуся вампиру и выплюнул её на пол. Тело вампира резко дернулось в его руке словно садовый шланг, исторгнув зловонную, чёрную, липкую гущу, похожую на скисшую сперму. Соня скривилась как африканская маска и отвернулась с чувством омерзения. Хотя Соня понятия не имела, каким образом серафим изгоняет энкиду и других вселившихся демонов, она точно не ожидала такого шизанутого действа. Но сейчас Соня была чиста, потому что Другая всегда нервничала в присутствии серафима. Не обращая внимания на быстро разлагающуюся тушку энкиду, серафим обернулся к Соне. Другая скреблась внутри её черепа так яростно, словно попавшая в ловушку мышь, но она не смогла бы сбежать, даже если бы хотела. Золотистый взгляд серафима пригвоздил её так же точно, как дудка факира сдерживает кобру своими колебаниями. Панглосс поднял свои заскорузлые грязные пальцы и ткнул себя в грудь, а затем коснулся её, отмечая её сердце и насмешливо глядя с изрезанного шрамами лица. Соня увидела себя, пылающую, словно японский фонарик.

– Нет, дедушка, – сказала она, покачав головой. – Я слишком долго шла этой дорогой, чтобы сейчас поворачивать обратно. Как бы сильно я ни старалась, не смогу снова стать человеком. Я слишком много знаю о Реальном Мире. Пока я не смогу вернуться к тому, кем была когда-то, я не готова двигаться дальше. Во всяком случае, не сейчас. Но, как бы то ни было, я благодарю тебя за предложение.

Панглосс долгое время внимательно изучал её, как будто решая, принять ли её слова, затем кивнул своей лохматой головой. Свет в глубине его дымчато-медовых глаз становился ярче, превращаясь в свет фар, сияя всё сильнее, пока Соня, наконец, не отвела взгляд. Затем свет ушел вместе с Панглоссом, вновь погружая подвал в подземный мрак.

ВиВи сунула руку в карман передника и достала коробок спичек и маленькую белую свечу. Свет от свечи бросал кривые тени, пересекающие лица вампира, стоящего слева от неё, зомби, стоящего справа от неё, и тела, лежащего на столе перед ней.

– Вся семья, что у тебя есть, девочка, находится там, – сказала жрица вуду, тряхнув головой.

Соня пристально посмотрела на крохотную синюю бутылочку, что светилась у неё в кулаке.

– Да, – сказала она, и в её голосе звучали непролитые слезы, – я знаю.

Глава 18

– Простите, мэм?

Штатная медсестра в приёмной подняла взгляд от медицинских карт на худощавого мужчину, одетого в костюм от Армани и с щеголевато заплетёнными в брейды седыми волосами. Она встречала много странных типов, работающих на Векслеровский Мемориальный Институт, поэтому выбор причёски посетителя заинтересовал её не больше, чем приподнятая бровь.

– Да, сэр? – невозмутимо откликнулась она. – Чем могу быть полезна?

– У меня назначена встреча с миссис Хоули.

Когда посетитель заговорил, медсестра отчётливо различила британский акцент. Она проверила лежащий перед ней журнал посещёний.

– Вы, должно быть, мистер Дженнет. Миссис Хоули спустится к вам сама.

Дженнет торжественно кивнул, отошёл в сторону и принялся изучать висящий на стене батик размером с диван, на котором были изображены чайки. Спустя пару минут к нему присоединилась пожилая женщина, одетая в удобный брючный костюм и белую куртку с эмблемой Векслеровского Мемориального Института, нашитой на правой стороне груди. Под мышкой она держала планшет и светло-коричневую картонную папку.

– Мистер Дженнет? – она протянула руку для приветствия, загораясь высоковольтной улыбкой профессионального руководителя. – Я Джоанна Хоули. Мы говорили с вами по телефону.

Дженнет слегка поклонился, ответив на рукопожатие.

– Спасибо, что выкроили время из своего плотного графика, миссис Хоули.

– Ерунда! У меня всегда найдётся время для родственников и друзей наших гостей. Не хотели бы вы осмотреть палату сами?

И не дожидаясь его ответа, она пошла по коридору бодрым размеренным шагом.

– Конечно, – произнёс Дженнет, следуя за ней.

