Владимир Свержин

Танцы на минном поле

Пролог

Путь войны — путь обмана.

Сунь-Цзы.

За окнами стояла осень. Та ее часть, которая в народе величается — бабье лето. Стояла в ожидании часа, чтобы двинуться в свой заученный путь к холодным моросящим дождям, и далее, к снежным вьюгам. Редкая кремлевская растительность, невзирая на близость к атлантам и титанам российской политики, уже заметнo желтела, не отставая в этом от менее привилегированных насаждений по ту сторону крепостной стены. Но, как это принято во всех странах, словно матч, которому суждено состояться при любой погоде, президентский день начинался своим, раз и навсегда установленным чередом.

— Ваша корреспонденция — заученно произнес адъютант его превосходительства, доставая из кожаного портфеля стопку помеченных красным ярлыком пакетов и выкладывая их на столе, как гадалка разбрасывает перед завороженными зрителями свои вещие карты. Президент поморщился. Он давно уже не ожидал приятных известий от этого ежедневного расклада. Конечно, случалось и такое, но, увы, куда реже, чем хотелось бы. Он с затаенной тоской поглядел на пакеты, предусмотрительно рассортированные по категориям, отгоняя предательскую мысль: отпасовать большую часть Премьеру, Возможному Преемнику, или того дальше… Делать было нечего, депеши, вносившие приятное разнообразие в строгий официоз его кабинета, предназначались лично ему, и никому более. Во всяком случае, до знакомства с ними Первого Лица государства.

Как и ожидалось, вести не радовали. Народ России упорно хотел есть, что никак не укладывалось в суровые реалии текущего момента. Отданные на съедение массам бояре упорно не желали подставлять под карающий меч слепой богини правосудия свою шею, предпочитая голословными обвинениями в его адрес порождать пищу для кривотолков. Уж этой-то пищи хватало на всех…

Вздохнув, Президент отложил сообщение о том, что бывшие товарищи по партии собираются с силами, а парламентская оппозиция демонстрирует зубы, пробормотав себе под нос: «Повыдергивать давно пора…»

Покончив, таким образом, с ростками внутренней смуты, он обратился к силам потусторонним. Сиречь, находящимся по ту сторону государственной границы. Стопка сообщений, присланных из МИДа, будила в душе вершителя судеб России слабую надежду на вести радостные и внушающие определенный оптимизм.

Распечатав очередной конверт, Президент пришел в недоумение. И было от чего. Вместо ожидаемой справки о том, что, скажем, Международный Валютный Фонд в очередной раз готов наполнить своей посильной лептой бюджет независимой России, или же о том, что его заморский друг Билл, оставив амурные дела и игру на саксофоне, выступил в Конгрессе с речью, обрушив громы и молнии на тех, кто не желает сближения США и России, пакет содержал фотографию, сопровожденную с обратной стороны аккуратной надпечаткой: «Уважаемый господин президент! Надеюсь, вам не составит труда узнать, где находятся данные предметы?» — «С ума они там, что ли, понимаешь, сошли?! — нахмурился Президент, перечитывая надпись — «В угадайку играют!»

Он перевернул снимок, и светлые его глаза увеличились так, будто хотели заглянуть под глянцевый слой фотоэмульсии. Предметы, запечатленные чьей-то любительской «мыльницей», были ядерными боеголовками, и ничем другим быть не могли. Три массивные металлические туши, способные в считанные секунды смести с лица Земли средних размеров город, сиротливо лежали на каменистой почве, поросшей жухлой растительностью. Чья-то заботливая рука повернула этих монстров так, что хорошо были видны заводские номера, намертво, словно клеймо в лоб каторжника, впечатанные в их железные бока.

Некоторое время Президент сидел молча, не зная, что предпринять. Однако, состояние столбняка длилось недолго. Он вообще отличался способностью быстро брать себя в руки и вступать в игру с той позиции, на которой ему, волею обстоятельств, доводилось оказаться. Это со всех сторон полезное для настоящего политика качество в свое время открыло для него Кремлевские ворота, помогло отразить бесконечные атаки царедворцев, не менее лукавых, чем он сам, и, в конечном счете, поставило во главе державы, за последние годы растерявшей все свои многочисленные титулы, кроме одного — «великой». За этот последний, но самый любимый им титул, президент готов был положить жизнь. И не одну.

Сейчас это качество помогло ему прийти в себя и не поддаваться панике. Он еще раз осмотрел фотографию, перечел украшающую ее надпись и обратил свой взор на конверт, в котором было доставлено ему это странное послание. Ничем выдающимся он от своих собратьев не отличался. Официальный безликий пакет, один из сотен тех, что надлежало вручить лично ему «в собственные руки». — «Что это, — стукнуло в мозгу Президента настойчиво и противно, как стучит ненавистный сосед, решивший, на ночь глядя, изладить во дворе собачью конуру, — очередной заговор, или шантаж? И в том, и в другом случае приходится признать, что контра, как обычно, засела в штабах. Много ли лиц в МИДе имеют доступ к президентской почте? Официально — считанные люди, а неофициально? Да уж, то, что в этой стране можно сделать неофициально, в обход всех правил и запретов, не подлежит никакому учету…»

Верховный Главнокомандующий, а именно так в этот момент он себя ощущал, нажал на установленную под полированной столешницей из красного дерева кнопку, и адъютант, преданно пожирающий глазами своего высокого начальника, возник перед ним, словно Сивка-Бурка перед героем русских народных сказок.

— Послушай, МИДовскую почту кто доставлял? — тон начальства был благодушен, словно Сам желал, в знак расположения, оделить целковым расторопного вестового.

— Как обычно, господин Президент, дежурный фельдъегерь передал всю корреспонденцию в Службу Безопасности, оттуда мне — отчеканил он и, воспринимая неизвестным науке седьмым адъютантским чувством внутреннюю взволнованность патрона, поинтересовался, вне протокола. — Что-то не так?

— Да нет, все в порядке, — не замечая нарушения субординации, хмуро ответствовал Президент, подавляя в себе жгучее желание обрушить громы и молнии на голову ни в чем не повинного офицера. — Ерунда здесь какая-то, понимаешь, получается… распорядись вызвать ко мне Банникова.

Исчезновение бравого служаки было столь же стремительно, сколь и его появление. И, хотя мужественное лицо его излучало положенную по штату уверенность в завтрашнем дне, где-то в глубине, под костяной крышкой черепной коробки, маленькой ядовитой змейкой закопошилась мысль о том, что со стороны Смоленской-Сенной площади[1] дуют ветры, заставляющие Самого срочно призывать перед грозны очи одного из замов директора Федеральной Службы Безопасности.

Генерал-лейтенант Тимофей Прокофьевич Банников принадлежал к категории людей, в прежние времена именовавшихся «царевыми любимцами». Обласканный судьбой в лице верховной власти, сорокашестилетний генерал пользовался незыблемым авторитетом у Президента, видевшего в нем человека делового и, что намного важнее, преданного. После недавнего разоблачения коварных замыслов, зревших в кругах сановного кремлевского окружения, известных широкой публике едва ли десятой частью под названием «танкового дела», вера в него у Генерального Прораба строительства российского капитализма возросла многократно, приблизив к подножию трона, точнее, к ножке президентского кресла. Однако, верный своей мужицкой смекалке, именуемой часто высшей государственной мудростью, он не доверял никому, и, уж во всяком случае, никому не доверял полностью. Мысль о том, что кто-то в стране может знать о положении дел в ней больше, или, хотя бы, столько же, сколько он, страшила его более, чем Призрак Коммунизма, еще, по слухам, бряцающий цепями пролетариата где-то на автобанах Европы. Не собирался он открывать всей правды и своему доверенному лицу.

— Тут вот какое дело, Тимофей, — начал Президент, испытующе глядя на исполненного служебного рвения генерала. — Мне для встречи в верхах нужна подробная справка о количестве наших ядерных боеголовок и их расположении, или, как там у вас это называется — дислокации. Только, чтобы все, до одной. Ты меня понял?

— Так точно, господин Президент — четко по-военному рапортовал Тимофей Прокофьевич, который, несмотря на свой статский костюм, изящно украшенный звездочкой «Герой России», вполне ощущал на широких своих плечах приятную тяжесть эполет.

— Только сделай мне это все тихо и без шумихи. А то, знаю я вас, только волю дай, такой тарарам поднимете, не то, что по всей Москве, в Зимбабве известно будет. А мне тут потом, понимаешь, ответ держать, что тут у нас за ядерные приготовления. Уловил мою мысль?

— Сделаем в лучшем виде.

— Это хорошо, если в лучшем виде. На все тебе три дня. Есть вопросы?

— Маловато… — начал, было, Банников.

— Что ты такое говоришь! Это тебе что, грибы в подмосковных лесах? Три дня за глаза хватит. — Возмущенно сдвинул брови Президент, прикидывая, не использовать ли ему своего фаворита в качестве громоотвода.

— Есть! — понимая, что дело нечисто, вытянулся тот.

— Да ты не козыряй, не на параде. Через три дня доложишь. И еще, — словно вспоминая что-то, бросает он вдогонку генералу, спешащему выполнить поставленное перед ним задание. — Собери-ка мне сотрудников, курирующих внутреннюю безопасность министерств.

Глава 1

Генерал Банников верил в свою счастливую звезду. В награду за непоколебимую верность это неизвестное астрономам космическое светило дарило своему подопечному яркие отблески в виде звезд на погоны и высоких правительственных наград. Золотая звездочка героя, красовавшаяся на широкой груди Тимофея Прокофьевича, была ярким примером небесного заступничества, не иначе.

Как бы там ни было, неведомое светило, казалось, всерьез занималось карьерой своего фаворита. Думал ли когда-нибудь он, сын скромного участкового милиционера из Нижнего Тагила, в детских своих мечтах видевший себя аж целым начальником РОВД в столичном Свердловске, что пройдет не так уж много лет и, устав от напряженного трудового дня, генерал-лейтенант секретной службы и личный друг-советник Самого, Тимофей Прокофьевич Банников, будет вальяжно покидать овеянное удивительными легендами и устрашающими мифами помпезное здание на Лубянской площади имени Дзержинского, чтобы прогуляться по вечерней Москве, ощущаемой им ныне едва ли не собственным имением, и откушать перед возвращением домой лососины по-царски в воспетом старорежимными писателями «Славянском базаре». Однако, несмотря на представительность и невесть откуда взявшийся светский лоск, порою он чувствовал себя крайне неуверенно, и оттого неуютно. Из всех качеств, долженствующих быть у одного из первых лиц некогда могущественнейшей из мировых спецслужб, генерал Банников в полной мере обладал только двумя. Он был въедлив, подобно бультерьеру, готов был вцепиться в намеченную жертву, и не размыкать смертельных челюстей до полного издыхания последней, а кроме того, с детских лет будущий тайный советник имел великолепную память на людей и все, что с ними связано.

Было у него и еще одно замечательное качество, собственно говоря, выдвинувшее его в ряд первых царедворцев из безликой массы сотрудников Комитета Государственной Безопасности. Каким-то верхним чутьем провинциала, торящего себе дорогу среди московских фамильных кланов, Тимофей Прокофьевич интуитивно ощущал изменения курса еще задолго до того, как о них становилось известно.

Несколько месяцев назад это тягостное ощущение, обозначавшееся странным холодом пониже спины, заставило его, всемогущего вельможу, возглавлявшего едва ли не самую сильную организацию в государстве, искать себе помощников на стороне, вне стен бывшего страхового общества «Русь». Несмотря на то, что события после этого начали развиваться вовсе не так, как планировал он, выбор этот для него оказался весьма удачным. Не каждому дано внести в свой актив сорванный заговор против Самого!

Вот и сегодня, после возвращения из Кремля, генерала Банникова не оставляло ощущение легких заморозков в крестцово-поясничном отделе спины. Причем, что особенно раздражало его, никаких видимых причин для подобного состояния не было. Задание, порученное ему Президентом, не выпадало из ряда повседневных дел, входивших в его должностные обязанности. Смущали, пожалуй, только сроки. Трех дней, отведенных ему для проведения глобального переучета в ядерном арсенале страны, было слишком мало. Только человеку непосвященному, наблюдающему армию со стороны и представляющему ее в виде некоего механизма, работающего четко и без сбоев двадцать четыре часа в сутки, подобная задача могла показаться разрешимой. В условиях постоянных боевых действий в различных горячих точках бывшей империи, в условиях снабжения всех враждующих сторон с одних и тех же складов, с боеприпасами в стране царил дикий бардак. В ожидании взрыва жил Санкт-Петербург, рвались склады Тихоокеанского флота, что уж говорить о многожестве объектов, раскиданных по всей Руси Великой? Спущенный сверху приказ, обрастая, подобно снежному кому, указаниями и резолюциями начальников разного уровня, в конечном итоге, все равно сваливался на полуголодного взводного, которому приходится считать ракеты в шахтах и спецпоездах, ядерные снаряды на стеллажах, боеголовки в спецконтейнерах, открывать которые, кстати, приказа не было. А без приказа — упаси Господь, хлопот не оберешься! И далее, далее, далее… Поди, скажем, свяжись с подводной лодкой, идущей в автономке где-нибудь у чужих берегов, если у нее режим секретности и радиомолчания. Понятное дело, что находящиеся у нее на борту боеголовки по бумагам значатся и, скорее всего, имеются в наличии, но велено-то убедиться лично! Вот тебе и три дня! Блажат там, наверху, в Наполеонов играют. Но с властью спорить, все равно, что плевать против ветра, а действие это Тимофей Прокофьевич, заботясь о чистоте и чести мундира, решительно не одобрял, и потому, по-военному козырял: «Есть», и исполнял. По возможности. «Скорее всего, — подумал он, усаживаясь в массивное кожаное кресло, всем видом своим говорившее о высоком предназначении — поддерживать в состоянии тепла и комфорта генеральское седалище, — у Самого очередной возрастной сдвиг. Чует, что старость — вот она, и никаким макаром от нее не спрятаться, вот и громыхает, как встарь. Репутацию сурового уральского мужика поддерживает…»

Президенту, точнее тому символу государственной власти, который являл он в своем лице, Банников был предан беззаветно. Однако, подобно большинству людей, верных не личности, но месту, к человеку, это место занимающему, он относился с тайным пренебрежением, порожденным отчасти близостью, отчасти необходимостью компенсировать для самого себя то рвение, которое приходилось ему демонстрировать на службе.

Однако сегодня неосознанное чувство тревоги не оставляло его, вновь и вновь заставляя возвращаться к президентскому заданию. «Что-то здесь не так», — размышлял он, пытаясь разгадать, какому скрытому маневру корабля российской политики обязан он нынешним вызовом в кремлевские палаты: «Что-то Сам явно не договаривает». Он вызвал дежурного офицера.

— Зинчук, полковника Коновальца пригласи ко мне. Только давай, по быстрому.

Геннадий Валерьянович Коновалец, бывший матерый контрразведчик, был недавно переведен в команду Банникова.

Сам того, видимо, не сознавая, Тимофей Прокофьевич во всем старался походить на своего высокого покровителя, и потому к новому соратнику обратился полуофициально, на «ты», но по имени-отчеству, как бы подчеркивая тем самым степень конфиденциальности, которой тот был удостоен.

— Есть что-то новое? — бросил дежурную фразу генерал, указывая своему подчиненному стул подле себя.

— Новое всегда есть — сдержано улыбнулся полковник. На то и работаем, чтобы новое было.

— Хорошо, хорошо — как-то рассеянно кивнул Банников, решая, как ему потуманнее объяснить цель столь срочного вызова. Обойтись без помощи Коновальца он никак не мог, без его умения анализировать и вновь соединять разрозненные крупицы информации, складывая их в ясную логическую картину. Но и до конца раскрывать карты было не в его обычае.

— Рассказывай, что в мире деется? — продолжая разыгрывать будничный интерес, спросил он.

— Да, ничего из ряда вон выходящего — с той же деланной беззаботностью начал свой доклад Коновалец. — В Риме арестован ливийский террорист Мусбах Абу-Алькасем Этер…

— Это тот, что в Берлине дискотеку взорвал?

— Он самый.

— Это к нам отношения не имеет. Дальше.

— В своей московской квартире найден убитым генеральный директор английской строительной фирмы «Оскар Фабер» Александр Макинтош.

— Ладно, — скривился Банников, представляя грядущие объяснения с британским посольством. — Поставь на контроль. Позвони в следственное управление, пусть подсуетятся.

— Они и без того на ушах — обнадежил его помощник. — В Ферганском проезде Москвы обнаружено взрывное устройство…

Генерал слушал негромкую речь подчиненного, стараясь выловить среди всех этих значительных и незначительных фактов тот единственный, который привлек внимание Президента. «Неужто мы опять что-то прозевали» — недоумевал он, вполуха выслушивая информацию о том, что продолжаются перемещения в чеченском руководстве, что в Брянской области арестован шпион, что Военная коллегия Верховного суда рассматривает дело бывшего начальника Главного штаба ВМФ России адмирала Хмельнова, что какой-то Раймонд Майстас пытался проникнуть в здание Пентагона, угрожая дежурному «Береттой» и требуя найти «главного адмирала»…

Новостей было много, но все это было не то. Тогда что же?

— Скажи-ка мне, Геннадий Валерьянович — прервал поток новостей генерал Банников. — По нашим ядерным арсеналам никаких новостей нет?

Полковник замолчал и пытливо посмотрел на шефа. Ядерная безопасность не входила в круг прямых обязанностей замдиректора ФСБ, курировавшего контрразведку, но его утренняя поездка в Кремль и этот вызов «на ковер» заставили предположить, что, вопреки имеющейся у него информации, с арсеналом — таки что-то стряслось. И, хотя ложившаяся на его стол сводка доходила до начальства в весьма урезанном виде, даже в этом, может быть, самом полном по стране информационно-аналитическом обзоре, ничего не говорилось о каких-либо катаклизмах с любыми видами оружия массового поражения.

— По нашим сведениям, все в порядке, немного подумав, словно пытаясь разыскать в памяти какую-то позабытую строку сегодняшнего доклада, ответил он. — Что-то случилось?

— Бес его знает! — Банников сжал массивный кулак и, не торопясь, словно сдерживая накопившиеся в душе чувства, опустил его на столешницу. — В общем, так — утром Президент вызвал меня к себе и потребовал в три дня провести полную ревизию ядерного оружия по стране.

— В три дня? — переспросил полковник, пораженный столь малым сроком. Однако, следующая мысль уже спешила вытеснить первую. — А отчего мы? Это вроде бы…

— Вроде бы — развел руками генерал. — А поручено нам. Значит, нам и выполнять. Больше тебе скажу, — он перешел на полушепот. — Директор об этом деле пока что ничего не знает. Понятно?

— Вполне, — кивнул контрразведчик, автоматически пытаясь просчитать причины, вызвавшие столь необычные следствия. Пока ясно было одно — произошло нечто, заставившее Президента, уклоняясь от обычного порядка ведения дел, обратиться за помощью к тому, в чьей преданности он был абсолютно уверен. Каким-то образом это «что-то» связано с ядерным оружием…

— В общем, так. Свяжись с точками, пусть они тебе в срочном порядке скинут информацию, и знаешь, что, — немного промолчав, продолжил он. — Отряди-ка ребят, пусть они проедутся да проверят сохранность, режим охраны, условия содержания… Насчет трех дней, я думаю, Сам погорячился, но действуй пожестче, пусть не тянут. Вскормили монстра, мать его ети! Только, сам понимаешь, никакого шума.

— Ясное дело.

— Давай, Геннадий Валерьянович, с Богом. Если речь действительно о том, о чем мы с тобой думаем, то Божья помощь нам еще как понадобится, — подытожил он.

Полковник Коновалец уходил от своего начальника с вполне понятным чувством тревоги. С тем же самым чувством вооруженный каменным топором неандерталец ощущал притаившегося для броска тигра, а ветеран-спецназовец — присутствие поблизости вражеского стрелка. Опасность находилась где-то рядом, растворенная в воздухе, ускользая от попытки придать ей мало-мальски зримый облик. Образ опасности рисовался в виде уродливой ядерной поганки, глумливо ухмылявшейся в его, полковника Коновальца адрес. — «Три дня», — размышлял он, — «Откуда взялись эти, чертовы, три дня? Для осуществления возложенной на него миссии срок просто мизерный. Значит ли это, что больше времени нет, и, спустя 72 часа, в каком-нибудь квадрате Х рванет откормленный обогащенным ураном стальной поросенок… Где? Когда? И что?» — эти вопросы, звучали рефреном, ни на секунду не давал покоя контрразведчику. Терроризм, а в особенности ядерный, не входил в его компетенцию. Но задания не выбирают. Уже через десять минут депеши с грифом «Совершенно секретно» и требованием незамедлительно после получения распоряжения сообщить шифровкой на имя генерала Банникова наличие на вверенных объектах ядерных боеприпасов всех видов и модификаций, летели во все города и веси Руси Великой, не обойденные высокой честью хранить в своих окрестностях заклепки ядерного щита Отчизны.

— Что я делаю! — сам себе ужасался Коновалец, отправляя в очередной адрес текст с отметкой о срочности задания и личной ответственности исполнителей. — Что я делаю! Здесь испокон веков любая спешка вызывает подозрение. Одна надежда, что голодная и разукомплектованная армия все же менее подвержена панике, возможно оттого, что привычка отвечать на всякие требования командования упразднила у большей части офицерского корпуса способность вдумываться в суть исполняемого приказа. «Приказ командира — закон для подчиненного» — гласил устав, а как известно, жизнь по уставу — прямой путь к чести и славе.

И все же, срок выполнения высочайшего предписания и организация, от лица которой оно было послано, заставляли полковника предполагать самое худшее.

Президент был мрачен. И приближенные, слишком хорошо знавшие его характер, понимали, хотя он, по возможности, старался скрыть свое неудовольствие, что с Самим творится что-то неладное. Сейчас он сидел, по-медвежьи насупясь, и, в который уже раз, перечитывал доклад, приготовленный для него генералом Банниковым. Доклад, безо всякого сомнения, был хорош. Им можно было потрясать в воздухе с высоких трибун, или давить клопов, в зависимости от необходимости. Любительская фотография девять на тринадцать, покоившаяся в президентском сейфе, сводила все достоинства этого высокопрофессионального доклада к идеально круглому нулю.

С момента получения им странного дипломатического послания прошло уже более двух недель, а продолжения эта ядерная эпопея до сих пор не имела. Порою у него создавалось впечатление, что эта чья-то дикая шутка, однако от подобной версии, увы, приходилось отказаться. И не только потому, что объект для шуток был выбран крайне неудачный, но и потому, что, несмотря на заверения генерала Банникова, боеголовок на месте действительно не было.

Надо сказать, что за эти дни Президент успел немало. Не касаясь в подробностях сути проблемы, он в очередной раз потребовал «улучшить и ужесточить» от работников ФСК и департаментов контрразведки, и по борьбе с терроризмом ФСБ, в особенности же в той области, где их работа соприкасалась с деятельностью Министерства иностранных дел. Эта кампания, к великому сожалению руководства служб и подразделений, была настолько лишена каких-либо конкретных требований, что ожидание реальных успехов от высочайшей проповеди было равно ожиданию полной электрификации России в результате памятной грозы, отгромыхавшей в начале мая. Сам уже опомнился после первого порыва гнева, и теперь боялся спугнуть тех, или того, кто прислал этот проклятый снимок. Он ждал их следующего шага.

Однако, все обстояло не плохо. Все обстояло гораздо хуже. Группа проверенных сотрудников Военной прокуратуры, отправленная по его настоянию в город Энск-7, где, согласно документам, значились в сохранности злополучные боеголовки, недавно вернувшись из командировки, сообщила, что в проверенном ими арсенале наличествует крупная недостача боеприпасов, в том числе… Далее шло перечисление наименований расхищенного военного имущества, от патронов к пистолету Макарова, до гаубичных снарядов, включительно. Об отсутствии искомых боеголовок в арсенале доклад, представленный следственной группой, молчал, как фараонова гробница. И вот это-то как раз было хуже некуда. В арсенале действительно царила неразбериха, и поступавшие сигналы о хищении боеприпасов, вывезенных из Закавказья, и ныне хаотично складированных на территории инспектируемой воинской части, имели под собой реальную почву. Однако офицер, командовавший базой ракетно-артиллеристского снабжения, был твердо уверен в том, что именно там, заточенные в опечатанные спецконтейнеры, должны были находиться злополучные боеголовки. Его прямое начальство пребывало на этот счет того же мнения, и разрешение этой загадки грозило затянуться надолго. Немногословные, подчеркнуто вежливые молодые ребята, пронизывающие собеседников одинаковыми сверлящими взглядами, фиксирующими жертву не хуже лазерного целеуказателя, терзали работников базы бесчисленными: «Кто? Когда? Каким образом? Кому?» И, главное, главное, что их волновало — где? Но, невзирая на рьяность и пронзительность во взгляде, работа их сдвинулась с мертвой точки не более, чем дрейфующие в мировом океане материки навстречу друг другу. Время шло, не принося заметных результатов. Работа предстояла сверхсложная, и ожидать стремительного успеха не приходилось, но, чего мудрить, очень хотелось.

И все же, все же, заедая водку валидолом, Президент томительно ждал. Ждал, с затаенной надеждой поглядывая на пресловутый алтарь советского, а теперь российского права, — правительственный телефон. Позвонит, — не позвонит?! Начальнику следственной группы личным его приказом было предоставлено право обо всех изменениях в ходе расследования докладывать непосредственно ему, минуя остальные инстанции. Точнее, это «почетное право» вменялось ему в священную обязанность. Однако, телефон не звонил, и бронзовая птица на его корпусе стыдливо отводила в стороны взоры обеих своих голов, словно не желая встречаться взглядами с ним — Президентом всея Руси.

Он прошелся по комнате, ставшей внезапно для него удивительно маленькой и душной, и остановился у окна, пытаясь сфокусировать свое внимание на мириадах малюсеньких капелек, которые, казалось, вовсе не собирались падать на землю, а просто-напросто висели себе в воздухе…

Сегодня ему как-то по-особенному остро хотелось домой. Не сюда, в роскошную московскую квартиру, не на дачу в Рублево, — а туда, в «город древний, город длинный», — воспетый в веках уголовным бардом Александром Новиковым так, как редко удавалось поэтам умудренным и именитым. Хотелось назад. Назад в пространстве и времени. Времени, не подвластном его высочайшей воле.

«Ваша корреспонденция, господин Президент», — речь и движения дежурного офицера были отточены и неизменны, как бой часов на Спасской башне или смена караула у Мавзолея, долгие годы радовавшая дорогих москвичей и гостей нашей столицы. Не обращая внимания на расположенные перед ним пакеты, он сразу взялся за депеши МИДа. За последние дни он ни разу не отступил от этого правила, моментально подмеченного его приближенными. Вот и сейчас, все конверты министерства иностранных дел были положены отдельно. Президент вскрыл очередной пакет, и сердце, ударив в грудную клетку, замерло, не желая двигаться дальше. Он судорожно утер внезапно выступившую на лбу испарину и глубоко вдохнул, запуская движок. Отпечатанный на лазерном принтере текст был краток: «Господин президент, надеюсь, вы уже убедились, что упомянутые ранее боеголовки находятся вне досягаемости. В таком случае…».

Глава 2

«Это — паровоз!» — информировала надпись под изящным изображением паровозика, украшавшим стену подъезда. Это был не единственный образец настенной живописи, расположенный тут, но именно он почему-то привлекал особое внимание Владимира Ривейраса, с недавних пор каждый день спешившего сюда на работу. «Информационное агентство «Кордон»» — гласила безмерно скромная табличка на двери офиса. Судя по ее непритязательности, вполне можно было предположить, что коммерческие дела фирмы идут весьма посредственно. Это было не совсем так, но об этом, как раз, знали крайне немногие, в том числе и он, Владимир Федорович, вернее, Владимир Фиделевич, Ривейрас, внук Испании и сын России, трудившийся менеджером в этом агентстве.

Впрочем, должность эта тоже мало соответствовала реальному положению дел, как и тот штатский костюм, который он носил в последнее время. Всего три месяца назад старший лейтенант Ривейрас готовился стать капитаном и продолжить свою службу на благо Родины в одном крайне странном учреждении, именовавшемся «Межрегиональный центр усовершенствования…». Усовершенствования, которыми занимался персонал этого учреждения, размещавшегося в старинном барском особняке в самом конце Фарисеевского переулка, входили в понятие тайной войны и числились в разряде государственных тайн, потому всем сотрудникам его было рекомендовано либо вообще не носить форму, либо употреблять обмундирование тех родов войск, из которых они были переведены в Центр.

Владимир Ривейрас был старшим лейтенантом милиции. Впрочем, недолго. Жизненный путь его был извилист, как траектория одной отдельно взятой молекулы в броуновском движении.

Его отец, в трехлетнем возрасте прибывший в Союз из охваченной безумием гражданской войны Испании, хотел видеть сына продолжателем своего дела. Он был военным летчиком, и до поры, до времени мать мирилась с мечтами о небе, но в тот день, когда охваченный пламенем истребитель майора Ривейраса рухнул на землю в двадцати километрах от далекого Джезказгана, с карьерой летчика для Владимира было покончено. Он дал клятвенное обещание матери, что изберет себе мирную и спокойную профессию. Он даже поступил в институт физкультуры, поскольку считался подающим надежды боксером, и все работавшие с ним во время многочисленных переездов тренеры, не сговариваясь, предрекали ему большое будущее в этом виде спорта.

Однако судьба распорядилась по-другому. Судьба поджидала его в виде плачущей девчушки на Курском вокзале города Москвы, куда старший сержант спецназа Ривейрас прибыл, возвращаясь из Афганистана. История, заставившая милую девушку рыдать у входа в метро, была банальна, как и тот трюк, на который она попалась. Примитивные кидалы с пачкой лотерейных билетов, зазывающие легковерных граждан расстаться с наличностью и ценными предметами.

То ли оттого, что, увлеченный игрой, кидала не обратил внимания на вояку, потребовавшего у него вернуть деньги «лоху ушастому», то ли чрезмерная уверенность в качках, прикрывающих его промысел, сыграла с бедолагой злую шутку, но, в ответ на короткое замечание из словаря ненормативной лексики касательно маршрута непрошеного заступника, последовал хук справа, надолго лишивший несчастного возможности говорить с кем бы то ни было. «Случайных прохожих», стремящихся во что бы то ни стало принять участие в судьбе незадачливого кидалы, оказалось неожиданно много, но сейчас перед ними был не доведенный до отчаяния дуралей, проигравшийся в пух и прах, а прирожденный боец, расчетливый и спокойный. После пропущенного удара в голову он перестал замечать перед собой живых людей, имеющих законное право на эту самую жизнь. Владимир бил тяжело и жестко, как в зале по мешку. Бил, ломая встречные челюсти и круша ребра. Бил по силуэтам, не чувствуя боли и не желая останавливаться. В момент, когда на помощь игрокам подоспел наряд милиции, еще четверо пропагандистов игорного бизнеса отдыхали в глубоком нокауте на пыльном полу Курского вокзала.

— Хорош! — ухмыльнулся начальник линейного отделения милиции, оглядев со всех сторон еще недавно бравого дембеля. Впервые надетая парадка с «Красной звездой» и «Отвагой» сейчас вряд ли смогла бы удовлетворить взыскательное огородное пугало, зато уж лицо старшего сержанта с рассеченной губой, расквашенным носом и подбитым глазом, точно, могло нагнать страху на слабонервную публику. — Что с тобой делать прикажешь?

— Воля ваша, — обречено вздохнул Владимир, заранее прикидывая, что пятнадцать суток усиленной уборки улиц, пожалуй, будет самое меньшее, на что он может надеяться по результатам сегодняшних боев.

— Товарищ подполковник, — молоденький сержант-срочник, постучав, бочком втиснулся в кабинет начальника. — Там его девушка к вам рвется. Что сказать-то?

— Пусть ждет. Не съедим мы ее красавца, — хмыкнул тот, еще раз смерив насмешливым взглядом собеседника, ладно, боец, не дрейфь. Мордобой ты, конечно, учинил знатный и, по-хорошему, следовало тебя отправить отдохнуть, поостудиться, но я эту шваль, которую ты сегодня отметелил, сам видеть не могу, с радостью бы их бестолковки поганые пооткручивал, да только вот, нет у меня против них ничего существенного. А штраф, который им по закону полагается, для них — тьфу, пустяк, они за день в десять раз больше срубят. В общем, так. Поскольку ты, как ни крути, человек военный, то сделаем мы следующим образом, — он набрал номер и, прикрыв ладонью телефонную трубку, продолжил. — Орлы мои протокол уже составили, отпустить я тебя просто так не могу. Поэтому мы сейчас тебя замылим.

— Что? — Непонимающе переспросил Владимир

Подполковник сделал обнадеживающий жест рукой и заговорил с невидимым собеседником.

— Алло, Трофимыч, Жбанов говорит. У меня тут сержант сидит… Ты уже слышал? Отлично. Да нет, приличный парень. Слушай, у меня к тебе просьба будет. Я у себя запишу, что передал его тебе в комендатуру, а ты, будь добр, запиши, что препроводил задержанного под конвоем в часть, для дальнейшего наказания по месту дислокации. Нет. Да нет, я тебе говорю. Все это ерунда. Никто его не хватится. Я тебе говорю, никто не хватится. Дембель он… — начальник отделения вновь прикрыл ладонью трубку.

— Твоя часть где стоит?

— В Газни.

— Трофимыч, сам подумай, кто за ним в Газни поедет интересоваться, есть он там или нет? Лихой парень, на хрена тебе ему жизнь ломать. Хорошо. Как скажешь. Фамилия? — подполковник невольно усмехнулся, предвкушая удивление собеседника — Ривейрас. Да не шучу я. Вот, истинный крест, Ривейрас. Ну, спасибо. Давай! Тебе того же. Все. — Он положил трубку и удовлетворенно уставился на Владимира. — Ты свободен. Только погоди идти. Пусть твоя подруга возьмет такси, а то, неровен час, попадешься патрулю, — подведешь под монастырь и меня, и Трофимыча…

Что было дальше — не сложно предугадать. Солнце, май, Арбат, любовь… И стал Владимир Ривейрас коренным москвичом, а чуть позже, неожиданно для самого себя, оперуполномоченным в отделе по борьбе с организованной преступностью. Дела его шли вполне успешно, и, может быть, не подойди к нему после первенства «Динамо» по боксу некто, отрекомендовавшийся Николаем Михайловичем Рыбаковым, и не предложи «интересную, но не без риска, работу, связанную с вопросами международной безопасности», глядишь, был бы уже Владимир капитаном, а то и майором. Однако, все случилось именно так, генерал-майор КГБ Рыбаков к разгоряченному победой старлею подошел, и потянулись для того долгие, изматывающие месяцы тренировок до седьмого и семижды седьмого пота. И вот, когда старший лейтенант Ривейрас полноправным сотрудником вошел в особняк в Фарисеевском переулке — последовал приказ о расформировании Центра. Поначалу Владимир подумал, было, о возвращении на Петровку, 38, но решил не торопиться с этим, и вот теперь он поднимался по широкой лестнице старинного дома на Страстном бульваре, носившего, словно корабль на борту, на своем фасаде громкое имя «Страстной», туда, где располагалось его новое место работы, Информационное агентство «Кордон». Дом был старый, двумя своими нижними этажами дореволюционный, с внутренней архитектурой такой же странной и загадочной, как сама московская жизнь. И потому ли, что здесь отвыкли удивляться чему бы то ни было, а может, как раз, оттого, что некоторая странность вообще была присуща жителям этого дома, появление малюсенькой фирмы, не связанной с торговлей товарами первой необходимости, привлекло внимание аборигенов не более, чем рождение наследного принца в папуасском племени.

Офис агентства соперничал в скромности с табличкой на его двери, а работавшая в нем троица могла сойти за кого угодно, только не за преуспевающих бизнесменов. И все же, несмотря на видимую убогость, агентство не нуждалось в заказах. Точнее, оно в них вообще не нуждалось, ибо, по большому счету, к бизнесу имело такое же, примерно, отношение, как резидентура к кустам резеды. «Генеральный директор» этой микроскопической фирмы, диковатого вида двухметровый бородач, носивший, несмотря на свою робинзоновскую внешность, вполне цивильное имя Михаил Войтовский, был кадровым сотрудником Центра и отцом-настоятелем двум «зеленым» старлеям, определенным в его команду. Все финансовые вопросы он решал на месте, подписывая чеки на волшебно не иссякающий счет в одном из Московских банков. Как известно было Владимиру, по линии "Центра" ему принадлежала туристическая фирма где-то в Скандинавии и, по курсировавшим в стенах Особняка слухам, некоторая доля подпольных борделей в Никарагуа. Впрочем, так это было или нет, Владимир не знал, а сам его начальник как-то не распространялся на эту тему.

Как бы то ни было, за всевозможными рубежами "Центру" принадлежала изрядная движимость и недвижимость, доходы от которой, в сущности, и составляли его бюджет.

Третий сотрудник вышеупомянутого агентства в момент появления в нем Владимира, уютно уместившись в раскладном кресле, был погружен в изучение свежей прессы, стопка которой громоздилась на полу рядом с ним. Алексей Полковников, а именно так звали этого невысокого молодого человека, похожего более на лирического поэта, или претендента на шахматную корону, чем на офицера секретной службы, до недавнего времени работал аналитиком в отделе Первого Главного Управления КГБ. На беду (скорее разведки, чем его) результаты, представляемые им, настолько часто разнились с требуемой точкой зрения и, что самое ужасное, настолько часто попадали в точку, что, не предложи ему «Некто» перейти на работу в Центр, пролегла бы дорога старшего лейтенанта Полковникова куда-нибудь «вон из Москвы», подальше, с глаз долой. Тем более, что декрет о существовании крепостного права в КГБ в ту пору не был еще отменен, и, кроме как в стенах родной конторы, места для него не было.

Теперь же исполнительный директор агентства сидел за своим рабочим столом и, позабыв о чашке остывшего чая, читал газету. Заметив появление компаньона, он в задумчивости опустил усеянный свежими оттисками типографской краски лист, и задумчиво воззрился на Владимира.

— Привет, — после некоторой паузы произнес он, смотря как бы сквозь вошедшего. — Чего-то в этой жизни я не понимаю, — продолжая созерцать нечто, ему одному ведомое, в астральном мире, говорил Алексей. — Предположим, что у тебя есть дача на Черном море…

— Привет, — кивнул Ривейрас, вполне уже привыкший к обычной манере его друга говорить о делах в сослагательном наклонении. — У меня нет дачи на Черном море. Но у меня есть двухкомнатная квартира в Одессе. Это устроит?

— Так вот, — не обращая внимания на реплику Владимира, продолжает он, — станешь ли ты продавать свою дачу в ноябре месяце?

— Ну… если с деньгами припрет, — неуверенно начал было Ривейрас, внутренне смирясь с наличием гипотетической дачи.

— С деньгами припрет, — нахмурившись, повторил генеральный директор, оставаясь при этом безучастным, как лесное эхо. — В свежих газетах восемь объявлений о продаже дач, причем, судя по описанию, респектабельных дач на побережье Черного моря.

— Какой-нибудь тихий экономический скандал? — выдвигает версию менеджер, вопросительно глядя на аналитика, задумчиво перемешивающего авторучкой покрывшийся изморозью чай.

— Возможно, — выходя на секунду из задумчивости, произносит тот. — Коста-Бланка — ни одного частного предложения. Коста дель Соль — одно, Калифорния — одно, Канары — два. Черноморское побережье — восемь. Что-то здесь не так, — произнося эти слова, Алексей поднял чашку и, подержав ее на уровне рта, поставил обратно на стол. — Не складывается.

Он вновь погрузился в задумчивость, выстраивая в мозгу десятки вероятных логических схем развития событий, результатом которых могло бы стать столь странное поведение рынка недвижимости. Подобная деятельность не входила в число его прямых обязанностей, но такой уж народ — аналитики, что лучше не мешать им думать на отвлеченные темы, если ожидаешь от них весомых результатов

Ривейрас об этом знал, и потому тихо, стараясь не потревожить друга, прошествовал на свое место, спеша заняться материалами, принесенными им сегодня. Папка с бумагами, лежавшая сейчас в его кейсе, попади она в руки лиц заинтересованных, могла послужить веским основанием для сановного инфаркта, обширного, как просторы нашей Родины. И хотя ничего секретного в сегодняшнем улове не было, расшифровки радиоперехвата телефонных переговоров, которые в ней содержались, могли пролить свет на многие следствия неясных широкой общественности обстоятельств. Особенно, в сумме с подобными же расшифровками последних месяцев.

— Занятно, — произнес Полковников, возвращаясь к прерванному чтению. — Вот еще два предложения, и, что странно, все дачи — высшего класса. Ни одной средней руки халабуды. Хотя, если так пойдет, то, скорее всего, скоро будут и они. Дурной пример заразителен.

— Может быть, может быть, — отзывается Ривейрас, отмечая зеленым строчку в лежащем перед ним тексте. Зеленый маркер — знак того, что данная информация, возможно, может иметь практическое применение. — Вот послушай, жена одного из крупных работников ФАПСИ беседует со своей подругой, женой референта некого зубра с Охотного ряда: «В следующем году мы, очевидно, не поедем отдыхать в Сочи. Почему? Там в воде обнаружили какие-то вредные соли».

— Вредные соли? Ну-ну — занятый новой мыслью, Алексей вновь погружается в задумчивость. — Нет. Все равно не получается. Экологи там сейчас работают, составляют свой атлас, но вредные соли, пожалуй, — веский повод для зеленых поднять ор на весь мир. А ора нет. Перепроверить лишний раз не помешает, хотя то, что подобное мероприятие могло не попасть в поле зрения Сети — крайне маловероятно. Предположим, покуда, что шума не было, для противоположной версии у нас, в данный момент, оснований нет. К тому же, экологи — не спецслужбы, первыми об этом должны были узнать окрестные жители, а не московские бонзы. Да и с чего бы это вдруг там взялись вредные соли?

— Загрязнение, — подкидывает версию Владимир. — Там вон, в Крыму, канализацию прорвало…

— Промышленность стоит, — парирует Алексей. — Откуда взяться загрязнению? А канализация…

Узнать мысли аналитика по этому щекотливому вопросу Ривейрасу не удается, поскольку беседа их прерывается тихим, но настойчивым стуком в дверь.

— Разве мы кого-то ждем? — удивленно интересуется Полковников, как будто шум, произведенный по ту сторону двери, раздавался за бортом звездолета, совершавшего рейс по маршруту: «Москва-Кассиопея».

— Да, вроде, нет.

Стук повторяется, и мысль о том, что кто-то просто ошибся дверью, приходится оставить. Ривейрас обречено разводит руками и идет открывать дверь. Мужчина средних лет, стоящий за ней, не обладает ни алчным блеском глаз налогового инспектора, ни приклеенной к ушам улыбкой коммивояжера, сбывающего дешевые японские микрокалькуляторы и тайваньские подносы «в подарок жене», ни даже одухотворенно бестолковым выражением лица, присущим бродячим проповедникам, бомбардирующим доверчивых граждан глупейшими цветными журнальчиками боголюбивого содержания. Более того, мужчина производил приятное впечатление. Пришедший был хорош всем, кроме одного — он не был знаком никому из присутствующих.

— Можно войти? — спросил он, пристально оглядывая широкоплечую фигуру Ривейраса и, очевидно, принимая его за охранника. — Мне нужен Михаил Войтовский. Полагаю, я пришел по адресу?

— Да, — отстраняясь, кивает Владимир, продолжая подсознательно фиксировать каждое движение гостя. — Его пока нет, но скоро он должен прибыть.

— Если вы не возражаете, я его подожду.

Ожидание затягивалось, и неизвестный, явно нервничая, уже в который раз бросал взгляд на часы. Но, в конце концов, гигантская фигура в светлом плаще, одном из тех, под которым так удобно носить любимый чикагскими гангстерами времен разборок Лаки Лучано автомат Томпсона, появляется в дверном проеме. Михаил Войтовский — один из немногих сотрудников центра, не являющихся профессиональными солдатами. До того, как попасть на службу инструктором в один из учебных центров внутренних войск, он умудрился закончить философский факультет университета, что сильно сказывалось не только на манере изъясняться, но и на всем внешнем облике. Родившийся в далеком (отовсюду) Тайшете, он вырос в тайге, на заимке у своего дяди лесника, и оттого было в нем что-то неизбывно дикое, медвежье. Получив после университета лейтенантские погоны, потомок мятежного шляхтича был отправлен обучать выживанию в таежных условиях солдат внутренних войск, ну а потом… Потом Михаил Войтовский работал охотником. Уходил в одиночку в воспетое поэтами зеленое море тайги по следу бежавших из зон особо опасных преступников, и, вернувшись, порою, через пару недель домой, подолгу молча сидел перед огнем, потрескивающим в очаге. Беглецов после этого никто больше не встречал. Каким образом попал он в Центр, сказать не мог никто. Впрочем, белых пятен в его биографии было не менее, чем на старой карте Сибири.

Обведя присутствующих долгим взглядом, он, наконец, изрекает: «Ну вот» и начинает снимать плащ. Томпсона под ним нет, а есть вполне приличный штатский костюм, шитый, несомненно, на заказ.

— Здравствуй, Вадим, — наконец, словно припоминая что-то, произносит он. — Знакомьтесь, парни, это мой университетский однокашник Вадим Голованов. Ныне майор ФСБ. Сотрудник, как это у вас там нынче называется, департамента анализа, прогноза и стратегического планирования. Какие стратегические планы привели тебя сюда?

Непонятно, что за отношения существуют между двумя этими людьми, но особо близкими их, пожалуй, не назовешь. Впрочем, невзирая на то, что при желании капитан Войтовский умеет быть персоной весьма светской и любезной, немногие могут похвалиться своей близостью с ним. Не принимая, конечно, в расчет прекрасных дам, которые, в определенной степени, такую возможность имеют.

— У меня к тебе дело, — после традиционного приветствия, сопровождаемого крепким рукопожатием, начинает бывший однокашник.

— Выкладывай.

— Контора хочет заказать нескольким информационным агентствам, из своих, мониторинг средств массовой информации по вопросам борьбы с нарко-преступностью. — Выкладывает Голованов. — Я пришел предложить тебе контракт.

— Что ж, — кивает Войтовский. — Предположим. Борьба с наркомафией — дело благое. Отчего не помочь, по старому-то знакомству. За ваши деньги…

— Не беспокойся. Я проведу гонорар через Контору. То есть, конечно, не абы что, но, думаю, не помешает, — заказчик обвел взглядом убогую обстановку агентства и добавил. — Естественно, любая помощь с моей стороны. Можешь не сомневаться.

— Думаешь, понадобится помощь? — Настораживается Михаил, чувствуя в словах старого знакомого какую-то недоговоренность.

— Полагаю, да. — Кивает тот. — Но это, так сказать, мое личное мнение. Сам увидишь. Здесь творится что-то странное. Честно тебе скажу, я сам попытался уяснить, откуда тут ноги растут — ничего не вышло.

— Хорошо, — кивает Войтовский. — Мы возьмемся. Детали обговорим отдельно.

Глава 3

По сведениям, поступившим из хорошо информированных источников: вначале было Слово. Вскоре после этого появилась масса охотников знать именно те слова, которые говорящий не предназначал для чужого уха. В свою очередь, появление охотников обусловило появление самого процесса охоты. Ибо, как только одни стали всячески стараться проникнуть в чужие тайны, другие начали прилагать максимум усилий, чтобы скрыть не только сами секреты, но и подступы к ним. С появлением в широком обиходе радиостанций, пейджеров и сотовых телефонов в вечной борьбе дичи и охотника наступило заметное оживление. Ценная информация, в прямом смысле этого слова, носилась в воздухе, ожидая того, кто пожелает заполучить ее в свои сети. Естественно, желающие нашлись очень быстро. К числу таковых принадлежало и информационное агентство «Кордон», собиравшее, систематизировавшее и обрабатывавшее конфиденциальные сведения, поступавшие сюда из десятков стационарных и передвижных «точек».

— «Кордон» — это граница — пояснял как-то Алексей Полковников — граница между правдой и ложью. Каждый имеет право знать, где она находится. Звучало это толкование довольно изящно в устах аналитика, мыслившего подобными категориями вполне искренне. Однако, учитывая, куда и для чего шли результаты усердного труда агентства на Страстном бульваре, говорить о «каждом» было несколько наивно.

Тайная война, которую вел расформированный "Центр", тайная война за Отечество против государства, требовала новых и новых сведений, отнюдь не предназначенных для широкого оглашения.

Созданный в самом начале восьмидесятых годов, "Центр по усовершенствованию…" по сути своей, был мощнейшим оружием в руках Верховного в борьбе за интересы Советского Союза в любом самом отдаленном уголке мира. Действия его, окруженные пеленой строгой секретности, не были подчинены никакому закону, кроме личного приказа Верховного. Международные скандалы, перевороты, отставки правительств, уничтожение "неудобных» политических деятелей и группировок и прочие "усовершенствования» — вот что составляло основную работу сотрудников "Центра". И, надо сказать, нареканий на качество этой работы за годы существования "Центра" не поступало ни с одной из сторон. Само существование подобной организации было верхом вероломства и изощренного коварства, — то есть, главных политических добродетелей со времен Никколо Макиавелли. Но войны, как известно, выигрывают маршалы, а проигрывают политики. Созданный Юрием Владимировичем Андроповым под свою руку, он, словно богатырский меч, который не удержать недостойному, был слишком опасен своей мощью пришедшим ему на смену кучерам и холопам. Исход был ясен. "Центр" был упразднен за ненадобностью. Мы мирные люди, и наш бронепоезд давно растащили на металлолом. Но одно дело, отдать приказ, другое — реально распустить десятки виртуозов тайной войны, да еще ничем, кроме условного места получения приказа, с верховной властью не связанных. Канул в былое штаб-особняк в Фарисиевском переулке, исчезла полу отбитая табличка на заборе "Межрегиональный Центр по усовершенствованию…", но люди-то остались. И средства, положенные на счета в иностранных банках, и недвижимость, и многое-многое другое "несметное" богатство тоже никуда не делось. А главное — цели. Цели остались прежними. С той поры, как Центр "ушел под воду", основной его боевой задачей было: "создание предпосылок для решения стратегически важных вопросов российской политики". Так это звучало официально. А неофициально…

Работники "Центра" видели лишь преграду там, где остальные упирались носом в тупик. Они находили способ уничтожить ее в случаях, когда другие искали слова для собственного оправдания. О скольких таких уничтоженных, сметенных с пути преградах так и не догадались те, кто изрекает слова с высоких трибун? Не счесть! Сколько их еще предстояло? Этого не знал никто. У "Центра" не было права совершать глупости. За него этим занимались те, кто стоял у руля страны. "Центр "был необходим, чтобы возвращать маятник российских часов в исходное положение. И, если до поры до времени он не мог изменить ситуацию в целом, — не дать очередным кабинетным гениям втянуть Россию в катастрофу было ему по силам.

Работа, которую, в связи с этим, вело агентство, не совсем согласовалась с законом или, если говорить откровенно, совсем с ним не согласовалась. Но подобные мелочи не слишком волновали его сотрудников. Генеральный директор дочернего предприятия Центра Усовершенствования, очевидно, вследствие своего таежного воспитания, к таким мелочам относился весьма скептически, предпочитая поступать так, как почитал должным, не интересуясь мнением прислужников слепой богини; Алексей Полковников, находясь в возвышенном мире линейной и парадоксальной логики, был бы, вероятно, крайне и неприятно удивлен, расскажи кто-нибудь о том, что, кроме известных законов мироздания, существуют еще какие-то, ему лично вовсе не нужные. Единственным человеком в этом слаженном коллективе, которого всерьез занимала дилемма — справедливость или законность, был Владимир Ривейрас. Видимо, усилия, благодаря которым в Высшей школе милиции ему удалось убедить себя в том, что его предначертание — охранять закон от враждебных посягательств, оказались настолько велики, что полностью отказаться от наработанных стереотипов ему было не под силу. Однако и он со временем смирился с тем, что цель оправдывает средства, ибо любой процесс, дающий осязаемые результаты, сам по себе убеждает в правильности приложенных сил. А результаты были налицо. В отличие от всякого рода частных сыскных агентств, специализирующихся на отслеживании неверных мужей, назначающих совещания с девицами в Сандуновских банях, и радиоперехватах на тему: «какого цвета трусики мне лучше надеть на эту вечеринку», «Кордон» интересовался не войной компроматов, а постоянно меняющимся раскладом в высших эшелонах власти, в какие бы одежды эта власть не рядилась. В числе негласных «абонентов» агентства значились референты и секретарши, любовницы и жены, телохранители и «мальчики», — поставщики и разносчики той драгоценной пыльцы, которая в конечном итоге определяет успех любой операции — ее высочества информации. Временами, хотя отнюдь не так часто, как хотелось бы, «на улице случался праздник», когда какая-нибудь «особа, приближенная…» в запале выкладывала в свою карманную говорилку сведения «стратегического характера». Обычно же за каждую крупицу, за каждый кусочек огромного мозаичного полотна, позволяющего человеку с крепкими нервами собственными глазами узреть апокалиптическую картину борьбы крыс вокруг трона, приходилось платить часами упорной, кропотливой работы. Отслеживание связей, маршрутов движения, сфер «жизненных интересов» — вот на чем специализировалось информационное агентство «Кордон», располагавшееся в доме, подобно эсминцу, носившему гордое имя: «Страстной».

— Ну что, господа офицеры, — обратился к своим подчиненным капитан Войтовский, когда дверь за нежданным посетителем затворилась, и шаги его затихли на лестнице. — Поможем коллегам?

Ривейрас выжидающе посмотрел на него, словно ожидая дальнейших объяснений. Лицо командира выражало странную смесь охотничьего азарта и тайного злорадства, словно заказ, сделанный его однокашником, был очередным звеном в неизвестной Владимиру игре. Впрочем, кто знает, может, именно так оно и было.

— Предположим, что ФСБ необходим мониторинг средств массовой информации по комплексу проблем, связанных с наркотиками — прервал наблюдения Ривейраса негромкий голос аналитика, разговаривавшего не то с пространством, не то с самим собой, но только не с сидящими тут же компаньонами. — Возникает вопрос — для чего?

— В смысле, для чего? — недоуменно глядя на собеседника, переспросил Ривейрас.

— Если взять за отправную точку, что всякое действие ФСБ не несет смысловую нагрузку само по себе, но каким-то образом коррелятивно связано с его последующими действиями, — начал свои объяснения Алексей, — в таком случае, намечается явная тенденция…

— Дыма без огня не бывает, — перевел с русского на русский Михаил Войтовский.

— Делаем так. Володя, у тебя сегодня вечер развлечений. Потолкайся по ночным клубам, сходи к Первой аптеке — разузнай конъюнктуру рынка. Я пока съезжу к начальству, согласую заказ и получу индульгенцию на все последующие безобразия. Ну и опять же, понюхаю откуда ветер дует. Хочу понять — является ли нынешний мониторинг заурядной рабочей акцией, или же, действительно, появилось нечто, что обусловило стремительное возрастание интереса спецслужб к этой теме. Все ясно?

— Вполне.

— Тогда с Богом. Леша, ты займись газетами, журналами… в общем, всем, что связано с формированием общественного мнения. Да, вот еще что. Я понимаю, что это осложняет задачу, но, возможно, для широты обзора нам следует отступить назад. Рассмотрим интересующую нас тему в динамике, месяц за месяцем. Понял?

— Угу, — не открывая рта, кивнул Полковников, включая стоящий перед ним компьютер. — Поглядим, поглядим, что у нас тут хорошего…

— А я, — продолжал Войтовский. — Заеду к начальству, получу добро на операцию. В конце концов, лишний источник в департаменте стратегического планирования нам не помешает. Да, вот еще что. Володя, держись на связи, быть может, вечером придется слегка поразвлечься.

Ривейрас одарил командира вопросительным взглядом, но, не дождавшись ответа, молча кивнул. Капитан Войтовский не любил делиться своими замыслами, и об этом в кругу соратников знали все. Иногда создавалось впечатление, что необходимость работать в группе несколько тяготит его, впрочем, как и отсутствие привычных условий одиночной охоты. И уж, во всяком случае, не было никакого смысла задавать ему вопросы. В случае, когда кто-нибудь, не в меру любопытный, пытался донимать его расспросами, он долго глядел на вопрошавшего, словно не видя его, и потом разворачивался и, не говоря ни слова, уходил. Какие туманные сопки виднелись ему в эту минуту? Никто не знал.

Прямой телефон в кабинете генерала Банникова молчал, и это не могло его не тревожить. Казалось, что с недавних пор Сам охладел к своему любимцу, и, хотя никаких последствий это похолодание еще не имело, оно уже вовсю служило поводом для слухов и догадок, которые в стенах этого здания всегда были образчиками виртуозной аналитической мысли персонала. Нельзя сказать, что возможное перемещение всесильного генерала куда-нибудь поближе к перилам иерархической лестницы сильно огорчало сотрудников, особенно ту их часть, которые, в отличие от «фаворита», как за глаза именовали его на Лубянке, являлись коренными москвичами. Сжигаемые внутренним желанием «падающего толкнуть», все эти ищейки и легавые из «созвездия гончих псов» во-всю напрягали свои мозговые извилины, пытаясь отыскать причины немилости, и принести свою вязаночку дров на всенародное аутодафе. Однако причина не находилась, и приговор не оглашался. Генерал-лейтенант Банников продолжал выполнять свои обязанности, вот только телефон с ключом-шифратором и бронзовым орлом молчал уже который день.

Тимофей Прокофьевич шел по коридору, напоминавшему ему в последнее время путь на Голгофу. Он шел, не глядя по сторонам, зная, что вместо толпы, орущей: «Распни!», его ожидает глухое молчание. Уже не первый день путь к его кабинету был пуст, как будто коллеги, упрежденные о приближении его, спешили укрыться, во избежание нежелательной встречи. Генерал Банников шел, сопровождаемый эхом собственных шагов.

Адъютант, обреченный, подобно всем адъютантам, разделять невзгоды и радости своего патрона, вскочил при появлении генерала и вытянулся в струнку.

— Полковника Коновальца ко мне, — кинул шеф, едва ответив на приветствие.

«Всего знать невозможно!» — с этой печальной аксиомой приходится смириться не только ревнивым мужьям и женам, но и руководителям спецслужб, в чьи функции как раз и входит максимальная осведомленность. Поэтому человеку, ступившему на тернистый путь тайной войны, без непреодолимого желания опровергнуть этот тезис — лучше сразу искать другую работу. Для разведки он человек конченный. Когда же речь идет о жизни и смерти, пусть даже не о смерти физической, а всего лишь о гибели карьеры, лозунг: «Хочу все знать!» сам собой запечатляется в каждом взгляде, в каждом движении «умирающего».

Именно таковы были сейчас терзания генерала Банникова, и его озабоченность не могла укрыться от глаз приближенных. И уж, во всяком случае, личным адъютантом его превосходительства, старшим лейтенантом Зинчуком, она замечена была. Сейчас, отправляясь на поиски помощника своего шефа, он мучительно пытался догадаться о причинах внезапной немилости и возможных последствиях, вытекающих из этой опалы лично для него. Как и Банников, он не был москвичом. Но если Тимофей Прокофьевич, в случае удаления от двора, мог, тем не менее, рассчитывать на почетную ссылку, скажем, представителем Президента на Урал, то ему, уроженцу Житомира, младшему офицеру ФСБ, путь в родные края был заказан. «На всякий случай — размышлял он, шагая по коридору: — Следовало бы заранее подыскать новое место работы. Вдруг что — не подстелю соломку, больно падать будет.»

— Гриша, — окликнул его из-за полуоткрытой двери адъютант начальника департамента антитеррора Садовый. — Ты, часом, не в курилку?

В курилку Зинчук не собирался, но, понимая, что вопрос коллеги не более праздный, чем большинство вопросов, которыми занималось ведомство его начальника, согласно кивнул.

— Через пять минут. Обратным ходом заскочу.

— Ну, давай, — лениво, как бы между прочим, бросил Садовый. — Я тебя жду.

Со стороны этот разговор двух адъютантов значил не более, чем слова, произнесенные каждым из них. Однако, и первый, и второй офицеры великолепно понимали, о чем идет речь. Ибо, как усердно твердили много знающие злые языки, именно начальник лейтенанта Садового должен был занять место Тимофея Прокофьевича, в скором времени, по сведениям все тех же злых языков, должное стать вакантным. Поэтому, подобная встреча двух лейтенантов в курилке означала куда больше, чем роднившая их пагубная страсть к никотину. Это было формальное согласие на «контакт» и потому, последовавшее вскоре после раскуривания сигареты мира предложение: «встретиться как-нибудь после работы, сыграть партийку-другую в шахматишки», старшим лейтенантом Зинчуком было принято с воодушевлением.

Генерал-лейтенант Банников не был семи пядей во лбу, но ни одной из имевшихся пядей отдавать без боя не собирался. Причина внезапной опалы была ему более или менее ясна. Если отбросить вероятные козни завистников, не имевшие дотоле ощутимого успеха, то вывод напрашивался сам собой — «ядерный доклад». Именно так, по аналогии с ядерным зарядом, именовал он свое многостраничное творение. Что-то с ним было не в порядке.

— Разрешите, Тимофей Прокофьевич! — полковник Коновалец, как всегда, подчеркнуто, по-военному подтянутый, предстал перед начальником.

— Заходи, Геннадий Валерьянович, — устало кивнул ему Банников. — Присаживайся. Чего-нибудь выпьешь?

— Нет спасибо…

— Ну, как знаешь, — он пожал плечами и, подойдя к полированному ореховому бару, достал из него бутылку армянского коньяка. — Что-то мне нынче нездоровится. Все эта чертова сырость, — словно оправдываясь перед самим собой, протянул он. Погода за окном действительно стояла холодная и сырая, впрочем, часто ли на Руси в ноябре она бывает иной? Рюмка коньяка, опрокинутая по «рабоче-крестьянски», залпом, обожгла гортань, и, шумно выдохнув, Тимофей Прокофьевич начал вслушиваться в свои ощущения, наслаждаясь теплом, медленно растекавшимся по жилам.

— Рассказывай, Геннадий Валерьянович, что там у нас нового? — покончив с процедурой коньячной терапии, поинтересовался он.

Полковник Коновалец прекрасно понимал, что именно «новое» интересует генерала, но, увы, ничего обнадеживающего рассказать не мог. Вести, поступавшие с мест, были однообразно скверны. Взрывы, хищения и судебные разбирательства на складах Тихоокеанского флота, бедственное положение полигона под Иркутском, с хранящимися на нем десятками единиц списанного, но вполне боеспособного ракетного оружия, бардак на складах Ленинградской военно-морской базы в Большой Ижоре, где, из-за боеприпасов, вывезенных из стран Балтии, сам черт ногу сломит. А еще склады 14 армии в Приднестровье, а еще, и еще, еще. Где-то, в одной из многочисленных взрывоопасных точек, произошел прокол. Это он великолепно понимал. Система учета дала сбой. И это было совершенно ясно. Однако, катастрофическое количество неблагополучных мест заставляло работать по хвостам, вслед неприятностям, распылять свои силы.

В полнейшем молчании слушая доклад своего помощника, Банников сумрачно разглядывал свои большие руки, не то думая тяжкую думу, не то отыскивая где-то вблизи циферблата часов линию своей судьбы.

— Послушай меня, Геннадий Валерьянович, — наконец собравшись с мыслями, начал он. — Как ты сам понимаешь, положение — швах. Где-то мы с тобой в этом докладе по ядерному оружию дурака сваляли. Но тут, как я думаю, вина не наша. Здесь есть какой-то ребус, который вот так, с разбегу, кавалерийским наскоком, не решишь. Похоже Сам знает что-то, о чем нам не известно. Причем, такое, чего доверять никому не желает. Что бы это могло быть, как полагаешь?

— Поскольку речь идет о ядерном оружии, вероятнее всего предполагать хищение с одного из складов, или же у действующей воинской части соответствующего профиля, ядерного боеприпаса… — начал Коновалец.

— Не дай Бог, конечно, — перебил его генерал и, помассировав сломанную в юности в уличной драке переносицу, добавил, — но очень похоже на правду. Похоже, Президент в этом деле обладает информацией, которой у нас нет, и которой он, по каким-то своим причинам, делиться не желает. Возможно, теперь, после доклада он нам не доверяет. Значит, поиск ведется каким-либо иным путем. Каким? Нам пока неизвестно, но то, что Сам решил пустить такое дело на самотек — я полностью и решительно исключаю. Отовсюду выходит, что вариант у нас один — найти, кто и где ведет следствие, обнаружить, в чем именно состоит угроза, из-за которой Президент начал городить весь этот огород, и сокрушить неизвестного нам пока противника до того, как с ним разберутся люди Президента. Он хлопнул ладонью по столу, где, по закону жанра, должна была бы наличествовать карта с нанесенными на нее стрелками главного удара, но, поскольку таковой не столе не оказалось, там лишь жалобно тренькнула пустая коньячная рюмка. — Полномочия для оперативно-следственной группы, которая будет заниматься этим делом, я обеспечу самые широкие, какие только возможно, а ты Геннадий Валерьянович, займись личным составом. Люди должны быть один к одному, как на подбор. Сам знаешь, какое дело предстоит. И еще, я, конечно, понимаю, спешка нужна лишь при поносе, но, как ни крути, времени у нас крайне мало. Можно сказать, вовсе нет. Так что, не затягивай.

— Разрешите исполнять? — по-военному четко осведомился Коновалец. Подобные мысли были для него не внове, и предполагаемый список группы уже имелся. Так что, на все, про все, послезавтра работа уже могла быть развернута полным ходом.

— Давай, Геннадий Валерьянович. И дай нам Бог удачи.

Подтянутый старший лейтенант, охранявший подступы к своему шефу, вскочил, провожая преданным взглядом помощника его превосходительства.

— Послушай, Зинчук, — повернувшись у двери, произнес контрразведчик. — Если Тимофей Прокофьевич будет меня спрашивать, я поехал к себе в контору. Понятно?

— Так точно, товарищ полковник, — бойко отрапортовал тот. — Сказать товарищу генералу, что вы в департаменте контрразведки.

— Молодец, — кивая головой, похвалил Коновалец. Бравый старлей, поедающий начальство глазами, словно голодающий- гамбургер на рекламном щите, был ему чем-то неприятен. Но что было несомненно, — обязанности свои он выполнял превосходно.

Квартира в старом доме на Басманной встретила Зинчука старомосковским уютом и радушием. Ему, всего три года назад попавшему в столицу по росчерку пера неизвестного кадровика, и ютящемуся с семьей в аварийной служебной хрущебе в Видном, старая профессорская квартира с рядами книг, фортепьяно начала века и фарфоровыми пастушками в духе Ватто казалась до умопомрачения роскошной. Он с нескрываемой завистью посмотрел на лейтенанта Садового, хлопочущего над пузатым тульским самоваром и, тяжело вздохнув, задумался о превратностях судьбы и социальной несправедливости.

Однако, вопреки тяжким вздохам старшего лейтенанта, справедливость, пусть и неизвестная ему, в этом была. Ибо квартира, в которой проживал уроженец Хабаровска Николай Садовый, не многим отличалась от его собственной. Апартаменты же на Басманной, вместе с библиотекой, самоваром и фотографиями на стенах, часть из которых отражала детские и юношеские годы «хозяина» квартиры, были тщательно выдержанной в «духе» декорацией, на фоне которой проистекало множество трагедий, режиссированных НКВД, МГБ, КГБ…, и вот теперь ФСБ.

— Клади сахар, — наливая ароматно заваренный чай в поповский фарфор, предложил Садовый. — Все слаще будет. На работе, поди, сейчас не сладко?

— Верно, — печально вздохнул Зинчук, прицеливаясь ложечкой в сахарницу. — Тут вот какое дело получается…

Он замолчал, отмечая по вспыхнувшему взгляду собеседника, что наступило самое время торговаться и требовать гарантии.

Утром следующего дня рапорт лейтенанта Садового о результатах шахматного турнира на Басманной лежал на столе его начальника.

— Когда в нашей стране кто-нибудь будет заниматься своим делом, — раздраженно кривил губы главный борец с терроризмом, снова и снова пробегая глазами по четким строкам доклада. — В стране похищены ядерные заряды, а я об этом должен узнавать едва ли не из досужих сплетен. Вызови ко мне полковника Данича, — наконец обратился он к своему расторопному адъютанту. — Скажи ему, пусть готовит группу к выезду.

Глава 4

Улица Никольская, одна из многочисленных центральных улиц столицы, ничем, на первый взгляд, от других не отличается, но, доведись неведомому авторскому коллективу за океаном написать «Путеводитель ЦРУ по городам мира», глазастые конкуренты непременно отметили бы ее, как одну из достопримечательностей Москвы. «На этой улице, расположенной в двух шагах от грозной Лубянки, — возможно, гласили бы посвященные ей эпические строки — расположена аптека № 1, возле которой вы в любое время дня и ночи можете по сходной цене приобрести, на выбор, практически все известные человечеству наркотические вещества». Однако, если бы вы оказались у этой самой аптеки сегодня вечером, одновременно с Владимиром Ривейрасом, вы сами воочию смогли бы убедиться в лживости буржуазной пропаганды.

Подобно Элли, ее щенку Тотошке и их домику на колесах, торговцы адским зельем словно были унесены в туманную даль неведомо откуда взявшимся ураганом. В этот вечерний час Никольская была почти пуста, и, стоило Владимиру остановиться возле дверей пресловутого фармацевтического заведения, как спиной, кончиками ушей и иными частями своего тела он отчетливо почувствовал, что на его скромной персоне, словно прожектора на залетном «Юнкерсе», сошлись штук пять бдительных взглядов.

Понятное дело, оставаться на этом месте долее было бы непростительной ошибкой. Он поспешил покинуть зону действий замаскированных стражей порядка, ибо перспектива загреметь на ночь «для выяснения личности» старшего лейтенанта никак не устраивала.

Не надо быть якутским шаманом или дельфийским оракулом, чтобы понять, что в городе происходит что-то необычайное. При этом происходит тихо, без помпы, что уже совсем не походило на обычную практику силовых структур. Вдруг образовавшаяся чистота наводила на мысль о новой метле, однако, никаких сведений на этот счет ни у Информагентства «Кордон», ни у руководства залегшего на дно «Центра усовершенствования» не было, и это не могло не настораживать.

Всю дорогу до станции метро Ривейрас вспоминал результаты перехватов последних дней.

С этим самым перехватом существовала одна тонкость. Прослушка давала возможность накопить горы, так сказать «бытового» компромата, но, упершись в первую же «деловую» тему, один из беседующих произносил: «Это не телефонный разговор!» и далее назначалась личная встреча, заставлявшая оперативников иногда переться бог весть куда. Бывало, информация не стоила рубля в базарный день. Впрочем, на их счастье, словно бальзам на раны, существовали и настоящие фонтаны и гейзеры, выбрасывавшие в эфир галлоны ценнейших сведений. В секторе, который курировало агентство, таким был сын крупного мидовского чиновника и сам сотрудник МИДа Альберт Мухановский. По окончании МГИМО он полтора года просидел в Лаосе, мозоля глаза послу и доводя его до тихого кипения своими пьяными выходками. Стоит ли говорить, что тот поспешил избавиться от подобного помощника при первой же возможности, и лишь почтение к высокопоставленному отцу помешало написать в сопровождающих документах мальчика из хорошей семьи «за поведение, несовместимое со званием российского дипломата». Таким образом, беспутному отпрыску заслуженного государственного мужа удалось остаться в структуре МИДа.

Однако, несмотря на высокое покровительство, карьера Альберта Мухановского не радовала бурным взлетом. Более того, она была близка к «посадке», хотя об этом, как раз, знали не многие. Все дело в том, что, как и изрядная часть мальчиков-мажоров, Мухановский был плейбой. Его хорошо знали в узких кругах, где он числился дипломатом. Ходили даже полуслухи, полунамеки, что страну, которую он совсем недавно осчастливил своим присутствием, ему пришлось покинуть, не то за бурный роман с наследной принцессой, не то за не менее бурную разведывательную деятельность, а может быть, за то и другое, вместе взятое. Альберт всячески лелеял и поддерживал эти слухи, но, что было абсолютно достоверно, «по дипломатическим каналам» через Мухановского шла наркота. В свое время, прослышав об этих самых каналах, руководство Центра дало распоряжение взять «дипломата» в разработку. Выполняя это поручение, Владимир довольно коротко сошелся с ним, но, как и большинство связанной с деятельностью «Амбассадора» (под этим именем он числился в картотеке Центра) информации, байки о дипломатических каналах были расчитаны на простаков. Болтуна решили, было, сдать в «заморозку», но оставили «под колпаком», поскольку в том потоке сведений, которым фонтанировал этот мидовец, временами встречались весьма занятные откровения.

Вообще же, Мухановский был фигурой одиозной. Он греб наркоту мелким оптом у нигерийцев, но, сам того не ведая, под бдительным оком ФСБ, неразумно полагая себя при этом в полной безопасности. Последнее время Альберт не радовал Центр новостями, но…

Совсем недавно некая Зося, подруга Мухановского, жаловалась ему, что менты порезали каналы, по которым она получала порошок, на что он отвечал, распушив перья, что его-то каналы легавым не достать и обещал ей подкинуть зелье в воскресенье или в субботу. Сегодня была пятница. А вчера, как следовало из записей очередного телефонного разговора, подопечный назначал встречу какому-то Мабуно в ночном клубе «Фугас»… Владимир посмотрел на часы и ускорил шаг. Программа на сегодняшний вечер, похоже, обретала четкость.

Войтовский возник возле дверей «Фугаса» неожиданно, как, впрочем, он обычно и появлялся. Вот только что на этом месте никого не было, и вдруг он появляется, словно сгустившийся из окружающей тьмы.

— Ну, что у нас плохого? — сумрачно осведомился он, окидывая взглядом автостоянку и зеркальную дверь с эмблемой, изображавшей взрыв, что загоралась алым пламенем над входом в клуб через каждые полминуты.

— У Амбассадора здесь сегодня встреча с поставщиком, — тихо произнес Ривейрас, подходя к двери.

— А что на Никольской?

— Пусто.

— М-да, — хмыкнул Михаил, толкая золоченую дверную ручку. — Весьма занятно. Но могу тебя обрадовать, начальство дало полную лицензию на расследование этого дела. Так что мониторинг мониторингом, а наша задача выяснить, где тут, так сказать, собака порылась, ну и, понятно, обратить все к чести и славе, как писали Стругацкие, «герцога Алайского и правящего дома».

Зал, уходивший воронкообразно вниз, действительно наводил на мысли о затянувшейся артподготовке. Во всяком случае, мелькание огней и грохот, заполнявшие его, напоминали позиции немцев за час перед сражением на Курской дуге. Вокруг трех полированных фаллоиммитаторов, вмурованных в пол, в бешеной пляске крутились слегка одетые девицы, обезумевшие от невозможности взобраться на самый верх. Чуть поодаль от них расположился странного вида молодой человек в блистюльках, видимо, комментируя безобразное поведение танцовщиц.

— М-да, — еще раз пробормотал Войтовский, обведя взглядом зал. — Вон тот столик в углу нас устроит.

Они уселись вокруг пластиковой шайбы и, заказав подпорхнувшей официантке сухой мартини, принялись созерцать то, что удавалось увидеть в редкие промежутки вспышек алого и желтого света.

— Где наш клиент? — пробурчал таежный призрак, склоняясь к плечу своего напарника.

— Лево тринадцать градусов, возле грудастой блондинки разодетый фраер.

— А где поставщик?

— Пока не видно. Придется подождать, — поморщился от громкой музыки Ривейрас. Между тем, великое сидение затягивалось. Лощеный, как президентский «роллс-ройс», Амбассадор непринужденно веселился среди разнокалиберной молодежи, в великом возбуждении сошедшей со страниц прошлогодних модных журналов.

— Говоришь, Никольская пуста? — чуть наклонившись к Владимиру, переспросил Войтовский. Поскольку к спиртному он относился более чем холодно, то непочатый бокал с золотистым напитком интересовал его, более, с точки зрения игры света, чем качества содержимого.

— Пуста, — кивнул в ответ Ривейрас, не спуская глаз с подопечного.

— А публика под кайфом, — пробормотал командир группы, продолжая сверлить взглядом бокал. — Об заклад можно биться — "экстази". Чего-то я тут не понимаю.

— Миша, — прервал его размышления зоркий внук испанского народа, — наш клиент с поставщиком.

Среди танцующих уже несколько минут ошивался негр. Радикально черный негр, одним своим видом способный вогнать в нервическую дрожь Мистера Твистера со всем его семейством. Негр некоторое время потерся возле Альберта, ведя с ним оживленную беседу, потом кивнул, направляясь к выходу.

— Ну вот, и нам пора, — скомандовал Войтовский, поднимаясь из-за стола.

Мухановский, дождавшись, пока Мабуно поднимется в холл, направился ему вслед, и едва не столкнулся с ним, войдя в туалет. То, что произошло вслед за этим, было несколько необычно. Стоявший у зеркальной двери охранник, сняв с пояса радиостанцию, прослушал какое-то короткое сообщение, произнес что-то в ответ и вразвалочку зашагал к ватерклозету, за дверью которого скрывались Мабуно и Альберт. Их появление из этого укромного места было стремительным и не вполне добровольным.

— О, как интересно, — пробормотал Войтовский, наблюдая со стороны эту картину. — Давненько не видел подобной прыти. Выпроводив клиентов, вышибала вновь обратился к висевшей на поясе радиостанции: «Сейчас будут» — услышал Ривейрас, подойдя к гардеробу.

Над Москвой, как впрочем, и над всей ночной территорией России и сопредельных с нею государств, висела полная Луна. И всякий желающий мог легко убедиться в этом, просочившись через линию фронта плотной облачности, скажем, на специально зафрахтованном самолете. Тем же, у кого подобных приспособлений под рукой не было, оставалось смириться и поверить на слово, что где-то там, в высоте действительно светится отраженным светом планета сопровождения.

— М-да, — куда-то в пространство произнес Войтовский, глядя, как удаляются в ближайшую подворотню Альберт и Мабуно. — Темнота — друг молодежи. Сейчас начнется.

То, о чем кратко говорил таежный охотник за скальпами, действительно началось тотчас, едва смолкли его негромкие слова.

Перед клубом «Фугас», как перед всяким порядочным клубом, располагалась автостоянка. На ней, как на всякой порядочной автостоянке, под бдительным присмотром отдыхали от мокрых трасс автомобили, покуда их хозяева развлекались тут же, за зеркальной дверью. Однако, поскольку процент безлошадного населения среди посетителей клуба был крайне невелик, менее удачливые собратья привилегированных авто понуро стояли, припаркованные у ближайшего тротуара по обе стороны стоянки, внутренне, очевидно сознавая свою неполноценность. Одной из таких машин был темно-синий «Опель», до поры до времени не подававший признаков жизни. Однако жизнь в нем присутствовала, в чем сотрудники информационного агентства «Кордон» сами убедились спустя мгновение после того, как вышеупомянутая парочка уединилась в подворотне. Дверцы «Опеля» тихо отворились, и из них, словно борзые, пущенные по следу зайца, в погоню за уходящими в ночь пациентами бросилась пара молодых людей, одетых вовсе не по клубному.

— М-да, — вновь повторил Войтовский, созерцая предсказанную им картинку, — нехорошо получается. Ну что, пойдешь за Мухановским, или мне идти? — обратился он к стоявшему рядом Ривейрасу.

— Миша, ты о чем? — недоумевающе глядя на соратника, переспросил Владимир. — Ты что не видишь, это же милиция…

— Угу, — не дослушав его, как-то неопределенно кивнул командир, все так же задумчиво глядя в сторону подворотни. — Ты прав, нехорошо отбирать у зверя его законную добычу. Но, что поделать, нам он сейчас нужнее. Ладно, — он похлопал Владимира по плечу. — Я сам пойду. Тогда машина на тебе, — подытожил он.

Пройдя метров двадцать в направлении, противоположном месту будущей атаки, Войтовский перешел улицу и зашагал в сторону подворотни. В это же самое время его напарник, окинув наметанным взглядом автомобили, прозябающие вне стоянки, выбрал старенький "форд", который, по его авторитетному мнению, менее всего был склонен к душераздирающему визгу при близком контакте, ибо установка на нем серьезной сигнализации обошлась бы хозяину едва ли не дороже самого драндулета, и, не мудрствуя лукаво, вскрыл багажник. То, что было ему нужно, лежало там, и было бы странно, если бы это было не так. Ибо все, что ему требовалось — обыкновенная канистра. Позаимствовав ее, он ликвидировал следы своего присутствия и, тяжело вздохнув от сознания противоправности предстоящего деяния, направился к синему «Опелю».

События, между тем, продолжали развиваться. В тот момент, когда Ривейрас, склонившись к окошку водителя, дробно постучал в него пальцем, из подворотни с ускорением вылетел Амбассадор, придерживая одной рукой скулу, а другой помахивая в воздухе чем-то, что вполне могло быть служебным удостоверением.

— Вали отсюда, козел! — донеслась до Владимира напутственная речь одного из спортивных ребят (здесь приводится в изрядном сокращении по причинам благопристойности). Не заставляя себя упрашивать, козел резво повалил прочь от этого несчастливого места.

Между тем водила, до сего момента державший ситуацию под контролем, ослабил бдительность и, слегка опустив окно, задал резонный, в общем-то, вопрос.

— Чего надо, мужик?

Этого было достаточно, чтобы наблюдавший с другой стороны улицы Войтовский пересек проезжую часть и присоединился к вечеринке, проистекавшей где-то там, под мрачными сводами, средь мусорных баков.

— Братан, плесни чуток бензинчику, до заправки доехать, — как можно душевнее произнес Ривейрас, демонстрируя реквизированную канистру и соответствующую купюру.

— Отвали, — недружелюбно отозвался опер, закрывая окно.

— Да ты че, в натуре, — не унимался Владимир, тарабаня в стекло. Я же за башли. Тебе баночки бензина жалко?!

— Слушай, мужик, — водила вновь открыл окно. — Ты что, не русский? Я тебе понятно сказал: отвали.

— У, жлобяра! — мнимый проситель с размаху опустил кулак на полированный капот, оставляя на его поверхности заметную вмятину.

— Слышь, ты, лось! — донеслось из машины, и заветная дверца отворилась…

Это был опрометчивый поступок, ибо еще в бытность свою подающим надежды боксером, большинство своих боев Владимир Ривейрас заканчивал бескомпромиссным нокаутом. То же, что произошло сейчас, боем назвать было нельзя. Противник, попытавшийся выйти из автомобиля, получил короткий удар снизу в челюсть, врезался затылком в верхнюю кромку двери и, так и остался лежать, оглушенный апперкотом.

Что происходило в этот момент в приметной подворотне, Владимир не видел, но довольно точно мог себе представить. В коридорах Центра, еще там, в Фарисеевском переулке, ходили байки о том, что во время кратких отпусков Войтовский развлекался охотой на таежного медведя голыми руками. Поговаривали, будто он глушит несчастного зверя ударом кулака, а потом, связав, тащит на себе в поселок, где ожидают его заказчики из зоопарков. Много ли правды в этих рассказах, он не знал, но подвиги командира в спортзале наблюдал воочию.

Начальство не заставило себя долго ждать. Оно появилось, волоча за собой скованного Мабуно, еще до того, как Ривейрас закончил пленение опера изъятым из аптечки лейкопластырем.

— М-да, — немного подумав, произнес Войтовский, критически оглядывая водителя, — не скоро очнется. Те тоже, — он кивнул в сторону проходного двора. — Ладно, садись за руль. Поехали отсюда.

При всех своих неоспоримых достоинствах, автомобили, да и остальные механизмы, исключая, разве что, огнестрельное оружие, капитан не любил, относился к ним с неким сомнением, пожалуй, даже с опаской, поэтому за руль без особой нужды не садился, предоставляя должность рулевого своему напарнику. Сейчас, затолкав Мабуно на заднее сидение, он устроился рядом, и проникновенным тоном пробасил: «Ну что, мой черноликий брат, разговаривать будем или глазки строить?» В ответ африканец издал нечленораздельный поток звуков, отдаленно напоминавших речь диктора «Голоса Америки» в период активного глушения волны на территории Союза. «Понятно» — кивнул Войтовский: «Непреодолимый языковой барьер», — он похлопал по плечу напарника: «Поехали в заповедник».

Полковника Михненко в этот день донимала печень. Случалось такое довольно часто, и каждый раз он с тоскою думал о грядущей отставке. Назначение на должность начальника складов ракетно-артиллеристского довольствия в Энске-7 он получил чуть больше года назад и тихо надеялся дослужить в этом благодатном краю до самой пенсии, чем черт не шутит…

Однако, черт шутил явно не тем, и нагрянувшая из Москвы комиссия Главной военной прокуратуры извлекла из опечатанных спецконтейнеров вместо ядерных боеголовок — груду камней. Контейнеров было пять, камни были в трех. Взяты под охрану они были еще его предшественником, но лично для него это дела не меняло. Поэтому он ежедневно, как на работу, являлся в собственный кабинет, оккупированный начальником оперативно-следственной группы. Начальник группы, подполковник Крутый, сидел за его собственным столом и, не обращая внимания на хозяина кабинета, перечитывал ответ на запрос касательно судьбы его предшественника. Она интересовала его куда больше, чем судьба этого невзрачного человека с воспаленными глазами и землистым цветом лица.

