Диана Уинн Джонс

Вниз по великой реке

Diana Wynne Jones

THE SPELLCOATS

Text copyright © Diana Wynne Jones 1979

All rights reserved.

This edition is published by arrangement with Laura Cecil and The Van Lear Agency LLC

© О. Степашкина, перевод, 2015

© А. Ломаев, иллюстрация на обложке, 2015

© А. Ларионова, иллюстрации, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015

Издательство АЗБУКА®

* * *

Часть первая

1

Я хочу рассказать про наше путешествие вниз по Реке. Нас пятеро. Старшая из всех – сестра Робин. Потом идут мой брат Гулл, потом Хэрн. Я – четвертая. Мое имя Танакви – так называется растущий вдоль Реки тростник.

Я одна выбиваюсь из общего ряда, поскольку самого младшего брата зовут Маллард[1], хотя мы все зовем его просто Утенком. Мы – дети Клости Улитки. Мы всю жизнь прожили в селении Шеллинг, у ручья, что впадает в Реку. Тут отличная рыбалка и хорошие пастбища.

Если вам по этому описанию показалось, что Шеллинг – славное местечко, то это зря. Деревушка маленькая, да и стоит на отшибе. А люди здесь угрюмые и противные – все, кроме нашей тети, Зары. Все поклоняются Реке как богу. А мы знаем, что это неправильно. Единственные настоящие боги – Бессмертные.

В прошлом году, как раз перед весенним половодьем, в Шеллинг с холмов пришли чужаки с котомками. Они сказали, что в нашу землю вторглись какие-то свирепые варвары из дальних земель и гонят всех прочь. Мы с Хэрном и Утенком отправились посмотреть на незнакомцев. Мы и не знали, что на свете есть еще какая-то земля, кроме Шеллинга. Но Гулл заявил, что земля очень большая, а Речной край занимает лишь ее середину. Иногда даже Гуллу случается сказать что-нибудь умное.

Чужаки оказались не очень интересными: точно такие же, как и жители Шеллинга, только перепуганные. Они наняли моего отца перевезти их через Реку – в наших краях она очень широкая – и ушли куда-то прочь, в сторону старой мельницы и еще дальше.

А потом, неделю спустя, появились другие люди – суровые и важные, в алых накидках, а под накидками – кольчуги. Они приехали верхом и сказали, что их послал король. В доказательство они привезли изображение золотого аиста в короне. Когда наш папа увидел этого аиста, то сказал, что они и вправду вестники короля.

На этих чужаков мы смотрели куда дольше, чем на тех, первых. Даже Робин, которая очень робкая и застенчивая, оставила стряпню, вышла и встала рядом с нами. Руки у нее были в муке. Храбрые незнакомцы улыбались ей, когда проезжали мимо, а один даже подмигнул и сказал: «Привет, красавица». Робин покраснела, но не убежала, как убегала от местных ребят, если те говорили что-нибудь такое.

Эти посланцы вроде как явились затем, чтобы собрать людей для войны с варварами. Они остановились у нас на ночь, и за вечер осмотрели всех наших парней и мужчин, и тем, которые оказались подходящими, велели собираться. Вроде как у них было право приказывать. То есть оно было у короля. Я тогда очень удивилась, потому что знать не знала, что над нами есть еще какой-то там король. Все засмеялись. И Робин, и Гулл, и папа, и даже Хэрн. Хотя Хэрн потом потихоньку признался, что думал, будто король – это один из Бессмертных, а вовсе не человек. Мы все согласились, что иметь над собой короля куда лучше, чем Звитта. Звитт – голова Шеллинга, старый зануда. У него рот широкий, как у лягушки, – наверное, потому, что Звитт только и говорит, что «не-ет!».

Вестники короля сообщили Звитту, что он тоже должен идти на войну, и он впервые не ответил «не-ет!». Сказали они это и Кестрелу Пустельге, мужу тети Зары. А Кестрел – он старый. Папа заметил, что раз так, видно, дела короля совсем плохи. А Хэрна это здорово обнадежило: если уж Кестрела берут, то ребят его возраста точно должны взять. А Гулл вообще промолчал. Хотя тем вечером вел себя просто препаскудно.

Хэрн потихоньку ушел в дом, чтобы помолиться Бессмертным – их изображения стояли в нишах над очагом. Он попросил, чтобы его признали годным для войны, и пообещал, что, если это сбудется, он освободит нашу землю от варваров. Я знаю, о чем он просил, потому что слышала это собственными ушами. Вовсе я и не подслушивала – просто сама пошла помолиться. Честно признаться, Хэрн здорово меня удивил. Он вечно насмехался над Бессмертными, потому что они не такие приземленные и понятные, как остальная наша жизнь. Уже по одному этому ясно было, как сильно ему хотелось на войну.