– Как вы можете видеть, – сказала миссис Хоули, кивнув на хорошо освещённые стены коридора, окрашенные в пастельные тона, – здесь, в Векслеровском Мемориальном Институте, мы стараемся поддерживать благоприятную атмосферу, что способствует комфорту и выздоровлению наших гостей.

Пожилой мужчина, сидевший в кресле на колёсиках, припаркованном перед дверью его комнаты, сверкнул беззубой улыбкой и кивнул ей в знак приветствия, когда они проходили мимо.

– Это мистер Догерти, – пояснила миссис Хоули, не сбавляя шага. – Он восстанавливается здесь после инсульта. Большинство наших гостей – пожилые люди, но у нас более чем достаточно палат с удобствами и для молодых обитателей – таких, как мистер Лазарь. Вот мы и на месте: ОНП – «Отделение нарушений памяти».

Они остановились перед большими металлическими воротами, которые изолировали отделение от остальной части здания. Миссис Хоули извлекла специальную ключ-карту и провела ею по считывающему устройству компьютерного замка на двери.

– Прошу, не обращайте внимания на систему безопасности, мистер Дженнет, – сказала она, толкнув тяжёлую металлическую дверь. – В ОНП нет буйных обитателей. Это лишь мера предосторожности, гарантирующая, что никто из них не заблудится. Большинство здешних гостей страдают болезнью Альцгеймера и имеют тенденцию теряться, если за ними не присматривать.

– Конечно. Я прекрасно понимаю, – произнёс Дженнет, вежливо улыбнувшись.

– Господин Лазарь должен находиться здесь, вместе с остальными, – заметила миссис Хоули, распахивая двойные двери, ведущие в общую комнату отдыха.

Дюжина или больше «гостей» сидели в просторной комнате с мелкими окнами-бойницами, которые позволяли лучикам солнечного света путешествовать по ярко раскрашенным стенам. Большинство выглядело так, словно застряло в своих семидесятых, но горстка молодых мужчин и женщин рассредоточилась между просмотром телевизора, чтением журналов, игрой в пинг-понг и сборкой пазлов.

– А вот и господин Лазарь, – указала миссис Хоули на мужчину с седыми волосами до плеч, который сидел за столиком у ближайшего окна.

Лазарь был одет в полосатую фланелевую пижаму, соответствующий ей махровый халат, и сосредоточенно хмурился, продираясь сквозь сюжет «Майка Маллигана и его Парового Экскаватора»[72].

– Он делает замечательные успехи, – громко прошептала она. – Как вам хорошо известно, когда он только появился здесь, то не умел ни ходить, ни говорить, не говоря уже о том, чтобы самостоятельно есть или соблюдать гигиену. А сейчас, меньше чем через шесть месяцев, у него получается это так хорошо, что мы серьёзно рассматриваем вариант его выписки из Отделения нарушений памяти и перевода во Вспомогательное жилое крыло. Да, мы очень гордимся Лазом.

– Прошу прощения? – переспросил Дженнет, приподнимая бровь. – Как вы его назвали?

– Это ласковое прозвище, которое дал персонал мистеру Лазарю. Просто мы, ну, никогда не знали его христианского имени…

– Только имя ему и нужно, – ответил Дженнет. – Извините, моя дорогая, я не хотел, чтобы это прозвучало так… грубо. Просто, хм, родителей господина Лазаря нет в живых, и его единственная родственница, которая оплачивает его счета – это бабушка. Печальное состояние, в котором его нашёл ваш персонал, явился результатом запрещённого потребления наркотиков, и она отчаянно пытается сохранить тайну фамильного имени. Вот почему его поместили сюда. Семья знала о вашем учреждении, ещё когда оно носило название «Елисейские поля», и хорошо осведомлена о вашей надёжной репутации.

– Интересно, кем является бабушка мистера Лазаря?

– Я не вправе сказать об этом прямо сейчас. Уверен, вы сможете понять, – сухо ответил Дженнет – температура его голоса заметно упала.

– Ох, я, хм… понимаю, – миссис Хоули нервно взглянула на свой планшет, осознавая, что пересекла опасную черту в разговоре со своим посетителем.

Расчётливая улыбка Дженнета снова изогнула губы, когда он потянулся к нагрудному карману своего пиджака и вытащил маленький чёрно-белый снимок.

– Тем не менее, возможно это фото, на котором изображена возлюбленная господина Лазаря Нана, поможет освежить его память…

– Спасибо вам, мистер Дженнет, – поблагодарила миссис Хоули, осторожно положив снимок в картонную папку.