Михненко его раздражал, но более, все-таки, ему досаждало другое: несмотря на неограниченные полномочия, данные ему Президентом, вызвать сюда и допросить виновника случившегося не было никакой возможности — он подорвался на чеченской мине за пару месяцев до вывода войск.

А ситуация, судя по бумагам, складывалась прескверная и малопонятная. Под самый Новый год, как раз перед штурмом Грозного, на склад были доставлены боеголовки пяти ракет СС-17. Доставившая их группа подполковника К.С. Дунаева по телефонограмме из Москвы отбыла в полном составе в Моздок, в распоряжение командования Северо-Кавказского военного округа, и, также в полном составе, пропала где-то по пути из пункта А в пункт Б. Подполковник Константин Дунаев значился дисциплинированным и опытным офицером. Подпись его на документах о сдаче и приемке злополучных боеголовок визуально соответствовала полученной по факсу из организационно-кадрового Департамента ФСБ. Конечно, до результата графологической экспертизы судить о чем-либо было рано, но об одном можно было говорить с полной уверенностью — дело, которым группе полковника Крутыя предстояло заниматься, являлось из ряда вон выходящим.

— Сергей Максимович, — отложив бумаги в сторону, обратился он к Михненко, — вы обещали уточнить, кто из ныне служащих на складах принимал груз.

— Так точно, — полковник, сам не сознавая того, поднялся, вытягиваясь во фрунт. — Из личного состава обслуги складов, — чуть запинаясь, начал он, — на сегодняшний день здесь находится старшина второй роты охраны старший прапорщик Захаркин. Прикажете вызвать?

Старший прапорщик, очевидно осведомленный о возможном вызове, появился в кабинете через три минуты, и, войдя, так и остался стоять, заслоняя своей фигурой скупой осенний свет, тянущийся из окна.

— Сколько лет на службе? — поинтересовался Крутый.

— Двадцать шесть, — без запинки отрапортовал старшина, всем своим видом демонстрируя страстное желание сотрудничать со следствием.

— Вы присутствовали при приемке груза, — безо всякого перехода спросил следователь. С некоторых пор на базе не надо было уточнять, о каком именно грузе идет речь.

— Так точно.

— Будьте добры, расскажите поподробнее все, как было. Все, что вы помните,

— Груз прибыл под вечер тридцать первого декабря, — начал прапорщик

— Точнее?

— Около двадцати двух, — чуть подумав, уточнил он. — Ну, понятное дело… — Захаркин задумался.

— Пьяны были?

— Да не то, что бы пьяны, но начали уже праздновать.

— Хорошо, дальше.

— В группе у этого подполковника, который боеголовки привез, как сейчас помню, было двадцать два человека — офицеры и прапорщики. В общем, в бокс спецвагон загнали, разгрузили, пломбы проверили — все путем. Полковник Гаврилов, наш старый начальник, пригласил их отпраздновать с нами, но начальник, который привез, — запинаясь, рассказывал Захаркин, — отказался. Один спецконтейнер вскрыли, акт, значит, составили. Ну, и наш-то говорит, все хорошо, пойдем, мол, спрыснем. А их подполковник, фамилию не помню, на реку, вроде, похожа, — ни в какую. Настоял, чтобы еще один контейнер вскрыли…

— Вы уверены в этом? — переспросил Крутый, боясь еще верить в свою догадку.

— Так точно, товарищ полковник.

Глава 5

Капитан Войтовский сидел на поваленном бревне и, печально глядя на лопочущего нигерийца, курил любимые «Родопи».

— Ну что, совсем не понимаешь? — прочувствованно спросил он, стряхивая пепел в пустой спичечный коробок.

Мабуно издал ряд гортанно чирикающих звуков, весьма мало напоминающих осмысленную речь, но зато вполне выражавших мнение торговца о «незаконном задержании».

— Понятно, — кивнул его мрачноватый собеседник, затягиваясь сигаретой. — А все же, лучше бы тебе выучить один из многих языков межнационального общения.

— Что будем делать? — обратился к нему ожидавший распоряжений Ривейрас.

— Да что делать? Будем избавляться от лишних свидетелей, — капитан загасил окурок и, потянувшись, задумчиво посмотрел на Владимира. — Знаешь что, отволоки опера подальше. Не подыхать же ему за компанию.

Произнеся это, он подошел к автомобилю и, открыв дверь, начал опускать переднее, затем заднее окно. Воспользовавшись открытой дверью, Мабуно попытался, было, выскочить из салона, но, получив удар основанием ладони в нос, отлетел на сидение.

— Ну, куда ты рвешься? — вздохнул Войтовский, примериваясь, достаточно ли опущены стекла. Удовлетворившись результатами проделанной работы, он достал из кармана ключ от наручников, которыми был скован наркоторговец, и, ухватив его за запястье, разомкнул браслет. — Сам посуди. Языка ты не знаешь. Разговаривать, считаем, не умеешь. Ответить на наши наболевшие вопросы не можешь. На кой ляд ты нам такой сдался? Придется тебя порешить, — он протиснул левую руку задержанного через щель в окне передней дверцы, правую — сквозь окно в задней и, произнеся традиционное: «М-да», тут же сковал их наручниками.

— Что ты собираешься делать? — поспешно осведомился Ривейрас, только что вернувшийся к машине после транспортировки опера в безопасное место.

— Объясняю, — равнодушно отозвался Войтовский, окидывая взглядом торчащие из машины кулаки. — Сейчас я возьму канистрочку и полью здесь все бензинчиком, а потом окуну в бензин вот этот платочек, суну его в руку Мабуно и подожгу. У нас как раз будет время, чтобы отойти в сторону и полюбоваться фейерверком.

— Мы не можем этого сделать, — заметно бледнея, произнес Владимир, порою приходивший в состояние шока от методов начальника.

— Почему? — искренне удивился тот, доставая из багажника описывавшуюся уже канистру и откручивая крышку. — Сам посуди, нам он уже не нужен. Обратно его с извинениями везти — глупо. Так что — все правильно.

— Без суда и следствия… — начал было Ривейрас, несмотря на все старания «педагогов» Центра, сохранивший все еще остатки почтения к закону.

— При чем здесь это? — Войтовский недоумевающе поглядел на своего напарника. — Ты что, всерьез полагаешь, что какой-либо человеческий суд имеет больше прав отнять жизнь у человека, чем ты, я, да и любой из встреченных тобою сегодня прохожих?

— Но…

— Этот человек вполне уже нагрешил, чтобы предстать перед Судом Господним, так что моя роль тут невелика, — доставить подсудимого по назначению.

— И все равно, — не унимался Ривейрас.

— Я буду говорить, — раздался из салона сдавленный страхом вопль Мабуно.

— О! Ты смотри-ка, — Войтовский остановился и прислушался. — Великий немой заговорил. Вернемся домой, — обратился он к Владимиру, — напомни мне запатентовать этот метод обучения иностранцев русскому языку. Куда там Илоне Давыдовой! Ну что, дружочек, побеседуем, — с ласковостью удава Каа, беседующего с бандерлогами, спросил он у пленника, — вот только кровушку твою сейчас утрем, а то ты ментам всю их колымагу извозил, — капитан опустил окно и промокнул разбитый нос нигерийца платком, еще минуту назад предназначавшимся для пиротехнических работ. — Расскажи-ка, мой черный друг Мабуно, откуда это у тебя вдруг взялся товар? — Михаил кивнул на изъятый у допрашиваемого пакетик с героином.

— Купил, — с сильным акцентом выдохнул Мабуно, так, что слово звучало у него вроде: «Кпьел».

— Ну-у-у, — протянул Войтовский, вытаскивая из нового коробка спичку и чиркая ей перед самой переносицей нигерийца. — Знаешь, в войсках утверждают, что она горит сорок пять секунд. Я как-то проверял — значительно меньше. И вся жизнь вот так, — он задумчиво посмотрел, как огонек доедает белую щепочку, превращая ее в черный обугленный остов. — Да, так о чем это я? — словно опомнившись, кинул он, — ты утверждаешь, что, гуляя у Кремля, нашел пакетик под голубой елью, а в ночной клуб зашел, чтобы уточнить, где находится ближайшее отделение милиции? — Капитан как-то нехорошо ухмыльнулся и потрепал пленника по щеке. — Мабуно, дурилка ты картонная, уж лучше бы ты молчал. Эй, — Войтовский щелкнул пальцами, подзывая ждущего чуть поодаль Владимира, — давай сюда канистру.

— Это Тахонга! — с глазами, полными ужаса, завопил негр. Нарбук Тахонга!

— О! Так бы и сразу. А то, купил-нашел, еле ушел. Хотел расплатиться — не смог остановиться. Слушать тошно! — подытожил Михаил. — Где найти?

— Улица Малая Никитская…

— Откуда он получает товар?

— Не знаю!

— Точнее, — капитан вновь чиркает спичкой, поднося ее к самым глазам Мабуно. — Мне почему-то кажется, что ты меня обманываешь.

— Я слышал, что героин идет через Украину, — оправдывается нигериец.

— Это уже что-то, — кивает Войтовский. — Может быть, ты тогда уточнишь, что вообще творится с товаром.

— Не знаю, — вновь повторяет Мабуно, — Полный погром.

— М-да, — его собеседник тоже вздыхает, — вот в этом ты, видимо, не врешь. Ладно, давай вернемся к твоему другу Тахонге. Кроме него в квартире еще кто-нибудь есть?

— Два охранника.

— С пушками?

— Да.

— Превосходно, — расплывается в недоброй ухмылке капитан Войтовский. Веское основание для позднего визита. — Да, вот еще что, ты, видимо, знаешь, на чем ездит твой приятель?

— Зеленый «Рено-Сафран», — честно признается Мабуно.

— Где стоит?

— Возле дома.

— Просто прелестно, Михаил хлопает своего собеседника по плечу. — Видишь, как славно владеть иностранными языками. Спасибо, дружище, ты нам очень помог. А теперь, если не возражаешь, мы вернемся в город. Считай, что для тебя уже все позади. М-м-м, точнее почти все. Эй! — он подзывает Ривейраса.

— Тащи-ка обратно своего опера.

Через полчаса синий «Опель» был оставлен во дворе дома возле одного из московских управлений милиции. После «легкой уборки» опер занял подобающее ему место за рулем, а полу-оглушенный Мабуно с руками, вновь выставленными наружу и скованными наручниками, отдыхал позади.

— А теперь, дружок Мабуно, — напутствовал его Войтовский, протирая платком ручку двери — тебе бы лучше вновь забыть русский язык. Все остальное, впрочем, тоже.

То, что его начальник походит на гладко выбритого фокстерьера, полковник Коновалец подметил еще с первого дня совместной работы с Банниковым. Да и хватка… Вцепившись в какое-нибудь дело, он мог висеть на нем до полного изнеможения жертвы.

Поэтому, раскладывая перед генералом материалы, добытые майором Лукиным, он понимал, что ввязывается в нешуточную подковерную грызню. Ни славы, ни толку…

Листок содержал распоряжение об организации оперативно-следственных бригад Главной военной прокуратуры для проведения ревизии на военных объектах. Бумага была подписана лично Президентом, что настораживало само по себе. Но красный маркер полковника Коновальца подчеркнул в тексте другие особенности. Первой из них была база ракетно-артиллеристского довольствия в Энске-7, где, по распоряжению Президента, надлежало работать одной из комиссий. Второй была дата, недвусмысленно указывавшая на то, что документ был подписан буквально на следующий день после подачи доклада о состоянии ядерного арсенала.

— Почему ты думаешь, что именно Энск? — , хмуро спросил Банников.

— В списке среди прочих объектов только три подходят нам по тематике, но на первых двух комиссии работают по факту взрыва и связанного с этим хищения, а вот в Энске ничего подобного не обнаружилось. Опять же дата.

— Хорошо, — кивнул генерал, задумчиво постукивая пальцами по столешнице. — Что ты по этому поводу думаешь предпринять?

— Я с вашего позволения, Тимофей Прокофьевич, уже кое-что предпринял… Я уточнил, чем именно занимается группа, работающая в Энске.

— И чем же?

— А вот тут-то начинаются странности. По идее, работа следственной группы уже должна подойти к концу. Причина начала разработки, я имею в виду, конечно, официальную причину, по нашим временам, довольно тривиальная: хищение боеприпасов со складов. Но с самого начала группа, ни с того, ни с сего, была выведена из подчинения Военной прокуратуры. Курирует ее непосредственно сам Президент.

— Вот даже как! — Банников хлопает ладонями об стол и откидывается в кресле. — Кто руководит группой?

— Подполковник Крутый Николай Емельянович, год рождения тысяча девятьсот пятьдесят девятый…

— Ладно, об этом потом. Пришлешь мне его дело, я почитаю, — прервал своего помощника генерал-лейтенант. — От Лукина, я так понимаю, ничего?

— Ничего, — отрицательно покачал головой Коновалец.

— Ладно, — кивнул Тимофей Прокофьевич. — А у тебя с группой что?

— Готова к работе.

— Вот и отлично! — Банников нажал на кнопку вызова адъютанта. — Через час я пришлю к тебе Зинчука с бумагами. Твои ребята должны выехать как можно скорее. Передай Грише все данные по группе. Обозначь, что может от нас потребоваться. В общем, что я тебя буду учить, ты сам все знаешь. Главное — мы должны их опередить.

Появившийся в дверях старший лейтенант, терпеливо дожидался окончания речи своего начальника и негромко доложил.

— К вам Нефедов, майор внутренней безопасности.

— По какому вопросу? — поморщился генерал.

— Он говорит, по личному.

— Пусть придет позже, сейчас я занят, — отрезал он. — Отошли его, и возвращайся, ты мне нужен.

С начала октября у капитана Савельева, работающего в Службе Безопасности Президента, было новое задание. Несмотря на внешнюю простоту его, оно было окутано пеленой секретности не менее, чем любая из тайн кремлевского двора. Впрочем, к подобной обстановке капитан привык, и где-то в глубине души гордился своей причастностью к высоким интригам государственной механики. Задание же, которое ему выпало, было до обидного простым и, как ему казалось, незначительным. Каждый божий день ему надлежало подменять консьержа в одном из подъездов мидовского дома на 1- й Дубровской, следя за тем, кто подходит к почтовым ящикам, и что он в них опускает. Вечером его сменял другой офицер из Службы Безопасности, а он, очистив от корреспонденции один из порученных его заботам ящиков, маршировал к Самому, докладывая о пришедших письмах, газетах и журналах. Следующим утром он вновь заступал на пост, и так изо дня в день.

Единственное, что радовало его во всей этой ситуации, — частые встречи с Президентом, заканчивавшиеся временами краткой беседой с непременным уверением, что все будет хорошо. Заявлениям этим Савельев и верил, и не верил. Особого улучшения всего и вся он не ожидал, как не ожидал с пионерских лет, что будет жить при коммунизме, но подобная, пусть и служебная, близость, его все-таки обнадеживала. Ведь вступился же за него Сам, когда он, проявив неумеренную бдительность, скрутил подвыпившего молодчика, тыкавшего в почтовый ящик явно неподходящим ключом. А парень возьми, и окажись сотрудником МИДа, да еще и сыном самого Мухановского, живущего, как позже выяснилось, в соседнем подъезде. Думал, после этого скандал будет, ан ничего, Сам работу его одобрил, а кто же против него слово-то скажет?

Капитан Савельев усмехнулся, посмотрел на часы и направился к почтовому ящику. Смена караула намечалась через полчаса, значит, пора было производить выемку. Во время первого инструктажа ему было объявлено, что содержимое объекта наблюдения следует брать незаметно, без лишних свидетелей. В чем заключается смысл подобной операции, капитан мог только догадываться, однако, разумно предположив, что все, о чем надлежит знать, он узнает из инструктажа, он исполнял свой долг со всяческим рвением и тщанием. Однако, как ни мало интересовался капитан этим делом, кое-какие наблюдения на сей счет у него были. Ну, во-первых, хозяев квартиры, которой принадлежал почтовый ящик, в России не было. Как удалось ему узнать из разговоров дипломатических бабушек, глава семейства работал послом где-то в Латинской Америке, и проживал, естественно, там же, вместе с женой и подрастающей дочерью. Во-вторых, если отбросить мысль о том, что Президента интересовали газеты и журналы, приходившие на адрес посла, то, вероятнее всего, речь шла о письмах. Однако, как мог он неоднократно убедиться, все конверты возвращались ему на утро не поврежденными, либо же это были точные копии поданных им пакетов. Как-то раз, для эксперимента, он поставил точку шариковой ручкой под едва отклеившимся уголком конверта. Как и ожидалось, на следующий день точка была на месте.

Сегодняшний улов был не велик. В ящике одиноко, как лермонтовский парус, белело письмо, судя по зайцу с букетом на конверте, поздравительного содержания. Не обольщаясь мнимой цивильностью послания, Савельев ощупал его со всех сторон на предмет посторонних вложений, но, убедившись в полном наличии отсутствия присутствия, кивнул и собрался, было, прятать послание в карман, когда натренированный взгляд опытного охранника отфиксировал странность — судя по штемпелю, письмо было направлено сюда из Вязьмы в конце августа, в Москву же оно пришло только сегодня утром. «Где же оно шлялось все это время?» — усмехнулся он, но, поругав в мыслях работу почты, спрятал пакет и стал дожидаться смены.

Это был час, когда в доме на Малой Никитской в один миг умерли все радиотелефоны. И, если бы не стрелки старых будильников, показывавшие глубоко за полночь, жители воочию могли бы убедиться, что не поздоровилось и другим теле- и радио — приборам. Однако, мало кому из них пришла бы в голову мысль связать это странное поветрие со стоящим во дворе микроавтобусом «Хонда» из которого, собственно говоря, и шло мощное электромагнитное излучение, блокировавшее работу электроники.

— М-да, — задумчиво произнес капитан Войтовский, разглядывая привезенное напарником снаряжение, — и все равно, не доверяю я этому 38-му калибру, вот, что хочешь делай, не доверяю! — с этими словами он навернул глушитель на «Беретту-92» и внимательно посмотрел на Ривейраса. — Ну что, пошли?

Вложив ствол в объемистый карман плаща, он прихватил с собой небольшой пластиковый ящичек и направился к стоящему чуть поодаль «Рено-Сафран». Издали ящичек, который нес в своей огромной лапище Войтовский, можно было принять за футляр для ремнабора. Однако это было не так. Совсем не так.

Присев у автомобиля, Михаил расстегнул два миниатюрных замочка на футляре и извлек на свет божий некий предмет, чуть толще пачки польских вафель. Произведя какие-то манипуляции с предметом, он засунул руку под днище, раздался чуть слышный щелчок… и мина была готова к работе.

— Надеюсь, землетрясения в ноябре для Москвы не характерны, — пробормотал он, подымаясь во весь свой двухметровый рост. Действительно, зная принцип действия установленной им адской машины, приходилось уповать на отдаленность российской столицы от сейсмоопасных зон. Ибо ничто так не выводит вибрационный взрыватель из состояния равновесия, как равномерное подрагивание и легкие толчки.

Разобравшись, таким образом, с автомобилем, Войтовский забросил в микроавтобус опустевший футляр и, дождавшись, когда Ривейрас выберется из машины, зашагал к подъезду.

— Послушай, Миша, — догоняя командира, прошептал Владимир. — А дура твоя, часом, не долбанет кого лишнего?

— Может, — согласно кивнул головой капитан. — Если кто решит эту реношку угнать. У нее же пластида — днище пробить, остальное зажигательный заряд. Ладно, приготовься. Сейчас заваруха будет.

Нарбук Тахонга, бедный нигерийский беженец, изможденный политическими преследованиями, занимал убогую пятикомнатную квартиру в доме на Малой Никитской. По бедности он, как уже было известно, делил этот угол с парой охранников, но тут уж, как говорится, нужда заставит. По все той же нищете он не мог себе позволить нормальную дверь из древесноволокнистой плиты, а так и ютился за бронированной дверью с сейфовым замком.

— Дурдом! — оценивающе прошептал Войтовский, глядя на закрытую дверь. — Приступай, я пока отрежу телефон, — он кивнул Ривейрасу, доставшему из кармана универсальную отмычку с подвижными штифтами. — Только смотри же, три минуты. Надо дать им время проснуться.

Владимир вставил отмычку в замочную скважину и начал усердно подбирать нужную комбинацию.

— Готово, — прошептал Ривейрас, поворачивая отполированную до золотого блеска ручку и подавая дверь на себя. — Теперь звони.

За первой дверью, как и ожидалось, была вторая, дубовая. Как только отворилась первая дверь, охранник, чтобы посмотреть в глазок, тут же любезно отворил вторую, что тоже ожидалось.

Ствол «Беретты» нацеленный ему чуть выше переносицы, был последним, что видел он в своей жизни, последним же, что он слышал, был тихий хлопок. В ту самую секунду, когда первый охранник падал мертвым, а второй, страховавший его в конце коридора, приходил в себя от неожиданности, раздался второй хлопок. На этот раз стрелял Ривейрас, перекатом через плечо вошедший в квартиру.

— Ну вот, — вздохнул Войтовский, переступая через труп охранника и прикрывая за собой дверь. — Всегда так!

Следующим в списке клиентов числился сам хозяин бедной пятикомнатной лачуги. Услышав хлопки и шум, он выскочил из постели, куда, по-видимому, лег незадолго до того, и даже пытался схватить револьвер, лежавший в ящике стола, но пуля из «Беретты» капитана Войтовского, вошедшая между большим и указательным пальцем его правой руки, поставила крест на этой бесплодной попытке.

— Что у тебя тут? — Михаил подошел к столу, не обращая внимания на скривившегося от боли Тахонгу. Извлек из ящика оружие. — «Кольт-Мастерпис»? Одобряю, неплохой выбор. Ладно, — он похлопал раненого собеседника по плечу. — Эту штуковину я у тебя изыму, все равно она у тебя незаконно, но ты не огорчайся. Если будешь прямо отвечать на поставленные вопросы, у тебя появится шанс приобрести новую пушку. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Тахонга молча кивнул. Бог не наградил его смелостью, и сам Тахонга знал об этом лучше кого-либо другого. Зато до сегодняшнего дня он точно знал, каким-то звериным чутьем чуял, когда следует бежать. И вот, поди ж ты! Вид этого двухметрового мужика, от которого веяло какой-то первобытной свирепостью, навевал на него грустные мысли. Он понимал, что его феерический взлет от нищего поденщика до всеми уважаемого бизнесмена сегодня прерван раз и навсегда. Сейчас его больше волновало другое, — ему страстно хотелось жить Мысль о том, что этот верзила с всклокоченной бородой держит его на мушке его же собственного револьвера, сводила Нарбука с ума.

— Расскажи мне, кудрявый ты мой, — начал Войтовский, — что за бардак творится на рынке?

— Всех вяжут, — заматывая запястье шелковой простыней, выпалил Тахонга, отлично понимая, о каком рынке идет речь.

— Неправда, — покачал головой капитан. — То есть, на улице, конечно, вяжут всех, но по клубам химии выше крыши, а с порошком выставляют под зад коленом. Кстати, Мабуно сегодня прихватили с порошком в «Фугасе». Если тебе, конечно, это интересно.

Глаза нигерийца расширились. Мабуно должен был сегодня договариваться о сбыте крупной партии героина, и его арест сулил массу неприятностей, и не только одному Тахонге.

— Командир, — Ривейрас вошел в комнату, неся с собой пару запаянных полиэтиленовых пакетов, набитых подозрительно белым порошком.

— Угу, оставь здесь, — отозвался Войтовский. — Как там твой клиент?

— Помирает, — констатировал Владимир. — Уже почти мертв.

— Хорошо. — Капитан протянул ему «Беретту». — Вложи ему в руку. Его пушку прихватишь с собой, а свою, — он поманил Ривейраса к себе и прошептал по-заговорщицки на ухо, — кинь в унитаз. Братья по разуму понаедут, — пусть разбираются, кто тут с кем перестреливался.

— Так ты мне не ответил, — задушевно продолжал он, вспарывая один из пакетов, и высыпая его содержимое на пол, — что же все-таки творится на рынке?

И тут Тахонгу прорвало. Насколько мог, внятно, он поведал о тяжелой и полной опасностей жизни наркоавантюриста, о том, что за последнее время на всем пути поставки опиума и продуктов его переработки творится что-то ужасающее, о том, что жить стало невозможно, в Москве творится всеобщий опиумный погром, а кому это выгодно…

Войтовский не спускал глаз с нигерийца, согласно кивал головой, слушая его вдохновенную речь, и лишь однажды прервал оратора, чтобы спросить, не завалялся ли у него вдруг клей «Момент»? Клей завалялся, и, поблагодарив хозяина за любезность, капитан начал поливать янтарной густо пахнущей массой рассыпанный по полу порошок. По комнате моментально распространился концентрированный запах столярной мастерской.

— Ладно, дружочек, — Войтовский улыбнулся в усы и вновь похлопал Тахонгу по плечу. — Ты нам очень помог. Извини за причиненные неудобства. Все, счастливо оставаться.

— Ты знаешь, — Ривейрас повернул ключ зажигания «Хонды» и начал тихонько трогаться с места. — Что бы ты там ни говорил, но все же, две таких глупых смерти…

— Знаешь, как называется должность убитых на английском, — словно и не отвечая на вопрос, произнес Михаил, закуривая сигарету. — Триггермен. Человек-курок. У курков родных и близких не бывает. А кроме того, радуйся, что быстро стреляешь.

Позади отъезжающей машины раздался негромкий, но вполне отчетливый взрыв, звон разбитого стекла, вопль и треск огня, облизывающего металл.

— Вот так-то, — вздохнул Войтовский. — А если бы не спешил с докладом наверх, глядишь, остался бы жив. — М-да. Бог не фраер — правду видит. Ну, да ладно, теперь концы в воду. Пусть ищут.

Глава 6

Настроение в этот день у Президента было приподнятым. Он шутил с Молодым Преемником и даже делал очередное заявление для средств массовой информации, в котором выражал уверенность и обнадеживал массы. Однако, уединившись в своем кабинете, он вновь доставал и перечитывал письмо, переданное вчера офицером службы безопасности. С благодарностью за достигнутое взаимопонимание неизвестный корреспондент давал ему, Президенту, отсрочку еще на один месяц, а отсрочка, как ни крути, была необходима, ибо требования выдвигаемые неизвестным террористом были ужасающими…

А развивалось все следующим образом. Полученное в первых числах письмо гласило: «Господин Президент, надеюсь, вы уже убедились, что упоминавшиеся ранее боеголовки находятся вне Вашей досягаемости. В таком случае, полагаю, Вам лучше всего пойти навстречу нашим требованиям. Первое. Я думаю, Вам ясно, что строгая конфиденциальность — залог успешного развития диалога. Второе. Мы более не считаем нужным перегружать свой корреспонденцией диппочту, поэтому следующее сообщение Вы получите по адресу 1-я Дубровская… квартира номер…

Желаем вам всяческих успехов. С искренним уважением, Ваш доброжелатель». Далее в письме следовал постскриптум: «Оставляю за Вами право вести поиски».

Следующего послания неизвестных террористов пришлось ожидать три недели. Бросалось в глаза, что написано оно совсем другим человеком. Во-первых, вместо лазерного принтера, на котором изготавливались прежние послания, в данном случае была использована старенькая пишущая машинка со стертым шрифтом. Во-вторых, судя по тексту, можно было предположить, что некто, приславший письмо, мягко говоря, немного не в себе. Заявлялось в нем примерно следующее: неизвестный, сетовавший на распад Союза, падение престижа страны и поругание знамен, требовал прекратить превращать его великое Отечество в рынок для торговцев наркотиками и, в качестве превентивной меры, настаивал на уничтожении «Золотого треугольника» на границе Камбоджи и Таиланда, дававшего миру восемьдесят процентов опиумного мака. «Да он сумасшедший», — прошептал президент, читавший эти строки, и, словно в подтверждение, далее шло обещание в случае отказа взорвать имеющиеся в распоряжении террориста ядерные боеголовки в сероводородном слое Черного моря. «Чтобы покончить все разом», — гласило письмо. Срок для проведения акции давался один месяц. В случае изменения планов связь предлагалось поддерживать прежним путем.

Итак, теперь в запасе у него был еще месяц, месяц, за который он должен был либо успешно завершить поиски, либо сдаться и уничтожить пресловутый «Золотой Треугольник». Он особо ставил на первое, но, тем не менее, выбора не было, работа шла в обоих направлениях.

Была ночь, и было утро. Хотя, если вдуматься, утро — это время после сна, так же, как вечер — время перед сном. Итак, что-то около часу пополудни в доме на Страстном, где на стене подъезда по прежнему чернела надпись «Это — паровоз», собрался весь цвет расквартированного здесь агентства «Кордон» в лице Михаила Войтовского, Владимира Ривейраса и, как можно догадаться, Алексея Полковникова, ибо другого цвета в агентстве не было.

Алексей Полковников сидел возле остывающего компьютера и, как обычно случалось с ним в такие моменты, читал газету.

— Ну, что у нас плохого? — традиционно спросил Михаил Войтовский, наливая себе чай, способный соперничать по крепости со златоустовским булатом, в литровую глиняную бадейку.

— Разборки в рядах наркомафии, — не отрываясь от чтения, произнес Полковников и, найдя нужное место, зачитал с выражением: «Сегодня ночью возле дома на Малой Никитской был взорван автомобиль «Рено-Сафран», принадлежащий бизнесмену из Нигерии Нарбуку Тахонге. Хозяин автомобиля при этом погиб. Приехавшая на место преступления следственная бригада обнаружила в квартире покойного еще два трупа с огнестрельными ранениями. По предварительным данным, двойное убийство явилось результатом разборки внутри нигерийской наркомафии. Вызывает недоумение, кому при этом понадобилось посыпать героином пол квартиры Тахонги и заливать наркотик клеем. По данному делу ведется расследование». Конец цитаты.

— Оч-чень интересное дело, — отхлебывая обжигающий напиток, проговорил Войтовский. — Володя, ты не знаешь, что бы это могло значить?

Ривейрас бросил возмущенный взгляд на командира.

— Вот и я не знаю, — завершил тот.

— Серьезно? — Полковников сложил газету и внимательно посмотрел на друзей. — Действительно, очень загадочная история.

— Ладно, оставим в стороне криминальные разборки и, как говорят французы, равенон шенон мутон, сиречь, вернемся к нашим баранам, Что там у нас слышно на наркотическом фронте? — Войтовский поставил чашку на стол и обхватил ее руками, грея ладони.

— На наркотическом фронте упорные бои, — вздохнул Полковников. — Причем, тут получается одна интересная штука…

— Давай, выкладывай, — заинтересовано глядя на аналитика, поторопил капитан.

— Общий вывод, или весь ход мысли?

— Начнем с выводов. Что будет непонятно, — спросим.

— В общем, так. Я тут напряг кое-какие дополнительные мощности и установил следующее: сейчас в средствах массовой информации, то есть в газетах, на радио и по телевидению ведется ярко выраженная кампания по борьбе с наркотиками. С конца октября и по сей день общая активность в этом направлении возросла, по ориентировочным, пока, прикидкам, более, чем в три раза.

— М-да… — Войтовский запустил пятерню в свою лохматую шевелюру. — Что-то тут не так. Не то, что бы было плохо, но непонятно, с чего.

— Непонятно, — подтвердил Алексей, продолжая свою мысль. — Наступление развивается по двум направлениям: первое, пропаганда здорового образа жизни…

— Не ешь наркотики — сдохнешь, — вставил Ривейрас.

— Второй — громкие наркодела, вроде недавнего захвата груза в Севастополе или груза наркотиков из Таиланда в мраморных тумбах.

— Понятно, — кивнул Войтовский.

— Но это еще не все. Я справедливо решил, что, поскольку захват в Севастополе — это, по сути, единичная удачная операция, то через Украину в Россию должен быть проложен отлаженный коридор. Соответственно, на пути транзита тоже вероятны какие-либо боевые действия.

— И что? — насторожился Войтовский.

— Та же история. Резкое усиление борьбы, но, понятное

дело, со скидкой на общий уровень запущенности и коррупции. Причем, что самое занятное, начало этого наступления практически совпадает с подобной же акцией в России.

— Вот оно как!

— Но и это еще не все, — продолжал Полковников. — Я решил проверить, а что вообще по этому поводу в мире делается? Тут, понятно, пришлось попотеть, — гордо произнес он, явно напрашиваясь на похвалу.

— Ну, так ведь не зря, — подзадоривал командир.

— Естественно. Конечно, понадобилась кое-какая помощь, но в результате получается следующее: общая тенденция к усилению борьбы заметна, практически, во всем цивилизованном мире. Вон, в Брюсселе по этому поводу произошла перестрелка полиции с наркодельцами.

— Когда?

— Восьмого числа. Однако наиболее активно в эту борьбу включились страны Причерноморья.

— У тебя есть версии? — поинтересовался Войтовский.

— Версий пока нет. Но есть одно занятное наблюдение. — Начало всей этой бучи, практически, совпадает со встречами между Президентом и шефами силовых структур…

— Понятно, — перебил командир, вновь отхлебывая из чашки, — впрочем, ничего особо понятного я тут не вижу.

— Это уж точно, — подтвердил Полковников, потирая виски. По всему было видно, что в эту ночь он не сомкнул глаз, и ему сильно хотелось спать. — И, уже в завершение непонятностей, эти чертовы дачи. — Он перевел взгляд на Ривейраса. — Сегодня еще две.

— Не понял. Что ты имеешь в виду? — Войтовский недоуменно посмотрел на Алексея.

— Объясняю. Последнее недели полторы, может, чуть больше, на Черноморском побережье наметился явственно процесс продажи элитарных дач. Все бы ничего, но время, как ты сам понимаешь, абсолютно непродажное.

— М-да… — Войтовский мрачно уставился в какую-то точку на двери. — М-да… Да, вот еще! Мы тут с Володей нынче гуляли по ночной Москве и заметили еще одну занятную закономерность. Основной упор в этой необъявленной войне делается на опиум и все, что с ним связано. И это в то время, когда большая часть наркоты, гуляющей по Москве, не опиум, не кокаин, а чистейшей воды химия. Можешь и это приплюсовать к своим непоняткам. Но что можно сказать уже сейчас, — дело действительно получается какое-то уж очень странное. Если мы его продолжаем крутить, я думаю, надо ехать с докладом к начальству и испрашивать добро на служебную командировку. Предположим, что здесь действительно какой-то хвост. И попробуем за него потянуть. Слишком много странностей вокруг одного и того же географического объекта.

— Думаешь съездить к Черному морю? — вопросительно посмотрел на него Ривейрас.

— Угадал. Прикупить себе дачу по дешевке.

— Именно-именно, — вставил Полковников, загадочно улыбаясь. — Пора бы вам съездить к морю отдохнуть, развеяться. А то здесь, знаете, стреляют, машины взрывают, полный беспредел, в общем.

«Тамбов на карте генеральной кружком отмечен не всегда», — писал великий русский классик в прошлом веке. Городок Энск-7 не был отмечен на карте даже меньшего масштаба. В нем за все время его существования не появлялось ни одна сколько-нибудь заметная эстрадная звезда. Но зато иных звезд, яркими созвездиями горевших на плечах доблестных защитников Отечества, в нем было с избытком. Поэтому появление новой небольшой галактики, высадившейся хмурым ноябрьским утром на платформе военной ветки железной дороги, не вызвало ни малейшего удивления у солдат из взвода охраны.

— Лейтенант Вавилов, — отрапортовался командир взвода сурового вида подполковнику, высадившемуся из вагона в сопровождении группы офицеров. — Полковник вас ждет, машины поданы.

Едва машины, вздымая брызги черноземной грязи, вырулили на трассу, лейтенант Вавилов, войдя в помещение караулки, поднял телефонную трубку.

— Товарищ полковник! Комиссия из Москвы прибыла, направляется к вам.

— Комиссий мне тут мало! — выругался полковник. И в этом он был, несомненно, прав. То есть, в прежние времена прием комиссий не составлял для него особого труда. Приезд высоких гостей ожидался, как праздник, поскольку, как усвоил он еще с лейтенантских звезд, самая эффективная работа гостей наблюдается как раз во время бурных совместных заседаний за обеденным столом. Минобороновская комиссия из управления тылом в этом смысле никак не являлась исключением. В прошлом году, примерно в то же время, он с блеском продемонстрировал московским гостям не только то, что «течет вода Кубань реки, куда велят большевики», но и то, что на офицерские столы она выносит все необходимое для снискания ему репутации хлебосольного хозяина. И вот, на тебе! Если бы не эта чертова история с боеголовками и прокуратурой…

Встреча офицеров-тыловиков, как и ожидалось, прошла в теплой, дружественной атмосфере. Все знают, что офицеры-интенданты способны найти общий язык с кем угодно, а уж тем более, между собой

Полковник Михненко не боялся комиссии из главного управления тыла. Она появлялась ежегодно, где-то между последними дождями и первым снегом. В задачи ее входили те самые контроль и учет, о которых так давно говорил один большевик, утилизация боеприпасов и демонстрация бдительности московского руководства. Поэтому, почуяв в приезжем начальнике комиссии родственную душу, он под водочку, осетрину и алахол поведал ему о злоключениях, обвалившихся на его бедную, увенчанную бараньей шапкой, голову.

— Да чего им надо-то?! — командным басом спросил

солидный подполковник, поднимая стопку «Смирнова». — Ну, украли чего, хреново, конечно, но где же сейчас не воруют? Пусть мне пальцем ткнет, я съезжу, своими глазами посмотрю.

Михненко грустно улыбнулся. Он бы с радостью указал на кого-либо из коллег, с радостью бы доложил, что именно у того, а не здесь, в Энске, были похищены три ядерные боеголовки, но факты свидетельствовали об обратном.

— Понимаешь, Коля, какая тут беда получилась, до меня складами командовал один козел, полковник Гаврилов, может, слышал о таком?

— Гаврилов, Гаврилов… — задумчиво произнес начальник комиссии. — Погоди, в Чечне погиб. Правильно?

— Он самый, — кивнул Михненко. Только уж лучше бы он жив был, потому, как теперь за него я отдуваюсь.

— Да ты толком-то говори, — сказал подполковник, наливая очередную стопку, — что стряслось, может, я чем помогу. Опять же, он ткнул пальцем в потолок, — мир не без добрых людей.

Михненко чуть замешкался, понимая, что, сообщая собрату о своих невзгодах, он совершает должностное преступление, но, прикинув, что трем смертям не бывать, хлопнул для храбрости налитую подполковником водку и, выдохнув, произнес:

— Вряд ли, Коля, ты чем поможешь, боеголовки у меня тут пропали, понимаешь? Три штуки.

— Ну не… себе! — Заметно меняясь в лице, выдохнул его собутыльник, ожидая подробностей. И они не заставили себя долго ждать.

Прапорщик Захаркин сидел перед начальником следственной комиссии и уныло рассматривал предложенные ему фотографии.

— Узнаете ли вы кого-нибудь? — без особой надежды спросил подполковник Крутый, видя мученическую гримасу на физиономии ревностного служаки.

— Не могу точно вам сказать, товарищ подполковник, — отрывая взгляд от снимков, начал оправдываться тот. — Вроде, и похоже, но уверенно сказать не могу. Сколько времени прошло, да и видел мельком.

— Ну, хорошо, — следователь постучал ручкой по лежащей перед ним папке, — давайте по-другому. Расскажите мне все, что вы помните об этом подполковнике.

— Ну-у, — замялся старшина. — Росту он был высокого, такой, знаете, поджарый. Усы, вроде, были такие над верхней губой, — тут подполковник поперхнулся, попытавшись представить усы на каком-либо другом месте. — А, вот, — Захаркин радостно хлопнул себя рукой по лбу, — родинка у него была вот тут, под глазом, — он ткнул себя под глаз, чуть повыше левой скулы. — Маленькая такая, знаете, темная. — Крутый повернул к себе фотографию Дунаева. Родинка действительно присутствовала, и именно в том месте, куда указывал старший прапорщик. «Но это еще ровным счетом ничего не значит», — подумал он про себя, ибо лозунг французского ученого Декарта: «Подвергай сомнению» был для него девизом жизни. «Родинку под глазом для человека умелого сделать пару пустяков, а учитывая, что при взгляде на незнакомое лицо первое, что ловит взгляд, это глаза и все, что вокруг них, то наличие подобной детали — идеальный способ выдать себя за другого незнакомого человека. А усы, — две недели — и они есть, пять минут, — и их нет, пойди теперь, проверь, были ли они у подполковника Дунаева незадолго до того, как он пропал без вести, или нет. Кстати, действительно надо проверить, были ли у него усы. Очередной запрос в Москву…» — Крутый выругался про себя, ибо неспешность, с какой раскручивалось дело, выводила его из себя. Обстановка секретности, какой оно было окружено, не позволяла следствию работать в полную силу.

В дверь постучали.

Вошедший в комнату начальник особого отдела энской военной части майор Расторгуев мучился запоздалой бдительностью и служебным рвением. Мысль о дворницкой карьере, которой пугала нерадивого ученика мама, с момента прибытия следственной комиссии военной прокуратуры не покидала его не на минуту. Мучимый призраком оранжевой куртки и метлы, он готов был рыть землю, перегрызать горло и сдвигать горы с их постоянного места.

— Получена шифрограмма из Москвы, — заметив сидящего рядом со следователем прапорщика, он выразительно посмотрел на постороннего и выразительно замолчал. Испросив разрешения у следователя, Захаркин поспешил ретироваться, ибо еще с тех времен, когда армия называлась советской, рьяного гебиста он боялся, как огня.

— Шифрограмма прибыла, — повторил Расторгуев.

— На мое имя? — поинтересовался следователь, удивляясь, отчего бы шифрограмме на его имя приходить в особый отдел воинской части.

— Никак нет. Но я думал, может быть, вам будет интересно.

Крутый поднял на него удивленный взгляд.

— Ну, давай, выкладывай, что там у тебя.

— Сюда выдвигается группа из ФСБ. Из департамента по борьбе с терроризмом.

— Хорошо, — кивнул Крутый, подавляя невольное изумление.

В появлении подобной группы не было ничего странного, но отчего в обход него?.. Опять какие-то кабинетные игры», — досадливо подумал он.

— Что еще нового в части?

— Нового? — Расторгуев задумался. — Да, в общем, ничего. О комиссии из управления тыла вы уже слышали.

— Что еще за комиссия? — оживился подполковник, понимая, что как раз комиссии тыловиков, работающих у него под боком, ему и не хватало для полного счастья.

— Плановая комиссия, — пожал плечами особист. — Они сюда каждый год в конце ноября приезжают. Сами понимаете, у боеприпасов тоже свой срок годности имеется, А без подписи сверху даже трехлинеечный патрон не спишешь.

— Послушайте, товарищ майор, — Крутый замялся, пытаясь скрыть внезапно охватившее его волнение. — Вы не могли бы узнать побольше об этой самой комиссии?

— А что? Разве что-то не так? — насторожился Расторгуев.

— Да нет, все в порядке. Считайте это моей личной просьбой.

— Слушаюсь, товарищ подполковник, — отрапортовал майор, со скамьи военного училища помнящий, что просьба командира есть приказ в вежливой форме. — Разрешите идти?

Расторгуев вышел, и следователь, положив локти на стол, сжал пальцами виски. «Вот только этого мне не хватало. Сейчас эти тыловики начнут пересчитывать патроны и снаряды и уж, как пить дать, доберутся до боеголовок. Доберутся, доберутся, их давно уже пора списывать. А теперь спецконтейнеры стоят распломбированные, и скрыть пропажу не удастся. Никак не удастся. Разве что», — он кинул взгляд на установленный незадолго перед этим телефон прямой связи. — «Надо немедленно отозвать эту комиссию обратно в Москву. К чертям собачим все эти плановые проверки. А тут еще эти антитеррористы свалятся! Их так просто не отошлешь. Это не тыловики, это ФСБ. Чего их сюда несет?» — Последняя мысль озарила его мозг, как залп установки «Град». «А действительно, какого рожна им тут надо?!»

Глава 7

В это утро, впервые за много дней, небо над Энском-7 не было затянуто тучами. Временами из-за обрывка этой серой занавеси по-шпионски выглядывало солнце. Однако, личный состав Энской части был всецело занят своим делом и не склонен поддаваться на провокации. Солдаты и сержанты, прапорщики и офицеры в едином боевом порыве спешили по своим делам, не обращая внимания на метеоусловия. Неизвестно, чем занимались в это время генералы и адмиралы, но подполковнику Крутыю было не до лучей осеннего солнца, проникающих в кабинет через чисто вымытые стекла. После вчерашнего разговора с Президентом ему в очередной раз непреодолимо захотелось стать магом и волшебником, на худой конец, прорицателем. Он понимал тревогу Самого по поводу пропавшего ядерного оружия, понимал необходимость действовать быстро и решительно. Однако, следов преступления не было, и никакая поспешность не могла изменить этого обстоятельства. Он в очередной раз анализировал известные ему детали и подробности похищения, пытаясь хоть где-то найти логическое несоответствие, малейшую зацепку, ухватившись за которую можно было бы раскрутить все дело. Папка с личным делом Дунаева, лежавшая на столе перед ним, являла эталон карьеры боевого офицера, достойный всероссийской палаты мер и весов. Здесь был весь джентльменский набор: и партийность, и семейное положение, и высокие правительственные награды. Не хватало лишь одного — той, пусть незначительной, мелочи, которая могла бы побудить два с лишним десятка таких же вот бравых боевых офицеров похитить ядерное оружие и исчезнуть с ним в неизвестном направлении. "Впрочем, направление, как раз, вполне понятно, точнее, вероятнее всего, понятно. Весь мусульманский мир с радостью распахнет объятья обладателям такого груза. А если нет?" — Крутый откинулся в кресле и устало прикрыл ладонью глаза: "Если предположить, что заговорщики по- прежнему находятся где-то на территории бывшего Союза?" Про себя следователь называл Дунаева и его команду заговорщиками, и вполне отчетливо представлял, какие силы, в таком случае, могут стоять за ними в Москве, да и по всей России.

— Вы разрешите? — В приоткрывшуюся дверь просунулось круглое лицо майора Расторгуева. — Я стучал, вы, видимо, не слышали.

— Да, заходите, Родион Степаныч. Простите, задумался.

— Садитесь. Что-нибудь новенькое?

— Так точно, товарищ подполковник, — майор понизил голос почти до шепота. — Вчера я, как вы мне приказали, велел установить негласное наблюдение за московской комиссией…

— И что? — следователь напрягся, как борзая, почуявшая следы.

— Тут странное дело получается…

— Давайте, давайте, не тяните!

— Вчера полковник Михненко с этим приезжим подполковником устроили пьянку…

Крутый невольно поморщился в ожидании подробного рассказа о том, чего и сколько усидели господа офицеры, и как они буянили после этого. — Вы уверенны, что все это имеет значение для следствия? — Переводя взгляд с лица майора на давешнюю папку, спросил он.

— Вам лучше судить. Разрешите, я продолжу?

— Продолжайте, — пожав плечами, вздохнул Крутый.

— Так вот, разошлись они уже за полночь, но наш командир, почитай, совсем лыка не вязал, а этот приезжий подполковник — ничего, как и не пил вовсе.

— Вот как? — Вновь обретая интерес к обстоятельствам нынешней ночи, заторопил представитель военной прокуратуры.

— После того, как они разошлись, — продолжал Расторгуев, — подполковник вернулся в офицерское общежитие, но перед тем, как идти к себе, тринадцать минут провел в комнате одного из офицеров приехавшей с ним группы. Некоего лейтенанта Сундукова.

— Но это еще может ничего не значить — медленно произнес следователь.

— Вот и я так в начале подумал, — расплылся в улыбке особист, — мало ли, сигарет зашел попросить, или распоряжение на завтрашний день дать.

— Ну?

— Так вот, сегодня этот самый лейтенант, ничем так, особо не занимаясь, приклеился к старшине первой роты старшему прапорщику Захаркину с разговорами: долго ли он здесь служит, не случалось ли чего за это время, особо в последние годы, а паче всего, — что здесь делает комиссия из военной прокуратуры.

— И что же ваш прапорщик? — Скрывая охватившее его возбуждение, проговорил Крутый.

— Как положено! — Майор похлопал себя по груди, где под кителем чистым тоном стучала одна из трех компонент истинного чекиста, — Все при мне сообщил под роспись. Так что, все тут.

"Вот оно! Вот оно и случилось!" — возбужденно думал про себя следователь, вслушиваясь, как учащенно бьется его сердце: "Вот он, след!"

— Спасибо, Родион Степанович, — он поднялся, протягивая майору руку. — Это очень важная информация. Продолжайте наблюдение. Глаз с них не спускайте. Чуть что новое — сразу докладывайте лично мне. Днем, ночью, — не имеет значения.

— Есть, товарищ подполковник! — Расторгуев подскочил, несколько озадаченный таким порывом экспрессии обычно сдержанного и молчаливого следователя.

"Они все знают", — сверлила мозг полковника неотвязная мысль. "Знают куда больше, чем мы. Если это так, то группа Дунаева с боеголовками, очевидно где-то на территории страны. И вся их чертова организация, откуда-то проведав о следствии, принимает меры. В таком случае, ой-ей-ей что может быть! Скажем, отзовет завтра Президент эту комиссию, а послезавтра возьмет, да и долбанет здесь, скажем, склад авиабомб, как раньше под Владивостоком! Тогда тут точно не разберешь, когда и что было", — в эту минуту у Крутыя возникло внезапное желание поднять в ружье комендантский взвод и одну из рот охраны и взять с налету под стражу всю эту, так называемую, "комиссию". Он протянул руку к кнопке звонка.

"А если нет? Если действительно это комиссия из управления по тылу, и действительно подполковник посреди ночи заходил к своему подчиненному за сигаретами, а лейтенант этот, оболтус, допустим, чей-нибудь сынок. А из Москвы сейчас выслан, скажем, для того, чтобы после своих шалостей высокому начальству глаза не мозолить? И старшину он расспрашивает не потому, что работа комиссии его интересует, а оттого, что от безделья мается. Возможно такое? Отчего нет? А если даже и правда, что люди из этой комиссии связаны с группой Дунаева, в командировочном предписании у них совсем другое значится. Вот и доказывай потом, что они отъявленные враги, а вовсе не с тобой приступ паранойи от общего переутомления приключился. " Крутый убрал руку от кнопки звонка и нервно застучал пальцами по столу. "Да, задачка… Одно ясно — брать их сейчас нельзя. Да это, черт возьми, и не моя работа, если вдуматься. А чья? Ну, скажем, тех же ФСБшников…" — эта мысль поразила его так, что он бы непременно сел, если бы уже не находился в этом положении. "Господи! Ну, конечно же! Как же я сразу не понял? Вот же оно все, на поверхности. Группа из Департамента по борьбе с терроризмом уже на подлете, с минуты на минуту будет здесь. Значит, ситуация под контролем? Значит, вот зачем они сюда летят! А я то, дурак, не понял. Впрочем, и не мог понять. Но поторопился, поторопился… Не надо было звонить Самому. Хотя, почему не надо? Я делал выводы из тех фактов, которые имелись в моем распоряжении, и проявил разумную бдительность. Бдительность и паникерство совсем не одно и тоже. Теперь поступили новые вводные, следовательно, ситуация изменилась. То есть, что она изменилась быстро, не моя вина, так что корить мне себя не за что. Надо звонить и уточнять совместные действия, исходя из сложившейся обстановки. Причем, сделать это надо до того, как сюда приедут люди из ФСБ." Крутый поднял трубку телефона прямой правительственной связи, и повернул ключ шифратора.

Говорить о том, что главный борец с терроризмом в стране, где разбойники становятся национальными героями, должен быть человеком не робкого десятка, по меньшей мере, странно. В этом отношении генерал-майор Кочубеев, возглавлявший Департамент по борьбе с терроризмом, представлял великолепный образчик отваги, слывшей отчаянной даже среди видавших виды бойцов антитеррористических спецподразделений. Происходя родом из терских казаков, он не так давно получил от Казачьего круга предложение принять должность атамана терского войска. И хотя, сославшись на "служебные обстоятельства", отклонил это предложение, человека более подходящего для подобной должности сыскать было трудно. Сегодня, получив от Самого приказ срочно прибыть в Кремль, он только полупрезрительно хмыкнул и велел закладывать автомобиль. Не то, что бы он не уважал или недолюбливал Президента, но всякие попытки штатских штафирок вмешиваться в дела службы почитал глупыми и бесполезными.

Президент ожидал генерал-майора в своем кабинете, пребывая в состоянии усталом и раздраженном.

— Ты что это, Иван Михалыч, — поздоровавшись, начал он, подымаясь из-за стола и делая шаг в сторону гостя, — Говорят, свои какие-то шахер-махеры устраиваешь.

— Кто же такое говорит?! — возмутился Кочубеев, крепко пожимая протянутую для приветствия ладонь.

— Кто надо, тот и говорит, — недовольно буркнул Президент. — Что у тебя там, под Энском творится?

Подобного вопроса генерал ожидал, да и не мог не ожидать. Кому бы он был нужен, когда бы не умел предугадывать возможные направления атаки противника. Поэтому, придав лицу выражение тревожно-бдительное, как на плакате: "Тише! Враг подслушивает!", он для пущей важности огляделся по сторонам, словно выискивая в углах комнаты этих самых врагов, и, перейдя на драматический полушепот, начал:

— Я не хотел вас заранее тревожить, господин Президент, однако положение действительно вызывает беспокойство.

Верховный Главнокомандующий всея Руси, привыкший к неопределенной уклончивости своих ближних бояр, несколько опешил от упреждающего встречного удара и, смешавшись, медленно произнес:

— Ну — у… Что там у нас стряслось?

— По нашим агентурным данным, — все тем же тоном продолжал Кочубеев, отчетливо проговаривая каждое слово, чтобы придать ему звучания и весомости — со складов в Энске-7 похищены ядерные боеприпасы. Возможно, в скором времени может ожидаться глобальная провокация с применением ядерного оружия, — продолжал блефовать он. — Однако, пока сведения мною лично не проверены, я счел необходимым провести уточнение обстановки. В данный момент в Энск-7 направляется группа полковника Данича, точнее, — генерал посмотрел на часы, — она должна быть уже там.

— Ну- у, это ты, понимаешь, зря. — Произнес Президент, несколько смущенный быстротой и точностью ответа. — Мне уже обо всем известно.

"Ну, и кто ты, после этого" — невольно подумал Кочубеев, не спуская с Президента исполненного рвения взгляда — "А случись что? Кто под топор пойдет? То-то же — мы. Департамент по борьбе с терроризмом не досмотрел".

В кабинете установилось неловкое молчание, Президента мучили мысли о каналах утечки информации, о неверности приближенных и о предательстве в целом. Неловкую паузу прервал телефонный звонок. Автоматически взглянув на номер абонента, Президент поднял трубку.

— Господин Президент, — послышалось в трубке, — докладывает подполковник Крутый.

— Слушаю вас, подполковник!

— У меня есть веские основания предполагать, что мне удалось выйти на след группы, организовавшей похищение боеголовок.

— Ну- у. Это прекрасно. — Улыбнулся Сам, запоздало указывая Кочубею на кресло. — Я знал, что у вас получится.

— К сожалению, эти подозрения связаны с деятельностью комиссии из Минобороны, о которой я вам вчера докладывал.

— Вот оно даже как, — нахмурился Президент. — А ты, брат, часом не преувеличиваешь?

— Никак нет! — Четко отрапортовал Крутый. — У меня очень

веские основания для подозрений.

— Ладно, слушай меня. Тут сейчас сидит начальник

Департамента по борьбе с терроризмом. Мы с ним согласовываем детали взаимодействия твоей следственной бригады и его орлов. Подробности получишь вечером, пока же говорю тебе одно — за следствие отвечаешь ты, а все, что касается вашей безопасности и общей оперативной работы — дело… Президент перевел глаза на генерала Кочубеева и пощелкал пальцами, прося его напомнить фамилию командира группы:

— Полковник Данич, — тихо произнес начальник Департамента.

— Полковника Данича, — повторил Президент, одновременно делая пометку в своем рабочем блокноте. — Еще вопросы есть?

— Никак нет, господин Президент, — отчеканил Крутый.

— Тогда до связи. Успехов вам, Николай Емельянович. — Он положил трубку. — Ну что ж, Иван Михайлович, вернемся к этим самым боеголовкам.

Телефон в информационном агентстве "Кордон" зазвонил долго и протяжно, как сигнал боевой тревоги.

— Слушаю вас, — поднял трубку Ривейрас, пытаясь придать голосу бархатность.

— Привет. Что у нас плохого? — раздались в трубке знакомые слова Войтовского, служившие как бы его визитной карточкой.

— Да ничего, — пожал плечами Владимир. — Потихоньку, понемножку прибавляем к мышке кошку.

— Да, и как вам это удается?

— Получается ответ: кошка есть, а мышки нет.

— М- да, — глубокомысленно изрек генеральный директор агентства. — Это хорошо. В общем, так, бери ноги в руки и рули ко мне домой. Да, вот еще, ты "Хонду" уже отогнал?

— Пока нет.

— Отгони. И возьми в гараже что-нибудь такое, попредставительней. Желательно, скандинавское.

— "Сааб" подойдет? — поинтересовался Ривейрас, не совсем еще понимая, зачем командиру понадобился представительный автомобиль, да еще и скандинавского производства.

— "Сааб"? — задумчиво повторил Войтовский. — Космические технологии, астрономические цены. Пойдет. В общем, жду тебя, скажем, минут через сорок.

— Час, — поправил его Владимир, прикинув, какие сложности возникнут при смене автомобиля в служебном гараже центра, закамуфлированного под малоизвестную фирму проката машин.

— Хорошо, час, — согласился шеф. — Ты там пристойно одет?

— Пристойно — это как?

— Пристойно, это так, чтобы, глядя на тебя, мне не было мучительно больно за бесцельно потраченные воспитательные усилия.

— Нам предстоит ехать в гости?

— Да. К одной, возможно, очаровательной даме.

Ривейрас посмотрел на себя. Джинсы и толстый свитер производили вполне благопристойное впечатление.

— Да вроде, ничего, — подытожил он результаты осмотра.

— Хорошо, тогда жду.

Через час "Сааб" цвета "брызги бургундского" просигналил у дома капитана Войтовского. Командир появился ровно через полторы минуты. Челюсть его помощника отпала, едва не повредив педаль газа, ибо представшее его взору зрелище было не для слабонервных. Вместо вчерашнего охотника за скальпами, из стандартного подъезда многоэтажки появился прекрасный принц волшебной сказки индустриального периода. Его длинное кожаное пальто поблескивало романтическим сиянием сокровищ далекой Гваделупы. Стрелки брюк, едва выглядывавших из под пальто, были так остры, что о них, казалось, можно было резать гербовую бумагу. Очки от Кардена в тонкой золотой оправе отражались в отполированных до блеска туфлях, даже в этот пасмурный день играя на их поверхности солнечными зайчиками.

— Мы куда? — Едва собравшись с силами, смог прошептать Ривейрас.

— По делу, — небрежно бросил шеф, сгибаясь пополам, чтобы влезть в предупредительно открытую перед ним дверцу "Сааба". — Ладно, приди в себя. Поехали. Курс на Ленинский проспект, к метро "Проспект Вернадского". В общем, так, — начал делиться новостями Войтовский, когда автомобиль отчалил от белого московского "брежнескреба", — Сейчас мы едем в гости к одной мадаме на предмет покупки дачи ее мужа в городе Казарске, что близ самого синего в мире Черного моря. Я представитель моей же собственной фирмы "Енланд райдотурс", занимающейся, как следует из названия, туризмом. Ты мой шофер и телохранитель. Вопросы есть?

— Вопросов нет.

— Переговоры веду я. Ты молчишь за спиной. Так что, изобрази каменное выражение на лице. Оно тебе очень идет.

Дом 116-1 по Ленинскому проспекту встретил друзей до неприличия комфортабельным гаражом, охраной и скоростным лифтом, невольно возрождая в памяти старый анекдот о вожде мирового пролетариата, якобы оживленном в Америке и взирающем на Нью-Йорк с высоты "Эмпайр Стейт Билдинг". Невольно захотелось надеть кепку и, заложив одну руку за борт пиджака, а вторую выставив вперед во всемирно известном жесте, произнести: "Вот именно так я себе представлял! Именно так люди должны жить при коммунизме!"

Хозяйка квартиры, "мадама", как окрестил ее Войтовский, судя по экстерьеру и манере двигаться, еще совсем недавно бродила по столичным подиумам. Теперь, сменив тропу высокой моды на теплые, упругие полы из пробкового дуба от португальской фирмы "Викандерес", она рассекала по скромной четырехкомнатной квартире, демонстрируя всем желающим свои изящные формы. Полупрозрачный халатик с китайским драконом на спине распахивался при каждом ее шаге, словно ворота крепости, спешащей сдаться на милость победителя. И то сказать, температура воздуха в квартире способствовала подобному стилю одежды.

— Вы не один? — томно проворковала дива, одаривая Войтовского многообещающим взглядом своих фиалковых глаз.

— Это мой телохранитель, — как бы оправдываясь, ответил он, смахивая с плеча изящный, как стихи Поля Элюара, шелковый шарф.

— От кого же вас здесь охранять? — загадочно улыбнулась скучающая прелестница, давая гостю получше разглядеть, как во время улыбки появляются ямочки на ее лилейных щеках. — От меня?

— Если вы не возражаете, пусть он побудет в квартире во время нашей беседы, — пресек столь откровенный охмуреж "представитель скандинавской туристической фирмы"

— Ну, как хотите, — пожала плечами она, переходя на деловой тон. — Пройдемте, я покажу вам фотографии и отвечу на ваши вопросы.

Фотографии говорили сами за себя и свидетельствовали о высоком искусстве коллектива дизайнеров, архитекторов, садовников, — всех тех, кто своими руками сотворил это маленькое черноморское чудо. И, если не считать понятного интереса к цене и общим нравам жителей побережья, вопрос напрашивался один. Но именно ради него и снаряжалась сегодняшняя экспедиция.

— Скажите, — как-то между прочим, спросил шеф — отчего вы решили продавать такую чудную дачу?

— Мой муж говорит, что в этом году иметь дачу на Черном море не престижно. Лучше мы купим себе что-нибудь на Кипре или на Коста-Браво. — Слегка надув пухлые чувственные губки, промурлыкала она. — А мне очень нравится эта дача. Я бы ее не продавала.

Владимир Ривейрас, занимавший позицию контрнаблюдения у застекленной двери в зимний сад, оценивающе созерцал сцену переговоров со стороны, стараясь по меняющемуся выражению лица определить степень искренности делового партнера. Похоже, красотка говорила правду.

— Хорошо, — наконец кивнул Войтовский, прерывая начавшую было затягиваться паузу. — Я всегда буду рад принимать вас на этой даче. — Он понизил голос и сверкнул из-под черных бровей шляхетско-пиратским взором, — Надеюсь, вы прекрасно проведете там время.

Улыбка, полученная им в ответ, лучше любых заверений свидетельствовала о том, что его надежды не лишены основания.

— Когда бы я мог осмотреть дом? — спросил Михаил.

— Хоть завтра. Мой муж сейчас в тех краях. Вечером он будет мне звонить, я могу сказать ему, чтобы он ждал вас на даче. Только, вот что, — словно вспомнив что-то очень важное, оживилась она. — Там на побережье какое-то ужесточение паспортного режима, или что-то в этом роде, я не совсем поняла, что Павлик мне объяснял. Так что, если решите туда ехать, давайте, я сообщу мужу, пусть он закажет вам пропуска. Ему это не сложно, у него уйма друзей в Кремле, а вам хлопот меньше.

Ривейрас вопросительно посмотрел на командира. Упоминание о Кремле, ужесточении паспортного режима и спецпропусках как-то странно ложились в картинку, нарисованную подполковником Головановым, дополняя и комментируя уже известные факты.

— Благодарю вас, сударыня, — Войтовский церемонно приложился губами к тонкой ручке своей собеседницы. — Однако не стоит беспокоиться. Думаю, нам не составит труда получить пропуска. И все равно, спасибо за заботу.

— Ну что вы, не стоит благодарности, — замахала руками красавица, переставая в этот момент быть подиумной дивой и превращаясь в обычную, очень красивую, милую женщину, изнывающую от тоски среди обилия дорогих игрушек. — У меня к вам просьба, — в завершении разговора сказала она. — Если купите дачу, перезвоните мне, пожалуйста. Вас это не затруднит?

— Напротив, — галантно склоняя голову, ответил Войтовский.

Поезд "Москва-Сочи" покидал столицу ночью с того самого Курского вокзала, откуда для Владимира когда-то начинался путь в московские жители. Сейчас, сидя в купе, он наблюдал за прогуливающимся по платформе нарядом милиции, за откровенно скучающими грузчиками и вспоминал те дни. Вагон был полупустой, ибо толпы желающих погрузиться в волны Черного моря в последних числах ноября не наблюдалось, хоть ты плачь. Михаил, сидевший за столиком напротив него, листал прихваченные в дорогу газеты, порою издавая какие-то нечленораздельные звуки.

— Послушай, — громко хмыкая, начал он. — Так, это не интересно. А, вот: "Лейтенант милиции Котелков задержал торговца наркотиками М…", трали-вали"… в бессознательном состоянии, с сотрясением мозга…"

Дверь купе отъехала, впуская еще одного пассажира. Точнее пассажирку. Девушка обвела присутствующих взглядом удивительно красивых карих глаз, сняла берет, выпуская из-под него волну довольно длинных пушистых каштановых волос, и произнесла со странным, явно не московским акцентом.

— Добрый вечер. Седьмое место здесь?

Стоит ли говорить, что, располагайся это место в другом конце вагона, или даже в другом конце поезда, друзья немедленно поспешили бы перетащить его в свое купе. Ибо, хотя обычно Войтовский с Ривейрасом диаметрально расходились во взглядах на женскую красоту, на этот раз спорить не приходилось, — их спутница была чертовски мила!

Глава 8

Вряд ли архитектор, воздвигнувший в начале века на Лубянке величественное здание страхового общества "Русь" представлял, какой страх будет наводить на Русь его детище. Но, поскольку «поднявшему меч суждено погибнуть от меча», сами сеятели этого страха так же не были избавлены от него. Во всяком случае, чувство, владевшее сейчас генералом Банниковым, было именно страхом. Впервые за последние годы он до боли четко осознавал, что пропустил ход в чьей то непонятной ему игре и теперь не успевает предпринять что-либо, чтобы вновь выровнять шансы.

После вчерашнего доклада из Энска, подтвердившего худшие его опасения, он лихорадочно искал способ выйти сухим из воды, но не

видел возможности выбраться из этого водопада.

"Здесь наверняка заговор", — думал он: "И наверняка, корни его где-то рядом. — Проморгал! Проморгал! Проморгал!" Заложив руки за спину, он ходил из угла в угол своего орехового кабинета, напоминая то ли заключенного в ожидании приговора, то ли тигра, час назад посаженного в клетку. — Товарищ генерал! — Раздался из селектора голос старшего лейтенанта Зинчука. — К вам майор Нефедов. Вы велели ему зайти сегодня.

"Нефедов", — на минуту задумался Банников, пытаясь вспомнить, чему обязан посещением неизвестного лично ему офицера. "Нефедов? А, это из Управления внутренней безопасности. Интересно, что ему нужно?" Тимофей Прокофьевич подошел к висевшему на стене зеркалу и хмуро посмотрел на темные тени под воспаленными от бессонницы глазами.

— Хорошо, пусть зайдет, — возвращаясь к столу, скомандовал он.

Дверь приоткрылась:

Вошедший офицер был невысок ростом и широкоплеч, отчего казался квадратным. Банников внимательно посмотрел на него, пытаясь вспомнить, не доводилось ли ему видеть его когда-либо раньше. По всему выходило, что не приходилось. Но странное ощущение, будто лицо посетителя ему знакомо, все-таки оставалось.

— Слушаю вас, — проговорил хозяин кабинета, пытаясь скрыть досаду от неурочного визита.

— Товарищ генерал, как вам уже сообщил ваш адъютант, я сотрудник Управления внутренней безопасности. Возглавляю группу технических средств наблюдения.

— Хорошо, — кивнул Банников, — что из этого?

— У меня для вас есть новость крайне неприятного свойства.

— Вот как? — Тимофей Прокофьевич сдвинул брови к переносице. "Опять какие-нибудь кулуарные сплетни. Чему удивляться, здесь каждый норовит толкнуть падающего" — Что еще за новости?

— Прежде, — слегка замялся майор, — не могли бы вы отослать куда-нибудь своего адъютанта?

— Зачем? — устало поинтересовался генерал.

— Я думаю, вы сами поймете, прослушав этот материал, — неожиданно понижая голос до шепота ответил Нефедов. — Поверьте, товарищ генерал, я говорю вам правду. — Он сделал характерную паузу, думая, чем подтвердить истинность своих слов. — Простите, Тимофей Прокофьевич, — внезапно спросил майор, словно решаясь на что-то, — вы меня не помните?

— Нет, не припоминаю, — после минутного раздумья ответил Банников.

— Ну да, конечно. Как вы меня можете вспомнить. Может, брата моего вспомните? Сергея Нефедова. Вы с ним на параллели в третьей школе в Нижнем Тагиле учились.

— Точно! — Хлопнул ладонью по столу генерал-лейтенант. — Серега Нефедов! "Квадрат". А ты, выходит, младший брат? Да-а, вот ведь, как бывает. Ну, давай, садись, что стоишь, в ногах правды нет. Так что там у тебя стряслось?

— Да у меня ничего. — Вновь понижая голос, ответил майор. — А вот у вас стряслось. Не могли бы вы все-таки отослать адъютанта?

Банников смерил офицера долгим взглядом и, кивнув, нажал кнопку вызова.

В ту же минуту в кабинете возник старший лейтенант Зинчук.

— Гриша, сходи-ка к полковнику Коновальцу, пусть подойдет ко мне. Да, — словно вспоминая, бросил он, — зайди в буфет, захвати нам с майором какой-нибудь закуски.

— Есть! — откозырял Зинчук, поворачиваясь на месте.

— Ну, давай, выкладывай, — откинулся в кресле Тимофей Прокофьевич.

И Нефедов выложил. Он выложил на стол дешевый корейский плеер, одну из тех штампованных мыльниц, которыми страны Дальнего Востока, к радости подростков, наводнили мировой рынок.

— Послушайте вот это.

— А…?

— Один мой знакомый, кадровый сотрудник нашего отдела, утверждал, — как бы невзначай бросил Нефедов, — что в прежние годы ему довелось ставить микрофон в кабинете Крючкова.

Банников удивленно-настороженно взглянул на него и, надев наушники, нажал на кнопку "Play".

" Тут вот, как получается", — послышался из наушников знакомый голос, безо всякого сомнения, принадлежавший старшему лейтенанту Зинчуку: "У шефа большие неприятности. Почему — я пока точно сказать не могу, но кое-какие соображения у меня есть". — "Дорогу кому-то не тому перешел?" — донеся до Банникова чей-то шутливый вопрос. "Да нет, тут дело покрупнее будет." — желая блеснуть своей осведомленностью, продолжал старший лейтенант: "Тут ядерное оружие замешано…"

Банников побледнел. Это был удар в спину, которого он не мог ожидать.

Дальше на кассете речь шла о докладе, представленном им Президенту, и о последствиях этого доклада.

— Сволочь, — прошептал Тимофей Прокофьевич, выключая плеер. — Продал, сволочь. С кем это он разговаривает? — наконец, беря себя в руки, спросил он.

— Лейтенант Садовый, из ведомства генерала Кочубеева. Разговор записан в конспиративной квартире на Басманной,

— Вот оно как?! — Банников вышел из-за стола и вновь начал расхаживать по кабинету. — Значит, вот оно как!

— Там дальше, — порадовал его Нефедов, — запись следующего разговора. В нем идет речь о вашей операции, планируемой в Энске-7.

— Ети твою мать! — останавливаясь посреди комнаты, выругался Банников. — Ну, сучара! Ну, какая сука! В общем, так, прости, не помню как имя.

— Олег.

— Олег, если память мне не изменяет, Кириллович. В общем, так, Олег, я тебя сейчас прошу не как генерал — майора, а как земляк и друг твоего старшего брата. Об этом шакале и его связях мне надо знать все. Ты меня понял?

— Так точно, то… Тимофей Прокофьевич. Разрешите идти?

— Ступай. Как только что-то будет, сразу ко мне. Давай, — он обнял земляка за плечи. — Я на тебя надеюсь!

Через два часа командир группы контрразведки, работающей в Энске под прикрытием комиссии Управлении тыла, получил по спутниковой связи шифрограмму, в которой значилось следующее: "В связи с форс-мажорными обстоятельствами расследование в Энске-7 приказываю прекратить. Дальнейшие действия — по плану номер три. Командир первой группы — капитан Самойлов, командир второй — майор Повитухин. К операции приказываю приступить немедленно по получении шифрограммы. Начальник управления полковник Коновалец".

Город Казарск, куда направлялась экспедиция агентства "Кордон", самими горожанами считался городом военным. В прошлом веке здесь стояла крошечная крепостица, служившая наблюдательным пунктом русского флота. Теперь же военные объекты на территории Казарска включали в себя: памятник капитан-лейтенанту Казарскому, украшенный барельефом, изображавшим сражение брига "Меркурий" с двумя турецкими линейными кораблями, монумент героям войны, мимо которого по большим праздникам маршировала колона местного стройбата, гидрографический пост и санаторий военно-морского флота. Правда, за последнее время количество моряков, желающих отдохнуть в домиках с видом на стихию, резко поубавилось, но все же, благодаря чудному климату и общему благодушию, городок вполне сносно существовал за счет всяческих штатских, мечтающих оздоровиться на черноморском берегу.

Осенью Казарск пустел, и, утомленные гомоном туристов, аборигены переводили дух, впрок заготавливая к следующему сезону ожерелья из ракушек, лакированных рапанов и бутылки с хитро встроенной внутрь моделькой исторического брига.

Поезд, двигавшийся по зимнему расписанию, на станции Казарск делал остановку длиною в одну минуту и спешил дальше в сторону города черных ночей — Сочи. Обычно, ко времени прохождения поезда на асфальтовую площадку перед вокзалом съезжались старенький "Жигуль" и не менее старенький "Москвич", чтобы, в условиях жесткой конкуренции, с ветерком докатить до города по разбитой дороге всех сошедших с поезда пассажиров. Кто-то из самозваных таксистов, как правило, оставался в накладе. Такая же судьба ожидала одного из них и сегодня. Ибо до станции были взяты лишь три билета. Но пока, не помышляя ни о чем таком, счастливые обладатели этих билетов тряслись в купе поезда Москва-Сочи, оживленно болтая на околовсяческие темы.

— Енланд — это где? — спросила представителя туристической компании прелестная спутница.

— В Скандинавии, — мечтательно вздохнул Михаил Войтовский, заглядывая, как в туманную даль, в карие глаза собеседницы. — Дивное место на побережье, где все, начиная от дворника, и заканчивая городским головой, знакомы друг с другом. Где чайки селятся на куполе храма святого Кутберта, на ограде которого все лето сушатся рыбацкие сети в ознаменование удачного лова…

— Красивая картинка. У нас в Казарске тоже очень красиво, — произнесла она.

— Ты родом из Казарска? — спросил Ривейрас.

— Нет. Точнее, не совсем. Моя бабушка родом оттуда, а я большую часть жизни прожила на Севере, в Якутии. Мой отец служил там военкомом.

— А, понятно, — кивнул Владимир. Хотя, по большому счету, эта деталь не много прибавляла к и без того прекрасному портрету девушки.

— А сейчас я купила около города дачу, — добавила она.

— Дачу? — удивился Войтовский.

— Да. На Ниловом люнете.

— На Ниловом люнете? — Переспросил энтузиаст скандинавского туризма. — Как интересно! И большая дача?

— Не маленькая, — с затаенной гордостью ответила прекрасная попутчица. — Восемь комнат, мансарда, тренажерный зал, комната прислуги…

— Да, прилично, — вдумчиво глядя на воодушевленную попутчицу, произнес Войтовский. — Если не секрет, почем нынче такая роскошь?

— Понимаешь, Миша, — еще со вчерашнего вечера путешественники, направляющиеся в Казарск, величали друг друга по имени. — Тут все не так просто. Стоит она что-то около ста шестидесяти тысяч зеленью, но хозяину срочно нужны были деньги, и он продал дачу за девяносто.

— Тоже, в общем, деньги не маленькие, — отметил сидевший дотоле молча Ривейрас, отвлекаясь от созерцания пейзажей, мелькавших за окном вагона — Не маленькие, — согласилась девушка, носившая, кстати, гордое имя Евгения. — Отец помог, бабушка квартиру в Казарске продала, московскую трехкомнатную на однокомнатную обменяла… Сами понимаете, такая удача два раза не выпадает.

— Это верно, — кивнул Войтовский. — Не выпадает. И что, теперь собираешься обосноваться в Казарске?

— Не совсем так. Дачу немного переоборудую, и открою в ней что-то вроде частного пансионата. А что, место хорошее. С середины апреля по середину октября курортный сезон. Так что, думаю, дача скоро окупится.

— А сейчас, значит, ремонт затеваете?

— Ремонт там особый не нужен. Хотела пригласить знакомого дизайнера, чтобы он посмотрел, но сейчас, почему-то, с выездом в погранзону такие сложности пошли, — не пробьешься.

— А ты как же? — вновь отвлекаясь от окна, спросил Ривейрас.

— А я прописана в Казарске.

— Тогда понятно.

— Ребята, что вы все спрашиваете и спрашиваете? Сами-то зачем к нам едете?

— Женечка, ты не поверишь! Мы едем в славный город Казарск покупать дачу на Ниловом люнете, — обволакивающе глядя на красавицу, произнес Михаил.

— Что, правда?! — ее ресницы вспорхнули, как сказал некий романтический поэт, подобно испуганным бабочкам. Хотя, Владимиру бабочки показались скорее обрадованными, чем испуганными. Он перевел взгляд на командира и заметил на его лице то, почти незаметное для постороннего взглляда, выражение, которое у Войтовского предшествовало художественной лепке горбатого до первой попавшейся стены.

— Да-а, — протянул он. — Но это только начало. Наша фирма заинтересована в открытии своего филиала на черноморском побережье. Здесь чудесный климат, умеренные цены, прекрасное тихое место. А главное, если все местные жительницы хоть в десятой доле так же хороши, как вы, сударыня, то я думаю, что шоколадные красавицы Таити после открытия нашего филиала не дождутся у себя на острове ни одного белого туриста.

— Миша, ты не хочешь пойти со мной перекурить? — прервал поток его красноречия Ривейрас.

Акула туристического бизнеса метнула на сотрудника взгляд, способный испепелить пачку сигарет, но в курилку, тем не менее, друзья отправились вдвоем.

— Ну, и зачем ты компостируешь мозги этой девушке?

— Я так понимаю…

Ривейрасу так и не суждено было узнать в этот день, что было понятно его командиру, ибо дверь вагона открылась, и тамбур наполнился крепкого вида молодыми людьми в зеленых фуражках с автоматами наперевес, Возглавляла процессию восточно-европейская овчарка с голодным блеском в глазах и недвусмысленным оскалом желтых клыков.

— Пограничный контроль! — скомандовал старший наряда, не снимая руку с АКСУ. — Приготовить документы к проверке!

Документы к проверке были готовы еще в Москве. К любой, самой тщательной и бдительной. Командировочные удостоверения, выданные офицерам Департамента анализа, прогноза и стратегического планирования ФСБ "X" и "Y" предписывало им прибыть в город Казарск для проведения специальных мероприятий, согласно распоряжению руководства ФСБ за номером таким-то.

— Желаю успеха! — козырнул старший, возвращая документы.

— Ну что, Володя, накурился? — глядя в спину удаляющимся пограничникам, хмыкнул Войтовский. — М-да, пора возвращаться. Скоро Казарск. Пошли укладываться.

В купе их уже ждала радостно возбужденная соседка.

— Ребята, — улыбнулась она, — где собираетесь остановиться?

— Ах, ну да! — Михаил демонстративно хлопнул себя рукой по лбу. — Какой из пятизвездочных отелей вашего курорта вы нам порекомендуете?

— Двухзвездочный отель "Черноморец", — в тон спрашивающему ответила Женечка. — Других там все равно нет. Как в город въедете, сразу увидите. Там на фасаде матрос с солдатом, и у каждого по звезде на лбу. Летом с номерами туговато, а сейчас, — пожалуйста. Только там не топят. Чего топить, если все равно никого нет?

— М-да, — Войтовский поскреб пятерней свою густую шевелюру. — Положеньице. Придется искать квартиру.

— Зачем искать? — лукаво посмотрев на попутчиков, произнесла девушка. — Я вам могу предложить шикарные апартаменты. Там, правда, немножко не убрано. Поможете прибраться? Шкафы перетащить, столы расставить…

— Что за вопрос? Что нам, двум красивым, здоровым мужикам какие-то столы?! Переноска тяжестей, приготовление завтраков в постель и защита хорошеньких девушек от пиратов — это вообще мое хобби! Наше, — посмотрев на тяжело вздохнувшего спутника, заверил Михаил.

— Тогда порядок. Кстати, насчет пиратов. К вашему сведению, у меня коричневый пояс по каратэ и курсы секретарей-референтов-телохранителей за плечами, — хозяйка поместья на Ниловом люнете горделево-кокетливо повела тем самым плечиком. — А вот насчет кофе в постель — это мысль.

— Договорились. — Войтовский многозначительно посмотрел на Владимира, мучительно пытающегося скрыть ироническую улыбку. — Сударыня, позвольте ваши чемоданы.

Поезд Москва-Сочи затормозил у единственной платформы с облупившейся надписью "Казарск" и, выждав положенную минуту, рванул с дальше, восторженно гудя в предвкушении скорого отдыха.

Дружная троица осталась стоять на пустой платформе. — А вот и наш лимузин, — Женечка кивнула головой в сторону Антилопы Гну системы "Жигули". — Дядя Саша! — крикнула она, опуская на платформу спортивную сумку и сигналя в воздухе рукой. — Я приехала!

Дверца автомобиля приветливо открылась, и толпа прибывших начала спускаться на привокзальную площадь. Каков вокзал — такова и толпа. Однако, сегодня на этой бетонированной площадке было необычайно многолюдно и многомашинно. То есть, автомобилей здесь было в полтора раза больше, чем обычно. Кроме "Жигули" и конкурирующего с ним "Москвича" здесь находился желтый милицейский "луноход" с синей мигалкой на крыше. Не успела нога московского гостя коснуться земли славного города Казарска, как два сержанта в мундирах цвета маренго, выйдя из машины, неспешно направились наперерез приезжим.

— Привет, Женька, — кивнул один из них. — Это с тобой?

— Со мной. Валюш, — она улыбнулась суровому блюстителю порядка. — Давай, ребята сначала заскочат ко мне, бросят вещи, а потом поедут отмечаться в управе.

— Жень, извини, не могу, — виновато развел руками сержант. — Ты же знаешь новое положение. Прямо с поезда, никуда не заезжая.

— Ну, напридумывали, — возмущенно фыркнула защитница. — Хорошо, жду вас, — кивнула она спутникам.

Михаил Войтовский не любил автомобилей, но канареечный "козлик", резво скакавший по ухабистой дороге в сторону Казарска, вызвал у него тихую ненависть. Гладкое, словно скатерть, шоссе закончилось через пять минут езды от вокзала у развилки с надписью "Нилов люнет — 6 км". Бетонка поворачивала туда. К городу же тянулась некогда асфальтированная трасса, обо всех колдобинах которой он узнавал тут же, подпрыгивая на обтянутой дерматином доске, заменяющей заднее сиденье. Благодаря своему росту, все неровности маршрута Михаил ощущал дважды, ибо крыша автомобиля оказалась в непосредственной близости от его макушки. Кляня во все тяжкие отечественное автомобилестроение, проблемы глубинки и усиление паспортного режима, он мужественно страдал, пытаясь, для отвлечения от тягостных ощущений, сосредоточиться на окрестных пейзажах, мелькавших за забрызганным грязью стеклом.

— Да вы, мужики, на меня не обижайтесь, — обернувшись к приезжим, благодушно кивнул сержант. — Это ж не я придумал, так вот людям голову морочить. Представляете, к каждому поезду ездим! Есть люди, нет — без разницы. Чуть кто приехал — отмечаться в управление.

— А с чего бы вдруг? — разыгрывая запоздалого курортника, поинтересовался Ривейрас.

— Ой, я это слово не запомнил. Оно мне надо? Ре… Чего-то там. В общем, я так понял, чего-то, связанное с природой. Мол, ей вроде как отдохнуть надо, восстановиться…

— А солдаты зачем? — Войтовский кивнул на стоящий у обочины дороги БТР, возле которого копошились трое солдат.

— Солдаты? Я так слышал, что тут планируются какие-то совместные учения, с Турцией, что ли?