Когда Хэрн ушел, я встала на колени и попросила Бессмертных, чтобы они превратили меня в мальчишку, чтоб пойти на войну с врагами. Ростом я такая же, как и Хэрн, и жилистая, хотя Хэрн меня и побивает, если мы деремся. А Робин вечно вздыхает и обзывает меня сорвиголовой – наверное, потому, что я часто хожу растрепанная. Я очень серьезно молилась Бессмертным. И тоже, как Хэрн, поклялась, что освобожу нашу землю от варваров, если Бессмертные сделают меня мальчишкой. Но они мне не ответили. И я по-прежнему девчонка.

А потом подошел черед нашего отца и Хэрна идти к людям короля. Они сразу же выбрали отца. А Хэрна отправили восвояси – он, мол, слишком молодой и тощий. А вот Гулл – высокий и крепкий. И ему сказали, что он может пойти на войну, если хочет и если отец не станет возражать, но они его заставлять не станут. Они были честные, эти посланцы. Конечно же, Гулл захотел идти на войну. Но мой отец, узнав, что у него есть выбор, не очень-то соглашался пускать его. А потом он подумал о бедном старом дяде Кестреле и сказал Гуллу, что тот может идти, если пообещает присматривать за дядей. Гулл вернулся домой счастливый и принялся хвастаться. Тогда я ему и сказала, что он паршивец. А Хэрн чуть не плакал.

Наутро гонцы отправились в следующее селение, чтобы и там тоже набрать людей, а мужчинам Шеллинга дали неделю на сборы.

И всю эту неделю мы только и делали, что ткали, пекли, ковали, штопали и чинили, собирая Гулла с папой в путь. Хэрн всю дорогу ходил задумчивый и Утенка тоже вгонял в тоску. Робин говорит, что я была не лучше, но это вовсе не так. Я, чтобы утешиться, стала играть в воинственную и свирепую Танакви Ужас Варваров. Когда посланцы короля вернулись в Шеллинг, я вообразила, будто они слыхали про такую воительницу и их специально прислали сюда, чтобы разыскать меня и позвать на битву.

Я рассказала все это нашим Бессмертным, чтобы оно стало больше похоже на правду. Теперь жалею об этом. Нельзя врать Бессмертным.

Всякий раз, как тетя Зара заходила к нам, Робин ей жаловалась, что мы совсем от рук отбиваемся. Но тетя все равно продолжала к нам заглядывать, и всякий раз благодарила папу за то, что он приставил Гулла присматривать за Кестрелом, и обещала в ответ присмотреть за нами, когда папа с Гуллом уедут. Только все это были пустые слова. Потом она к нам и близко не подошла. Но думаю, что папа ей верил, и от этих обещаний ему было легче на душе.

Через неделю вестники вернулись и привели с собой несколько сотен мужчин. Тем вечером папа и Гулл помолились перед дорогой Бессмертным, чтобы те их защитили.

– Лучше бы вы взяли кого-нибудь из них с собой, – обеспокоенно сказала Робин.

– Они принадлежат этому очагу, – ответил отец. И больше не стал об этом говорить. А вместо этого подозвал к себе Хэрна.

Хэрн сперва не хотел идти, но отец подтащил его к Бессмертным.

– А теперь, – велел он, – прикоснись к Единому и поклянись, что ты останешься с Утенком и девочками и не попытаешься удрать следом за нами.

Хэрн покраснел, и заметно было, что он здорово разозлился, но все-таки дал клятву. На том папа и успокоился. Он у нас немногословный и вроде как медлительный – за это его и прозвали Улиткой, – зато всегда знает, что у человека на сердце. После того как Хэрн поклялся, папа посмотрел на нас с Утенком:

– Нужно ли мне брать клятву еще и с вас?

Мы сказали, что не надо. Утенок честный.

С него хватило этой недели, пока он точил отцовское оружие. Он начал бояться. А я все еще продолжала воображать, как утром к Звитту приедут посланцы специально за Танакви Ужасной.

Ох уж эти фантазии! На следующее утро из Шеллинга ушли все мужчины, кого отобрали. Все, кроме Звитта. Звитт – нет, ну вы слыхали такое?! – заболел и не смог пойти. Что это, интересно, за болезнь такая, при которой утром человек лежит с лихорадкой, а вечером уже здоровехонек? Хэрн сказал, что это очень редкая и необычная болезнь, называется «трусость».

Мы вместе с остальными жителями Шеллинга вышли попрощаться с армией. Я тогда еще подумала, что не нравится мне такая армия. Там было человек пятьсот, все в поношенных накидках, кто в меховой одежде, кто в кожаной. Все оказались в разных оттенках буро-коричневого, как речная грязь. Они тащили дорожные сумки, оружие, косы, вилы – в общем, кто что. Толпа эта напоминала не то неаккуратную подушечку для иголок и булавок, не то клочок земли с засохшей травой.