– Не желаете ли поговорить с мистером Лазарем? Его недавно протестировали, и результаты показали, что он владеет речью и уровнем развития пятилетнего ребёнка. Он может ответить на большинство вопросов при условии, что они будут о его жизни здесь, в Институте.

– Нет. Это лишнее и может просто его смутить. Господин Лазарь и я никогда не имели никаких дел друг с другом. Я просто представляю интересы его бабушки. Кстати, – криво усмехнулся он, протягивая ей белый конверт, – вы принимаете чеки?

Улыбка миссис Хоули снова стала ослепительной.

– Так будет удобнее всего, мистер Дженнет.

Джен скользнул за руль чёрного дерева «Лексуса», вздохнув с облегчением, когда за ним закрылась дверца автомобиля.

– Как он?

Соня сидела на заднем сидении автомобиля, подняв воротник кожаной куртки как можно выше и сгорбив плечи в попытке защититься от солнечного света, проникающего через тонированные окна.

– Он больше не ползает и не обсирается, если это то, о чём ты спрашиваешь, – ответил он, бросая через плечо стопку фотокопий медицинских карт и записей на сиденье рядом с ней. – Почитай.

Соня полистала ксерокопии, кивая время от времени.

– Он быстро развивается. Отлично. Он видел тебя?

– Не думаю.

– Хорошо. Ты отдал им фотографию?

– Я скормил им сказочку о том, какой паршивой овцой в отаре был наш друг. Они схавали это, как ты и говорила. К счастью, наша миссис Хоули не узнала в возлюбленной Лазаря «Нане» леди Маргарет Рутерфорд[73]. И опять-таки, у меня создалось впечатление, что пока чеки будут платёжеспособны, я могу рассказывать, что он принц Монго с Красного Марса – они и глазом не моргнут.

Соня с кислым выражением лица посмотрела через заднее стекло на вход в санаторий.

– Может быть, они и сменили название с тех пор, как я там сидела, но это место по-прежнему делает деньги на маленьких грязных секретах богатых и знаменитых, которые те всячески пытаются скрыть. Пока счета Лазаря оплачиваются, они не будут пытаться раскачивать лодку. Когда придёт время, мы презентуем им подходящую семейную историю вместе со скромной суммой. И если он когда-либо полностью восстановит свои чувства, то начнёт с чистого листа, как должен был с самого начала – без родителей, за которых надо мстить, и без монстров, которых нужно истреблять.

Джен повернулся на сидении и посмотрел на свою родственницу, в изумлении покачав головой.

– Будь я проклят, если ты до сих пор не любишь его.

– Не болтай лишнего, Джен. Кроме того, находящийся там человек совершенно мне незнаком. Как я могу любить кого-то, с кем даже не встречалась? И я намерена оставить всё, как есть, поскольку не могу рисковать пробудить в Лазаре остаточную память независимо от того, кому она принадлежит – Джадду или Эстесу. Последняя вещь, которую я пожелаю для него – это воскресить воспоминания обо мне.

– Ладно, если это то, чего ты хочешь, – пожал плечами Джен. – Но если ты действительно любила этих мужчин, и они отвечали тебе взаимностью, то зачем стирать себя из их жизни?

– Потому что для людей небезопасно находиться рядом со мной, Джен. С каждым мужчиной, который был со мной, происходило что-то плохое – и всё по моей вине. Даже с теми, кто имел способность видеть Реальный Мир, как Чаз или Палмер, всё закончилось плохо. Я как радиоактивная зараза. Отравляю всех, кто находится рядом со мной, даже не прикладывая усилий.

– Мне начинать улепётывать, э? – фыркнул он.

– Ты не в счёт. Ты завис где-то между небесами и адом – совсем как я.

– Ты имеешь ввиду, что я настольно испорчен, что уже нельзя различить грязи, да?

– Я не хотела грубить, кузен, – ответила Соня, криво улыбнувшись. – В твоём случае, ты так же не подвержен порче, как святые.

– Спасибо за комплимент. Я и не сомневался. К слову о божественном – почему ты не позволила Панглоссу изгнать Другую? Без неё ты могла бы иметь подобие нормальной жизни с Лазарем, не боясь заразить его.

– Она всё ещё нужна мне, особенно сейчас. Как ещё я могу надеяться выследить и уничтожить лорда Нуара? Я обещала Эстесу отомстить за него и отомщу, даже если на это уйдёт дюжина десятилетий.