Вскоре, вместо поросших пиниями обочин, вокруг замелькали аккуратные домики Казарска, окруженные прибранными палисадничками, придающими городу в летнее время цветущий и радостный вид. Мимо промелькнуло трехэтажное здание с мозаичными защитниками отечества на фасаде, и "луноход", скрипнув тормозами, остановился у длинного приземистого барака в два этажа, построенного буквой «П» рядом с городской площадью. У входа в управление внутренних дел, почти возле самых дверей, на невысоком постаменте стоял невысокий Дзержинский в распахнутом плаще, чем-то неуловимо похожем на лоцманскую зюйд-вестку. Со стороны казалось, что Феликс Эдмундович только что вышел из здания. Причем, судя по выражению лица, в отвратительном настроении.

Дежурный старлей за прозрачной пластмассовой ширмой, снабженной для удобства общения хаотически насверленными дырочками, отвлекся от чтения, уныло смерив вошедших неодобрительным взглядом, заученно поинтересовался: "Фамилия, имя, отчество, место жительства, цель поездки…" Предъявленные вместо ожидаемых паспортов удостоверения сотрудников ФСБ произвели надлежащее действие. Дальнейшие переговоры продолжались этажом выше в кабинете начальника управления.

Конечно, не обошлось без контрольного звонка в Москву. Подобный вариант был предусмотрен Войтовским. На том конце провода подполковник Голованов заверил начальника гор управления, что все идет именно так, как должно.

— Если что, обращайтесь, — пожимая руки гостей, заверил начальник городской милиции, когда все трое спускались к выходу.

— Быстренько вы управились! — Женечка стояла у постамента, созерцая расставание друзей с начальником ГУВД.

— Володя когда-то работал в МУРе, — не давая Ривейрасу вставить слово, небрежно бросил Михаил. — Остались кое-какие связи.

— А я по дороге вспомнила, что не назвала вам свой адрес. Ну что, поехали, что ли? — улыбнулась она.

Глава 9

Все, что знал лейтенант Сундуков о службе тыла — это то, что тыл находится позади условной линии, именуемой фронтом. Во всяком случае, проблемы утилизации хранимых на складах в Энске-7 боеприпасов волновали его примерно так же, как сооружение водопровода в египетских пирамидах. Поэтому приказ начальства перейти к выполнению плана номер три он принял с воодушевлением и подъемом. Маска тыловика тяготила донельзя молодого контрразведчика, мечтавшего о собственноручной ликвидации разветвленных шпионских сетей.

План номер три именовался "рокировка". Он означал, что ему и его ведущему, капитану Самойлову, посланным в Энск -7 с целями, так сказать, созерцательными, следует уступить место группе активных действий под руководством майора Повитухина.

Для чего понадобилось сворачивать вполне успешную операцию,

Сундуков не знал. Однако, подготовка к отъезду не заняла у лейтенанта много времени, и минут через десять он уже был готов к отправлению.

Спускаясь во двор по лестнице, он едва не сшиб идущего впереди подполковника, в котором, обернувшись, узнал начальника следственной бригады военной прокуратуры.

— Простите, товарищ подполковник! — козыряя, начал оправдываться он. На лестнице, действительно, было темновато, но, несмотря на сумерки, контрразведчик внимательно проследил за тем, чтобы на лице не дрогнул ни один мускул. Мускул не дрогнул, и этим несомненным успехом Сундуков остался вполне доволен.

— Служите, товарищ лейтенант, отвлекаясь от своих мыслей, кивнул подполковник Крутый, поднося ладонь к виску.

В эту минуту ему было не до лейтенанта. Осязаемая и обоняемая им действительность, к ужасу следователя, опровергала незыблемое, казалось бы, правило. Правило гласило: дважды два равно четыре. На деле же получалось, что результат мог быть каким угодно. На сегодняшний день дважды два у него равнялось трем. Тщательная проверка всех точек маршрута, начиная от Москвы и заканчивая штабом Северокавказского военного округа, показывала полное совпадение с графиком движения от "а" до "я". Однако, факт оставался фактом. Три боеголовки из пяти, привезенных в Энск, исчезли, как по мановению волшебной палочки. Вместе с ними исчезла и группа, привезшая снятое с боевого дежурства ядерное оружие в Энск. Всякие попытки найти хоть какой-то след, хоть какую-то зацепку натыкались на полное отсутствие того, что хотя бы с некоторой натяжкой можно было назвать фактом. Впечатления, воспоминания, домыслы — ничего более. "Надо ехать самому" — думал Крутый, направляясь к кабинету. "Надо ехать, и самолично, метр за метром, обшарить весь маршрут движения группы, поскольку чудес на свете не бывает, а чудес с ядерным оружием, — и подавно". Путь движения группы Дунаева следователь знал досконально. Порою, он мерещился ему в беспокойных снах, подобно мерцающему созвездию. Военный аэродром в Чкаловском, военный аэродром в районе Назрани, вертолетный полк, секретная точка, спецвагон, наконец, склад-бункер в Энске. Движение группы он знал буквально по часам, однако гадание по этим звездам не приносило сколь-нибудь ощутимых результатов.

Телефон зазвенел спустя минуту после того, как Крутый переступил порог своего кабинета.

— Докладывает лейтенант Вавилов, пост семнадцать. Группа полковника Данича из ФСБ проследовала в вашем направлении. Мы пробовали связаться с вами раньше, но вас не было в кабинете, — оправдываясь, произнес командир взвода охраны станции Энск-7.

— Все в порядке. Благодарю вас, товарищ лейтенант. — Крутый положил трубку и удовлетворенно прищелкнул пальцами.

"Ну, вот и хорошо. Вот и славно. Теперь самое время потянуть за расторгуевскую ниточку — глядишь, и в удавку сплетется. Посмотрим, что тут у нас за тыловики орудуют". Следователь вновь поднял трубку внутреннего телефона.

— Подполковник Крутый говорит. Начальник особого отдела у себя?

— Никак нет, товарищ подполковник, — отозвался дежурный, — на территории. Передай, что я прошу его подойти ко мне в кабинет.

Между звонком и появлением начальника особого отдела в кабинете следователя прошло не больше нескольких минут.

— Вызывали, товарищ подполковник? — входя, поинтересовался он.

— Приглашал. В общем, слушай, Родион Степанович, ситуация такая. Сейчас к нам приедут люди из Департамента по борьбе с терроризмом. Расскажи им о своих наблюдениях, наведи на этого самого лейтенанта, словом, введи в курс дела. Понятно?

— Так, Николай Емельянович, я ж как раз с этим к вам и шел.

— С чем? — удивился Крутый.

— Уехал лейтенант, — развел руками особист. И с ним еще один офицер уехал.

— То есть как это? Как это уехал?! Я видел его полчаса назад!

— Ну вот, а двадцать минут тому назад сели в машину и уехали. — Проклятье! — следователь грохнул кулаком об стол, отчего карандаши и авторучки, стоявшие в обрезанной гильзе от противотанкового снаряда, пришли в суетное движение. — Степаныч, как только прибудут ФСБшники, пусть сразу мчатся на станцию. Может, они их там еще перехватят.

— Есть, товарищ подполковник! — особист кинул взгляд на свои командирские часы, — Только это вряд ли. Поезд вот-вот должен отправиться.

— То есть, как, отправиться?! — неожиданно для самого себя громыхнул Крутый.

— Ну, если идет по расписанию, то он уже минуту, как в пути.

Следователь вновь ухватился за телефон:

— Алло, дежурный, срочно соедини меня со станцией. Срочно! — взорвался он.

— Лейтенант Вавилов, слушаю вас.

— Вавилов, поезд уже ушел?

— Так точно, товарищ подполковник!

— Едрить твою мать! — не сдерживаясь, выругался Крутый. — Офицеры из комиссии на нем были?

— Так точно. Два офицера. Лейтенант и капитан. Что-то не так?

— Не так, хмуро буркнул следователь. — Ладно, служи. Тебя это не касается. Он бросил трубку на рычаг. — Упустили. — Крутый вышел из-за стола и свел руки в замок на затылке. — Упустили. — уже громче повторил он. — Ты понимаешь, Степаныч, они были здесь, а мы их — упустили!

Неожиданно для особиста, подполковник подхватил со стола обрезок гильзы и с размаху запустил его в угол. Карандашница угодила в висевший на стене огнетушитель и, оставив на нем вмятину, с глухим звоном упала на пол. Этот звук, кажется, немного отрезвил Крутыя. Клокотавшая внутри ярость нашла, пусть мизерный, но выход, и потихоньку начала уступать место здравому смыслу. Уже очень давно он так не страдал от внутреннего унижения. В главной военной прокуратуре подполковник числился одним из лучших следователей, славился хваткой и проницательностью. И вот теперь позволить двум преступникам, а уже самим фактом отъезда для Крутыя они причислялись к преступникам, ускользнуть из его рук! Уйти из-под самого его носа! Отныне это дело превращалось для него не только в служебное расследование, но и дело самолюбия.

Дверь приоткрылась. На пороге стоял высокий, поджарый красавец лет сорока, в камуфлированном бушлате с полковничьими погонами. На первый взгляд, ему можно было дать лет тридцать пять, однако высокое звание наводило на мысль, что первому впечатлению не всегда можно доверять.

— Я не помешал? — обводя взглядом хмурых офицеров, поинтересовался он.

— А вот и кавалерия прибыла, — ни с того, ни с сего выдал Крутый. Когда-то он слышал, эту фразу в каком-то американском фильме, и теперь сам недоумевал, отчего вдруг она подвернулась ему так некстати.

— Разрешите представиться. Полковник Данич, Департамент по борьбе с терроризмом, — пропуская слова следователя мимо ушей, представился полковник. — Что у вас тут за баталия?

— Вы только что со станции? — с тайной издевкой спросил Николай Емальянович, не утруждая себя ответом.

— Со станции, — подтвердил полковник.

— Капитан и лейтенант при вас на поезд садились?

— Были такие, — насторожился Данич.

— Так вот, я подозреваю этих людей в связи с террористами, которых вы ловите.

— Понял! — темные глаза "волкодава" блеснули. — Поезд еще на станции? — скороговоркой выпалил он.

— В пути, — с недобрым наслаждением доложил Крутый. — Пять минут, как отбыл.

— Л-ладно, — едва заметно заикаясь, бросил антитеррорист.

Очередь в воинскую кассу города Пятигорска продвигалась довольно быстро.

— Два до Москвы, — произнес моложавый капитан, протягивая в кассу деньги.

— Есть только "купе" и "СВ", — поднимая глаза на просителя, казенным тоном промолвила кассирша.

— "СВ" пожалуйста.

Взгляд девушки заметно оживился, видимо, ей давно не доводилось видеть капитанов, разъезжающих в "СВ".

Получив билет, офицер отошел от окошка и отправился в буфет. Спустя пару минут трое спортивного вида мужчин, до того мирно жевавших пирожки недалеко от кассы, воспользовались служебным ходом. Один из мужчин тихо постучал в дверь, за которой находились касса.

— Что нужно? — выглянула кассирша в коридор.

— Тихо! Объявите, что у вас технический перерыв, решительно произнес один из мужчин, поднося к лицу кассирши удостоверение ФСБ.

— Куда только что брал билеты капитан? — спросил он, когда она вернулась вновь.

— Капитан — это четыре звездочки, что ль?

— Да-да.

— На Москву. Два "СВ" взял, — поделилась она своим удивлением.

— Вот как, — хмыкнул фээсбэшник. — Тогда, знаешь, что, красавица, нам нужно четыре места слева и справа от этого капитана.

— Не могу, ребята, — покачала головой она. — Там больше мест нет.

— Ничего, выписывай двойные, мы сами разберемся.

— Да вы что, очумели? Это же "СВ", там уважаемые люди ездят! — Красавица, ты, что ль, совсем с головой в ссоре? С тобой кто говорит? С тобой говорят офицеры Департамента по борьбе с терроризмом! Что такое терроризм, слыхала? Давай, по-быстрому, вынимай билеты, а то, считай, здесь ты больше не работаешь! — громыхнул офицер.

— Я должна согласовать с комендантом, — испугано пискнула девица.

Еще через несколько минут спортивного вида мужчины покинули служебное помещение, и некто, подошедший к ним прикурить сигарету, прошептал так, чтобы его услышал только державший в руках зажигалку:

— Все нормально. Едят с летехой макароны и, кажется, ничего не подозревают.

— Продолжайте наблюдение, — кивнув, произнес старший группы тем тоном, которым обычно произносят, "Не стоит благодарности!"

Еще через несколько минут капитан и лейтенант в дорогих, шитых на заказ шинелях общевойскового образца, покинули буфет и направились в сторону платформы. Справа от них бойкая торговка пирожками оглашала затхлый воздух вокзала надсадными криками: "Беляши горячие с мясом, картошкой, капустой! Горячие беляши!" В тот момент, когда они проходили мимо нее, представительного вида мужчина пересек им дорогу и подошел к тележке.

— Мне, пожалуйста, четыре с мясом. Только так, два по два. Офицеры проследовали дальше, о чем-то переговариваясь между собой. И только улыбка, скользнувшая по лицу капитана, могла навести внимательного наблюдателя на мысль, что любовь к пирожкам оставшегося позади мужчины его ничем не заинтересовала.

На платформе было людно. Провожающие и отъезжающие, баулы и чемоданы, снующие носильщики и прогуливающиеся милиционеры создавали неповторимую атмосферу дальних железнодорожных странствий, неоднократно воспетую современными бардами.

— … Да меня что, волнуют твои проблемы?! — нависая над помятым проводником, басил спортивного вида молодой человек, размахивая у него перед носом билетом. — Написано "СВ", значит "СВ"! Давай, лети за своим бригадиром! Только так, мухой!

Инцидент был исчерпан за пару минут до отхода поезда. Наконец усталый голос из репродуктора объявил отправление, и зеленый поезд, виляя задом, предоставил всем желающим возможность смотреть на него с моста.

— Ну, что? — стоя в коридоре вагона, спросил у своего соседа крепыш, недавно запугавший кассиршу удостоверением ФСБ.

— Заперлись, — коротко ответил ему сосед не мене крепкого телосложения, чем он сам.

— Ничего, — хмыкнул первый, — отопрем. — Он бросил взгляд на мелькающий в темноте вокзал и медленно бегущий за окном перрон. — Тут они приплыли, — последние его слова сопровождались звоном разбитого стекла из-за закрытой двери слева от него. — Черт! — Выпалил он. — Игореха, рви "стоп-кран"! Уходят!

Начавший, было, двигаться, поезд резко затормозил, и быстроногая четверка выскочила из задних и передних дверей вагона, даже не дав ему до конца остановиться.

— Вот они! — закричал первый, указывая пальцем в дальний конец платформы. — Уходят к стоянке! Не стрелять, брать живьем!

Из здания вокзала на помощь им бросились еще несколько провожающих, подозрительно похожих по комплекции и манере двигаться на недавних пассажиров "СВ". Однако, несмотря на свою тыловую подготовку, жертвы двигались не хуже охотников, а временная фора позволила им добраться до стоянки такси задолго до преследователей. Когда же те, наконец, появились на привокзальной площади, где в ожидании клиентов скучало десятка три автомобилей, от горбатого "Запорожца", до вполне представительного "Вольво", все, что им удалось увидеть — хвост темной "Нивы, сворачивающей за угол. Место, где она стояла еще минуту назад, пустовало, и было заметно, словно вырванный зуб во рту. Дверца стоявшего поблизости "Москвича" открылась, и из нее вылез крупный мужчина, одетый в яркую пуховку. В руках у него была тряпка, которой он определенно намеревался протереть лобовое стекло.

— Мужик! — выкрикнул первый преследователь, подбегая к водителю и хватая его за плечо. — Не слышал, куда "Ниву " нанимали?

— А вы кто такие, чтобы я вам отвечал? — аккуратно снимая с плеча схватившую руку, спросил он.

Досужий наблюдатель вполне мог узнать в нем давешнего любителя беляшей с мясом, но, впрочем, ни одна статья уголовного кодекса не запрещает водителям "Москвичей" в минуты досуга питаться беляшами. Протянутое к его носу удостоверение ФСБ он читал медленно, но с явным уважением.

— А-а, — протянул мужик, ознакомившись с текстом. — Тогда другое дело. До Нальчика, вроде, нанимали. Вот такая котлета денег у мужиков, — с завистью вздохнул он. — Что, дивизионную кассу смолотили?

— Говори меньше! — оборвал его ФСБшник. — Прыгай в машину, попробуем догнать.

Остывший мотор "Москвича" явно не хотел заводиться.

— Подсос выдерни, — сквозь зубы процедил борец с терроризмом.

— А, да, конечно, — демонстрируя яростную растерянность, пробормотал водитель. — Ну, прям, как в кино.

Однако отличие происходящего от кинофильмов в стиле "экшн" было разительным, потому как никакой погони, в сущности, не было. Проколесив минут двадцать по городу, антитеррористы убедились, что "Нива" исчезла. Все это время она мирно стояла во дворе в трех кварталах от вокзала, где и была арендована за день до этого.

Донесение в Москву, написанное майором Повитухиным после того, как он высадил уставших кататься по городу антитеррористов, гласила: "Первый этап операции "рокировка" прошел успешно. Группа капитана Самойлова легла на грунт. Начинаем действия по второму этапу". Добро и благодарность из Москвы по дуплексной связи было получено немедленно. И в то время, когда взбешенные офицеры группы полковника Данича перекрывали дороги из города, ставили на улицах ГАИ и патрульно-постовую службу, пытаясь по памяти нарисовать портреты беглецов, майор Степан Повитухин с двумя такими же, как он, офицерами контрразведки, с документами сержантов-контрактников уже направлялись в Энск-7, сопровождая группу молодого пополнения в сержантскую учебку, дислоцированную в этом военном городке.

Слово "люнет" в переводе с французского означает "очки". Этим забавным словечком мастера крепостного строительства, профессора так называемой Мезьерской школы Шатильон и Дювинье, окрестили укрепления, расположенные перед крепостью и обеспечивающие наблюдение за местностью. Нилов люнет действительно находился на отшибе, на глубоко вдающемся в море мысе. И впрямь, вид с него открывался превосходный. По утверждению директора местного краеведческого музея, странное название Нилов он получил от поручика Христиана Патрикеевича Нилова, точнее, видимо, О'Нила, пользовавшегося большим успехом у местных дам. Возможно, именно это ценное качество и способствовало тому, что столь странное для русского уха словосочетание пережило не только бравого поручика, но и самое крепость. В последние годы живописное место вблизи Казарска было облюбовано дачниками. И если бы городские власти, неоднократно поднимавшие вопрос о включении Нилова люнета в черту города, в конце концов, добились своего, то без малейшей натяжки можно было бы сказать, что вчерашние выселки сегодня являются самым фешенебельным районом курортного центра.

Ведущая к Нилову люнету бетонка с чуть скошенными к кювету краями для удобства стока воды, разительно отличается от асфальтовой тропы, по которой друзья направлялись в Казарск. Об этом отличии капитан Войтовский оповестил всех присутствующих в машине практически сразу, как только "Жигули" дяди Саши свернули с городской трассы на этот забытый проселок. Но это было лишь первое радостное дорожное впечатление. Второе ожидало его чуть дальше, через считанные минуты, когда машина домчалась до того самого мыса, где в былые времена смущал покой окрестных красоток бравый ирландец О'Нил.

Дача, принадлежащая отныне Женечке, которую Ривейрас про себя окрестил "Пушистой", стоила выложенных за нее денег. Стоила она также и многих других, за нее не выложенных. Более всего новых знакомых хозяйки покорила милая бетонированная площадка между гостеприимным домом и особняком, служившим официальной целью их приезда в Казарск. По первым прикидкам она планировалась, как взлетно-посадочная полоса для небольших вертолетов.

Однако, сейчас этих железных стрекоз не ожидалось. Друзья, перекусив и немного отдохнув с дороги в предоставленных им апартаментах будущего пансиона, принялись за перестановку крупногабаритной мебели, которой планировалось обставить комнаты для гостей.

Начало вечереть. Запах моря, полный растворенной в воздухе соли и йода, ворвавшись в распахнутое окно, напомнил хозяйке и ее постояльцам о том, что от работы, как известно, кони дохнут. Прелестная Евгения, накинув на плечи подаренную отцом к двадцатилетию соболью шубку, чтобы не озябнуть от вечерней сырости, и ее приятели в своих плащах, а-ля Аль-Капоне, отправились совершать вечерний променад по городской набережной, где когда-то в специально построенной беседке играл гарнизонный духовой оркестр, а теперь орущими тучами носились стаи вечно голодных чаек. Собственно говоря, путь их пролегал в ресторан "Золотая рыбка", сооруженный, по местным легендам и утверждению все того же директора краеведческого музея, как раз на том самом месте, откуда безымянный старик трижды закидывал в море невод. Во всяком случае, разбитое корыто, отрытое археологами неподалеку отсюда, служило неоспоримым доказательством такой версии. Если верить местному фольклору, в штормовую погоду счастливчикам удается увидеть у самого берега золотой отблеск плавников заветной рыбешки, а уж если в этот момент успеть загадать желание — оно обязательно сбудется. В сегодняшний вечер неспокойно было синее море.

— Простите, у вас сигареты не найдется? — обратился к ним вышедший из оркестровой беседки флотский старлей, судя по озадаченному выражению лица, пребывавший в состоянии глубокого непонимания окружающей его действительности.

— Найдется, — Войтовский протянул ему пачку. — Угощайся.

— Спасибо. — Мореман вытащил из нее сигарету и начал шарить по карманам в поисках спичек. — Блин! И огня нет.

— Тоже не проблема, — Михаил щелкнул зажигалкой и прикрыл огонек ладонью. Моряк глубоко затянулся и тут же сильно закашлялся.

— Давно не курил, — пояснил он, глядя почему-то на Женю. — Да я вообще почти не курю, — словно оправдываясь, продолжал он.

— Ничего, все в порядке, — махнул рукой капитан и добавил с нескрываемым участием. — Случилось что?

— Ага, — кивнул сталей. — Случилось. Ума не приложу, что делать.

— Расскажешь, или секрет? — продолжал расспросы Михаил.

— Ребята, — вздохнул старлей, поднимая на Войтовского усталые глаза. — Как все задолбало! Меня от этой чертовой секретности уже тошнит…

Рассказ его был краток, но содержателен. Служил он штурманом на тральщике, ранее приписанном к Балаклаве, а теперь, после раздела, базирующемся здесь, неподалеку. Жилья, понятно, никакого. Жене посчастливилось правдами и неправдами снять комнату в фабричном общежитии. А сегодня — вернулся он с боевого, а жена за нарушение паспортного режима выслана в Курск, к матери. Да ко всему еще, его самого, ни с того, ни с сего, отловил патруль и отправил объясняться в комендатуру. Последний автобус в сторону базы тем временем укатил, и теперь вся надежда на санаторий. Авось приютят.

— Ну, это, пожалуй, лишнее, — задумчиво глядя на Женечку, протянул Войтовский.

— Конечно! — улыбнулась она. — Идемте ко мне, места хватит!

— А продукты в доме есть? — с хищным блеском в глазах поинтересовался Михаил, неуловимо напоминая в этот момент Карлсона, который живет на крыше.

— Полный холодильник! — похвасталась хозяйка.

— Тогда я обещаю прекрасный праздничный ужин! — заявил "представитель туристической фирмы".

Ривейрас вздохнул. О кулинарных талантах командира он знал не понаслышке. Ужин, и впрямь, обещал быть замечательным, но полного холодильника могло хватить только до утра. Ибо, по своей широкой натуре, Михаил пускал в дело все продукты, попадавшие в поле его зрения.

Уже через час все они сидели у растопленного камина, закусывая, ведя неспешную беседу и слушая песни Войтовского о прекрасных дамах и мужской дружбе, которой не страшен никакой паспортный режим.

Глава 10

Этот день в военном городке Энск-7 отличался от других серых осенних дней повышенной сейсмоопасностью. Громы и молнии, обрушиваемые на голову начальника тыловой комиссии со стороны представителя военной прокуратуры, могли сравниться только с глухим рычанием командира группы антитеррора. Однако, несмотря на такую вулканическую активность, подполковник Татарчук, шеф тыловиков, остался непоколебим и уверен в себе. Да, два его офицера, посланные в Москву с секретным донесением, заметили за собой наблюдение каких-то темных личностей. Исходя из поставленной перед ними боевой задачи, они предприняли попытку уйти от неизвестных злоумышленников, на тех ведь не написано, что они борцы с террором. И если все обстояло так, как говорит уважаемый полковник, то моим тыловикам на редкость успешно удалось обвести вокруг пальца товарищей «волкодавов». Что ж, в поддавки играть здесь никто не собирается. Честь и хвала Российской Армии, если в ней остались подобные офицеры. А то, что машину брали в Нальчик, так это еще не означает, что они и впрямь туда собирались. Возможно, это очередной отвлекающий маневр. Так что об измене и дезертирстве говорить пока преждевременно. Вот ежели в положенный срок они не объявятся в Москве с вверенными им документами, тогда и поговорим. И не только об этом поговорим, но и о продаже боеприпасов налево, о которой он сообщил в Москву, и которую товарищи из Главной Военной прокуратуры почему-то пытаются скрыть.

Когда же на Энск, утомленный многочасовой разборкой, пала ночь, в кабинете начальника складов собралось тесная мужская компания, чтобы, не смущаясь посторонними взглядами, перекинуться в картишки и выкушать по пол-жбана водки на сон грядущий. Первым в этой компании по званию и по возрасту был хозяин кабинета, полковник Михненко. Следом за ним шел несокрушимый подполковник Татарчук. Последним же был крепкий майор, привезший в Энскую учебку молодое пополнение и теперь в состоянии легкой расслабленности ждавший завтрашнего паровоза, чтобы тронуться в обратный путь.

Приехавшие вместе с ним сержанты-контрактники, как на подбор, разбитные хлопцы из породы гармонистов и первых парней на деревне, бесцельно тынялись по территории части в ожидании распоряжений командования, да балагурили с дежурным по штабу срочником, старавшимся в их присутствии казаться видавшим виды ветераном.

Время было глубоко за полночь, срочник успел уже поведать о своих проделках все, что когда либо слышал на эту тему, когда один из контрактников, до того с заметным восхищением слушавший байки дежурного по штабу, бросил задумчивый взор на горевшую у входа лампочку, и произнес, мечтательно глядя на стенд с фотографиями высшего командного состава страны:

— Слушай, Славик, а как тут у вас, на тему, слегка оттянуться?

— В каком смысле? — переспросил сержант-срочник, подозрительно глядя на нового приятеля.

— Ну, этак, примерно, в пол-литровом, — подытожил свои размышления тот.

— Ха, — усмехнулся дежурный, — дело, конечно, хорошее, да где ж его взять? Степь, да степь кругом…

— Прямь таки, — небрежно отмахнулся его собеседник. — Как говорят в славном городе Одессе: не делайте мне смешно, или шоб это было твое последнее несчастье. Ты лучше скажи, ты какой-никакой закуской раздобыться можешь?

— А то!

— Ну, так за чем дело стало? Тащи, устроим именины сердца.

— А-а, — срочник обвел рукой свое подведомственное хозяйство.

— Ты че, боишься, телефон похитят? Ты не боись, мы его тут поохраняем. Как думаешь, нас тут хватит, чтоб тебя подменить?

— Ладно, ребята, я мухой. Вдруг привалит дежурный по части, грузите ему, что я полетел в роту охраны по приказу полковника.

— Заметано, — обнадежил его контрактник. — Давай, ждем. И дежурный, легкокрылой птицей слетев со штабного крыльца, растаял в ночной тьме.

Через пятнадцать секунд за дверью кабинета, где отдыхали господа офицеры, раздался тихий кашель. Еще спустя пару секунд майор внезапно положил карты рубашками вверх и, уныло покачав головой, обречено выдохнул:

— Блин ядреный! Из какой трухи начали водку делать? Мужики, не играйте пока без меня, я сейчас вернусь, — произнеся это, он вышел в коридор, где его уже ждал тот самый разбитной сверхсрочник, менее всего сейчас похожий на рубаху-парня.

— Ключ от кабинета? — тихо поинтересовался майор.

— На месте, — так же тихо выдохнул тот.

— Действуем. На все — пять минут.

Двигаясь бесшумно, контрразведчики добрались до кабинета, занимаемого следователем, и быстро, не делая лишних движений, открыли замок. Следующей их задачей был сейф, стоящий у стандартного двухтумбового стола, украшенного лишь карандашницей из обрезанной гильзы. Собственно говоря, это был даже не сейф, а массивный несгораемый шкаф, рассчитанный, очевидно, на то, что утащить такую махину ни одному прапорщику не под силу, а стратегические секреты следует искать в более высоких инстанциях. Он надежно защищал бумаги от дождя, ветра, песчаных бурь и зубов тропических хищников. Но для специалистов по изъятию информации представлял проблему, едва ли большую, чем чтение надписей на обложках лежавших в нем папок.

— Свети, — прошептал майор, и его напарник направил на замочную скважину тонкий луч фонаря.

Хитроумная отмычка, заранее заготовленная для беседы с несгораемым шкафом, мягко вошла в замочную скважину. Для того, чтобы открыть это хранилище бесценных бумаг, понадобилось примерно столько же времени, сколько уходит на фразу «Сезам, отворись!» Еще три минуты потребовалось на то, чтобы заснять на микропленку плоды раздумий подполковника Крутыя и материалы, которые он накопил.

— Хорошо, — кивнул майор Повитухин. — Запомнил, как лежало? Клади на место и закрывай. Я должен вернуться. На, уничтожь, — он стянул с рук перчатки из тонкой лайки.

Ровно через четыре минуты тридцать две секунды, поправляя на ходу мундир, майор возвратился к своим собутыльникам и, подняв карты, вновь принялся за прерванную игру. Второй взломщик в это время благополучно распивал спиртные напитки с дежурным по штабу. Под утро они расстались, вполне довольные импровизированным застольем. Кроме утренних болей в печени у полковника Михненко, никаких других заметных последствий для обитателей Энска ночная акция не имела.

Пришедший утром в свой кабинет подполковник Крутый, как обычно, скомандовал сейфу «равняйсь-смирно» и, достав из него бумаги, углубился в чтение. Ожидавшееся через полчаса появление главного в этих степях борца с терроризмом полковника Данича требовало от него взвесить еще раз все имевшиеся в распоряжении факты.

Зревшее в последние дни желание вновь, сантиметр за сантиметром, проверить весь маршрут движения группы Дунаева с появлением лихого полковника и его орлов становилось выполнимым. Однако, движимый клановой ревностью, он страстно желал заполучить себе всю инициативу в предстоящей операции, оставив пришедшим на все готовое «террористам» роль бронированного кулака под его чутким руководством.

Встреча с конкурентом не совсем оправдывала его чаянья, но, тем не менее, памятуя о суровом президентском наказе, вожди соперничающих кланов пришли к соломонову решению, создав некий компромиссный симбиоз о двух головах, отдаленно напоминающий российский герб. Шифрограмма, полученная генералом Банниковым через шпионский спутник, запущенный еще в годы прежнего режима, гласила: «По последним сведеньям, объект намеревается проследовать по изначальному маршруту группы Дунаева. Прошу разрешения сопровождать объект. Майор Повитухин». Разрешение было получено немедленно.

Полковник Данич вошел в кабинет следователя, как входит трехмачтовый фрегат в тихую рыбацкую гавань, порождая в невольном зрителе суеверный страх и восхищение. После неудачи с «тыловиками» романтический ореол, окружавший его, несколько развеялся, оставляя, все же, ощущение несгибаемой мощи.

— Добрый день, — протянул Данич широкую, твердую, словно мраморная плита, руку. — Есть какие-нибудь новости?

С момента прибытия сюда полковника не оставляло чувство, что сработаться до уровня единой команды с представителем прокуратуры ему навряд ли удастся. В этом невысоком, плотном, словно хомяк, человеке его раздражало все: манера двигаться, по-штатски носить военную форму, говорить почти шепотом, не спуская с собеседника острых и прозрачных, как медицинские шприцы, глаз. Но сейчас его больше занимало другое. В отличие от следователя, он знал о существовании третьей группы, посланной в Энск. Группы генерала Банникова. Отрешившись от воплей следователя о злоумышленниках и заговорщиках, Данич склонен был отнести ловкость обхитривших его «тыловиков» на счет принадлежности их к контрразведке. Любительством здесь и не пахло. Понятное дело, ставить в известность представителя военной прокуратуры о тайной войне конкурирующих спецслужб не входило в его планы, и, предоставив тому ловить призрачных заговорщиков, сам полковник искал следы близкого присутствия конкурентов.

— Добрый день, — следователь пожал протянутую ему руку. — Новостей особых у нас нет, и, между нами говоря, это скверно.

— Вы не пробовали еще раз разговаривать с начальником тыловой комиссии?

— Пробовал, — пожал плечами Данич.

— И что? — живо поинтересовался его собеседник, — Необходимо срочно установить все, что возможно, об этих офицерах, сбежавших от ваших людей.

Полковник скривил губы в недоброй улыбке. Лишнее напоминание о проколе его группы он воспринимал, как бестактность, тем более, что его люди, как ни крути, действовали по ошибочной установке лично товарища следователя.

— С офицерами все в порядке, — внутренне радуясь произведенному эффекту, ответил Данич. — Я получил шифрограмму. В Москве, в штате управления, служат недавно. Оба переведены из каких-то дальних гарнизонов, по службе аттестуются хорошо …

Удовлетворенно глядя, как судорожно работает мысль под выпуклым лбом подполковника Крутыя, он умалчивал лишь об одном, что, если они имели дело с питомцами такого известного мастера дезинформации, как полковник Коновалец, ставшего с недавних пор правой рукой Банникова, то никаких зацепок и несоответствий со стороны документированности легенды просто не могло существовать.

— Хорошо, — пробормотал следователь, вытаскивая из сейфа папку с делом, — надеюсь, вас не затруднит предоставить текст этой шифровки, чтобы я мог приобщить его к материалам следствия.

— Да нет, пожалуйста. — Он достал из кармана кителя сложенный вчетверо листок.

— Благодарю вас, — Крутый открыл скоросшиватель и начал медленно перелистывать страницы дела, ища место для нового документа.

— Вот здесь — он аккуратно снял планку, удерживающую бумаги.

— Простите, Николай Емельянович, — полковник Данич, дотоле спокойно наблюдавший сцену любовного слияния человека и бумаги, протянул руку к папке. — Можно посмотреть?

— Скажите, Николай Емельянович, — медленно проговорил полковник, перелистав несколько страниц, и, похоже, не читая запечатленный на них текст, — вы передавали кому-нибудь дело?

— Нет, — настороженно глядя на бойца с терроризмом, тихо произнес тот.

— Угу, — Данич перевернул еще пару страниц, — И вы всегда так аккуратно обращаетесь с бумагами!

Это было верное наблюдение. Подполковник Крутый высоко чтил закон, его дух, букву, и, в том числе, те белые листы, на которых запечатлевались плоды его раздумий и наблюдений, поэтому страницы дел он перелистывл, как уникальную рукопись 15 века. — Да,— с недоумением ответил следователь.

— Тогда вот что, любезный Николай Валерьянович, должен вам сообщить кое-что, что вас вряд ли обрадует. Меня, впрочем, тоже. Видите эти надрывы, там, где бумага соприкасается с креплением скоросшивателя?

Крутый ухватился за папку и уставился на материалы дела. Полковник не обманывал. Дырочки, аккуратно пробитые им при помощи дырокола, на большинстве бумаг были слегка надорваны.

— Так бывает, — продолжал Данич, — когда бумаги дергают. А дергают их, когда переворачивают быстро, но, в то же время, не перелистывают, а разворачивают до конца, как, скажем, при перефотографировании, — завершил он.

— Это… — Крутый поднял руку, указывая пальцем куда-то в пространство. Голос у него пресекся, и он стал судорожно хватать руками воздух.

— Вот так-то! — подытожил Данич и, сняв трубку внутреннего телефона, прикрикнул: — Дежурный! А ну-ка, бегом в санчасть! Волоки сюда лекаря с валидолом, тут следователю плохо!

Михаил Войтовский умолк, допев последнюю фразу, призывающую пропеть славу его женщины. Все молчали, и только за окном, громыхая о подножье мыса, дробились на мириады брызг тяжелые штормовые волны Черного моря.

— И понесло же вас в море в такую-то погоду, — вздохнула Пушистая, вслушиваясь в шум ветра за окном.

— Это уж точно, — хмыкнул штурман. — Небо тучится, море пучится. Да и шторм здесь от осени до весны. Тут ничего не поделаешь, приказ есть приказ, — продолжал он, разомлев от тепла и уюта. После пережитых волнений старлея заметно тянуло на откровенность. — Не знаю, кому там, в верхах, что доказывают, а мы, почитай, месяц с боевых не вылезаем.

— Послушай, Сережа, — так звали штурмана, — вот я человек глубоко невоенный, — начал капитан Войтовский, — объясни мне, что значит «боевое» по такой вот погоде? Ну, я понимаю, спасатели, или, там, пограничники. Одни вылавливают тех, кто додумался по такому морю плавать, другие— тех, что при этом еще получают выгоду. Но вас-то, за каким лешим туда понесло?

— Ну, это ты зря, — протянул мореман. — У пограничников, у тех работа всегда есть, а спасатели в этот сезон по большей части сидят без работы.

— Что так? — вставил свою фразу Ривейрас, удобно расположившийся на кушетке близ камина. — Повальная непотопляемость?

— Что-то вроде этого, — кивнул Сергей. — Знаешь, сколько надо всего пройти, что бы выйти в море?

— Сколько?

— Ну, вот сейчас начнешь, как раз, к весне закончишь. Разве что анализ мочи покойной прабабушки не требуют.

— Вот как? — Войтовский отложил в сторону гитару. — С чего вдруг такие строгости?

— А Бог его знает, — пожал плечами моряк. — Денег, наверно, хотят. Сказать по чести, я уже устал удивляться местным заворотам. То здесь начинают бродить слухи о каком-то экологическом бедствии, тут же бегают, создают фонд, организуются какие-то экспедиции, у флота отбирают чуть ли не всех водолазов и подводную лодку. То, вдруг, про катастрофу забывают, и устраивают совместные морские учения. Только мы успели вернуться — вперед, на траление квадрата «Х».

— Много наловили? — интересуется Женечка.

— Ага, четыре самодельных радиобуя и дулю с маслом. Чего поймали, хрен поймешь, — скривился мореман. — А тут, на тебе! Вернулся, — жену отослали. Дурдом.

— Это уж точно, — согласилась хозяйка. — Ладно, мальчики, — сладко зевнув, продолжала она, — время позднее, спать хочется. А то вы тут сейчас языками зацепитесь, до утра просидите, а вам, — она кивнула своим спутникам, — завтра еще производить впечатление приличных людей.

— Это точно, — подтвердил Ривейрас, — к отбою, вольно, разойдись!

— Приятных вам сновидений, — мило улыбнувшись, пожелала хозяйка.

— Сорок пять секунд — время пошло, лениво поднимаясь из глубокого кожаного кресла, завершил старлей.

Ривейрасу не спалось. Он вообще плохо засыпал на новом месте. Сказывалась приобретенная в Афгане привычка тщательно изучить окрестность до того, как заснешь, чтобы при случае знать, где проснешься. И, хотя все в этом доме, насколько успел изучить Владимир, свидетельствовало о надежности, хотя не ожидался внезапный налет «духов» и подъем по боевой тревоге — многолетняя привычка давала о себе знать. Полчаса он ворочался в непривычно мягкой постели, стараясь найти наиболее жесткий угол, потом, вздохнув, вылез из-под одеяла и, открыв жалюзи на окне, задумчиво уставился в ночь, туда, где на оконечности мыса негаснущей сигаретой мерцал маяк. Шум шагов в коридоре заставил его насторожиться, рука сама собой скользнула под подушку, обхватывая рукоять пистолета. «Нет, все в порядке — прислушавшись, подумал он — это Войтовский. Что, ему тоже не спится?» В дверь негромко постучали.

— Заходи, Миша. Что-то произошло?

— Да, нет, — покачал головой командир, — посоветоваться нужно.

— Прямо посреди ночи?

— А что? — удивился Михаил. — У меня тут кое-какие мыслишки появились на тему происходящего.

— Давай, выкладывай, — по ходу дела натягивая джинсы, кивнул Владимир.

— Как ты думаешь, весь этот шорох на побережье — это нормально?

— Что ты имеешь в виду? Продажу дач, усиление паспортного режима, или же что-то еще?

— И то, и другое, и третье, и четвертое, и пятое …

— В смысле?

— В смысле зоны экологического бедствия, в смысле поздних учений, в смысле усиления политической активности, о котором нам рассказывал Леша, и которое, как мы помним, странным образом совпадает с усилением кампании по борьбе с наркотиками.

— Ну-ка, ну-ка, — заинтересовался Ривейрас, — что ты там накопал, признавайся.

— Да, пока ничего конкретного, — пожал печами Войтовский. — Но я тут посмотрел по карте, где находится район работы международной экологической экспедиции, где проходят эти самые маневры, и куда посылался на траление наш штурман Сережа, и вот, что получается: все вышеупомянутые действия происходят в одном, достаточно четко очерченном, районе Черного моря.

— В каком же?

— В том самом, где, по утверждениям океанологов, со дна происходит глобальный выброс сероводорода.

— Прости, — смущенно произнес Ривейрас, — не совсем понял, как это все может быть связано?

— Как-то связано, — задумчиво глядя на проблески маяка, произнес Михаил. — Ну, хотя бы тем, что поголовно всех, кто толокся в последнее время в этих местах, интересовало то, что находится под водой в этой части моря.

— Ну, с экологами тут более или менее ясно, — задумчиво начал Владимир.

— С остальными тоже, — обнадежил его командир. — Тебе в детстве сказочку дедушки Корнея Чуковского читали? «А лисички взяли спички, к морю синему пошли, море синее зажгли…»

— Ну? — не совсем понимая, о чем речь, заинтересовался Володя.

— С тех пор синее море горело неоднократно, и каждый раз — в этом районе.

— Шутишь?!

— Отнюдь. Вода, понятное дело, гореть не может, а вот сероводород — за милую душу.

От не реалистичности всего происходящего его зябко передернуло.

— Ты хочешь сказать, что ожидается большой пожар? — настороженно спросил он.

— Вполне возможно, — все так же, не отрывая взгляда от маяка, кивнул Войтовский. — Но тут есть сразу две странности: первая — кто-то наверху, с поистине глобальными возможностями, не желает подпускать кого бы то ни было к морю, и второе — те странные радиобуи, которые были выловлены во время траления.

— Да, мало ли, — пожал плечами Ривейрас, все еще пытаясь не верить в появившуюся у него догадку. — То, что к морю не пускают, так побережье действительно загажено донельзя, когда-то и порядок наводить надо, а буи — их по морю носится не меряно, одни для изучения течений, другие от спас средств, третьи — навигационные …

— Верно, — покачал головой Войтовский, — только те все заводские, а эти, как утверждает Сережа, самодельные. Как ты думаешь, для чего могут служить самодельные радиобуи в этом районе, исходя из всего того, что мы знаем о происходящем на Черноморском побережье?

— Ты хочешь сказать, что там бомба? — запинаясь, тихо произнес Ривейрас.

— Скажем так, я не исключаю такой возможности. Причем, заметь, если это бомба, то это не просто рогатая мина, и даже не затонувшая баржа с боеприпасами, это должно быть что— то настолько мощное, чтобы заставить первых лиц государства действовать с сумасшедшей скоростью.

— То есть, ядерная бомба, — прошептал младший компаньон агентства «Кордон».

— Скорее всего, Володя, скорее всего!

Глава 11

В отличие от вождя мирового пролетариата, лишенные возможности идти другим путем, следственная бригада прокуратуры в купе с группой Департамента ФСБ по борьбе с терроризмом шаг за шагом следовала по местам боевой славы пропавшей без вести команды подполковника Дунаева. Пребывание на железнодорожной станции, где состоялась перегрузка контейнеров с боеголовками в спецвагон для дальнейшей транспортировки в Энск-7, обогатила совместную команду новым жизненным опытом, но не прибавило к материалам следствия ни одной мало-мальски значимой детали. Тот же результат ожидал подполковника Крутыя, едва оправившегося от нервного потрясения, и на взлетно-посадочной площадке, куда три года тому назад приземлился армейский вертолет, доставивший поближе к железной дороге демонтированные боеголовки и группу сопровождения.

— Тут-то самое место, чтобы их перехватить, — бормотал себе под нос подполковник Данич, вышагивая полукилометровую дистанцию от железнодорожной платформы до взлетно-посадочной полосы. Предположения его были вполне правдоподобны, но каких-либо фактов, подтверждающих версию «волкодава», не было и в помине.

Последние месяцы полевой аэродром, использовавшийся для этой перевозки, находился в состоянии консервации. Никого, кроме четырех обтрепанного вида солдат и прапорщика, усиленно изображавших охрану объекта, в округе не было. Не осталось ни здесь, ни в архиве округа бумаг, которые могли бы пролить свет на то, каким образом боеголовки и сопровождающие их офицеры попали отсюда к ожидавшему их спецвагону. Еще хуже дело обстояло с ракетной позицией, на которой до высочайшего распоряжения базировались списанные ракеты. Полуразвалившиеся бараки — вот все, что осталось от этой клеточки ядерного монстра. Следующим в коротком списке перемещений пропавшей группы был вертолетный полк, дислоцированный на плато в горах Дагестана. Понятное дело, ни о каких боеголовках здесь речь и не шла. Прокуратура и ФСБ искали сгинувшую без следа группу офицеров, которая три года назад пользовалась вертолетом полка для выполнения специального задания.

Свидетелей и участников событий трехлетней давности нашлось не много. Те же, что отыскались, мало что могли прибавить к тем небогатым сведениям, которыми располагало следствие. — Будьте добры, тщательно вспомните, все, что было в день приезда группы, — в который раз повторял подполковник Крутый своим собеседникам. — Все мелочи, детали, мельчайшие несоответствия.

Сидевший перед ним мужчина, краснолицый майор лет сорока, обреченно глядел на следователя, пытаясь выудить из памяти детали заурядного рабочего дня трехлетней давности. Вот уже около года он исполнял обязанности начальника штаба полка, тогда же служил командиром одной из его эскадрилий. В этот день ему было приказано приготовить вертолет для специального полета, что он и сделал. В преддверии «полицейской акции» в Чечне «специальные» полеты не были чем-то из ряда вон выходящим, а потому припомнить один из них было, пожалуй, выше его сил…

— Ну-у, — тянул майор, глядя в окно, — с утра у нас было довольно туманно, потом понемногу развеялось…

Это была абсолютная правда. Зимой в здешних горах по большей части туманно и облачно, но раз уж вертолет взлетел, то можно с полным основанием предполагать, что погода все-таки установилась.

— Кому-нибудь в полку было известно, как выглядит подполковник Дунаев?

— Конечно, — кивнул начштаб. — В таком случае всегда принимают пакет с фотографией командира группы. Он хранится в штабе полка…

Крутый встрепенулся.

— …Но после операции его следует уничтожить.

— Черт побери, — передернул губами следователь. — Ладно, опустим. Вы могли бы узнать этого офицера по фотографии?

— Не знаю, — нерешительно пожал плечами майор. — Может быть, и мог бы. Я и видел-то его пару минут.

— Посмотрите, — представитель военной прокуратуры выложил на стол несколько снимков. — Есть ли он среди них?

Вертолетчик безнадежно уставился на снимки:

— По моему, вот этот, — он постучал пальцем по одному из снимков. — Родинка, точно помню, была.

— Понятно, — кивнул Крутый, поворачивая к себе фотографию из досье подполковника Дунаева.

— А вообще-то, — припоминая, обрадовался майор, — у нас тут есть прапорщик Голушко, на ГСМ сидит. Он у нас художник. Ну, в основном, здешние горы рисует, — пояснил он, — но иногда с фото портреты переснимает. Может быть, он вашего офицера получше запомнил. Он тогда вертолет заправлял, так что минут десять рядом с ним находился.

— Группа располагалась на взлетно-посадочной полосе рядом с заправляющимся вертолетом? — Несколько удивленно поинтересовался следователь.

— Ну, да, — неохотно признался начальник штаба, поняв свой прокол. — Понимаете, какое дело, пока с погодой не ладилось, никто заправленный вертолет на полосе держать бы не разрешил. Ну а так, чуть прояснилось, этот подполковник шум поднял, мол, ни одной лишней минуты у него нету. Ну, а, спешка, — развел он руками, — сами знаете, что такое.

— Так он куда-то спешил? — чуя след, торопливо задал вопрос Крутый.

— Ну, конечно. Я же так понимаю, что спецполеты не один день планируются, все чуть ли не по минутам выверено. А кроме того, это было где-то между девятью и десятью часами утра, а в одиннадцать полеты уже прекращаются.

— Да? — поинтересовался следователь. — Почему?

— С одиннадцати до четырех с гор в небо восходящие потоки струячат, — пояснил майор. — Так что, чуть зазевался, запросто могут вертолет перевернуть.

— Вот даже как, — понимающе кивнул следователь, делая пометку в своем блокноте. — А скажите, когда эта команда прилетела в Кизляр, командование полка каким-нибудь образом в известность ставили?

— Вообще-то, положено, — задумчиво протянул вертолетчик, — наверняка поставили.

— Положено, — повторил за ним Крутый. — Ладно, благодарю вас, вы свободны.

Дождавшись, когда за спиною майора закроется дверь, он достал авторучку и открыл папку, чтобы приобщить к материалам следствия объяснительную записку начальника штаба вертолетного полка. Папка набухала с каждым днем все сильнее, как почки по весне, но дело от этого яснее не казалось. Он еще раз кинул ненавидящий взгляд на проклятые надрывы возле аккуратно пробитых им дырочек на подшитых к делу бумагах, и резко закрыл папку. «Ничего еще не потеряно», — он вышел из-за стола и прошелся по кабинету. «В конце концов, если я не могу здесь отличить зерна от плевел, неужели же заговорщикам это удастся?» «Удастся», — злорадным эхом ответил его внутренний голос.

Чтобы хоть немного успокоиться, он подошел к окну и приоткрыл форточку. Морозный горный воздух ворвался в комнату, наполненную затхлым архивным духом. «Спокойнее», — убеждал себя Крутый. «Мне надо успокоиться, во что бы то ни стало! Надо успокоиться». С недавних пор, с того момента, когда его, словно слепого щенка, ткнули в кучу дерьма там, где он мнил видеть плоды своих многодневных трудов, во всех, с кем его сталкивала работа, он видел шпионов — заговорщиков, услужливо восполняя домыслами отсутствие здравых аргументов.

«Не может быть, что бы начштаба знал так мало», — со скрытой неприязнью думал он, вспоминая простецкое обветренное лицо вертолетчика. «Какие основания у него скрывать то, что ему известно? Он что, тоже в заговоре? Не может быть, что бы он хоть что-нибудь не знал». «Очень даже может», — отвечал ему голос рассудка. «Не веришь, подойди в Москве к любому таксисту и попроси его описать клиента, вызвавшего машину к себе на дом три года назад».

Дверь приоткрылась и в нее просунулась широкоплечая фигура полковника Данича.

— Не помешаю? — улыбнулся он в густые черные усы. — Гостей принимаете?

— Да-да, Виктор Юрьевич.

— Хорошо вы тут устроились. У вас на плато тихо, ветра нет. У этих авиаторов вообще ветрюган, умереть, — не встать! Со всех сторон дует, в лицо несет, не понять — то ли дождь, то ли снег. Казалось бы, сколько там тех километров, а такое ощущение, что совсем другая климатическая зона. Вы не возражаете, если я у вас немного обогреюсь, — все так же улыбаясь и растирая раскрасневшиеся на морозе уши, спросил полковник. — Да, кстати, я тут распорядился, чтобы с камбуза сюда подогнали горячего чая, по возможности, с лимоном. Надеюсь, вы ко мне присоединитесь?

— Спасибо большое. Конечно, присоединюсь, — Крутый благодарно посмотрел на своего соратника. Со времени их знаменательной беседы в Энске он проникся к нему почтительным уважением, и, если кому и доверял, то только ему. Со школьных лет у мальчика Коли Крутыя, слывшего в классе отпетым умником, жила мечта о сильном друге, способном раз и навсегда положить конец приставаниям районных хулиганов. Спустя годы желание это поугасло, однако, сейчас, сам того не сознавая, подполковник юстиции Н.Е. Крутый достиг желанной цели и в душе был по-детски рад этому. — Что там, у авиаторов? — придавая лицу деловую озабоченность, спросил он.

— Да так все, — пожимая плечами, начал Данич, — ничего из ряда вон выходящего. Рассказываю вкратце, возникнут вопросы, — перебивай.

— Идет, — кивнул следователь.

— Самолет с группой Дунаева прибыл в семь сорок две специальным рейсом из Чкаловского…

— Фотография Дунаева у начальника отряда была?

— Была, конечно, — кивнул Данич, — с документами все в порядке, опознание прошло. Тут вопросов нет. По прибытии группы начальник аэродрома пытался вызвать вертолетный полк по радио, но эфир был хреновый и расслышать толком ничего не удалось.

— Ну-ну… — заинтересовано повторил следователь.

— А что «ну»? — Данич сделал неопределенный жест рукой, словно ввинчивая лампочку, — Начальник аэродрома позвонил по телефону …

— Это против инструкции.

— Ага, против, — усмехнулся борец с терроризмом. — Знаешь, у нас в Афгане анекдот ходил: едет себе Хасан на ишаке по горной дороге, а перед ним жена марширует. Навстречу им сосед Абдула: «Вах! — говорит, — Как же ты можешь женщину впереди себя пускать?! В Коране же совсем по-другому написано».

— И что?

— А тот в ответ: «Когда Коран писали, — дороги не минировали. Иди, Зульфия, иди». Посуди сам — положение у мужика с аэродрома патовое. Позвонишь, — инструкцию нарушишь, не позвонишь, — московские гости тебя съедят, и пуговицы от кителя не выплюнут. Ты бы что выбрал?

— Ну… — нерешительно вздохнул представитель прокуратуры.

— То-то же, что «ну». А Дунаев с компанией, судя по рассказу этого самого начальника, на него насели капитально. Их тоже понять можно. Операция чуть ли не по минутам продумана, самодеятельность в таком деле запрещена. Чуть где опоздал, — связывайся с Москвой, вноси коррективы, а не то, неровен час, на подлете к базе «Иглу» в брюхо схлопочешь, и поминай, как звали.

— Ладно, предположим, убедил. Дальше что?

— Дальше? Как я уже сказал, с аэродрома связались по телефону с вертолетным полком и оттуда, в смысле отсюда, выдали следующее: у них там, в смысле — тут, обложная облачность, но метеорологи обещают, что часам где-то к девяти-десяти развиднеется. Поэтому варианта три: либо ждать этих самых девяти-десяти, тогда они пришлют вертолет прямо сюда, либо вертолетчики снаряжают пару «Газиков» и присылают их за командой, ну, а лучше всего, если на аэродроме есть свои свободные колеса, то пусть, мол, группа Дунаева садится и катит в полк своим ходом. — Данич замолчал, повернул стул и протянул ноги к самодельному обогревателю, сооруженному местным умельцем из трех огнеупорных кирпичей и куска нихромовой проволоки. — Брр, холодина у них тут. Я, пока на «Бобике» доехал, думал, пальцы отморожу. Как они по здешним ущельям на «Урале» катили, ума не приложу.

— Они ехали на «Урале»? — следя за ходом мысли своего собеседника, переспросил следователь.

— Угу. У нас в Афгане их называли "полтора метра жизни". Я, кстати, проверил — «Урал» на месте. Никаких видимых повреждений, или следов ремонта нет. Номера на шасси и двигателе соответствуют.

— Понятно, — вздохнул Крутый.

— Хорошо бы еще с водилой переговорить, — продолжал полковник, — но здесь, извини, пока ноль. Он уже года полтора как на дембеле.

— Срочник?

— Нет, — покачал головой Данич, — контрактник. По службе характеризуется отлично. Судя по разговорам, в гараже был что-то вроде боцмана. Трезвый, рассудительный. Водитель, что называется, от Бога.

— Час от часу не легче, — вздохнул Крутый. В дверь тихо постучали.

— О, вот и наш чай, — Данич убрал ноги с нагревателя и прикрикнул, — Давай заноси!

Однако он ошибся. Это был не чай. В кабинет бочком втиснулся хозяйственно — технического вида прапорщик с выражением крайнего недоумения на лице. Видимо, он никак не мог взять в толк, что ему следует заносить.

— Разрешите войти, товарищ полковник, — с нескрываемым почтением глядя на созвездия, украшающие плечи борца с террористами, нерешительно осведомился он.

— Да уж вошел, — совсем не по уставу хмыкнул «волкодав», в кои-то веки, для простоты общения с армейскими чинами, обряженный в собственную форму. — Кто такой, с чем пожаловал?

— Прапорщик Голушко, — вытягиваясь в струнку, доложил вошедший. — Начальник штаба приказал прибыть в распоряжение подполковника Крутыя.

— Все с вами понятно, — сохраняя грозный вид, прогремел Данич. — Николай Емельяныч, это твой подопечный?

— Разрешите об…

— Да обращайся, обращайся, — выходя из образа грозного полковника, махнул рукой старший по званию.

— Прапорщик Голушко? — Крутый включил свою память. — А, художник.

— Ну, не то что бы, — замялся ГСМщик

— Да ладно, чего ты ломаешься, как сдобный пряник, — приободрил его развалившийся в вальяжной позе полковник. — Тебе ж не конный портрет товарища следователя рисовать! Нет, Николай Емельянович?

— Нет, — обнадежил тот. — Подойдите к столу — попросил он. — Вот перед вами несколько фотографий, кто-нибудь из тех, кого вы видели в день вылета группы подполковника Дунаева, похож на людей, изображенных на этих снимках? — Крутый разложил на столе несколько снимков.

— Я попробую узнать, — неуверенно вздохнул Галушко, — Все же, три года прошло

— Да уж, попробуйте, — прогрохотал за его спиной Данич.

— Виктор Юрьевич, — укоризненно посмотрел на него следователь, — не будем отвлекать товарища прапорщика.

Молчание длилось минуты две.

— Вот этот похож, — полковой художник ткнул пальцем в один из снимков. — Тот, правда, с усами был, — добавил он.

— Понятно, — вздохнул Крутый. — Дунаев.

— Только, я извиняюсь, товарищ подполковник, — замялся прапорщик, — на фотографии — это не он. Похож, — верно, но не он.

Немая сцена, возникшая в кабинете, могла бы привести в трепет самого Николая Васильевича Гоголя вместе с той его редкой птицей, которой, вдруг, удалось долететь до середины Днепра.

— А кто? — выдохнул Данич, опомнившийся первым.

— Н-не знаю, — ошарашенно наблюдая действие, произведенное его словами на двух старших офицеров из центра, пробормотал Голушко.

— Голушко, дорогой, как тебя звать — то? — беря инициативу в свои руки, ласково произнес Данич, проникаясь к незадачливому прапорщику почти отеческой любовью.

— Федор Афанасьевич, — едва не переходя на шепот, пролепетал объект возвышенных чувств охотника за террористами.

— Федор, — тщательно произнося каждую букву, пророкотал Данич. — Это хорошо. Федор — значит Божий дар. Расскажи-ка мне, пожалуйста, друг мой Федор, что ж в этом портрете не так? — он повернулся к все еще приходящему в себя следователю. — Николай Емельянович, надеюсь, ты не возражаешь?

— Да, — кивнул Крутый. — В смысле — нет.

— Ну, вот и славно.

— Я, если позволите … Я. … Вот карандаш бы, и кусок бумаги, — все еще робея от неожиданной перемены, пробормотал Голушко. — Я бы попробовал изобразить …

— Это мигом, — оборвал его Данич. — Коля выдай ему бумагу. А карандаш, — он распахнул дверь. — Дежурный! — рявкнул полковник, и от этого крика где-нибудь высоко в горах, возможно, сошла лавина, — Птицей мне сюда карандаш и резинку! Да, и вот еще. Там, на камбузе, грозились угостить нас чаем. Я не знаю, то ли они там трением огонь добывают, то ли воду из снега топят, но чай уже полчаса как должен быть здесь. Так что, распорядись, чтоб три чашки доставили в кабинет стремительным аллюром. Все понял?

— Так точно! — восхищенно глядя на грозного полковника, закрывающего могучими плечами входную дверь, отчеканил сержант. — Разрешите идти?

— Давай, дружище. Только так, чтоб одна нога там, а другая, как сказано в уставе, здесь.

Процесс творчества занял минут пятнадцать. Все эти минуты Крутый пожирал взглядом прапорщика и портрет, выходивший из-под его руки. Он следил за ним так бдительно, как будто ожидал, что рисунок вот-вот оживет и начнет отвечать на его, следователя военной прокуратуры по особо важным делам, неприятные вопросы. Однако время шло, а рисунок не оживал.

— Шедевра, мать ее, — хмыкнул Данич, глядя через плечо прапорщика на получающиеся произведение искусства. — Феномен. Петр Палыч Рубенс. Ты, Федюня, зря такой талант в скалы заколачиваешь. Тебе не здесь вертолетам винты крутить, тебе в Москву надо. По тебе, небось, академия художеств горюет. Так что, приезжай в столицу, если что, я о тебе словечко замолвлю.

— Да ладно вам, товарищ полковник, — беззлобно отмахнулся Голушко. — Вот, где-то так он выглядел.

— Вот так вот он выглядел, — моментально посерьезнев, произнес полковник, придвигая портрет работы неизвестного прапорщика к фотографии подполковника Дунаева. — Ну что, Николай Емельянович, разница заметна?

Разница действительно была заметна, и никакими косметическими ухищрениями нельзя было убрать эту разность в строении лица двух изображенных мужчин. Крутый молча кивнул. В голове у него крутился какой-то сумбур из непосредственных впечатлений и обрывков собственных теорий, но ничего связного не приходило ему на ум.

— Вот такой вот каламбур получается, — вздохнул Данич, пристально рассматривая рисунок. — А знаешь, Федор Афанасьевич, — он положил на плечо прапорщика тяжелую руку, — сделай-ка вот что: вот эти вот усы и эту родинку сотри-ка, на фиг.

Выполнение его просьбы не заняло много времени.

— Ну конечно, — усмехнулся он широко, словно старому знакомому. — Можно было и раньше догадаться. Кто же еще мог такое учудить! Поздравляю тебя, Николай Емельянович, в этом приключении нас ожидает еще много веселых минут, — он обнадеживающе похлопал прапорщика по плечу, словно тому предстояло сопутствовать его группе в ее дальнейших странствиях. — Это Артист!

Как обычно, в условиях, приближенных к домашним, утро Ривейраса начиналось с гимнастики и водных процедур. Вдоволь размявшись, он открутил кран и, в ожидании, пока нагреватель доведет воду до температуры, пригодной для бритья, начал с удовольствием строить себе рожи или, как выражался отец-командир, тренироваться в искусстве торговать мордой. Его лицо в зеркале, подвешенном над умывальником, принимало выражение то устало-задумчивое, то непреклонно-решительное, то исполненное благожелательного внимания. С той поры, как старший лейтенант Ривейрас попал в учебную группу "Центра по усовершенствованию", подобные упражнения стали для него ежедневным ритуалом. Ему накрепко запомнились слова безымянного инструктора, обучавшего здоровых дядек утонченному искусству мимики и жеста. " Запомните, — говорил он, — искренность, порою, маскирует самое изощренное коварство. И в этом случае она должна быть отрежиссирована и сыграна так, чтобы ни у кого из окружающих или наблюдающих вашу игру в видеозаписи, что вовсе не одно и тоже, не возникало и мысли о возможном подвохе". Сейчас Ривейрас с улыбкой вспоминал фразу, как бы случайно оброненную Войтовским в беседе со штурманом: "… вот я, человек глубоко не военный…" Это была не фраза, это был целый спектакль для того, конечно, кто мог видеть и оценить. "Какой великий актер погибает!" — вспомнил он выражение, приписываемое римскому императору Нерону. При слове "погибает" плавное течение его мыслей прервалось, словно жизнь самого императора. "Бомба!" — он еще раз прокрутил в уме версию командира. Версия ужасала, подобно страшной сказке, рассказанной на ночь в пионерском лагере. Однако, в отличие от сказки, эта история не противоречила известным ему неопровержимым фактам не только ночью, но и при свете дня.

— Ребята! — послышался в коридоре мелодичный голос Женечки. — Пора вставать!

— М-да, — послышалось из комнаты напротив, — сейчас.

Ривейрас приоткрыл дверь, демонстрируя, что к нему эта команда уже не относится.

— А, Володя, — Пушистая одарила своего постояльца взглядом, ласковым, как черноморский прибой в июле. — Если ты мне поможешь с бутербродами, то минут через пятнадцать, как раз к подъему начальства, утренний чай будет на столе.

— Непременно. А насчет чая — Михаил Юрьевич любит покрепче.

— Это я уже заметила, — хозяйка наклонила голову, и легкие каштановые волосы, упав со лба, закрыли половину лица. Она с улыбкой вернула их на место, повторяя нараспев, — Михаил Юрьевич, совсем как Лермонтов.

— Для гусара ростом великоват, — терзаемый приступом внезапной ревности, как бы между прочим, сообщил Владимир.

— Это же здорово! — восхитилась Женечка. — И как поет! — И она начала спускаться по лестнице, мурлыча себе под нос: — "Бутылка красного вина — жена драгуна…"

Кровь южных предков взыграла в жилах Ривейраса, и, испытывая непреодолимое желание схватиться за наваху[2], он отправился вниз на кухню нарезать ветчину для бутербродов. Эта работа, выполненная с тщанием и усердием, несколько успокоила его, и через пятнадцать минут вся честная компания уже восседала за столом у камина в обеденной зале, попивая ароматный чай и заедая его горячими тостами с настроганной Ривейрасом ветчиной.

— А где Сережа? — поинтересовался Войтовский, взглянув на место, где вчера вечером сидел штурман.

— С утра пораньше умчался на корабль, — сообщила Женечка. — Ему надо было успеть до подъема флага.

— М-да, невесело, наверное, сейчас на корабле, при такой-то погоде.

— Да, уж чего веселого, — подтвердила хозяйка. — Но до весны, скорее всего, лучше не будет. Хуже — это сколько угодно.

— А я-то думал, на Черном море всегда тепло, — вздохнул Войтовский.

Ривейрас молча смотрел на своего командира, невольно восхищаясь его игрой. Поверить в то, что взрослый мужчина, немало повидавший на своем веку, может не знать, каково зимой на берегу Черного моря, для него было странно и смешно. Однако же тон, которым это было сказано, выражение лица, и тот обескураживающий жест, которым командир сопровождал свое сообщение, были так убедительны, что у него самого невольно закрадывалось подозрение, уж не говорит ли командир чистую правду.

— Женечка, вы не знаете, хозяин соседней дачи еще не объявлялся?

— Вроде нет.

— У меня тут мысль появилась: что, если нам с Володей на денек смотаться в Москву за теплыми вещами, потому как снарядились мы совсем не по сезону. Одному Богу известно, сколько нам еще времени здесь провести придется.

— Вы что, уже уезжаете? — огорченно спросила она.

— Угу, но через пару дней будем здесь.

— Ну, раз так, пойду, звякну на станцию, попрошу, чтобы оставили пару купейных билетов.

— Женечка, что б мы без тебя делали? — галантно пророкотал Войтовский.

— Ума не приложу, — вздохнула она.

Отсутствие хозяйки длилось минут десять, которые Войтовскому показались изрядным отрезком вечности.

— Ребята! — появившаяся в дверях Женечка улыбалась той самой улыбкой, которой улыбаются все очаровательные женщины, собирающиеся сообщить вам о своих крупных финансовых тратах из вашего кармана, или же иных, на их взгляд, прекрасных событиях. — Мне тут пришла в голову забавная идея. А не съездить ли мне в Москву вместе с вами. У меня там тоже кое-какие дела остались. Вы не возражаете?

Возражений не последовало.

Глава 12

— Черт, возьми, — Артист! Ну, конечно же, Артист! — полковник Данич сложил руки в замок и обхватил голову. — Вот так история! — Может, ты объяснишь, что все это значит? — не спуская недоуменного взгляда с боевого товарища, спросил Крутый.

— У-у, много чего значит. Артист — фигура колоритная.

Следователь смерил взглядом сидевшего перед ним художника:

— Товарищ прапорщик, вы свободны. Можете идти. Если еще что-то понадобится, вас вызовут.

ГСМщик перевел глаза на полковника.

— Ступай, Федя, — пробасил тот, — видишь, нам тут с господином подполковником пошушукаться надо. Чаепитие отложим до следующего раза.

— Давай, выкладывай, что тебе известно?

— Выкладывай! — криво усмехнулся Данич. — Это легче сказать, чем сделать. Он на то и Артист, чтобы по части выкладывания у нас имелись только пустые карманы. Имя его не известно. Вроде бы, бывший офицер. Опять же, по слухам, то ли десант, то ли спецназ — неизвестно. Одно можно сказать точно, во всех своих операциях этот парень действует исключительно грамотно. А с другой стороны, попытки установить личность Артиста по архивам военных училищ не привели ни к чему. Так что, остается только гадать, откуда он, такой, выискался. Участвовал едва ли не во всех локальных конфликтах на территории бывшего Советского Союза, причем в его действиях четко замечено несколько закономерностей. Первое — он никогда не действует с кондачка и всегда тщательно готовит свои операции; второе — он по сей день не провалил еще не одной операции; третье — он и его люди, что называется, появляются ниоткуда и исчезают в никуда. Установить местожительство хотя бы одного бойца из его отряда не удалось пока никому.

— Отряд велик? — делая пометку в своем блокноте, поинтересовался Крутый.

— По ориентировочным прикидкам, — обречено развел руками Данич, — человек сорок. Но все спецы, — не надо баловаться! Причем, заметь, народ у него постоянный, а поскольку работает он почти без потерь, слышать о новичках в его бригаде мне не приходилось. При всем этом есть еще одна особенность: до сегодняшнего дня не было ни одного случая, чтобы Артист воевал с Российской армией.

— Совсем?

— Несколько раз стычки были, но каждый раз, как только возникала возможность прервать огневой контакт, Артист уходил похлеще, чем та лиса.

— Так что же тогда получается? — медленно проговорил следователь, откидываясь на стуле и задумчиво постукивая авторучкой по блокноту. — Если принять за основу версию, что с аэродрома приехал не Дунаев, а этот самый Артист, тогда выходит, что группа Дунаева была уничтожена, где-то по дороге. Следовательно, что-то толкнуло твоего Артиста изменить своим принципам.

— Ну-у, Коля, здесь простор для домыслов. С одной стороны, три боеголовки, — куш, из-за которого многие решатся поступиться принципами, а с другой, — Артист никакие принципы не нарушал. То, о чем я говорил, верно для Армии, а группа Дунаева, как, впрочем, и ваш покорный слуга, не Армия, а ФСБ. Или по старому, по привычному, КГБ. Разницу ощущаешь?

— Понятное дело.

— Вот так-то! А с конторой, как мне почему-то кажется, у Артиста свои счеты.

— Например? — заинтересовано уставился на полковника Крутый.

— Ну, например, он сам когда-то в ней работал.

— Это предположение, или…

— Предположение, — хмыкнул Данич. — Но, изучая его дело, я не нашел ни одного факта, который можно использовать против этой версии. Да что я тебе говорю! Доберемся до аэродрома, затребуем из Москвы дело, сам увидишь. Все рано нам сейчас туда катить надо.

— Разрешите, товарищ полковник! — донеслось из-за двери.

— Ну, что там еще!

— Ваш чай, — на пороге показался дежурный с жестяным столовским подносом, на котором красовались три убогие фаянсовые чашки с отбитыми ручками.

— Вот спасибо, дружище! Ставь на стол. Да, одну можешь забрать себе. — И двигай в гараж, скажи, чтобы запрягали наш джип. Мы тут с товарищем подполковником выдвигаемся на аэродром.

— Так ведь, буран, — неуверенно начал дежурный.

— Буран, к твоему сведению, это космический корабль, и в Дагестане ему делать нечего. Так что, вперед, исполняй приказание.

Аэродром, куда направлялись высокие московские гости, был построен недалеко от столицы Дагестана лет двадцать тому назад и первоначально задумывался как военно-транспортный. Однако, после того, как он перешел в собственность республики Дагестан, военным на нем остался лишь обслуживающий персонал. Сейчас же, зимой, в пору низкой облачности и сильных ветров, аэродром пустовал. Лишь в редкие ясные дни сюда тяжело садились брюхатые транспортники, доставляя из метрополии продовольствие и медикаменты.

— Как вы тут живете? — ворвался в кабинет начальника аэродрома раскрасневшийся с мороза полковник Данич. — Вьюга на улице — смерть! По трассе шли, я думал, нас унесет вместе с машиной.

— Буран, — пожал плечами усталый мужчина в форме майора авиации.

— Да что вы ко мне прицепились, с этим бураном! — возмутился Данич. — Ладно, Ринат, не сердись. Знакомься— подполковник Крутый из главвоенпрокуратуры. — Он указал на входящего за ним следователя, похожего в эту минуту на обряженную в военную форму сосульку. — А это — хозяин здешних мест майор Ринат Чермоев.

Хозяин здешних мест пожал руки вновь прибывшим и, оценив опытным взглядом степень их замороженности, полез в шкаф за спиртом.

— Постой, Ринат, — поытался остановить его Данич, когда тот, достав наполненный прозрачной жидкостью графин, из тех, что было принято ставить на стол во время отчетных партсобраний, начал наливать спасительный напиток в граненые стаканы. — Мы к тебе по делу пришли.

— Вах! — делано удивляется майор. — А я то думал, вы приехали сюда узнать о здоровье моего троюродного брата Риваза, умершего в прошлом году.

— Хм, — усмехнулся Данич. — И как его здоровье?

— Во-первых, у меня нет и никогда не было троюродного брата Риваза, — задумчиво произнес Чермоев. — Поэтому я предлагаю выпить, чтобы все мы были живы и здоровы.

— Непременно, — кивнул полковник, беря стакан и накрывая его рукой. — Но прежде — давай, ты чуток повременишь с горским гостеприимством, и ответишь на маленький вопрос.

— Э, Виктор, какой еще вопрос, когда тост уже прозвучал! — укоризненно покачал головой начальник аэродрома.

— Маленький вопрос, малюсенький. Вот Николай Емельянович спросить хочет. Сам подумай, сколько километров по такой дороге проехал, только чтоб тебе вопрос задать.

Чермоев уважительно посмотрел на следователя:

— Ладно, дорогой Николай Емельянович, задавай свой вопрос-шматрос.

— Уважаемый Ринат…

— Максудович, — подсказал Данич.

— Уважаемый Ринат Максудович, — повторил Крутый, — посмотрите, пожалуйста, внимательно вот сюда, — он достал из подмороженного кейса фотографию Дунаева и портрет Артиста, нарисованный прапорщиком Голушко. — Перед вами два разных человека. Посмотрите внимательно. Кто из них больше похож на офицера, возглавлявшего группу, которая сопровождала груз из Чкаловска.

— Я сам вижу, что два разных человека, — удивился хозяин, внимательно всматриваясь в предложенные ему изображения. — Зачем говоришь, да? Вот этот, — он взял фотографию Дунаева и поднес ее к глазам, словно проверяя, не обманывает ли его зрение. — Точно, вот этот.

— Вы в этом уверены? — переспросил Крутый.

— Послушай, почему мне не доверяешь? Ты мой гость, ко мне пришел, как уважаемый человек к уважаемому человеку, я тебе говорю — вот этот, ты мне не веришь. У меня что, по-твоему, глаз нету?

— Простите, — смутился представитель прокуратуры. — Но этот вопрос действительно очень важен для следствия.

— Утихомирься, Ринат, — Данич подошел к майору и положил руку ему на плечо. — Верит тебе Николай Емельянович, конечно верит. Но переспросить обязан, потому как, ему так приказано.

— Другое дело, да, — успокоился начальник аэродрома. — А то понимаешь…

— Не сомневайся, Николай, это Дунаев, — вздохнул командир группы антитеррора. — И искать его надо где-то здесь, по дороге от аэродрома до вертолетного полка.

Вагончик тронулся, перрон остался, и было бы странно, если бы перрон станции Казарск устремился вслед за вагоном, провожая отчалившую в сторону Москвы троицу.

— Что за дела у тебя в Москве? — беззаботно глядя на очаровательную спутницу, спросил Ривейрас.

— Да так, все по мелочам, — уклончиво ответила она. — А вообще, что мне сейчас одной на даче делать? Хорошего дизайнера в Казарске не найдешь, а самой мебель таскать — совсем уж как-то уныло.

— Ну, так уж, и самой! — усмехнулся Войтовский, сидевший у окна с газетой "Меркурий", купленной в киоске на станции. — Охотники помочь такой прелестной даме всегда найдутся.

— Охотники-то, может, и найдутся, — слегка замедлив темп речи, проговорила Женечка и замолчала, не сообщив, что следует после подразумевающегося "но".

— Володя, посмотри, какие забавные вещи печатают, — Михаил протянул напарнику, газету.

— "Российские Рембо против ядерного террора" серым по желтому гласило название. Автор статьи, очевидно, многие годы подвизавшийся в какой-нибудь многотиражке, описывал, как где-то поблизости, на побережье, проходили учения лихих парней из секретнейшего подразделения по борьбе с ядерным терроризмом. — Да уж, занятная заметка, — Ривейрас вернул газету командиру. — Представляю, как вытянулось лицо руководителя операции, если он это читал.

— Интересуетесь ядерным терроризмом? — насмешливо, как бы невзначай, спросила девушка.

— Ядерным терроризмом? С чего ты решила?

— Так, — Евгения пожала плечами и отвернулась к окну. — Показалось….

— Кстати, дамы и господа, — осведомился Владимир, — какие есть мнения на тему чего- нибудь перекусить.

— Мнение имеет место быть, — немедленно оживился Войтовский… — Самое время подкрепиться.

— Тогда есть следующие возможности, — начал Володя, — номер первый: маршировать в вагон — ресторан; номер второй: приобрести в буфете каких-нибудь бутербродов и "Фанты", или же раскрутить проводника на чай.

— Ну, в вагоне-ресторане, положим, по зимнему времени, фирменное блюдо — килька под нефтяным соусом, — начала Женечка. — А насчет остального, — она достала из-под сидения объемистую сумку и плавными движениями, какими цирковой маг и волшебник извлекает зайцев из собственного цилиндра, начала доставать из нее шуршащие пакеты со всевозможной снедью. Последним на свет был извлечен трехлитровый термос: — У нас и у самих кое-что найдется. — Батюшки-светы! — всплеснул руками Михаил. — Ну, прям, ангел-хранитель!

— Телохранитель, — поправил его Ривейрас. — Что б мы без тебя делали?

— Давились бы, наверно, прошлогодней колбасой, — предположила Женечка. — А вообще-то, ребята, не в обиду будет сказано, но некоторый недостаток женского внимания в вас ощущается.

Так что, если в вашей фирме имеется место секретаря-референта, то, так и быть, до весны за разумное вознаграждение я согласна у вас поработать.

— У нас? — не совсем понимая, о чем идет речь, невпопад брякнул Ривейрас.

— Ну да, — почти искренне удивилась она. — Вы ведь представляете в России Скандинавскую туристическую фирму? Или нет? — добавила Пушистая, чуть понизив голос.

В купе воцарилась тишина, насколько это вообще возможно в скором поезде. — Женечка, — Войтовский положил свою мощную ладонь на изящную ручку своей спутницы, — один умный человек сказал: "Хочешь испортить отношения, — начни их выяснять". Но, похоже, другого выхода нет. А потому, давай начистоту. И от того, насколько хорошо мы поймем друг друга, зависит, расстанемся ли мы с тобой друзьями в Москве.

Девушка обиженно поджала губы, и в уголках ее глаз блеснули две слезинки. Однако слезам в этот день не суждено было пролиться.

— Ну и ладно, — осуждающе произнесла она. — Я что, по-вашему, ничего не понимаю?

— Что же ты понимаешь? — резко оборвал ее Войтовский.

— Я, когда билеты заказывала, вспомнила, что вам же надо будет поехать в милицию, сняться с учета. Думаю — чего лишний раз машину гонять? Позвонила начальнику управления, он отец моего одноклассника, и говорю: "Тут ребята у вас вчера отмечались по приезде, так они сегодня уезжают, надо бы их снять с учета". А он мне в ответ: "Это которые? ФСБшники из Москвы, что ли?" — Ривейрас и Войтовский молча переглянулись.

— М-да. — помолчав немного, произнес Михаил.

— И тут же меня как молнией ударило, — продолжала девушка, — два человека из ФСБ приезжают из Москвы в Казарск, маскируясь под бизнесменов, помогают мне двигать мебель, беседуют на всякие отвлеченные темы, а потом, вдруг, на следующий день срываются сломя голову в Москву. Похоже это на что-нибудь? Нет, не похоже. Вначале я думала, может быть, вам с этим штурманом встретиться надо было. Перезвонила одному знакомому в комендатуре, ан, нет, его действительно вчера задержал патруль. И выпустили его, действительно, минут за двадцать до встречи. Значит, очевидно, он, сам того не зная, сообщил вам нечто, в поисках чего вы сюда приехали.

— Может быть, ты даже знаешь, что? — настороженно спросил Войтовский.

— Не знаю, — честно призналась Женечка, — но, возможно, догадываюсь. Все это военное положение, паспортный режим, секретность, учения подразделений ядерного антитеррора, и вот теперь вы со своими шпионскими штучками, это о чем-то говорит? По-моему — да. По-моему, это говорит о том, что над нашим побережьем повисла какая-то угроза. Возможно, ядерная… — уже почти шепотом закончила она.

Молчание было ответом на ее слова. Спустя некоторое время, Войтовский взял термос и, открутив крышку, налил в нее крепко заваренный чай. Над кружкой моментально поднялось облачко пара. Он сделал несколько глотков.

— Ну что, товарищ старший лейтенант, — опуская чай на стол, поинтересовался он у Ривейраса. — Что делать будем?

— Ребята, поймите, — не давая Владимиру вставить слово, с новым жаром начала девушка. — Я люблю этот город! Я не хочу, чтобы с ним, не дай Бог, что-то случилось. Насколько я понимаю, вы работаете над тем же, и я сделаю все, что возможно, чтобы вам в этом помочь. А еще, не забывайте, в эту дачу на Ниловом люнете вложено почти все, что было у моей семьи и у меня. Я никогда себе не прощу, если не сделаю хоть что-нибудь, чтобы наш город и наш дом не пострадали. Так что, ребята, как хотите, а я с вами.

— Хорошо, — капитан Войтовский сделал еще несколько глотков и задумчиво уставился на парующий чай. — Я думаю, туристическая фирма "Енланд Райдотурс", или какая-либо другая фирма, контролируемая концерном, изыщет возможность предоставить вам работу секретаря с навыками телохранителя.

Серое трехэтажное здание, в котором размещалась контрразведка, не относилось к числу памятников архитектуры республики Дагестан. Но и автомобиль "Жигули, " на котором подкатили к нему трое неизвестных, не принадлежал к числу шедевров мирового автомобилестроения. Поэтому со стороны визит незнакомцев в это невысокое здание остался незамеченным. Зато прапорщик, дежуривший на входе, при виде вошедших встрепенулся и вытянулся в струнку, отдавая им честь.

— Товарищ майор, подполковник Рамазанов уже ждет вас.

Высокий, крупного телосложения мужчина, явно старший из этих троих, молча наклонил голову. Троица, решительно поднявшись по лестнице и прошагав по коридору, остановилась перед дверью, обтянутой черным дерматином со стеклянной табличкой, гласившей: "Подполковник Рамазанов Р.Р." Тот, кого дежурный назвал майором, для проформы постучав, толкнул дверь.

— А, заходите, гости дорогие! — донеслось из кабинета. — Давно вас жду.

Через минуту все четверо разместились вокруг рабочего стола,

— Вот скажи, уважаемый Степан Назарович, почему так получается, почему ваши товарищи с самого начала поехали к вертолетчикам на аэродром, а не к нам? Я так понимаю, что в Москве нам кто-то не доверяет. Как будто мы не вчерашние советские офицеры, а какие-нибудь душманы.

— Послушайте, Рамазан Рамазанович…

— Э, послушай, не перебивай старшего по званию! Вот скажи, нельзя прийти ко мне и спросить: "Рамазан, такое дело, помоги!" Как будто я отказался бы помочь! Это же наше общее дело. Мне вчера Ринат со своего аэродрома как позвонил, как все рассказал, я целую ночь спать не мог. Ну, хорошо, Ринат мне родственник, хорошо, он женат на моей сестре, и мы с ним каждый день пэрэговариваемся, а если бы нэт? Если бы не надо ему было вечером задэржаться, чтобы с товарищами вашими разговаривать? Я бы до сих пор вообще ничего не знал! — Хорошо, Рамазан Рамазанович, приношу свои извинения от своих товарищей и от себя лично, — прочувствовано произнес майор Повитухин, украдкой бросая многозначительные взгляды на сидящих рядом с ним офицеров. — Однако, давайте вернемся к делу. Вам что-нибудь известно о пропавшей группе подполковника Дунаева?

— О группе Дунаева пока ничэго не известно. Буран в горах уляжется, будем искать. А вот по поводу Артиста вашего кое-что рассказать могу. — Подполковник Рамазанов обвел слушателей победительным взглядом. — Не одни вы у себя в Москве работать умеете!