Кто-то из людей короля ехал сбоку и командовал: «Построились! Левой! Правой! Левой! Правой!» Толпа его слушалась, но не так, чтоб очень охотно, и не так, чтоб очень быстро, так что армия походила на нашу Реку: такая же коричневая и такая же медлительная. И вся одинаковая. Как будто люди превратились в капельки. И как мы ни всматривались, нам не удалось разглядеть ни папу, ни Гулла. Они будто стали одним целым с толпой. Когда армия потекла прочь с глухим шумом, в воздухе повисли пыль и запах множества людей. Их было слишком много. Запах был неприятный. Мне аж дурно стало. И Робин побледнела. Утенок сказал: «Пойдем домой, а?» И мне кажется, что Хэрну тем утром окончательно расхотелось идти в армию. Да и мне тоже.

Звитт собрал всех и сказал, что война долго не протянется. Он был уверен, что король быстро разобьет варваров. Зря я поверила Звитту. Ведь знала же – он плохой человек! Но первые вести докатились до нас лишь через несколько месяцев.

Жизнь в Шеллинге потекла своим чередом. Селение осталось все таким же маленьким и сонным, только теперь еще и опустело. Осеннее половодье в этом году запоздало. Воды было меньше, чем обычно, и она почему-то воняла. Все дружно решили, что это Река сердится из-за варваров. А потом заговорили еще кое о чем, но мы об этом услышали далеко не сразу. На этот раз половодье принесло куда меньше сплавного леса, чем обычно, зато с ним пришла странная рыба, которую никто не хотел есть.

Хотя тетя Зара ничем нам не помогала, в еде недостатка мы не ощущали. У нас были овощи с огорода, а половодье добралось прямо до нашего поля. Утенок и Хэрн постоянно ловили рыбу. Утенок еще собирал улиток – у него это здорово получалось. Курицы наши всегда хорошо неслись, даже зимой. А корова давала молоко. Вот денег, чтобы купить что-нибудь еще, было маловато, потому что мы как раз перед самым появлением варваров купили у Звитта много шерсти, когда он стриг своих овец. Потому я чесала шерсть, пряла ее и красила – мама научила этому папу и Робин, а они научили меня. Еще мама научила Робин ткать. Мама умерла, когда я была совсем маленькой, потому и не довелось мне у нее самой этому обучиться. Хотя меня учила Робин, но теперь я тку лучше сестры. И сейчас я тку из этой самой шерсти нашу историю. Той зимой в Шеллинге никто особо не рвался покупать мои изделия. Многим детям нужны были зимние накидки. Но я чаще всего – и лучше всего – ткала накидки для свадеб. Семьи, где были невесты на выданье, всегда скупали самые красивые мои покрывала, на которых вытканы повести и поэмы, – в подарок жениху. Но свадеб не случалось, потому что все мужчины ушли.

А после того как мы сплавали на тот берег, у меня вообще перестали что-либо покупать.

С этого половодья нам, можно сказать, совсем не досталось дров, и потому, когда начался листопад, мы пересекли Реку, чтобы нарубить дров в лесу. В Шеллинге никто никогда не плавал через Реку. Я как-то спросила у тети Зары, почему так, и она ответила, что Река прокляла старую мельницу и лес вокруг нее и там теперь бродит проклятый дух в женском обличье. Потому-то люди и построили новую мельницу, выше по течению ручья. А когда я рассказала папе про то, что мне поведала тетя Зара, он рассмеялся и посоветовал не слушать всякую чушь. И вот теперь я сижу в этой самой проклятой мельнице, посреди этого самого проклятого леса, и тку свою историю, и ничего мне от этого не делается! Ясно вам, тетя Зара?

Мы целый день рубили дрова. Солнце светило ярко, хотя осень уже была на исходе. И вообще это напоминало праздник. Мы бегали среди деревьев, кричали, ловили падающие листья и играли в салки. И я не думаю, чтобы нами заинтересовался хоть какой-то дух, что бы там ни говорила Робин. И вообще, она сама бегала и кричала не хуже нас. В тот день сестра здорово походила на себя прежнюю, такую, какой она была, пока не выросла и не сделалась вся из себя приличная и застенчивая. Мы пообедали, сидя на траве у старой мельничной запруды, а потом опять принялись за дрова. Когда спустились сумерки, поплыли обратно. Мы загрузили в лодку столько дров, что ее края лишь самую малость поднимались над водой, и старались не шевелиться, чтоб она не черпнула воды. Волосы у меня мало того что растрепались, так из них еще и торчали веточки и листики. Но я была совершенно счастлива.