– Ты отдаёшь себе отчёт, во что ввязываешься, а? Нуар хочет, чтобы ты на него охотилась, и как раз именно этим ты и занимаешься.

Соня сердито затрясла головой.

– Нет. Ты ошибаешься. Я делаю это ради Джека.

– Тебе хочется в это верить, – сказал он, закатывая глаза. – Но знаешь, именно с этого всегда и начинается.

– Начинается – что?

– Ennui[74]. Я видел это множество раз. Ты зациклишься на кажущейся несправедливости, будешь обижаться, воспринимая малейшее оскорбление и раздувая его до размеров апокалипсиса. В конечном счете, ты начнешь цепляться за то, что будет оправдывать кровную месть. Так что ты можешь скоротать время, заняв себя… чем-нибудь, что не даст тебе задуматься о тщетности всего этого.

Соня уставилась на Джена, сжав рот в тонкую линию. Она хотела сказать ему, что он полное дерьмо и сам не знает, о чём говорит. Она хотела сказать ему, что отличается от остальных, что её гнев – праведный и не является корыстным оправданием для насилия как такового. Вместо этого она промолчала из страха, что он расслышит неуверенность в её голосе и что она сама расслышит её так же ясно, как и он.

Послесловие

Некоторые люди достигают успеха в середине жизни после того, как повстречают Будду на пути. В моём случае, потребовалось отправиться в Джорджию, чтобы осознать, что необходимо мне для писательского роста. Я восприняла этот период в своей жизни как знамение, чтобы двигаться дальше в направлении фантастики, обращая особое внимание на произведения, чьё действие разворачивается на Юге, где я родилась. Я намеревалась идти этим путём в течение некоторого времени, но всякий раз, когда наступал решающий момент, легче было написать очередной роман о Соне Блу, чем изобретать что-то новое.

Спустя десять лет повествования о приключениях Сони я стала откровенно уставать от своей работы. Вполне возможно, что в один прекрасный день, может быть, очень скоро, я возьму свои слова обратно. Тем не менее, даже если я почувствую желание написать об очередном приключении Сони Блу, скорее всего, это будет что-то меньше романа. И конечно, есть шанс, что театральная постановка или телесериал вдохновят меня начать всё сначала.

Я ценю интерес и энтузиазм, который вызвали мои работы у тех, кто являлся преданными поклонниками моего творчества на протяжении последних десяти лет. Я надеюсь, что те из вас, кто наслаждался моими произведениями, поддержат меня на пути из тёмного хоррора в неизведанные жанры. Я не обещаю многого, но гарантирую, что всё, чем я, в конечном счёте, займусь, будет, несомненно, странным и более чем захватывающим.

notes

Примечания

1

Бонг – прибор для курения по типу кальяна. Напоминает колбообразную трубку на подставке, нижняя часть которой наполовину заполнена жидкостью. Самодельный бонг называют бульбулятором (прим. ред.)

2

Бонг – прибор для курения по типу кальяна. Напоминает колбообразную трубку на подставке, нижняя часть которой наполовину заполнена жидкостью. Самодельный бонг называют бульбулятором (прим. ред.)

3

170 см (прим. ред.)

4

У Пикассо был этап в творчестве, который назвали «голубой период». Этот этап включал в себя и женские портреты (прим. ред.).

5

30, 48 см (прим. ред.)

6

Розеттский камень – плита из гранодиорита, найденная в 1799 году в Египте возле небольшого города Розетта (теперь Рашид), недалеко от Александрии, с выбитыми на ней тремя идентичными по смыслу текстами на трёх разных языках. С помощью этого камня лингвисты смогли расшифровать египетские иероглифы (из Википедии – прим. ред.)

7

Табачная марка, запатентованная Брауном и Вильямсоном в 80-х гг. (прим. ред.)

8

Термин Go-Go происходит от французского выражения à gogo (в избытке, в изобилии), которое происходит от старофранцузского слова la gogue (радость, счастье). По другой версии, термин Go-Go происходит от выражения на английском языке go-go, что условно можно перевести, как давай, давай. Выражение давай, давай было распространённым на танцполах России в 90-е годы XX-го столетия, тем самым танцующие подбадривали артистов, музыкантов (диджеев) и самих себя

9

Кит Джон Мун – британский барабанщик, наибольшую известность получивший как участник рок-группы The Who, благодаря как необычному стилю игры на ударных, так и дикому, необузданному образу жизни (прим. пер.)