— Товарищ подполковник, мы остановились на Артисте, — прервал его Повитухин, морща лоб и хмуря брови, чтобы скрыть расширившиеся от удивления глаза.

— Так вот, этот самый ваш Артист незадолго до исчезновения группы Дунаева был замечен по ту сторону границы.

— В Чечне?

— В Чечне, — подтвердил подполковник. — В отряде полевого командира Резвона Санаева, бывшего участкового милиционера. По нашим сведениям, Резвон Санаев на протяжении нескольких лет был одним из бойцов отряда этого самого Артиста.

— Вот даже как! — майор потер перебитую в юношеские годы переносицу. Рамазан Рамазанович, у вас действительно очень важные сведения. Огромное вам спасибо! Надеюсь, вы можете нам предоставить досье на этого Санаева.

Президент стоял возле открытого окна и вдыхал морозный московский воздух. Он приятно холодил грудь и очищал мозги. Доставленное "консьержем" из МИДовского дома на Дубровской письмо гласило: "Уважаемый господин Президент! Я с глубоким уважением и пониманием отношусь к Вашим попыткам стабилизировать положение и покарать нас по заслугам. Однако, заслуги наши пока не столь велики, как нам бы того хотелось. И, поскольку речь идет о десятках миллионов людей, страдающих от наркотиков, мы не можем применять к себе то, что пошло именуется гуманизмом. Поверьте, нам крайне нежелательно нажимать на роковую кнопку, тем самым приближая час Апокалипсиса. Но вся ответственность за то, что может случиться, когда сотни ядерных килотонн взорвутся в глубине Черного моря, ляжет на Вас. Наш шаг отчаяния есть жестокая, но неизбежная необходимость хирургического вмешательства в существующую практику всемерного потворства наркодельцам. Мы еще раз требуем, и это наше единственное требование, уничтожить так называемый "Золотой треугольник". В противном случае, можете быть уверены, что Новый год в этом мире не наступит никогда. С неизменным к Вам уважением и надеждой, Ваш доброжелатель".

Президент стоял и смотрел, как над спящей Москвой кружится снег, укрывающий белым камуфляжем красные стены Кремля.

— Господин Президент, — раздался за его спиной нерешительный голос секретаря. — Может быть, не стоит… Холодно у окна… Простудитесь.

— Ты, понимаешь ли, мне не указывай, — насупился он, отходя от окна. — А то, манеру взяли, указывать. Лучше давай-ка, вызови мне генерал-майора Кочубеева, и… давай еще адмирала Баринцева. Только тихо, без шума.

Глава 13

Полковник Коновалец всегда выделял с утра ровно 1 час, чтобы покончить с массой рутинных дел, от которых не было спасения. Он взял со стола расшифровку агентурного сообщения, поступившего от некоего доброжелателя из Ленгли. Сообщение не радовало. По утверждению источника, американское руководство, обеспокоенное увеличением политической активности России в причерноморском регионе, распорядилось усилить агентурную работу. Московский резидент докладывал в Вашингтон, что его команде удалось нащупать человека, который мог бы стать источником в российском МИДе. Имя не называлось, упоминался лишь временный псевдоним — “плейбой”.

Коновалец нахмурился”. Он нажал кнопку селектора:

— Майора Жичигина — ко мне! Да, и пусть прихватит с собой материалы по последней мидовской чистке.

Майор Жичигин, более похожий на инженера с поэтическими наклонностями, внес толстую папку, бережно, словно стеклянную, положил ее на стол и, не глядя, брякнулся на ближайший стул.

— Вячеслав Всеволодович, — обратился к нему Коновалец, — мне нужна ваша консультация. В сентябре-октябре этого года вы занимались внеплановой проверкой российского дипкорпуса. Так вот, коллеги из Ленгли будут пытаться, а может, и уже пытаются, завербовать одного из хорошо информированных сотрудников МИДа, причем, скорее всего, из центрального аппарата. Понятное дело, мы должны вычислить этого типа, и, если представится возможность, использовать этот канал для передачи дезинформации.

— Понятно, — Вячеслав Всеволодович перелистал собранные в папке материалы. — Вот, пожалуйста, — это сотрудники, уволенные из МИДа по результатам проверки. Всего двадцать шесть человек, при этом четырнадцать из центрального аппарата.

Коновалец пробежал взглядом по столбцу имен, словно проверяя, не встретится ли знакомое.

— Ладно, — кивнул он, — однако я все-таки думаю, что искать надо среди действующих сотрудников. Есть кто-нибудь, кто попал под подозрение, но не был уволен со службы?

— Есть, конечно, — развел руками Жичигин. — Одни — откровенные бездельники, но, с другой стороны, и увольнять, вроде, не за что. Вторые, что называется, трудовая династия.

— Трудовая династия, это, в смысле, папенькины сынки? — уточнил полковник.

— Где-то так. Сынки-племянники, братья-сватья.

— Понятно, — кивнул Коновалец. — Знаешь, что, Вячеслав Всеволодович, давай-ка начнем с этих. Сам понимаешь, здесь возможность утечки информации возрастает. Сам, плюс родичи. Так что, давай смотреть трудовые династии. Обращай внимание на тех, кто замечен в разгульном поведении, а еще лучше, уже имел какие-нибудь трения с законом. Посмотри в своем кондуите, есть что-нибудь на эту тему?

Вячеслав Всеволодович задумчиво углубился в лежащие перед ним бумаги. — Наиболее вероятны, пожалуй, вот эти трое, — спустя некоторое время сказал он, выкладывая перед начальником на стол листы с пояснительными записками.

— Агеев, Мухановский, Протопопов, — прочитал Коновалец. — Погоди, Мухановский Альберт Федорович, это что, сын того самого Мухановского?

— Именно-именно.

— Он что, еще работает? Я думал, после лаосской истории он уже где-нибудь на вокзале пирожками торгует.

— Это сын-то Федора Мухановского?

— Да, это ты прав, — вздохнул Коновалец. — У него, где ни упади, — везде соломка подстелена.

— Вот что, Вячеслав Всеволодович. В первую очередь меня интересуют эти трое, — он похлопал по лежащим перед ним листкам. — Особенно наш дорогой Альбертик. Если даже его еще не додумались вербовать, то, может быть, имеет смысл нам самим его подставить. Дела остальных твоих клиентов тоже просмотри на предмет возможной вербовки.

— К какому сроку? — Поинтересовался Жичигин.

— Вячеслав Всеволодович, мне ли вас учить?! Нужно вчера, — полковник поднялся из-за стола, демонстрируя, что разговор закончен.

Оставшись один, Коновалец вновь взял со стола распечатку по Мухановскому. Беспутный отпрыск почтенного отца вполне заслуживал прозвище, присвоенное ему в московской резидентуре. Уже в Москве за ним числились пара громких дебошей в сомнительных кабаках и упорные слухи про связь с торговцами наркотиками. “Что и говорить, объект, заслуживающий отеческой опеки добрых дядь из спецслужб. Впрочем, что нам мешает воспользоваться этим интересом в своих целях?” Геннадий Валерьянович вновь нажал кнопку селектора:

— Скороходова, пожалуйста. Будь добр, — попросил он, — мне твои ребята нужны. Надо будет тихо походить за одним человечком.

— Что за тип? — Да, тип, как тип, ничего особенного. Однако есть опасения, что к нему “друзья” подкатываться будут.

— Понятненько, сделаем. Давайте исходные.

— Мухановский Альберт Федорович, шестьдесят шестого года рождения, сотрудник секретариата МИДа…

— Ага, записал.

— Давай, родной, действуй. “Итак, предположим, что искомый объект вербовки действительно Мухановский. Скорее всего, пока еще только объект. В таком случае, коллеги из братских Соединенных Штатов в ближайшее время должны проявить повышенный интерес к персоне этого скромного служащего. Кое-чем мы им в этом можем помочь. Например, посадить, дражайшего Альберта Федоровича заниматься вопросами болгарско-турецкого сектора. Или, еще лучше, поставить его временно исполняющим обязанности руководителя всего причерноморского отдела. Оч-чень лакомый кусочек получится! А уж о специях и приправах к нему мы сами позаботимся. Так что кушайте, гости дорогие!”

В Москве мела метель. То, что происходило на улицах, во всем мире называлось русской зимой. Обычно подобные морозы в Москве сопровождались нашествием Тохтамыша, наполеоновских гренадеров или иных непрошенных гостей. Что влекло их в этот самозванный третий Рим по такой погоде, одному Богу известно.

Прибытие на Курский вокзал сотрудников агентства “Кордон” прошло незамеченным. Не требуя ни белых лошадей, ни колокольного звона, они скромно погрузились в метро и вскоре, ежась от холода, бежали от станции к дому-эсминцу на Страстном.

Озябшими пальцами набрав код на замке, Ривейрас открыл дверь, пропуская вперед Женечку.

— Да, холл у вас здесь ничего! — Восхитилась она, водя глазами, справа-налево.

— Это уж, что есть, то есть, — кивнул Владимир. — Без дураков строили.

— Это и есть представительство скандинавской туристической фирмы “Енланд райдотурс”? — Насмешливо спросила Женечка, указывая на невзрачную табличку: “Информационное агентство “Кордон”.

— Это одна из дочерних фирм, — обнадежил ее Войтовский.

— Вообще же, — вставил свое умное слово Владимир, — самое лучшее в той работе, на которую ты напросилась, — ничему не удивляться.

— Ага, иначе придется ходить с удивленной улыбкой на лице всю оставшуюся жизнь, — усмехнулась Пушистая и потянула дверь на себя: — Надеюсь, мне не удивятся?

За ней в комнату не спеша, словно флагман на рейд, вошел капитан Войтовский. — Алеш, знакомься. Это Женечка.

— Женечка? — Переспросил Полковников, не сводя с девушки больших, немного грустных, глаз. — Очень приятно.

— С сегодняшнего дня она работает секретарем-референтом в фирме.

— А-а?.. — Неуверенно начал Алексей, вопросительно глядя на командира.

— Женечка, — Войтовский повернулся к новой сотруднице агентства. — Там, направо, кухня. Приготовь нам кофе и, желательно, бутерброды. Мне — чай.

На лице красавицы отразилось разочарование.

— А ты что думаешь? Мировой терроризм можно победить без крепкого чая? Давай-давай, — приободрил он ее. — Насовершаешься еще подвигов.

Когда новоиспеченная секретарь-референт скрылась за дверью, шеф агентства обратился к аналитику:

— Давай, выкладывай, что у тебя здесь.

— Да, как сказать, — пожал плечами Полковников. Ничего нового. Все подтверждает правильность нашего предположения о повышенном интересе к Черному морю.

— Это верно, — подтвердил Войтовский. — Можешь мне поверить, интерес самый неподдельный. Я тебе потом расскажу.

— Да, — кивнул Алексей и похлопал по толстой стопке распечаток, лежавших тут же, рядом с компьютером. — Я уже в курсе.

— Мы тоже в курсе. Мы к этому еще вернемся, а пока выкладывай, что там у нас еще.

— Еще? — Полковников задумчиво почесал затылок. — Понимаешь в чем дело, я тут по свободе ездил в Ясенево,[3] беседовал со своими бывшими коллегами…

— И что?

— В общем, там ведется разработка грандиозной акции по уничтожению путей поставки опиума и продуктов его переработки в Европу и Америку.

— При чем здесь разведка? —

— Вроде бы, не при чем, — покачал головой Алексей. Есть распоряжение руководства, что разведчикам-легалам надлежит налаживать связь со спецслужбами стран, в которых они работают, для координации совместной борьбы с наркобизнесом. Уже даже результаты кое-какие есть. Если хочешь, вон, возьми в папке, посмотри. Пара международных семинаров, несколько совместных операций… Ну, в общем, не совсем пустая затея. Но меня больше интересует другое…

Весь вечер Войтовский ожидал именно этого ”другого”.

— Ну-ну, давай, — возбужденно подбодрил он своего товарища.

— Предположим, — в своей обычной манере, задумчиво глядя в потолок, произнес Полковников, — что нам необходимо организовать подобную операцию…

— Предположим, — согласился командир.

— Представь, какое количество народу должно быть в ней задействовано.

— Представил. — Счет должен идти на тысячи и десятки тысяч.

— Так вот. Ни для кого не тайна, что, стремясь обезопасить свой бизнес, наркодельцы ищут возможности подружиться с отделами по борьбе с наркотиками. Увы, это им часто удается. Сейчас по караванным тропам нанесен ряд ощутимых ударов, и это настораживает заинтересованные группы. Значит, вероятна утечка информации, причем, на очень высоком уровне. Однако, поскольку операцию проводит разведка, а там наобум ничего не делается, то выходит, что возможность утечки информации заранее заложена в план операции.

— Поясни, — попросил Войтовский.

— Поясняю, — Полковников поискал глазами пачку сигарет, валявшуюся на столе, вытащил одну и чиркнул зажигалкой. — Насколько я имел возможность убедиться, эта операция вообще не держится в секрете. Я бы даже сказал, что она даже рекламируется.

— М-да, — Войтовский запустил пятерню в свои густые черные волосы, пытаясь ею, словно гребнем, привести их в порядок. — Другими словами, ты хочешь сказать, что мы имеем дело с акцией прикрытия?

— Похоже на то, — кивнул Алексей. — По моему глубокому убеждению, это своего рода отвлекающий маневр.

— Хорошо, допустим, что это так. Тогда возникает вопрос: для чего?

— Для чего? — Давай, предположим, что ты наркобарон, и твои караваны раз за разом крошат в мелкий винегрет. Что бы ты сделал в таком случае?

— Усиливал охрану, искал надежных людей, налаживал собственную контрразведку, ну и, естественно, организовывал новые каналы поставок…

— С охраной, прямо скажем, это ерунда. Как ни крути, а с регулярными воинскими частями тебе в бой вступать бесперспективно — и по вооружению, и по численности они покруче будут. С контрразведкой — да, это правильно, но с некоторым запозданием. Контра уже засела в штабах. Соблазн убрать босса чужими руками слишком велик. А вот насчет новых путей, это в самую дырочку. То, что твои караванные тропы бомбят, ты сходу запеленгуешь. Начнешь дергаться из стороны в сторону, проверяться, искать, какая сука тебя сдала. С суками ясно, их у тебя будет, по всей вероятности, не одна. Это уж можешь не сомневаться, к этому мастера своего дела руку приложат. Нескольких завербуют специально для того, чтобы в нужный момент презентовать тебе. Предположим, что ты их уже сожрал. Каковы твои дальнейшие действия? Старые каналы паленые. Значит, надо искать новые. Логично?

— Вполне, — кивнул Войтовский.

— Через тех засланных казачков, которые у тебя в штабе остались, я тебе продвину другие каналы, чистые, как слеза ребенка, доказывающего маме, что это кошка съела варенье из буфета. Ты прогонишь по ним пробную партию — все нормально. То есть да, на местах продавцов хлопать будут, ну так на то и война. Тебя, по большому счету, это не касается. Твое дело — крупный опт. И вот, когда ты расслабишься, я все эти контролируемые каналы перекрою одним махом. То есть, как водится, с коммандос, с собаками, с вертолетами, с гиканьем и свистом.

— Ну, предположим, — медленно проговорил Михаил, выискивая логические несоответствия в изложенной Полковниковым версии. — Однако все это имеет какой-то смысл, если я впоследствии не имею возможности сменить весь командный состав и начать разработку совсем уже каких-нибудь левых каналов, учитывая ошибки прошлого.

— Ну, не совсем так. Сотни тонн наркотиков, которые при подобной операции будут уничтожены, это тоже не слабый успех. Но в основном, мысль ухвачена верно. Акция имеет законченный вид при условии, если одновременно с каналами будет уничтожена и основная база.

— Стоп, остановись, спустись с небес на землю. Основная база — это глухая чертопхань на границе Лаоса, Таиланда и Бирмы? Место, где закон не ночевал. О каком ударе речь?

— Не знаю, — пожал плечами Полковников. — О каком-то массированном. Например, ядерном. То есть, это конечно, вряд ли, — размышлял он вслух, — а с другой стороны, скажем, те же ядерные чемоданчики, о которых рассказывал генерал Лебедь…

— Леша, это бред! Даже если говорить о ядерных чемоданчиках, как они попадут в искомую точку? Да и потом, что может подвигнуть Россию вдруг, ни с того ни с сего, возглавить мировую борьбу против “Золотого треугольника”? Чушь какая-то! — Он сделал отметающий жест рукой и застыл с полуоткрытым ртом. — Леша, — медленно проговорил командир, боясь поверить в свое озарение. — Я, кажется, знаю, что могло заставить Россию пойти на подобные действия!

В этот вечер в окне президентского кабинета долго не гас свет. Беседа, которую вел в этот час Президент, касалась неотложных дел. Его собеседниками были генерал-майор ФСБ Кочубеев и адмирал Баринцев, бывший в глазах Самого экспертом во всем, что касалось военного флота. Да и то сказать, адмирал Баринцев отнюдь не был профаном в своей области.

— Есть ли новые сведения от вашей группы? — Вопрошал Президент генерала Кочубеева.

— Определенные успехи есть, — сурово сводя брови над переносицей, отвечал генерал-майор, прекрасно понимая, что Сам интересуется вовсе не “определенными успехами”, а победными реляциями. — Группе полковника Данича удалось установить, каким образом были похищены боеголовки. Тем самым круг поисков значительно сужен. У нас даже имеются данные о том, кто непосредственно проводил операцию по уничтожению группы полковника Дунаева.

— Понятно, — кивнул Президент. — Это хорошо, но все же недостаточно. Я требую от вас, — произнес он, акцентируя каждое слово резким рубящим движением руки, — в кратчайшие сроки найти и уничтожить всех террористов, причастных к этому делу. Я надеюсь, вы понимаете, что ни о каком суде не может быть и речи. Мы не французы, чтобы устраивать рождественские судилища над теми, кого давным-давно пора ставить к стенке.

Кочубеев смотрел на Президента, рассекающего воздух ребром ладони, и понимал, что тот волнуется. ”Случилось что-то еще, — думал он, — что-то новое, о чем Сам пока что умалчивает. Интересно, что? Может быть, какие-нибудь новые вводные от террористов? Очень может быть. Ведь узнал же он пропавших боеголовках раньше нас всех. Вполне возможно, информация у него из первых рук. Тогда почему он не подпускает к этому каналу нас? Боится спугнуть террористов? Или же действует по принципу — не доверять никому полностью? Второе, пожалуй, вернее. Тогда, получается, что этим делом занимается кто-то еще? Кроме меня, Баринцева, ну и, конечно, Банникова. Хотя тот-то на свой страх и риск. А может, уже нет?..”

С недавних пор, с того дня, когда старший лейтенант Зинчук, поскользнувшись по дороге домой, разбил голову о край каменной урны, генерал лишился сведений о происходящем в стане главного конкурента. Это было прискорбно, ибо, если действия самого Банникова, которого он считал недалеким выскочкой, интересовали его постольку, поскольку, то деятельность его помощника, полковника Коновальца, заставляла держать уха востро.

— Ну, а у вас что нового? — Между тем обратился Президент к сидевшему напротив бравому флотоводцу.

— Район полностью перекрыт, — четко рапортовал адмирал. — Выход в море любых маломерных судов наглухо блокирован. Все корабли, выходящие в море, подвергаются строжайшему досмотру. Акватория Черного моря патрулируется совместными силами всех причерноморских стран. Предполагаемые квадраты размещения боеголовок подвергаются тщательному тралению и обследованию с подводных лодок, снабженных счетчиками Гейгера…

— Но боеголовки все еще не найдены, — прервал его рапорт Президент, недовольно хмурясь. — Все, о чем вы мне только что рассказывали, я уже слышал многократно. Меня интересует конкретный результат.

— Увы, — развел руками Баринцев, — понимая, что проще найти иголку на колхозном сеновале, чем три боеголовки в недрах штормящего Черного моря, тем более, в сероводородном слое.

— Вот что, Юрий Юрьевич, — немного помолчав, произнес Президент. — Я прекрасно понимаю ваши трудности. Уверен, что все, что вы делаете, вы делаете правильно. Но если взрыв все-таки произойдет, никто не станет спрашивать, как мне, вам, или вон Иван Михалычу было трудно. Спросят, почему мы с вами не предотвратили этот взрыв.

Кочубеев отвернулся, чтобы скрыть горькую усмешку. “Если взрыв, не дай бог, произойдет, — подумал он, никто уже никого спрашивать не будет. Других забот будет выше крыши”.

— Поэтому я считаю возможным в экстренном порядке начать подготовку секретной операции, которую требуют от нас террористы.

— Нанести удар по Золотому треугольнику? — Недоуменно переспросил Кочубеев, посвященный в суть требований.

— Именно так, — четко произнес Президент. — Операцию я планирую назвать: ”Гнев Посейдона”. Завтра вечером жду вас с вашими соображениями на этот счет. Всё. Все свободны.

Глава 14

Женечка сидела на кухне, хмуро глядя на закипающий чайник.

— Что, прогнали? — Спросил её вошедший Ривейрас.

— Угу, — печально вздохнула она. — Не доверяют.

— Ничего, — Ривейрас, сам, не ожидая от себя подобной прыти, поднял руку и погладил её по голове. Каштановые волосы действительно оказались на редкость мягкими и пушистыми. — Контора здесь такая. Ты думаешь, это Миша лично тебя так притесняет? Забудь. Можешь мне поверить, он к тебе очень тепло относится. Просто у нас есть такой принцип — дозирование информации. Формулировать можно по разному: каждый должен знать ровно столько, сколько необходимо для успешного ведения дела, или, что позволено Юпитеру… А уж совсем на бытовом уровне: меньше знаешь — крепче спишь.

— Да, я все понимаю, — вздохнула новая сотрудница, — но все равно, обидно. Как я могу доказать, что я “свой”?

— А ты никак не доказывай. Ты что думаешь, мы с Мишей допустили бы тебя к работе, если бы не убедились в твоей пригодности к ней?

— Как убедились? — Удивилась девушка.

— По массе самых разнообразных признаков. По манере говорить, жестикулировать, что называется — по глазам. Но, видишь ли, от пригодности к работе до возможности работать, как писал один известный разведчик, дистанция огромного размера.

— Это Грибоедов писал, — поправила его Женечка.

— А я о нем и говорю, — усмехнулся Ривейрас. — Но, с другой стороны, информация — штука тонкая.

— В каком смысле?

— Информация подобна пище. Сколько ни ешь, на всю жизнь не наешься. Совсем не поел, — от голода работать не сможешь. Переел — отяжелел, тоже работник никакой.

— Понятно, — вздохнула красавица. — Так что ж, я все время так и буду кофе с бутербродами готовить?

— Ты же хотела окружить нас нежной заботой. А кому чем заниматься, это начальство решает.

— Миша, что ли? — Уточнила Женечка

— Миша, — согласился Владимир. — И над Мишей есть.

— Тот интеллектуальный молодой человек? — спросила Женечка.

— Нет. Он тоже старший лейтенант, как и я.

— А кто же тогда начальство?

— Меньше знаешь…

— Все, молчу. Сейчас будет готово, только чай настоится.

— А ты сам как сюда попал?

— Да как? Обычно. Ничего интересного. Институт физкультуры, Афган, отряд специального назначения МУРа — и вот я здесь.

— Понятно, — усмехнулась Женечка, выкладывая кружочки колбасы на кусок хлеба. — Богатая биография.

— Уж что имеем, — хмыкнул Ривейрас. — Ладно, давай помогу донести, а то коридор темный, споткнешься ненароком.

— Значит, ты уверен, что они там, — задумчиво произнес Полковников в тот момент, когда Женечка вошла в комнату в сопровождении Ривейраса с подносом в руках. — Да, тогда всё сходится. Идея, конечно, бредовая, но если кому-то удастся подобную акцию провернуть, то требовать можно действительно, все, что угодно. Вопрос вот только, кому и зачем это нужно?

— Чай, кофе, господа офицеры, — произнесла красавица, улыбаясь и ставя поднос на стол возле компьютера.

— Да, спасибо, — рассеянно поблагодарил её Войтовский, снимая с подноса свою бадейку чая и грея об нее руки. — Зачем и кому? Может, ты еще чего-нибудь хочешь — адреса, телефоны? Тут хотя бы “зачем” вычислить, глядишь, и к авторам всего этого шоу тропка найдется.

— Это вы об объекте? — Переводя взгляд с командира на аналитика, спросил Владимир.

— О нем самом, — кивнул Войтовский

— Что, есть какая-нибудь новая информация, подтверждающая наши выкладки? — Спросил Ривейрас.

— Похоже, что да, — ответил Полковников. — Во всяком случае, если предположить, что ваша версия насчет объекта в Черном море верна, тогда складывается одна весьма неприятная комбинация.

— Для кого неприятная? — Осведомился Владимир.

— Да, считай, для всех. Попозже расскажу, — аналитик выразительно посмотрел на девушку.

— Ребята, — произнес Ривейрас, — у меня тут есть одна мыслишка на эту тему, так сказать, наблюдения из жизни.

— Давай, выкладывай, — напутствовал его командир.

— Я когда служил в Афгане, нам нужно было перехватить один караван. Он должен был идти по ущелью с сильной охраной. Тогда наш командир приказал днем, так, чтобы ”духи” могли видеть, в нескольких местах заминировать тропу. А ночью мы подтянули к ущелью минометы и, когда утром караван остановился в ущелье, ожидая, когда “духовские” саперы почистят тропу, попросту накрыли колонну минометным огнем.

— Занятный случай, — согласился Михаил. — Теперь растолкуй, в чем мораль сей басни?

— Мораль сей “басни”, — чуть оскорбившись, нахмурился Ривейрас, — в том, что никаких мин на тропе не было. Так и в Черном море объекта может и не быть.

— То есть, ты хочешь сказать… — медленно начал Войтовский.

— Ты же сам слышал, какую шумиху вокруг всего этого подняли.

— И слышал, и видел, — подтвердил командир.

— А теперь представь себе, что во время всего этого кипежа на объект однажды наткнутся. Не факт, конечно, но шанс вполне реальный. Так что, более разумно держать объект где-то в надежном укрытии и заранее проработать варианты его доставки к месту.

— Возможно, — подтвердил Полковников. — Вполне вероятно.

— В таком случае, объект надо искать на берегу, — подытожил Ривейрас.

— Нет, — медленно покачал головой Алексей. — Не на побережье. На побережье еще вернее могут найти. Я бы, пожалуй, держал в Чечне. Оттуда через Абхазию доставить — милое дело.

— М-да, — пробурчал Войтовский. — Час от часу не легче.

В офисе агентства “Кордон” повисла гнетущая тишина.

Женечка наблюдала за беседой своих новых друзей с тем чувством опасливого восхищения, с каким житель Древнего Рима следил за высокоученой беседой жрецов-авгуров. Из всего, что она услышала, ясно было лишь одно: её дому, её родному городу и её любимому морю действительно грозит какая-то страшная, какая-то ужасающая опасность. Самые худшие её предположения оказались верны.

— М-да, — повторил Войтовский, прерывая общее молчание. — Похоже, что туристический сезон в этом году затянется надолго. Володя, сегодня у нас, считай, расслабуха. Завтра выезжаем на место.

— В Чечню? — Переспросил Ривейрас.

— А куда же еще? — Михаил поднял удивленные глаза на своего подчиненного.

— Да нет, — вздохнул тот, — это я так, уточняю. А если объекта, паче чаяния, там не обнаружится? Тогда что?

— Если нет, — грустно усмехнулся командир, — если нет, значит, мы все тут тупицы, и все наши расклады ничего не стоят. Хотя, лучше бы все это оказалось плодом нашей неуемной фантазии.

— Понятно, — грустно вздохнул Ривейрас, понимая, что свидание с домом будет коротким и невеселым. — Значит, завтра в Чечню. Тогда знаешь, что, — обратился он к Войтовскому, — у меня на этот счет есть одно соображение.

— Давай свое соображение, — кивнул Михаил. — Авось, пригодится.

— Я как-то летом телевизор смотрел, там Масхадова на каком-то митинге показывали. А рядом с ним был мужик, подозрительно похожий на нашего начштаба.

— Ты думаешь, это действительно он?

— Очень может быть. Тот, правда, в прежние времена называл себя ингушем.

— Хорошо, предположим. Ты думаешь, он тебя до сих пор помнит? Сколько лет прошло!

— Думаю, да. Уверен, что помнит, — чуть помолчав, добавил Владимир. — Он мне, как бы, обязан кое-чем, а горцы подобных вещей не забывают.

— Хорошо, — кивнул Войтовский. — Попробуем так.

В Дагестане было ясно. Было ясно, что ожидать улучшения погоды до весны не имеет смысла. Буран стих, и обложная облачность, лежавшая на горах белесым туманом, на этот раз зияла рваными краями бледно-голубых просветов. Полковник Данич сидел в кабине аэродромного “УАЗика” и пил настоянный на местных травах горячий чай из пластикового стаканчика. Поиски, проводившиеся по маршруту следования группы Дунаева, пока не давали результатов. Проложенная вдали от людских глаз и обычных автомобильных путей, военная дорога серпантином вилась по горам, делая большой крюк. Во многих местах края дороги обрывались ущельем, придавая ей воспетую Лермонтовым романтичность и несказанно осложняя поиски.

— Виктор Юрьевич, — к “УАЗику” подошел командир приданного группе антитеррора отряда дагестанской милиции капитан Шамиль Рзаев. — Кажется, нашли.

— Далеко? — Данич отодвинулся на водительское сиденье, давая место командиру.

Капитан забрался в кабину и расстелил на коленях карту:

— Примерно, вот здесь, — он ткнул пальцем в лист, на котором, среди коричневых горных отмывов черной ниткой тянулась дорога.

— А ну-ка, дай, посмотрю, — Данич взял из рук милиционера карту. — Так, дорога здесь делает поворот. Они слетели с трассы?

— Похоже на то…

— Спуститься можно?

Капитан с сомнением посмотрел на горы:

— Можно, но крайне тяжело. Легче идти от входа в ущелье, но это изрядный крюк.

— Ладно, — задумчиво произнес Данич. — Попробуем сделать по — другому. Передай своим, пусть отдыхают, а мы жмем к вертолетчикам. Я думаю, они помогут.

Рзаев вытащил из полевой сумки радиостанцию.

— “Тополь”? — Спросил его полковник.

— Он самый, — печально вздохнул милиционер.

— И что, когда-нибудь удавалось поддерживать здесь связь при помощи этой говорилки?

— Крайне редко, — презрительно скривился Рзаев.

— Я вот тоже так думаю. Лезь в фургон, у меня там Р-123. Тоже не бог весть что, но получше этой будет.

Меньше, чем через час, пятнистый вертолет, пророкотав, завис над ущельем, давая возможность своим пассажирам спуститься вниз, туда, где среди валунов, обрушенных давним камнепадом, виднелись обломки грузового автомобиля “Урал” и останки людей, одетых в ошметки военной формы.

— Надо бы их вытащить отсюда, похоронить по-христианскому обычаю, — негромко произнес подполковник Крутый, с тайным ужасом взирая на оскаленные черепа, то здесь, то там, видневшиеся среди исковерканных обломков грузовика.

— Конечно, — кивнул Данич, разглядывая что-то под растерзанным капотом. — Но с этим пока повременим. Поглядите-ка лучше сюда, Николай Емельяныч, — он постучал пальцем по покрытому бурым налетом двигателю. — Номер-то на “Урале” другой. Понимаете, о чем это говорит?

— Конечно, — зябко ежась, то ли от расшалившихся нервов, то ли от гулявшего в ущелье ветра, проговорил следователь. — Водитель, скорее всего, был сообщником преступников. Может быть, кто-то из группы этого самого Артиста.

— Начальством характеризируется как большой специалист своего дела, спокойный и разумный. Вполне возможно, вполне возможно… — Данич соскочил с капота и, осторожно ступая по шатким камням, влез в кабину.

— Поскольку он пользовался полным доверием командования, его машину никто не проверял. Так что, подменить свой “Урал” на угнанный где-нибудь в Чечне ему ничего не стоило. А после операции он опять ставит на место свою машину, и концы в воду.

— Пожалуй, ты прав, — донеслось из кабины. — Где-то там, наверху, ему подготовили место для прыжка, а дальше он пустил “Урал” накатом.

— Ну, а что Дунаев? — Спросил следователь, спускаясь на землю.

— Дунаева, похоже, он застрелил еще задолго до того из пистолета с глушителем. Вот пуля, — он выставил руку с продолговатым небольшим предметом в разбитое окно машины. — Застряла в спинке сидения. Судя по расположению — выстрел прямо в сердце.

— Товарищ полковник, — раздалось чуть сбоку. На массивный валун, закрывавший обзор дальше вниз по ущелью, взобрался капитан Рзаев. — Там, дальше, метрах в тридцати, еще одна машина.

— Еще одна?! — Высунулся из кабины Данич. — Н-не понял?

— Красная “единичка”, — доложил милиционер. — Сильно обгоревшая, но номера сохранились. Номера наши, дагестанские.

— Что еще за новости? — Проворчал Данич, вылезая из машины. — А трупы?

— Трупов нет.

— Черт возьми, что еще за загадки!

— Наверно, на нее тормозили “Урал”, — предположил Крутый. — А может быть, подавали сигнал, где стрелять, или где прыгать?

— Может быть, — почесал голову полковник. — В любом случае, Шамиль, проверь по номерам, — не значится ли чего за этой самой “копейкой”.

— Слушаюсь, товарищ полковник.

— Ладно, тут все более-менее понятно, — поморщился Данич. — Шамиль, пусть твои люди соберут оружие и поднимут останки. Ребят надо похоронить с воинскими почестями. — Он снял ушанку и осенил себя крестным знамением, затем вытащил ракетницу и, одну за другой, послал в небо три красные ракеты.

Папка, лежавшая на столе перед майором Повитухиным, содержала в себе персональное дело Ризвана Шамраевича Санаева, бывшего старшего лейтенанта милиции, участкового инспектора в поселке Ведено. Майор перелистнул страницы, повествующие о дате рождения, составе семьи, национальности, родителях и родственных связях, и, остановившись на графе “образование и специальность”, отчеркнул для себя красным карандашом: "Ростовская школа милиции”. “Такие-то вот дела, — вздохнул он. — Хорош страж порядка!”. Судя по отзывам с места работы и заметкам о перспективе карьеры, “страж порядка” действительно был неплох и по месту службы пользовался заслуженным авторитетом. Сказывались профессиональная подготовка и полученный в Афганистане опыт. Однако, к середине восемьдесят девятого года старший лейтенант неожиданно уволился со службы и поступил охранником в совместное предприятие, гонявшее грузы из Европы на Кавказ. Судя по персональному делу, в родном Ведено он появлялся довольно часто, и в средствах стеснен не был. “Удобная крыша для солдата удачи”, — усмехнулся Повитухин. “Интересно, на какой из этих самых дорог пересекся Ризван Санаев с Артистом. Впрочем, это могло быть и раньше, скажем, в Афганистане, в Школе милиции, да мало ли где! Нет, Афганистан и Школу милиции определенно нужно проверить. Глядишь, что и всплывет. Артист мог вполне оказаться, скажем, командиром взвода или, например, сокурсником Санаева. ”Однако все это были домыслы, проверить которые у Повитухина не было ни времени, ни возможности.

Он перевернул страницу досье. “Рост 188, телосложение атлетическое, вес ориентировочно девяносто пять килограмм, глаза темно-карие, над правой бровью небольшой шрам, волосы черные. “Интересно было бы посмотреть на чеченца — голубоглазого блондина!” — хмыкнул контрразведчик. “Зубы, Бог с ними, на черта мне сдались его зубы!” “Особые приметы: татуировка на правом плече — эмблема ВДВ с цифрами восемьдесят два — восемьдесят четыре; над правым запястьем татуировка — две поставленные гильзы, на левом плече татуировка — череп в десантном берете с кинжалом в зубах, подпись “Герат”. “Чрезвычайно ценная информация, " — Повитухин закрыл папку. Последняя запись в ней гласила: ”Пропал без вести после боя возглавляемого им отряда с частями Федеральных войск южнее Ведено семнадцатого марта тысяча девятьсот девяносто пятого года. Предположительно, убит (пять тел, обнаруженных в километре от места сражения, сильно обожжены и идентификации не подлежат). Однако, судя по вооружению, обнаруженному при них, одно из тел может принадлежать Ризвану Санаеву.)” А может и не принадлежать, — вздохнул майор. — Во всяком случае, с той поры никаких новых известий о деятельности Санаева не поступало. Но это ничего не значит, — он еще раз открыл дело, рассеяно перелистывая страницу за страницей. — Он вполне мог лечь где-нибудь на грунт и ждать своего часа. Наверняка, пути отхода были подготовлены заранее. На группы ФСБ, сопровождающие ядерные боеголовки, спонтанно не нападают. Но где теперь тот Санаев, где теперь тот Артист — до скончания века не найдешь! Как не крути, а без четкой информации из Центра совершить такую акцию невозможно. Будь ты хоть семи пядей во лбу, но вычислить маршрут и организовать перехват без наводки нельзя. Значит, вывод один — необходимо возвращаться в Москву и искать там, среди людей, имевших доступ к информации или к организации конвоя, а так же среди их родных, близких, любовниц, и любовников этих любовниц”. Круг возможных источников утечки информации увеличивался и множился, как круги на воде.

Повитухин отложил Дело и снял телефонную трубку. После нескольких гудков до него донесся голос полковника Рамазанова:

— Слушаю вас, да.

— Рамазан Рамазанович, Повитухин на проводе. Не подскажете, сегодня на Москву что-нибудь летит?

— Через час грузовой борт в Чкаловск.

— Зарезервируйте для меня три места.

— Что, уже летишь?

— Дела, Рамазан Рамазанович.

— Ну, дела, так дела, — отозвался полковник. — Выезжай на аэродром, сделаем тебе места.

Глава 15

Судьба Алексея Полковникова определялась формулой из старых шпионских кинушек: ”Он слишком много знал”. Причем, все, кто был знаком с ним достаточно долго, могли побожиться, что слишком много он знал едва ли не с пеленок.

В школьные годы это неоценимое качество порою оказывало Алексею дурную услугу. Когда во время урока маленький Алеша вдруг начинал рассказывать учителю о таких тонкостях предмета, о которых почтенный мэтр отродясь не знал, а то и и забыл, настроение у наставника портилось надолго.

Время уроков он делил между решением кроссвордов, шахматных задач и новинками литературы. В какой-то мере эти новинки и определили жизненный путь Алексея. В один прекрасный день военрук школы, бывший генштабист, изъял у нерадивого ученика забористый американский детектив и суровым тоном велел зайти к нему после уроков. Когда же, дождавшись последнего звонка, мальчик заглянул в кабинет НВП, то застал своего преподавателя погруженным в чтение реквизированной книги.

— А, пришел, — отрываясь от чтения, благодушно произнес военрук. — Давай-ка, я тебе эту книжечку завтра верну. Надо же узнать, кто убил Гарриса.

С того дня между бывшим офицером и книжным мальчиком завязалась забавная дружба. НВПшник, втайне восхищаясь аналитическим умом и независимостью суждений юного интеллектуала,

презрительным ворчанием и беспощадными насмешками заставил его

критически взглянуть на свое «теловычитание» и навсегда включить спортзал в сферу своего интереса.

А Алеша, всем своим видом показывая снисходительное безразличие ко всему военному, вдруг увлекся военной историей, стал читать заумные книги по стратегии, и постепенно стало ясно, в какой именно области предстоит молодому человеку реализовать свои незаурядные таланты.

Спустя годы выпускник одного интересного вуза Алексей Полковников, напутствуемый дружеским: ”Плох тот Полковников, который не мечтает стать Генераловым”, — впервые переступил порог отдела "Р." Первого Главного Управления КГБ. Революционные события, последовавшие вслед за этим, не внесли особых изменений в размеренную жизнь молодого аналитика. Из ПГУ КГБ он перекочевал в СВР, а оттуда, все так же незаметно, в Центр. Происходившие вокруг него события тревожили его, в основном, с профессиональной точки зрения. И потому, придя с работы в свою пустую холостяцкую квартиру, до потолка забитую книгами, он лишь снисходительно улыбался, видя кривляющихся на телеэкране политиков. ”Господи, ну что они говорят! — произносил он в эти минуты. Интересно, на кого они расчитывают!” Политики обращались к народу, и никоим образом не расчитывали на старшего лейтенанта Полковникова.

В этот вечер, когда похожий на дремлющий вулкан Владимир поехал показаться семье, а таежный медведь-шатун Войтовский отправился готовить документы и снаряжение для вояжа в ни от чего не зависимую республику Ичкерия, он, оставшись вдвоем с новой сотрудницей агентства, немедленно углубился в свои размышления о дальнейшем ходе операции.

— Что вы на меня так смотрите? — спросила Женечка, накручивая на палец мягкий каштановый локон.

— Я?! — удивился Алексей, невольно осознавая, что действительно не спускает с нее глаз. Нет, все нормально, это я о своем.

— А-а, — несколько разочарованно протянула девушка.

— Скажите, вы писать умеете? — Чуть помолчав, осведомился Полковников.

— Умею, конечно, — на лице Женечки отразилось неподдельное удивление.

— Я имею в виду, статьи там, фельетоны, всякую прочую дребедень, — пояснил он.

— Специально никогда не пробовала, — чуть стушевалась она,

представляя, что суровый аналитик немедля потребует, скажем,

аналитический обзор мировых событий.

— В школе в стенгазету писала, — честно призналась Женя.

— Пойдет, — махнул рукой Алексей. — На сегодняшний день это наиболее распространенный уровень подготовки среди журналистов. — А в чем дело?

— А, ерунда, — отмахнулся Полковников. — Я тут еще сейчас кое-что прикину, но если все сходится, то придется тебе некоторое время побыть журналистом. Недолго, — успокоил он.

— Да что сходится-то? — удивилась она.

— Концы с концами. Оно, знаешь, гора с горой не сходится — это нормально, а вот концы с концами сходиться обязаны, — Алексей посмотрел на стоящую перед ним на столе чашку остывшего кофе и пару бутербродов, лежащих на блюдечке с голубой каемочкой. — Принеси, если не трудно, горячего кофе — после некоторой задумчивости завершил он.

“Ауди-100”, числившаяся в Центре за агентством “Кордон”, упорно не желала заводиться, демонстрируя несогласие работать в условиях русской зимы.

— Куда мы едем? — спросила Женечка колдовавшего с зажиганием Алексея.

— Пока-то мы стоим, — не отрываясь от процесса, автоматически уточнил он.

Наконец, машина завелась и, фыркнув отогревшимся мотором, тронулась с места.

— Мы направляемся домой к главному редактору русского издания еженедельника “Свободный мир”, — произнес Полковников, решив, что пришел момент ответить на вопрос спутницы.

— А зачем? — недоуменно спросила она.

— Затем, что тебе неплохо было бы знать редактора газеты, специальным корреспондентом которой ты являешься вот уже второй месяц.

Лицо Женечки изобразило удивление так явственно, что Алексей не стал дожидаться вопроса:

— С сегодняшнего вечера ты числишься в штате редакции уже второй месяц. Правда, ранее твои материалы в печать не шли, но материал о расползании ядерного оружия и материалов атомного производства по территории России, а возможно и за кордон, в завтрашнем номере будет опубликован.

— Для чего? — непонимающим взглядом смерив своего собеседника, спросила Женечка.

— Ты поговорку слышала — под лежачий камень вода не течет?

— Слышала, конечно, — кивнула девушка.

— Так вот, чтобы вода под него начала течь, камень надо ворочать, — голосом, не допускающим возражений, заявил Алексей.

Женечка молча смотрела на дорогу, пытаясь осознать смысл приведенной метафоры.

— Предположим, — смилостивившись над зеленой еще сотрудницей, начал аналитик, — что есть некая условная тайна, которую некто старается во что бы то ни стало сохранить. Внезапно в средствах массовой информации, для начала, скажем, в одном “средстве”, но со скандальной репутацией, появляются материалы, намекающие на то, что твоя тайна известна кому-то еще.

— Это ты об объекте? — пуская в ход случайно подслушанное слово, спросила Женечка.

— О нем самом, — кивнул Алексей, поворачивая руль. — Каковы будут твои действия?

— Ликвидировать…

— Ну и толку-то, — усмехнулся старший лейтенант. — Ликвидировать — дело нехитрое, а как ты потом вычислишь источник информации? Как определишь, что именно и кому известно? Как узнаешь, нет ли где-нибудь этой информации в законсервированном виде? Так сказать, до востребования. Не-ет, — протянул он, — здесь принцип “Нет человека, нет проблемы” не подходит.

— Тогда, что же? — недоуменно поинтересовалась Пушистая.

— Действия, скорее всего, будут развиваться в двух направлениях, — изображая мудрую сивиллу, вещал Полковников. — Первое, — поглубже припрятать то, что ты прячешь; и второе — : выяснить что, кому и откуда известно, ну и, соответственно, что с этим делать дальше. В обоих случаях вместо исходного лежачего состояния мы имеем на выходе суетливое движение, которое само по себе является кладезем полезной информации для умелого наблюдателя.

— Понятно, — вздохнула Женечка, осознавая, что этот хрупкий, на первый взгляд, молодой человек, единственный из всей троицы, кажется, не обративший особого внимания на ее замечательную внешность, не моргнув глазом, втягивает ее в авантюру со ставками, размер которых ей даже страшно себе представить. “Впрочем, — вздохнула она, — я сама этого хотела”. Эту, вполне резонную мысль нагнала и опередила другая, вовсе неуместная: ”Ну, неужели я ему совсем не понравилась?!” Сознание того, что за весь вечер ее новый знакомый даже не пытался оказать ей сколь-нибудь заметного знака внимания, болезненно кольнуло ее самолюбие. Но, поборов досаду, Женечка поинтересовалась голосом, полным неподдельного волнения:

— Ну, а если публикация подобных материалов вызовет панику в народе, тогда что?

— Нет, не вызовет, — отмахнулся Алексей. — Во-первых, народ переполнен разнообразной информацией, как говорится, выше крыши. Перерабатывать ее он, в большинстве своем, не умеет, поэтому получается эффект переедания, то есть, одна информация накладывается на другую, затем еще и еще. В памяти остаются какие-то разрозненные обрывки невесть чего, и сколько-нибудь целостной картины не возникает. Посуди сама, с интервалом в несколько дней произошло две смерти: гибель вполне земной принцессы Дианы и смерть живой святой — матери Терезы. В первом случае информационное блюдо сдобрено специями из журналистской погони, жениха мусульманина, возможного ребенка и причастности к гибели неких секретных служб. Во втором — никакой приправы нет. Кто сегодня помнит о гибели Дианы — все. А о смерти матери Терезы? Слава Богу, если один из десяти.

— Ну, это не обязательно, — начала было Пушистая. — Диана была молодой и красивой, а мать Тереза…

— Не в этом дело, — терпеливо пояснил Полковников. — Одна информация была более сериальная, другая менее. К сожалению, а может, и к счастью, подавляющее большинство бытовых потребителей информации больше интересуются приправой, чем самим блюдом. Поэтому, чтобы получить желаемый эффект, нам необходимо разделить это самое блюдо и приправу.

— То есть? — непонимающе посмотрела на него Женечка.

— Потом узнаешь, — отмахнулся Алексей.

“Ауди” влетело в длинный тоннель, и, видимо, сам, не замечая того, аналитик начал насвистывать мотив популярной песни “Свеча на ветру”.

— Ну, а второе? — спросила девушка, вспоминая о том, что имеется две причины, по которым появление в средствах массовой информации материалов о ядерных объектах, разгуливающих по одним им ведомому маршруту не вызовет паники в народных массах.

— Второе? — переспросил старший лейтенант. — Ты знаешь, какое любимое блюдо наших журналистов?

— Утка! — догадалась Женечка, продолжив аналогию с блюдами и специями.

— Верно, — согласился Полковников. — Вот и мы испечем хорошую жирную газетную утку, так, чтобы люди с мозгами прочитав и подумав, отмахнулись, а остальные сжевали, как так и надо. Все равно, вера подобным публикациям такая: “Или дождик, или снег, или будет, или нет”. Так что, к делу. Стержневая мысль твоей версии: ты работаешь в газете уже второй месяц.

— Понятно, — кивнула Пушистая, отдавая себе приказ запоминать в точности все, что тоном, не допускающим возражений, внушал ее собеседник.

— Занимаешься проблематикой Черного моря. Такая себе экология в зеленых тонах. Две недели назад к тебе, зная, что ты корреспондент столичной газеты, подошел неизвестный тебе мужчина, предъявивший документы офицера ФСБ. Он рассказал тебе то, что ты изложила в своей статье…

— А на статью можно хоть посмотреть? — Пугаясь собственной смелости, перебила его Женечка.

— Можно, чуть попозже, — согласился Алексей. — Так вот, кроме рассказа он передал тебе дискету, якобы содержащую обширный материал по данному вопросу, и очень тебя просил, — если через три дня он за ней не вернется, передать ее в редакцию. Запомнила?

— Запомнила, — четко отрапортовалась Пушистая.

— Вот и хорошо. Детали уточним потом, а сейчас приготовься к выходу на улицу, мы приехали.

Валерий Львович Гашевский, издатель и главный редактор еженедельника “Свободный мир”, невзирая на поздний час, принял гостей с распростертыми объятиями. Это был невысокого роста холеный мужчина лет пятидесяти с изысканными движениями рук и вальяжными манерами русского барина. Стеганый халат и борзая, бродившая по комнатам с надменным видом, еще более усиливали это впечатление.

— Входите, Алексей Станиславович, входите, — простер он руки в приветственном жесте. — А вы, я так понимаю, моя новая старая сотрудница. — Он благожелательно наклонил голову. — Проходите, проходите. Алексей уже говорил мне о вас.

Кабинет главного редактора, как и подобало, был увешан фотографиями: Гашевский и Коротич, Гашевский и Евтушенко, Гашевский и Горбачев, и тому подобное.

— Простите, деточка, — в кабинет вошла миловидная супруга матерого журналиста. — Пока мужчины беседуют, вы не могли бы помочь мне с чаем?

Через десять минут, входя в комнату с подносом, Пушистая услышала негромкий голос Полковникова, доносившийся из-за приоткрытой двери:

— … не говоря уж о рекламе, которую вам сделает такой инцидент, я гарантирую вам, что благотворительный фонд компенсирует вам все убытки и разрушения, которые вызовет эта акция. Ну что, вы согласны?

— Хорошо, — отвечал Гашевский голосом пиратского капитана, узревшего на горизонте набитый золотом галеон. — Мы сделаем все так, как вы просите.

Примерно через полчаса Полковников и Женечка покинули гостеприимный кров главного редактора и вышли на заснеженную московскую улицу, освещенную желтыми фонарями.

— Ну, а теперь, сударыня, — галантно произнес Алексей, распахивая перед своей спутницей дверцу "Ауди", — позвольте пригласить вас в ресторан, отметить благополучное начало нашей операции.

— Господин штабс-капитан намеревается затеять флирт со скромной провинциальной барышней? — в тон аналитику спросила Женечка, распахивая свои огромные глазищи.

— Не собираюсь, — покачал головой Полковников. — Я его уже затеял. Выбор ресторана за вами.

Над горами, подернутыми рваным туманом, слышался рокот патрульного вертолета, возвращающегося с боевого дежурства. Хищного вида машина, на минуту зависнув над посадочной полосой, начала снижаться. Застегивая на ходу пятнистый армейский бушлат, мало гармонировавший с белесо-бурыми цветами окрестного ландшафта, полковник Данич вышел на высокое крыльцо штаба вертолетного полка, и, облокотившись о перила, стал ждать, когда перестанут вращаться длинные лопасти, и вместе с экипажем на заснеженную бетонку спрыгнет его новый помощник, капитан Рзаев.

Чуть поодаль, за полосой, темнел лысый склон ближайшей горы с нависшей над ним снеговой шапкой. Неизвестно отчего, полковнику вдруг вспомнился Афганистан, подобный же полк и подобные же горы. Он улыбнулся своим мыслям и, вновь перевел взгляд на взлетку, по которой уже спешил к штабу капитан Рзаев. Даничу нравился его новый помощник. Была в нем этакая осмысленная лихость, готовность к работе тяжелой и неблагодарной не ради наград, но ради успеха общего дела. “Джигит” — по-прежнему улыбаясь, произнес про себя полковник. — "Настоящий джигит”. Действительно, черкеска и кинжал пошли бы Шамилю Рзаеву куда больше, чем милицейская форма и бульдожистого вида АКСУ, висевший у него на плече.

— Как там наши дела? — спросил Данич, обменявшись с капитаном крепким рукопожатием.

— Да что говорить, — развел руками Шамиль, — все как мы и предполагали. Связисты нашли место подключения к телефонному кабелю…

— Хорошо замаскированное, — прервал его Данич.

— Точно.

— Да, это похоже на Артиста. Он такие штуки любит, — кивнул полковник. — Можно также предположить, что радиостанция не работала из-за установленной где-нибудь поблизости “глушилки”.

— Да у нас и так связь неважная, — пожал плечами Рзаев.

— Это верно. Но Артист на случайности не полагается. Ну, да ладно. По водиле справки навели?

— А, — махнул рукой горец, — это не справка, это так, фикция. Дело его в штабе отсутствует, как и не было. По рассказам, вроде из Калининграда, но там человек с таким именем, фамилией и отчеством не значится. Пробовали фоторобот нарисовать — такая каракатица получилась — стыдно куда-то посылать.

— Да уж, проблемы, — вздохнул Данич. — Неужели никаких дембельских фотографий? Доски почета, альбомы истории части?

— Ничего, — мотнул головой Рзаев. — Чертовщина какая-то! Хотя, дело понятное.

— По службе характеризуется положительно. Знающий, исполнительный, никаких залетов, и в то же время, как это у вас называется, — милиционер начал усиленно рыться в памяти, — куркуль.

— Это не у нас. Это у хохлов, — рассмеялся Данич. — Но смысл, понятен. Ладно, с этим, покуда, закончим, давай свою “каракатицу”, отдадим ее прапорщику Голушко, может, он как-то подправит. Хотя, видел-то он его, от силы, минут пять, если вообще видел. — Полковник достал из пачки сигарету и начал медленно крутить ее между пальцами. — Никак не могу отвыкнуть, — пояснил он. — Хорошо. С водителем мало-мальски разобрались. Надеюсь, с красной “копейкой” особых проблем нет?

— Да, как сказать? — Шамиль задумчиво поднял руку, разведя пальцы так, как будто собирался произнести тост. — С машиной проблем нет. И она, и “Урал”, числятся в угоне. Но сама картина преступления совсем странная.

— Давай, рассказывай. — За две недели до похищения боеголовок автомобиль остановили четверо неизвестных, судя по описанию, чеченцы из отряда Ризвана Санаева…

— Кого? — переспросил Данич.

— Ризвана Санаева, — повторил милиционер.

— Ну-ка, ну-ка, поподробнее.

— Да я тут особо подробно ничего рассказать не могу. Полевой командир, храбрый, авторитетный, других тут и не держат.

— А подробности?

— Я его для этого слишком плохо знаю, — замялся джигит.

— Погоди, — удивленно посмотрел на него полковник. — Ты хочешь сказать, что знаешь его лично?

— Ну, не то, чтобы знаю, — неуверенно развел руками Рзаев, — встречались.

— Ну-ка, ну-ка, орел ты мой, поведай мне о своих встречах! — от возбуждения Данич сунул в рот полувысыпавшуюся сигарету и, чиркнув зажигалкой, выругался, — А, черт!

— Да что рассказывать-то?! Года до девяностого Санаев служил в милиции. Доводилось несколько раз встречаться на “Динамовских” соревнованиях по стрельбе…

— Что, хорошо стреляет?

— Он-то? Виртуоз! В Афгане снайпером был. Вся грудь в наградах.

— Поня-атненько, — протянул Данич. — Слушай, друг, а не мог этот твой стрелок быть, скажем, в отряде Артиста?

— Да кто его знает? Я его то ли с восемьдесят девятого, то ли с девяностого года не видел. Он из милиции ушел, вроде бы пристроился в какую-то фирму, но это по слухам.

— Восемьдесят девятый — девяностый, — задумчиво повторил полковник. — Оч-чень может быть. По срокам вполне получается. — Он немного помолчал, думая о чем-то своем. Бывший милиционер… Занятное кино. Предположим, что этот самый Санаев машину угнал специально для того, что бы поставить на дороге маячок. Машина-то никакая, искать ее толком никто не будет. Недели через две, точно, забудут. Если так, то факт, что Санаев и Артист работают в одной упряжке можно считать доказанным. В таком случае, вполне вероятно, что и перегрузку с вертолета в спецвагон организовывал он же. Следовательно, боеголовки где-нибудь тут, поблизости могут быть прикопаны.

— А почему вы думаете, что это именно Санаев? — блеснул черными глазами горный орел.

— Да был такой момент, — ухмыльнулся Данич. — Начали как-то “чечи” пугать Москву ядерной бомбой. Нас, понятное дело, тогда в ружье подняли, но пугалки прекратились. Наверху тогда решили, что это был блеф, а я вот теперь думаю, может и не блеф? Может, лежат эти новогодние поросята и ждут своего часа. Послушай-ка, Шамиль, а что сейчас поделывает твой бывший коллега, ты, часом, не слыхал?

— Всякое говорят, — пожал плечами капитан. — Я слышал, что убили его. Потом встречал одного знакомого, тоже, кстати, из чеченской милиции. Тот говорил, что его брат видел Ризвана живым. Что он, мол, был ранен и лечился то ли в Германии, то ли в Швейцарии.

— Мой дядя видал, как барин едал, — пробормотал полковник. — Слушай, как бы это поточнее выяснить?

— Может быть, в ФСБ что знают? — неуверенно предположил Рзаев.

— Знают они там, как же! — фыркнул полковник, по опыту зная, что коллеги из контрразведки вряд ли бросятся делиться информацией.

Над штабным крыльцом повисла тягучая, словно зубная боль, пауза.

— Может быть, мне сходить? — негромко предложил Рзаев, поправляя ремень автомата.

— Тебе? — Данич внутренне порадовался, что бравый капитан сам высказал мысль, крутившуюся у него в голове. Предложить, а тем более приказать что-то подобное он не мог, но необходимость в подобной разведке была очевидна для них обоих. — Надеюсь, ты понимаешь, чем рискуешь? — негромко спросил полковник.

— Конечно, — кивнул тот.

— Послушай, джигит. Обдумай все еще раз. Если тебе это удастся, ты сделаешь великое дело. Не для одного меня, для всех нас. Ну, а если влетишь, максимум, что я смогу сделать, это попытаться частным образом обменять тебя на кого-нибудь из тамошних. Надеюсь, это тебе понятно?

— Понятно, товарищ полковник. Я нормально пройду, не волнуйтесь.

— Сказал тоже, не волнуйтесь. Ладно, Шамиль, действуй. Успехов тебе. К исходу завтрашнего дня жду тебя с новостями.

— Есть, к исходу завтрашнего дня, — козырнул Рзаев и зашагал в сторону вертолетов.

Глава 16

Президентский кабинет мало напоминал капитанский мостик, но адмирал Баринцев чувствовал себя сейчас, как перед решающим сражением. Карьера адмирала всецело была поставлена на кон в этом кабинетном бою. Заученно четкими движениями он вычерчивал на карте маршрут, одновременно давая необходимые пояснения:

— В данный момент в Индию, согласно заключенному контракту, движется списанный авианесущий крейсер “Москва”. Его задержка в пути, конечно, может обойтись России в довольно крупную сумму неустойки, но, в принципе, задержке в море дней на пять-семь можно найти разумное объяснение. Тем более, что буксировка подобного корабля сама по себе операция не из легких.

— Ну-у, предположим, — задумчиво произнес Сам, разглядывая кривую, вычерченную на карте адмиральской рукой. — И что это нам дает?

— Подойдя на максимально близкое расстояние к предполагаемому объекту атаки, мы планируем нанести удар…

— О каком ударе идет речь? — хмуря брови, громыхнул Президент. — Вы в своем уме?!

Баринцев едва заметно поморщился. Ему был понятен праведный гнев государственного мужа, но, как человек военный, видевший в хитрости род добродетели, он всячески сторонился ханжества. “Уж, не думал ли господин Президент, что он пошлет сводную дивизию морской пехоты пропалывать высокогорные маковые плантации? Удар всегда остается ударом, какими средствами его ни наноси”. Однако ответ его был лишен столь бурной эмоциональной окраски. Он вытащил из кармана кителя пакет с фотографиями и аккуратно разложил их перед недовольным собеседником. Фотографий было немного, и все они в разных ракурсах изображали один и тот же странного вида летательный аппарат. То есть, о том, что он летательный, можно было догадаться только потому, что ни для каких других целей он не подходил.

— Это еще что за летающая тарелка? — разглядывая снимки, медленно спросил Президент.

— Изделие “Басмач”, — пояснил адмирал. — Беспилотная авиационная система дальнего минирования. Одна из последних военных разработок советского ВПК. Своего рода аналог американских бомбардировщиков “Стеллс”, но, конечно, с рядом наших ноу-хау. Позволяет эффективно накрывать минным ковром обширные площади в глубоком тылу противника. Радиус действия до двух тысяч километров. Благодаря спутниковой навигационной системе возможно точное наведение на объект без дополнительной корректировки маршрута. Так что, — усмехнулся Баринцев, — действительно, неопознанный летающий объект.

— Хорошо, предположим, — кивнул Президент, — и чем же вы планируете снаряжать ваше изделие?

Баринцев ненароком кинул взгляд на сидящего по другую сторону стола генерала Кочубеева. Эта высказанная в неявной форме отстраненность Президента от плана операции могла означать только то, что в случае неудачи он разменяет их, не задумываясь, как пешки в большой политической игре. Пойманный адмиралом взгляд главного антитеррориста не оставлял сомнений в том, что они прекрасно понимают друг друга.

— Это своего рода ботаническое оружие, — продолжал рапортовать докладчик. — В прошлом году в Крыму на конференции прошло сообщение о выведении нового сорта мака, который, кроме того, что не содержит наркотических веществ, подавляет растущий поблизости опиумный мак. Мы были вынуждены выкупить у лаборатории, проводившей исследования, почти весь запас семян этого мака для того, чтобы снарядить находящиеся на борту систем дальнего минирования заряды. В нужный момент по сигналу, полученному со спутника, будет произведен выброс семян данного вида над плантациями, после чего система самоликвидируется. К сожалению, — развел руками адмирал, — в нашем распоряжении имелась только опытная партия “Басмачей”, всего двенадцать штук, однако, если вы распорядитесь восстановить финансирование проекта, мы можем в кратчайшие сроки повторить подобную операцию. Нельзя забывать, — напомнил он, — что мак — растение однолетнее, поэтому в следующем году плантации могут быть высеяны заново.

— Мы с вами еще вернемся к этому разговору, — произнес Президент, поворачивая голову к генералу Кочубееву, и давая, тем самым, понять Баринцеву, что обсуждение введения в серию новых систем вооружения не входит в его ближайшие планы. — Что у вас слышно, Иван Михайлович?

— Группа полковника Данича напала на след похищенных боеголовок и людей, совершивших это похищение. Сегодня я жду новостей с территории Чечни, где, вероятнее всего, в данный момент находятся похитители. В случае успеха прошу разрешения на проведение поиска.

Президент испытующе уставился на Кочубеева:

— Надеюсь, Иван Михалыч, ты понимаешь, чем это чревато, если твои ребята там, не дай Бог, провалятся?

— Если мои ребята там провалятся, — дерзко глядя на Президента, заявил Кочубеев, — то, значит, никакие другие успеха добиться не смогут.

— Ладно, — вздохнул Президент, — даю тебе добро. Рискуй. Но смотри у меня, — он угрожающе поднял кулак, — за успех ты мне головой отвечаешь!

— Есть, — прогремел генерал, прикидывая в уме, что, в случае неудачи, все головы оптом и в розницу будут стоить так дешево, что даже думать об этом не имеет смысла.

— Хорошо. Юрий Юрьевич, Иван Михайлович, — Президент устало потер пальцами виски, — я вас понял. Судить о чем-то пока преждевременно. Будем надеяться, что мы находимся на верном пути. Держите меня в курсе новостей. Благодарю вас, пока все свободны.

Оставшись один, он откинулся в кресле, закрыл глаза. Последние дни он чувствовал себя что-то не в форме. “Ерунда”, — утешал он себя. — "Недомогание, обычная простуда. Стоит собраться, и все пройдет”. Однако, несмотря на все старания, болезнь не уходила, и постоянно гложущее чувство тревоги не способствовало выздоровлению. “Как-то необходимо дать знать террористам, что их требования выполняются”, — не открывая глаз, думал он. “Черт возьми, не по телевизору же об этом докладывать! Впрочем, — он резко выпрямился в кресле, — почему же не по телевизору? Можно и по телевизору. Как, помнится, говаривали древние, — «умному достаточно”.

Пресс-секретарь Самого, вызванный на главный ковер страны для получения очередных ценных указаний, покидал кабинет в состоянии легкого недоумения. Однако на то он и был пресс-секретарем, чтобы облекать в обтекаемые формы сказанное и сделанное Самим. Зачем на этот раз Президенту понадобилось освещать в средствах массовой информации возможный скандал с опозданием к месту переплавки авианесущего крейсера “Москва”, он не понимал. И уж тем более не понимал, чего ради Сам заботился о каких-то там летающих тарелках, якобы замеченных на границе Бирмы, Лаоса и Таиланда за несколько дней до прибытия этого самого крейсера в Калькутту. Но в одном он не сомневался — внезапный интерес Президента к неопознанным летающим объектам никак не связан с пробудившейся любознательностью. Причина, несомненно, была другой. Какой — оставалось только гадать.

Сообщение, лежавшее на столе перед полковником Коновальцем не могло не радовать. То есть, с одной стороны, оно свидетельствовало о том, что моральный облик молодых советских дипломатов, в частности, сотрудника секретариата Мухановского А.Ф. продолжает неуклонно падать, толкая незадачливого МИДовца на скользкий путь измены Родине. Зато с другой стороны оно свидетельствовало, что расчеты контрразведки были верны, и коллеги из ЦРУ благополучно заглотили подброшенную им наживку. Коновалец еще раз перечитал сообщение топтунов. За сухими официальными строками в его тренированном воображении вставала трогательная, прямо-таки рождественская картинка.

Скромный российский дипломат, очевидно отказывая себе во всем, имел привычку посещать казино “Метелица” на Новом Арбате. Очевидно, нужда так изглодала его душу, что, давясь обедом за сто двадцать условных единиц и запивая его коктейлями, по пятнадцать условных единиц каждый, он стоически надеялся на нежданную улыбку Фортуны. Однако та оказалась дамой крайне неулыбчивой, и раз от раза несчастный Альберт Федорович покидал казино, унося в кармане только неистребимую веру в чудо. Но разве может быть не вознаграждена такая преданность? Нет, друзья мои, конечно же, нет! Санта Клаус явился проигравшемуся вдрызг дипломату, не дожидаясь Рождества. Явился он в образе мелкого сотрудника посольства Северо-Американских Штатов, но какая разница, Север всегда остается Севером. Сумма, предложенная Санта Клаусом, вряд ли могла влезть в детский носок. И все это за сущую безделицу — признание в искренней любви к стране, вскормившей тех самых людей, чьи портреты красуются на предложенных долларах. Стоит ли говорить, что признание было получено безотлагательно. Вслед за ним в руки энергичного американца перекочевала копия доклада, подготовленного МИДом для Президента.

Коновалец блаженно улыбнулся и повел плечами, как в цыганочке. Доклад, полученный американскими коллегами, составлял предмет его несомненной гордости. Вместе с майором Жичигиным, он корпел над ним три вечера, придавая дезинформации гладкость и правдоподобность. Доклад касался возможности дальнейшего развития дипломатических отношений со странами Причерноморско-Прикаспийского региона, а также перспектив сближения России с этими нефтяными державами и возможности создания Евразийского Блока в противовес расширяющемуся Блоку Североатлантическому. Очередная пачка "дезы" была готова к использованию и ждала только часа для запуска в дело. А в том, что подкормка понадобится, Коновалец не сомневался ни на секунду. Получив подобные известия, по ту сторону Атлантики не могли не поперхнуться и не потребовать от московской резидентуры деталей и подробностей предполагаемых неприятностей. Понятное дело, подобная активность обойдется Ленгли в кругленькую сумму. Но, имея шестьдесят четыре миллиарда годового бюджета, отчего не позволить себе подобный кураж. Одно плохо, деньги за эти блестящие шедевры дипломатической беллетристики шли не в его карман, и даже не в бюджет департамента контрразведки, а в руки ничего не подозревающего Мухановского.

“Ничего, — Геннадий Валерьянович сощурил глаза, отчего его лицо приобрело необычайно хищное выражение, — недолго тебе, голубь, веселиться. Новый год встречать тебе в следственном изоляторе". Мысль о том, что заокеанские коллеги беззаботно съедят предложенную “дезу” не посещала голову полковника Коновальца. Для этого он слишком долго работал в структуре, где доверчивость считалась едва ли не основным пороком. Золотое правило разведки: ”Факт сам по себе еще ничего не означает”, он помнил, как “Отче наш”. Можно было предполагать что, получив тревожные известия из Москвы, американцы кинутся проверять и перепроверять упомянутые в докладе факты со скрупулезной тщательностью. Большинство фактажа им, скорее всего, проверить удастся. Это заранее закладывалось в плоть доклада. Следовательно, совпадение результатов проверки с материалами доклада будет весьма велико. Заключительный же штрих мастера будет сделан чуть позже, недели, эдак, через две, когда во время очередного контакта сладкую парочку прихватит за задницу группа искусствоведов в штатском. Понятное дело, следить они будут за американцем и на чистого дотоле Мухановского выйдут случайно, но сам по себе арест по обвинению в шпионаже потомственного сотрудника МИДа не только наделает много шума в обществе, но и придаст дезинформации видимость правдоподобия. А для хорошего “шпиля” это уже немало.

В дверь постучали:

— Разрешите, Геннадий Валерьянович!

Коновалец оторвался от своих размышлений. Его губы тронула едва заметная улыбка. Человек, просивший у него аудиенции, был великим артистом, и если бы при этом он не был столь же великолепным контрразведчиком, можно было бы смело говорить, что он зарывает талант в землю. Вошедший звался Степан Назарович Повитухин. Он одинаково убедительно смотрелся и в образе работяги, возвращающегося с ночной смены, и в роли высокопоставленного чиновника, а доведись ему предстать английским лордом, и здесь бы он был естествен и убедителен. Вернувшись с Северного Кавказа, майор Повитухин продолжил поиски с неизменной тщательностью и железной хваткой.

— Я проверил круг людей, имевших доступ к информации о демонтаже ракет на Северном Кавказе.

— Ну-ну, и что?

— Мне удалось отыскать человека, непосредственно отсылавшего пакеты с фотографиями подполковника Дунаева на все точки маршрута следования группы.

— Вот даже как?! — полковник потер руки. — Это хорошо, это, можно сказать, отлично. И что он?

— Он утверждает, что пакеты, запечатанные надлежащим образом, ему лично в руки, под роспись, вручал генерал-майор Лаврентьев Павел Семенович за две недели до начала операции. На каждом пакете было наименование воинской части, в которую он отсылался фельдъегерской почтой, имя командира, которому надлежало вскрыть пакет, и пометка о том, что его следует вскрыть сразу после объявления начала операции и уничтожить немедленно после окончания. Текст, надписывающийся на подобных пакетах, не менялся, пожалуй, со времени введения фельдъегерской почты.

— Понятно, — кивнул Коновалец. — А что у нас с Лаврентьевым?

— А вот с Лаврентьевым у нас как раз хреново, — махнул рукой майор. — К моменту проведения данной операции ему уже было шестьдесят два года, и, буквально спустя неделю после ее проведения, он был выведен за штат.

— Вот оно что! — Коновалец сурово сжал губы, обдумывая. — Ты предполагаешь, это он?

— Утверждать не могу, — пожал плечами Повитухин. — Но, исходя из того, что, как сообщают коллеги из Кизляра, фотографии, прибывшие на объекты, отличались одна от другой, а время, маршрут следования и все прочие детали группе Артиста были досконально известны заранее, есть основания для серьезных подозрений в адрес генерала Лаврентьева.

Некоторое время Коновалец сидел молча, взвешивая все “за” и “против”.

— Да, пожалуй, ты прав. А где сейчас этот самый генерал, ты уже интересовался? — спросил он, сцепив перед собой пальцы в замок.

— Интересовался, — кивнул майор. — Ничего хорошего. Родом Лаврентьев из Ржева и, по слухам, после отставки собирался возвращаться туда. Сослуживцы говорят, что у него там оставалась дочь с мужем.

— Ну-ну!

— Но в военкомате Ржева, ни о каком отставном генерале ничего не знают, и в пенсионных списках Павел Семенович Лаврентьев не значится.

— Понятно! — Коновалец наклонил лобастую голову и исподлобья посмотрел на своего собеседника. — А дочь? — скороговоркой произнес он.

— Дочь действительно имелась. Скобарь Валентина Павловна, урожденная Лаврентьева. Я связался с Ржевским УВД, утром они мне перезванивали. Получается следующая картинка: в августе девяносто четвертого года, то есть, почти за четыре месяца до акции, они с мужем спешно продали трехкомнатную квартиру в Ржеве, и купили другую, по словам соседей, где-то на берегу Черного моря.

— Может быть, может быть, — выдохнул Коновалец. — Где точно, неизвестно?

— Соседи точно не помнят. Но что-то вроде Сухуми или Батуми.

— Ну, Сухуми — это вряд ли, — задумчиво произнес полковник, — там постреливают, а вот в Батуми, вроде бы спокойно. Квартиры там, по сравнению с Россией, стоят копейки, но, что самое привлекательное, если мы берем за основу версию о предательстве генерала Лаврентьева, в этом месте практически прозрачная граница с Турцией. Так что, свалить оттуда за рубеж пара пустяков. Давай-ка, дорогой мой Степан Назарович, проверь, не вылетал ли наш генерал из Москвы в Батуми где-нибудь в ближайшие дни после отставки.

— Вы думаете, он вылетел из Москвы? — Повитухин недоверчиво посмотрел на начальника.

— Оч-чень не уверен. Шансы примерно пятьдесят на пятьдесят. Сколько-нибудь опытный разведчик так бы ни за что не поступил. Поколесил бы, запутывая след, и улетел бы, скажем, из Киева или же ушел из Одессы морем. Но Лаврентьев не разведчик. Операция готовилась долго, генерал — человек пожилой, и нервы у него, вероятно, не железные. Поэтому, вполне возможно, что как только он получил возможность бежать, он воспользовался ею, не особо заботясь о правилах конспирации. Если это действительно так, то подобный штрих многое дает к психологическому портрету Лаврентьева. Во всяком случае, версию отработать надо. Ну и, конечно же, затребуй из архива личное дело подозреваемого, глядишь, еще что интересное всплывет.

Повитухин кивнул: — Слушаюсь, товарищ полковник. Разрешите идти?

— Давай, Степан Назарович, — Коновалец протянул руку. — Работаем.

В Москве было холодно. Но для зимнего времени это в порядке вещей, ибо Москва находится на широте Доусон-Крик, и воспетые Джеком Лондоном суровые полярные герои вполне могли устраивать излюбленные состязания собачьих упряжек ну, скажем, на Рублевском шоссе. Но москвичи предпочитали заполнять дороги многолошадными железными упряжками. Одной из них в этот момент правил старший лейтенант Полковников. В салоне автомобиля работал приемник, оповещавший москвичей, сроднившихся со своими средствами передвижения, о том, что происходит в мире, по ту сторону тонированных или прозрачных стекол их машин.

“Как сообщает еженедельник “Свободный мир”, — вещал из колонок приятный мужской голос, — вероятность того, что ядерное оружие Советского Союза расползается по планете, весьма велика. Как стало известно собственному корреспонденту еженедельника Евгении Севериновой из информированного источника, только за последние несколько лет зарегистрировано семнадцать случаев попыток хищения ядерного оружия с воинских складов…”

Полковников усмехнулся. Цифру “семнадцать” для статьи он взял с потолка, помня, что доверие к неокругленным цифрам значительно выше, чем к их круглым собратьям.

“Однако, как утверждает тот же источник, самое сенсационное дело все еще находится в производстве, и результаты его пока не могут быть опубликованы…”

“Пока не совсем понятно, — продолжал приятный мужской голос, — о чем, конкретно, идет речь. Возможно, это сообщение прольет свет на те самые пропавшие ядерные чемоданчики, о которых уже раньше говорили бывший Секретарь Совета Безопасности генерал Лебедь и академик Яблоков. Возможно, речь идет об опасном оружии, находящемся в руках безответственных, или преследующих антигуманные цели, лиц или организаций. Как утверждает собственный корреспондент «Свободного мира», редакция распологает более полной и документально подтвержденной информацией на эту тему. В нужный момент она будет передана в администрацию Президента”.

Надо было свершиться чуду, чтобы эта страшная история не сработала. О том, чтобы этого чуда не произошло, старший лейтенант Полковников позаботился заблаговременно. Не успела еще высохнуть типографская краска на первых оттисках, как страшилка перекочевала в сеть “Интернет”, оттуда — в дневные выпуски разнообразных газет калибром поменьше, и еще Бог весть, куда. Газетная утка выросла жирная и наваристая.

Скандал должен был громыхнуть завтра рано утром, когда выяснится, что помещение редакции еженедельника “Свободный мир” раскурочено до последнего гвоздя, и драгоценная дискета, никогда, впрочем, в природе не существовавшая, пропала бесследно. Нельзя сказать, что начальство ушедшего на дно “Центра Усовершенствования” бурными аплодисментами приветствовало затею молодого старшего лейтенанта. Однако, выслушав аргументацию аналитика, руководивший работой организации полковник Талалай, скрепя сердце, дал разрешение на планируемый акт вандализма. Слово было сказано, согласие получено. Дело оставалось за малым — за благополучным окончанием этого безнадежного начинания. Это был любимый тост Ривейраса. Алексей Полковников, гнавший сейчас служебную “Ауди” в сторону Страстного бульвара, всячески к нему присоединялся. Первый шаг был сделан. Теперь оставалось главное — подготовиться и, что еще важнее, подготовить Женечку к неизбежной пресс-конференции Центра общественных связей ФСБ, которой предстоит состояться завтра.

Глава 17

Перелет на Северный Кавказ был позади. Старший лейтенант в пятнистом бушлате с серым смушковым воротником неторопливо и деловито проверял документы прилетевших, в основном, военных, поскольку вот уже три года гражданские рейсы на этот аэродром были редкостью. Он привычно ощупал фактуру бумаги, оценил оттиск печати и отметил наличие секреток. Правда, хозяин этого удостоверения, двухметровый бородач, судя по документам, капитан ФСБ, не слишком напоминал образчик российского офицера. Но за свою службу старший лейтенант повидал много, а потому отвык удивляться. “Значит так нужно”, — подумал он и возвратил следующее удостоверение спутнику капитана.

— На ту сторону собираетесь?

— До станицы Гупаловской как добраться? — Немного помолчав, спросил чернобородый капитан, игнорируя вопрос офицера аэродромной охраны.

— Вечером в ту сторону автобус будет, — охотно ответил лейтенант. — А нет — идите на трассу, тормозите любой военный грузовик. До развилки он вас довезет, а там уж, не обессудьте, километра четыре пехом в гору. Если повезет, может, конечно, кто подберет. Но вообще-то, машины туда редко ездят, место глухое.

Поблагодарив старшего лейтенанта, офицеры подхватили свои вещи, и бодро зашагали к трассе. В отличие от московских шоссе, забитых иномарками, дорога, тянувшаяся мимо аэродрома, по количеству старых советских автомобилей вполне напоминала путь в “светлое будущее” застойных времен. Картину меняла лишь хищная зеленовато-бурая туша БМП с повернутым в сторону трассы пушечным стволом, притаившаяся в распадке ближайших холмов.

Ждать пришлось недолго, и тупорылый ГАЗ-66 затормозил возле голосующих офицеров.

— Куда вам? — поинтересовался водила в зеленом армейском ватнике без погон.

— До развилки на Гупаловскую подвезешь?

— До развилки? — водитель почесал лохматую голову. — Можно и до развилки. Залазьте!

Войтовский забрался в кабину, а Ривейрас полез в кузов, забитый мешками с картошкой. Устроившись с относительным комфортом, он заложил руки за голову и, чтобы не думать о гуляющем в кузове холодном ветре, о предстоящей операции, о проклятых боеголовках, постарался сосредоточиться на чем-нибудь милом и приятном. Он вспоминал жену, всхлипывающую на кухне, когда он, заскочив домой буквально на несколько часов перед вылетом, вдруг, ни с того, ни с сего ринулся искать дембельский альбом, и, аккуратно вырезав из него одну из фотографий, сунул ее в нагрудный карман куртки. Сын пошел в этом году в первый класс, и теперь, по секрету от матери, копил оставшиеся от завтраков деньги, чтобы купить папе ко дню рождения бронежилет, такой же, как в кино… Владимир зябко поежился. Как ни крути, теплее от этих мыслей не становилось.

— Вам куда от развилки? — спросил в это время его напарника водитель грузовика.

— В станицу, — коротко ответил Войтовский.

— Да-а, — протянул водитель. — Тогда, считай, вам повезло. Я как раз туда еду. — Он замолчал и, повременив немного, спросил: — Закурить, часом не найдется?

— Найдется. — Капитан вытащил из кармана пачку “Родопи”. — Угощайся.

Шофер кивнул и вытащил из пачки пару сигарет.

— Не возражаешь?

— Бери, не стесняйся.

— А в станицу к кому? — затягиваясь табачным дымом, произнес парень.

— Мне б из Пластунов кого найти, — неопределенно ответил Войтовский.

— Эка, сказанул! — Усмехнулся водила. — Это тебе и ехать никуда не надо. Вот он, я, Никита Пластун. Прошу, как говорится, любить и жаловать.

— Пластун? — переспросил его пассажир.

— Так точно. Да ты, капитан, не журись. У нас в станице, кто не Гупаловы и не Юхименки, то, почитай, все Пластуны.

— А Валерий Пластун у вас там есть? — печально вздохнул Михаил, понимая, что если не назвать имени, ему, пожалуй, придется иметь дело с доброй сотней разновозрастных Пластунов.

— Валерий, — на минуту задумался его собеседник, — есть. Аж три. Тебе какой нужен?

— Ну-у, эдак с меня ростом, — пояснил Войтовский.

— А-а, Валерка! — догадался Никита Пластун. — Он мне по отцу четырехъюродный брат, а по матери — двоюродный дядя, — продемонстрировав глубокие познания в области переплетения генеалогических лиан, он с простодушной хитрецой уставился на офицера. — Да только он здесь сейчас не живет.

— Не живет? — озадаченно посмотрев на него, переспросил Войтовский.

— Не-а! — покачал головой водила. — Почитай, года два в станице не объявлялся. Так что, ежели чего надо, ступайте к Колюхе, младшаку его, может, он чем поможет.

— А Колюху этого где искать? — Со скрытой недоверчивостью осведомился Войтовский.

— А чего его искать? — пожал плечами Никита. — Он в заповеднике лесником служит. Так что, коли соль и спички у него еще не кончились, там, в горах, в лесу и сидит.

— Послушай, Никита, — обратился к нему капитан, — я так понимаю, ты человек вольный, не мог бы ты нас до Валеркиного младшака довезти?

— А чего ж? — хмыкнул Пластун. — Коли на лыжах ходить умеете, можно и сводить. Картоху мне разгрузить поможете, так и до вечера там будем.

— Согласен, — кивнул Войтовский.

— Ну, тогда по рукам.

Никита не обманул. Когда начало темнеть, лыжники увидели перед собою бревенчатую избу-пятистенок, темнеющую впереди на лесной опушке.

— Света нет, — тихо, но так, чтобы слышал идущий рядом Войтовский, проговорил проводник. — Да и Шахрай не лает. На дальний балаган, что ли, пошли, — задумчиво предположил он.

— Может и пошли, — откликнулся Войтовский. — Вон лыжня идет, — он ткнул палкой в сторону леса.

— И верно, — кивнул Никита. — С утра снег был, а лыжня видна. Значит, недавно пошел, — добавил он. — Знаете что, заходите-ка, покуда, в дом, топите печь, дрова и спички там есть. А я пойду по лыжне, авось догоню. А то, ежели уйдет на дальний балаган, ищи его потом, неделю может носа не казать.

— Может, все же, подождем вместе? — Облокотившись на воткнутые в снег палки, предложил Ривейрас.

— Никита дело говорит, — прервал его Войтовский. — Пошли в дом, время дорого.

Через пятнадцать минут в русской печи уже потрескивали дрова, охваченные жарким пламенем, и Ривейрас, прислонясь спиною к нагревающейся печной туше, ждал, когда закипит вода в изрядно закопченном котелке. В дверях появился Войтовский с новой охапкой дров.

— Да, — произнес он, смерив, пустую комнату скептическим взглядом. — Ну что, Валера еще не появлялся?

— А что, должен был? — Брови Ривейраса удивленно поднялись.

— А как же! — Изумился Михаил. — Сам посуди: командир сказал, что он в станице, значит, так оно и есть. Он абы чего говорить не станет. Теперь, дальше. Когда мы у Никиты во дворе мешки таскали, помнишь, соседский мальчонка забегал?

— Было дело, — согласился Владимир.

— Так вот, Никита ему на ухо что-то нашептал, мальчонку как ветром сдуло.

— Да мало ли чего, — пожал плечами Ривейрас. — У этого Никиты, поди, сотня дел без нас.

— Может, и так, — согласился капитан. — А может, и нет. Пока мы мешки таскали, пока отдыхали, чай пили, пока лыжи нам разыскивали, часа полтора прошло. Вполне хватит времени, чтобы дойти куда надо, а может, и вернуться. Особенно, если идти, точно зная куда, а не крутиться по закоулкам, как мы.

— А мы сильно крутились? — Удивился Владимир.

— Э, Володенька, — протянул его напарник, — пора тебе на отдых. Совсем ты, видно, притомился. Мы семь раз направление меняли. Опять же, лыжня, — ни с того, ни с сего заметил Войтовский.

— Что, лыжня? — Стряхивая невольную дремоту, спросил угревшийся у печки Ривейрас.

— Лыжня характерная, — повышая голос так, чтобы его мог слышать некто, не присутствующий в комнате, ухмыляясь, начал капитан. — Проложена недавно, не более часа назад. След четкий, края не обвалились. Снежный отвал в сторону дома, а не от него, как должно быть, в случае, если бы “младшак” ушел на дальний балаган. И, что характерно, полное отсутствие собачьих следов. Так что, когда здесь был лесник со своей собакой, одному Богу известно, но сегодня его тут точно не было, собачья конура наполовину снегом засыпана. Нас с тобой приволокли в своеобразный отстойник: понравимся, будет встреча, нет, можем ждать здесь до посинения. Я прав? — Куда-то в пространство крикнул он.

Раздался негромкий скрип, какой обычно бывает у ворота старого деревенского колодца, и часть стены, примыкавшая к печке, отошла в сторону. В проеме показалась глумливо ухмыляющаяся физиономия майора Валерия Пластуна.

— Нет, ну так не интересно, — обижено произнес он. — Следопыт чертов, всю игру поломал. — Пригнувшись, чтобы не зацепить головой балку, перекрывавшую вход в потай, Валерий, делано кряхтя, вылез в избу и довольно расправил свои широченные плечи. — Ну, привет, Михайло. Какими судьбами?

— А какими судьбами мы вообще движемся по миру, — хмыкнул Войтовский.

— Понятно, — кивнул Пластун, — значит, по делу. — Он перевел взгляд на стоявшего возле печи Владимира. — Это тоже из наших?

— Угу, — кивнул Михаил. — Последнее пополнение. Знакомься — старший лейтенант Владимир Ривейрас. — За этими словами последовало крепкое рукопожатие и долгое, неспешное чаепитие под неторопливую беседу.

— Вот оно, значит, как, — хмуро кивнул Пластун, дослушав до конца повествование Войтовского о возможной ядерной угрозе и цели их приезда, вытекающей из этой самой угрозы. — Вот оно, значит, как, — медленно повторил он, отхлебывая темный, пахнущий хвоей отвар из эмалированной кружки с ручкой, обмотанной для удобства капроновым шнуром. — Цели ясны, задачи определены. Обеспечить вас снарягой — это раз, сопроводить на ту сторону — это два, помочь в проведении операции — три, и обратно, в Москву — четыре. Я ничего не перепутал?

— Все верно. — Кивнул Войтовский.

— Ну, вот и славно, — широко улыбнулся Пластун. — Значит, сейчас на печку спать, а с утра приступаем к работе.

Тихий хлопок едва ли был слышен в салоне несущейся по трассе “Волги”. А в следующую секунду его сменил звук лопнувшей шины и судорожный визг тормозов. Белая “Волга” остановилась у обочины дороги, поскольку езда на трех колесах не соответствует статусу уважаемого человека, да и просто вредна для здоровья, особенно в горах.

Вчера вечером майор Пластун, ознакомившись с поставленной перед его коллегами задачей, задумчиво почесал голову, и после некоторой паузы изрек:

— Ну, в Грозный, понятное дело, соваться не стоит, нас там никак не ждали, а сдуру можно и член сломать. Воспользуемся-ка лучше “цыганской почтой”.

— Чем? — спросил Войтовский.

— Есть у меня на примете один забавный крендель, — начал Валера. — Не знаю уж, кто он такой, и какую должность занимает в Ичкерии, но, судя по тому, что ездит на “Волге”, не самую маленькую. Так вот, этот самый орел регулярно, как намаз, два раза в неделю ездит в сопровождении одного только водителя в сторону границы, а там, в лесочке, некто в штатском, но, судя по повадкам, в чинах, передает ему кейс, после чего высокие договаривающиеся стороны, еще минут пять поговорив, расстаются, довольные друг другом.

— А ты-то об этом откуда знаешь? — спросил Михаил, греясь у печи.

— Да так, ходил побаловаться с ружьишком, вот и приметил.

— Ладно, согласен. Познакомимся завтра с твоей дичью, а заодно и посмотрим, что за чемоданы она в клювике носит.

Водительская дверца у “Волги” медленно приоткрылась, и из-за нее так же медленно вылез молодой парень в пятнистой куртке с нашивкой на груди “US Army”. Правда, на среднестатистического воина армии США он был похож так же мало, как негр на якута. Но наличие куртки с плеча какого-нибудь штатовского Рембо, очевидно, придавало ему сил и уверенности в себе. В руках у самозванного НАТОвца был АКСУ, которым он поводил из стороны в сторону в поисках подходящего объекта для открытия огня. Однако, все было тихо. Впереди, за чудом сохранившейся оградой из сложенных в рядок фундаментных блоков, красовались развалины блокпоста. По обе стороны дороги темнел заснеженный лес, отгороженный от трассы заваленным сугробами кюветом. Ничто не нарушало тишины. Уже начинало темнеть, а значит, следовало поторопиться, ибо ночная езда по чеченским дорогам безопасна только для того, кто уже умер. Прикинув это, шофер забросил автомат за спину и, ругаясь под нос, полез в багажник за запаской. У водителя не было глаз на затылке, иначе бы он мог наблюдать презанятную картину, способную привести в радостный трепет любого охотника за йети.

Существо, появившееся за спиной у водителя из ближайшего сугроба, действительно изрядно смахивало на снежного человека окраской и габаритами. Однако густо обмотанный белой лентой автомат АК-104 не оставлял сомнений в причастности существа к передовой цивилизации. Крышка багажника резко опустилась и поднялась вновь. Шофер посмотрел на неведомое существо закатывающимися глазами и начал сползать наземь. Но падению не дано было осуществиться. Тело водителя с руками в наручниках и заклеенным ртом перекочевало в багажник на то место, где только что лежала запаска.

— Радуйся, что твой хозяин не на “Запорожце” рассекает, — тихо напутствовал жертву майор Пластун, захлопывая крышку багажника. — Тут места поболе.

У дверцы, за которой находился “уважаемый человек”, в это время происходило следующее. Всполошенный неожиданным нападением, пассажир поднял, было, руку для того, чтобы блокировать дверь, но натолкнулся взглядом на темное отверстие калибра 7, 62, нацеленное ему в лоб, и смекнул, что лучше попусту не размахивать руками. Существо в белом, ростом несколько пониже того, что запирало багажник, сделало знак выйти из машины, и любитель прогулок в сторону границы, не спешивший, видимо, в объятия прелестных гурий мусульманского рая, счел более разумным повиноваться. Он медленно вылез из машины и, чтобы не вызывать осложнений, положил руки на затылок.

— Вы направлялись в Грозный? — не убирая автомата от груди чеченца, спросил неизвестный.

— Да, — кивнул “кавказский пленник”.

— Если вы нам поможете, мы позволим вам продолжить путь и не причиним вреда.

“Уважаемый человек” с подозрением посмотрел на собеседника. Лица его видно не было, только очень темные глаза в прорезях белой вязаной маски под капюшоном маскхалата.

— Что я должен сделать?

— Найти Валехана Аскерова.

— Валехана? — удивился чеченец. — Зачем вам Валехан?

Судя по всему, Ривейрас не ошибся, узнав в бородаче на трибуне рядом с Асланом Масхадовым своего бывшего начштаба батальона. Во всяком случае, его имя не нуждалось в дополнительных пояснениях.

— Мужик, — негромко, но очень внятно произнес Ривейрас, — не искушай судьбу. Твое дело доехать до Валехана Аскерова и сказать, что его здесь ждут.

— Послушай, что я ему скажу? — попробовал возмутиться чеченец. — Меня кто-то остановил на дороге и велел тебя найти?

— На, вот, передай ему. — Владимир снял белую перчатку, подбитую бараньим мехом и, оставшись в тонкой, нитяной, полез под маскхалат. Пленник покосился, было, на автомат, и Ривейрас, перехвативший этот взгляд, покачал головой: — Не стоит!

Переводя взгляд налево, где высилась фигура майора Пластуна, потом направо, где, за поваленными фундаментными блоками, виднелся Войтовский с “винторезом” в руках, пассажир «Волги» вынужден был согласиться с вескими аргументами. Владимир протянул ему фотографию. На ней был запечатлен он сам в застиранной десантной тельняшке, увитый пулеметной лентой, наподобие революционного матроса, с пулеметом Калашникова в руках. Рядом с ним стоял молодой статный офицер с капитанскими звездочками на погонах. ”Володе на долгую память о Карере”, — гласила надпись на фотографии. Чеченец постарался рассмотреть снимок получше, кивнул:

— Я передам.

Молчавший дотоле майор Пластун открыл дверцу и, просунув в салон свою широченную руку, схватил стоявший на заднем сиденье кейс. “Уважаемый человек” попробовал, было, возмутиться подобному произволу, но Валера хлопнул его по плечу, от чего тот просел в снег:

— Да ты не журись, голуба. Завтра поутру приезжай сюда, на блокпосту найдешь свой портфель в целости и сохранности. А в нем, кстати, и записку для Аскерова, где нас найти. Да, вот еще, — майор перешел с благодушного тона на жестко-серьезный, — если ты думаешь без Валехана сюда приехать, или орлов своих притащить — лучше сразу забудь об этом. Мы не армия, мы с вами вожжаться не будем. Положим всех к японской матери. Уяснил?

Пленник молча кивнул.

— Тогда — на, держи, — Пластун протянул ему ключ от наручников, — распакуешь своего нукера. Только, вот что я тебе скажу: Ему сегодня лучше за руль не садиться, так что, меняй колесо и сам крути баранку. Майор Пластун изъял боевые пружины из обоих обнаруженных у “чечей” автоматов, и, пожелав “уважаемому человеку” счастливо оставаться, троица растаяла в сгущающейся ночи.

Дальний балаган, где расположилась на ночь группа сотрудников “Центра усовершенствования”, располагался так близко к границе с Ичкерией, что тень от этой избушки могла бы падать на чужую территорию. Впрочем, слова “граница” и “чужая территория” были лишены всякого смысла для сотрудников “Центра”. Для Валерия же Пластуна, чьи предки уже лет двести доказывали свое право на владение всей землей в округе, куда могли достать их меткие пули и острые кинжалы, соседский суверенитет и вовсе был понятием отвлеченным. Расположившись за столом из тесаного бруса, напевая под нос: ”Злой чечен ползет на берег, точит свой кинжал”, он при помощи добытого где-то гвоздя разбирался с замком на кейсе.

— Как ты думаешь, — спросил его Войтовский, наводивший выставочный лоск на отлично поработавший сегодня "Винторез". — Притащит он завтра Аскерова, или нет?

— Надеюсь, да, — пожал плечами Пластун. — Пока что все говорит в пользу этого. Но, как сказал один умный человек: ”Ни один военный план не выдерживает прямого столкновения с неприятелем”. Так что, на всякий случай, продумывайте запасные варианты. — Он замолчал и вновь принялся ковыряться гвоздиком в секретном замке. — Поназапирали, блин, — бормотал он, — замков понавесили.

— М-да, интересно, что этот крендель возит? — спросил Михаил, вскидывая винтовку и рассматривая на огонь, горящий в печи, канал ствола. По всей видимости, увиденное удовлетворило его.

— А вот сейчас и узнаем, — обнадежил Пластун, налегая на гвоздик. — “Телибаш уже на пике, а казак без головы”. — Замок клацнул, освобождая пружинку “дипломата”. — Ну вот, и вся любовь, — Выдохнул майор, открывая кейс. — Что тут у нас хорошего?

Хорошего в чемодане было не много. Пистолет “гюрза” и пара обойм к нему. Кроме этих изделий ЦНИИ ТОЧМАШ, внутри кейса находилась прозрачная пластиковая папка с несколькими плотными листками.

— Не густо, — усмехнулся Пластун. — То есть, пушка, конечно, славная, а это что такое?

Войтовский протянул руку к папке:

— А ну-ка, дай, посмотрю. Вряд ли “уважаемый человек” будет мотаться дважды в неделю к границе и обратно только из любви к автопрогулкам. — Он углубился в чтение. — Угу… Вот оно как. Значит из Кипра в Израиль, в банк “Дисконт”, оттуда проплаты в Манагуа и Сингапур, а это, я так понимаю, конечная точка: Швейцарский депозитный банк в Цюрихе. Знаешь, что я скажу, друг мой Валера. Мне отчего-то кажется, что это маршрут следования отмываемых денег. Причем, судя по тому, что отправная точка — Центробанк России, это те самые деньги, которые выделяются, якобы, на восстановление Чечни и которые, как мы видим, успешно делятся между заинтересованными сторонами. Какая тут, на фиг, война! Русский с чеченцем братья навек, — зло осклабился он. — Бумажки, конечно, цены не малой. Тут, понятное дело, далеко не все. Судя по тому, что мужик к границе ездит дважды в неделю, деньги за кордон ходят партиями. Но, думаю, на зарплату какому-нибудь Забайкальскому военному округу в этом “дипломате” денег хватит. Бери, — не хочу: Цифры, коды — все, что нужно. Жаль, пока до Москвы добираться будем, все поменять успеют!

— Да, — протянул Пластун, подперев голову соразмерным с ней кулаком. — Это точно. Но мы, пожалуй, и ехать никуда не будем. Давай-ка сюда бумажки. Сейчас скинем их на компьютер Славке Бирюкову, он сам с ними разберется.

— Какой компьютер? — уставился на него Войтовский. О чем ты говоришь?

— В кустах случайно оказался рояль, — захохотал Пластун и, подойдя к древнему шкафу, возможно, помнившему генерала Ермолова, вытащил оттуда импозантный дипломат из крокодиловой кожи. — Чудо враждебной техники. В воде не горит, в огне не тонет. Выход — прямо на наш спутник. Славка нам его в загранкомандировку давал. Но я, понятное дело, его обратно с собой прихватил — не пропадать же добру. Так что, не сомневайся! Сейчас мы все Славке перекатаем, и к тому моменту, когда наш трофейный орел примчится за своим чемоданом, цена этим бумажкам будет рубль за тонну в базарный день.

— Ты думаешь, он за ними приедет? — с некоторым сомнением в голосе спросил Войтовский.

— А как же! Обязательно приедет. Мы для него кто? Диверсанты, белые ниндзя, солдаты удачи. Ну, к Аскерову у нас дело, тоже ясно. Я так понял, до резкого взрыва национального самосознания этот Аскеров тоже не мандаринами на рынке торговал. Дальше. Как ты верно заметил, компьютеров в такой глуши быть не может. Тем более, завязанных на сеть. Тем более, на частный спутник — шпион. — Он немного помолчал. — Так что, беспокоиться нам нечего. Ну, открыли, ну, посмотрели, ну, сперли пистолет, собаки неверные… Но документы-то на месте.

— Грохнут мужика, — куда-то в пространство произнес Войтовский.

— Скорее всего, грохнут, — кивнул Пластун. — Но ни ты, ни я ему в телохранители не нанимались. Это его личные проблемы.

— Ладно, — вздохнул Михаил, — заводи свою технику. Я пойду, сменю Володю на посту.

Валехан Аскеров прекрасно помнил этот бой. Отходить было некуда. Если бы не меткие пулеметные очереди младшего сержанта Ривейраса, заставившие “духов” залечь за камнями на изрядном расстоянии от огневой точки, ни ему, раненому в обе ноги начальнику штаба батальона, ни истекавшему кровью связисту не дожить бы до следующего утра. “Аллах велик, — думал тогда Аскеров, — он не допустит”. Аллах, действительно, был велик, и действительно, не допустил, послав на подмогу захлебнувшимся в атаке спецназовцам пару вертушек МИ-24. С той поры прошло более десяти лет, но этот день Аскеров не забыл. Поэтому, когда замминистра финансов, бледный от злости и кипящий желанием отомстить гяурам, привез ему памятную фотографию, вопрос, ехать на встречу, или нет, перед ним не стоял.

— Валехан, пошли туда своих людей, — рычал замминистра. — Пусть сдерут с них шкуру!

— Послушай, Равшан, — Аскеров положил тяжелую руку на плечо собеседника, — сколько, ты говоришь, их было? Трое? Ну, это те, которых ты видел. Их, может быть, значительно больше. Говоришь, один из них пообещал, если там появятся наши люди, всех их положить?

— Обещал, — кивнул замминистра.

— Так вот, слушай. Кто с ним был, я не знаю, — он щелкнул в пальцем по изображению Ривейраса на фотографии. — Но одно могу сказать тебе точно. Сколько я его знаю, все свои обещания он выполнял. А у меня не так много опытных людей, как тебе кажется. — Понимаю, — кивнул его собеседник, немного успокаиваясь, но по-прежнему сверкая черными глазами из-под насупленных бровей. — И что же ты планируешь сделать?

— Поехать на встречу вместе с тобой. Так, как они этого требуют.

Встреча протекала в теплой и дружеской обстановке, что вообще свойственно встречам профессиональных воинов, когда за их спиной не выпрыгивают из штанов от ярости высокие политики. Бывший майор спецназа Валехан Аскеров искренне порадовался встрече со старым боевым товарищем, его приобщению к офицерскому корпусу, и теперь, не перебивая, внимательно слушал представленного ему капитана Войтовского.

— По нашим сведениям, — блефовал Михаил, — на территории республики Ичкерия находится похищенное с воинских складов ядерное оружие. Насколько я понимаю, ни вы, ни я не настроены на дальнейшую конфронтацию между Россией и Ичкерией.

— Конечно, — кивнул Валехан. — Но ведь это не мы напали на Россию, а Россия на нас…

— Да. Но ни вас, ни меня о целесообразности этого нападения никто не спрашивал.

— Не спрашивал, — согласился Аскеров.

— Именно. Поэтому, зная вас, как человека рассудительного и здравомыслящего, — продолжал Михаил. — Мы сочли возможным обратиться к вам по столь щекотливому вопросу. Перед нами поставлена четкая задача: похищенное оружие найти и вернуть в Россию. Пока о том, что оно похищено, знает крайне ограниченный круг лиц наверху. Но Россия никогда не признает суверенитет Ичкерии, пока будет известно, что на территории республики находится ядерное оружие. Тем более, неизвестно в чьих руках. Хорошо еще, если в руках Масхадова, а если нет? Если оно у “непримиримых”? Можно быть уверенным, ФСБ и Генштаб будут слать сюда группу за группой, пока, в конце концов, не добьются своего. Я думаю, не стоит рассказывать вам о тактике войск специального назначения? И во что это выльется для чеченского народа.

Аскеров отрицательно помотал головой. Он замолчал, обдумывая сказанное.

— В первый год войны был среди полевых командиров бывший милиционер из Ведено, Ризван Санаев. Вроде бы, он похвалялся, что у него есть ядерные боеголовки, и он готов использовать их против Москвы. Потом его отряд попал в засаду, и, кажется, дело на этом заглохло. Существовали ли эти боеголовки на самом деле, или же это только устрашающий маневр — не знаю. Однако, с тех пор ни о каком другом ядерном оружии я не слыхал. Если хотите, — предложил он, — я выпишу вам пропуска за подписью Масхадова, дам проводника, знающего места, где сражался Санаев — ищите. Но, сами понимаете, на местах всякий проходимец с десятком стволов — власть. Тут я вам ничем помочь не могу. Так что, храни вас Аллах.

— Хорошо, — кивнул Войтовский, протягивая Аскерову руку. — Мы согласны. Два пропуска, проводник и покровительство Аллаха — чего еще желать для удачных поисков.

Узкая тропа взбиралась вверх по склону, то, обрываясь, то петляя между каменных осыпей. Со стороны она походила на тревожную морщинку, прорезанную на высоком каменном лбу.

— Там, наверху, у них была база, — пояснил проводник, девятнадцатилетний местный парень, страшно гордившийся своим пятнистым разгрузочным жилетом, зеленым беретом, надетым не по сезону, и автоматом Калашникова с подствольным гранатометом. — Еще до войны здесь пост стоял, потом Ризван его снял, чтоб не демаскировать базу. Скоро уже дойдем, — обнадежил он. — Вон, за той скалой пещера.

— Хорошо, — кивнул Войтовский, тревожно оглядываясь по сторонам.

— Что-то не так? — Тихо произнес шедший за ним Ривейрас. Он хорошо знал реакции своего друга и понимал, что чутьем следопыта капитан почуял что-то неладное.

— Пока не знаю, — прошептал Войтовский. — Но, как говорится, если наступление развивается успешно, значит, впереди ожидает засада.

Словно расслышав этот шепот, засада не заставила себя долго ждать. Едва группа поравнялась со скалой, как из-за насыпи, очевидно, служившей прежде бруствером для поста, хлопнул негромкий выстрел. Проводник, не охнув, выронил автомат, и, раскинув руки, упал навзничь. Войтовский и Ривейрас рухнули одновременно с ним.

— Ну, вот и “духи”, — прошептал Михаил, укрываясь за телом проводника. Он развернул в сторону насыпи автомат убитого чеченца и нажал на спуск подствольника. Раздался грохот взрыва, невнятная ругань и клацающий звук падающих камней

— Командир, — прошептал Ривейрас, посылая в невидимого противника пару коротких очередей, — в пещере, вроде, тихо. Давай попробуем на рывке прорваться туда. Я прикрою тебя, а потом ты меня. Если там засада, да еще сзади, тогда мы вообще приплыли. Давай рискнем. Помнится, Валехан обещал нам помощь Аллаха.

— Давай, — кивнул Михаил. — На раз, два, три…

Глава 18

Центр общественных связей ФСБ лихорадило, как лихорадит любое подразделение этой почтенной конторы в случае крупной неудачи. Вначале ничто не предвещало шквального характера грядущих неприятностей. Конечно же, аналитики Центра Общественных Связей не преминули отметить статью в еженедельнике “Свободный мир”, в котором Россия изящно сравнивалась с ядерным скорпионом, готовым в любой момент смертельно ужалить самого себя. Они отметили профессионализм подачи фактов, разумную эмоциональность в местах отсутствия информации, и, передав текст по цепочке дальше психолингвистам, начали не спеша готовить взвешенное и спокойное опровержение, способное убедить любого. Однако прогнозы аналитиков оказались столь же не верны, сколь и прогнозы синоптиков, обещавших народу мягкую зиму. Ураган с ласковым именем Евгения прошел по Москве незаметно, но сокрушительно. Первой его жертвой стал офис редакции “Свободного мира”, где вызванная поутру милицейская команда зафиксировала полный разгром и переворот света. Первым естественным порывом офицеров спецслужб было отыскать скрывавшегося под столь незамысловатым псевдонимом автора. Но тут выяснилось, что тот исчез, словно растаял.

Главный редактор “Свободного мира” Валерий Львович Гашевский ничего внятного от обуревавших его чувств поведать не мог. Зато, словно в насмешку над ФСБ, в эфире НТВ появился ролик с эксклюзивным интервью автора статьи самому честному телеканалу. ФСБешники кинулись туда, но на прямой вопрос: “Где?”, услышали прямой же ответ: “А Бог его знает!”. Делать было нечего, и вечером была объявлена пресс-конференция.

Версия ФСБ была коротка и, кроме живописного повествования об успехах ФСБ на многотрудной стезе ловли торговцев радиоактивными веществами, она содержала всего лишь два весьма занятных утверждения: “Да, радиоактивные материалы воруют, но большинство мы ловим, а остальные ничего с похищенным сделать не могут, ибо руки коротки”. И второе: " Насчет хищения ядерного оружия, так это вообще все поклеп и гнусная провокация. Все учтено и все на базах, а если бы что-нибудь было не на базах, то мы бы непременно об этом знали, а если бы знали, то непременно бы тихо-тихо вернули все на место, и вы бы, господа журналисты, ничего не узнали. Таким образом, если вы что-то об этом знаете, значит, ничего не было”.

Завершив прочувствованную речь, представляющий интересы “конторы” полковник Григорян, сам до недавнего времени работавший “нашим специальным корреспондентом” в Дамаске, оглядел зал и, внимательно оценив лица собравшихся, приготовился умно молчать, или отделываться общими фразами. Пользуясь старым актерским приемом, он нашел среди собравшихся самое миловидное лицо, как ему показалось, полное истинного сочувствия, и все свои дальнейшие слова адресовал не аудитории в целом, а лишь симпатичной обладательнице этого лица. К счастью, вопросы, задаваемые пишущей братией, позволяли разместить их в рейтинге акул пера где-то между сельдью иваси и детенышем камбалы. И на все эти: “Каким образом вы обеспечиваете сохранность? Можете ли вы гарантировать?…Что делается для?…” — получали в ответ парафразы из известной некогда песни “Броня крепка, и танки наши быстры”. Обрадованный таким положением дел, полковник слегка расслабился, и следующий вопрос прозвучал для него, подобно выстрелу возле правого виска. Спрашивающий был молод, и, похоже, вплоть до этого момента, перебарывая себя, копил силы для ударного вопроса:

— Дмитрий Голушко, “Правда Дагестана”, — представился он. — Не могли бы вы рассказать, что именно разыскивает совместная группа Департамента ФСБ по борьбе с терроризмом и Главной Военной Прокуратуры в районе Кизляра?

Григорян умолк. Но умолк только на долю секунды. Со стороны могло показаться, что это было ровно то время, которое понадобилось ему на то, чтобы перевести взгляд слева, где сидела сочувствующая ему хорошенькая журналистка, туда, где стоял молодой человек, которого какая-то нелегкая приволокла в Москву в поисках правды. Григорян осуждающе посмотрел на молодого человека отеческим взглядом, словно укоряя его за поспешные и необдуманные слова:

— Этот вопрос не касается предмета нашей пресс-конференции, но, чтобы присутствующие не истолковывали мой отказ отвечать на него превратно, я все-таки освещу затронутую вами тему, — начал он. — Ни для кого не секрет, что правительство России планирует вести нефтепровод из Баку в обход Чеченской республики через Ингушетию. Думаю, всем сидящим здесь понятно, что подобное решение пришлось не по вкусу большей части чеченских политиков, в большинстве своем, как мы знаем, вчерашних полевых командиров. К нашему величайшему сожалению, подобное положение вещей создало предпосылки обострения террористической активности в данном регионе. — Ласково, словно убаюкивая своих слушателей, произносил Григорян. — В данный момент в Ингушетии, и не только в Ингушетии, работает ряд комиссий. О работе одной из них вы и спрашиваете. В задачи их входит в превентивном порядке отследить возможность проведения терактов и разработать ряд конкретных мер по их своевременному предотвращению. Как говорится, — улыбнулся полковник, — чисто не там где метут, а там где не сорят.

Тирада ФСБешника вызвала глубочайшее восхищение у ценителей и знатоков канцелярского жанра. Сердца прочих она наполнила заслуженным преклонением перед мощью и непоколебимостью компетентных органов. Но журналиста, примчавшегося за тыщу верст киселя хлебать, она, похоже, не удовлетворила:

— Тогда еще один вопрос, — склонясь над микрофоном, нервно произнес он. — Говорит ли вам о чем-нибудь прозвище Артист?

Глаза полковника Григоряна метнули молнии, способные испепелить не в меру ретивого борзописца вместе с микрофоном. Однако, за тонированными стеклами очков в солидной “интеллигентской” оправе этот природный феномен остался незамеченным.

— Мне не совсем понятен ваш вопрос, — медленно ответил он. — Если речь идет о работе той комиссии, о которой шла речь, возможно, это прозвище какого-нибудь полевого командира, или же наемника. Насколько мне известно, они любят звонкие прозвища, вроде “Черного Араба”, но ничего конкретного по этому поводу я вам сказать не могу.

Алексей Полковников, стоявший за рядами стульев с видеокамерой в руке, как и подобает фото- и телерепортерам, прошептал едва слышно: ”Идиот! Господи, какой идиот!” Он склонился к уху девушки, еще несколько минут назад привлекшей благосклонное внимание полковника ФСБ. ”Женечка, милая, — скороговоркой зашептал он, — я полетел заводить машину. Кончится цирк, хватай этого юнца и тащи к машине. Только очень быстро, иначе ночевать он будет на Лубянке”. “А что я ему скажу?” — прошептала она. “Не имеет значения. Действуй!” Закончив эту тираду, Алексей Полковников, прихватив аппаратуру, покинул конференц-зал.

“Ауди-100”, взвыв от натуги, вылетел со стоянки так, как будто для его водителя этот старт был шансом победить в ралли Москва-Таймыр.

— Это что, похищение? — С трудом приходя в себя от неожиданности, пролепетал тот самый молодой человек, который всего пять минут тому назад доставал каверзными вопросами полковника Григоряна. На выходе из зала по окончании пресс-конференции его, опечаленного нежданным фиаско, перехватила миловидная журналистка, посверкивая загадочными карими глазами, выразила свое восхищение стилем работы молодого корреспондента и, пожелав побольше узнать о том, что на самом деле происходит в тех краях, откуда он родом, пригласила его выпить по чашечке кофе в честь знакомства. “Редакционный автомобиль” с заведенным мотором дожидавшийся их на стоянке, сорвался с места так, будто спешил доставить срочно в номер известие о грозящем пришествии инопланетян.

Вот тут-то Дмитрию Голушко стало понятно, что кофе здесь, пожалуй, и не пахнет.

— Нет, — коротко ответил водитель, не отрывая глаз от трассы.

Голушко украдкой кинул взгляд на спидометр. Честный прибор порадовал его отметкой сто двадцать пять. Поворот, еще поворот, еще поворот, торможение.

— Из машины! — Скомандовал водитель.

Повинуясь властному голосу, Дмитрий вслед за девушкой выскочил из салона. В метре от них стоял темный “Фиат” с приоткрытыми дверьми и включенным двигателем. Водитель на бегу пожал руку сурового вида мужчине, ожидавшему их появления возле “Фиата” и, вскочив на свое место, начал разворачивать машину в обратном направлении. Краем глаза Дмитрий видел, как хозяин их транспортного средства, если конечно, это был хозяин, без промедления забрался в “Ауди” и, спустя секунду, машина скрылась из виду.

— Я требую, наконец, объяснить, что все это значит? — Возмутился журналист, попутно отмечая, что спешка пропала, и машина движется со скоростью, вполне допустимой в черте города.

— Вы прилетели сюда из-за статьи? — Не отвечая на вопрос, произнес водитель.

— Да, — несколько смешавшись, ответил он. — Но какое отношение это имеет…

— Прямое, — неизвестный повернул ручку радиоприемника.

“Внимание! Всем машинам и постам ГАИ! Приказываю задержать “Ауди-100” цвет “валюта”, госномер…

В случае крайней необходимости применять оружие. Находящегося в салоне автомобиля корреспондента газеты “Правда Дагестана” Дмитрия Голушко доставить в ближайшее управление ФСБ, вплоть до дальнейших указаний”.

— Еще вопросы есть? — язвительно осведомился водитель, приглушая милицейскую волну. — Как говорят, “Он слишком много знал”.

— Шпионские страсти какие-то, — пробормотал молодой журналист.

— О, этого здесь, хоть завались. Ладно, давай знакомиться. Прелестная особа справа от тебя — та самая Евгения Северинова, которая написала статью. Ну, а я и есть офицер, передавший ей информацию. — Алексей Полковников достал удостоверение с золотым орлом и помахал им в воздухе перед лицом Голушко. В салоне явственно было слышно, как с плеч корреспондента упала гора, размером с Эльбрус.

— Имя мое вы знаете, — начал он, — а насчет боеголовок…

Если бы Дмитрий находился где-нибудь на капоте автомобиля, он бы вполне мог увидеть, как дернулись уголки губ офицера, управляющего машиной. Но он сидел сзади, и видеть этого не мог, а потому продолжал:

— Мой отец служит прапорщиком в вертолетном полку, расположенном в Дагестане.

На милицейской волне прозвучало какое-то невнятное шуршание, и звонкий девичий голос, заметно хихикая, произнес, подражая широко известной радио-Ксюше: “А сейчас для всех, кто в пути, для всех тех, чья служба и опасна и трудна, передаем песню Максима Леонидова “Видение”.

— Порядок, — кивнул водитель, ухмыляясь столь разухабистому радиохулиганству, — “Ауди” в гараже.

Часовой, стерегущий сон вертолетов, отдыхающих после боевого патрулирования, с нескрываемой завистью проводил взглядом прогуливающихся по очищенному от снега плацу офицеров. Стоять ему оставалось еще больше часа, но лицо, открытое непрестанным порывам холодного ветра, яростно протестовало против продолжения экзекуции. «Ишь, гуляют! Будь у меня столько звезд, как у того усатого, сидел бы сейчас в тепле». Подумав так, он отвернул лицо от ветра и стал вспоминать свою тихую, неспешную Калугу.

— Виктор Юрьевич, — произнес один из прогуливающихся офицеров, — ты меня не убедил. Соваться на территорию Чечни неосмотрительно.

— Неосмотрительно, — хмыкнул полковник Данич. — Ладно, положим. Что ты предлагаешь?

— Пойми, я не против активных действий. Но то, о чем говоришь ты — чистой воды самоуправство, и последствия его могут быть далеко идущими.

— Страшиться последствий означает — не двигаться с места ни при каких обстоятельствах.

— Ты утрируешь, — покачал головой Крутый.

— Есть маленько, — Данич вытащил из пачки сигарету и, медленно разминая между пальцами, начал высыпать табак на бетонку. — Но вот что я тебе скажу, Николай Емельяныч. Одна из основных трагедий всех наших силовых структур в том, что все и всегда ждут приказа сверху. — Пока командир отделения не согласует свои действия с Верховным Главнокомандующим, он шагу не ступит.

— Шутишь? — А представь себе обратное, — каждый ефрейтор начнет воевать так, как ему Бог на душу положит?

— О ефрейторах сейчас речь не идет. Передо мной сейчас поставлена конкретная задача, — Данич рубанул ребром ладони воздух. — Найти и обезвредить. Если мы будем ждать, пока в Москве петух снесется, обстановка сто раз поменяться успеет. Тогда наши с тобой раскопки, Николай Емельяныч, до хренячей мамы. И сами мы только и способны, что бродить по этому аэродрому с умным видом, символизируя собой руку Москвы. — Данич откинул в сторону пустую сигарету. — Ч-черт. Прости, погорячился.

Дежурный по штабу, тяжело дыша и пуская клубы белого пара, подбежал к офицерам. — Товарищ полковник! Капитан Рзаев вернулся. Вы велели доложить, как только прибудет. — Переводя дыхание, добавил он.

— Ну что, Николай Емельяныч, пойдем, послушаем, что день грядущий нам готовит.

Шамиль Рзаев дремал, положив голову на руки, за командирским письменным столом.

— Ладно, пусть отдохнет, — тихо произнес Данич.

Однако, услышав голос полковника, Рзаев вскинулся и, придавая взгляду ясность, отрапортовался:

— Товарищ полковник, ваше задание выполнено.

— Ай, молодец! — Данич радостно сжал своими лапищами плечи Шамиля. — Ай, джигит! Ну, давай, рассказывай, что было, и что будет.

— Я побывал в Ведено, — начал Рзаев, — поговорил с людьми. С теми, кого знал еще до войны. Практически, никто не верит, что Санаев мертв. Говорят, что он уехал в Швейцарию на лечение, но должен вернуться.

— Это говорят, или это так и есть на самом деле? — Уточнил полковник.

— Не могу точно сказать, — развел руками Шамиль. — Одно известие достоверно: его сестра Фаржет Санаева месяц назад уехала за границу и, по все тем же слухам, туда же, в Швейцарию.

— Но это только слухи, — вставил Крутый. — Их к делу не подошьешь. Швейцария, в данном случае, может быть вообще абстрактная страна за морем, и то, что туда кто-то уехал, не означает ровным счетом ничего. Ну, а насчет жив-мертв, вообще дело темное. Сейчас, кого ни послушай, и Дудаев жив, и вместо Листьева двойника убили. В общем, пугачевщина. Люди смертны, и с этим приходится считаться.

— Может оно и так, — кивнул Данич, — а если нет? Если Санаев действительно решил не заводиться со всеобщей бойней. Продать “груз” ну, скажем, Ираку, и отвалить с полной мошной в ту же Швейцарию? В таком разе, ему версия с геройской гибелью в бою оч-чень даже на руку. Во всяком случае, нельзя сбрасывать подобную возможность со счетов.

— И что ты предлагаешь? — Поморщился Крутый. — Подать на него заявку в “Интерпол”?

— Неглупая мысль. Но не наша компетенция. А наша — нанести визит туда, где находилась база Санаева. Имелась же у него база?

— Имелась, — кивнул Рзаев. — Где точно, сказать не могу, но приблизительно на карте покажу.

— А ну-ка, Шамиль, давай посмотрим, — Данич открыл сейф и достал карту полетов. — Подойдет?

— Вполне. Если база действительно там, где говорили старики, то это должно быть недалеко от границы. — Он склонился над коричнево-зеленым листом, исчерченным маршрутами полетов и, чуть помедлив, ткнул карандашом в один из горных склонов: — Судя по рассказам, где-то здесь.

— Где-то, — хмыкнул Данич. — Это где-то может быть пять километров в одну сторону, пять километров в другую.

Шамиль молча развел руками.

— Ладно, — вздохнул полковник, — за неимением горничной, используем дворника. Выбирать не из чего.

— Ты-таки решил идти? — Крутый с укором посмотрел на своего соратника. За последние дни он успел привязаться к этому грубоватому вояке, щедро пересыпающему свою речь перлами казарменного юмора. И теперь, понимая неправомерность действий полковника, он думал не над тем, как остановить его, а как в будущем затушевать его вину в глазах начальства.

— Идти? — Переспросил Данич, разглядывая карту. — Большую часть пути я надеюсь пролететь.

Он взял у Шамиля карандаш и обвел какой-то пятачок, недалеко от места, указанного капитаном Рзаевым.

— Насколько можно судить по карте, здесь должна быть вполне пристойная площадка для посадки вертолета. Вот отсюда и начнем.

— Разрешите, я полечу с вами? — Рзаев вытянулся перед полковником по стойке “смирно”.

— С нами? — Данич посмотрел на его усталое лицо, покрытое трехдневной щетиной. — Шамиль, тебе бы отдохнуть.

— Спасибо, товарищ полковник, я не устал, — не моргнув глазом, соврал капитан. Ложь эта была очквидна, и потому, словив недоверчивый взгляд антитеррориста, милиционер поспешил добавить: — Почти не устал. К тому же, я Санаева знаю, если что, и опознать смогу, и нужное слово сказать.

— Не думаю, чтоб сам Санаев нас там с пирогами ожидал, — покачал головой Данич. — Иначе за эти годы он бы наверняка засветился. Ну, да ладно, джигит, — усмехнулся он, понимая, что, отказав сейчас Шамилю, он оскорбит его навек своим недоверием. — Иди, собирайся. Только ж смотри, ждать никто не будет.

Буро-зеленая стрекоза МИ-24, стрекоча винтами, зависла над ущельем. Растительность в этих местах была чахлой, скрюченные деревца, каким-то чудом прилепившиеся к каменистым склонам, только усугубляли картину первобытной дикости, и потому рокотавший над каменной пастью вертолет казался нелепым и чужеродным в этом суровом мире.

— Ну что, видно что-нибудь? — спросил Данич у сидевшего в передней кабине летчика-оператора.

— Слева тридцать градусов темное пятно, похоже на вход в пещеру. Перед ним площадка с насыпью. Насыпь, скорее всего, искусственная.

— Спасибо, дорогой! — кивнул полковник, давая знак своей группе приготовиться. — Похоже, то, что надо. Заходим на посадку, — скомандовал он, помечая на карте место предполагаемой базы.

Вертолет повернулся и начал движение туда, где было отмечена удобная для десантирования площадка.

— Ну, что, ребята, за работу!

Данич первым спрыгнул наземь из открытого люка и привычно осмотрелся, оценивая возможную опасность. Однако, ни “духов”, притаившихся за камнями, ни готового сорваться вниз оползня поблизости не было. Растянувшись цепочкой, прикрывая друг друга, группа начала выдвижение к цели.

— Товарищ полковник! — Капитан Рзаев повернулся к Даничу. — С той стороны по направлению к входу в пещеру движутся трое.

Данич поднес к глазам бинокль.

— Действительно, движутся, — процедил он. — Все тро е вооружены. Один из них значительно выше среднего роста, вооружен "Винторезом". Мил человек, — похлопал он по плечу Шамиля, — а не Санаев ли это, наш дорогой и нежно любимый?

Капитан Рзаев принял из рук полковника бинокль.

— Отсюда не разобрать. По фигуре, может и он. — Покачал головой Рзаев. — А так, — борода, комбез, — он виновато посмотрел на командира, — поближе надо подойти.

— Эт-то ты точно подметил, — усмехнулся полковник. — Так, ребята, — он повернулся к офицерам группы, — у нас есть небольшая фора во времени. Минут двадцать. Сейчас тихо спускаемся вниз и занимаем позицию за насыпью.

— Может, лучше в пещере, — начал было Рзаев.

— Отставить самодеятельность! — Крикнул на него Данич. И пояснил уже спокойнее: — А если в пещере уже кто есть? Пять минут нетерплячки могут стоить всей оставшейся жизни. Ждем за насыпью. Если в пещере кто-то есть, то эти трое с ними хотя бы паролем обменяться должны, а нет, мы их прихватим живьем, когда они к нам спиной развернутся. Вопросы есть? Нет. Тогда действуем. Только тихо.

Старый “волкодав” не ошибся. Насыпь действительно представляла собою идеальное место для засады, поскольку войти под каменный свод, не повернувшись к ней спиной было никак невозможно. Капитан Рзаев лежал за ближайшим к тропе валуном, положенным здесь чьими-то заботливыми руками, и ласково поглаживал пистолетную рукоятку Калашникова: “Вот сейчас, сейчас!”, — думал он, ожидая, когда же из-за выступа скалы появится первый “моджахед”. В бинокль он отлично разглядел его зеленый берет “непримиримого”. Он еще раз с надеждой посмотрел на тропу. У него был счет, который он сегодня надеялся предъявить вчерашним братьям по крови. Немалый счет. Еще с похода на Кизляр. Поэтому, война, которую вел сейчас полковник Данич, была его войной. Он лежал и мучительно ждал команды. Лежал и жда л. И все же тихий скрип подошв по камню прозвучал для него не тише горного обвала.

Бандит, возглавлявший колонну, вывернул на площадку перед пещерой, и Шамиль смог вблизи оценить его ладный камуфляж и разгрузочный жилет с автоматными магазинами на груди, и чертов зеленый берет, и “калашник” с подствольным гранатометом. Рзаев облизал пересохшие губы и трижды глубоко вздохнул, чтобы унять невесть откуда взявшуюся дрожь. Затем он стал поудобнее прилаживать приклад к плечу, совмещая прорезь на прицельной планке, заветную точку на груди душмана и выступ мушки в одну смертельную линию. Как будто почувствовав это движение, чеченец повернул голову туда, где лежал Шамиль, и глаза их встретились. “Лет двадцать”, — подумал Шамиль, видя полные ужаса глаза чеченца. Тот медленно, словно в замедленной съемке, начал поднимать свой автомат. Рзаев выдохнул и плавно нажал на спусковой крючок.

Глава 19

Команду: "Взять живьем!”, отданную сквозь зубы по ту сторону насыпи, Войтовский слышать не мог, но автоматически отметил, что каменные брызги, вылетающие из скалы, располагаются примерно на уровне его колен. Правда, на малой дистанции стрельбы рикошет делал траекторию пуль абсолютно непредсказуемой. Извиваясь на ходу, подобно ветру пустыни, самуму, Михаил одну за другой послал четыре пули в сторону противника. С фланга в поддержку ему дробно затарахтел автомат Ривейраса. Понятное дело, пробить каменную насыпь, из-за которой вели огонь нападавшие, им было не под силу, но, как было верно замечено бывалыми людьми, пули, чиркающие о камень в двух-трех сантиметрах от твоей головы, дают неплохой психологический эффект. “Черт побери!” — прошептал сквозь зубы Данич, глядя на высокого бородача, который, отстреливаясь на ходу, враскачку преодолевал считанные метры, отделявшие его от входа в пещеру. “Хорошо идет, стервец! Где ж тебя так обучили?” Словно в подтверждение его слов, бородач чуть согнул колени и, резко развернув корпус, перекатом через руки преодолел оставшееся расстояние. До чуткого уха полковника Данича сквозь стрекот автоматных выстрелов донесся звон разбитого стекла: “Оптика на “винторезе” накрылась!” Но это было единственное, чему можно было радоваться в такой ситуации. Подхватившись на ноги, чернобородый скрылся в пещере. Не то чтобы Данича обескуражила подобная неудача, но одно он понимал: данная операция выходит далеко за пределы обычной “нештатной” ситуации. Человек, только что ушедший из-под летевших едва ли не в упор пуль, не был заурядным боевиком. Даже на афганский опыт нельзя было списать непревзойденную ловкость. Перед ним был вышколенный профессионал, сравнимый по уровню с ним самим. Впервые за много лет службы полковник Данич подумал о том, что ему не удастся выполнить задуманный захват, но тут же отогнал предательскую мысль.

— Товарищ полковник, — к нему подполз капитан Аверьянов, уже пять лет бок о бок с ним ходивший на подобного рода “пикники”, — у нас потери. Шамиль тяжело ранен осколками камней в голову. Двое из наших — легкие ранения.

Данич поморщился. Наличие раненых в столь маленьком отряде сильно затрудняло дальнейшие действия. Он повернул голову к Аверьянову:

— Наши двигаться могут?

— Да. Ничего серьезного.

— Ладно, — кивнул Данич. — Вызывай “конька-горбунка”[4]. Ребята пусть берут Шамиля и потихоньку отступают к вертолету.

— Есть, — тихо произнес капитан.

Пользуясь коротким затишьем, Данич отомкнул от автомата опустевший магазин, соединенный изолентой с другим, таким же, и, перевернув, со щелчком вогнал его обратно в гнездо.

“Господи!..” — думал Ривейрас, распластавшийся на промерзших камнях за телом убитого проводника. ”Ну что, приплыли? Это и есть наш последний и решительный бой?”— Он с досадой оглядел площадку между входом в пещеру и каменной насыпью, через которую ему предстояло двигаться под огнем противника. — “Ай, как обидно!” — Сознание близости неминуемой смерти колотилось в его висках с грохотом, который, как ему казалось, был слышен на все ущелье. — “Долго ли так лежать? Надоумил бы кто! может, сейчас вскочить да побежать, как соленый заяц, прыгая, будто под ногами не холодный камень, а раскаленная сковорода. Да нет, плотность огня слишком велика. В дуршлаг иссекут, в мелкое ситечко”. Ривейрас обтер внезапно вспотевшее лицо. “Но Мишка же проскочил! А он — мишень более крупная”. Эта простая мысль, всплывшая откуда-то из глубины подсознания, несколько успокоила его, и Владимир стал осматриваться вокруг в поисках решения простенькой задачи — как пробежать несколько метров из пункта А в пункт В. “Эх, гранату бы!” — вздохнул Ривейрас, понимая, что взять ее на этой чертовой тропе негде. “Хотя…” — Ривейрас рывком перевернул иссеченное пулями тело убитого проводника, — “Так, для подствольника больше гранат нет. " — А это у нас что? РКГ-3[5]. Не то, конечно, да ладно, чем черт не шутит! — Владимир усмехнулся, повернулся набок, сдернул кольцо и, резко распрямив руку, метнул гранату вверх, в сторону насыпи. Взрыв громыхнул, как и положено, четыре секунды спустя. И в тот же миг, не давая оглушенному противнику прийти в чувство, Ривейрас вскочил на ноги и, по-американски засевая свинцом все пространство перед собой, ринулся в пещеру. По ту сторону насыпи, со звуком разрываемой холстины, ударило несколько автоматов. Ударило с секундным запозданием. За эту самую секунду Владимир проделал большую часть пути. Он уже был в проеме пещеры, когда икру правой ноги обожгло, и, внезапно отяжелев, Ривейрас рухнул на камни, обдирая колени. Пара пул ь высекла искры у него над головой, брызнули во все стороны гранитные осколки. Но в этот момент две могучие руки, ухватив за шиворот, втащили его в пещеру.

— Что, притомился? — Войтовский оставил своего друга, и вновь, пуля за пулей, начал всаживать свинец в камни, за которыми засели враги. — Сильно зацепило? — Спросил он, делая паузу, чтобы сменить магазин.

— Ничего, терпимо, — поморщился Ривейрас, доставая из нагрудного кармана камуфляжа индивидуальный пакет. — Кость не задета, ранение сквозное. Сейчас остановлю кровь, перевяжу…

— До смерти заживет, — мрачно пошутил Войтовский. — Ладно, давай поскорее, а я их тут немного поучу уму-разуму.

Он откинул в сторону ставший ненужным оптический прицел и, поудобнее приложившись, дважды плавно нажал спусковой крючок. Торчавший из-за камня ствол Шамиля Рзаева дважды дернулся, и оружие упало наземь.

— Браво, браво, — пробормотал лежавший в двух шагах от этого места полковник Данич. — Отменные выстрелы.

Газовая трубка “калашника” была перебита в двух местах на расстоянии менее сантиметра, так, что края отверстий едва не смыкались.

— Что делать будем, Виктор? — Тихо проговорил капитан Аверьянов.

Данич пожал плечами:

— Ждать темноты, — он зябко поежился. — Что мудрить, задуманная операция сорвалась, а ждать сколько-нибудь долгое время на нависшей над пропастью каменной площадке, продуваемой гуляющим по ущелью холодным ветром, есть дело не самое приятное. Но, кроме занятой врагом пещеры, укрытия от ветра не было, а потому выбор был невелик. Либо ждать, когда ночная тьма позволит скрытно войти в пещеру, либо, обозначив цель, вызывать подмогу, и, дождавшись подавляющего превосходства в силах, вломиться на “Ура!”, теряя по человеку на каждую пулю противника. Подобная перспектива Данича никак не устраивала, а потому приходилось ждать, чтобы, пользуясь темнотой, попробовать взять противников силами своих “спецов”.

— Будем ждать, — бросая недобрый взгляд на пещеру, тихо сказал он.

— Думаешь, это Санаев? — Прошептал капитан.

— Может быть, — Данич пожал плечами. — Высокого роста, отлично подготовлен, снайпер, — полковник кинул взгляд на изувеченный автомат, — хороший снайпер. По описанию очень похож. Эх, не спорол бы Шамиль горячку, сейчас бы уже все ясно было. Дернуло же его стрелять, джигит хренов. Кстати, с вертолетом там что-нибудь слышно?

— Скоро должен быть.

— Ладно, — кивнул Данич. — Ждем. Злее будем.

Внутри, там, где пещера сужалась, проход преграждала стена, сложенная из массивных валунов, скрепленных между собой цементом.

— Основательно готовились, — произнес Войтовский, хлопая ладонью по каменной кладке. — Пещера Али-Бабы и его сорока разбойников.

— Разбойники не его, — восстановил справедливость Ривейрас, завершающий обработку раны.

— Какая разница, — отмахнулся Михаил, сквозь щель бойницы, высматривая, не появился ли кто из-за злосчастной насыпи. — Скажи лучше, ты ходить можешь?

— Сейчас попробую, — заверил его напарник и, поморщившись, начал подниматься на ноги. До марафонских забегов, пожалуй, было далеко, но передвигаться, опираясь на автомат, можно было довольно сносно.

— Вот и славно. Фонарь у тебя целый?

Владимир утвердительно кивнул, щелкнув выключателем.

— Тогда потихоньку двигай вперед, осмотрись, куда мы попали. Если это действительно база Санаева, а, судя по окрестной фортификации, так оно и есть, то, рупь за сто, здесь должен быть второй выход. Не может быть, чтобы мало-мальски смыслящий в военном деле командир не предусмотрел для себя запасного выхода для такого рода неприятных эксцессов. — Он кивнул в сторону засевших за камнями “духов”. — Так что, ищи лучше. Не то дождутся эти горные орлы темноты, и будет нам с тобой “кака с маком”. Хотя, посиди — ка лучше здесь, — он указал Ривейрасу на место около бойницы. — Я сам похожу.

Войтовского не было полчаса. Вернулся он задумчивый, таща на плече пулемет Калашникова с цинком патронов.

— М-да, занятное тут место, Володя, — изрек он, заправляя ленту пулемета. — Дальше по туннелю — зала, в ней тебе и арсенал, и склад продовольствия. Еще дальше — кострище, в общем, с душой строились. Я даже сортир тут отыскал. Но людей здесь нету давненько. Еще одна занятная деталь. До нас здесь уже побывали чужаки.

— Почему ты так решил?

— Потом расскажу. Помоги-ка мне эту бандуру установить. — Он высунул пулеметный ствол в бойницу. — Ну-ка, найди камешек, чтоб спусковой крючок заклинить, — оглядевшись по сторонам, потребовал он.

Подходящий по размеру камешек нашелся довольно быстро. Михаил широко перекрестился

— Понеслась душа в рай!

Пулемет вздрогнул, посылая в сторону насыпи свинцовую струю.

— Отходим. Нашел я этот чертов выход.

“В точку бьет!” — пробормотал полковник Данич, глядя, как дергается в глубине пещеры пламя от выстрелов работающего пулемета. Пули шли перелетом, мерзко свистя над головой и исчезая где-то по ту сторону ущелья. “Не иначе, как у них пулемет на самостреле работает”. Он кинул взгляд на ту сторону ущелья, куда, высекая искры из скалы, ложились пули, и удовлетворенно мотнул головой: ”Самострел”.

— Аверьянов! — Прикрикнул он. — Они уходят! Выдвигаемся справа по одному. Оружие к бою, атака по сигналу!

Он усмехнулся. Военная хитрость, примененная противником, вполне могла сбить с толку какого-нибудь зеленого армейского лейтенанта, но для него, съевшего на подобных уловках не одну собачью упряжку, этот маневр был прозрачен, как озеро Байкал. Пулемет с методичностью отбойного молотка продолжал долбить противоположный склон, но, несмотря на непрекращающийся огонь, группа полковника Данича уже скопилась у стены, запиравшей вход в пещеру, в ожидании приказа к броску.

Как и обещал Войтовский, за коридором шла зала, по обе стороны уставленная деревянными стеллажами. Судя по многочисленным обломкам сталактитов и сталагмитов, несколько лет назад ей был придан жилой вид, однако с тех пор никто больше не занимался подобного рода косметическим ремонтом. А потому, продолжавшийся, несмотря на человеческое вмешательство, природный процесс вновь начал образовывать причудливые колонны, включая в себя то стопку консервных банок, то часть оружейного ящика.

— Сейчас направо, — скомандовал Войтовский хромающему вслед за ним напарнику. — Держись по центру. Слева спуск в нижний горизонт. Ну, вот и дошли. — Михаил остановился и ткнул пальцем в потолок. В потолке, там, куда он указывал, зияла дыра. Сквозь нее, высоко-высоко вверху, был виден кусочек звездного неба. — Вертикальный колодец, — прокомментировал Войтовский. — Слава Богу, оборудованный. — Он указал на многочисленные скобы, вбитые в камень теми, кто облюбовал этот естественный дымоход в качестве лазейки.

Войтовский повесил “винторез” на грудь и, ухватившись за нижние скобы, подтянулся, втаскивая свое длинное тело в колодец. Спустя секунду, в отверстии появилась его широкая пятерня:

— Давай, держи руку.

Путь вверх Ривейрас проделал преимущественно на руках, стараясь не нагружать раненую ногу. Впереди лез Войтовский, кряхтя и ругаясь себе под нос.

— Володя, — ни с того, ни с сего произнес он. — Знаешь, какие виды страховок бывают у горных сванов?

— Какие? — Цепляясь за очередную скобу, процедил Ривейрас.

— Первая — “иди, я тебя вижу”; вторая — “иди, я тебя слышу”, и третья — “иди, я тебя помню”.

— Ты к чему это?

— Так, к слову пришлось.

Дальше они ползли молча, и потому, видимо, расслышали отдаленные отзвуки голосов, гулко отдававшиеся под сводами пещеры, однако они уже были наверху.

— “Рачительный хозяин всегда позаботится о хорошей пробке к доброму вину”, — с грузинским акцентом процитировал Войтовский, указывая на массивный валун в пол человеческого роста, лежащий у края колодца, заклиненный сбоку обломком скалы. — Ну-ка, Володя, давай, на раз, два, три. Я вынимаю клин, а ты надави плечом. Раз, два, три!

Камень в полтонны весом, с грохотом ухнул вниз, на мертво запирая колодец.

— Уж не знаю, кто таков этот Санаев, — удовлетворенно глядя вниз, произнес Михаил, — но дураком его никак не назовешь. Спасибо, удружил.

— Ядрена вошь! — Сквозь зубы выругался Данич, глядя на заваленный беглецами лаз. — Ушел, паскуда!

Полковник стукнул кулаком по камням коридора, чтобы физической болью хоть сколько-нибудь усмирить клокотавшую внутри ярость.

— Аверьянов! Что у тебя?

Капитан Аверьянов, утирая на ходу оцарапанное осколком камня лицо, поспешил доложиться взбешенному командиру, прекрасно понимая, какие чувства обуревают сейчас старого “волкодава”.

— В зале на деревянных стеллажах заметны следы волочения. Вполне возможно, что здесь находились боеголовки.

— Возможно! — Гневно сверкая глазами, поморщился Данич. — Возможно, что здесь снежный человек проживает! Точно нужно.

Капитан Аверьянов развел руками.

— Черт! — Выругался полковник. — А ну-ка, вертушка уже села? Давай-ка, резвым аллюром туда, они не могли еще далеко уйти.

— Виктор Юрьевич, — попробовал вставить Аверьянов, — вы же знаете, здесь, в ущелье снайпер и вертолет имеют примерно одинаковые шансы.

— Не учи ученого! — Рявкнул Данич. — Полста шансов им мало! Давай, бегом!

Беглецы не могли далеко уйти, особенно учитывая, что один из них был ранен. Но найти двух притаившихся среди валунов и кустарника людей, одетых в камуфляжи, да к тому же, в полной неподвижности следящих за маневрами кружащего над скалами вертолета, было делом непростым. Войтовский и Ривейрас молчали, словно опасаясь, что их тихий шепот может быть, услышан на вертолете. Если бы была возможность, они бы заставили и сердца стучать потише, чтобы не демаскировать себя. Покружив некоторое время над местом недавнего боя, хищная стрекоза МИ-24 заложила вираж и начала уходить в сторону Дагестана.

— Чего-то я тут не понимаю, — пробормотал Войтовский, выползая из узкой, словно паз складного ножа, расселины. — Одно из двух; — задумчиво произнес он, глядя вслед удаляющемуся аппарату, то ли, вопреки утверждениям Москвы, у “духов” есть своя авиация, или наша “веселуха” заинтересовала патрульный вертолет.

— Скорее, первое, — выбираясь из-под нависающего гранитного козырька, предположил Ривейрас. — Иначе, куда же делась вся банда? — Он уселся поудобнее и принялся менять пропитанную кровью повязку. Нога отзывалась тупой тянущей болью. Владимир сжал зубы, чтобы не вскрикнуть.

— М-да, может ты и прав, — вздохнул Войтовский. — Но на “горбатом” опознавательные знаки Российской Армии. — Ладно, что там у тебя? Кровь остановилась?

— Сочится понемногу, но в общем да.

— Давай я тебе помогу с повязкой, и будем, пожалуй, отсюда выбираться.

Майор Жичигин, докладывавший своему начальнику об успехе контрразведывательной операции, или, как было принято говорить в этих стенах, активного мероприятия, выглядел, как подвешенный к удочке колокольчик в момент поклева крупной рыбы. Его распирало гордостью за успех возложенной на него миссии.

— Все в порядке, товарищ полковник. Комар носа не подточит. Мухановского взяли в момент передачи документов сотруднику американского посольства Чарльзу Квентину Бентли в книжном магазине “Москва”.

Коновалец усмехнулся. Трюк с книжным магазином был хорошо известен, и, хотя не отличался новизной, порою давал хорошие результаты. В зале самообслуживания агент и завербованный им источник, просматривая книги, сближались друг с другом и, в конце концов, источник закладывал самое интересное место в заранее облюбованном томе микропленкой с очередным сообщением. После этого книга возвращалась на прилавок и тут же переходила в руки сотрудника спецслужбы. Полюбопытствовав, он тут же возвращал ее на место, но уже без закладки. После чего оба расходились в разные стороны, как ни в чем не бывало.

Быть может, такой номер прошел бы и в этот раз, но в момент “контакта” по “абсолютной случайности” в зале оказались и группа захвата, и пара операторов со скрытыми камерами, обстоятельно заснявших сцену ознакомления российского и американского дипломатов с новинками литературы.

— Вот и славно, Вячеслав Всеволодович, вот и славно. — Коновалец дружески улыбнулся своему подчиненному. — Молодцы, хорошо сработано! Мухановский в изоляторе?

— В изоляторе, Геннадий Валерьянович. — Жичигин поправил очки и улыбнулся той неподражаемой улыбкой, которая бывает на устах непризнанных гениев, опровергающих утверждение о невозможности вечного двигателя. — Наши психологи пока что прессуют ему мозги для дальнейшей разработки. Так что, я думаю, с допросом денек-другой можно подождать. Пусть помается.

— Хорошо. Не возражаю, — кивнул Коновалец и глаза его хитро сощурились. — Подготовьте пока утечку информации о разоблачении шпионской сети. А, скажем, послезавтра дадим официальное сообщение. И вот что, пока дело не получило огласку, еще раз по-тихому проверьте МИДовские и около- МИДовские связи Мухановского. Глядишь, еще что-то всплывет.

— Ладно, Геннадий Валерьянович, — согласился Жичигин, — проверим. Хотя, лично мне кажется, что с Мухановским — младшим никто не сотрудничал. Во всяком случае, сознательно.

— И все-таки.

Майор Жичигин отправился готовить сенсацию о шпионском деле для вечерних новостей. Едва его сутуловатая фигура скрылась за дверью, как в нее втиснулся осанистый майор Повитухин.

— Разрешите, товарищ полковник? — произнес здоровяк, глядя на поднявшего, было, телефонную трубку внутренней связи Коновальца.

— Проходите, Степан Назарович, — полковник указал ему рукой на стул и, подумав, положил трубку. — Есть что-нибудь новое?

— Кое-что есть, — замявшись, сообщил Повитухин.

— Ну, давай, не кокетничай, выкладывай, что ты там нарыл? — подбодрил его Коновалец.

— Насчет генерала Лаврентева. Он улетел прямо из Москвы в Батуми на следующий день после банкета в честь ухода на пенсию. Квартиры в Москве и Ржеве были проданы недели за две до того.

— Понятно, — нахмурился Коновалец. — Прохлопали генерала.

— Работник таможни помнит, что при проверке у генерала была обнаружена большая сумма денег в долларах, вроде бы, от продажи квартиры. В Батуми Лаврентьева никто не видел, но через 3 дня после прибытия его дочь сдает квартиру и уезжает вместе с мужем и сыном, якобы, в гости к родственникам. Но ни морем, ни по воздуху они не выезжали, железная дорога там не работает, и шоссе на Абхазию перекрыто. Остается вариант — через границу в Турцию. Там участок границы довольно прозрачен, как Вы знаете.

— Да, — печально кивнул головой полковник. — Известия неутешительные. Давай-ка, вот что, займись окружением Лаврентьева. Друзья, знакомые, бывшие однокурсники, любовницы, дальние родственники, в общем, все, что можно нарыть. Не звонил ли, не писал. Мало ли, вдруг где-то прокололся.

Глава 20

Возвращение капитана Михаила Войтовского и старшего лейтенанта Владимира Ривейраса в Москву мало напоминало триумфы, которыми первопрестольная встречала своих героев в прежние времена. В душах офицеров, вновь вступивших на московскую твердь после чеченских гор, ощущения триумфа тоже не было. Позади остался форсированный марш по горам, долгие напряженные объяснения с блюстителями местного порядка, которые могли бы весьма безрадостно закончиться, не прибудь во-время к месту разборки личный представитель самого Валехана Аскерова. Позади осталась гостеприимная станица Гупаловская. Впереди была Москва, и это внушало надежду. Ибо для всякого россиянина, ежели Москва позади, значит, дело табак.

У железнодорожного вагона возвращающихся соратников встречали Алексей Полковников и Женечка, заменяя собой роту почетного караула и прочих официальных лиц. На привокзальной площади команду терпеливо дожидался темно-серый “Мерседес-250”. — А наши-то колеса где? — усаживаясь в машину, поинтересовался Ривейрас, сроднившийся за последние месяцы с “Ауди”.

— Без малейшего понятия, — честно признался Алексей, садясь за руль и защелкивая ремень безопасности. — Мы тут провернули кое-какую акцию, пришлось рубить хвост. Так что, может быть в гараже, может быть продали. Скорее всего, продали, — помолчав, добавил он. — В какую-нибудь Клязьму, или Вязьму. Надеюсь, против “Мерседесов” ты ничего не имеешь?

Против “Мерседесов” Ривейрас не имел ничего и лишь вздохнул, осознавая в который раз, что в такой организации как “Центр по усовершенствованию” нет, да и не может быть ничего привычного и устоявшегося.

— Надеюсь, офис у нас на прежнем месте? — По достоинству оценив выражение “кое-какая акция”, усмехнулся Войтовский.

— Пока да, — кивнул аналитик, не сводя глаз с дороги. — Но я уже дал заказ командованию, чтобы нам расконсервировали один из запасных вариантов. Ладно, доедем, я все расскажу по порядку. У вас-то что нового?

— Нового? — Михаил, наподобие гребня, запустил пятерню в свою черную, как смоль шевелюру. — Вот у Вовки новая дырка появилась. В ноге. — Похвастался Михаил.

— Тебя ранили? — Не сводя с Ривейраса своих карих глаз, спросила Женя.

— Есть немного, — неохотно признался Владимир. За последние дни рана несколько затянулась, и он, превозмогая боль, старался ходить, не подавая вида. — Стреляли густо, не увернулся, — словно оправдываясь, добавил он.

— Больно? — Тихо спросила она.

— Неприятно, — поморщился Ривейрас, — но жить можно.

— А насчет успехов… Если не считать собирания мифов и легенд Ичкерии, несанкционированной реквизиции и невнятной перестрелки Бог весть с кем, то с успехами напряг.

— Вот даже как? — покачал головой Полковников. — Это не есть хорошо. Ну ладно, доедем, расскажешь.

Рассказ Войтовского о похождениях и злоключениях поисковой экспедиции в Чечне сопровождался обильным чаепитием и плюшкоедением. О плюшках позаботилась Женечка, задавшаяся целью превратить этот разбойничий вертеп, как именовала она информационное агентство “Кордон”, в рабочее место белого человека. В изложении Михаила, деяния недавних дней звучали почти как предания старины глубокой, с той лишь разницей, что на месте былинных богатырей фигурировали бравые российские офицеры, а на месте злого Тугарина-змея и прочей нечисти действовали враги, так и оставшиеся неизвестными.

— Может, мне стоит сварить кофе? — Спросила Женечка, внимательно глядя на вдохновенное лицо Войтовского, с жаром повествующего о перестрелке у входа в пещеру.

— Да, пожалуй, — прервался тот.

— Так что же, все-таки, произошло? — спросил Полковников, когда девушка покинула комнату.

— В том-то и загвоздка, — вздохнул генеральный директор агентства, попутно сжимая кулак. — С кем мы там пересеклись, чего им от нас надо было — одному Богу известно. Одно можно сказать абсолютно точно, засада была устроена прекрасно, никакого дилетантства. Если бы Санаев заранее пещеру не оборудовал под опорный пункт, думаю, В олодькиной ногой мы бы не отделались.

Ривейрас согласно кивнул:

— Верно. Начнись стрельба секундой позже, там бы мы и остались.

— М-да. Но во всей этой истории есть одна странность. Когда нас огнем накрыли, — начал Михаил, — я сначала, было, подумал, что это “духи”. Уровень, конечно, намного выше среднего, но, говорят, там сейчас тоже спецы появились. Однако, когда мы из пещеры выбрались, выяснилось, что никаких “духов” поблизости нет, зато над районом крутится какая-то вертушка.

— Что за вертушка? — заинтересовано, спросил Полковников.

— МИ-24Д, — вставил Войтовский.

— О, как интересно, — оживился аналитик. — И пещерка эта, вы говорите, на границе с Дагестаном?

— Да, — подтвердил Михаил, заинтересовано глядя на него. — Ты что-то знаешь?

— Погоди, прежде ответь, вертолет после облета ушел в сторону Дагестана?

— Верно, — не спуская глаз с Алексея, кивнул Войтовский. — Давай, не томи, выкладывай, чем ты уже здесь разжился, пока мы по Кавказу лазали.

— Могу тебя порадовать, так сказать, в порядке спасения профессионального реноме. Против вас действовали не “духи”. Против вас воевала специальная группа, выделенная антитеррористическим департаментом ФСБ для поиска похищенных ядерных боеголовок.

— Ого! — восхитился Михаил. — Значит, все-таки ядерный шантаж. А откуда информация?

— Из надежного источника. Мы тут с Женечкой перехватили журналиста из Кизляра.

— Журналиста? — поморщился Войтовский. — Тут есть одна тонкость: отец этого парня служит прапорщиком в том самом вертолетном полку, откуда, вероятнее всего, прилетела ваша вертушка. Так вот, он утверждает, что там работает группа под руководством полковника Данича Виктора Юрьевича. Я как раз вчера наводил о нем справки, — знаешь, что я тебе, Миша, скажу — это редкое счастье, что вы так легко отделались. Скорее всего, вас пытались взять живьем.

— Может быть, — немного помолчав, согласился Михаил. — Стреляли по ногам.

— Ладно, оставим в стороне ваше чудесное избавление, — продолжил Полковников, — расскажите лучше, что-нибудь, интересующее нас, в пещере было?

— Нет, — покачал головой Войтовский. Но после того как пещера была покинута, в ней побывали чужаки.

— Откуда ты знаешь? — вперил в него взгляд Алексей.

— Вещдок имеется.

Ривейрас хмыкнул. Он уже видел этот вещдок и теперь с нетерпением ждал реакции на него аналитика.

— Вещдок — это хорошо, — потирая руки, подобно хирургу перед операцией, произнес Полковников. — Демонстрируй.

Войтовский расстегнул змейку на спортивной сумке, которую он брал с собой в поездку и аккуратно, словно музейный экспонат, вытащил полиэтиленовый пакет с куском грязной газетной бумаги. Посреди скомканного листка недвусмысленно бурело пятно, свидетельствующее о методе применения данного печатного издания.

— Это что?! — двумя пальцами беря пакет из рук Войтовского, спросил Алексей.

— Вещественное доказательство. Видишь, — Михаил щелкнул ногтем по крупным черным буквам, в темноте пещеры так и не потерявшим свою четкость. — …ЫЕ РУБ… Еженедельная газета… инцовского района Моско… Здесь даже порядковый номер прочитать можно! — радостно объявил Войтовский. — “НОВЫЕ РУБЕЖИ”, еженедельная газета Одинцовского района Московской области. Кроме, как из Москвы, взяться ей неоткуда.

— Ну, мало ли, — протянул Полковников — Можно предположить, что какой-нибудь чечен жил в Одинцово, потом вернулся домой, газетку, скажем, с собой захватил, в поезде почитать. Маршрут движения газеты, вещь, прямо скажем, непредсказуемая.

— Это верно, — согласился с сомнениями аналитика командир. — Но дело в том, что в Санаевской пещере был оборудованный сортир, однако тот, кто этой газетой воспользовался, о нем, очевидно, не знал, потому, как вещдок был обнаружен в укромном месте вдали от клозета.

— Вот ведь, какая случайность, — нарушил тишину Ривейрас.

— Случайность? — встрепенулся Полковников. — Случайность была лишь одна, когда Всевышнему пришла мысль сотворить Землю и все, что на ней. С этого момента все и вся руководствуется четкими закономерностями. То, что ты именуешь случайностью, есть не усмотренная тобой закономерность, или же пересечение нескольких, вполне самостоятельных, закономерностей. Так что, не следует приписывать мирозданию несовершенство собственного ума. В чем ты усматриваешь случайность? В том, что туристы, альпинисты, скалолазы и прочие любители экзотики ездят на Кавказ? Это не случайность, они всегда туда ездят. В том, что некто, предположим, все те же горные туристы, оказались в этом районе? Тоже не случайность, ходить они могли вовсе даже не по Чечне, а по Дагестану, где вполне спокойно, во всяком случае, не опасней, чем в вечерней Москве, а к пещере их могло занести десятком разных способов: непогода, потеря маршрута, орудующая поблизости банда, да мало ли что…

— Понятно, понятно, — перебил его Войтовский. — В том, что люди на отдыхе едят, и, как бы это помягче сказать, после еды, мм, облегчаются, тоже ничего незакономерного нет. Но давай вернемся к нашим баранам. Если в пещере действительно хранились интересующие нас и уважаемых коллег из ФСБ боеголовки, то, либо их, все-таки, забрала оттуда банда Санаева, либо, быть может, эта заблудившаяся группа. Логично?

— Вполне, — согласился Полковников. — Во всяком случае, если варианта отыскать Санаева у нас, кажется, нет, по крайней мере, пока, то попробовать найти хозяина этой бумажки вполне можно. Хотя бы для того, чтобы уточнить были ли к моменту их прихода в пещере боеголовки, или нет?

— Каким образом? — спросил Ривейрас, убирая пакет подальше от чашек и плюшек.

— Да очень просто, — пожал плечами Алексей. — Номер газеты нам известен, а был бы неизвестен, сличили бы по статьям; значит, некто был в пещере не ранее выхода газеты в свет. Сейчас по тем местам ходит сравнительно немного групп, а уж одиночек, и подавно. Как минимум, один из участников этого похода, возможно, проживает в Одинцово. Возможно, где-то в окрестностях, может быть, и в самой Москве. Но, так или иначе, московский след вполне четкий, а уточнить в турсоюзе у альпенюг, спелеков и так далее, кого туда в последние годы носило, задача вполне выполнимая. Остальное — дело техники. Сохраняются отчеты, бродят слухи… В общем, где искать понятно, а уж как, мы и сами знаем. — Алексей замолчал и недоуменно посмотрел в свою пустую чашку. — Интересно, где там носит Женечку? Она что, отправилась кофе на плантации выращивать? Пойду, помогу. — Он встал. — Ждите, мы скоро будем.

Женечка сидела на кухне, грустно подперев голову руками, и глядела на кипящий чайник.

— Что-то стряслось? — встревожено спросил Алексей.

Женечка повернула голову, переведя взгляд с пара, поднимающимся столбом под обшарпанный потолок кухни, на Полковникова.

— Да нет, — вздохнула она. — Ничего не случилось, просто грустно.

— Отчего? — поинтересовался Алексей, точно так же, как это делают в подобных ситуациях все мужчины.

— Сама точно не знаю. — Темные глаза Пушистой были печальны. — Никаких особых причин нет. Просто, как бы это сказать, столкнулась с жизнью вплотную, а она оказалась вовсе не такой, какой виделась издали.

— Ты о чем? — Удивленно спросил Женечкин собеседник.

Она пожала плечами:

— Как бы это объяснить? Я, когда с ребятами поближе познакомилась, когда к вам напросилась, думала ну вот, все, это, должно быть, главное дело моей жизни. Ты знаешь, я ведь, когда в школе училась, все страдала, что не родилась мальчиком, о подвигах мечтала, об армии. Я же в военном городке росла до того, как в Казарск к бабушке переселилась. Вот, вроде бы, сбылась мечта идиота, и что? “Женечка, свари кофе!” — Она поднялась с места и с остервенением выключила чайник. — Ребята вон жизнью рискуют. Володя с дыркой в ноге приехал, ничего, как так и надо! А я здесь на подхвате подай-принеси. Или, как там говорится: “Сударыня, ваши ноги — лицо нашей фирмы”

— Ну, если говорить о привлекательности, — усмехнулся Полковников, — то, несомненно, ноги и все, им сопутствующее — самое прекрасное, что есть в нашей фирме. Во всем же остальном, свет мой Женечка, ты несешь абсолютную чушь. — Алексей ласково погладил ее пушистые каштановые волосы. — Каждый из нас приближает победу на своем боевом посту. Я, к твоему сведению, тоже с ребятами на Кавказ не ездил.

— Ну, ты — начала красавица, но уже с куда меньшим запалом, — ты вон какую операцию в Москве провернул.

— Отставить разговорчики в строю! — с напускной суровостью скомандовал старший лейтенант Полковников. — Во-первых, не я провернул, а мы; во-вторых, без тебя это куда сложнее было бы сделать. Так что успокойся, вдохни поглубже, и, если чайник не окончательно выкипел, займись приготовлением кофе. Капитану — чай.

Дверь кухни приоткрылась и в проеме показалась бородатая физиономия Войтовского:

— Леша, выйди-ка на минутку, — позвал он.

Оставив Женечку дальше разбираться на своем “боевом посту”, Полковников вышел в коридор.

— Что-то случилось?

— Видимо, да, — кивнул генеральный директор информационного агентства. — Валерий Львович Гашевский звонил по связному телефону.

— К Тете?[6]

— Да. Сказал, что сегодня он себя неважно чувствует.

— Внештатная ситуация, — резюмировал Алексей. — Откуда звонил?

— Из кафе напротив редакции.

— Ясно, — задумчиво произнес Полковников. — Значит, нам следует навестить милейшего Валерия Львовича. Думаю, мы с тобой управимся.

Войтовский пожал плечами:

— Вот и отлично. Леша заглянул на кухню:

— Так, Женечка, чаепитие отменяется. Выгоняй из гаража “Фиат”. Вы едете с Володей в Мамонтовку. Посмотрите, как там Голушко, от скуки еще не увял? Да, вот еще, ты из пистолета стрелять умеешь? — глядя на девушку, осведомился он.

По логике вещей, за этой фразой должно было последовать знаменитое, бендеровское: “Я дам вам парабеллум!”

— Из пистолета Макарова, — Стремительно, подбираясь и приобретая боевой вид, произнесла Женечка.

— Где ж я тебе такую экзотику раздобуду?! — хмуря брови, развел руками Алексей.

— У меня “Гюрза” есть, — предложил Войтовский. — Пойдет? — Он извлек из наплечной кобуры аккуратный пистолет, несколько напоминающий увеличенный ПМ. — На, держи. Володя по дороге расскажет, как им пользоваться. Думаешь, стрельба будет? — поинтересовался он, когда Женечка ушла собираться.

— Боже упаси! — махнул рукой Полковников. — Типун тебе на язык! У девочки на почве вашего геройства начали развиваться комплексы, а это плохо. Пусть почувствует у себя под рукой ребристость рукояти. Во вред ей это не пойдет.

Задача, поставленная перед майором Повитухиным, вызывала желание повторить остроумную проделку античного героя Геракла с загаженными конюшнями царя Авгия.

Действительно, попробуйте сами взять человека преклонных лет и, круг за кругом расширяя поиски, определить с кем и когда он был знаком и близок, кому доверял и с кем, втихаря, изменял жене лет, скажем, двадцать назад, с кем, может быть, мог быть знаком через третьих лиц… Выясните, кто из них сидел, кто был связан с криминальными структурами, а за последние годы понятие “криминального” сузилось, зато участие в нем населения несказанно возросло. Да еще приплюсуй родственников, по которым такую выкладку тоже следует сделать. И все бы ничего, когда бы не железный постулат спецслужбы: нужно вчера. Так что задача наводила на мысли печальные и безысходные. Конечно, можно было с надеждою ожидать вестей от коллег из внешней разведки, мол, жив ваш генерал, загорает здесь на приморских пляжах и попивает “Дом Периньон” из высоких венецианских бокалов. Но надежда, хотя и умирает последней, проживает, увы, вдалеке от истины. Сколько их, бывших сотрудников КГБ, теперь проживает в Анчуриях и Руританиях. Да и, поди ж ты, Лаврентьев ли он сегодня? С такими-то деньгами? Навряд ли.

Майор Курицын всю жизнь страдал из-за своей фамилии. Временами, наедине с самим собой он признавался себе, что и в органы-то пошел для того, чтобы придать себе веса. Но, видимо, начальство тоже не особо жаловало офицера с несерьезной фамилией, потому как в майорах он уже сидел лет десять, и вторая звезда на погоны не просматривалась даже в телескоп. Впрочем, и шпионов майор Курицын видел только в кино. И вот — на тебе! Громом среди зимнего неба рухнула на мирный Ржев суровая директива из центра: “Разыскать и опросить всех, кто был связан с бывшим генералом Лаврентьевым и его семьей. Срочно! Необходимо вчера”.

“Такие-то дела”, — вздохнул майор Курицын, вспоминая, как любил говорить в годы его срочной службы ротный старшина: ”Невыполнимость поставленной задачи не является веским основанием для ее невыполнения!”

Генерала Лаврентьева он знал давно, как и все в городе. В местном музее чекистской славы его фотографиям и личным вещам был отведен целый стенд. И вот, поди ж ты! Но, делать нечего, майор натянул кожаные перчатки и отправился искать и опрашивать.

Первой в списке возможных “контактов” генерала Лаврентьева была Зинаида Прохоровна Скобарь, подруга детства и, по совместительству, мать любимого зятя.

— Ничего не могу сказать, — покачала головой Зинаида Прохоровна, наливая чаю бывшему своему ученику, а ныне матерому контрразведчику. — Как в Батуми уехали, ни слуху, ни духу. Первую пару месяцев еще звонили, потом, бах! Как отрезало. Новогоднюю открытку туда посылала, вернулась с припиской “адресат выбыл”. Я удивилась — как это, — выбыл? Бросилась к Аллочке Горшевой, она, кажется, в твоем классе училась. У ее мужа родственники там живут, они к ним летом ездили. Она в Батуми звонила, просила зайти, узнать. — И что же? — Да что? Оказалось, наши-то, квартиру сдали, а сами уехали в неизвестном направлении. — Учительница печально развела руками.

— И с той поры никаких известий? — Да как сказать, — Зинаида Прохоровна тяжело вздохнула, — уже потом мне ночью позвонил какой-то мужчина, назвался старым другом моего сына и сказал, что в Орле, на вокзале в камере хранения он оставляет посылку от Костика. Мол, сам хотел заехать, да не успевает. Назвал номер камеры, код и положил трубку.

— И что же? — Чуть привставая, спросил майор Курицын.

— Ну что, поехала в Орел, нашла камеру хранения. Действительно, в ячейке стояла спортивная сумка, а в ней деньги и документы на Батумскую квартиру, на меня переоформленные.

— Много денег?

— Двадцать пять тысяч долларов, — вздохнула бывшая учительница.

— Понятно. Может быть еще что?

— Да, как сказать, — Зинаида Прохоровна печально посмотрела на собеседника и начала мять платок, которым время от времени промокала влажные глаза. — Там была записка в плотном конверте, как сейчас помню: ”Мама, не беспокойся, у нас все в порядке. Когда будет возможность, вновь дадим о себе знать”.

— А нельзя ли посмотреть на эту записку? — Предчувствуя удачу, осведомился майор.

— В том-то и дело, что нет. Я конверт открыла, записку прочитала, а она вдруг, бах, и как будто обуглилась, в пепел развеялась.

— Ясно, — обескуражено произнес контрразведчик. — А-а-м, голос по телефону… Ничего такого?

— Да нет, — покачала головой б лижайшая родственница генерала. — Голос, как голос.

Информация, полученная от Зинаиды Прохоровны Скобарь, была самым ценным, что добыл в этот день майор Курицын. День был полон безрезультатного хождения и бесполезных разговоров. И вечером, когда контрразведчик возвращался домой, в глазах его мелькал блеск пяток стремительно улепетывавшей удачи.

Дома не сиделось, потому, как гнев начальства по поводу малой результативности работы виделся воочию и в лицах. Стоило же ему закрыть глаза, чей-то басовитый голос властно приказывал: “Гнать! Гнать его из органов! Ни хрена не может, только штаны просиживает!” Промаявшись таким образом около часа, майор Курицын поднялся с потертого дивана и начал одеваться.

— Ты куда? — Спросила его жена, выглядывая из кухни.

— К Сереге схожу, в шашки сыграем.

— К какому Сереге?! — Всплеснула руками супруга. — Ты на часы смотрел? Десятый час на дворе.

— Голову не морочь, — отмахнулся он, — детское время.

— Что ты какой-то сегодня, не собранный, — хмыкнул Серега, снимая разом с доски три шашки. — С женой поссорился, или на работе нелады?

— Да, как сказать, — отмахнулся майор. — Хлопоты бубновые.