10

Повесть Чарльза Диккенса (прим. пер.)

11

Красть доходы (сленг.) (прим. пер.)

12

Перси Биши Шелли – один из величайших английских поэтов XIX века, был женат на Мэри Уолстонкрафт Шелли (автор романа «Франкенштейн»). Современник Байрона, утонул в Средиземном море (прим. пер.)

13

Виниловые грампластинки на 45 оборотов в минуту, ходили по США и Англии в XX веке (прим. ред.)

14

С фр. «новое искусство», стиль модерн. Отличительными особенностями является отказ от прямых линий и углов в пользу более естественных, «природных» линий. Художник Альфонс Муха, архитектор Антони Гауди творили в стиле модерн (прим. ред.).

15

Чёрное сердце с английского

16

Нож Боуи — крупный нож с обухом, на котором у конца выполнен специальный скос, имеющий форму дуги («щучка») таким образом, чтобы остриё клинка было направлено немного вверх. Зачастую эта часть обуха затачивается; многие ножи Боуи имеют крестовину. Нож назван по имени изобретателя — Джеймса Боуи, героя Техасской революции. Популярен в США (прим. пер.)

17

Искусство набивки чучел животных

18

Нож Бо́уи — крупный нож с характерной формой клинка, на обухе которого у острия выполнен скос, имеющий форму вогнутой дуги («щучка»). Остриё клинка при этом направлено немного вверх (из Википедии)

19

Напиток, состоящий из бурбона, льда, мяты и сахара, подается в высоких стеклянных бокалах и обычно ассоциируется с южными штатами Америки (прим. пер.)

20

Жрец, колдун вуду

21

Лоа — в религии вуду невидимые духи, осуществляющие посредничество между Богом и человечеством. Аналог святых. Лоа неисчислимы, как песок на морском берегу, и у каждого есть свой знак, имя и предназначение (из Википедии)

22

«Моджо-Хаус» можно перевести как Дом Заклинаний (прим. пер.)

23

Американская марка бытовой техники, основанная в 20-х гг. XX века

24

«Кэдди» – прозвище кадиллака

25

Жрица вуду

26

«BigEasy» – с англ. «Большая Простота», одно из прозвищ Нового Орлеана

27

«CityThatCareForgot» – «Беззаботный Город», очередное прозвище Нового Орлеана

28

Каспер Милкветост или Милкветоаст – персонаж комиксов, образ льстивого, вечно сомневающегося, кроткого мужчины с отвислыми усами, в очках и неуверенной манерой поведения (прим. пер.)

29

Милая, дорогая (нем.)

30

Моссад или МОССАД – политическая разведка Израиля (прим. пер.)

31

Стрега – традиционное итальянское ведьмовство, корнями уходящее в язычество, но со временем впитавшее в себя много христианских элементов (прим. пер.)

32

Марка дешёвого вина

33

Энкиду – в шумеро-аккадской мифологии созданный богами дикарь, друг животных, спутник и помощник Гильгамеша (прим. пер.)

34

Жиль де Монморанси́-Лава́ль, баро́н де Рэ, граф де Брие́н, известен как Жиль де Рэ или Жиль де Рец. Французский барон из рода Монморанси-Лавалей, маршал Франции и алхимик, участник Столетней войны, сподвижник Жанны д’Арк. Был арестован и казнён по обвинению в серийных убийствах, хотя достоверность этих обвинений в настоящее время оспаривается. Послужил прототипом для фольклорного персонажа «Синяя борода» (из Википедии)

35

Джеффри Дамер, амер. серийный убийца, расчленитель, некрофил, гей и каннибал, совершил 17 убийств в 1978-1991 годы (прим. пер.)

36

Докерс (Dockers) – удобные брюки цвета хаки, известная американская марка повседневной одежды (прим. пер.)