— А, ну-ну, — покачал головой Серега, двигая вперед черную шашку. — Понятное дело — шпионы спать мешают.

— Ну, какого рожна ты еще достаешь! — возмутился майор.

— Да я что, — покачал головой друг детства, — я ж шучу. Ты ж знаешь, если у тебя какие проблемы, я ж всегда помочь готов. Хошь, прямо счас, вместе пойдем шпионов ловить?

— Да что ты все заладил — шпионов да шпионов? — Возмутился Курицын. — Здесь последнего шпиона до царя Панька поймали. — Он замолчал и задумчиво уставился на старого приятеля. — Слушай, это правда, что сын Кости Скобаря за твоей Ленкой ухаживал?

— Ну, ухаживал, — махнул рукой Серега. — Им тогда сколько, лет четырнадцать было. Так, дружили. Но не забывает, не забывает…

— Т-т-тоесть, н-не забывает? — Выдавливая из себя по букве, произнес контрразведчик.

— Что значит, “то есть”? — недоумевающе глядя на реакцию Курицына, переспросил Серега. — Сейчас, подожди, покажу.

Он встал и вышел в соседнюю комнату.

Те пару минут, которые Сергей отсутствовал, майору казалось, что он сидит на раскаленных углях. Он готов был просидеть и втрое больше, лишь бы дождаться ответа на свой вопрос. Но приятель не заставил себя долго ждать.

— На, вот, смотри, — он протянул контрразведчику кодаковскую фотографию, изображающую загорелого юношу на фоне приморской виллы.

— Это что же, Пашка Скобарь? — Чуть ли не прошептал майор.

— Точно! — радостно изрек Серега.

— От-т-куда?

— Через Москву с оказией переслал. — Сергей понизил голос до шепота. — Ленка, конспираторша, письмо и фотографию в дневнике спрятала. Но моя убирала, наткнулась.

— Слушай, там, часом, адреса нету?

— Не-а, обратного адреса не было, — покачал головой приятель. — А что?

— Что-что, — Курицын нервно поднялся, и начал ходить по комнате из угла в угол. — А то, что эту семейку все российское ФСБ днем с огнем разыскивает. Ты Ленке-то не говори, — понизил голос он. — Пашка, он пацан еще, вины на нем, наверное, нет.

— Неужто, дед?

— Он, — кивнул контрразведчик.

— Охренеть! — Выдохнул Серега. — И что ж теперь?

— Да, что теперь. Дружба дружбой, а служба службой. Давай сюда письмецо.

— Ленка расстроится, — печально вздохнул Серега.

— Да я что, не понимаю, — пожал плечами Курицын. — Давай так: ты мне его сейчас даешь, а я его пересниму и утром верну обратно. Ну что, по рукам?

— По рукам, — выдохнул Серега.

И в одежном шкафу соседской квартиры на погонах парадного мундира майора Курицына сами собой чуть подвинулись звездочки, радуясь скорому появлению соседок.

Глава 21

"Мерседес-250" с Алексеем Полковниковым за рулем неторопливо шел по Садовому Кольцу, не предпринимая ковбойских попыток обогнать всех и вся и за считанные минуты домчаться до конца жизни.

— Каковы наши планы? — Поинтересовался Войтовский у аналитика.

— Встречаемся с Гашевским по варианту "Универмаг".

— Понятно. Значит, сейчас будем соломку подкладывать, чтоб мягче падать было, — усмехнулся капитан.

— Именно, именно, — согласно наклонил голову Полковников.

Машина затормозила, не доезжая до светофора у перекрестка.

— Подожди меня, я быстро. — Алексей вышел из машины и захлопнул дверцу.

Не было его действительно недолго — минут десять, не больше. Войтовский, следивший все это время за изменениями окружающего пейзажа, отметил, как одно за другим зажглись четыре окна на втором этаже углового дома, напротив которого маячил светофор. "Не глупо придумано, — улыбнулся Михаил. — Можно, заметить условный знак на столбе, случайно пнуть ногой оставленную в условном месте скомканную банку из-под пива, но придраться к тому, что вечером в квартире загорается свет, нельзя никак. Ну, а то, что квартира конспиративная, и свет в ней зажигают не часто, этого уж никто не просчитает. Главное — маяк срабатывает".

— Ну, что дальше? — Спросил он, когда Полковников вернулся в машину.

— Дальше едем на вокзал организовывать мне алиби. Потому как к тайнику пойдешь ты, а я с господами из наружки поиграю "в лоха". Эх, черна работа, да хлеб бел.

Следующее действие этой шпионской истории проходило под гостеприимными сводами магазина одежды "Людмила", где на всякий взыскательный вкус и всякий бюджет можно найти себе что-нибудь, от респектабельного английского костюма, до тайного сообщения ценного агента. Сотрудников агентства "Кордон" сегодня интересовало второе. Алексей Полковников был хорош. В одной руке у него был массивный пакет с купленной тут же, на рождественской распродаже, дубленкой, в другой — дипломат, где рядом с парой бутербродов лежали: женский косметический набор, свежекупленная рубаха в модную шотландскую клетку, туристическая карта Москвы выпуска восемьдесят четвертого года и газовый баллончик "Терен". Одет владелец этого богатства был в старые джинсы, кожаную куртку типа "Субботник во Вьетнаме" и шапку из благородной норки, сработанную в соседнем дворе. Среди изысканности московского магазина этот посетитель смотрелся, как индеец сиу в зале Лувра. Человек, шедший ему навстречу, был совсем другого сорта. Скромный, но безукоризненно сшитый костюм, видный из-под расстегнутого кашемирового пальто, купленный, судя по стилю, едва ли не в лондонском "Харродсе". Движения неспешны, и осанка полна достоинства, будто весь этот магазин принадлежал ему. Однако, видимость иллюзорна, Валерий Львович Гашевский не был владельцем магазина. Не собирался он также покупать ни один из рассматриваемых костюмов. Подав сигнал тревоги, и получив у светофора на перекрестке подтверждение, что сигнал принят, он приехал сюда, чтобы вложить сообщение в тайник, оборудованный за зеркалом в одной из примерочных кабинок.

За главным редактором "Свободного мира" по магазину бродили два сотрудника "наружки", не спуская глаз со своего клиента. Однако «отец российской демократической журналистики», имевший дело с топтунами еще в те времена, когда Великая Русь сплотила навеки, казалось, не обращал никакого внимания на своих тайных почитателей, и более всего был поглощен богатством ассортимента в магазине. Сняв со стойки светлый элегантный костюм, Валерий Львович отвернул полу, оценил шов на обшлагах, пощупал подкладку и, видимо удовлетворенный своими наблюдениями, не спеша, направился в кабину, куда даже принцесса Диана ходила в одиночестве. Когда до примерочной оставалось несколько шагов, из нее вышел двухметровый верзила в джинсах, едва доходивших ему до щиколотки, и со штанами в руках. Не обращая никакого внимания на проходящего мимо Гашевского, детина направился к ближайшему прилавку и пророкотал, нависая над миловидной продавщицей:

— Сударыня, а вот такие вот шорты, только подлиннее, у вас вдруг не найдутся?

— Вы понимаете, — начала девушка, смерив оценивающим взглядом долговязую фигуру капитана Войтовского, — Ваш размер не слишком ходовой.

— Мил-лая, — трагическим басом продолжил покупатель. — Я не виноват, что дорос до такого неходового размера. Поймите меня, я уже сроднился с этими штанами, однако, все-таки, время от времени их приходится менять.

Продавщица хмыкнула:

— Хорошо, я сейчас посмотрю что-нибудь для вас.

Через несколько минут, снабженный новой парой джинс, Войтовский уже вновь находился рядом с кабиной, возле которой уже в нервном ожидании топтался "наружник".

— Мужик, — Михаил похлопал наблюдателя по плечу, — ты мерять что-то собрался?

— Да! — Понимая, что без деталей прикида в руках выглядит нелепо, сердито буркнул он.

— Ну, тогда сходи, возьми то, что мерять собрался, — глубокомысленно изрек Михаил.

Валерий Львович вышел из кабинки и, не одарив стоявшую поблизости парочку даже взглядом, отправился туда, откуда был взят костюм. Сопровождающее его лицо попыталось было сунуться в кабинку перед Войтовским, но было остановлено его мощной дланью.

— Мужик, ты чё, охренел?! Примерка презервативов за углом, — произнеся эту сакраментальную фразу, Войтовский отодвинул "наружника" и проследовал в примерочную.

Расстегнуть змейку на джинсах — дело одной секунды. Когда же пришедший в себя от наглости "топтун" попытался, было, всунуть голову в кабину, Войтовский прорычал, недвусмысленно поднося кувалдообразный кулак к лицу не в меру ретивого ФСБешника:

— Слышь, ты, извращенец, грызло убери! Я те, блин, счас бестолковку отверну!

На столь откровенный "наезд" могла последовать бурная реакция, поэтому, с одной стороны наготове был Алексей Полковников, с другой, попытка "топтуна" полезть в карман за удостоверением, предусматривала экстренный уход в ковбойском духе с отворачиванием "бестолковки". Но в эту минуту оперативная обстановка изменилась кардинальным образом. Едва Гашевский повесил костюм на место, к нему стремительно подскочил тот самый индеец сиу, и, с осторожностью подхватив шедевр портняжного искусства, направился к примерочной. Видеть этого ФСБешник, дискутировавший с Войтовским, не мог, но тут Полковников тронул его за руку и поинтересовался:

— Это вы тут крайние?

Топтун язык проглотил от удивления и только в онемении мотнул головой. Теперь у Михаила было время без лишней спешки обработать тайник.

Новые джинсы капитана Войтовского вполне устроили и потому, расплатившись за обнову, он не спеша, отправился к ждущему в двух кварталах от магазина "Мерседесу". У Полковникова же все проходило совсем не так гладко. Едва успел он снять штаны, как в кабину вломился давешний "топтун", потрясая удостоверением.

— Э! — Попытался, было возмутиться Алексей, загораживаясь от нападающего костюмными брюками.

— Тихо! ФСБ! Лицом к стене!

Не опуская брюк, с выражением глубочайшего оторопения на лице, Алексей повернулся туда, куда указывали компетентные органы и, преодолевая спазмы в горле, невнятно выдавил:

— Ребята, да я ж свой, славянин! Я ж не "лицо"…

Однако, свой своего не познаша.

— Руки на стену, ноги на ширину плеч! — Рявкнул ФСБешник.

— А-а-а, штаны? — Продолжал валять ваньку Алексей.

— Руки на стену! — Прошипел представитель власти.

— О Господи! — Неловко облокачиваясь на зеркало, пробормотал Полковников, раздвигая при этом ноги на ширину, одобренную тренерами по утренней гимнастике. — Шо я такого сделал?! Командир, може, ты меня с кем спутал? Не слушая, опер принялся ощупывать Алексея сверху до низу, не забыв ни семейных трусов в полосочку, ни заношенных носков.

— Ну, что там? — Послышалось негромкое шипение с той стороны кабинки.

— А ни хрена, пусто! — Прокомментировал результаты поисков разозленный "топтун".

— Хлопцы, ну шо вы, в самом деле? — Пытаясь наладить контакт с "сотрудниками", бормотал аналитик информационного агентства "Кордон".

— А наш? — Спросил топтун, ощупывающий Алексея.

— По залу бродит, урод!

— Ребята, я ж ничего, — продолжал Полковников, — я же только сегодня приехал. Считай, только что с поезда. Ну, не успел еще на учет стать, но обязательно встану.

— Документы! — Рявкнул оперативник.

— Щас, начальник. — Алексей полез в карман рубашки и извлек синюю книжицу с золотым трезубцем, свидетельствовавшую, что счастливый обладатель ее является гражданином до крайности независимой Украины. — Перетятько Иван Геннадьевич. С Мариуполя мы. Вот тут, начальник, и билет. И шо туда, и шо обратно… Сам смотри, я ж не брешу. — Во всю мощь своего актерского дарования развлекался старший лейтенант Полковников.

— А в Москву зачем приперся? — Несколько отходя от первоначального куража, спросил оперативник.

— Та кум сказал, шо перед новым годом у вас тут одни распродажи, шмотье дешевое. Вот, приехал затариться. — Он ткнул рукой на явные результаты своего пребывания в столице. Я ж, ей Богу, ничего не нарушил, — в предистерическом состоянии вещал Алексей. — Шо на учет не стал, так вот, мамой клянусь, щас пойду, стану. А то, если шо, начальник, я ж того, — он потер палец о палец, демонстрируя намерение оплатить все издержки, не доводя дела до протокола.

Однако вошедший в раж сотрудник был холоден.

— Почему вы взяли именно этот костюм, а не какой-либо другой?

— Так я ж почем знал, начальник, — суматошно оправдывался Алексей, изображая спиной полное раскаянье и осознание своей вины. — Вижу, мужик его взял. Весь ощупал, примерял. Видать не подошел. А мужик-то, гляди, упакованный, шо тот министр. А я, понимаешь, в этом деле, в костюмах, значит, не волоку. Вот и решил, дай, себе прикину. Раз такому-то понравился, так я ж, ваще!

Утомленный этим вдохновенным спичем, произнесенным почти что единой фразой, топтун поморщился и по второму кругу принялся выворачивать карманы пиджака и вытряхивать брюки.

Нелепость происходящего была очевидна. Находящийся в паническом состоянии хохол гирею висел на ногах оперативника, объект наблюдения которого все так же вальяжно и неторопливо, пуговица за пуговицей, застегнул свое кашемировое пальто и отправился к выходу.

— Бросай его, это пустышка! — шикнул "топтун", дежуривший снаружи примерочной. — Наш уходит!

— Сейчас, — ответил его соратник. — Где остановился? — Спросил он больше для проформы, чем по необходимости.

— У бабки одной, — отрапортовал Алексей. — От вокзала — направо, две остановки на троллейбусе. Там — кинотеатр через дорогу. И вот, от кинотеатра три минуты… — начал объяснять Полковников.

— Да поше-ел ты! — Оттолкнул его оперативник, выскакивая из кабины.

— Ну, как знаешь, как знаешь, — пробормотал ему в след аналитик, вставляя ногу в штанину. — А я-то старался, на два дня квартиру снимал.

Соорудить примитивный тайник за зеркалом в примерочной, — дело не хитрое. Зеркало крепится к плите ДВП несколькими металлическими зажимами, и между плитою и стеклом остается небольшая щель, в которую прекрасно входит сложенный вдвое листок бумаги с сообщением. Для того, чтобы он не провалился вовнутрь, на него следует поставить якорь в виде небольшого кусочка жевательной резинки… Чтобы со стороны не было заметно, в том месте, куда вы планируете закладывать сообщение, сделайте в плите небольшое углубление для того, чтобы жевательная резинка не выступала из-за зеркала и не демаскировала тайник. Готово. Пользуйтесь на здоровье, не забывая, впрочем, что, рано или поздно, вами все равно заинтересуется контрразведка.

В сообщение же, которое держал в руках Михаил Войтовский, значилось: "Сегодня, приблизительно в 15.30 в редакцию приходил неизвестный, назвавшийся сотрудником ФСБ и предъявивший удостоверение устаревшего образца МБ РФ. Внешний вид: рост выше среднего, спортивного телосложения, волосы темно-русые, глаза серые, губы тонкие, уголки губ чуть опущены. Интересовался работой в еженедельнике Евгении Севериновой. Потребовал письменного изложения фактов, несмотря на то, что подобные объяснения уже давались…"

— Ну, это, положим, еще ничего не значит, — вставил Алексей Полковников, глядя на текст. — Это обычная манера, ловить на несоответствии показаний. И десять, и двадцать раз могут заставить писать.

— М-да, — кивнул Войтовский. — И при этом будут присылать людей с просроченным удостоверением.

Они сидели на кухне углового дома на Садовом кольце, в той самой квартире, откуда подавался условный знак Гашевскому. Вырвавшись из рук редакторского конвоя, Полковников уже приобрел свой нормальный вид, сменил спецодежду на нечто более удобоносимое. И теперь, с чашкой неизменного московского чая, господа офицеры могли, наконец, ознакомиться с результатами своей охоты.

— Да, ты прав, — согласился Алексей. — Я не об этом. Что этот самозванец из бывших, и ежу понятно. Я говорю о том, что наш неизвестный знает методу, и успешно ею пользуется.

— Ладно, — кивнул Войтовский. — Давай дальше.

— "…После этого он покинул помещение редакции. Однако перед уходом неизвестный зашел в кладовку и вышел оттуда в рабочей фуфайке и ящиком строительного мусора. Как я уточнил позже, входил в здание он также в фуфайке, со стопкой досок…"

— Понятное дело, наружки опасался. — Произнес Войтовский, сгребая бороду в кулак. — Как бы, Леша, это не наш основной противник был.

— Вполне вероятно, — задумчиво пробормотал Полковников. — Фамилию Валерий Львович не приводит, а если бы она звучала, то сообщил бы непременно. Значит, было, вероятно, так. Пришел, быстро мотнул перед носом удостоверением, возможно, даже не разворачивая, а отрекомендовался каким-нибудь Иван Ивановичем.

— Есть такой трюк, — согласился Войтовский. — Что и говорить, наш соперник, видимо, мужик тертый. В редакции сейчас из-за ремонта небольшой Вавилон, потому уследить за каждым рабочим дело непростое. С другой стороны, поскольку наблюдением и вопросами ядерной безопасности занимаются разные ведомства, то слухачи вполне положатся на то, что Гашевский знает, с кем разговаривает, и особого значения подобному визиту не придадут.

— Это верно. — Алексей налил себе еще одну чашку чая. — Действия нашего конкурента, если, конечно, это действительно он, идут вполне в русле расследования. — Хорошо. Что там еще пишут?

"…После его ухода мне удалось найти подслушивающее устройство, закрепленное под столешницей…"

— Может это, все же, настоящие ФСБешники? — Засомневался Войтовский.

— Нет, — отрицательно покачал головой его напарник. — Я его проинструктировал проверять ФСБешников и отмечать все новые "подарки", забытые гостями. Если Гашевский пишет о появлении нового жучка, значит, утром его не было.

— Ладно, предположим. Значит, либо наш незнакомец должен находиться на дистанции прямой слышимости, либо где-то поблизости у него находится ретранслятор.

— Скорее, второе, — глядя за окно, где по трассе все еще оживленно проносились автомобили, произнес Алексей. — Но устроить тотальную проверку окрестных кварталов нам не по зубам. Так что, здесь надо попробовать другое. Что, если нам прокачать дезу через этот самый жучок? — Он повернул голову и хитро посмотрел на Войтовского.

— Дезу? У тебя есть что-то конкретное?

— Конкретное, но дай, я еще подумаю. Дочитай пока, что там Гашевский сообщает.

"…Вероятно, неизвестный владеет испанским, потому что все время, пока я писал свои объяснения, он с интересом листал сборник Хуана Боскана в подлиннике, стоящий у меня на полке".

— Откуда там взялся Боскан? — Удивленно глядя на соратника, спросил Михаил. — Это, если я не ошибаюсь, такой старинный испанский поэт. Гашевский что, владеет испанским?

— Да. И еще тремя языками — португальским, итальянским и французским. Он в молодости начинал как журналист международник пиренейско-аппенинского направления.

— Тогда с ним все ясно, — хмыкнул Войтовский. — А я-то думаю, где ты такого вышколенного редактора нашел? Небось, в годы молодые с верными дзержинцами сотрудничал.

— Тогда все сотрудничали. Кристально чистых выездных журналистов в природе не существовало. Меня другое больше интересует. С Гашевским, допустим, понятно. А вот этот самый "бывший" откуда язык знает, и может читать Боскана в подлиннике? Это даже не современный автор, это староиспанский. Так что, какая-нибудь школа с испанским уклоном здесь не подходит.

— Да, мало ли? — Пожал плечами Михаил. — Вон у нас Володя испанским владеет. А еще есть куча инъязов, а еще МГИМО, а еще институт разведки. Я уже не говорю про всякие лингафонные курсы и методы Илоны Давыдовой.

— Возможно, ты прав, — согласился Полковников. — Предположим, что приходивший к Гашевскому действительно бывший Гбешник. Тогда не исключено, что испанский он выучил для работы за рубежом в одной из испаноязычных стран. Конечно, это не факт, как и то, что наше новое действующее лицо попросту не сперло удостоверение у кого-нибудь из бывших. Больше всего спецов по иностранным языкам в прежние годы было в Первом Главном Управлении, сиречь, во внешней разведке. Значит, если предположить, что наш объект действительно имеет отношение к боеголовкам, можно попытаться создать примерно такой портрет. Средних лет. Рост выше среднего, глаза серые. Вероятно, ходивший в горы. Может быть, продолжающий ходить. Возможно, служивший в КГБ и работавший за границей, или по загранице. Конкретно — испаноязычные страны. Умный, отважный и не останавливающийся ни перед чем. — Он помолчал и, чуть помедлив, добавил: — Если бы это был чеченец, Гашевский не преминул бы об это упомянуть. К тому же, он азартнейший игрок. Во всяком случае, ставки в его игре запредельные. Ядерное оружие, наркотики, Золотой треугольник. Чего-то в этой цепочке явно не хватает. Эта команда играет какую-то такую многоходовку, суть которой я пока что ухватить не могу

Войтовский пожал плечами:

— По портрету может быть ты и прав. Но с чего ты решил, что боеголовки действительно были в пещере, и их оттуда действительно унесли, условно говоря, туристы?

— Миша! Человек пришел в редакцию после того, как мы устроили весь этот цирк со статьей. О пещере, конкретно, там не упоминалось, мы о ней еще ничего не знали. — Но, узнав знакомые черты, оппонент переполошился, а потом совсем пришел в недоумение, узнав о погроме в редакции. Не знай он подноготную исчезновения боеголовок, стал бы он дергаться?

— Пожалуй, нет, — помотал головой Михаил. — Нормальный человек просто бы зарылся на пять метров вглубь, и носа бы наружу не казал.

— Но не игрок.

— Готов согласиться. Что дальше?

— Есть два пути, — начал Алексей, — причем, один другому не мешает. Первое — поиски тургруппы через турсоюз, через альпклубы, и так далее. И второе, — «возвращение высокого блондина».

— Что ты имеешь в виду? — Дать неизвестному посетителю редакции возможность продолжить игру. Но уже по нашим правилам.

— Поясни, — попросил Михаил.

— Предположим, завтра Женечка позвонит в редакцию откуда-нибудь из метро, и сообщит, что у нее все в порядке. Что благополучно вернулся тот самый офицер ФСБ, который передавал ей материалы, что боеголовки найдены и возвращены на место. Ну, над текстом сообщения надо будет поработать, но как тебе, в принципе? Представляешь, какая истерика начнется у всех тех, кто сидит на прослушке редакции.

Войтовский улыбнулся. Он представил, как все, причастные к поискам, услышав, что боеголовки уже найдены, становятся на уши в едином порыве.

— Боеголовки — вещь тяжелая. Без применения техники ее далеко не утащишь. Так что, вероятнее всего, лежат они где-то в окрестностях нашего ущелья. Там, при желании, не то, что три боеголовки, весь ядерный арсенал упрятать можно. Гораздо надежнее, чем тащить в Россию, в каком-нибудь подвале держать… — Он почесал затылок. — Скорее всего, они до сих пор там.

— Разумное предположение, — кивнул Полковников. — Но если это действительно так, то сторожа рядом с ней эти ребята держать не станут. Чеченца не наймешь, а своего туда сажать, во-первых, опасно — чужака засекут быстро, во-вторых, кто же согласится. Значит, их просто надежно спрятали. А то, что спрятано, можно и найти. Особенно, если знать, где искать. Как ты думаешь, купятся шантажисты на такую туфту?

— Возможно, да, — задумчиво ответил Войтовский. — Но хорошо бы для убедительности тиснуть материал у того же Гашевского и снабдить его соответствующими фотографиями. Что-нибудь вроде: «счастливый генерал Иванов в обнимку с найденными боеголовками», или там, «полковник Петров лично укладывает боеголовки в спец- контейнер». Как ты считаешь?

— Мысль, конечно, дельная, — согласился Алексей. — Да где ж их взять?

— А если с компьютером поколдовать? Взять старые подшивки военных журналов, почистить, микшировать. Глядишь, состряпаем что-нибудь путное.

— Нет, — покачал головой Алексей. — Не пойдет. На "путное" похитители могут и не купиться. Они-то точно знают, что брали. А мы… Слушай, мы с тобой два круглых идиота! — После минутной паузы изрек Полковников.

— Так уж и круглых!.

— Ну, ладно, продолговатых. Не в этом дело. В Дагестане сидит вполне вменяемый полковник Данич, который не меньше нас заинтересован в решении этой проблемы. Насколько я понимаю, у него там прямой выход на Президента. Давай попробуем сыграть вместе с ним. Сам смотри. Что бы сделал нормальный человек, узнай он, что авантюра, которую он готовил пару-тройку лет, сорвалась?

— Лег бы на дно.

— А игрок? — Кипя от возбуждения, спросил Алексей.

— Ты думаешь, полезет проверять, не пытаемся ли мы его надуть?

— Думаю, да. По крайней мере, шанс, отличный от нуля есть. Особенно, если мы упомянем, что боеголовки уже возвращены на место. Понимаешь, о чем я говорю? Смысла держать засаду на чеченской территории нет. Значит, около тайника все спокойно…

— Значит, Данич ставит сеть, а мы загоняем в нее дичь? — Сформулировал мысль капитан.

— Именно так, — согласно кивнул аналитик.

— Да, идея неплохая. Но где ж ты Данича возьмешь?

— Командир, не тормози. У нас на даче в Мамонтовке скучает журналист, а вот папа этого парня видит Данича едва ли не каждый день. Если мы Даничу через него информацию подкинем, как ты думаешь, откажется полковник от нашей помощи? Полагаю, нет. А если при этом попросить, чтобы он помог протянуть нашу "утку" на уровне официального заявления ЦОС ФСБ, а нашего трофейного журналиста — чтобы он осветил геройские подвиги в местных газетах! Представляешь, какое кидалово может получиться?

— Леха, у тебя не голова, а Дом Советов. Так что ж мы тут сидим?! — Встрепенулся Войтовский. — Выгоняй железного коня, поскакали в Мамонтовку.

Алексей заглушил двигатель "Мерседеса" перед воротами дачи и, медленно открыв дверцу, вылез из машины. От одной из сосен, росших неподалеку, отделилась темная фигура Ривейраса с автоматом "Кедр" на плече.

— Все благополучно? — Владимир закинул автомат за спину и начал открывать железные ворота. — Без происшествий?

— Лучше не бывает, — хмыкнул, не вылезая из "Мерседеса" Войтовский. — Вот, джинсы новые себе отвернул.

Автомобиль въехал во двор, и вся троица, составлявшая основную ударную силу агентства "Кордон", один за другим поднялись на заснеженное крыльцо по узкой тропинке, протоптанной по центру деревянных ступеней.

— Все живы? Все нормально? — радуясь возвращению абордажной команды, выдохнула Женя, убирая со лба прядь каштановых волос.

— Женечка, — честно глядя в ясные глаза девушки, проворковал Полковников, протягивая ей сверток с дубленкой в праздничной упаковке. — Мы тут тебе подарок привезли. Примерь, пожалуйста.

Глава 22

Майор Повитухин в этот день чувствовал себя именинником. Он был радостно возбужден, и даже напевал себе под нос что-то по- гусарски залихватское. О причинах этого веселья никто из сотрудников не расспрашивал, С одной стороны, это было не принято, а с другой, каждому и так было ясно, что в расставленные контрразведкой сети попала какая-то дичь. Судя по сияющему лицу Степана Назаровича, не малая. Ожидая, когда начальство вернется с утреннего совещания, майор сел за свой стол и нежно, словно кладоискатель, получивший из верных рук истинную карту Острова Сокровищ, разгладил пришедшую с утренней почтой ксерокопию письма внука генерала Лаврентьева любимой девушке, проживающей в Ржеве.

“Милая Лена, — гласило послание, — прости меня, ради Бога, что так долго не писал. Ты, наверное, решила, что я скрылся и забыл тебя. Поверь, это невозможно… — Повитухин немного поморщился. За долгие годы службы ему приходилось интересоваться частной перепиской ничего не подозревавших о том лиц, но нельзя сказать, чтобы этот аспект службы доставлял ему удовольствие. Он пробежал глазами почти детские заверения в любви и преданности и остановился, споткнувшись взглядом на фразе — “… все из-за того, что у моего деда произошли какие-то неприятности со службой. Спроси, какие, не скажу, сам не знаю. Дед об этом говорить ничего не желает, и вопросы на эту тему в нашем доме считаются верхом неприличия. Вообще же, за последние годы он стал очень подозрительным, и я уже беспокоюсь, не началась ли у него паранойя. В любом случае, все связи с родиной он запретил раз и навсегда. К счастью, теперь я почти вольная птаха. Представь себе, я переехал в Париж и теперь учусь в Сорбонне, в самой настоящей Сорбонне! — Дальше следовали восторги по поводу старейшего университета, и их Повитухин также опустил. — С адресом моим еще непонятно, потому пока что пиши мне, если, конечно, хочешь: Париж, Молодежный отель Мобюиссон, рю де Барр, 12, Поль Шитофф (так меня нынче зовут)…”

Неизвестно, чем уж ответила на это пылкое послание парижского Ромео Ржевская Джульета, но майор контрразведки Степан Назарович Повитухин вцепился в этот адрес, как черт в грешную душу. — Отлично, — думал он. Теперь можно играть. Кто-нибудь мог назвать везением появление письма, копия которого лежала сейчас перед Повитухиным, но … Когда б не это письмо, могла бы всплыть купчая; не купчая, так материалы светской хроники. Не перечесть всего, чем может засветиться человек.

Повитухин занялся составлением ориентировки для коллег из парижского центра, когда в дверь постучали. — Степан Назарович! Геннадий Валерьянович просил вас зайти к нему.

— Хорошо, хорошо! — ответил майор Повитухин, начиная складывать бумаги. — Иду!

В этот день рабочее совещание у генерала Банникова длилось несколько дольше обычного. И, хотя ничего нового полковник Коновалец на нем услышать не расчитывал, присутствие на подобного рода мероприятиях было обязательным. Сидя возле генерала на месте “младшего лидера” он, невнимательно слушал начальников, повествующих о том, как нелегко работать в стране, победившей разум. Сейчас его больше интересовало другое. Это другое было прислано утром в его кабинет майором Жичигиным и лежало, запертое в сейфе, в ожидании возвращения полковника. Это другое было видеокассетой, содержащей материалы допроса Альберта Мухановского, и Геннадий Валерьянович с нетерпением ждал, когда же закончится совещание. Вернувшись, наконец, в свой кабинет, он распорядился вызвать к себе майора Повитухина, и, вытащив из сейфа кассету, вставил ее в видеомагнитофон. Съемка велась скрытой камерой, расположенной так, чтобы фиксировать лицо допрашиваемого, оставляя следователя за кадром. Обстановка апартаментов, в которых велась съемка, была более, чем скромна. Два стула и стол, привинченные к полу, вот, собственно, и все, что там было. На стуле сидел молодой человек, затравленно оглядывая помещение, в котором он оказался. Того, на чьи вопросы он должен был бы отвечать, в комнате не было. Не было уже долго, больше часа. Коновалец усмехнулся. Метод был старинный, известный, но, вместе с тем, оправдывающий себя. Взятый на горячем Мухановский был привезен в следственный изолятор и посажен к образцово-показательным заключенным. Нет, это не была пресловутая “пресс-хата” с матерыми уголовниками. Это был театр одного зрителя, и этим зрителем был начинающий шпион Альберт Мухановский. Самая придирчивая экспертиза не нашла бы на теле Альберта Федоровича ни малейших следов насилия, но все пятьдесят четыре часа до вызова на допрос, он провел в состоянии поминутного опасения за свою жизнь. Теперь же, в ожидании следователя, изнуренный и психологически сломленный, Мухановский имел время оглядеться по сторонам и, упершись взглядом в голый бетон, убедиться в безнадежности своего положения. И встать, да что встать, бегом побежать по пути полного чистосердечного раскаяния и всемерного сотрудничества.

Наконец, дверь комнаты отворилась, и в помещение вошел исполняющий роль следователя майор Жичигин.

— Добрый день, Альберт Федорович,

— Коновалец представил, как в этот момент он снимает и вешает на спинку стула штатское драповое пальто, протирает рукавом запотевшие стекла очков, представился весь невоенный вид майора Жичигина и полковник невольно усмехнулся. После камеры и ее враждебных обитателей это самое: “Добрый день, " — было бальзамом на раны и светом в оконце.

— Прошу простить меня, я был вынужден задержаться, — продолжал Жичигин. — Скажите, Альберт Федорович, — усаживаясь на стул спиной к камере, спросил контрразведчик, — вы хотите чаю? Лично я — очень.

— Да, — выдавил из себя Мухановский, видимо все еще не веря, что человек, сидящий напротив него не собирается загонять ему иглы под ногти и зажимать гениталии в тиски. — Спасибо.

Жичигин нажал на кнопку вызова охранника. Тот появился в дверях тотчас же и, сурово посмотрев на пациента, глухо поинтересовался:

— Увести?

Эта сцена тоже была разыграна по нотам. При звуке такого вопроса в возбужденном мозгу недавнего дипломата тотчас же всплыла картина ждущих его возвращения сокамерников, и он с надеждой, как утопающий на соломинку, бросил взгляд на следователя.

— Нет, — покачал головой Жичигин, — если возможно, принесите сюда, пожалуйста, пару стаканов чаю.

— Ну что ж, Альберт Федорович, — выкладывая перед собой на стол чистые листы бумаги и авторучку, начал Жичигин, — давайте, пока суд да дело, займемся нашими проблемами. Думаю, не стоит вам рассказывать, что чистосердечное признание…

— Нет, — прервал его Мухановский. — Это лишнее. Я готов ответить на любые ваши вопросы.

— Вот и славно, — кивнул майор. — Вот и славно. А то ведь, что получается. У нас и у милиции на вас имеется по собственному зубу. Для контрразведки вы — американский шпион, а для органов Внутренних Дел — торговец наркотиками и соучастник в нападении на оперативную группу Управления по борьбе с организованной преступностью.

На лице Мухановского отразилось выражение глубокого замешательства:

— Я?!

— Ну, да, — бесцветно, словно сообщая подследственному, что в детстве он прогуливал школу, произнес “следователь”. — Нападение произошло возле ночного клуба “Фугас” чуть меньше месяца назад. Трое сотрудников милиции получили травмы средней тяжести.

— Да, но я… — начал было припоминать Мухановский. — Меня действительно задерживали… Для проверки документов.

— Ну, да, конечно. Дальше вы спокойно пошли домой и ничего о нападении не знаете.

— Так оно и было, — подавленно прошептал вчерашний дипломат.

— Предположим, что я вам верю, — согласился Жичигин. — В конце концов, к нашему делу это отношения не имеет. Но милиция располагает данными, что за несколько минут перед “проверкой документов” вы встречались с торговцем наркотиками из Нигерии Мабуно, который сейчас находится в следственном изоляторе. С ним вам стоило бы устроить очную ставку, потому что в РУОПе никак не могут понять, каким образом вы общались с Мабуно, если, как тот утверждает, никакими другими языками, кроме нигерийского, он не владеет. Но мы опять уклонились в сторону. Поймите меня правильно, я не пытаюсь вас запугать, я просто пытаюсь объяснить вам ваше положение. А оно усугубляется тем, что этот самый Мабуно, не желающий говорить, работал на крупного наркодельца Тахонгу, тоже нигерийского происхождения, погибшего в ту же ночь в результате теракта. Так что букет, как вы сами видите, у вас получается очень ароматный.

В помещение вошел охранник с двумя стаканами полупрозрачного чая.

— Благодарю вас, — произнес Жичигин, глядя на поставленные перед ним стаканы. — Угощайтесь, Альберт Федорович. Не Бог вест что, конечно, но, как говориться, чем богаты.

— Послушайте, — не обращая внимания на поставленный перед ним чай, нервно произнес Мухановский, — это же нелепо. Я не убивал Тахонгу!

— Вполне может быть, — согласился контрразведчик. — Но кто-то же его убил. И это был человек, имеющий на то достаточно веские основания. У вас такие основания были. Покойный знал, с кем пошел встречаться Мабуно, и вы первый, кого бы он сдал, начни милиция проверять связи Мабуно. Поэтому вы, что называется, главный подозреваемый, и коллеги из МВД требуют вас на растерзание. — И что же мне делать? — обескуражено пробормотал Мухановский. — Я уже сказал, что готов ответить на все ваши вопросы по моему делу честно и без утайки.

— По вашему делу, — усмехнулся Жичигин. — По вашему делу у нас вопросов почти что нет. Я повторяю, — у нас. Конечно, вы все изложите на бумаге: как и где происходила вербовка, сколько вы получили за переданные материалы, опишите, какие задания вам были еще даны… Тут я верю в вашу правдивость, тем более, что, действительно, это в ваших интересах. В принципе, у нас и так вполне достаточно документированных материалов для того, чтобы отдать вас под суд за шпионаж. — Что же вы хотите?

— Я хочу? Честно говоря, — прочувствовано произнес Жичигин, — больше всего я хочу сейчас пойти домой и отоспаться, но это, увы, невозможно.

Я глубоко уважаю вашего отца и мне очень грустно, что приходится беседовать с его сыном в подобных условиях. Если вы до сих пор не поняли, я попытаюсь помочь вам с наименьшими потерями выпутаться из того крайне гнусного положения, в которое вы угодили по собственной глупости. Поверьте, это очень сложно. Единственный выход для вас в этой ситуации, это дать полную и четкую информацию о круге лиц вашего общения с детальной характеристикой каждого из них, особенно это касается тех, с кем вместе вы работали в МИДе. Всех, без исключения.

— Вы хотите, чтобы я стучал? — заметно приуныв, произнес Мухановский.

— Тоже мне, диссидент, борец за идею, — хмыкнул полковник Коновалец, глядя на экран.

— Альберт Федорович, — укоризненно произнес на экране Жичигин, — если вы думаете, что мне из досужего любопытства интересно знать, кто с кем спит и кто о чем разговаривает, то вы глубоко заблуждаетесь. Я поставлен для того, чтобы охранять интересы и безопасность государства, которыми вы, как ни жаль, пренебрегаете. Возможность предупредить преступление, не дать ему состояться, для нас не менее важна, чем умение это преступление раскрыть. Давая нам, информацию вы, вполне может быть, спасете кого-нибудь из своих друзей от неприятностей, постигших вас. Кроме того, это дает возможность мне доложить начальству о вашей готовности сотрудничать с нами. А вы сами понимаете, что это совсем другие отношения. — Майор отхлебнул из стакана, для того, чтобы смочить горло. — В противном случае, как я уже говорил, вы получаете свою верхнюю планку за шпионаж. Плюс к этому, на вас вешают дело о соучастии в теракте, плюс нападение на сотрудников при исполнении, плюс торговля наркотиками, в общем, когда вы выйдете, если, конечно, выйдете, вам в лучшем случае придется просить милостыню где-нибудь в переходе метро. Так что, решайте сами…

Мухановский молчал, но полковника Коновальца не могло обмануть это молчание. В том, что вербовка завершена, можно было не сомневаться, теперь, окутав арест сотрудника МИДа пеленою слухов, можно было спокойно припрятать этот козырь в рукав и использовать при удобном случае.

— Хорошо, — прервал молчание Мухановский, — записывайте.

Появление майора Повитухина прибавило хорошего настроения Коновальцу. Слушая доклад, он улыбался загадочной улыбкой сфинкса, становившейся все более открытой по мере того, как Повитухин, карту за картой, раскладывал перед ним добытые результаты.

— Вот и славно — Геннадий Валерьянович положил руку на ксерокопию письма. — Как там говорил Карабас-Барабас, — еще сто тысяч ведер, и золотой ключик у нас в кармане. Надо будет пришпорить парижскую резидентуру, пусть для разминки раздобудут генеральский адресок, не все ж им в монмартрских кафе официанток вербовать.

— Молодец, Степан Назарович! — кивнул Коновалец. — Я тебе еще одну идейку подброшу, чтоб ты тут не скучал и не расслаблялся. Покрути, посмотри, может, вылезет чего. Давай, как ты умеешь. — Он встал, похлопал майора по плечу.

— Что за идейка?

— Ты слышал, что Жичигин раскручивал по шпионажу некоего Альберта Федоровича Мухановского?

— Это из МИДа, что ли? — задумчиво нахмурился Повитухин. — Что-то такое краем уха слышал вчера в курилке. Его, кажется, взяли на передаче сведений сотруднику американского посольства.

— Верно, — кивнул полковник. — Значит, слышал. А теперь — все внимание на экран.

Он вставил в видеомагнитофон кассету, которую просматривал перед приходом майора и включил ускоренную перемотку. На экране быстро-быстро задвигались фигуры Мухановского и Жичигина.

— Вот здесь, — изрек Коновалец, давая кадрам нормальную скорость.

— … Так вот, у Агиева примерно, с апреля девяносто третьего, был любовник-чеченец. — Старательно объснял Мухановский. — Он для него даже выбил квартиру где-то на Садово-Сухаревской и помог сделать ему документы, что тот беженец из Азербайджана и бывший сотрудник тамошнего МВД.

— Имя, фамилия?

— Имени точно не помню, фамилия Муслимов. По просьбе этого самого Муслимова с конца девяносто четвертого и где-то по июль этого года он сделал около сотни диппаспортов для различных людей, в основном чеченской национальности.

Коновалец сделал стоп-кадр.

— Обрати внимание, Степан Назарович, в основном. Значит, были и такие, кто под кавказцев не попадал никаким боком. Понимаешь, о чем я говорю?

— Конечно, товарищ полковник. Не было ли среди них этих лиц некавказской национальности нашего генерала Лаврентьева. Или как там его теперь, Шитоффа?

— Вот именно, Степан Назарович, вот именно, — повторил Коновалец. — А если он к паспортам этим отношение имеет, то не исключено, что и к боеголовкам от него ниточка протянется. Так что, даю я тебе этого Агиева со всеми потрохами. — Коновалец вновь пустил запись. — Ну, дальше не так интересно.

— … Вы говорите, что Агиев делал паспорта по просьбе Муслимова вплоть до июля этого года. Что произошло дальше?

— Они поссорились. По-моему, Агиев Муслимову с кем-то изменил. Во всяком случае, Муслимов, как я слышал, устроил Агиеву скандал с битьем посуды и ломанием мебели.

— Вы уверены в этом?

— Мне рассказывал об этом один наш общий приятель, бывший при этом. — Поспешил ответить Мухановский.

— Что за приятель? — последовал вопрос…

Коновалец убрал звук.

— Фу, противно слушать! Ладно, это их дела голубые, нам до них дела нет. Кассету я тебе дам, у себя досмотришь. Пока же, запомни, — Агиев в секретариате МИДа — фигура далеко не последняя, и, что самое для нас хреновое, женат на дочери одного из ближних кремлевских бояр. Понимаешь, о чем я говорю?

— Так точно. Пока всего фактажа на руках не будет, пальцем не трогать и голову не откручивать.

— Правильно мыслишь. А если откручивать, то исключительно нежно. А вот Муслимова можешь брать в оборот хоть сейчас. Пошли к нему для начала паспортный контроль и крути всю эту блат-хату со всем, что в ней найдется. — Понял, товарищ полковник, — широко улыбнулся Повитухин той самой улыбкой, которой встарь на охоте улыбались псари, спуская свору по волчьему следу. — Разрешите выполнять?

— Конечно, Степан Назарович, какие вопросы? Сделай этих ублюдков!

Париж остается Парижем, даже когда на улице зима, и над городом идет снег. Правда, такое случается не часто, и все остальное время великий город наполнен прозрачной грустью. Особенно поутру, когда столица отсыпается после вчерашнего, а улицы и площади ее еще не заполнены истинными парижанами, спешащими по своим истинно парижским делам и пронырливыми туристами, жаждущими увезти на свою далекую родину кусочек настоящей Франции. Порою кажется, что сонмище их взбирается на самую вершину Эйфелевой башни лишь затем, чтобы получше разглядеть со смотровой площадки, где и что можно прихватить с собою.

Для Анатолия Покровского, разрывающегося почти пополам между должностью сотрудника ЮНЕСКО и службой внешней разведки, вопроса, где и что можно взять в славном городе Париже, не было. Он работал здесь уже пятый год и считался старожилом в парижской резидентуре, а потому знал этот город не хуже любого местного Гавроша. Положение дипломированного гуманитария позволяло ему коротко общаться с французскими интеллектуалами, порою вхожими в весьма информированные круги и спешащими, как это вообще свойственно большинству интеллектуалов, выложить имеющуюся у них информацию всем, кто склонен предоставить для этого собственные уши. Из этого, однако, не следует, что все, с кем, так, или иначе, встречался господин Покровский, были тайными агентами российских спецслужб. Как и подобало всякому нормальному разведчику, большинство связей, заведенных им, относились к числу нейтральных, то есть, проходящих, более, по линии ЮНЕСКО, чем СВР. Один из таких контактов был мсье Жорж Балашов, преуспевающий адвокат и вице-президент общества “Русская Франция”, опекавшего последних выходцев из царской России, оберегавшего памятники российской истории во Франции, патронирующего парижскую Православную Церковь и устраивающего художественные выставки, музыкальные вечера и благотворительные балы, как и подобает уважающему себя культурному обществу.

Жорж гордился своим русским происхождением и, рассказывая о том, как его отец, сын врангелевского полковника Балашова, был вывезен во Францию вдовою полковника, не забывал упомянуть, что его прапрапрадед, кавалергардский ротмистр Балашов, похоронен здесь под Фер-Шампенуазом. С Покровским он сошелся быстро на почве любви к изящной русской словесности, и при довольно частых встречах они снабжали друг друга новинками книжного рынка, хорошим французским вином, чистейшей русской водкой, в общем, как говорится, чем богаты. Сегодня, получив предложение встретиться, мсье Жорж поспешил пораньше завершить свои дела и направился в облюбованный приятелями ресторанчик “Ле вье Пари” на улице Сен-Северин. Анатолий Покровский уже ждал его, наблюдая в окно за целующейся парочкой, и потягивал ароматный черный кофе.

— Добрый день, Анатоль! — присаживаясь к столу, бросил Балашов, слегка грассируя, на французский манер. — Рад тебя видеть в добром здравии.

Покровский подозвал гарсона.

— Капучино, — заказал Балашов, — пети.[7]

Гарсон удалился исполнять заказ, и мсье Жорж откинулся в удобном кресле. Когда с расспросами о здоровье и благополучии домашних было покончено, Анатолий, улыбаясь несколько рассеяно, бросил, как бы невзначай:

— Послушай Жорж, у меня к тебе небольшая просьба, — он замялся, словно обдумывая, удобно ли ему отвлекать от дел столь занятого человека, но, дождавшись вопросительного взгляда, продолжил: — Надеюсь, это не составит для тебя большего труда.

— Я весь внимание. — Мои московские друзья собираются посетить Францию в качестве туристов и заодно навестить своих знакомых, выехавших некогда из Союза.

— О, это прекрасно! Однако чем я могу быть полезен?

— Дело в том, — чуть помедлив, произнес Покровский, — что один из этих знакомых в свое время был, как это у нас называли, невозвращенцем, и жил во Франции инкогнито.

— Теперь ваши невозвращенцы стали героями, — пошутил Балашов.

— Когда человеку вынесли приговор на родине, через несколько лет поневоле он начинает бояться собственной тени. — Грустно улыбнулся работник ЮНЕСКО. — Правда, эти приговоры никто не приводил в исполнение даже во времена КГБ, но, с другой стороны, приговор остается приговором, а отменить его как-то позабыли. Так что, — он развел руками, — сам понимаешь. Мои друзья хотели бы уточнить адрес…

Балашов насторожено посмотрел на своего визави.

— Анатоль, ты уверен, что все именно так, как ты рассказываешь? Я не хочу участвовать ни в каких темных историях.

— Полноте, Жорж! — махнул рукой Покровский. — С каких пор тебе везде начали мерещиться шпионские страсти? Страшные агенты КГБ живы только в голливудских боевиках.

Адвокат бросил задумчивый взгляд на открытое лицо Разведчика. Это лицо было эталоном честности и добропорядочности.

— Хорошо, Анатоль, — кивнул мсье Жорж. — Но чем я могу помочь?

— Внук знакомого моих знакомых сейчас учится в Сорбонне, и живет в Париже. Кстати, обрати внимание, его родители весьма состоятельные люди, и могли бы быть очень полезны вашему обществу. Мои друзья хотели бы уточнить адрес, по которому проживает его семья.

— А почему ты сам не сделаешь этого? — допивая свой капучино, поинтересовался Балашов.

Покровский пожал плечами.

— Не думаю, чтобы мне это было трудно, но какой же это будет сюрприз?

Адвокат усмехнулся:

— Да, ты прав. Хорошо, я помогу тебе. Не знаешь, родственники этого студента, (кстати, как его зовут?) живут в Париже?

— Студента зовут Поль Шитофф, а родственники, судя по фотографиям, которые они как-то передали с оказией, не в Париже. Скорее всего, где-то на Средиземном море.

— Ну, что ж, — произнес мсье Жорж, подзывая гарсона, — я постараюсь помочь твоим друзьям.

Глава 23

Русский народ, который, как известно, мастак изрекать афоризмы, утверждает, что умный в гору не пойдет. Однако, как показывает практика, количество людей, стремящихся во что бы то ни стало опровергнуть эту истину, исчисляется не десятками и даже не сотнями. При этом изрядная часть их проживает в холмистой Москве. Среди всего этого множества Алексею Полковникову предстояло найти ту незначительную группу, которая не просто бы согласилась от большого ума пойти в горы, но пойти в горы, вблизи которых регулярно стреляют, и не только бы согласилась, но и пошла. Следовательно, путь его лежал по многочисленным турклубам Москвы и Подмосковья, по их альпинистским и спелеологическим собратьям.

“Мерседес-250” въехал в подворотню и остановился у двери со стеклянной вывеской “Турклуб Эльбрус”. Молодой человек, вышедший из машины, распространяя вокруг себя ауру солидности и деловитости, начал подниматься по лестнице на второй этаж, туда, где еще со времен развитого социализма находилось объединение умных людей, ходящих в горы. Время было неурочное, а потому клуб пустовал. За председательским столом, погруженный в чтение газеты, восседал бородатый мужчина интеллигентной наружности в свитере из ангорской шерсти.

— Добрый день, — поздоровался с порога Алексей Полковников, озаряя помещение голливудской улыбкой. — Прошу простить меня, если я вас отвлекаю. Могу я видеть председателя клуба?

Бородач отложил газету и испытующе посмотрел на Алексея. Мужчина, стоявший перед ним был хорошо выбрит, одет дорого, но не безвкусно, и производил впечатление человека, знающего себе цену.

— Я заместитель председателя, — наконец произнес бородач. — Председателя сейчас нет. Может, я вам смогу помочь?

— Вероятно, да. Разрешите представиться. Олег Дьячков, менеджер по персоналу ЗАО Южнефтепром. — Самозванный менеджер открыл дорогую кожаную папку фирмы «Моцарт» и вытащил из нее аккуратную визитную карточку.

— Кузьмичев, — в ответ представился бородач, — тоже Олег.

— О, значит мы с вами тезки, — улыбнулся Полковников, пожимая протянутую руку. — Очень рад. У меня к вам вот какое дело: фирма, в которой я работаю, планирует подписать соглашение с правительством России на проведение нефтепровода по территории Ингушетии. Кроме того, фирма проводит изыскания и разработку новых месторождений в Дагестане. В данный момент идет обкатка перспективного проекта предполагаемой нитки и увязка ее с общим нефтепроводом. На этом этапе нам необходимы специалисты, имеющие опыт работы в тех местах. Желательно, конечно, геологическое или техническое образование, но это не главное. Как вы понимаете, ландшафт там своеобразный. Кроме того, мы были бы весьма благодарны, если бы вы предоставили нам возможность переснять отчеты о походах, проводившихся за последние годы в Чечено-Ингушетии и Дагестане.

— Нефтепровод? — задумчиво произнес Кузьмичев, глядя на стоящего перед ним менеджера. — Да, я что-то такое слыхал. Немцов, кажется, по телевизору говорил.

Полковников утвердительно кивнул:

— Говорил. Можете быть уверены, и ваша консультация, и работа указанных вами специалистов будет надлежащим образом оплачена, причем, — Алексей чуть понизил голос, — как вы понимаете, по достаточно высоким расценкам. Нефть все-таки.

Упоминание о финансовом вливании привело заместителя в состояние одновременно благодушное и деловое.

— Северный Кавказ. Хорошо, сейчас посмотрим. Вообще, туда сейчас не очень много групп ходит, но кое-что у нас есть. Подождите, я сейчас вернусь.

Он возвратился минут через десять, неся кипу путевых журналов и альбомов с фотографиями. И пошел рассказ. За час, проведенный в обществе Олега Кузьмичева, Полковников узнал много нового о горном туризме вообще и на Кавказе, в частности. Десятки имен, десятки названий, десятки фотографий… — Вот эти ребята вам, наверняка, подошли бы, — сказал он, показывая на одну из вклеенных в альбом фотографий. — Они Кавказ, как собственный двор, знали.

— Так в чем же дело? — Это их последняя фотография. В прошлом году на Памире пропали ребята. Так и не нашли…

— Да, — сочувственно вздохнул Полковников, — лучше гор могут быть только горы. И часто такое?

— Бывает, — пожал плечами Кузьмичев. — Что поделаешь? А вот над этими ребятами просто рок какой-то висит.

— В каком смысле? — спросил Алексей.

— В самом прямом, — ответил зам председателя. — Вот эти трое, — он показал на снимок с изображением группы, пропавшей на Памире, — весной девяносто пятого ходили в дагестанских горах. Группа восемь человек. Двое погибли почти сразу после этого. Машина на серпантине потеряла управление. Одного машина сбила, еще одного инфаркт достал, так что из всей группы единственный человек в живых остался. Родик Бейбутов. Промышленным альпинизмом занимается. Сейчас одну из сталинских высоток реставрирует. Там камни сыплются, страшное дело! Многие ребята сейчас этим промышляют. Есть-то хочется. Тот же Родька, скажем, раньше в почтовом ящике работал, атомные электростанции проектировал. Но там сейчас работы нет, вот и промышляют — там крыши ремонтируют, там сосульки сбивают. Валик Крылов команду организовал, — бурным потоком разливался в объяснениях зампред.

— Простите, Олег… Как вас по отчеству?

— Ярославович, но можно просто Олег.

— Хорошо, — кивнул Полковников. — Олег, как бы мне найти этого вашего Родика Бейбутова?

— Плевое дело, — пожал плечами Кузьмичев. — Давайте я вам адрес запишу. — Он открыл стол, достал лист бумаги и ручку. — Отсюда на любом троллейбусе до круга. Вот вы вышли, перешли дорогу, дальше во двор, там увидите двенадцатиэтажку. Второй подъезд, шестой этаж, квартира направо.

— Прекрасно, — поблагодарил Алексей, принимая исписанный листок с маршрутом. — Ну, а еще кого вы можете посоветовать?

Кузьмичев назвал еще несколько имен и фамилий, снабжая каждое обозначенное лицо краткой характеристикой. Затем оба Олега отправились к ближайшему ксероксу, и вскоре в распоряжении Полковникова находилась увесистая стопка путевых заметок всех групп, совершавших походы по этим местам. Консультация была оплачена с соблюдением надлежащих формальностей, с цифрами прописью, двумя экземплярами и подписью напротив птички.

Таким образом, в руках Алексея Полковникова очутился список из двадцати шести фамилий, снабженных краткими характеристиками и адресами, и описания восьми походов по Надтеречному району Чечено-Дагестанской границы. Фамилия Родиона Бейбутова в данном списке была подчеркнута двумя четкими, параллельными, словно лыжня, линиями.

Агентство “Кордон” в полном составе сидело в доме-эсминце на Страстном, и внимало отчету Алексея Полковникова о проведенной за день работе.

— …Судя по путевым заметкам, это единственная группа за последние несколько лет, сошедшая с маршрута и оказавшаяся в нашем ущелье. Здесь указывается ночевка и продолжение пути. Если верить записям, на следующий день они прошли примерно две трети обычного дневного перехода. Само по себе это, конечно, ничего не значит. Горы не шоссейная дорога, здесь на ста метрах можно день проколупаться. Но, если рассматривать в ряду всех последующих странностей, то есть о чем задуматься.

— Что ты имеешь в виду? — осведомился Войтовский.

— Описание движения группы после этой ночевки, если мы будем внимательно сличать его с описанием предыдущего этапа, грешит расплывчатостью. В отчете ничего не говорится о причинах, заставивших эту команду сойти с дистанции и вернуться домой. Сказано только: “…В связи с рядом объективных трудностей, не позволяющих двигаться дальше».

— Может быть, имелись в виду военные действия? — вставил Ривейрас.

— Очень может быть. Но о боевых действиях почему-то не сказано ни слова. Это-то и странно. А вскоре после возвращения и вовсе начинается какая-то мистика. Прям, тайна египетских пирамид! Через две недели погибает руководитель группы с еще одним участником похода, потом еще, и еще, и еще… В общем, на данный момент, в живых имеется один Родион Бейбутов.

— Ты думаешь, он причастен к предыдущим смертям? — нахмурился Михаил.

— Кто его знает? — пожал плечами Полковников. — Может, причастен, может, нет. Во всяком случае, как ни крути, из тех, кто ходил, в живых остался он один. Разве это не странно?

— Странно. — Согласился Войтовский. — В общем ряду фактов.

— Тогда я тебе подброшу еще один, — обнадежил его аналитик. — Этот самый Бейбутов, прежде чем заняться промышленным альпинизмом, работал в закрытом НИИ, связанным с ядерной физикой.

— Ты хочешь сказать, что в связи с этим он разбирается в боеголовках стратегических ракет? Совсем даже не факт.

— Не факт, — согласился Полковников, — но предположить можно. Так что, Михаил Юрьевич, пора бы нам познакомиться с Родионом Бейбутовым поближе.

— Возможно, ты прав, — согласно кивнул командир. — Ну, господа и дамы, кто выходит на охоту?

— Да чего мудрить, — махнул рукой Алексей. — Нефтепровод — вполне пристойная крыша. Так что, я и пойду. А кроме того, мало ли, может зампред взял, да и позвонил Бейбутову, поставил в известность, что ему наклевывается выгодная работенка.

— Согласен, — немного поразмыслив, кивнул капитан Войтовский. — Валяй.

Импозантный молодой человек с роскошной кожаной папкой подмышкой, поднявшись на лифте на шестой этаж, остановился перед обитой дерматином дверью и нажал на кнопку звонка. Но, сколько он ни прислушивался, никакого движения по ту сторону двери не ощущалось. Подождав немного, он позвонил еще раз.

Дверь лифта позади него открылась, и на лестничную площадку вышла пожилая женщина с хозяйственной сумкой. Смерив оценивающим взглядом молодого человека, она, видимо, решила не причислять его к категории грабителей и насильников и полезла в карман пальто за ключом.

— Простите, — обратился к ней молодой человек, — вы не могли бы подсказать, Родион, обычно, когда возвращается?

— Да, как когда, — ковыряясь ключом в замочной скважине, произнесла она. — Должен бы уже быть. Хотя, — она махнула рукой, — он же непутевый, как завеется куда, неделю, две его может не быть. Он и с Надькой-то потому разбежался, — опуская голос до полушепота, добавила женщина.

— Ну, а сейчас… — начал молодой человек.

— Да, Бог весть, дня три его уже не слышала. — Она, наконец, открыла дверь и скрылась в квартире.

Париж… Этот город так же прочно связан с историей России, как Москва — с историей Франции. Если помнить, что нынешний облик Российской столицы — следствие нашествия императора Наполеона, то надо признать, что и столица Франции хранит на себе отпечатки ответного визита русских войск. Какая-то странная, не поддающаяся логическому объяснению тайная страсть царит в вековых отношениях Франции и России. Именно в Париж, а не в Берлин и не в Лондон рвались десятки тысяч вчерашних вольнодумцев и вольтерьянцев, вышвырнутых из России наследниками якобинцев. Так что, «какой же русский не любит быстрой езды по Парижу». Примерно так думал мсье Жорж Балашов, ведя свой “Рено” среди забитого автомобилями плетева парижских улиц в сторону Рю де Барр.

Он любил вот так поколесить по любимому с детства городу. Наконец, колеса “Рено” принесли его в четвертый округ к отелю “Мобюиссон”, где на вполне выгодных условиях, примерно франков за девяносто, могут найти себе пристойный кров преемники средневековых вагантов[8].

— Чем могу служить, мсье? — встретил его портье любезным поклоном.

— Могу ли я видеть господина Поля Шитоффа? — спросил Балашов, стягивая с рук перчатки.

— О, мсье Поль, — заулыбался портье, — помню, помню. Очень приятный молодой человек из России. Он жил у нас в триста двенадцатом номере.

— Жил? — переспросил мсье Жорж.

— Да, он съехал почти месяц тому назад, — подтвердил портье. — Кажется, где-то снял квартиру.

— Вы, случайно, не знаете, где?

Служитель с некоторым сомнением посмотрел на настойчивого посетителя. Балашов протянул ему визитку.

— Прошу простить меня, мсье, — поклонился портье, прочитав на визитке пост, занимаемый его собеседником в обществе “Русская Франция”. — Мсье Поль не предупреждал о возможности вашего визита.

— Так вы можете мне помочь?

— Увы, мсье, я не знаю его нового адреса, но я могу передать ему, что вы заходили, когда он в следующий раз зайдет за письмами.

— Он часто заходит?

Портье пожал плечами.

— Был пару раз. Вам бы, пожалуй, мог помочь его приятель Жерар Монферра. Но он, к сожалению, сегодня утром уехал домой в Анжер. Начало рождественских каникул. Мсье Поль, вероятно, тоже отправился домой.

Понимая, что толку от дальнейших расспросов ожидать не приходится, мсье Жорж вздохнул и заметил, как бы между прочим.

— Надо полагать, его домашнего адреса вы тоже не знаете?

— Нет. Но если вам очень нужно… — почтительно произнес портье.

— Да. Был бы вам очень обязан, — Балашов полез в карман за бумажником.

— Хорошо, мсье, подождите минуту, — он поднял трубку стоявшего на стойке телефона и забегал пальцами по кнопкам. — Алло! Луиза? Здравствуй, моя дорогая. Это Анри. Послушай, тут один очень важный господин просит домашний адрес Поля Шитоффа. Да. Да. О, нет! Он вице-президент общества “Русская Франция”. — Портье прикрыл трубку рукой и произнес: — Все в порядке, мсье. Подождите еще чуть-чуть.

Ждать действительно пришлось недолго. Минут через пять портье протянул Балашову листок с записью: “Вальсарен-сюр-Мер близ Марселя, бульвар маршала Нея, восемьдесят шесть”.

— Я как-то был в этих местах, мсье, там прекрасные пляжи.

Балашов обменял бумажку с адресом на двадцать франков и поспешил откланяться.

Основной достопримечательностью местечка Вальсарен-сюр-Мер считался баронский замок, построенный, как утверждал хранитель и управляющий бывшего поместья, в далеком ХIV веке. Под скалой, на которой находился замок, располагался сам городок. В прежние времена его обитатели ловили рыбу и изготавливали винные бочки. Однако теперь все побережье было застроено дорогими виллами, в большинстве своем сейчас пустовавшими из-за с зимнего ненастья. Хозяева виллы по Бульвару маршала Нея восемьдесят шесть были в числе тех немногих, кого зимняя непогода не заставила вернуться в уютные городские жилища. Им, попросту, некуда было возвращаться. Глава семейства, пожилой, осанистый господин Поль, приобретший эту виллу три года назад, согласно наблюдению местных жителей, отличался нравом нелюдимым, но не злобным. И добродушные южане, видя, что чудаковатый русский старик не похож на воплощение советской угрозы, приняли нового соседа, как живописную деталь своего привычного мира.

“О, мсье Шитофф!” — улыбаясь говорили они, встречая старика, копавшегося в саду, — “Как ваше здоровье? Как здоровье вашей дочери и зятя? Как дела у юного Поля?”. “Благодарю вас”, — не меняя выражения лица, отвечал мсье Шитофф, отвлекаясь от работы. Между тем, если бы кто-нибудь из них мог увидеть личное дело этого почтенного садовода, хранившееся в архиве Лубянки, он был бы крайне удивлен, что здесь преспокойно проживает бывший генерал КГБ, к тому же, скрывающийся под чужой фамилией.

Но ни любопытство, ни возможности местных жителей не заходили так далеко.

В этот день солнце светило по-весеннему, хотя на дворе был декабрь. Вся католическая общественность готовилась встречать Санта Клауса, мчащегося на санях, запряженных оленями, прямо с Северного полюса. Впрочем, какие сани, когда на улице плюс двенадцать, и ветер, налетающий с моря, раскачивает пальмы. Но генералу Лаврентьеву не было дела ни до погоды, ни до Рождества. Он мрачно посмотрел на Средиземное море, плещущееся метрах в сорока от веранды, и, запахнув плащ, начал спускаться по лестнице.

— Ты далеко? — выглядывая в окно, спросила его дочь. — Пройдусь по берегу, — не глядя на нее, ответил бывший генерал. — Что-то тошно.

— А, ну-ну, — бросила женщина, переключая свое внимание с отца на пылесос. — К Жюльену заходить не будешь?

— Зайду, наверно, — пожал плечами Лаврентьев. — Сегодня ему должны привезти свежие русские газеты.

— Возьми заодно прянные сосиски и круассаны к чаю.

— Хорошо, — согласился отставной КГБешник и, опираясь на свою резную трость, отправился гулять по бульвару, тянущемуся вдоль береговой линии не меньше, чем на милю.

Лаврентьев шел по бульвару, кивком головы отвечая на приветствия встречных горожан. Те, видя, что старик не в духе, не спешили тревожить его расспросами. И генерал шел себе дальше, постукивая тростью по брусчатой мостовой. Трость была не простой, в ней таился двадцатипятисантиметровый клинок, который можно было обнажить быстрым поворотом набалдашника. Впрочем, кинжал служил скорее для самоуспокоения генерала, чем для безопасности. Тех, кого он опасался, этот предмет мог устрашить не более, чем стрельницы на донжоне Вальсарена.

Дойдя до магазинчика Жюльена, над входом в который красовался местный герб с серебряной лилией в лазури в окружении семи золотых звезд, он остановился и повернул дверную ручку. В магазине мелодично звякнул колокольчик. Владелец этого торгового заведения, Жюльен Лавель, был шестым по счету Лавелем, хозяйничавшим в этой лавке, где жители запасались не только едой и питьем, но и свежими слухами. Маленький, толстенький господин Лавель, лучась учтивостью, выкатился навстречу Шитоффу-Лаврентьеву, словно тот был его самый задушевный друг. — О, мсье Шитофф! Рад видеть вас в добром здравии. Как ваша очаровательная дочь, как зять? Что слышно от юного Поля?

— Благодарю вас, — буркнул покупатель. — Все в порядке. Поль вот-вот должен вернуться из Парижа.

— О, Париж! Вчера оттуда вернулась вдова Корню, говорит, там опять выступает русский балет.

— Я слышал, — кивнул отставной генерал, выбирая круассаны.

Мсье Лавель продолжал сыпать местными новостями, но Лаврентьев его не слушал. Он подошел к стойке и протянул кредитную карточку.

— Сию минуту, мсье Шитофф, — кивнул тот, доставая из ящика аккуратный пакет. — Вот ваши газеты.

— Благодарю вас, — распечатывая на ходу пакет, буркнул Лаврентьв.

— Не беспокойтесь, все, как вы заказывали. — Жюльен вернул кредитку своему постоянному клиенту. — Кстати, если вы хотите отметить встречу с вашим русским другом, у меня есть отличное “Бордо” и настоящая “Столичная” водка.

— Какой русский друг? — резко повернулся собравшийся, было, уходить Лаврентьев.

— Который уточнял утром, действительно ли вы живете по адресу: Бульвар маршала Нея, восемьдесят шесть. — Испуганно пролепетал лавочник, глядя, как на глазах посерело лицо покупателя.

— Вы уверены, что это был русский?

— Н-нет, но он говорил по-французски с легким акцентом, похожим на ваш, и я решил…

Лаврентьев, не прощаясь, вышел на улицу. Ему было невыносимо жарко. Он расстегнул плащ, затем ворот рубашки, но облегчение не наступило. Левая рука онемела, и внезапно ему стало казаться, что где-то в груди, под ребрами, кто-то внезапно приладил горчичник. ”Ну, вот и нашли, — думал он, шагая по бульвару. — Вот и все”. Он глядел по сторонам, словно ожидая, что из-за поворота на него выскочит груженый самосвал, или же встречный прохожий, будто невзначай, царапнет отравленной иглой. Встречный прохожий! Лицо человека, идущего навстречу, показалось ему странно знакомым. Где-то от уже встречал эти волевые черты и родинку под глазом. “Подполковник Дунаев? Быть не может! Он мертв уже три года!”

Ровно три года тому назад, в этот самый час, подполковник Дунаев заскочил попрощаться с уходящим на покой Лаврентьевым.

— Надеюсь, мы еще встретимся, Павел Семенович, — уходя, улыбнулся он.

— Конечно, встретимся, Костя! — собирая вещи, кивнул генерал.

— Добрый день, мсье Шитофф! — приветствовал Павла Семеновича встречный прохожий, и удивленно застыл, глядя, как шарахнулся от него мрачный русский.

Не сбавляя скорости, генерал влетел во двор своей виллы и ключом запер ворота. Это было бесполезно, потому что забор, огораживающий владения семьи Шитофф, едва был по грудь и не был преградой даже для младших школьников. Но, повернув ключ в замке, Лаврентьев как-то успокоился.

— Что случилось? — взглянув на возбужденное лицо отца, окликнула его, не прерывая своей работы, хозяйка.

— Я должен уехать, — бросил он, поднимаясь по лестнице в свой кабинет.

— Далеко? — удивленно посмотрела ему вслед дочь, отрываясь от наведения блеска на и без того зеркальный паркет.

Это было необычным. За все три года жизни во Франции генерал Лаврентьв еще ни разу не покидал пределов городка.

— В Париж, в Марсель, по делам! — хрипло бросил он, не оборачиваясь на дочь, и, войдя в кабинет, запер за собою дверь.

“ Быстрее! Времени нет! — стучало у него в мозгу. — «Вре-ме-ни нет, вре-ме-ни нет…” Он оглядел кабинет и, не увидев ничего опасного, задернул плотную штору. “ В первую очередь, сейф. Он достал из кармана ключи и, набрав цифровой код, вставил причудливой формы ключ в замочную скважину. — "Так, здесь двести тысяч франков, на ближайшее время хватит. Вре-ме-ни нет, вре-ме-ни нет,” — стучало в висках. Он достал из-под стола кейс, которым не пользовался со времен побега из России, обтер от пыли, и, открыв, начал лихорадочно складывать туда деньги. “Что дальше?” Взгляд его упал на армейский кольт, вывезенный им, еще в бытность сотрудником Комитета, из Афганистана. «Пригодится, — зло усмехнулся Лаврентьев, засовывая пистолет за пояс. — Не так-то просто будет меня взять». Горчичник в груди продолжал печь, в висках противно стучало. “Надо посидеть, перевести дух, — решил генерал. — Нельзя пороть горячку. Пять минут ничего не решают”. Он присел в высокое кожаное кресло и, положив одну руку на подлокотник, начал другой массировать грудь в области сердца. “Что-то оно совсем разгулялось, надо крикнуть Валюхе, чтобы принесла валидол. Черт, дверь же закрыта. Ладно, сейчас открою”, — он сделал движение, пытаясь подняться. “Вре-ме-ни нет. Вре…”

Первая шифровка, полученная в Москве полковником Коновальцем, гласила: “Бывший генерал-майор Лаврентьев действительно проживает во Франции, в городке Вальсарен сюр-Мер. Ждем ваших дальнейших указаний”.

Следующая шифровка была получена им через день: “ Согласно сообщению местных газет, генерал-майор в отставке Павел Семенович Лаврентьев, он же Поль Шитофф, скончался вчера днем от сердечного приступа”.

Глава 24

Очередное рабочее заседание агентства “Кордон” по своей атмосфере несколько напоминало историческое сидение в Филях после Бородинской битвы. И, хотя вопрос о сдаче Москвы не стоял на повестке дня, настроение было безрадостным. Выслушав отчетный доклад старшего лейтенанта Полковникова, капитан Войтовский запустил пятерню в свою густую шевелюру и произнес традиционное:

— М-да… Значит, говоришь, дня три… Но это может означать и пять, — махнул он рукой. — Но история получается пренеприятнейшая. Я тут путевые заметки этой группы просмотрел. Как ни крути, по всем статьям нам эта группа подходит. А Родион Бейбутов, к тому же, каким-то боком причастен к ядерным исследованиям.

— Ты хочешь сказать, что это Бейбутов перебил всю остальную группу? — внимательно посмотрел на командира Ривейрас.

— Володя, — вздохнул Войтовский, — я ничего не утверждаю. Я просто суммирую факты. Смотри сам: есть группа, которая и по маршруту, и по срокам, и по количеству рабочих рук походит под нарисованную нами схему. Схема, положим, условная, но, тем не менее, попадание пока что стопроцентное. Все “за”, и ни одного “против”. Я не берусь утверждать, что данная группа перенесла боеголовки из нашей пещеры в какое-нибудь другое место. Как минимум, потому, что сам факт нахождения этих боеголовок в пещере нами еще окончательно не установлен. Но если они там были, такая группа могла это сделать. Верно я говорю? — Войтовский посмотрел на Алексея.

— Бесспорно, — согласился аналитик. — В принципе, любая группа авантюристов, — а ходить в горы и не быть авантюристом нельзя — скорее всего, поступила именно так.

— А вот дальше начинаются загадки. Загадка первая: в пещере было оборудовано место для охраны, но, если принять за базовую версию с тургруппой, то непонятно, где она, в смысле, охрана, в этот момент находилась? Загадка вторая: почему, вернувшись в Москву, никто из участников похода не сообщил о своей находке куда следует, а если сообщил, то почему не последовало никаких адекватных действий? Загадка третья, лежащая на поверхности: гибель одного за другим всех, принимавших участие в этом походе. Сегодня выясняется, что исчез последний. Можно предположить, что он причастен ко всем предыдущим смертям?

— Возможно, — задумчиво глядя на Женечку, молчаливо внимающую беседе посвященных, произнес Алексей. — Более того, очень логично выходит. Всех порешил, а теперь, после того, как почувствовал, что начинает припекать, лег на дно. Но я бы с выводами не спешил.

— У тебя есть какие-нибудь аргументы против? — вопросительно посмотрел на него Войтовский.

— Ни одного. Однако, есть несколько “но”. Для начала, завтра с утра я найду бригаду, в которой работал Бейбутов, уточню, как долго его нет, а также выясню, похож ли он на того человека, который приходил в редакцию к Гашевскому. Если нет, то получается, что искать нам надо не одного человека, а, как минимум, двух. Кстати, надо, как мы и собирались, позвонить Гашевскому и посмотреть, не клюнет ли наш оппонент на такую приманку. Ведь зачем-то же он микрофон устанавливал?

— Согласен, — кивнул Войтовский. — Значит, завтра с утра ты ищешь следы Бейбутова, а мы связываемся с конторой Гашевского и назначаем ему встречу. Шанс, что клиент объявится, конечно, невелик, но все же, пренебрегать им не следует.

Здание сталинской высотки, призванное в былые времена демонстрировать мощь наступательного порыва социалистического строя и представлять прообраз архитектуры грядущего, ветшало по мере ветшания социализма, и теперь низ его был окружен заградительной сетью, на которой то там, то здесь лежали камни, не долетевшие до голов москвичей и гостей столицы. Алексей вышел из машины и стал смотреть на высотников. Под самой крышей, едва различимые с земли, на стене работали люди, изо всех сил пытающиеся предотвратить дальнейший камнепад с первого советского небоскреба. Понаблюдав некоторое время за акробатическими этюдами бывших альпинистов, Полковников направился к зданию. Возле входа, задрав голову вверх, стоял бородатый мужик в армейском бушлате с портативной радиостанцией на груди. Время от времени он отдавал в микрофон краткие команды, для постороннего уха звучавшие подобно заклинаниям:

— …Семерка, влево три, чуть ниже давай! — Прикрикнул мужчина, сопровождая свою речь выразительным жестом руки. — Вот так!

— Прошу прощения, — подойдя к нему, обратился Алексей. — Мог бы я видеть Родиона Бейбутова?

— Родьку? — с сомнением посмотрел на него диспетчер. — А вы, собственно, кто?

Полковников протянул собеседнику заготовленную визитку.

— А-а-а, — протянул высотник. — Понятно. Нет Родьки. Может, я чем смогу помочь?

— Да нет, — пожал плечами Полковников. — Мне бы с ним переговорить. Вы не знаете, когда он будет?

— Понимаете, Олег… Николаевич, — рабочий посмотрел на визитку, — Родион вам нужен по работе, ведь так?

— Так, — согласился Полковников.

— С Родионом случилось несчастье, — продолжил координатор процесса, мрачнея на глазах, — три дня тому назад… нет, уже четыре. Он сорвался со стены. Страховочный карабин сломался.

— Погиб? — стараясь скрыть волнение, выдавил Алексей.

— Нет, слава Богу. Но побился страшно. Два дня в коме был. Вчера в интенсивную терапию перевели. Тьфу-тьфу-тьфу, вроде обошлось. Так что, сами понимаете, ему сейчас не до работы.

— Понятное дело, — развел руками Полковников. — Очень жаль.

— А что надо-то? — Поинтересовался бородач.

— Специалист, знающий горы Северного Кавказа. Нам там нитку вести, а спецов, раз-два, и обчелся. Олег Кузьмичев посоветовал обратиться к Родиону.

— Да, Родька эти места хорошо знал… знает, — поправился он. — Ну, тут, извини, я ничем помочь не могу, — вздохнул бригадир, теряя интерес к собеседнику.

— Ладно, и на том спасибо, — попрощался обескураженный “менеджер”, возвращаясь к “Мерседесу”.

Положение было отвратительным. Последний человек, входивший в состав роковой группы, балансировал между жизнью и смертью, чудо, что вообще жив остался. Сомнительно, чтобы кто-то подобным путем пытался сделать себе алиби. В таком случае, выходит, что никто из участвовавших в походе не виноват. Но если не они, то кто же? Все логическое построение рушилось на глазах, как карточный домик. Сопровождаемый этими мыслями, Полковников сел в машину и, досадливо хлопнув дверью, откинулся на кожаную подушку подголовника. “Шекспировская пьеса, — зло подумал он, поворачивая ключ в замке зажигания. — К последнему акту все мертвы. Ладно, подождем до вечера”.

Телефон на столе секретарши еженедельника “Свободный мир” издал мелодичную трель, и через секунду из трубки донеслось: “Алло, добрый день! Это Женя Северинова. Я могу поговорить с Валерием Львовичем?” Секретарша удивленно расширила глаза и, не говоря ни слова, щелкнула тумблером переключателя.

— Алло? Валерий Львович? — Произнесла Пушистая с героической интонацией. — Это Женя Северинова.

— Да-да! Слушаю вас, Женечка! — Отозвался Гашевский, на ходу соображая, что “шпиль”, в котором он дал согласие участвовать, не собирается сворачиваться.

— У меня есть новое сообщение. Оно куда приятнее предыдущего. Вернулся тот офицер, о котором я вам говорила. Привез новые материалы. Нам надо увидеться.

— Хорошо. Где и когда?

— В половине третьего, напротив ресторана “Арагви” на Тверской. Подъезжайте, остановите машину, я сама к вам подойду. На всякий случай, не глушите мотор.

— Хорошо, Женечка, я буду. — Редактор положил трубку.

— Конспираторша! — Хмыкнул офицер прослушки, выключая магнитофон. — Шпионских романов начиталась. Напротив “Арагви”, не глушите мотор, я сама подойду… — протянул он, поворачиваясь к своему напарнику. — Засекли, откуда был звонок?

— Со станции метро “Театральная”.

— Ладно, — скривился первый, — тут ловить бесполезно. Подождем.

Шел третий час дня, когда в дверь юридической консультации, расположенной в угловом здании Тверской и Столешникова переулка, том самом, где на нижних этажах находился ресторан “Арагви”, тихо постучали. Два раза, потом еще один, потом снова два. Старший лейтенант Ривейрас, облаченный в свой штатный милицейский мундир, поднялся с кресла и, прихрамывая, подошел к двери. Открыл, пропуская в помещение юридической конторы Женечку.

— Ну что, все в порядке?

— Да, — кивнула девушка. — Все, как учили. Кружила, проверялась. Все тихо. А у вас тут как?

— Тоже все тихо. Спасибо юристам, помогли. Войтовский, вон, на крыше мерзнет. Хотя, что ему, у них в Сибири такая погода считается оттепелью. — Ривейрас вернулся к креслу и, взяв в руки двенадцатикратный артиллерийский бинокль, вновь начал разглядывать объект наблюдения: кусок Тверской улицы внизу и дом напротив.

— Что-нибудь видно? — Поинтересовалась Женечка.

— Видно-то много, — усмехнулся Ривейрас, — но по делу — почти ничего. Если не считать того, что ФСБ начинает оборудовать место.

— В каком смысле? — Удивилась Пушистая.

. — Вон милицейский патруль гуляет. Раньше его здесь не было.

— Ну, так мэрия же! — Непонимающе подняла брови девушка.

— Те, которые около мэрии были, те остались, а этот новый. И бродит он по одному и тому же маршруту возле “Арагви”. А вон микроавтобус. Видишь, с антенной?

— Микроавтобус, как микроавтобус, — Женечка пожала плечами.

— Если не считать радиостанции — ничего особенного. Но, в принципе, и радиостанция не беда, их сейчас по Москве выше крыши. Но то, что остановился он здесь двадцать минут назад, и никто из него до сих пор не вылез, — настораживает. А теперь, если ты посмотришь, можешь увидеть, что стоит он так, чтобы машине Гашевского, в случае необходимости, мог перекрыть дорогу.

— А этот, который к Гашевскому заходил… Не появлялся?

— Еще нет, — покачал головой Владимир.

— А ты уверен, что он вообще появится? — Спросила она, убирая прядь со лба.

— В чем в нашей жизни вообще можно быть уверенным? — Вздохнул старший лейтенант. — Но шанс, что появится, весьма велик.

— Почему? — Женечка уселась на перила кресла рядом с Владимиром и жестом потребовала у него бинокль. — Ведь для него это очень большой риск.

— Риск, — повторил Владимир. — Риск — понятие условное. То, что для тебя — рискованное мероприятие, для него, может быть, вечерняя прогулка. Все зависит от того, насколько ты подготовлен, насколько умеешь предвидеть события.

— Ну, допустим, — не желала сдаваться Женечка. — Но ведь может же он ожидать, что его здесь караулит засада?

Засады ставят в том случае, когда кого-то ловят. Вот сейчас ФСБ ставит засаду на тебя. Ты им нужна со своей, непонятно откуда взявшейся, достоверной информацией. О том, на кого охотимся мы, на Лубянке еще не знают. Это первое. Наш клиент, в свою очередь, тоже охотится за тобой, потому что, судя по твоим заявлениям, ты ставишь под угрозу ту аферу, которую он замыслил. А если речь действительно идет о ядерных боеголовках, то на кону очень большие деньги, или же что-то, им адекватное. Значит, смысл рисковать есть.

Смотрим дальше. ФСБ сейчас может действовать двумя способами. Первый — брать тебя при встрече. Но это сопряжено с рядом неудобств. В центре Москвы задерживать журналистку, да еще в присутствии главного редактора авторитетного издания, — занятие хлопотное и неблагодарное. Впрочем, от наших спецслужб можно ожидать и не такого. Второй вариант умнее. Тихо упасть тебе на хвост и проследить твои связи, в частности, с первоисточником информации. Но это требует определенных затрат и времени, а их у ФСБ может и не быть. Но если эти тебя решат пасти, то наш клиент может предполагать, что ему удастся вас, сударыня, захватить. А поскольку он не знает, что нам о нем известно, никакой особой опасности в сегодняшней операции, скорее всего, не видит. ФСБ, как ему и надлежит, будет контролировать нижний ярус, а значит, нам логично ждать его появления где-нибудь наверху.

На подоконнике заговорила портативная радиостанция:

— Второй, я первый. “Форд-скорпио” тормозит напротив “Арагви”. — “Форд” вижу. У нас пока тихо, — ответил Ривейрас. — Так, Женя, работаем! — скомандовал он, отбирая у девушки бинокль. — Смотри вниз. Вон, видишь, “Форд-скорпио” стоит, следи за ним. Если вдруг что — докладывай. А я контролирую верхний ярус.

— Стоит себе, — комментировала Женечка. — О, вижу девушку, подходит к автомобилю. Наклоняется, что-то говорит. Гляди-ка, патруль зашевелился. Интересно, кто такая?

— Кто-кто! — Не отрывая взгляда от окуляров, произнес Ривейрас. — Проститутка! Их мэр велел отсюда в другое место убрать. Но нашим путанам, видать, без грузинов и депутатов как-то неуютно, вот они здесь, по Тверской, и кучкуются.

— Патруль подходит к девушке. Видимо, проверяют документы, полезла в сумочку…

— Стоп! — Прервал ее Ривейрас, хватая рацию. — Первый, я второй. Справа от тебя, в районе первого подъезда, бликует оптика. Человека не вижу.

— Понял. Сейчас проверю, — отозвался Войтовский.

Он поднялся и, пригнувшись, начал тихо продвигаться к первому подъезду. Впрочем, попробуйте двигаться бесшумно, когда у вас под ногами обледенелая крыша, уже который год нуждающаяся в ремонте. Наблюдавший за улицей услышал Войтовского примерно тогда же, когда Войтовский его увидел. Не теряя ни секунды, с трудом удерживая равновесие, чтобы не поскользнуться, он рванул к подпертой кирпичом двери чердака, в руке у него мелькнул пистолет. Один за другим раздались три хлопка. Неизвестный стрелял, не целясь, стремясь не столько поразить противника, сколько задержать его.

Михаил укрылся за каменным парапетом, отделяющим один подъезд от другого. “Проклятье! Этого нам только не хватало!” Судя по тому, что выстрелов было не слышно, а глушителя он не заметил, вероятнее всего, у противника было что-нибудь вроде ПСС, бесшумной шестизарядной игрушки для советских джеймсов бондов. Михаил снял с предохранителя свой “Глок-30” и, переместившись на пару метров в сторону, одним махом перескочил парапет, готовясь стрелять на поражение.

Однако неизвестный в этот момент уже вскакивал в проем чердачной двери. Пытаясь отгородиться от преследователя, беглец захлопнул, было, дверь, однако кирпич, которым она удерживалась в открытом положении, не дал ей закрыться до конца. Движимая силой противодействия, которая, как известно, равна силе действия, дверь отскочила назад, едва не огрев по лбу Войтовского. Увернувшись. он заскочил на чердак. а оттуда вниз на лестницу. В тот момент, когда он очутился в подъезде, дверь лифта хлопнула, и кабина с мерным гулом поползла вниз. “Черт! — прошипел Войтовский, в два прыжка преодолевая лестничный проем. — Уходит, сволочь!” И он бросился вниз по лестнице в надежде обогнать своего противника. Скорее всего, это ему бы удалось, но — непредсказуемое “но” поджидало его на лестничной площадке этажом ниже. Оно на кривых ножках выбрело из квартиры, волоча за собой на поводке престарелую хозяйку. Ботинок Войтовского врезался точно в облезлую собачонку, которая отлетела в сторону, заливаясь яростным лаем и скуля одновременно.

— Бандиты! — В унисон ей закричала хозяйка, словно переведя на русский язык нечленораздельный собачий лай. — Убивают! Спасите!

— ФСБ! — Рявкнул Войтовский, отталкивая от себя бабулю, и ринулся вниз.

Когда Михаил достиг первого этажа, кабина лифта с распахнутой дверью зияла пустотой, как выпотрошенный домушниками шкаф. Войтовский выскочил во двор, увидел в другом его конце мужчину, стремительно впрыгивающего в припаркованную “девятку”. Не успел Михаил проделать и половины пути между подъездом и машиной, как автомобиль рванулся с места и скрылся в арке, спеша затеряться в лабиринтах московских улиц и переулков. Понимая бесперспективность дальнейшего преследования, Войтовский выругался под нос и достал из кармана куртки радиостанцию:

— Второй, я первый! Объект ушел.

— Ушел?! — изумленно переспросил его Ривейрас, не веря собственным ушам.

— Ну да, — досадливо поморщился командир. — Ушел. Точнее, уехал. Красная “девятка”, номер МАК… Проверь по своим каналам.

— Слушаюсь, командир. — Вздохнул Владимир, откладывая рацию. — Все, Женечка, пора на базу. Операция сорвалась.

К моменту возвращения Войтовского и Женечки в офис агентства “Кордон” там царило уныние. Алексей Полковников сидел перед дисплеем компьютера, подперев голову рукой, и сосредоточенно курил. Пепельница перед ним была заполнена “бычками”, как техасское ранчо. По дисплею в небытие проносились серебристые звездочки, создавая иллюзию космического полета.

— Что-то случилось? — Спросил Войтовский, заходя.

— Случилось. Бейбутов разбился.

— Родион Бейбутов? — Переспросил Войтовский. — Когда?

— Четыре дня назад. — Полковников потушил докуренную сигарету и полез за новой. Однако, пачка была уже пуста, и Алексей, поморщившись, скомкал ее и бросил в пепельницу. — Сорвался со стены. Так что на нашей версии, Михаил Юрьевич, можно ставить крест.

— Успеешь еще кресты ставить, — махнул на него Войтовский, хмуря брови. — Насмерть разбился?

— Слава Богу, нет, — помотал головой Полковников. — В Склифе лежит. Вчера из реанимации в интенсивную терапию перевели, я проверил.

— М-да… — Задумчиво изрек Михаил, сбрасывая куртку на стул и помогая раздеться Женечке. — Если Родион Бейбутов, как ты утверждаешь, лежит в интенсивной терапии в клинике Склифосовского, то кто полчаса тому назад ушел от меня?

— В каком смысле? — Удивленно воззрился на него Алексей, и в глазах у него засветился знакомый охотничий огонек.

— В самом, что ни на есть, прямом, — мрачно огрызнулся Войтовский. — Мы завалили операцию. Некий молодой человек выпустил в меня три пули из бесшумного пистолета, слава Богу, не попал и умчался вдаль на красной “девятке”.

— Ну, а ты? — Не унимался аналитик.

— Леша, не трави душу! Я его упустил.

— Понятно, — вздохнул Полковников. — День сегодня, что ли, такой? А Володя где?

— Поехал выяснять по своим милицейским каналам, нет ли каких зацепок по этой чертовой “девятке”.

— Это правильно, — согласился Алексей. — Ну, а ловкача ты разглядел?

— Ты хочешь узнать, не сказал ли он мне при встрече: “Буэнос диас!”?

— Не сказал. Я его видел в общей сложности полторы секунды. Пол-секунды — сидя, и секунду на бегу.

— Значит, портрета у нас нет, — протянул аналитик. — Это печально. Но давай посмотрим, что есть. Может, из этого что скроим.

— Давай смотреть, — понемногу успокаиваясь, согласился Михаил.

— Значит так, — начал Алексей. — Если мы продолжаем рассматривать версию, что боеголовки из пещеры забрала тургруппа, а последующая цепочка смертей только подтверждает эту версию, то сами собой напрашиваются два вывода. Номер раз — в смертях, а значит, и во всей ядерной афере, замешан кто-то из окружения этих ребят. Следовательно, Бейбутов для нас фигура ключевая, и срочно надо рыть, с кем он встречался, кто к нему заходил, и тому подобное. Хорошо бы еще сломавшийся карабин на экспертизу отправить. Титановые карабины просто так не ломаются. Номер два — мы все же имеем дело с кем-то из группы.

— То есть? — Удивленно посмотрел на него Войтовский.

— То есть, кто-то из тех, кто считается мертвым, на самом деле жив. Тогда опять все сходится на Бейбутове. Мало того, что Родион знает о боеголовках. Он, видимо, знает и о нашем выходце с того света и, возможно, является его соучастником, которого пришла пора убрать. В любом случае, для нас все сейчас сходится на Бейбутове. Тем более, если твой ловкач знает, что Родион жив, то может попытаться его добить.

— Вероятно, — поразмыслив, согласился командир. — Значит, надо ловить нашего призрака на живца.

— Ты уверен, что это “призрак”?

— Нет, — покачал головой Михаил. — Но для того, чтобы знать, где спрятаны боеголовки, нужно при этом присутствовать лично, или, возможно, была фотография боеголовок. Кстати о фотографиях, неплохо бы разжиться фотографиями участников этого похода. — Он задумчиво почесал свою густую шевелюру. — М-да, где-то должны быть фотографии. Не может быть, чтобы в горы ходили без фотоаппарата. Фотографии боеголовок, это факт, против которого не попрешь… Значит так, — внезапно перебивая сам себя, подытожил капитан Войтовский, — ситуация следующая. Первым, кого навестит наш клиент, будем пока для ясности величать его “призраком”, скорее всего, будет Гашевский. Момент встречи он видел. Значит, очевидно, считает, что у Валерия Львовича должна быть свежая информация по боеголовкам. Куда призрак сунется, в редакцию или домой, непонятно. Возможно, он будет ловить редактора на улице.

— Но за ним же все время хвост, — вставила свое веское слово Женечка.

— Призрак в курсе. Однако он считает себя самым умным и самым ловким. И, надо отдать должное, действительно, умен и ловок. Но здесь мы его упредим. Алексей, выйдешь на Гашевского по его домашнему телефону, назовешься офицером, другом Жени Севериновой, и прямым текстом выдашь ему, что за ним следит главный плохиш. Поэтому-то встреча и не состоялась. Пусть зароется поглубже. Только ж смотри, не сильно рассусоливай.

— Понятное дело, — кивнул Полковников.

— Ладно. С этим решили. Пусть ФСБ подсуетится, охраняя ценного свидетеля. Дальше. Женечка, сейчас возьмешь машину и полетишь в Мамонтовку, к нашему кавказскому пленнику. Втолкуй ему следующее. Он должен будет вернуться домой, связаться с полковником Даничем и сообщить ему: первое — что боеголовки действительно находятся в ущелье; второе — что перестрелку он вел не с чеченскими боевиками, а с офицерами ФСБ; третье — необходимо выйти “наверх” и запустить через средства массовой информации и Центр общественных связей ФСБ заявление о том, что да, попытка похищения была, но мы, в смысле они, ее геройски предотвратили. Детали на их усмотрение; четвертое — на входах в ущелье надо поставить засады. Вероятно появление нашего таинственного незнакомца. Понятно?

— Понятно, — кивнула Женечка. — Это все?

— Нет. Расскажи этому Голушко о тургруппе и дай словесное описание того типа, который приходил в редакцию к Гашевскому. Скорее всего, это именно тот, кто нам нужен. Не густо, конечно, но, уж чем богаты. Ну, а я поеду устраивать Володю в Склифосовку и готовить маршрут для нашего дагестанского гостя.

— С Володей, это правильно, — согласился Алексей. — Пусть полежит, подлечится заодно.

— Если все так, как мы предполагаем, не думаю, что ему удастся отлежаться, — усмехнулся Михаил. — Как только "призрак" поймет, что Гашевский исчез, сообразить, что его начали обкладывать, будет делом пяти минут. А тогда, Бог с ними, с теми боеголовками, в ущелье сунется или не сунется, это еще вопрос, а вот к Бейбутову пойдет обязательно. Потому что, придет тот в себя, и вся конспирация летит к черту. Значит, ждать его надо в ближайшее время. Так что я, наверное, поехал. Придет Володя, передайте ему, чтобы взял мыльно-рыльные принадлежности и приготовился к несению постельно-караульной службы.

В этот момент, как пишут в русских народных сказках, дверь отворилась и на пороге возник добрый молодец, старший лейтенант Ривейрас.

— О, вот и он! — произнес Войтовский, указывая на товарища жестом фокусника, извлекшего офицера милиции из своего цилиндра.

— Ну, как успехи?

— Все выяснил, — кивнул Владимир. — Для нас ничего утешительного. Машина с таким номером в час ноль пять была угнана от офиса туристического агентства “Ветерок ” на Волоколамском шоссе, дом 88\4. В пололовине четвертого машину обнаружили сотрудники линейного отдела милиции возле станции метро "Баррикадная". Машина в полном порядке, никаких следов угонщика нет. Сейчас, я так думаю, уже возвращена благодарному владельцу.

— Понятно, — вздохнул Войтовский. — Что же, это вполне укладывается в нарисованный нами образ. Так что, Володя, готовься, будем класть тебя в больницу.

Глава 25

Понедельник — день тяжелый. Особенно, если перед этим, — язык на плече — бежишь по следу и чувствуешь уже запах добычи, как вдруг этот самый след приводит тебя на тихое кладбище со свеженькой гробовой доской.

Полковник Коновалец ходил по своему кабинету из угла в угол, задумчиво глядя в пол, словно разыскивая утерянную в этих стенах нить поиска. Смерть генерала Лаврентьева ставила крест на многоходовой операции, проведение которой сделало бы честь любой спецслужбе. Коновалец вернулся к столу. Поверх бумаг, ждавших подписи, на нем лежал перевод статьи из свежей газеты “Бон суар”, выходившей в Вальсарене. Тираж этой газеты составлял всего пятьсот экземпляров, и публиковались в ней в основном местные сплетни, но именно они сейчас занимали внимание контрразведчика. “Смерть господина Шитоффа, потрясшая наш городок два дня назад, несмотря на всю свою обыденность, (увы, все мы смертны!) имеет много необычного, можно сказать, загадочного. — Распинался местный журналист, являвшийся одновременно редактором и издателем газеты. — Начать с того, что господин Шитофф, проживавший в нашем городке вот уже три года, и отличавшийся всегда хорошими манерами и добрым нравом, в момент смерти оказался вооружен боевым пистолетом, не зарегистрированным в комиссариате полиции. Кроме того, при нем находилась крупная сумма денег. Все выглядело так, как будто господин Шитофф собирался бежать, но куда и от кого, нам неизвестно. Дочь мсье Шитоффа утверждает, что она не знает о причинах, заставивших ее отца пытаться спастись бегством. Так что, вряд ли нам удастся приблизиться к разгадке этой печальной истории».

Итак, было ясно, что смерть генерала Лаврентьева не была насильственной, однако, вопросов от этого меньше не становилось.

Судя по сообщению “Бон Суар”, смерть наступила в связи с тем, что Лаврентьев был сильно испуган. Чем? Возможностей несколько. Первая, наиболее простая и житейская, это мания преследования. Три года в ожидании погони, любая мелочь может спровоцировать кризис. Тем более, у человека пожилого. Вторая, это прокол наших друзей. Быть может, каким-то образом Лаврентьеву стало известно, что им интересуется российская разведка, и с перепугу он врезал дуба? Может такое быть? Маловероятно, но исключать нельзя. Надо проверить работу по всей цепочке. В-третьих, хуже всего, если генералом, кроме нас, интересуется кто-то еще. Предположим, тот же Артист. Тогда получается, что он в курсе нашего расследования? Да, задал нам загадку Павел Семенович! Поди, отгадывай!”

— Разрешите, товарищ полковник!

Коновалец посмотрел на дверь. В нее входил майор Повитухин.

— Проходи, Степан Назарыч, проходи! Чем порадуешь?

— Рассказываю, — кивнул Повитухин. — Муслимова мы взяли, причем не одного, а с гостями.

— Вот как! Откуда гости? — Живо поинтересовался Коновалец.

— С родины, Геннадий Валерьянович. Улов: три ствола, пять килограмм тротила, десяток гранат, патроны, детонаторы, в общем, малый джентльменский набор. Криминала по уши, так что всю братву сейчас в следственном изоляторе колют. Будет что-то интересное, я вам тут же сообщу.

— Хорошо. Давай, не затягивай с этим. — Само собой. Но тут еще кое-что есть. Я давал поручение разобраться с паспортами, которые Агиев делал. И вот что получается. За три года, при помощи Агиева было получено шестьдесят четыре паспорта, и все, как один, на чеченцев. С лета этого года затишье.

— Совсем ничего?

— То-то и оно, что нет. Два паспорта есть. Но уже на братьев славян. Один на Симоненко Юрия Федоровича, другой на Ледникова Григория Ростиславовича.

— Переквалифицировался, значит, — усмехнулся Коновалец.

— Может быть, — согласился Повитухин. — Но вот что интересно. С Симоненко никаких особых проблем нет, он владеет фирмой “Николас” и ведет дела со Швейцарией, Голландией. В общем, мотается туда-сюда. То есть, понятное дело, злоупотребление налицо, но это, скорей, не по нашей части, а МВД. А вот с Ледниковым, тут история получается оч-чень неоднозначная!

— Ну-ка, ну-ка, что там у тебя? — Заторопил Коновалец, зная, что обычно после таких слов Повитухина следовала информация, значимость которой было трудно переоценить.

— Проверил я Ледникова по нашему компьютеру, — начал майор, — и вот что получается. Что Ледников этот до девяносто пятого года звался Григорий Кружилин и работал все в том же МИДе.

— Кто-то из “друзей” Агиева?

— Пока точно сказать не могу. Скорее всего, нет. То есть, вероятно, они были знакомы, но работали порознь. Дело в том, — Повитухин замялся, — что этот Кружилин из наших.

— То есть? — Переспросил полковник, хмуря брови.

— Капитан Кружилин, Григорий Николаевич, с восемьдесят восьмого по девяносто второй работал в Колумбии. Потом его перевели в центральный аппарат МИДа, а в июне девяносто пятого он значится погибшим в автомобильной катастрофе. Непонятно, где его носило все это время, но с лета этого года он уже Григорий Ледников, и один раз уже успел воспользоваться своим новым дипломатическим паспортом.

— Вот оно как! А ну-ка подробнее!

— В августе Ледников ездил в Колумбию и пробыл там две недели. Чем занимался, неизвестно. Но одно ясно, личность он, безусловно, темная и заслуживает нашего пристального внимания. Потому как просто так люди себе смерть не инсценируют и имена не меняют.

— Согласен, — кивнул Коновалец. — Обработай все данные и отдай в разработку. Пусть объявляют всероссийский розыск. Кстати, по поводу розыска, вы его адрес устанавливали?

— Устанавливали, Геннадий Валерьянович, — махнул рукой Повитухин, — ерунда все это. Адрес, который в паспортном отделе значится, уже года полтора, как в Москве не существует.

— Ясно. Можно было ожидать. Действуй, только тихо, чтобы не вспугнуть.

— Есть, товарищ полковник!

В дверь постучали. Новый адъютант генерала Банникова приоткрыл дверь, ожидая позволения войти.

— Товарищ полковник. Тимофею Прокофьевичу звонили из ИнЮрколлегии…

— Вот как! Что хотели?

— У них там письмо для руководителя российской контрразведки…

— Письмо в ИнЮрколлегии?! От кого бы, интересно?

— В том-то и дело, товарищ полковник. Генерал сейчас на совещании у директора ФСБ, вот я и решил сразу к вам, — пустился в объяснения адъютант.

— Да говори ты толком! — В очередной раз перебил его Коновалец.

— Есть! Письмо от генерал-майора в отставке Лаврентьева, Павла Семеновича…

— А поворотись-ка, сынку, экий же ты смешной! — рассмеялся Михаил Войтовский, увидав трофейного журналиста в наскоро подогнанной Женечкой форме лейтенанта Российской Армии.

— Мишка, прекрати смеяться, — возмутился Полковников, поправляя портупею на новоявленном офицере. — Меньше размера на складе не нашлось, а ездить искать времени нет. Ничего, под бушлатом сойдет. Главное, поменьше вставать.

— Эт-то точно, — подтвердил Войтовский. — А ну-ка пройдись!

Голушко покорно исполнил требуемые маневры.

— М-да, вроде бы, и вырос при армии… Знаешь, что, друже, ты, с такой выправкой, постарайся и ходить как можно меньше. Иначе тебя первый же патруль прихватит. Прямо от аэродрома бери машину, не жмись, денег на дорогу мы тебе дадим, и рули в часть, к отцу. Хотя нет, лучше предварительно заехать домой переодеться, а то тебя на КПП, с перепугу, за шпиона примут. Так, задачу, перед тобой поставленную, уяснил?

— Ага, уяснил, — кивнул Голушко.

— Отставить! — Рыкнул из угла Полковников. — В армии отвечают “Есть” и “Так точно!”, и никаких “Ага”!

— Так точно, товарищ капитан! — Звонко отрапортовал журналист, видимо, входя в образ. — Уяснил!

— Вот и отлично! Держи удостоверение. По легенде, ты военный журналист, документы настоящие, так что не бойся, но не злоупотребляй: и тебе неприятности, и нам хлопот не оберешься. По приезде и форму, и документы отдашь полковнику Даничу. И смотри, без фокусов, мы здесь не в бирюльки играем! Так, ничего не забыли? Да, извинись за эту дурацкую перестрелку. Хреновая история, конечно, вышла. И скажи, как будет у нас что-нибудь новое, мы с ним свяжемся. Ну, а пока, — успехов ему! — Завершив эту пространную речь, капитан Войтовский посмотрел на Полковникова. — Ну что, на аэродром ты повезешь или я?

— Давай, лучше ты. А я, как фигура менее заметная, поеду в больницу.

— Хорошо, уговорил, — кивнул Войтовский. — Собирайтесь, товарищ лейтенант, и дай нам Бог благополучного окончания наших безнадежных начинаний.

Уговорить главврача отделения интенсивной терапии оказалось делом нелегким.

— Вы же сами прошли по нашим коридорам, вы понимаете, что может наделать здесь вооруженный человек?

— Но, Яков Осипович, уважаемый, вооруженный человек все равно появится. На его счету уже, как минимум, семь убийств, и сюда он придет, чтобы совершить восьмое. Родиону Бейбутову угрожает реальная опасность. Не хотите же вы сказать, что мы с Вами можем оставить его без защиты? Очень прошу, о человеке, которого мы поместим в палату к Бейбутову, должны знать только мы и вы.

— С чем же я его положу? С жалобами на головную боль? У нас, если вы заметили, травматология.

— У нашего человека пулевое ранение в ногу еще не совсем зажило, так что ему, и вправду, полечиться не помешает.

— Час от часу не легче! У нас тут будут лежать два калеки, придет этот ваш маньяк и убьет обоих. — Ну, это вы зря! Этому человеку нужен Бейбутов, о втором он ничего не знает. И, можете мне поверить, убить его — дело крайне не простое.

— Кому вы это говорите? — Вздохнул главврач. — Знали бы вы, какая хрупкая штука — человеческая жизнь.

Во дворе больницы, в “Мерседесе” скучал старший лейтенант Ривейрас. На улице было уже совсем темно, а Полковников все не появлялся.

— Так да или нет? В конце концов повысил голос Алексей.

— Ну что вы на меня кричите, молодой человек! Если вы хотите знать, согласен ли я на вашу авантюру, то, конечно же, нет. Ну, а по поводу больного, что делать, — давайте, будем лечить.

На столе перед полковником Коновальцем лежал плотный конверт с реквизитами ИнЮрколлегии. Внутри конверта был пластиковый вкладыш, который ставят проклятые буржуи, чтобы, не дай Бог, не повредить его ценное содержимое. Коновалец вскрыл конверт и вытряхнул то, что в нем находилось: запаянный в пластик конверт размером поменьше и исписанный листок бумаги.

“Уважаемый господин генерал, — было написано на листке. — Я не знаю ни Вас, ни Вашего имени, не знаю даже, как будет именоваться служба, которую Вы возглавляете, в тот день, когда вы получите мое послание. Одно можно сказать точно, если Вы его получили, значит, меня уже нет в живых. Я виновен в тягчайшем преступлении перед своей страной. Пакет, который Вы сейчас держите в руках, моя посмертная явка с повинной. Почему я не сделал этого при жизни? Боялся, что тень моего преступления падет на тех, кто мне дороже всего, на мою дочь и внука. Теперь я мертв, а мертвые, как известно, сраму не имут. Все эти годы я жил в постоянном сознании своей преступности и, поверьте мне, это было тяжелое время. Решив принести Вам свое признание, я приобрел сейф в одном из женевских банков, и дал распоряжение менять пароль доступа к нему каждую пятницу. Каждую пятницу с тех пор я звонил в банк и менял пароль. Когда однажды я не сделаю этого, точнее, я этого уже не сделал, клерк откроет сейф и перешлет мое признание Вам. Понимаю, что оно не снимет с меня вины, но, быть может, поможет Вам в Вашей работе. С уважением к Вам, генерал-майор в отставке, Лаврентьев Павел Семенович”.

Коновалец отложил записку и сжал виски. Что и говорить, признание беглого генерала было сейчас как нельзя более кстати, но в голове отчего-то сама собой всплыла картина скандинавского огненного погребения, когда на костер возле тела убитого викинга укладывались штабелем его живые враги, взятые в плен. Чтобы не скучно было. Он разорвал плотную полиэтиленовую оболочку и вскрыл конверт.

“Начальнику контрразведки России, — прочел Коновалец официальную шапку на лежащем перед ним документе. Строчки, написанные четким канцелярским почерком, строились перед Коновальцем в аккуратные абзацы, как строятся солдаты на параде в батальонные каре. — …В мае тысяча девятьсот девяносто четвертого года со мной связался мой бывший сослуживец по Афганистану, полковник в отставке Чаклунец Игорь Васильевич, проживающий в дачном поселке Кирсаново под Москвой. При помощи бандита Платова Андрея Дмитриевича, находящегося в розыске, угрозами и шантажом они склонили меня передать им некоторую информацию, касающуюся перемещения демонтируемых ядерных боеголовок на территории Северного Кавказа. Дальнейшее использование этой информации данными лицами мне не известно. Но, зная их опасность, я могу предполагать, что информация эта могла быть использована во вред России. Надеюсь, что мое чистосердечное признание поможет своевременно предотвратить те фатальные последствия, к которым может привести мое малодушие. 12.01.95. Женева. Генерал-майор в отставке Лаврентьев Павел Семенович. Заверяю. Государственный нотариус др. Арман Бейс”.

“Муд-дак! — Резюмировал полковник Коновалец. — Мое чистосердечное признание, мое малодушие! Надеюсь, на том свете черти будут играть тобой в футбол!” Он откинул от себя лист гербовой бумаги, словно тот был пропитан ядом, и резко встал из-за стола. — «Ладно, съездим в Кирсаново, познакомимся с уважаемым Игорем Васильевичем». — Он нажал кнопку вызова дежурного офицера.

— А ну-ка сходи, посмотри, если Повитухин еще не уехал, пусть зайдет ко мне. Если занят, пусть прервется.

Машину на ухабах трясло. Майор Повитухин, полковник Коновалец и трое ребят из “кордебалета”, прихваченных на тот случай, если разговор будет протекать на повышенных тонах, вместе с машиной тряслись по давно нечищеному тракту, пугая отдыхающих в придорожных сугробах леших. По дороге Коновалец просматривал полученные из архива справки по отставному полковнику Чаклунцу и рецидивисту Платову, значившемуся в архиве совсем в другом амплуа. “Платов Андрей Дмитриевич, тысяча девятьсот шестьдесят первого года рождения, капитан вооруженных сил СССР, войска специального назначения. В Афганистане с июня тысяча девятьсот восемьдесят пятого, командир роты. Награжден орденом Красного знамени и медалью “За отвагу”. В октябре тысяча девятьсот восемьдесят шестого пропал без вести при выполнении служебных обязанностей”. Конец. Больше никаких сведений о Платове Андрее Дмитриевиче в архиве не было, словно никакого Платова с октября восемьдесят шестого более не существовало.

На счастье, полковник Чаклунец значился среди живых. В восемьдесят девятом году, после вывода войск из Афганистана, бывший военный советник Наджибуллы полковник Чаклунец вышел в отставку и, разойдясь с женой, проживал теперь уединенно на подмосковной даче. Его бывшая супруга с младшим сыном, как значилось в бумагах, занимали оставленную им в Москве квартиру, а старший сын, тут Коновалец сделал паузу и еще раз перечитал строчку, касающуюся старшего сына: ”… ефрейтор Чаклунец А. И., войска специального назначения. Погиб при исполнении служебных обязанностей в октябре тысяча девятьсот восемьдесят шестого года”. Полковник прикрыл глаза и откинулся в кресле. “Вот так-то! И я буду очень удивлен, если пропавший без вести капитан Платов не окажется вдруг командиром роты, в которой служил ефрейтор Чаклунец.”

Глава 26

"Лежать в больнице тяжело и безрадостно. Особенно, когда тебе неполных тридцать лет, и мышцы требуют привычной нагрузки. А какая уж тут нагрузка, лежать на пружинной койке в комнате на две персоны, да листать многокрасочные журналы с автомобилями, девицами и крутыми парнями с этими девицами и на этих автомобилях. Смертная тоска! Тут поневоле захандришь. Пойти размяться, и то нельзя. Разве что здесь, в палате, пока никто не видит, потому, как в карточке напротив твоего имени написано что-нибудь замысловатое, вроде ликватрогипертанзионного тонзиллита мозжечка среднего уха с воспалительными процессами в подреберье лодыжечной кости, в общем, нечто такое, что, на непросвещенный взгляд обывателя, ставит под вопрос твое существование в мире живых. В общем, лежишь, укрытый едва ли не до носа одеялом, и тоска у тебя на лице такая, что никому в голову не придет усомниться в болезненности твоего состояния".

Так думал старший лейтенант Ривейрас, вполуха слушая выступление Папы Римского Иоанна-Павла второго на сабантуе, посвященном католическому Рождеству. Владимир с детства любил этот праздник. С тех пор минуло много лет, поставивших под сомнение Деда Мороза и Санта Клауса. Сейчас, лежа с полузакрытыми глазами, Владимир ждал появление призрака, совсем не похожего на бородатого деда в меховой шубе с мешком подарков за плечами.

На соседней койке тихо стонал Родион Бейбутов. Большую часть времени он молчал, иногда вдруг начинал бормотать что-то себе под нос, потом бормотание переходило в стон. В палату вошла молоденькая медсестра, заступившая на вечернюю смену.

— Ну что? Как дела, болящие? — улыбнулась она Ривейрасу.

Тот приоткрыл глаза и с затаенной мукой посмотрел на девушку:

— Болеем.

— Ну, хорошо, отдыхайте, — кивнула девушка, делая пометку в тетради обхода и разворачиваясь уходить. — Процедуры через час, если вдруг понадоблюсь, — кнопка вызова возле вашей кровати.

И потянулся вечер, тягучий, как жевательная резинка, потому что, как тут заснешь, когда энергии в тебе хоть отбавляй, а целый день ты провалялся на больничной койке, изображая больного.

Понять, который час было сложно. Давно стихли голоса в коридоре, притомился нести пасторское слово в массы его святейшество Иоанн Павел II. Из маленького динамика радиоприемника что-то негромко мурлыкала радиостанция, передающая музыку для тех, кому не спится, когда дверь палаты тихо отворилась и в нее, подобно самому настоящему призраку, тихо вошел некто, весь облаченный в белое: белый халат, белая шапочка, белая маска-намордник. Ни дать, ни взять, приведение замка Склиф. Чуть осмотревшись в темной палате, неизвестный прикрыл за собой дверь, и достал из кармана халата маленький фонарик. Тихо щелкнул выключатель, незванный пришелец обвел лучиком палату, словно выискивая опасность, притаившуюся за шторой или под больничной койкой. Убедившись, что ничего, крупнее испуганного внезапным светом таракана, ему не угрожает, он подошел сначала к койке Ривейраса, постоял над ней, вслушиваясь в мерное дыхание Владимира, и, удостоверившись в полной индифферентности одного спящего, повернулся лицом к другому. Постояв немного над ним, он вытащил из кармана шприц и, положив фонарик на тумбочку, приготовился к инъекции…

Больничное одеяло, взвившись, словно плащ тореро, опустилось на голову самозванного лекаря. Сомнений в том, что медик — самозванный, не было ни на грош. Медбрат, пришедший провести внезапно назначенные процедуры, не постеснялся бы включить свет и, уж тем более, не стал бы подсвечивать объект диверсионным фонариком. Как когда-то, в годы срочной службы, когда по команде: “Рота, подъем!”, одеяло должно было вылететь на быльца кровати еще до того, как отзвучали слова команды, а боец уже должен стоять на земле, готовый к боевым действиям, Владимир стартовал, надеясь подобным маневром ошеломить своего противника. Но не тут-то было. Стоило одеялу коснуться головы призрака, как он, резко скручиваясь, осел вниз и влево, стараясь освободиться от неожиданного плена. Ривейрас попытался кольцом охватить шею противника, но лишь скользнул по его плечу, рефлекторно удерживая скомканное одеяло.

И тут же ногу Ривейраса пронзила острая боль. Он взвыл и рухнул на пол. Стараясь оторваться от напавшего на него пациента интенсивной терапии, “медбрат” попытался ткнуть нападающего пяткой в колено, но в суматохе не попал. Точнее, попал, но немного ниже, туда, куда неделей раньше ударила автоматная пуля. В ту секунду, когда радужные спирали, как ярмарочные карусели, кружились перед глазами Ривейраса, неизвестный поспешил ретироваться, предпочитая, видимо, гарантированное сохранение головы сомнительному исходу схватки с неожиданным противником. Выхватывая из кобуры скрытого ношения пистолет, Владимир, ковыляя, выскочил в коридор. Там было пусто. И только со стороны распахнутой двери пожарного выхода тянуло холодом.

“Блин-н!” — выругался Ривейрас и, придерживаясь рукой за стену, двинулся вслед убегающему. Когда Ривейрас добрался до пожарной лестницы, внизу хищно взрыкнул мотор, хороня последнюю надежду настичь ночного визитера. Ривейрас еще раз выругался и постоял несколько минут, дыша холодным ночным воздухом. Развернувшись, он зашкандыбал по коридору. Вахта дежурной медсестры была пуста. Владимир прислушался: из-за дверей манипуляционной доносилось сдавленное мычание. Он покрутил ручку двери, замок был заперт. Конечно, препятствие это было весьма условное. Его можно было выбить хорошим ударом кулака, отдавить язычок замка металлической пластинкой, той самой: “Откройте рот, скажите а-а-а”, можно было просто навалиться плечом на дверь с размаху, вкладывая в это движение весь свой полутяжелый вес. Что, собственно говоря, и сделал Ривейрас. Первый натиск дверь, жалобно затрещав, выдержала, но после второго сдалась, оставив сиротливо висеть закрытый замок с вырванными из гнезд шурупами. На стуле рядом с белым тонконогим столом, ошеломленно хлопая глазами, сидела давешняя медсестра, намертво приклеенная лейкопластырем к стулу, словно мумия жены фараона в ожидании вызова к солнцеликому супругу. Ривейрас поискал глазами конец лейкопластыря и, не особо церемонясь, отодрал кусок, закрывающий рот.

— Милиция! — Прохрипела медсестра, все еще находясь в состоянии постшокового бреда.

— При чем тут милиция?! — Досадливо поморщился Владимир. — Контрразведка! Не шуми, сейчас я тебя размотаю.

Приведя подобным образом медсестру в некое подобие чувства, он размотал ей руки, предоставляя возможность самой довершить процесс освобождения.

— Где телефон? — Рыкнул он, понимая, что лучше всего девушка сейчас воспринимает короткие команды.

— На вахте, — пролепетала сестричка.

— Там трубка срезана. Еще где?

— В кабинете главврача.

— Отлично, — кивнул Ривейрас. — Ключи!

— У него, — пискнула девица.

Владимир не стал допытываться, кого, собственно говоря, имеет в виду собеседница: врача, или же позднего посетителя, и отправился искать работающий телефон.

Войтовский и Полковников появились в больнице минут через двадцать — двадцать пять, возбужденные, будто весь путь от дома до больницы проделали бегом, когда нахмуренный, раздосадованный собственной неудачей Ривейрас записывал на первом подвернувшемся листе горестную повесть дежурной медсестры.

— …Я прилегла вздремнуть… знаете, так, вполглаза… Это было где-то часа в два ночи. Все было тихо. Потом я услышала в коридоре шаги. Я сначала подумала, что, может быть, кто-то из больных встал. Выскочила в коридор. Смотрю, этот идет. Ну, я сначала не поняла. Думала, может кто из практикантов. Спросила, что ему здесь надо? А он спокойно так подошел, как ни в чем не бывало, и кулаком меня прямо в висок, шварк! У меня искры из глаз, в голове звон. Ну, а этот меня в манипуляцию затащил. Я, было, подумала, что это маньяк какой-то, когда он меня к стулу начал приматывать. Я сижу, не дышу. Как говорится, ни жива, ни мертва, а он меня лейкопластырем примотал, вышел и дверь запер. Потом я услышала, как он убегал, а этот товарищ, — она обвела взглядом всех присутствующих и кивнула на Ривейраса, — вроде бы, его догонял. Вот я и начала как-то пытаться шуметь, чтобы меня освободили.

— Хорошо, — задумчиво кивнул Полковников, глядя на перепуганную сестру. — Лица нападавшего вы, конечно, не запомнили?

— Он был в медицинской маске и шапочке, — словно оправдываясь, начала она. — Я видела только лоб и глаза.

— Ладно, описывайте то, что видели, — Полковников взял на себя роль следователя.

— Глаза у него такие серые, холодные, довольно широко посаженные. Брови прямые, — медсестра на некоторое время задумалась. — Ну, что еще… Лоб высокий. Да так, вроде, и все…

— Рост не приметили?

— Ну, где-то, вот с него, — она указала рукой на Ривейраса.

— Понятно, выше среднего, — прокомментировал Алексей. — Еще что-нибудь можете вспомнить?

Медсестра задумалась.

— А, вот еще! Он меня, когда к стулу примотал, по щеке похлопал и сказал с такой издевкой: “Буэнос ночес, крошка!

— Так прямо и сказал? — Полковников посмотрел на Войтовского. — Да, вроде, — пожала плечами девушка.

— Скорее всего, наш, — усмехнулся Войтовский. — Вот ведь какое кино получается. М-да… Ладно, вы тут разбирайтесь, а я отвезу шприц в лабораторию. Посмотрим, чем наш старый знакомый собирался Бейбутова потчевать.

— Захвати с собой лейкопластырь. Глядишь, еще и пальчики всплывут. — Напутствовал его Полковников.

— Простите, сестричка, вас как зовут? — Подсаживаясь к столу, спросил Алексей, когда Войтовский вышел из кабинета главврача.

— Алена, — вздохнула девушка.

— Алена, — медленно повторил Алексей, словно пробуя на вкус каждый звук. — Красивое имя. Вот что, Алена, принесите-ка нам историю болезни Родиона Бейбутова. Посмотрим, что там у него значится в графе: “ближайшие родственники”.

Медсестра послушно вышла.

— Ты что-то удумал? — Поинтересовался Ривейрас.

— Да ничего такого я не удумал, — отмахнулся Алексей. — Просто отрабатываю все варианты связи. Я когда с соседкой Бейбутова разговаривал, она сказала, что у Родиона была жена Надя, которая с ним рассталась из-за его походов. Так сказать, не сошлись характерами. Если это действительно так, то вполне вероятно, что между ними остались дружеские, может даже, почти родственные отношения. И вполне может статься, что с этой самой Надей стоит поговорить. — Так себе вариант, — скривился Ривейрас. — Шансы пятьдесят на пятьдесят.

— Тут ты не прав. Если она ушла от Бейбутова менее двух лет назад, а это вполне возможно, поскольку более давние события соседи, обычно, просто не помнят, то шансы стремительно возрастают. Ну, а сто процентов, — надо было лучше твоего гостя держать.

— Леша! — Укоризненно посмотрел на него Ривейрас. — Ну что ты, в самом деле!

— Да ладно, ладно. Не ярись. Мы все виноваты, недооценили. Экий колобок! И от дедушки ушел, и от бабушки ушел.

Возвращение медсестры прервало беседу сотрудников агентства. — Так, адрес. Это ясно, это адрес бригадира, с его слов писали. А вот — то, что нам надо. Адреса нет, только телефон. Надежда Бейбутова. Триста двадцатая АТС это Орехово. Что ж, устроим раннюю побудку. Володя, ты как, совсем оклемался?

— Немного, — кивнул Ривейрас.

— Ну, и славно. Машина внизу. Сейчас я созвонюсь с женой Бейбутова. Прокатишься за ней, привезешь сюда. По дороге объяснишь политику партии.

Попробуйте в четыре часа не то ночи, не то утра позвонить женщине, муж которой лежит в больнице едва живой, и сообщить о том, что ей надлежит срочно прибыть в эту самую больницу. Скажите при этом, что машина за ней уже вышла, и, если только отношения ее с мужем, пусть и бывшим, не напоминают боевые пляски скорпионов в банке, тогда появление ее в скором времени перед вами, а не в ближайшей кардиологии, можно объяснить лишь чудом.

Надежда Бейбутова являла собой подобное чудо. Лицо ее было бело, как халат, наспех накинутый на плечи, и в каждой черте ее миловидного лица читались тревога и растерянность.

— Присаживайтесь, пожалуйста, — предложил Полковников, пододвигая стул.

Уголки губ женщины поползли вниз, словно она готова была расплакаться. Собственно говоря, так оно и было.

— Ну, не надо, не надо. С Родионом ничего не случилось. Он жив, и в ближайшее время, надеюсь, поправится.

— Да, — кивнула она, с трудом выдавив из себя это короткое слово.

Алексей вздохнул. Задача перед ним стояла непростая — превратить энергию горестного водопада, которым готова была разразиться его собеседница, в поток связной информации.

— Все в порядке, ничего не произошло, — еще раз успокаивающе проговорил он.

В другой момент и в других условиях женщина наверняка бы возмутилась. Однако ночное время, больничные покои и экстренность растормаживающе действуют на неподготовленную психику, развязывая язык и заставляя вспомнить то, что казалось уже давным-давно забытым.

— Я слушаю вас, — беря себя в руки, сказала Бейбутова.

— Ваше полное имя Надежда Ивановна? — Подобного рода нейтральные вопросы, произнесенные будничным тоном, позволяли придать беседе более доверительный и неофициальный характер.

— Да, — согласно кивнула женщина.

— Хорошо. Надежда Ивановна, скажите, пожалуйста, вы давно знаете Родиона Бейбутова?

— С восемьдесят шестого года, — подсчитав что-то в уме, ответила она. — Я тогда училась на втором курсе, а он на четвертом. Познакомились на дне рождения моей подруги. Потом, когда он закончил университет и получил распределение, сделал мне предложение, — начала рассказывать все еще не совсем пришедшая в себя женщина. — Потом, через два года, Ирка родилась…

— Да, понятно. Надежда Ивановна, вот такой нескромный вопрос. Конечно, если это что-то совсем личное, можете не отвечать. Однако, ваш ответ может быть очень важен. Почему вы расстались с Родионом?

Надежда Ивановна замялась, как-то неловко вздохнула, посмотрела на “следователя”, словно ища в нем сочувствия, и, чуть помедлив, печально ответила:

— Непростой вопрос. Как бы это объяснить. Вот некоторые говорят, “не сошлись характерами”, а мы, если можно так выразиться, разошлись ими. Сначала все в порядке было. Я даже пару раз вместе с ним ходила. Не скажу, чтоб особо понравилось, но забавно было. А потом, когда я была на седьмом месяце, он опять пошел в горы на недельку, не помню, что уж там у него стряслось, но вернулся с переломом ноги. Понятное дело, гипс, костыли, все такое прочее… Тут я с пузом хожу, деньги на нуле, мне на сохранение ложиться, в общем, голова кругом. Как пережили, одному Богу известно. В долги влезли по уши. Я когда из роддома вернулась, взяла с Роди слово, что он больше в горы не пойдет. Он, и правда, года полтора после этого не ходил, только скучный совсем стал, тоскливый такой… То раньше шутил, на гитаре играл, а тут с работы домой пришел, поел, сел на кухне, уперся глазами в окно, и так сидит целый вечер…

Женщине нужно было выговориться, и Алексей понимал, что мешать ей в этом — дело абсолютно бесполезное. Сколько бы ни пытался он повернуть разговор в нужное русло, она все равно будет сбиваться на историю жизни семьи Бейбутовых. Единственное, что оставалось — расставить сети на пути словесного потока, ожидая, когда блеснет в нем чешуей золотая рыбка.

— …Как уж он меня уломал, не знаю. Раз пошел, потом другой, потом пошло-поехало. Чуть свободная неделя — все. Рюкзак сложил, и поминай, как звали. Года три тому назад вернулся с гор, как будто подменили. Мрачный какой-то стал, замкнутый. То есть, не совсем так. Вернулся он вроде как нормально, а потом, вскоре, погиб один из его товарищей, с которым он вместе ходил…

Полковников насторожился.

— Вы говорите, один погиб. Это точно? Не два?

Надежда Ивановна помотала головой. Увлеченная своими мыслями, она даже не обратила внимания на осведомленность “следователя”, словно это было в порядке вещей.

— Нет. В начале все действительно думали, что двое погибли. А потом Гриша Кружилин вдруг объявился…

— Григорий Кружилин? Это один из группы, в которой ходил Родион. Он числился погибшим в автокатастрофе? Я вас правильно понял?

— Ну да, — кивнула женщина.

— Он появился у вас вскоре после своей, так сказать, гибели?

— Да, довольно скоро. Пришел как-то вечером. Я обмерла, глазам своим не поверила. А он Родиона вызвал, и они часа два гуляли, разговаривали, — вздохнула Надежда Ивановна, утирая скомканным платком угол глаза.

— Скажите, Родион вам что-нибудь объяснял по этому поводу?

— Нет, — со вздохом покачала головой Бейбутова. — Сказал только, что у Григория неприятности, что он ни в чем не виноват, и что, вообще, это не моего ума дело. Мы, собственно говоря, тогда-то и расстались. Слово за слово, поссорились. Я ему и кинула в сердцах, выбирай: либо я, либо горы. А он вдруг успокоился, как сейчас помню, посмотрел на меня так печально и говорит: “Да, Надежда, ты права. Сейчас нам лучше пожить отдельно. Рядом со мной сейчас, — сказал, — жить опасно”.

— Это было после посещения Кружилина?

— В тот же вечер.

— Поня-ятно, — протянул Алексей, потирая виски. — Значит, в тот же вечер. А вы не знаете, после этого Кружилин бывал у вашего мужа?

— Не знаю, — пожала плечами Надежда Ивановна. — Родион ко мне, в смысле, к родителям моим, приезжал довольно часто. Деньги привозил, с Ириной гулял. У нас ведь, как такового, и развода-то не было. А вот я к нему не ездила.

— Почему? — Поинтересовался аналитик.

— Он не хотел, — коротко ответила Бейбутова.

— Может быть, у него была другая женщина? — Высказал провокационную версию Алексей.

— Нет, — покачало головой женщина. — Во-первых, Родя однолюб. А потом, по мужчине ведь всегда видно, один он живет или с женщиной.

— Да, это верно, — улыбаясь чему-то своему, кивнул Полковников. — Всегда видно. Ладно. Будьте добры, расскажите мне все, что вы знаете о Григории Кружилине.

— Да что тут рассказывать? — Надежда Ивановна задумчиво посмотрела в какую-то неопределенную даль. — Они с Родионом до этого похода особыми друзьями и не были. Так, знакомые. Приятный мужчина. Очень вежливый, хорошо одевается. Статный такой. Язык хорошо подвешен. Ну, на то он и дипломат…

— Он дипломат? — Вопросительно посмотрел на Бейбутову Алексей.

— Да, работал в посольстве где-то в Латинской Америке.

“Вот, так вот!” — про себя усмехнулся аналитик. “Значит, дипломат”.

— Вы не знаете, он иностранными языками владеет?

— Ну, насколько хорошо владеет, я сказать не могу, но речь испанскими словечками пересыпать любит.

— Отлично. — Алексей свел пальцы в замок. — Теперь вот еще что, Надежда Ивановна. Не могли бы вы его описать?

— Ну, довольно высокий, глаза серые, пронзительные… Но у меня, вообще-то, с собой фотография его есть.

— У вас фотография?.. — Затаив дыхание, не веря в услышанное, переспросил Полковников.

— Ну да, — кивнула Бейбутова, доставая из сумочки-косметички маленький альбом с фотографиями. — Я тогда всю группу на вокзале сфотографировала на память. Каждый раз фотографировала, — с грустью пояснила она, — все боялась, что не вернется. А когда ваш сотрудник сказал, что это как-то связано с Родькиными походами, решила: дай возьму, может, пригодится.

— Надежда Ивановна, вы сами не представляете, как вы нам помогли!

— Вот он, — найдя нужную фотографию, указала Бейбутова.

— Надеюсь, вы можете нам на время одолжить эту фотографию. Я вам обещаю, что завтра же верну ее…

На столе, заверещал телефон.

— Да, слушаю! — Поднял трубку Полковников.

— Ну, что у нас плохого? —.

— Плохого, ничего, слава Богу. Но зато есть кое-что весьма интересное.

— Это хорошо. У меня тоже. В лаборатории дали заключение. В шприце лекарственное средство именуемое строфантином. Один кубик внутривенно, и мотору кранты. Обнаружить его потом практически невозможно, а уж если не знать, что искать, и подавно. Такие-то дела.

— Понятно, — нахмурился Полковников. — Ладно, я скоро освобожусь. Встретимся в конторе.

— Хорошо, — медленно произнес командир. — И не забудь предупредить дежурную медсестру, что сегодня ночью все было тихо и спокойно и, кроме непонятной поломки телефона на вахте, ничего не происходило.

Взлетела в белесое небо сигнальная ракета. Распустилась красной звездочкой. Потянулась к земле.

— Наши возвращаются, — удовлетворенно глядя на условный сигнал, вздохнул начальник штаба вертолетного полка. Последние годы каждый вылет был для него боевым, и каждый раз он с нетерпением ждал, когда застрекочет над склоном длиннохвостая камуфлированная стрекоза, когда коснется колесами шасси расчерченной кругами бетонки. Последний месяц был для него особенно тревожным. Каждый раз, когда очередная вертушка с группой полковника Данича на борту уходила “на ту сторону”, как уклончиво говорили в полку, он с замиранием сердца гнал от себя мысль, что, неровен час, не взлетит в условленный срок эта самая красная звездочка. Однако, неделя следовала за неделей, и каждый раз, оказавшись уже на своей территории, пилот выходил в эфир, обрывая тягостные часы радиомолчания: “Гнездо, я Чибис! Полет проходит нормально. Поставленная задача выполнена, возвращаюсь”.

— Ну, слава Богу! — Глядя туда, откуда должна была показаться вертушка, улыбнулся подполковник Николай Крутый.

За последние пару месяцев он похудел, растерял свой столичный лоск, черты лица его заострились. Сейчас он не шибко походил на иезуитствующего следователя. Нормальный строевой офицер, равный среди равных.

Пятнистое тулово вертолета показалось из-за скалы и плавно заскользило вниз, описывая ровную дугу. “Гнездо, я Чибис! Захожу на посадку”.

Первым на бетонку спрыгнул полковник Данич. Лицо его, поросшее седоватой щетиной, было средоточием угрюмой усталости. — Ну что? — Участливо посмотрев на него, коротко спросил Крутый.

— От мертвого осла уши, — отмахнулся Данич, поправляя автоматный ремень. — Полтора десятка “духов”, куча стволов, пара НУРСов[9] и дуля с маслом.

— Понятно, — вздохнул подполковник, глядя на уставших антитеррористов, один за другим спрыгивающих на желанную твердь “своей земли”. — Без потерь?

— Бог миловал, — покачал головой Данич. — Ладно, пошли в штаб. Я бы с удовольствием чего-нибудь выпил. Да, и насчет бани надо распорядиться, а то с ребят одежу скоро ножами соскребать надо будет.

Полковник крепко пожал руку начштаба, провожая взглядом закончившего непременный доклад пилота.

— Ну и орлы у тебя, майор! Закончим дело, буду ходатайствовать о наградах. Медаль Нестерова, не меньше.

— А скоро закончите-то, а?

— Скоро, скоро. На днях или раньше. Пошли, Емельяныч, — полковник по приятельски хлопнул следователя по плечу, — Угощай гостей!

— Да какой же ты гость! — Пожал плечами следователь.

— Который хуже татарина, — усмехнулся Данич, — но это еще не повод меня не угощать.

Маленькая двухместная комната в бараке офицерского общежития, где квартировали Данич и Крутый, освещалась куцей сорокасвечовой лампой, дававшей света не больше, чем синяк под глазом. Полковник Данич, отдыхающий после трехдневного рейда по горам, полулежал в расслабленной позе на панцирной койке с красными цифрами инвентарного номера на ножке, и, вытянув длинные ноги к самодельному нагревателю, точил нож. Сопровождение мыслительного процесса чирканьем стали о точильный камень было его многолетней, намертво въевшейся привычкой. А думать было о чем. Прочесывание окрестных гор и ущелий давало пока что результатов не больше, чем игра в шахматы с местным зампотехом. Процесс из любви к процессу. Ни Санаева, ни чертовых “яиц” с килотоннами тротилового эквивалента не было и в помине. Одолеваемый подобными мыслями, Данич мягко повел точилом по тончайшей ниточке жала клинка. Им уже можно было строгать гвозди, но мысль, заветная, единственная и неповторимая, способная одним махом проложить дорогу к поставленной цели, словно смеясь над беспомощными попытками Данича залучить ее в свои сети, никак не приходила в голову. Полковник отложил точило, уселся поудобнее на койке, подкинул нож в руке, и коротким движением, подав плечо вперед, метнул кинжал в дверь. Обоюдоострое лезвие мягко вошло в древесину, и лишь легкое дрожание рукояти показывало, с какой силой был совершен бросок. Словно в ответ на это действие, в дверь постучали.

— Да, входите! — Прикрикнул Данич.

Это был сержант, дежурный по штабу. Он открыл дверь, поглядел на торчащий на уровне горла кинжал, снова закрыл ее и, оглядев с обратной стороны, восхищенно констатировал:

— Насквозь!

— В чем проблема, родной? — Хмыкнул Данич.

Сержант подтянулся и отрапортовал, как подобает:

— Товарищ полковник, разрешите доложить! Прапорщик Голушко просит вас принять его. Говорит, что у него к вам срочное дело.

Глава 27

Поселок Кирсаново в Московской области известен не многим. В колхозные времена пытались разводить в здешних живописных прудах карпов, да затея провалилась. Уже во времена перестройки попался этот дивный пейзаж на глаза одному ловкому малому. А уже через год и пруд был почищен, и лес ухожен, и выросли на месте старых бараков и сараев два десятка аккуратных домиков, не то, чтобы класс “люкс”, но для людей не бедных. Славный поселок вышел. Все в нем есть, что для отдохновения души требуется: и раздолье, и скрипы сосен корабельных, и плеск волны, и неизменная вежливость и обходительность хозяев здешних домиков друг к другу. Мир и единение с природой.

Последние метров сто до поселка дорога была аккуратно расчищена, что свидетельствовало о присутствии в нем постоянных обитателей. Словно в подтверждение этих слов, из ближайшего к дороге домика навстречу машине вышел мужчина средних лет с двустволкой в руках и лохматой кавказской овчаркой, державшейся у его бедра в ожидании команды. Вид у пса, надо отметить, был крайне недружелюбный.

Повитухин опустил окно автомобиля. Заметив это, пес приподнял верхнюю губу, обнажая клыки, и весьма недвусмысленно зарычал.

— Тихо, Рустам! — Скомандовал мужчина, хлопая пса по холке. — Вы кто такие будете, господа хорошие?

— Гости, — отозвался майор Повитухин, демонстрируя удостоверение.

— А-а, понятно, — протянул сторож, закидывая ружье за спину. — К Игорь Васильевичу, что ли?

— К нему самому. А как догадались? — осведомился контрразведчик.

— А кроме меня и его, никого в поселке нет. Отсюда третий дом направо. Вы езжайте, я сейчас Рустама на цепь посажу, подойду. А то ведь он сам и дверей не откроет.

Машина двинулась дальше и, проехав немного вперед, остановилась у аккуратного теремка с верандой, обращенной к пруду, пустующей в ожидании тепла, майских вечеров и чаепитий под неспешный разговор. Вместо ступеней на веранду вел пандус[10].

Вылезший из машины Коновалец, поглядев на него, припомнил слова сторожа: “А то ведь он сам и дверей не откроет”. Полковник подождал Повитухина, расставляющего людей вокруг дома, и они вместе поднялись по пандусу.

— Сейчас, сейчас! — Донеслось сзади, и, повернув головы, офицеры увидели давешнего сторожа, спешащего к домику. — Игорь Васильевич с кресла своего не встает, — пояснил он, приближаясь к контрразведчикам. — Весь день сидит за столом, пишет что-то. Я тут, выходит, и за сторожа и за няньку.

— Не встает? — переспросил Коновалец. — Он что же, болеет?

— Ну да, — недоуменно глядя на гостей, произнес “абориген”. — А вы что, не знали? У него же ноги парализованные. Летом он на каталке ездит, а зимой ездить особо некуда, вот и сидит, пишет. А я ему и печь топлю, и кушать готовлю, и в остальном помогаю, — говоря это, сторож полез в карман и достал связку ключей. Щелкнул замок, и дверь подалась вперед.

— Митрофанов, ты, что ли? — донесся из комнаты зычный голос.

— Я, Игорь Васильевич, я, — отозвался тот, кого голос именовал Митрофановым. — К вам тут гости приехали, из Москвы.

— Гости? — рыкнул невидимый собеседник. — Вроде не ждал никого. Что еще за гости?

— Мы сами представимся, — негромко произнес Коновалец, кладя руку на плечо дачного сторожа. — Добрый день, Игорь Васильевич, — сказал он, проходя в комнату. — Полковник Коновалец, Геннадий Валерьянович, Контрразведка.

— Коновалец из контрразведки, — глухим басом прогромыхал бывший военный советник, поворачиваясь в сторону вошедшего и откладывая в сторону авторучку. — Ну что ж, предположим, что день действительно добрый. Чем обязан?

— У нас к вам есть серьезный конфиденциальный разговор.

— Да-а? А я думал, вы сюда по грибы приехали, — усмехнулся Чаклунец. — Хорошо, поговорим, раз приехали. Митрофанов! — Скомандовал он. — Самовар ставь.

Сторож в нерешительности посмотрел на стоящего рядом с ним майора Повитухина.

— Пойдем, Митрофанов, пойдем, — тихо кивнул он. — Я тебе помогу.

— Итак, слушаю вас! — Бывший советник откинулся в кресле, словно давая контрразведчику получше разглядеть себя.

Это был мужчина, что называется, гренадерского телосложения и немалой силы. Крупные, пожалуй, даже тяжеловатые черты лица, мрачный прямой взгляд из-под мохнатых бровей не оставляли сомнения, что “беспомощный калека”, сидящий перед ним, обладает нравом крутым, как склоны Эвереста.

— Присаживайся, полковник. Рассказывай. — Он произнес эту фразу, раскатывая букву “р”, что делало его слова похожими на рык крупного хищника.

— Вот у меня какое к вам дело, — выдохнул Коновалец, усаживаясь в кресло напротив. — Есть тут у нас одна неприятная история из разряда сора в избе. Полагаю, вы можете нам помочь осветить кое-какие детали.

— Ладно, — кивнул Чаклунец. — Выкладывай, что там у вас за история, раз уж не поленился ко мне в глушь забраться. Помогу, чем смогу.

— Заранее вам спасибо, — улыбнулся Коновалец. — Вы не возражаете, если будет работать диктофон?

Игорь Васильевич покосился на микрокассетник “Сони” в руках собеседника и махнул рукой:

— Да что там. Пиши!

— Мы сейчас расследуем обстоятельства бегства за рубеж бывшего генерала КГБ Лаврентьева Павла Семеновича. Вы знакомы с этим человеком?

— Да как сказать, — скривился бывший советник. — Сказать, не знаю, — совру, а знаю… Знаешь, полковник, есть такие знакомства, от которых бы и рад откреститься, да никак.

— И все-таки, если можно, поподробнее. Какие отношения между вами и отставным генерал-майором Лаврентьевым? — Коновалец мягко вернул разговор на деловую стезю.

— Никаких особых отношений у нас не было. Он работал в Афганистане в восемьдесят пятом — восемьдесят шестом годах. По большей части, ошивался в Кабуле, терся по штабам. Так что, несколько раз встречались, — отрубил Чаклунец.

— Ясно, — кивнул Геннадий Валерьянович. — Вы несколько раз встречались в Кабуле. И все же, насколько я понял, у вас о нем сложилось нелестное впечатление.

— В войсках, полковник, — прокатывая желваками, начал Чаклунец, — есть такая старая пословица: “Армия, что доменная печь, — в нее все приходят рудой, а выходят либо сталью, либо шлаком”. Вот Лаврентьев — тот самый шлак.

— Почему вы так думаете? — Делая удивленное лицо, спросил контрразведчик.

— Те, которые выходят сталью, из гибнущего Отечества не бегут. Это их земля и они ее никому не уступят. Ну, а насчет Лаврентьева, до Афганистана он протирал штаны в московских кабинетах и по бесталанности своей к пятидесяти годам дослужился до подполковника. В Кабуле он одно время контролировал наградные бумаги, и в течение года получил и очередное звание, и два боевых ордена. И все это, заметьте, не выезжая из столицы. Потом против него возбудили дело о том, что он берет бакшиш с офицеров за предоставление к чину и продвижение по службе. Дело вскоре замяли, а новоиспеченного полковника послали руководить особым отделом одной из дивизий. Но там он прогеройствовал что-то около месяца, потом срочно заболел. По-моему, гепатит. В общем, вывезли его за речку, а там Москва вспомнила о таком ценном специалисте. Не знаю, как у него там складывалось, но когда мы из Афгана выходили, он уже высвечивал генеральскими эполетами. — Чаклунец недобро сверкал глазами и, словно на барабане, выстукивал пальцами в такт словам по столешнице.

— Скажите, пожалуйста, Игорь Васильевич. Из ваших слов я понял, что после Афганистана вы еще встречались с Лаврентьевым.

— После выхода из Афганистана я, в основном встречался с лечащим врачом и медсестрами. До Лаврентьева мне дела не было, — отрубил бывший советник. — А вот с кем бы я действительно с радостью повстречался, так это с нашими мудрыми руководителями. Чтоб они, прежде, чем американскому президенту задницу вылизывать, полетали со мной с обледенелого перевала. Знали бы тогда, козлы, что такое выводить из Афганистана армию зимой!

— Это тогда? — Понизив голос, Коновалец кивнул на инвалидное кресло, в котором сидел его собеседник.

— Тогда, тогда, — зло кинул Игорь Васильевич.

— Простите… — Коновалец запнулся.

— Да ладно, что там! — Отмахнулся бывший полковник. — Сам понимаю, работа.

— Работа, — со вздохом подтвердил Коновалец. — Тогда, Игорь Васильевич, извините, у меня к вам еще один неприятный вопрос. Ваш старший сын погиб в Афганистане?

Чаклунец нахмурился, насколько это было вообще возможно при его хмуром выражении лица.

— Погиб, — негромко произнес он.

— Да, — вздохнул контрразведчик. — Тогда еще вот такой вопрос. Вы, конечно, знали командира его роты?

Чаклунец с подозрением посмотрел на своего собеседника:

— Мы встречались.

— А фамилию его вы, часом, не помните?

— Нет, не помню. Что-то такое, типично русское. А что?

— Да нет, ничего, — покачал головой Коновалец. — Он ведь пропал без вести в том самом бою, когда погиб ваш сын.

Коновалец блефовал. Даты гибели одного и исчезновения другого, действительно, совпадали, однако, само по себе совпадение могло не значить ровным счетом ничего.

Чаклунец вперил в собеседника тяжелый немигающий взгляд.

— Да. Фамилия его, по-моему, была Булатов.

— Платов Андрей Дмитриевич, как казачьего атамана. Заметная фамилия. Кстати, если вас не затруднит, вы не могли бы рассказать, что это был за бой? — Он достал из кармана блокнот, открыл его на исписанных листах, словно готовясь сверять слова советника с уже написанным текстом.

— Проверяете, — хмыкнул тот. — Проверяйте, проверяйте. Мне скрывать нечего. Духи напали на колонну, в которой шла БМД[11] моего сына. Машину накрыли из гранатомета, боезапас детонировал. Ну вот, собственно говоря, и все.

— Именно так все и было, — покачал головой Коновалец. — После этого взрыва ваш сын погиб, а капитан Платов пропал без вести. Вас это никогда не удивляло? — Коновалец поднял глаза от блокнота, прямо встречая недобрый взгляд своего собеседника.

— А почему, собственно, меня это должно было удивлять? — Медленно спросил он.

— Да нет, — пожал плечами Коновалец. — Ничего. Но мне показалось странным: его нет ни в числе убитых, ни в списке пленных, переданном России после окончания войны.

— Это не значит ровным счетом ничего! — Громыхнул бывший полковник. — Он мог сгореть дотла, если ехал в БМД, мог быть взят в плен и расстрелян духами за отказ сотрудничать. Мог попасть в руки какой-нибудь группе местных отморозков, которые не подчиняются никому, кроме Аллаха, да и тому только по святым дням.

— Тут вы правы, — Коновалец сделал пометку в блокноте. — Действительно мог. Простите, я не слишком утомил вас своими расспросами?

— Честно говоря, утомили.

— Мне очень жаль, — огорченно вздохнул контрразведчик. — Ну, ничего, осталось совсем немного. Особым отделом дивизии, к которой был прикомандирован батальон спецназа, где служили ваш сын и капитан Платов, в момент их гибели, а я полагаю, что Платов тоже погиб, командовал полковник Лаврентьев?

Это было очередное допущение, базировавшееся скорее на шаткой версии о том, чем могли шантажировать бывшего генерала. Видимо, существовало нечто, о чем знал бывший капитан-спецназовец и о чем он, скорее всего, поведал отцу своего убитого подчиненного. Что-то такое, разоблачение чего грозило Лаврентьеву лишением не только званий и наград, всего этого он лишился, бежав во Францию, но и самой жизни, а возможно, и жизни близких.

— Да, — выдавил Чаклунец. — А к чему вы все это спрашиваете?

— Просто уточняю для себя картину происшедшего, — развел руками контрразведчик.

— Дело в том, что нам в руки попал документ, в котором генерал Лаврентьев объясняет свое бегство тем, что Вы и капитан Платов шантажировали его. Вы можете как-нибудь прокомментировать это заявление?

— Ах, вот вы о чем! — Зло рассмеялся Чаклунец, хлопая ладонью об стол. — Обвиняет, значит, недоносок! Тут я вам ничем помочь не могу. Ни Лаврентьева, ни Платова я с войны не видел, и не общался. Так что, пусть Лаврентьев сам вам все и комментирует.

— Да, это был бы оптимальный вариант. Беда в том, что Павел Семенович Лаврентьев, он же мсье Поль Шитофф, скончался несколько дней назад во французском городке Вальсарен-сюр-Мер при очень странных обстоятельствах.

— Понятно, — усмехнулся Чаклунец, и лицо его заметно оживилось. — Ночью я вышел на дорогу, словил попутку до Франции, прибил этого сукиного сына, а утром, тем же макаром, вернулся обратно.

— Нет, Игорь Васильевич, — покачал головой Коновалец. — Судя по обстоятельствам его гибели, он умер от страха.

— И поделом, — процедил бывший полковник. — Собаке — собачья смерть.

В коридоре кто-то тихо кашлянул.

— Митрофанов, ты, что ли? Заноси самовар! — Рявкнул Чаклунец. — Не откажитесь, господин полковник, со своими приятелями чаю со мной испить. Вы мне принесли самую радостную весть за последние годы.

— Хорошо, Игорь Васильевич. Вот только, — контрразведчик обвел глазами комнату, — телефона у вас тут нет?

— Нет, — мотнул головой хозяин дачи, — мне он здесь ни к чему. Мне никто не звонит. Да я никого особо слышать и не хочу. У Митрофанова, вон, есть.

— Да ничего, — махнул рукой контрразведчик. — У меня в машине есть. Я, кстати, и шоколада к чаю принесу. — Коновалец улыбнулся и, поднявшись из кресла, вышел в коридор. — Пошли-ка, Назарыч, у тебя там где-то шоколад лежал. — Он положил руку на плечо стоявшему в сенях Повитухину.

Майор, понимавший мысли начальника, что называется, с лету, изобразил на лице готовность завалить шоколадом весь поселок, и вышел вслед за шефом.

— Кремень-мужик, — вздохнул тот. — На мякине не проведешь. Насчет Лаврентьева он, правда, прокололся, утверждая, что почти с ним не знаком, но в остальном, — круговая оборона.

— Ну, а насчет Лаврентьева что? — Поинтересовался Повитухин.

— То, что этот Лаврентьев дерьмо, это мы и сами знали, но вот тут какая история. Оказывается, Лаврентьев руководил особым отделом дивизии, к которой был прикомандирован тот самый батальон, где под командованием капитана Платова служил погибший сын Чаклунца. Похоже, каким-то образом он связывает смерть сына с деятельностью Лаврентьева в Афганистане. Но с фактами напряг. Вот если бы удалось отловить Платова, тогда другое дело. Тогда можно было бы поиграть, а то полный бред получается. Чаклунец, конечно, не вставая со своей инвалидной коляски, с группой Дунаева расправиться не мог, так что на роль Артиста он никак не тянет. А вот капитан спецназа Платов, если он, как утверждает Лаврентьев, жив, вполне мог и вполне подходит на роль. Так что, теперь остается установить, существует ли реальная связь между номером первым и номером вторым. Платов что заканчивал, Рязань?

— Нет, Новосибирск.

— Это хуже, потому как дальше. Ну, ничего, затребуй из архива фотографию. У нас где-то имеется его фоторобот, точнее фоторобот Артиста, посмотрим, не совпадут ли они. Ладно, у тебя-то что? Давай, выкладывай побыстрее, а то хозяин, поди, заждался. — Заторопил Коновалец, подходя к машине.

— В общем, так. Живет Игорь Васильевич здесь безвыездно. Никто к нему не приезжает. Писем, телеграмм не получает. Очень редко звонит бывшей жене, но более никуда. Книги и свежую прессу ему из города привозит Митрофанов. Я так понял, он у Чаклунца что-то вроде ординарца на добровольных началах.

— Хорошо, — кивнул Коновалец. — Надо бы проверить, кстати, что за птица.

— Займемся, Геннадий Валерьянович. Так вот, этот самый Митрофанов сообщил, что каждую неделю, по поручению Игоря Васильевича, он посылает письмо в Звенигород на один и тот же абонементный ящик.

— Имя, фамилия получателя, — поинтересовался Коновалец.

— Абоненту восемьдесят шесть.

— Понятно, — вздохнул полковник. — Не абы что, но другого нет. Попробуем дернуть за эту ниточку, авось объявится золотая рыбка. Ладно, доставай из загашника шоколад, я видел, у тебя в бардачке коробка лежит, и пошли с любезнейшим Игорем Васильевичем чаи гонять.

— Игорь Васильевич, — произнес Коновалец, когда третья чашка крепкого душистого чая заливалась кипятком из начищенного тульского самовара, — позвольте мне полюбопытствовать, о чем вы, собственно, пишете?

Чаклунец пожал плечами.

— Сейчас все пишут, кому не лень. Но мне, конечно, научных изысков по разворовыванию России не написать, для этого не в инвалидном кресле, а в правительстве сидеть надо, но вспомнить есть о чем. Так что, графоманствуем понемногу, ваяем мемуары военного советника. Авось, кому пригодятся.

— Эт-то точно, — согласился Коновалец. — Мемуары штука хорошая. Читали бы у нас записки генерала Ермолова, глядишь, и с Чечней бы разобрались. А добрались бы до англичан, может быть, и в Афгане дров не наломали бы.

— Верно говорите, — склонил свою тяжелую голову хозяин поместья.

— Игорь Васильевич, у меня как раз об этом просьба к вам есть. Не могли бы вы мне вашу рукопись на пару деньков дать почитать. Я не зачитаю, будьте спокойны.

Лицо бывшего советника помрачнело:

— Интересуетесь, или все еще землю носом роете? — С плохо скрываемой неприязнью спросил он.

— И так и так, — честно признался контрразведчик. — Для себя — интересуюсь, а для работы, сами знаете, цельную картину можно составить, лишь воссоздав, как можно более точно, событийный ряд интересующего нас времени. Здесь, как в мозаике, эпизод за эпизодом, глядишь, уже что-то связное получается. Сам по себе факт может ничего и не значить, а в связи с другими, — может, что интересное и проклюнется.

— Красноречиво вещаете, Геннадий Валерьянович, — насмешливо скривился отставной полковник. — Ладно. Поскольку мое “нет” в данной обстановке прозвучит, мягко скажем, неубедительно, скажу вам “да”. В остальном же надеюсь на вашу порядочность. А теперь, господа хорошие, прошу простить меня, мне пора ко сну. Честь имею, — отрубил он.

— Что ж, благодарим за чай, — усмехнулся Конавалец. — Нам тоже время возвращаться. У меня к вам убедительная просьба, оставаться на месте вплоть до окончания дела Лаврентьева. Сами понимаете…

— Сейчас вскочу и побегу! Мне ехать некуда, да и незачем. Я здесь как дуб корнями в землю врос, только молния меня и своротит. Так что езжайте с Богом, никуда я отсюда не денусь.

Черная «Волга» неслась по заснеженному лесу, возвращаясь обратно в Москву.

— Значит так, — Конавалец повернул голову к сидевшему рядом Повитухину. — В Звенигороде на абонементном ящике надо ставить с засаду. Если действительно Платов и Артист одно и тоже лицо, он непременно придет за письмом. Вероятнее всего, Чаклунец у него что-то вроде диспетчера, через него идут связи с заказчиками и вся необходимая оперативная информация.

— И все же, Геннадий Валерьянович, я не могу понять, — печально вздохнул его собеседник, — заслуженный боевой офицер, и вдруг такое… Как ни крути, а он преступник и подлежит аресту, ну и все прочее.

— Арестовывать его пока не будем, это может вспугнуть Артиста. Насчет же остального, не забывайте, что Платов тоже боевой офицер. И тоже заслуженный. В остальном же приходится признать, что все действия как одного, так и другого продиктованы логикой обиженного человека. Помнишь белогвардейских офицеров, которые в Париже такси водили? Примерно тот же случай, только они не в Париже, они здесь и сейчас. И планы у них явно другие.

Мужчина шел по скверику близ памятника героям Плевны, изящный и утонченный, словно лучик света. Глаза его были распахнуты, подобно воротам крепости, спешащей сдаться на милость победителя. Мужчина шел по скверу, и вся его женственная натура трепетала в ожидании завоевателя, грудь учащенно вздымалась, и сердце билось часто-часто.

— Можно вас на минуточку, — раздался сбоку от него голос, в котором жесткость смешивалась с непоколебимой уверенностью. Такими голосами разговаривают герои в голивудских вестернах и… Мужчина повернул голову туда, откуда доносился голос, и его губы осветила ласковая и трогательная улыбка, полная нежности и ожидания любви.

— Да, слушаю вас, — то ли проговорил, то ли пропел он.

Человек, стоявший перед ним, вполне соответствовал его голубым мечтам: высокий, широкоплечий, излучающий надежность и силу.

— Вы Агиев Руслан Альбертович, я не ошибся?

— Да, — зачарованно глядя на собеседника, негромко ответил мужчина, польщенный осведомленностью незнакомца.

— Добрый день. Я из ФСБ. Контрразведка. Нам с вами нужно поговорить.

О, срезанный цветок, обреченный на гибель! О, утлая ладья, опрокинутая житейским ураганом! Не спуская глаз с человека, протягивающего ему свое удостоверение, Агиев издал протяжный стон. Так стонет трепетная лань, схваченная за горло кольцами безжалостной анаконды. Впрочем, может, анаконды и не питаются трепетными ланями.

— Пройдемте, Руслан Альбертович. Не будем же мы с вами, в самом деле, разговаривать здесь.

И Агиев пошел вслед контрразведчику, как ходят списанные из гарема султанские жены за старьевщиком, ведущим их на рынок. И очи его были опущены долу, и сердце стучало о пятки при каждом шаге, мешая двигаться на ватных ногах.

Коновалец возбужденно расхаживал по кабинету, словно тигр, запертый в тесной клетке.

В дверях показался майор Повитухин.

— Давай, Степан Назарович, заходи. Заждался уж, — полковник в три шага преодолел расстояние, отделявшее его от Повитухина, и крепко сжал его руку.

— Честное слово, как только смог, сразу к вам. Докладываю по порядку. По капитану Платову: из Новосибирска факсом передали его фотографию из личного дела. При всех скидках на качество снимка и разницу в возрасте, лица на фотографии и нашем фотороботе не совпадают.

— Черт побери, новость не из приятных, — поморщился полковник.

— Верно, — кивнул Повитухин. — Но я отдал оба изображения нашим криминальным живописцам. Они на компьютере наложили изображения друг на друга…

— Ну-ну, и что? — Заторопил Коновалец.

— По всем контрольным точкам полное совпадение, — усмехнулся майор.

— То есть, ты хочешь сказать?… — Полковник воздел вверх указательный палец, словно предвкушая стоящее на пороге открытие. — Ты хочешь сказать, что мы имеем дело с пластической операцией?

— Вероятнее всего, — подтвердил предположение начальника Повитухин. — Таким образом, внешность у него новая. Документы у него, скорее всего, тоже новые. И, как Платова, Андрея Дмитриевича, его в этой стране никто не знает, кроме, конечно, Чаклунца, если мы все верно расчитали.

— Скорее всего, ты прав, — помолчав немного, согласился полковник. — Но это, может быть, нам только на руку. С дачи что-нибудь слышно?

— В Кирсаново все тихо, — ответил Повитухин. — Ни Чаклунец, ни Митрофанов видимых попыток с кем-нибудь связаться не делают. Чаклунец, по словам капитана Самойлова, который с ним остался, мрачен. Но, судя, по его характеру, это может быть его нормальное состояние. А кроме того, с мозгами же у него все в порядке. Наверняка он понимает, что наш “тимуровский десант” не просто так, из почтения к нему, оставлен.

— Понимает, конечно же, — кивнул Коновалец. — Ничего, он человек военный. Ему объяснять не надо, что да почему делается. Насчет рукописи, что у нас слышно? — Безо всякого перехода продолжил он.

— Пересняли, отправили обратно Игорю Васильевичу. Я просматривал. Написано интересно, но по нашему делу, естественно, ничего нет.

— Я тебя о другом спрашиваю, — насупился контрразведчик. — Никто и не ожидал, что он там будет расписывать, как он с Платовым Лаврентьева уламывал. Вы письмо сделали?

— Конечно, Геннадий Валерьянович. Все сработали — и почерк на конверте воспроизвели, и штемпель московский поставили, и в Звенигород отвезли. Так что, завтра с утра можно обкладывать дупло по полной программе.

— Вот и отлично. Да, что там у тебя с этим МИДовским, — Коновалец замялся, подыскивая сколько-нибудь парламентское выражение, — сексуал-меньшевиком?

Повитухин тяжело вздохнул:

— Вот тут, Геннадий Валерьянович, полный бред получается.

— Что, запутался? — Хмурясь, спросил полковник.

— Если бы! — Хмыкнул Повитухин, открывая принесенную с собой кожаную папку. — Несет, с перепугу, всякую ахинею. Не могу понять, где правда, а где у него от ужаса в мозгу клепки повылетали. Да вы сами поглядите, — Степан Назарович протянул начальнику мелко исписанный лист.

Это были материалы допроса, точнее, чистосердечное признание, так как задержание, естественно, не оформлялось, и по документам выходило так, что, гуляя по заснеженному скверику, Руслан Альбертович неожиданно для себя принял решение заскочить на Лубянку и снять груз вины со своей исстрадавшейся души.

“Григория Кружилина я знаю около семи лет, с тех пор, как он работал в советском посольстве в Колумбии. Знакомство наше нельзя назвать близким, однако, мы часто встречались по работе в девяносто втором — девяносто третьем годах, когда Г. Кружилин был переведен в центральный аппарат МИДа. Позже я видел его значительно реже, а в девяносто пятом году и вовсе потерял из виду. Прошел слух, что Г. Кружилин погиб в автомобильной катастрофе. Однако, летом этого года я вновь встретил его при весьма неприятных для меня обстоятельствах. Зная о моей нетрадиционной сексуальной ориентации, он, оставаясь в тени, организовал мое знакомство с гражданином Н. и заснял при помощи видеокамеры момент наших интимных отношений. Пользуясь компроматом, в июле этого года он потребовал от меня оформить ему дипломатический паспорт на имя Ледникова Григория Эдуардовича. В противном случае он угрожал передать отснятую кассету моему тестю, человеку старой закалки и весьма строгих взглядов. Для меня это означало бы крушение семьи, конец карьеры и ряд других неприятностей. Для чего понадобился Кружилину паспорт на имя Ледникова, я не знаю, и как он им воспользовался, мне неизвестно. В обмен на паспорт Г. Кружилин вернул мне компрометирующую меня кассету, но предупредил, что у него имеется еще одна, подобного содержания. Угрожая разглашением моей тайны, он потребовал от меня передать через спецпочту два письма на имя Президента в середине сентября и в начале октября этого года. Зачем это ему понадобилось, и что содержалось в письмах, мне тоже неизвестно. После отправки писем Кружилин вернул мне кассету, и с тех пор я его не видел и ничего о судьбе его не знаю”.

Коновалец свернул листы, и, словно в подзорную трубу, уставился на Повитухина.

— Секретная президентская почта из МИДа? В середине сентября? — он подошел к столу и почти рухнул в кресло. — Степан Назарыч, да ты понимаешь, что это такое?! — Полковник потряс в воздухе показаниями Агеева. — Это же начало всей нашей чертовой ядерной истории. У тебя ориентировка на Кружилина готова?

— Так точно, Геннадий Валерьянович.

— Немедленно гони ее по всем инстанциям! Из-под земли пусть мне его вынут! Брать живым или мертвым, но лучше живым!

Глава 28

Поздний визит прапорщика Голушко не значился в расписании приемов полковника Данича. Последние недели они практически не встречались, лишь изредка сталкивались на взлетном поле, обмениваясь приветствиями. То немногое, что было известно Голушко, он поведал еще в самом начале поисков, и с тех пор горюче-смазочные проблемы полка его интересовали куда больше, чем ход следствия. И вот, вдруг…

— Хорошо, проси, — пожал плечами Данич, застегивая распахнутый китель, дабы предстать перед прапорщиком в виде, подходящем для официальных бесед. — Да, и еще. Найди подполковника Крутыя. Скажи ему, что тут, вроде бы, появились какие-то новости.

В том, что новый визит Голушко обещает новости, Данич не сомневался. Других причин для посещения у прапорщика не было. Голушко возник на пороге спустя пару минут, всем своим видом выражая виноватую нерешительность, какая бывает у людей мягких и тактичных, вынужденных своими мелкими проблемами отрывать от серьезных дел высопоставленных людей.

Данич подавил невольную улыбку, вызванную неказистой выправкой посетителя.

— Здравия желаю, Федор Афанасьевич, — мягко сокращая дистанцию, разделяющую лейб-гвардии полковника и прапорщика службы ГСМ, кивнул Данич. — Присаживайся, в ногах правды нет. — Он кивнул на стоящий возле койки деревянный стул, обитый потертым дерматином.

— Да я… — Замялся прапорщик, снимая шапку и начиная комкать ее, как гончар разминает глину для очередного горшка. — У меня вот…

— Толком говори, Афанасьич, — Данич похлопал его по плечу. — Что телишься? Я тебя не съем.

— Тут такая странная дребедень получается, — выдавил из себя Голушко. — Мой сын тут… из Москвы вернулся… Так он… Теперь… Вот… Говорит, что ему… То есть у него… В общем, сообщение у него для вас, — собравшись с силами, выпалил он.

— Сообщение?! — Данич испытующе посмотрел на собеседника. — Что еще за новости?! А кто таков твой сын?

— Он это… журналист. Из здешней газеты. Летал в Москву, а потом его, говорит, то ли похитили, то ли что. Я не совсем понял. А вот сегодня прилетел на московском борту и-и-и… Он это…

— Афанасьич, ну что ты тянешь кота за лапку! — Возмутился полковник, любивший быстроту и четкость действий и слов. — Что он “это”?

— В общем, он прилетел в лейтенантской форме и с документами.

— С какими документами? — Нахмурился Данич.

— Обычными. Удостоверение командировочное, офицерская книжка…

— Погоди-погоди, — остановил его антитеррорист. — По твоим словам выходит так — твой сын работает здесь журналистом, верно?

— Так точно, — отозвался Голушко.

— По своей работе его занесло в Москву. Кстати, что ему там понадобилось?

— Вроде какая-то пресс-конференция про ядерное оружие, — смущаясь, начал прапорщик.

— Ты, что ли, сболтнул? — Сурово исподлобья глядя на Голушко, спросил Данич.

Прапорщик замялся.

— Я, я… Ну что вот, группу ищут. — Лицо прапорщика начало приобретать цвет, средний между красным и фиолетовым.

— Сболтнул, — обречено махнул рукой Данич. — Мать твою ети! Что ж ты, не понимаешь, о чем можно говорить дома, о чем нельзя?! Дите малое, в самом деле! — полковник возмущенно повернулся спиной к окончательно оробевшему посетителю. Гнетущее молчание продолжалось, пока Данич, наконец, не успокоился и не явил насмерть перепуганному собеседнику свой светлый лик. — Ладно, проехали. Продолжаю дальше. После конференции твоего сына кто-то похитил, спустя некоторое время он появился на плановом военном рейсе в форме и при документах. С известием для меня. Все верно?

Голушко кивнул, преданно глядя на грозную фигуру полковника. Дар речи, который и в лучшие времена не был его главным украшением, все еще не вернулся к нему.

— Ты, кстати, документы внимательно смотрел, не фальшивые, часом?

— Похоже, что настоящие, — неуверенно начал прапорщик. — Как по мне, так вполне настоящие.

— Вполне настоящие, — задумчиво повторил полковник, пройдя через комнату и подойдя к двери. — Оч-чень з-занятно. — Он ухватился за рукоять все еще торчавшего из двери кинжала, и резко дернул его на себя. Вышедший из древесины клинок хищно блеснул в свете тусклой лампы. — Ладно, Афанасьич, — наконец изрек полковник. — Давай сюда своего сына, выясним, что к чему.