37

Скорее всего, речь идёт о Джеймсе Уистлере – американском живописце, жившем в конце 19 века. Был близок к французским импрессионистам

38

Гуго I Великий из династии Капетингов, граф Вермандуа и Валуа, сын короля Франции Генриха I, один из вождей Первого крестового похода

39

Обязанностью баронов и других королевских вассалов было также участие в феодальном совете — курии, или ассизе. Королевская курия называлась Высокой палатой. Ассиза — это был феодальный суд: он рассматривал тяжбы рыцарей. Вместе с тем ассиза представляла собой и военно-политический орган, обсуждавший и решавший вопросы войны, мира, дипломатии. Высокая палата ограничивала королевскую власть и контролировала действия короля по отношению к вассалам. Курия выступала хранительницей феодальных кутюмов (обычаев). «Одни только рыцари, — писал арабский эмир Усама ибн Мункыз в своей "Книге назидания", — пользуются у них преимуществом и высоким положением. У них как бы нет людей, кроме рыцарей. Они дают советы и выносят приговоры и решения». Постановление, принятое курией, «не может быть изменено или отменено ни королем, ни кем-либо из предводителей франков, и рыцарь у них — великое дело» (прим. ред.)

40

Раймунд IV Тулузский – один из главных участников Первого крестового похода, сын Понса Тулузского и Альмодис де ла Марш. Совершил поход через Альпы, чтобы добраться до Константинополя

41

Outremer – (фр.) заморские территории; иностранные государства

42

Сирокко или широкко – сильный ветер средиземноморского бассейна

43

Аден – крупный город и порт Йемена

44

Элеонора Аквитанская (1122-1204) – королева Франции, жена Людовика VII

45

В 1857 году Джон Мейсон, житель Нью-Йорка, запатентовал банку с завинчивающейся крышкой – популярный вид посуды в конце 19 века

46

Известная марка шотландского виски (прим. пер)

47

Peachtree – персиковое дерево (англ.)

48

«GQ» – мужской журнал о моде, автомобилях и технике (прим. пер.)

49

«Джелло» – товарный знак желе и муссов, зарегистрированный в 1845 году

50

Знаменитый актёр немого кино 20-30х гг. Прославился своим умением неузнаваемо менять внешность и заслужил соответствующее прозвище «Человек с тысячью лиц»

51

Центральная улица Атланты (прим.пер.)

52

Смесь кокаина и кетамина, обычно вдыхается (прим. пер.)

53

Так обычно называют клиентов проститутки (прим. пер.)

54

По аналогии с «золотым дождем» – извергание рвотных масс на партнера (прим. пер.)

55

В этом контексте кетамин, один из «клубных» наркотиков

56

Метамфетамин

57

Мак Дедди – термин, использующийся для описания человека, имеющего необычную власть над женщинами, ловеласа. Пришел из французского, а позже креольского диалекта, означает «сутенер»

58

Наоборот, напротив (фр.)

59

Корнроуз, также называется брейдами – вид афроплетения с характерными узорами из косичек (прим. ред.)

60

Синяя Борода – прозвище, которое дали маршалу Франции барону Жилю де Рэ после того, как он запятнал себя многочисленными убийствами детей в своём замке в надежде обрести вечную молодость

61

Тоска, скука (фр.)

62

Парковый квартал – старинный аристократический район Нового Орлеана рядом с Канал-стрит и Французским кварталом. Название происходит от пышных магнолиевых, дубовых и пальмовых рощ, в которых утопают дома

63

Гримуар о Притворщиках. См. первую книгу о Соне Блу «Ночью в тёмных очках»

64

Лежандр – один из исторических изготовителей американского абсента «Herbsaint» в Новом Орлеане

65

Hurricane glass – бокал особой формы, предназначенный для подачи тропических коктейлей (Голубые Гавайи, Пина Колада, Текила Санрайз и т.д.)

66

Центральная площадь в районе Французского квартала

67

Пешеходная набережная Миссисипи, проходит через Французский квартал. Названа в честь мэра города Муна Ландрие

68

Лагерстрёмия или индийская сирень – вечнозелёный декоративный кустарник из миртоцветных

69

Гумбо – густой суп со специями, похож по консистенции на рагу. Распространен в штате Луизиана

70

Куфия – род копьеглавых ядовитых змей семейства гадюковых

71

Бушмейстер – самая крупная змея семейства гадюковых, обитающая в Южной Америке

72

«Майк Маллиган и его Паровой Экскаватор» – мультипликационный короткометражный мюзикл 1990 года

73

Британская актриса, обладательница «Оскара». В числе прочих ролей – мисс Марпл Агаты Кристи

74

Тоска, скука (фр.)

Content

Коллинз Нэнси Самое темное сердце (ЛП)