Младший Голушко не заставил себя долго ждать. Ростом и статью он сильно напоминал своего отца, хотя был повыше и худощавее.

— Добрый вечер, товарищ полковник, — совсем по-штатски поздоровался он, входя в комнату общежития. — Меня просили передать вам все вот это, — он протянул Даничу объемистый пакет со сложенной военной формой. — И еще документы.

Полковник принял документы из рук молодого человека и небрежно кивнул в угол:

— Кулек поставь туда.

Он открыл офицерскую книжку и начал разглядывать ее на свет: шрифт, фактура бумаги, подпись, печать на фотографии.

— Похоже, очень похоже, черт возьми!

— Виктор Юрьевич, — обратился к нему корреспондент. — Люди, которые мне дали эти документы, утверждали, что они настоящие. И я склонен им доверять.

— Хорошо, предположим, — кивнул Данич, пряча документы в карман кителя. — Давай, выкладывай: что за люди, что велели передать?

— Видите ли, Виктор Юрьевич, — Голушко-младший поднял вверх правую руку, наподобие римского оратора, собирающегося толкнуть речь перед восхищенной толпой. — Тут такая детективная история получилась, что я сам пока толком не могу понять, что же со мной произошло.

— Хорошо, — Данич сцепил руки в замок. — Тогда давай по порядку, только четко и без рассусоливаний. — Ты был в Москве, на пресс-конференции по ядерному оружию, верно?

— Верно. Я был на пресс-конференции в Центре общественных связей ФСБ. Так вот, когда я выходил оттуда, меня, буквально, похитили два человека…

— Что за люди?

— Молодая и очень славная девушка, и мужчина, примерно лет тридцати, может, чуть больше.

Почему похитили именно вас?

Журналист смущенно посмотрел на стоявшего перед ним полковника.

— Я-я задал вопрос по работе вашей группы, а они были в зале, услышали…

Данич раздраженно дернул усом.

— Что за дело им было до того, что вы спросили? — Резко прервал он скорбную повесть младшего Голушко. — Девушка назвала себя автором той самой статьи, из-за которой разгорелся весь сыр-бор. Вы, может быть, читали?

— Читал, — кивнул Данич. — Бред болезненный.

— Ну, вам виднее, — развел руками журналист. — А мужчина, как оказалось, был тот самый офицер ФСБ, который дал ей материалы.

— Офицер ФСБ? — Переспросил полковник. — Он тоже был в Центре общественных связей?

— Кажется, да. Я, по-моему, его тоже там видел.

— Ладно, разобрались на первый случай, — тяжело вздохнул Данич. — Что велели передать, и почему через тебя?

— Почему через меня? — Младший Голушко задумчиво пожал плечами. — Видимо, эти люди хотели связаться с вами непосредственно, так сказать, на личном уровне.

— Хорошо, допустим, — кивнул полковник. — Что вы должны передать мне?

— Я не совсем четко понимаю, о чем идет речь, поэтому постараюсь говорить с точностью магнитофона.

— Вот это правильно. Вот за это хвалю.

— Во-первых, мне следует извиниться за нечаянную перестрелку, имевшую место несколько дней тому назад.

— Стоп-стоп-стоп! — Губы полковника тронула неожиданная улыбка. — Перестрелка в горах. А ну-ка, поподробнее. Кто с тобой говорил о перестрелке?

— Со мой говорила девушка. Журналистка. Но, насколько я понял, речь шла о двух мужчинах, по-моему, тоже офицерах ФСБ, которые приехали уже после того, как меня вывезли из Москвы.

— А ну-ка, опиши мне этих мужчин, — требовательно произнес Данич.

— Один высокий, метра два, темноватый и, почему-то, с бородой. Я раньше думал, что на службе бороду носить запрещено.

— Не всем, — покачал головой полковник. — А они, часом, не чечи?

— Нет, не похоже. А судя по выговору, один сибиряк, а другой, кажется, с Украины. Этот высокий, сибиряк, насколько я успел разобраться, там вроде начальника. А второй, он ростом пониже, но такой, знаете, крепкий. Он все больше молчал.

— Хорошо. Какие-нибудь особые приметы у него были?

— Да, — подтвердил журналист. — Он ранен в ногу. Ниже колена.

— Ранен в ногу, — рассмеялся Данич, закладывая руки за голову. — Елкин дрын! Ну, времена пошли! Мало того, что чуть друг друга не перестреляли, так еще и впустую столько времени окрестные горы и ущелья перепахивали.

— Вот тут не совсем так, — младший Голушко настораживающе поднял вверх указательный палец. — Вам велено передать, что объект действительно находится в том ущелье, где была перестрелка. Но в другом месте. По словам девушки, скорее всего, точное месторасположение объекта будет известно им на днях. Как только они это установят, они тут же свяжутся со мной, а я, естественно, с вами.

— Пон-нятно! — Кивнул полковник, напряженно глядя на собеседника. — Дальше что?

— Мне также велено передать, что ущелье следует перекрыть засадами, поскольку там может появиться человек, который действительно стоит за всем этим. — Голушко замолчал, переводя дыхание.

— Кто такой, что за человек? Имя? Фамилия?

— Только описание, — развел руками журналист. — Рост выше среднего, телосложение спортивное, волосы темно-русые, глаза серые, губы тонкие, уголки чуть опущенные. Особых примет нет. Вооружен, очень ловок, быстро ориентируется в обстановке, — выпалил молодой человек. — Все точно, словно в слово.

— На Артиста не похож, — задумчиво произнес Данич.

— На кого не похож? — Непонимающе спросил Голушко-младший.

— Добрый вечер, — поспешно вошел в комнату следователь. — Надеюсь, я не помешал?

— Входи, Николай Емельянович, входи. Послушай. Давай, родной, продолжай, — обратился он к младшему Голушко, пропуская мимо ушей вопрос об Артисте.

— Эти люди просили вас сделать следующее: дать в средствах массовой информации обширный материал по поводу объекта, напирая на то, что вы его обнаружили и все предотвратили, — продолжил свой доклад “почтовый голубь”.

— Понятно, — кивнул Данич. — Что-нибудь еще?

— Да нет, по-моему, все.

— Ну, спасибо, удружил, — антитеррорист с силой сжал руку журналиста, от чего тот невольно охнул. — Пошли, я тебя провожу. Надо с тобой бойца отправить, так сказать, для экстренной связи. Пусть эту неделю рядом побудет. На всякий случай.

Возвращаясь, полковник Данич застал следователя перекуривающим у входа в офицерский барак.

— Ну что, введешь меня в курс дела? — усмехнулся Крутый, затягиваясь сигаретой.

— Конечно, — кивнул Данич. — В общем, так… — Он принялся пересказывать полученную от младшего Голушко информацию, убирая длинноты и сопровождая свои слова выразительным рубящим жестом. Дослушав его, Крутый некоторое время молчал, задумчиво глядя в небо, и, наконец, изрек:

— Виктор Юрьевич, ты меня, конечно, извини, но это вполне может быть провокацией. Некто заинтересованный, столкнувшись с тобой в ущелье, по какой-то причине пытается сбить тебя с толку и замкнуть круг твоих поисков на этом самом ущелье. Тебе ведь неизвестно, что именно искали в пещере те двое.

— Трое, — поправил его полковник. — Первый, убитый на тропе, был чеченец — проводник. Остальные, по утверждению Голушко, вовсе не из этих мест.

— Ну, это еще ничего не значит, — парировал следователь. — Как знаешь. Я тебе описание подозреваемого дал, вот возьми, и проверь по своим каналам, не объявлен ли он во всероссийский розыск. И если объявлен, то кем, и по какому поводу. Поскольку, если все обстоит именно так, как утверждают наши неизвестные друзья, то вариантов у преступника два: затаиться до поры, до времени на территории страны с последующим уходом за рубеж, или же предварительный рейд сюда для проверки тайника. Потому как, если мы все уже нашли, то никого тут уже нет и опасаться больше нечего. За исключением, конечно, туземцев. Но, я так понял, наш противник — мужик рисковый, и скорее всего, его это не остановит. Так что, оставить засаду — ход вполне толковый.

— А если боеголовок там и вовсе не было?

— Николай Емельянович, — минуту помолчав, вздохнул Данич. — Если боеголовок здесь нет, то мы с тобой два законченных идиота, и, в лучшем случае, нам следует проситься в отставку, разводить огурцы на продажу. Потому как никаких иных версий местонахождения нашего объекта нет и в помине. Но, по логике вещей, боеголовки действительно должны быть там, в ущелье. Так что, поступай уж, как знаешь, хочешь, дело на меня открывай, хочешь, работай. Но пока за операцию отвечаю я, мы будем действовать так, как я прикажу. Надеюсь, это ясно? — резко отчеканил полковник.

— Я вынужден сообщить о ваших действиях Президенту.

— Давайте, товарищ подполковник, — кивнул антитеррорист, — сообщайте. Это ваше законное право. Да, вот еще что, — он похлопал себя ладонями по карманам. — Черт, курить бросил. Дай-ка мне зажигалку.

Недоумевающе глядя на полковника, следователь выполнил просьбу.

— Хорошая у тебя зажигалка, — похвалил он, читая на ее боку надпись “Zippo” и выщелкивая язычок пламени. — Зиппо — огонь, который вы пронесете через всю жизнь! — произнеся эту рекламную фразу, Данич вытащил из кителя документы “лейтенанта” Голушко и поднес их к огню. Пламя лизнуло зеленый картон обложки, и, добравшись до бумаги, радостно полезло вверх.

— Что вы делаете, товарищ полковник?! — ошеломленно выкрикнул Крутый.

— Я? Уничтожаю фиктивные документы на имя лейтенанта Голушко. Насколько мне известно, в штате российской армии такой не значится.

— Вы с ума сошли! — накинулся на него следователь. — А если это провокация? Если тот же Артист водит вас за нос? Прекратите немедленно! Эти документы необходимо приобщить к делу! Я требую…

— Товарищ подполковник, прекратите нарушать субординацию. Требую здесь я! Ну, а так, между нами, запомни вот что: какие-то ребята, которых я пока не знаю, но очень подозреваю, что из контрразведки, наплевав на клановые интересы, стараются помочь нам в решении общей задачи… Молчи, дай договорить! — перебил он пытающегося вставить слово следователя. — Где, кто и что при этом нарушил, мне это, честно говоря, до лампочки. Хочешь, крути сам, я тут тебе не помощник. Но запомни одно, полковник Данич своих друзей н-не подставляет. Вот так-то! А это, — он тряхнул обуглившимися остатками документов, от чего те распались в прах и развеялись по ветру, — можешь приобщать к делу. Все, товарищ подполковник, вы свободны. — Он четко козырнул и, развернувшись, зашагал в направлении штаба полка.

Генерал Кочубеев опустил телефонную трубку на рычаг и задумчиво потер переносицу. — “Значит, вот так вот”, — пробормотал он, поднимаясь из-за стола. — “ Значит, все-таки обскакали”.

— Колька! — крикнул он, пренебрегая кнопкой вызова. — Ходи сюда!

Лейтенант Николай Садовый влетел в кабинет с тем проворством, с которым голивудские герои врываются в бандитские логова, и памятником застыл на пороге в ожидании приказа.

— А ну-ка, брат, принеси мне последнюю ориентировку, которую контрразведчики выдали.

Едва ли не через минуту он вновь стоял на пороге кабинета с листом бумаги в руках.

— Спасибо, Коля, — поблагодарил генерал, принимая распечатку из его рук. — Угу… Угу… Рост выше среднего, глаза серые… Все точка в точку. Кружилин, он же Ледников. Бывший, из наших. Первое Главное Управление. Такие вот дела, Коля. Обскакал нас Тимофей Прокофьевич. А? Что скажешь?

— Товарищ генерал-майор, — чуть насупившись, начал лейтенант Садовый, генерал-лейтенант Банников, насколько я понимаю, напал на след организатора преступления; мы же — на след похищенных боеголовок. Однако, это еще не повод для того, чтобы говорить, будто контрразведке удалось нас опередить.

— Эт-то точно, — хмыкнул Кочубеев. — Напали мы на след. А след отбивается и в руки не дается. А в том, что ничего еще не решено, это ты прав. Ну, да когда решится, — поздно будет. У нас дома говаривали: “Лучше пирог гуртом, чем кизяк одному”. Понял, к чему я речь веду?

— Так точно, товарищ генерал. Надо с генералом Банниковым на мировую идти.

— Идти на мировую, — усмехнулся Кочубеев, усаживаясь на стол и скрещивая руки на груди. — Молод ты, брат, зелен. С мировой побежденный к победителю ходит. Мы же себя в побежденных не числим. Тем более, что у нас и не война, а, как в прежние времена, до демократии, говорили, соцсоревнование. Разницу чуешь, друг ты мой ситцевый.

— Так точно, — вновь отчеканил лейтенант Садовый, ценимый генералом не столько за лощеные манеры, сколько за сообразительность. — Нужна неофициальная встреча в теплой и дружеской обстановке. — Он на минуту умолк. — Товарищ генерал, завтра юбилей генерал-майора Миколаевского, начальника снайперского центра в Коробовке. Намечается фуршет. И вы, и Тимофей Прокофьевич входите в число попечителей центра, так что, вполне удобное время и место для встречи.

— Голова ты, Колька, голова! — улыбнулся Кочубеев. — Дело говоришь. Тогда, давай вот что: на сегодня ты мне уже больше не нужен, жми-ка резвой рысью, озаботься подарками.

— Есть! — выпалил лейтенант Садовый и исчез за дверью.

Мишени изображали коварных преступников в шапках с прорезью для глаз, прикрывавшихся, в виде живого щита, заложницами, одетыми, видимо для накала страстей, в бикини, едва заметные с дистанции десяти метров. Красный огонек скользнул по переносице рисованного злодея. Спустя секунду там красовалось аккуратное отверстие. Грохот выстрела, упрятанный в секции глушителя, звучал не громче одинокого аплодисмента. Брат-близнец вышеупомянутого террориста, стоявший немного правее, был поражен подобным же образом, хотя и другой рукой.

— Прекрасная работа! — похвалил генерал-майор Кочубеев, разглядывая в стационарно установленный бинокль аккуратные дырочки над переносицей, издали напоминавшие ритуальные пятнышки индийских девушек. — Разрешите-ка, Тимофей Прокофьевич, я попробую.

— Попробуйте, Иван Михайлович, попробуйте.

Генерал-лейтенант Банников еще раз взглянул на пораженные мишени, сделал приглашающий жест рукой Кочубееву, уступая место у барьера. Подошедший адъютант принял из его рук генеральский “Хеклер и Кох” и исчез так же тихо, как появился.

— Лично я, Тимофей Прокофьевич, предпочитаю револьвер, — с какой-то неподражаемой ленцой в голосе поведал присутствующим генерал Кочубеев. — Отцовский наган был едва ли не самой любимой игрушкой детства. — Он поднял на уровень глаз вороненый Кольт “Питон” и начал прицеливаться.

Здесь генерал слегка лукавил. Подобное долгое прицеливание было ему не нужно. Генерал-майор Кочубеев считался признанным мастером интуитивной стрельбы, и потому, навскидку, от пояса, цель бил без промаха. Однако же, стрелять лучше, чем человек, с которым собираешься налаживать контакт, особенно же, если этот человек гордится своей стрелковой подготовкой, знак дурного тона.

— Потом, — продолжал Иван Михайлович, плавно нажимая на курок, — когда в кино начали показывать все эти “Лимонадные Джо” и прочее, я вообще в револьвер влюбился, как в девушку.

— В глаз! — удовлетворенно крякнул Банников, припадая к окулярам бинокля. — Точно в глаз, словно белку!

Кочубеев перенес огонь вправо, но выстрелил уже практически не целясь. Пуля легла на два пальца выше банниковской.

— Отличный выстрел! — похвалил генерал-лейтенант. — Прямо наповал.

— Ну, так, и мы кое-что умеем, — отозвался Кочубеев, лихо сдувая пороховой дымок, и воспетым в десятках кинолент переворотом вгоняя револьвер в кобуру. — Ну что, Тимофей Прокофьевич, возьмете меня в свою великолепную семерку?

— Что за вопрос? — расплылся в улыбке Банников. — Кого же еще, как не вас?

Генералы вышли на воздух из помещения тира, и многочисленная свита потянулась вслед за ними.

— Да, хорошо поработали, — как бы в никуда произнес Кочубеев, когда генералы остались одни. Быстро соображавшая свита, по достоинству оценив сближение двух монстров секретной службы, под отстала, оживленно общаясь между собой, обсуждая увиденное, вести с полей и ожидаемой ужин. — Вот уж, верно! — Иван Михайлович поднял вверх кулак, — вместе мы — сила.

— Ну, так о чем речь! — отозвался Банников, давно уже смекнувший, что юбилей начальника полигона является лишь поводом для встречи. — Я всегда утверждал, что самые толковые ребята Комбината либо у вас, либо у меня.

— Тут двух мнений быть не может, Тимофей Прокофьевич, — кивнул генерал-майор. — И последнее дело — тому лишнее доказательство.

— Эт-то ты о чем? — словно не понимая, к чему клонит Иван Михайлович, осведомился Банников.

— Полноте, Тимофей Пркофьевич! Мы тут одни, к чему прибедняться? О боеголовках из Энска, о чем же еще?! Мы ваш следок еще оттуда срисовали.

— Ну, срисовать-то, положим, срисовали, но сделать с этим ничего не смогли.

— Тимофе-ей Прокофьевич, — с улыбкой протянул Кочубеев, — ну что вы такое говорите? Разве это “не смогли”? Это у Самого там задвиги. Он на почве своего тотального недоверия, того и гляди, таких дров наломает! Сегодня он верит одному, завтра не верит другому, а на следующий день не верит никому. Разве можно так работать?! Но мы — то с вами, Тимофей Прокофьевич, не Президенту служим. Мы кто? Федеральная Служба Безопасности России. Чувствуешь, России! У Президента своих орлов из ФСО хватает.

— Верно говоришь! — кивнул Банников. — Пора бы Самому начать с нами считаться. Кстати, мне тут с мест докладывают, что твой Данич уже, не сегодня- завтра эти чертовы боеголовки сыщет.

— Работаем, Тимофей Прокофьевич, работаем! Полковник Данич свое дело знает. Ну, вашу-то ориентировку я тоже читал. Так что, каждый — на своем боевом посту. А эта ваша последняя идея дать информацию в СМИ, будто заряды обнаружены — это толково! Признайтесь, Коновалец придумал?

— Да-а-а, — протянул Банников, лихорадочно соображая, о какой кампании в прессе идет речь. — Геннадий Валерьянович у нас голова.

“Ему палец в рот не клади!” — про себя подумал Кочубеев. Но вслух продолжил:

— Кружилина мы теперь возьмем, это дело времени. Главное, крылья у него теперь обрезаны. Теперь его надо с толку сбить, заставить нервничать, метаться. Сейчас самое время “наверх” идти, пока еще не поздно.

— Ну что? — Банников протянул Кочубееву руку. — Сообща?

Ответом ему было крепкое мужское рукопожатие.

Дослушав до конца совместный доклад Банникова и Кочубеева, Президент задумчиво уставился в полированную поверхность стола, словно выискивая на ней слова для ответа.

— Все, что вы говорите, вероятнее всего, правильно. Но боеголовки до сих пор не найдены, и преступник все еще разгуливает на свободе. А это означает, что риск, по-прежнему, существует. Кто-нибудь из вас может мне поручиться, что боеголовки действительно находятся в ущелье, а не в море, и что их, скажем, нельзя взорвать дистанционно?

— Разрешите, господин Президент, — вставил слово генерал Кочубеев. — Технически это очень трудно. Для этого надо иметь…

— Трудно, трудно!.. — хмуро прервал его Президент. — Трудно — не означает, невозможно. Для этого надо иметь ядерные заряды, а мы убедились, что преступник их имеет. Рисковать подобным образом я не могу. Так что, товарищи генералы, отменять операцию пока рано. Времени у нас действительно мало, но несколько дней все-таки есть. А потому, действуйте, товарищи генералы, действуйте! План, предложенный вами, я одобряю. Единственно, что писать о том, что террористы похитили боеголовки, а вы их нашли, нельзя ни в коем случае. Лучше упомяните, что некие злоумышленники попытались похитить ядерное оружие, но им был дан достойный отпор. Народ порадуется, а тот, кто надо, поймет и без наших комментариев. Детали, я думаю, у вас есть, кому сочинить.

— Так точно, господин Президент!

— Ну вот, понимаешь, и отлично! Ну, а насчет операции “Гнев Посейдона”, — Сам замолчал, обдумывая слова, — остановить я ее могу в считанные минуты. Главное, чтобы вы успели во-время. Так что, давайте, с Богом!

Глава 29

Давно канули в глубь истории блаженные времена, когда Звенигород красотой и мощью соперничал с молодой, да резвой Москвой и могучей Тверью. И осталось-то всего от былого величия красивое название, прозрачно намекавшее на множество колоколен, оглашавших некогда округу малиновым звоном. Ау, где звон? Тишина! Особенно зимой, когда улицы занесены снегом, лишь по свету редких фонарей можно догадаться, что ты вообще находишься посреди города.

Но сейчас был день, по улицам взад-вперед сновали автомобили и автобусы, предновогодними огнями блестели окна магазинов и коммерческих палаток. Ничто не свидетельствовало о том, что в городе проводится совместная операция ФСБ и МВД, может быть самая крупная акция подобного рода за многовековую историю города. Но даже у самого бдительного ока остановившийся у бензозаправки голубой “жигуль” не вызвал бы никакого интереса. Пока бензин щедрой струей вливался в бензобак, к машине подскочил мужичонка неопределенного возраста с ведерком в руке.

— Оставь, оставь! — остановил его водитель, опуская окошко, — что тут тереть? Не видишь, что ли, блестит!

— Так я мм-это — пробормотал мужичонка.

Приезжий посмотрел на часы. Стрелки подбирались к одиннадцати.

— Что, дед, похмелиться надо? — хмыкнул водитель.

— Надо! — обречено выдохнул добровольный работник автосервиса, глядя на своего собеседника преданными глазами. — Трубы горят, крышу рвет.

— Ладно, дед, дело поправимое, — покровительственно махнул рукой сидевший за рулем мужчина средних лет, и улыбнулся улыбкой, выглядевшей несколько странно на его суровом лице. — Можешь заработать полновесный пузырь водяры. Мне тут на один адресок письмо должно прийти, но заезжать туда у меня времени нет. Я спешу, а тут еще движок надо посмотреть, что-то стучит. Так что, давай, дед, так. Слетай-ка за письмом, а потом — знаешь кафешку на выезде из города?

— Какие вопросы?! — развел руками любитель халявной водки.

— Отлично, — кивнул его благодетель. — Значит так, отсюда до места десять, плюс до кафешки минут двадцать, если, конечно, в дороге не заснуть.

— Да я — попытался вставить мойщик.

— Отставить разговоры! — Жестко оборвал его водитель. — Пять минут там на месте. В общем, через тридцать пять минут я тебя жду на выезде из города. И учти, дед, Вздумаешь чесать языком, засохнешь на корню. Вопросы есть?

— О чем речь, шеф! — Взял под козырек мужичонка, чувствуя в собеседнике военную закваску. — Адресок давай.

“Жизнь — сложная штука”, — говаривал некогда Остап Бендер, и был, несомненно, прав. Жизнь остается сложной штукой и для бывшего доктора физико-математических наук, когда встает крайне неприятный вопрос: чем же зарабатывать на хлеб насущный. И появляется, в результате этих безрадостных раздумий, такое объявление в местной прессе: “Услуги абонентного ящика”. Правда, желающих воспользоваться услугами а/я в Звенигороде нашлось немного, но все — приработок к негустым репетиторским барышам. Поэтому каждое утро бывший доктор физико-математических наук неспешно спускался по лестнице и шел на почту за свежей корреспонденцией. Потом он возвращался домой и ждал учеников, зубривших физику перед поступлением в Вузы. Правда, учеников тоже было немного до этой недели. В начале недели у него зазвонил телефон, и приятный мужской голос осведомился, может ли уважаемый доктор давать ему жизненно для него важные уроки физики и, по возможности, математики. Затем последовал еще один подобный звонок, потом еще один. Вообще-то, если бы у оперативных работников ФСБ не было необходимости время от времени охлаждать закипающие от тарабарской грамоты мозги, вполне бы хватило и одного ученика. Однако, в ожидании возможного появления Артиста, оперативники меняли друг друга, лишь на ночь передоверяя “объект” группе внешней охраны и многочисленным микрофонам, установленным в квартире “учителя”.

Звонок в квартиру гремел не переставая.

— Иду, иду, — поморщившись, бросил репетитор, и, поправив позолоченные очки, чуть виновато покосился на своего широкоплечего ученика. — Прошу извинить меня, это, наверное, за письмами. Всего одну минуту. Обратите пока внимание вот на эту формулу.

Он вышел в коридор.

— Не надо звонить, открываю!

— “Первый, я Семнадцатый!” — услышал майор Повитухин в наушнике голос наблюдателя. — “Неизвестный звонит в дверь объекта”.

— “Понял, спасибо!” Двенадцатый, у вас что?” — спросил он.

— “Неизвестного вижу. Местные жители утверждают, что это дядя Федя, здешний алкаш с бензозаправки. Среди абонентов доктора не числится”.

— “Внимание! Объект наблюдения — местный алкоголик дядя Федя. Возможно, передаточное звено”.

— “Вас понял, Первый! Примем в лучшем виде.”

Доктор отодвинул задвижку замка и открыл дверь.

— А-а… Это-о… — Переводя дыхание после взбегания по лестнице, выдавил дядя Федя. — Вы абонементный ящик?

— Простите? — недоуменно глядя на потрепанного мужичонку, произнес бывший ученый. — Вы хотите узнать, здесь ли находится абонементный ящик?

— Ну, — кивнул расторопный гонец, все еще пытаясь справиться со сбитым дыханием. — Мне это… Для восемьдесят шестого абонента надо.

— А, да-да, — доктор сделал приглашающий жест, — пройдите, пожалуйста.

— Да, ничего… Я тут… Того… Побыстрей бы, — вслед ему бросил пришедший.

— “Седьмой, я Первый! Алкаш ваш. Даю приметы: рост, ниже среднего, старая авиационная куртка, ватные штаны, черная кроличья шапка. На вид лет пятьдесят”.

— “Понял, Первый! Ждем!”

— “Давайте, ребята! Я на вас надеюсь!”

— Вот, пожалуйста, ваши письма, — доктор протянул дяде Феде два конверта. — Вот этот пришел пять дней назад, а вот этот — позавчера.

— Два письма! — Обрадовано выпалил алкаш, радостно прикидывая в уме, что за второе письмо можно попытаться стребовать с клиента вторую бутылку. — Это хорошо! Это очень хорошо!

— Рад был вам помочь, — склонил голову доктор, но дядя Федя уже несся вниз, перескакивая через ступеньки в предвкушении заветного вознаграждения.

— “Первый", я "Двенадцатый"! — донеслось до майора Повитухина. — У нас проблемы. На “базе” два письма”.

“Черт! — Выругался майор Повитухин. — Промашечка вышла. Нештатная ситуация. Ладно, поиграем. Седьмой, объект приняли?”

— Так точно, "Первый". Объект вышел из дому, направляется вниз по улице. Движется быстро, не проверяясь. Свернул на московскую трассу, похоже, направляется к выезду из города.

— Продолжайте наблюдение. Не упускайте его из виду. Майор вытер вспотевший от напряжения лоб и вновь вышел на связь:

— Внимание машинам ГАИ пятого и шестого секторов! Готовность номер один! Перекрыть выезд из города! На связи держаться неотлучно! Ждите дальнейших распоряжений! — Повитухин замолчал, вытащил из подмышечной кобуры скрытого ношения ПМ, щелкнул затвором, вгоняя патрон в патронник, и скомандовал: — Старший лейтенант Голица, остаешься за старшего по связи! Лейтенанты Павлов и Криничный, со мной в машину! Давайте, ребята, резвенько.

Спустя минуту оперативная “Волга” ГАЗ-24, камуфлированная под “такси” с четырьмя офицерами ФСБ на борту двинулась в сторону московской трассы.

— “Первый", я "Третий"! — услышал Повитухин, когда “Волга” вывернула на трассу, направляясь к выезду из города. — "Седьмой" докладывает, что объект движется по направлению к голубым “Жигулям” шестой модели, припаркованным возле кафе “Ветерок”. Водителя в машине нет.

— Что еще за новости! — пробурчал контрразведчик. — Ладно, "Третий", пусть продолжает наблюдение. Близко не подходить. Возможно, водитель проверяется. Если что, остановим гаишниками.

— Понял вас, "Первый”.

— Ну-ка, — Повитухин похлопал по плечу водителя. — Где тут у вас кафе “Ветерок”?

— Возле самого выезда, Степан Назарович.

— Вот и выдвигаемся туда. Только давай, без помпы.

— Ясно, товарищ майор! — Кивнул водитель. — Сделаем в лучшем виде!

Дядя Федя вприпрыжку подскочил к стоящим “Жигулям” и склонился к водительскому окошку.

— Меня ищешь, дед? — Окрикнул его выходящий из кафе мужчина в распахнутой пуховой куртке.

— А, вот вы где! — Осклабился гонец. — Вот вам, пожалуйста, — он протянул водителю письмо.

— Спасибо, родной! Удружил, — кивнул тот, открывая дверь машины и доставая с заднего сидения бутылку “Столичной”.

— Премного вам благодарны! — Поблагодарил алкаш, выхватывая из рук благодетеля бутылку и прижимая ее к груди, как родную.

— “Первый", докладывает "Седьмой"! Объект передает письмо водителю голубых “Жигулей”. Мужчина высокого роста, в темно синей пуховой куртке с надписью “Альпо”.

— Спасибо, "Третий"! Голубые “Жигули” уже наблюдаю визуально. Дождитесь, пока объект отойдет, работаем по схеме “Захват”. Дай сигнал гаишникам. Брать будем за городом.

Мужчина в пуховке похлопал посыльного по плечу и напутственно произнес:

— Давай, дед. С наступающим тебя!

— И вас так же! — Пожелал ему дядя Федя. — А вот с этим письмом как быть? — Он вытащил из-за пазухи второй конверт, и начал крутить его в воздухе, словно требуя: “Попляши, попляши!

— С этим? — Мужчина выпрямился и окинул окрестности быстрым взглядом. Он умел быстро оценивать обстановку, и потому картина, представшая пред его взором, никак его не порадовала: мужчина, шедший метрах в двадцати по направлению к кафе притормозил и, прикуривая, закрыл лицо рукой. Другой, молодой, высокий, с пружинистой походкой, отсутствующим взглядом смерил “Жигуль” и повернул в ближайший переулок. Из-за забора была видна лишь его лыжная шапочка, и она не двигалась. Еще один мужчина, коренастый, одетый по-спортивному, вышел из-за угла кафе, направляясь к входу. Подъезжавшая по трассе “Волга” — такси везла еще четверых мужчин, плечи которых закрывали весь просвет.

Не говоря ни слова, он схватил мужичонку за ворот, и дернул, перекрывая кислород. Вторая его рука отточенным движением ушла под распахнутую полу куртки, намертво сливаясь с рукоятью пистолета. Слишком много праздношатающихся крепышей для пустынной окраины тихого города.

— Назад, суки! — Рявкнул он, выхватывая из-под куртки увесистую “Беретту” и нажимая на спусковой крючок.

Мужчина, до того спокойно шедший в сторону кафе, едва заметив движение водителя, прыгнул щучкой за ближайший сугроб и, перекатившись, обнажил ствол. Водитель “Жигулей” резко повернулся, готовясь послать очередную пулю в коренастого здоровяка, направлявшегося в кафе. Однако, тот вновь скрылся за углом.

— Артист, сдавайся! — Послышалось оттуда. — Ты окружен! Шансов у тебя нет! Все дороги перекрыты!

“Волга”- такси, прибавив газу, проскочила мимо и, развернувшись, преградила дорогу голубым “Жигулям”. Тот, кого кричавший назвал Артистом, довернул руку и, не целясь, выстрелил в машину. Послышался звон разбитого стекла, однако людей в “Волге” уже не было. В ожидании команды они уже сидели, припав на колено, за автомобилем, готовые в любой момент открыть огонь или броситься врукопашную.

— Освободите дорогу! — Прорычал водитель “Жигулей” упирая ствол между глаз дяде Феде.

Глаза бедняги, и без того вылезшие на лоб от нехватки кислорода, стали еще больше.

— Освободите дорогу, или я вышибу мозги этому придурку!

Дядя Федя в ужасе уставился на палец, лежащий на спусковом крючке. Все пятьдесят два года его жизни пронеслись перед его внутренним взором, словно спасаясь паническим бегством. Он внезапно понял, что вся его мотузяная жизнь в этом мире не представляет ценности ни для кого, кроме него самого, и что все эти крепкие ребята, готовящиеся взять удерживающего его бандита с повадками военного, сейчас начнут стрелять, не глядя, есть он тут или нет. И жить ему захотелось… Ой, как захотелось ему жить!!!

Майор Повитухин, сидящий на корточках за “Волгой” осенил себя крестным знамением и, сплюнув, процедил сквозь зубы:

— Была, не была!

А затем, выпрямившись во весь свой немалый рост, он рявкнул не допускающим возражений стальным командным голосом:

— Капитан Платов, ко мне!

Губы мужчины недоуменно дернулись, рука с пистолетом повисла в нерешительности на полпути движения в сторону кричавшего, глаза остановились на его лице

Дядя Федя никогда не был бойцом. В сущности, он был мягким беззлобным человеком, живущим, словно сорняк, растительной жизнью. Но ему очень хотелось жить! И потому, едва ствол пистолета ушел от его лба, он изо всех своих, невесть откуда взявшихся, сил, резко, как кинжалом, двинул нападавшего в промежность донцем сжимаемой бутылки “Столичной”. Рот террориста открылся в немом крике. Пальцы, сжимавшие ворот фуфайки, разжались, и рука с пистолетом, повинуясь инстинкту, не разбирающему слабых и сильных, метнулась туда, куда был нанесен удар. Мужичонка рванулся, почуяв свободу, и с невиданной прытью, все еще не приходя в себя от ужаса, метнулся прочь, прочь от этого проклятого места.

Через несколько секунд все было закончено. Бывший капитан Платов в стальных браслетах препровожден в оперативную “Волгу”, его “Беретта” аккуратно упакована в полиэтиленовый пакет, и вышедший на связь майор Повитухин командовал: “Третий, давай-ка, жми в управление. Пусть мне там апартаменты готовят. Разговоры будем разговаривать”. Платов смерил его недобрым взглядом и криво усмехнулся.

Майор Повитухин сидел за солидным двухтумбовым столом, какие любят изображать карикатуристы, рисуя светлые образы бюрократов. Стол был стар, кое-где облуплен, недовольно поскрипывал, когда очередной чиновник водружал на него свои локти. Да и то сказать, он был ровесником городского управления и за десятки лет беспорочной службы видал немало разнообразнейших Дел. И все же Дело, которое сейчас было развернуто на его столешнице, было беспрецедентным.

— "В момент ареста, — читал контрразведчик, — у арестованного были изъяты: пистолет “Беретта” номер такой-то и три полных обоймы к нему. Кроме того, при обыске у него был обнаружен метательный нож, длина клинка двенадцать сантиметров. При обыске в салоне автомобиля также были обнаружены: автомат “Кедр” с тремя снаряженными магазинами и две гранаты Ф-1”.

— Целый арсенал! — Удивленно мотнул головой Повитухин. — Интересно, с кем он тут воевать собирался? Или это так, на всякий случай. Как говорили польские шляхтичи, «Без карабели[12] ни с постели».

Он еще раз скользнул взглядом по ровным строкам протокола, воскрешая в памяти предшествующую этой бумажке перестрелку, и вновь мотнул головой:

— Задал нам задачку Андрей Дмитриевич!

Выходя из задумчивости, Повитухин потер виски, подгоняя кровь к мозгу. Убедившись, что все системы функционируют нормально, перелистнул страницу.

— У арестованного в момент обыска находились паспорт и водительские права на имя Житникова Александра Семеновича, уроженца города Баку.

У двери кто-то негромко кашлянул. Повитухин повернул голову. Грузный прапорщик с характерным лицом уездного жандармского фельдфебеля несмело переминался у порога с ноги на ногу, опасаясь прервать раздумья высокого гостя.

— Товарищ майор! — Заметив сановное внимание к своей скромной персоне, наконец, выпалил он. — Арестованного привели. Прикажете вводить?

— Давай, — кивнул Повитухин. — Наручники сними.

— А может? — Замялся прапорщик.

— Не может. Снимай! — Скомандовал Повитухин.

Два сержанта-срочника опасливо ввели в кабинет широкоплечего, высокого мужчину лет тридцати пяти — тридцати семи с густо фиолетовым синяком под правым глазом. Несмотря на плачевное положение, на губах вошедшего играла недобрая насмешливая ухмылка, характерная для людей, с одинаковым спокойствием принимающих и удачу, и невзгоды, а потому не особо пекущихся о том, чтобы соответствовать случаю.

— Входите, Андрей Дмитриевич, — Повитухин встал, делая приглашающий жест рукой.

— Да уж вошел, — хмыкнул подконвойный, потирая затекшие запястья.

— Оставьте нас вдвоем! — Скомандовал контрразведчик, и конвоиры не заставили себя упрашивать. — Присаживайтесь, — хозяин кабинета указал на стул, стоящий подле бюрократического стола. — Меня зовут Повитухин, Степан Назарович. Я майор контрразведки.

— Майо-ор, — глядя в сторону висящей под потолком лампочки, прокатил его собеседник. — Большой человек.

— А вас мне как лучше называть, — не обращая внимания на наглость собеседника, продолжал Повитухин, — Платов Андрей Дмитриевич или же Житников, как там, — контрразведчик вновь посмотрел в дело, — Александр Семенович?

— Да уж, давай, как начал, — разрешающе махнул рукой арестованный. — Платов, оно как-то роднее.

— Да, я тоже так почему-то подумал, — усмехнулся контрразведчик. — Вот что, капитан Платов, по прозвищу Артист, я не собираюсь сейчас выдвигать против вас обвинения. Это дело не мое. Я хочу поговорить с вами, как офицер с офицером. И постарайтесь мне поверить, потому, как вышку свою вы отгребете вне зависимости от того, будете вы сейчас со мной говорить, или нет. Но я сильно сомневаюсь, что отныне и до вашего последнего дня у вас найдется хотя бы один бескорыстный слушатель.

— Ага, а ты, значит, бескорыстный! — Уголки губ Артиста поползли вверх

— Нет, капитан, — покачал головой Повитухин. — Но я пытаюсь разгрести дело, которое ты наворотил. И, прежде всего, меня интересует это, а остальным будет интересно раскрасить тебя под орех и получить с твоего дела свои дивиденды. Ощущаешь разницу?

— Ощущаю, майор. Ощущаю, — продолжая усмехаться, произнес Платов. — Если я Артист, то ты, получается, последний зритель, честно купивший свой билет. Остальные будут ходить через служебный вход.

— Верно, Андрей Дмитриевич, хорошо сформулировал!

— Спасибо на добром слове, — не преминул съязвить арестованный. — Ладно, задавай свои вопросы. На что смогу, отвечу.

— И на том спасибо, — Повитухин уселся поудобнее и включил диктофон. — Меня интересует дело бывшего генерал-майора Лаврентьева Павла Семеновича, бежавшего вместе с семьей во Францию зимой девяносто пятого года.

— Во Фра-анцию, — протянул Платов. — Прекрасная страна, с детства мечтал повидать. Знать, не судьба! По поводу бегства ничего вам сказать не могу. Куда эта собака когти рвала, я не знал, и не интересовался. А вот про самого Лаврентьева, если хотите, расскажу. К делу, быть может, это не относится, но, в качестве заметок на полях. Авось, да пригодится.

— Афганистан?

— Он самый, — сам себе недобро усмехнулся бывший спецназовец. — Значит так. Было это в восемьдесят шестом. Я тогда только получил капитана и командовал разведротой. Веселуха у нас шла в полный рост, только успевай поворачиваться. Уходили в рейды к пакистанской границе, бомбили “духовские” караваны. Ну, тут, понятно, как карта ляжет, можно впердолить, а можно и по морде получить. Так вот, однажды нам карта легла, выше крыши. Разнесли мы в одной забытой Богом местности два встречных каравана: один из Афганистана с наркотой, а другой, ему навстречу, с оружием, боеприпасами и материальными ценностями. Вот с этих-то материальных ценностей все и началось. В одном из захваченных грузовичков мы обнаружили несколько тюков с местными фантиками, в смысле, с афгани и такой себе мешочек, весом в килограмм. А в мешочке — алмазы. Представляешь, на какую сумму?

— Ну, так, — Повитухин сделал неопределенный жест рукой, прикидывая в уме хотя бы ориентировочную стоимость подобной находки.

— Ну, наркоту-то мы уничтожили. Оружие, технику, что смогли — прихватили с собой, что — тоже в дым. А материальные ценности, будь они неладны, радостно в зубах приволокли на базу. Вот оно, какие мы, блин, хорошие! А особистом у нас как раз был свежеприбывший из Кабула полковник Лаврентьев. Он нас за удачную охоту похвали-ил, орденов всем пообеща-ал, с Кабулом созвонился, нам там чуть ли не ковровые дорожки расстелили. В общем, утром, чуть свет, отправились мы караваном в столицу. Впереди, понятное дело, танк. За ним рота царандоя на БТРах, за ними мы, во всей красе, на БМД. За нами штук пять пустых бензовозов, дальше еще кто-то. Ну, в общем, всякой твари — по паре. Шли себе, шли, никого не трогали, и нас до поры, до времени, никто не трогал. А в одном месте дорога шла по ущелью, она там изгибалась подковой. Так вот, стоило нашей БМДешке оказаться на сгибе этой подковы, — такой тарарам поднялся, шо мама моя! Нас, по идее, с воздуха “вертушка” должна была прикрывать, но тут ее, как-то очень кстати, не оказалось. Ойкнуть не успели, танк впереди пылает, царандой палит, куда попало, бензовоз сзади нас тоже горит, того гляди, взорвется, а по нашей броне методично выстукивают из трех тяжелых пулеметов. Наших орлов с брони как ветром сдуло, делать там во время обстрела нечего, но на земле мы тоже не особо устроились. На обочине противопехотных мин оказалось, что блох на собаке. Передо мной упал ефрейтор Чаклунец прямо грудью на растяжку, мина почти под ним взорвалась. Меня взрывной волной отбросило, ударило головой о колесо. Не знаю уж, сколько я был в отключке, открыл глаза, гляжу, вылазит из БМД Лаврентьев, а шагах в пяти стоит “дух” с гранатометом наизготовку. Вылез наш особист, что-то ему сказал, “дух” кивнул, отошел, навел “шайтан трубу” на нашу несчастную таратайку. А дальше — взрыв, снова меня кинуло. Что? Куда? Не знаю. Очухался уже у “духов”. Голова звенит, руки-ноги ватные, не человек, кукла. Начал себе потихоньку вспоминать, что да как. И тут до меня дошло: а ведь это Лаврентьев всю засаду подстроил. Он, как перестрелка началась, первый из БМД чухнул, причем, заметь, рванул себе в сторону царандоя, как по беговой дорожке. Я, было, тогда подумал, мало ли, струсил особист, из Кабула, необстрелянный. А потом начал картину боя перед собой прокручивать, и вспомнил одну забавную деталь. Царандой стрелял вовсю, прямо герои, дальше некуда, а вот по ним никто не стрелял. Так что, сделали нас “духи”, как слепых котят. Поди их разбери, кто свой, а кто чужой. Если они сегодня — чужие, завтра свои, а послезавтра снова чужие!

— Ну, а Лаврентьев зачем в БМД возвращался? — Прервал монолог Артиста Повитухин.

— Видишь ли, майор. В БМД везли эти самые, чертовы, материальные ценности. Соответственно, когда машину сожгли, они, по идее, должны были остаться там. Понятное дело, алмазы — уголь, и сгорают дотла. И бумага тоже сгорает. Но если на обломках не будет найдено ничего, вот это уже странно. А поскольку дело не копеечное, искали там, вероятнее всего, с пристрастием. Вот о том, чтобы следы остались, Лаврентьев и позаботился. Потом, как я узнал, Лаврентьев возглавил прорыв колонны и за геройство получил еще один орден, ну а материальные ценности — Аллах дал, Аллах забрал, — развел руками Платов.

— Что было дальше? — Поинтересовался контрразведчик.

— Дальше меня увезли в Пакистан, благо, американские инструкторы очень интересовались советским спецназом. Подкормили, подлечили, стали предлагать сотрудничество. Я головой покивал, мол, нет проблем, сейчас только с мыслями соберусь. А как-то ночкой темною отвернул голову караульному, разжился оружием и побрел в сторону Индии. Как шел, разговор отдельный. Да и не о том сейчас речь. Перешел границу, сдался индийским пограничникам. Ну, поскольку “хинди-руси бхай-бхай”, взяли меня под белые руки и отвезли в советское посольство. Привели к тамошнему особисту, я ему все выложил, мол, капитан спецназа, контуженным попал в плен, был увезен в Пакистан, бежал. Перешел границу, сдался. Он начал выспрашивать, кто может подтвердить, что я — это я. Я, как водится, назвал командира части, начальника штаба. Он уточнил, кто у нас был особистом, я назвал. В детали решил не вдаваться. Дай, думаю, до родины добраться, а там я и сам с тобой разберусь. Да, видать, он уже подсуетился. Что-то около месяца выясняли, кто да что. Потом посадили в самолет, поздравили с предстоящим возвращением на Родину, а прямо в аэропорту мне навстречу — группа захвата. И, тебе, дезертирство, и, тебе, шпионаж, и все радости жизни. В общем, завезли меня на гнедых в Карелию, есть там одно забавное местечко посреди болот. Не знаю уж, какое адское зелье там испытывали, а только человек от него абсолютным придурком становится. Решил я этого светлого дня не дожидаться. Помирать, так с музыкой. Смастерил из рукава пращу, взял пару камешков, снял с вышки наблюдателя, а дальше — чему учили. Через запретку, и в бега. Погоня сутки на хвосте висела, в болото уткнулась. Я в этом болоте часов пять с пустой камышинкой просидел, ждал, пока собаки уйдут. Вылез, ни жив, ни мертв. Называется, приехал на Родину! А дальше, вышел к людям. Благо, Карелия, край зековский, пропасть не дали. Прибился к караванщикам. Бомбили иномарки, которые через Прибалтику из Германии гнали. Подбил себе деньжат, раздобыл документы, переделал под них личность. Ну, а дальше такое началось, что для военспеца самое раздолье. Сколотил группу. Кстати, майор, заранее тебе говорю, не спрашивай, называть все равно никого не буду. Ну, а дальше вот и на Лаврентьева вышел. Такая вот история, майор.

— Да, — помолчав, произнес Повитухин. — История, действительно. Но вернемся к нашему делу. Вы шантажировали бывшего генерала Лаврентьева, требуя передать вам секретные данные по демонтажу ядерных боеголовок и оказать вам содействие в их хищении.

— Шантажировал.

— Чем, каким образом?

— Не скажу, — покачал головой Платов.

— Понятно. Вы организовали и провели похищение боеголовок.

— Я.

— Цель вашего действия?

Бывший спецназовец испытующе посмотрел на контрразведчика:

— Степан Назарович, кажется? Я не ошибаюсь?

— Совершенно верно, — кивнул Повитухин.

— Скажите, уважаемый Степан Назарович, знаете ли вы, что такое мины?

— Конечно, знаю, — недоумевающе ответил контрразведчик.

— И что на складах они хранятся, тоже знаете?

— Ну?

— А танцевать вы умеете?

— К чему все эти вопросы? — Попробовал, было, возмутиться майор.

— Да вы не бойтесь, Степан Назарович, я с ума не сошел, я вам объяснить пытаюсь, — махнул рукой Артист. — Так умеете или нет?

— Умею.

— И наличие мин на складах вам при этом никак не мешает? — Платов с насмешливостью воззрился на своего недоумевающего собеседника. — Нет?

— Нет, не мешает.

— А на минном поле танцевать не пробовали? Попробуйте. Как-нибудь на досуге, расскажете мне свои ощущения. — Он рывком поднялся и, опершись обеими руками о стол, навис над Повитухиным. — Майор, хрен знает, сколько стран имеет в своих арсеналах ядерное оружие. Все об этом знают, и никому это не мешает развлекаться по прежнему. Это называется тактикой ядерного сдерживания, ибо никто всерьез не думает швыряться подобными игрушками в соседей. Ядерное оружие, оно, как презерватив, одноразового использования. Больше использовать будет некому. Все это принимают, как должное, и не валяют дурака. А теперь представь себе на минутку, что появляется банда отморозков, которые демонстрируют всем и вся, что ядерное оружие похитить можно. И использовать тоже можно, в любой точке нашего шарика. Ну что, как оно, танцевать-то на минном поле?

— И что, вы положили столько жизней, потратили уйму денег только для того, чтобы доказать, что ядерный шантаж возможен?

— Да, и я это доказал. Насчет жизней. Вы что, считаете, что взяли беглого бандита? Нет, майор. У меня с вами война. А война вещь суровая. Я показал, убедились? А дальше, брюхо прихватит — штаны снимешь. Головы к плечам не под фуражку приделаны. Ну, а насчет денег… Скажи мне, майор, ты сколько получишь за то, что меня поймал? По курсу, баксов двести, не больше. Ты что, меня ради двухсот баксов брал?

Повитухин молчал.

— Да, в этом ты прав, — наконец произнес он. — Не ради двухсот баксов. И насчет танцев, тоже прав. В самую точку. У нас, по твоей милости, с сентября веселье и дым коромыслом! Музыка от твоих боеголовок, ну, прямо, вальс Шопена!

— Неужели, все-таки, Санаев предал, — помрачнел Платов.

— Да нет. Санаев геройски погиб, отстаивая интересы независимой Ичкерии. А вот боеголовки какие-то отморозки действительно похитили. Понимаешь, о чем я говорю?

— Взорвать их практически невозможно.

— Практически, Андрей Дмитриевич, не означает невозможно, — жестко произнес контрразведчик, — и для нас, танцующих, со счетов сбрасывать такую возможность нельзя.

В дверь постучали.

— Товарищ майор, машина готова. Можем выезжать в Москву! — Доложил вновь появившийся прапорщик.

— Что ж, Андрей Дмитриевич, — развел руками контрразведчик, выключая диктофон. — На сегодня все. Думайте. В Москве продолжим наши беседы. Товарищ прапорщик, выводите арестованного.

ФСБешник, переполненный осознанием святости долга, стал еще жандармистее и, подойдя к Платову, резко скомандовал:

— Руки вперед! Выходить, не оборачиваясь! Вас ждать, товарищ майор? — Осведомился он, покидая кабинет.

— Да, — кивнул Повитухин, закрывая папку “Дело”. — Я сейчас зайду, подпишу документы и спущусь.

Он подошел к окну и, опершись на подоконник, стал глядеть на заснеженный двор, еще раз переживая разговор со спецназовцем и машинально выбивая пальцами дробь. — “Танцы на минном поле”, — крутилось в его голове: — “Вся наша работа — это танцы на минном поле”.

Посреди двора стоял “воронок” с открытой задней дверью. Два давешних сержанта с автоматами наизготовку вывели капитана Платова и повели его к машине. У самой двери они остановились и Артист, со скованными впереди руками начал как-то неуклюже влезать внутрь. Вот он поскользнулся и один из сержантов рефлекторно сделал попытку поддержать его. И в ту же секунду ноги спецназоваца ножницами сошлись на ногах охранника, сбивая его наземь. “Что он делает?” — прошептал Повитухин, ударяя ладонью по мелкой решетке, блокирующей окно допросной комнаты. Платов уже был на ногах, и в правой руке у него был автомат охранника. Тишину Звенигорода разорвал короткий резкий звук, похожий на треск разрываемого полотна, потом еще и еще. С третьего этажа контрразведчику было видно, куда направлен ствол автомата. Он был направлен изрядно поверх голов. “Живьем, живьем брать!” — в отчаянье закричал майор, беспомощно осознавая, что отсюда его никто не услышит. Он опрометью выскочил из кабинета, сбив кого-то, промчался по коридору и буквально скатился по лестнице вниз.

Платов лежал на снегу лицом вверх, и из-под спины его по снегу медленно расползалась красная кровяная лужа. Автомат лежал чуть поодаль, так и не поднятый хозяином. Сам обезоруженный сержант, как, впрочем, и его вооруженный соратник стояли тут же с лицами, белее свежевыпавшего звенигородского снега. Увидев подбегающего майора, стрелявший сержант поднял на него почти безумные глаза и прошептал, оправдываясь:

— Он при попытке к бегству.

Повитухин наклонился, приложил два пальца к яремной вене, молча выпрямился и, развернувшись, медленно пошел назад в здание.

Глава 30

Дежурная медсестра, увидев идущего по коридору старшего лейтенанта Ривейраса, приветливо улыбнулась:

— Добрый день, Владимир Федорович! Как ваша нога?

— Спасибо, — кивнул он, — почти не беспокоит. А у вас ночных гостей больше не было?

— Да нет, тьфу-тьфу-тьфу! Все тихо, как ваш начальник и говорил. Вы к Бейбутову?

— Да. Мне сообщили, что он пришел в сознание. Я должен с ним поговорить.

— Доктор разрешил, — кивнула медсестра. — Только, пожалуйста, не долго. Он еще очень слаб.

Ривейрас пошел дальше по коридору к палате Родиона Бейбутова.

— У него там сейчас жена, — вслед ему добавила сестричка.

— Ничего, — махнул рукой Владимир. — Я ненадолго.

— Заходите, пожалуйста, Володя. — Засуетилась сидевшая у постели Надежда Бейбутова. Женщина держала руку мужа в своей, поглаживая ее, как испуганного котенка.

— Родион, это Владимир. Я тебе о нем говорила.

Бейбутов был все еще бледен, но глаза его были открыты, и в них замечался осмысленный и живой блеск.

— А, — тихо проговорил он, — мой спаситель.

— Не о чем говорить, Родион, — махнул рукой старший лейтенант. — Не слишком удачно я здесь выступил. Мы могли бы с вами немного поговорить?

— Хорошо, — прошептал Бейбутов, едва заметно сжав пальцы своей супруги. — Надь, выйди на несколько минут.

Надя поднялась, просительным взглядом посмотрела на Ривейраса и, проходя мимо, напомнила едва слышно:

— Доктор просил …

— Постараюсь, — пообещал Владимир, присаживаясь на освободившееся место. — Родион, у меня есть несколько вопросов, они очень важны для дела. Постарайтесь ответить на них как можно точнее.

— Хорошо.

— Весной девяносто пятого вы с товарищами ходили в горный поход по Дагестану. Верно?

— Верно, — тихо произнес Родион. — Ходили в экстремалку.

— Во время похода вы сошли с тропы и каким-то образом оказались на территории Чечни.

— Оползнем перекрыло тропу. Пришлось обходить, — начал пояснения турист. — А там сбились с маршрута, сделали крюк.

— Хорошо, — кивнул Ривейрас. — В ходе своих блужданий вы случайно обнаружили пещеру, оборудованную под укрепленный пункт. Я правильно говорю?

— Да. Возле пещеры лежали трое убитых. Похоже, их срезали с вертолета.

— Понятно. Но нас интересует другое. В пещере вы обнаружили некие специфические предметы.

— Вы имеете в виду боеголовки? — едва ворочая языком, перебил его Бейбутов. — Да, там были три боеголовки.

— Вы уверены, что это именно боеголовки? — поинтересовался Ривейрас.

— Конечно, — чуть заметно улыбнулся Родион. — Я же физик-ядерщик.

— Ясно. Значит, там находились три ядерные боеголовки.

— Именно так.

— И что вы с ними сделали дальше? — спросил Ривейрас. — Вы ведь не оставили их лежать в пещере, не правда ли?

— Нет, оставлять подобные вещи чеченцам — плохая мысль.

— Значит, вы их куда-то перенесли?

— Да. Они были упакованы, что-то вроде деревянного ящика с ручками. Взялись по двое, оттащили, на сколько смогли. Тяжеленные, заразы. Почти целый день с ними промучились.

— Вы их перепрятали?

— Да. Там, ниже по ущелью, есть пещера. Джог Алхазур. В ней озеро. Мы опустили боеголовки туда.

— Это далеко от первоначального места их нахождения?

— Километра три ниже по ущелью.

— Понятно. Спасибо большое, — кивнул Ривейрас. — А теперь давайте поговорим о том, что было после возвращения группы в Москву.

— Двое наших, Семен Ясневский и Григорий Кружилин остались в Дагестане, чтобы сообщить о находке местным властям. Мы сделали снимки боеголовок, чтобы нам было чем подтвердить свои слова, и отдали пленку им. — Он закрыл глаза и откинулся на подушку, переводя дыхание.

Ривейрас обхватил руками колено и стал дожидаться, когда его собеседник вновь будет готов к разговору. Дверь палаты чуть приоткрылась, заглянула Надежда:

— Вы скоро?

— Скоро. Еще несколько минут, — ответил Владимир.

Видимо, услышав голос жены, Родион вновь открыл глаза:

— Так на чем я остановился?

— Вы сказали, что двое ваших остались сообщить о находке местным властям. Кстати, почему именно эти двое?

— Семен был руководителем группы, а Кружилин работал в МИДе, у него были связи. Мы оставили им пленку и поехали в Москву.

— Что было дальше?

— Дальше мы узнали, что и Семен, и Гриша буквально через несколько дней погибли в автокатастрофе. Потом начали гибнуть и остальные наши, один за другим.

— Вы усматривали связь между вашей находкой и гибелью участников этого похода?

— Сейчас да, а тогда мне казалось, что это какой-то злой рок.

— Но вы не пытались сообщать куда-нибудь о боеголовках?

— Куда и кому? — слабо улыбнулся Родион. — Кто мне поверит, что Бог весть где, в Чечне, на дне озера, в пещере лежат три ядерные боеголовки? А потом… — Что же случилось потом? — спросил Ривейрас, внимательно глядя на больного.

— Потом ко мне домой пришел Гриша Кружилин.

— Вы же сказали, что он погиб в Дагестане.

— Я тоже так думал, а вот, пришел. Он сказал, что выжил чудом. Местные жители нашли и откачали. Что все это происки российских спецслужб, которые пытаются играть в какую-то свою игру. Что мне надо бежать куда-нибудь подальше из Москвы в провинцию, чтобы они меня не нашли.

— Это было давно?

— Первый раз — примерно год назад. А второй, и последний — за три дня до моего падения. Предлагал организовать выезд за границу.

— Понятно. Тогда еще один вопрос. Вы свой высотный инвентарь хранили дома или на объекте?

— Дома, а что?

— Да нет, ничего, — пожал плечами Ривейрас. — Перед тем, как ехать сюда, я был в лаборатории и получил заключении о том, что лопнувшая заклепка на вашем карабине была не родной, а изготовлена, в нарушение ГОСТа, из мягкого аллюминевого сплава. Так что, думаю, вопросов о роли Кружилина в нашем деле у вас нет. А потому, Родион, последний вопрос: быть может, вы знаете, где следует искать Григория Кружилина?

— Нет, — тихо выдохнул больной.

Дверь палаты широко открылась, и, гневно сверкая темными глазами из-под круглых очков, нагоняя ужас белизной халата, на пороге возник Его медицинское сиятельство, главврач отделения Яков Осипович Резник собственной персоной.

— Молодой человек, — не здороваясь, с порога заявил он. — Я рад, что вы так хорошо выглядите, но если вы спасли этого парня вчера, чтоб погубить сегодня, то я вынужден просить Вас удалиться, невзирая на ваш грозный вид.

— Все, Яков Осипович, — развел руками Ривейрас. — Уже ухожу.

В коридоре, помимо доктора, его уже дожидались Надежда Бейбутова и невесть откуда взявшийся Алексей Полковников.

— Что, получил? — глумливо осведомился он. — Ладно, пошли, поговорим по дороге.

— Подожди, — прервал его Ривейрас, поворачиваясь к Наде. — Надя, Надежда, я вам очень хотел сказать, может это и не мое дело, но все-таки. У вас прекрасный муж. Он очень хороший человек, и вы ему очень нужны. Вот, — он развел руками.

Жена Бейбутова посмотрела на него странным долгим взглядом и вдруг поморщилась, всхлипнула и, отворачиваясь, закрыла лицо руками.

— Пошли, пошли, Амур-переросток, — Полковников похлопал Владимира по плечу. — Здесь разберутся и без нас, а вот наши дела пора бы уже и заканчивать.

Они спустились во двор и неспешно, дыша свежим воздухом, прошли к стоянке, где ожидал хозяев ухоженный “мерседес”-250.

— Какими судьбами тебя сюда принесло? — поинтересовался Ривейрас

— Деловыми, — усмехнулся Алексей. — Выезжал из Ясенево, позвонил в контору. Войтовский сказал, что ты поехал сюда. Просил взять тебя на крыло. Как у тебя здесь дела-то? — спросил он, открывая дверь автомобиля.

— За исключением одного “но” все просто прекрасно, — ответил Ривейрас, усаживаясь на сиденье рядом с водителем. — Группа туристов, в которую входили Бейбутов и Кружилин, действительно обнаружила в пещере, в которую мы потом с Мишей сунулись, три ядерные боеголовки. Ребята впряглись и перепрятали их в подземном озере в пещере Джог Алхазур ниже по ущелью. Потом начинается эта катавасия со смертями. Я совершенно уверен, что ко всем им причастен этот самый Григорий Кружилин. Данные, которые я получил сегодня в лаборатории, подтверждают мою версию.

— Карабин липовый? — спросил Алексей, не отрывая взгляда от трассы.

— Да, заклепка подменная, — кивнул Ривейрас.

— Я так и думал. Значит, местонахождение объекта мы установили. Это превосходно. Надо будет порадовать коллег в Дагестане. А что ты там говорил насчет “но”?

— Кружилина-то где искать?!

— Пока не знаю, — покачал головой аналитик. — Но, могу тебя обрадовать, его уже ищем не только мы.

— В каком смысле? — удивился Ривейрас.

— Сейчас поймешь. Рассказываю по порядку. Сопоставив утверждение Гашевского о том, что его посетитель размахивал корочкой Министерства Безопасности, приплюсовав к этому соображения о ловкости нашего оппонента, а также сведения о МИДовской карьере, я решил уточнить, не значился ли покойный Кружилин во внешней разведке. Тряхнул старыми связями, встретился сегодня, поговорил, и вот какую интересную вещь мне рассказали. Григорий Кружилин действительно несколько лет работал в Фирме, в колумбийском ее филиале. Особых успехов за ним не числилось, но цепкость и быстрота мышления, тем не менее, командованием отмечались. Но особо умилил меня вот какой факт: В один прекрасный день Кружилин пришел к резиденту и заявил, что имеется вполне реальная возможность вербовки некоего Карлоса Руиса, младшего брата одного из главарей медельинского картеля Алехандро Руиса.

— Это которые наркотой там заправляют?

— Они самые, — подтвердил Полковников. — Центр, понятное дело, добро на такую вербовку не дал, но факт сам по себе интересный и для цепи наших дальнейших умозаключений весьма важный. Так вот, в девяносто третьем году Кружилина отзывают из Колумбии, и некоторое время, то есть, вплоть до своей “смерти”, он работает в Центре. Дальше мы уже знаем, трагическая гибель в автокатастрофе. Верно?

— По нашим сведениям, да.

— В СВР так тоже считали. Причем, буквально до последних дней. Покуда туда не пришел запрос за подписью генерала Банникова и полковника Коновальца: дать полную выкладку по работе Григория Кружилина, в скобках, Ледникова. Смекаешь, о чем я говорю?

— Ну, это и ежу понятно. Не мог же он совсем без документов жить. Сварганил себе какую-то “залипуху”, — хмыкнул Владимир.

— Вот тут ты не прав. Слепил он себе дипломатический паспорт, причем, самый, что ни на есть, настоящий. И вот с этим паспортом на имя Григория Ледникова он летом этого года съездил — куда? Правильно, в Колумбию. С кем он там встречался, правда, никому не известно. Но давай, на минутку, предположим, что с доном Карлосом Руисом, занявшим место своего убитого брата.

— Предположить можно, что он там встречался с Папой Римским. Домыслы к делу не подошьешь.

— Это верно. Но у нас и подшивать-то не к чему. Насчет Папы Римского ты ошибаешься, его в этот момент в Латинской Америке не было, а вот Карлос Руис был. Так что, предположим.

— Ладно, уговорил, — согласился Ривейрас.

— Тогда у нас получается логическая загадка: есть бывший офицер разведки Григорий Кружилин, есть его связь с колумбийской наркомафией и практически эксклюзивные сведения о местонахождении трех ядерных боеголовок. Причем, насколько я понял из твоего рассказа, найти эти боеголовки, не зная места, почти невозможно. Я правильно говорю?

— Правильно, правильно.

— Вот и хорошо. Еще раньше мы предположили следующую связь: некто шантажирует Президента, угрожая взорвать эти боеголовки в сероводородном слое Черного моря, и требует, как это ни нелепо звучит, нанести удар по Золотому Треугольнику.

— Звучит, действительно, нелепо.

— О, не то слово! Это просто бред сумасшедшего. Только нельзя забывать единственную деталь, что, как мы помним, у сумасшедшего имеются три ядерные боеголовки, которые он намерен взорвать. Можно отыскать террористическую организацию, ведущую подрывную деятельность, террориста-одиночку, и того теоретически, можно найти. Но как ты отыщешь человека, погибшего несколько лет тому назад, который палец о палец не ударил, чтобы воплотить в жизнь свою угрозу?

— Голый понт, — покачал головой Ривейрас.

— Ядерный понт, Володя, ядерный понт! А это уже совсем другое дело.

— Ну, хорошо, предположим, ты прав, — Ривейрас взмахнул рукой, словно отметая всяческие сомнения. — Но что за связь между дружбой с колумбийской наркомафией и требованием уничтожить Золотой Треугольник? — Произнеся это, он на какую-то секунду замолчал, а потом, вдруг, хлопнул себя по лбу и воскликнул, подобно Архимеду, готовящемуся стартовать из ванны, — Порка мадонна![13] Ну конечно! Нанести удар по плантациям опиумного мака, — значит взвинтить цены на колумбийский кокаин!

— Браво, Володя! — Усмехнулся аналитик. — Ты делаешь успехи. На самом деле, по поводу этой опиумной войны я давно на Колумбию косился. Она как-то меньше всего от нее страдала. А когда по НТВ порадовали, что в Колумбии, кроме плантаций коки, засеваются первые маковые поля, у меня вообще вопрос отпал. Не хватало одного связующего звена. Вот оно и нашлось. Григорий Кружилин. Представь себе, если за свои услуги он заломил, скажем, один процент от общей прибыли. Это, только по нынешнему уровню цен, в год десятки миллионов долларов. Представляешь, о каких деньгах идет речь?

— Да уж, представляю! И все-таки, одно мне непонятно, — покачал головой Ривейрас. — Если тут играют такие деньги, тебе не кажется, что Кружилина было бы легче убрать, чем выплачивать обещанное?

— Не кажется, — поджал губы Полковников. — Дружить дешевле. Карлос Руис прекрасно знает, на кого работал Кружилин, а если не знает, то наверняка подозревает. А вот жизненные перипетии нашего оппонента ему неизвестны. Теперь представь себе, приходит к нему новоиспеченный Григорий Ледников и заявляет: “Мои возможности таковы, что я тебе уничтожу Золотой Треугольник. А ты мне грузишь деньги на счет”. Такой черный ящик с кнопкой. Что в ящике, неизвестно, но если кнопку нажать, все враги разбегутся. Вполне убедительная демонстрация силы. Какое уж тут, к черту, устранение, дружить дешевле.

— И все-таки, чтобы вот так, чтобы один человек решился провернуть подобную аферу? — Владимир недоуменно развел руками.

— А у него и не получилось, — усмехнулся Полковников. Он немного помолчал и потом, словно выходя из задумчивости, кивнул: — Вон, по правой стороне переговорный пункт. Набери Голушко, сообщи ему координаты объекта, пусть порадует своего полковника.

Григорий Кружилин считал себя человеком ловким, и небезосновательно. Он действительно был ловок и хитер. И хотя порою ему случалось, как говорят в народе, перехитрить самого себя, какая-то неуемная сила, помноженная на веру в свои необычайные способности, постоянно толкала его на новые авантюры. Большинство из них заканчивались для него удачно, словно преподнося желаемое на блюдечке с голубой каемочкой. Последнюю авантюру он числил делом всей своей жизни, и благодарил небо за нежданный подарок судьбы, подкинувший ему презент в виде трех ядерных боеголовок. Задуманное он готовил тщательно и исподволь. Очень долго ему казалось, что все идет так, как он запланировал, но вдруг, когда многократно просчитанная и отработанная операция начала давать сбои, он неожиданно для себя занервничал. Спинным мозгом, как самым чутким барометром, он ощущал, как обкладывают его неведомые враги. Два раза за одну неделю ему уже приходилось спасаться бегством, подобно ящерице, оставляющей хвост в зубах преследователя. Он понимал, что враг подобрался уже совсем близко и, оставаясь до поры незримым, дышит в затылок, готовясь схватить его, втоптать в грязь, раздавить его твердую уверенность в собственной непобедимости. После неудачи с Бейбутовым он чувствовал это особо остро, отчего никогда не расставался с пистолетом, готовый в любую минуту пустить его в ход. Вернувшись после панического бегства из больницы, он тут же поспешил сменить съемную квартиру, предупредив хозяйку, что уезжает в загранкомандировку примерно на полгода. Деньги были уплачены вперед, а потому полгода здесь можно было не опасаться ничего. А там, глядишь, все успокоится и можно будет вернуться.

“Надо срочно уехать из Москвы”, — мелькнула мысль. Быть может, и удастся скрыться от преследования. Но отныне скрываться нужно будет всегда. В этот момент он пожалел, что не убрал Бейбутова раньше, оставляя его себе, так сказать, в качестве маяка. Если бы, паче чаяния, кому-то удалось вызнать историю с похищением из пещеры боеголовок, то, первым делом, они пришли бы к единственному живому из группы — Родиону Бейбутову. И вот теперь, стоит Родиону прийти в сознание, как весь тщательно отлаженный план летит в тартарары. Пора, пора уходить! А может, он уже очухался? Ничего, все равно, день-два еще есть, пока проверят, пока объявят в розыск. Скоро сказка сказывается, не скоро дело делается. Откуда еще его могут прихватить? Агиев! Следует позвонить по сотовому. Разговаривать не обязательно. Если человек ходит со своим сотовым телефоном, значит у него все нормально.

Кружилин бросил взгляд на телефонный аппарат, стоящий на журнальном столике. Нет, не отсюда. Дальше положишь — ближе возьмешь. Он оделся, замотал шею широченным шарфом и, сунув пистолет в карман, вышел на улицу.

— Покупайте газеты! — Басил интеллигентного вида мужчина у газетного лотка. — ЦОС ФСБ сообщает: операция по борьбе с нелегальным распространением ядерного оружия успешно завершена! Покупайте еженедельник “Свободный мир”! Новая статья Евгении Севериновой “Конец ядерного шантажа”!

Он подошел к лотку. На снимке, сопровождавшем передовицу, крепкие ребята в пятнистой форме втискивали ядерный шар в спецконтейнер. Еще два таких же контейнера стояли чуть поодаль, под охраной двух десятков бдительных стражей. “Ну, вот и все, — вздохнул Кружилин, отворачиваясь. — Вот все и окончено. Пора бежать. Бежать, пока не поздно”. В мозгу вспышкой последней надежды блеснула мысль: “А может, все это чудовищная ложь? Такой же маскарад, как и мой?” Ему вдруг нестерпимо захотелось вернуться туда, в горное ущелье, и проверить, на месте ли боеголовки? Однако, по зрелом размышлении он быстро отогнал эту мысль. “Быть может, не сейчас. Где-нибудь, так, через полгода. Кто поручится, что в пещере не оставлена засада?” Размышляя подобным образом, Григорий дошел до телефона в ближайшем кафе, заказал у стойки пятьдесят грамм коньяка и, натужно улыбнувшись барменше, попросил разрешения на один маленький звонок. “Алло!” — раздался на том конце номера воркующий голос Агиева. Кружилин повесил трубку. “Ну, слава Богу! Хоть здесь все хорошо. Надо уходить! — вновь повторил про себя Григорий, залпом выпивая коньяк. — Пройдет еще два-три дня, и народ будет знать своих героев анфас и в профиль. Пока есть время, надо делать ноги. Скажем, в тот же Питер. Затеряться — проще простого. Знакомых нет. Морской порт, международный аэропорт. Граница с Финляндией, граница с Прибалтикой. Оч-чень даже хорошее место! Если двигаться быстро. Вот и отлично, выбор сделан. Принятое решение есть руководство к немедленному действию”.

Поезд Москва — Санкт-Петербург ожидал пассажиров у третьей платформы. Ожидать ему предстояло еще довольно долго, почти полчаса. Импозантный мужчина, рост выше среднего, подошел к вагону СВ и протянул проводнице двойной билет.

— Коллега должен подойти, — пояснил он, — если будет спрашивать, я жду его в вагоне.

— Хорошо, — кивнула проводница, пропуская пассажира с дорогим кожаным дипломатом в руке и следовавшего за ним носильщика с парой роскошных немецких чемоданов.

Спустя несколько минут по платформе мимо вагона лениво проходил милицейский патруль линейного отделения милиции.

— Ребята, — позвала их проводница, — подойдите сюда на минутку.

— В чем дело? — Осведомился старший блюститель порядка, принимая суровый вид.

— У меня в пятом купе, — быстро затараторила женщина, — тот тип, на которого утром ориентировку привезли.

— А тебе, часом, не привиделось? — Хмыкнул младший страж закона.

— Постой! — Оборвал его старший. — Привиделось, не привиделось, а проверить надо. — Он включил рацию. — Толя, слышно меня? Сообщи дежурному, у меня тут сигнал от проводницы СВ питерского поезда. Она говорит, что у нее в вагоне преступник. Да, по утренней ориентировке.

— Перекройте выходы, мы сейчас подойдем, — донеслось из рации после недолгого молчания.

Подкрепление не заставило себя долго ждать. Дежурный по смене старший лейтенант и молоденький милиционер с АКСУ через плечо быстро оценили обстановку. Затем лейтенант скомандовал своему сопровождающему обойти вагоны с другой стороны, и быстро вошел в вагон.

Стук в дверь заставил Кружилина насторожиться. До отправления никаких визитов не ожидалось. Он поудобнее сел, чтобы быть готовым в любую секунду выхватить пистолет, укрепленный у него на поясе в кобуре быстрого выхватывания, и произнес расслабленно, сонно:

— В чем дело?

Дверь купе открылась.

— Добрый день! Старший лейтенант Гмыря. Проверка документов.

Кружилин поморщился, как морщится высокопоставленный чиновник, внезапно ощутивший на себе груз вздорных бюрократических требований, и протянул офицеру дипломатический паспорт.

— Ледников Григорий Эдуардович, — вслух прочитал милиционер, тоном, исполненным суровости. — Будьте любезны, пройдемте со мной.

Кружилин думал быстро. Он понимал, что стоит ему сейчас начать возмущаться, стращать ЛОМовца грядущими карами, это неминуемо приведет к срочному подходу подкреплений с последующим выводом в стальных браслетах. Он понимал также, что попался, что опоздал, и государственная машина на этот раз сработала на редкость быстро. Мелькнула надежда, что сам старший лейтенант, невзирая на грозный тон, не до конца уверен в своей правоте, ибо дипломатический паспорт, как ни крути, не шутка, и потому решил использовать, возможно, единственный шанс. — Вещи брать? — глядя на офицера недоумевающим взглядом, спросил он.

— Берите, — поразмыслив секунд десять, ответил милиционер.

Кружилин наклонился за чемоданом. Негромко хлопнул выстрел. Офицер схватился за живот, рот его открылся, ловя воздух, глаза выкатились из орбит. Он отступил на шаг и, прислонившись к стенке вагона, начал сползать на пол. В этот миг Кружилин развернулся, пружиня, подобно метателю молота, и, вкладывая все свои девяносто килограммов в единое движение, тараном всадил торец тяжелого немецкого чемодана в окно купе. Через секунду "ответственный работник" был уже на земле. Он больно ударился, но, не ощущая боли, вскочил, спеша сделать несколько шагов до вагонов поезда, стоящего на соседнем пути. Всего несколько шагов, нырок под колеса, и вновь свобода.

— Стой! — закричал кто-то за его спиной срывающимися мальчишеским голосом. — Стой, стрелять буду!

Это был молоденький милиционер, посланный дежурным на подстраховку. Услышав звон разбитого стекла и увидев убегающего преступника, он начисто позабыл все то, чему его пытались научить до сегодняшнего дня. И потому, откопав где-то в закутке мозга воспоминание о необходимости предупредительного выстрела в воздух, поднял ствол вверх и нажал на спусковой крючок. Небо резанула длинная очередь, так что он едва успел убрать палец, пока не высадил в молоко весь магазин. Кружилин развернулся, припал на колено и выстрелил в ответ. Пуля противно пропела возле уха. От неожиданности милиционер поперхнулся, и эта задержка невольно привела его в чувство. Глубоко вдохнув, он вскинул автомат и, стараясь целиться в ноги, вновь нажал спусковой крючок. Автомат дернулся, плеснув свинцом в сторону беглеца, спешащего скрыться под вагоном. Тот упал на рельсы, мелко дернулся и затих. Милиционер опасливо подошел, не отводя от него ствол пустого уже автомата. Со всех сторон на помощь бежали сотрудники линейного отдела, на бегу обнажая оружие.

— Я-я п-по ногам стрелял, — опуская оружие, пробормотал милиционер, увидав перед собой невесть откуда взявшегося начальника отдела. — Вот видите, — он указал пальцем на срезанный пулей каблук.

— Прямое попадание в сердце, — констатировал начальник линейного отделения милиции, переворачивая труп Григория Кружилина.

— Хорошо, вы меня убедили. — Президент, улыбаясь, обвел глазами стоявших перед ним адмирала Баринцева и генералов Банникова и Кочубеева. — Спасибо, отлично поработали. — Он поднял трубку телефона правительственной связи и, вновь обращаясь к стоявшим перед ним военачальникам, произнес: — Операцию "Посейдон" будем отменять.

В кабинет, постучав, вошел подтянутый адъютант Верховного главнокомандующего. Он нерешительно посмотрел на участников военного совета, но дождавшись поощряющего кивка Самого, отчеканил:

— Господин Президент! Доставлен очередной пакет с особого поста.

— Давай попозже, — отмахнулся Президент.

— Там… — замялся адъютант. — Там не поздравительные открытки. Там письмо.

Лицо Самого заметно побледнело.

— Неси сюда! — требовательно рявкнул он.

Конверт, прибывший с особого поста в МИДовском доме, тут же покинул карман адъютантского кителя и перекочевал в руки высокого получателя.

" Мы видим и ценим Ваше старание, — гласил текст. — Поэтому вновь переносим час "Ч"…"

— Что это?! — едва переводя дыхание, выдавил Президент. — Как так…?

— Разрешите, — генерал-майор Кочубеев, не дожидаясь высочайшего соизволения, взял конверт из его рук. Внимательно оценив вещдок, он ухмыльнулся и протянул пакет генералу Банникову: — У Кружилина, видно, были связи на почте. Судя по штемпелю, письмо было отослано второго сентября из Тулы, а в ящик его бросили только сегодня. Так что, — он развел руками, — все в порядке. Выходцы с того света — это не по нашей части.

— В этом, ты, брат, прав, — с заметным облегчением подытожил Президент, вновь берясь за телефон. — И все же, вечером надо заехать в храм Христа Спасителя, поставить свечу.

Эпилог

"…И мы не позволим кому бы то ни было диктовать нам свою волю" — вещал Президент с телеэкрана, сопровождая свои слова энергичным жестом, словно забивая невидимый гвоздь в трибуну, украшенную двуглавым орлом.

— Это уж точно. Мы не позволим. — Убирая звук до минимума, криво усмехнулся полковник Коновалец. Его крестник, недавно демобилизованный сержант спецназа ВВ Егор Сухорук, с удивлением посмотрел на старинного друга семьи, на ночь глядя, завалившегося в гости с бутылкой шампанского и увесистым кулем всяческой снеди.

— Что за праздник сегодня, дядя Гена? Новый Год, вроде, только завтра?

— Большой праздник, Георгий. Очень большой. Да ты, брат, разговаривай поменьше, — шампанское вскипятишь. Давай, гвардеец, открывай.

Раздался громкий хлопок, и белый столб шампанского, вырвавшись из бутылки, развернулся грибообразно и окатил всех, сидящих у стола, каскадом брызг.

— А, ладно, ерунда! — прокомментировал Коновалец, вытирая платком с отутюженных брюк остатки пены. — Чтобы это было наше последнее несчастье.

"…И мы не позволим кому бы то ни было диктовать нам свою волю", — доносилось из радиоприемника, без умолку болтавшего в кабинете начальника штаба вертолетного полка. На радио здесь уже давно не обращали внимания, считая его то ли деталью меблировки, то ли домашним животным, вроде запечного сверчка.

— Муд-дёр, — вслушиваясь в уверенные интонации президентского голоса, кивнул полковник Данич, вчера лишь вернувшийся из ущелья, наливая спирт в эмалированные кружки, себе и следователю. — Мудёр и грозен! Слышал Коля, он обещал, что не позволит. Поверим Главковерху?

— Да уж, куда мы денемся? — В тон ему изрек подполковник Крутый, принимая наполненную "водою жизни" емкость. — Поверим.

— Ну, будь! За благополучное окончание наших безнадежных начинаний!

Дверь кабинета распахнулась. В накинутом на плечи бушлате, с портупеей, сбившейся набок от долгого сидения за радиостанцией, сияя, как кремлевская елка, на пороге стоял начальник штаба полка.

— Виктор Юрьевич, Николай Емельяныч! Мужики! Есть контакт! Только что с вертушки Аверинцев передал — "яйца" найдены, меньше чем через час будут здесь!

— Ну, вот вам, зайчики, и Дед Мороз! — расплываясь в добродушно-хищной улыбке, подытожил Данич. — Значит, говоришь, сыскались шарики? Вот и славно! Значит, будет теперь, чем елку украсить! Ну что, ребятки, давай, по сто грамм. За Бог с нами, и черт с ними!

"И мы не позволим кому бы то ни было…" Алексей Полковников нажал на кнопку отключения звука, заставляя Президента с молчаливым вдохновением хмурить брови и потрясать в воздухе кулаком.

— М-да… — с деланной печалью в голосе, произнес Войтовский. — Тяжела наша участь. Чай не несут, дослушать, что Номер Первый не позволит кому бы то ни было, не дают. Тирания и произвол.

— Будет тебе чай, — отмахнулся Алексей. — Друзья, — он принял позу солиста императорской оперы, задумавшего исполнить арию графа Альмавивы. — Друзья! — повторил старлей, выждав паузу. — Я имею честь довести до вашего сведения экстренное сообщение.

— Доводи, — скосив глаза на дремлющего в кресле Ривейраса, кивнул Войтовский. — Володя, очнись! Сейчас Леша будет нам доводить.

— И буду! — не замечая колкости, подтвердил Полковников. — Только что я сделал предложение Женечке и получил в ответ согласие.

— Погоди, погоди! Какое предложение? — брови Михаила стремительно поползли вверх по лбу.

— Какое предложение мужчина делает женщине? — вопросом на вопрос ответил аналитик. — Мы собираемся пожениться. Вы приглашены на свадьбу.

В скромном офисе агентства "Кордон", в доме-эсминце на Страстном, воцарилась многозначительная тишина. И единственное, что смог выдавить из себя самый высокий и самый всезнающий из участников этой сцены, было: — "Такие вот дела!"

Примечания

1

пл. Смоленская-Сенная, д. 32/34 — адрес Министерства Иностранных Дел

2

Наваха — длинный складной нож, национальное оружие испанского простонародья.

3

В Ясенево находится штаб-квартира Службы Внешней Разведки России.

4

Конек-горбунок — "горбатый" "горбач" — сленговое название МИ-24, данное ему за характерную горбатость.

5

РКГ-3 — противотанковая граната.

6

Тетя — метод конспиративной связи, когда объект звонит на нейтральный телефон, подключенный к прослушивающему устройству, срабатывающему на условные кодовые слова.

7

Петит — во Франции, если вы заказываете кофе, вам норовят принести самую большую и, соответственно, самую дорогую из имеющихся чашек. Поэтому, заказывая кофе, следует четко упоминать, что именно вы имеете в виду. Петит — маленькая.

8

Ваганты — в средневековой Франции название студентов, первоначально именно Сорбонны.

9

НУРС — неуправляемый ракетный снаряд.

10

Пандус — плавно поднимающийся подъезд к зданию.

11

БМД — боевая машина десанта.

12

Карабела — польская сабля.

13

Порка мадонна! — непристойное испанское ругательство.

Content

Владимир Свержин
Танцы на минном поле

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Эпилог

Примечания