А на следующий день к нам заявился Звитт в компании с несколькими стариками, и рожи у всех них были постные. Они сказали, чтобы мы больше не пасли свою корову рядом с другими.

– Мы не можем пускать на наше пастбище скот безбожников, – заявил Звитт.

– А кто тут безбожник? – удивился Утенок.

– Река запретила людям плавать к мельнице, – сказал Звитт. – А вы вчера пробыли там целый день. Если бы вы были постарше, Река бы наказала вас куда строже.

– Но нас наказывает вовсе не Река, а вы, – возразил Утенок.

– А моего отца вы не наказали, хоть он и отвез чужаков на тот берег, до самой мельницы, – добавил Хэрн.

– А кто вам донес, что мы там были? – спросила я.

– Не донес, а… впрочем… Зара, – ответил Звитт. – А вы, раз ваш отец уехал, не смейте мне дерзить. Я не потерплю грубостей.

Когда они ушли, Робин принялась заламывать руки. Эта была одна из ее новых привычек. Сестра обзавелась ей, когда решила, что должна вести себя как леди. Но это значило, что Робин и вправду встревожена.

– Боже мой! Наверное, духи рассердились на нас! А вдруг мы оскорбили Реку?

Ничего мы ее не оскорбляли. Мы, конечно, уважаем Реку, но она не принадлежит к числу Бессмертных, и глупо верить, будто над нами носятся тучи сердитых духов. Мы ж не Звитт, чтобы верить в это! Я сказала Робин, что она становится такой же унылой, как Звитт. А Хэрн добавил, что вся эта болтовня насчет того, будто Река на что-то обиделась, – полная чушь.

– А если бы обиделась, то она бы нас и наказала, а вовсе не Звитт, – подытожил Утенок.

– Я просто имела в виду, что она могла обидеться, – пожала плечами Робин.

Когда мы перестали спорить, Хэрн задумчиво произнес:

– А ведь похоже, будто Звитт боялся папу.

– Хоть бы папа поскорее вернулся! – вздохнула я.

Но дни шли за днями, месяцы за месяцами, а никто не возвращался. Тем временем нам пришлось пасти нашу корову на берегу Реки, прямо за домом. Наверное, поэтому она и не подхватила коровью чуму, когда остальные коровы разболелись. Хэрн твердо уверен, что причина именно в этом. Той зимой с Реки часто наползал туман и накрывал пастбище. Наша корова, кстати, преспокойно паслась в этом тумане, – но люди говорили, будто туман принес с собой болезнь. Когда коровы начали умирать, а нашей все было хоть бы хны, на нас принялись косо поглядывать.

Хэрн от этого просто бесился. Он говорил, что наши односельчане – узколобые придурки. Хэрн уверен, что в мире всему на свете есть обычные, земные причины, а проклятия, невезение, духов и богов он к реальным причинам не причисляет.

– И почему, спрашивается, они винят нас в том, что их несчастные коровы дохнут? – возмущался Хэрн. – Видите ли, потому, что мы оскорбили Реку! Почему же в таком случае с нашей коровой все в порядке?

Робин попыталась утихомирить его:

– Хэрн, милый, а ты не думаешь, что с нашей коровой все может быть в порядке потому, что о нас заботятся наши Бессмертные?

– Вонь текучая! – возмутился Хэрн и с таким презрительным видом вылетел из дровяного сарая, что Робин отправилась на кухню, плакать, – она вообще часто плачет.

У меня тогда тоже мелькнула мысль поплакать. Но я плачу мало и вместо этого пошла к Утенку, поболтать. С Робин особо не поговоришь, а Хэрн чересчур рассудительный. Утенок же хоть и маленький, но с головой у него все в порядке.

– Хэрн не верит в Бессмертных, – сказал Утенок, – потому что их нельзя разложить по полочкам и объяснить.

– Тогда почему он не убежал в армию? – спросила я. – По-моему, только из-за того, что поклялся перед Бессмертными.

– Да потому, что он увидел, что такое эта армия, – усмехнулся Утенок. – И, кроме того, Бессмертных ведь и вправду не объяснишь.

– Так что, ты тоже в них не веришь?

Я была потрясена. Ну ладно – Хэрн! Но Утенок ведь младше меня! И, кроме того, мы в этот момент стояли прямо перед Бессмертными, и они должны были слышать слова Утенка.

Утенок посмотрел на меня:

– В такие вещи верят не потому, что их можно объяснить. Как бы то ни было, они мне нравятся.

И мы с любовью посмотрели на наших троих Бессмертных. Двое из них старые. Они почитались в папиной семье на протяжении многих поколений. Я помню, как глазела на них, еще когда лежала у очага в колыбели. Хэрн говорит, что я не могу этого помнить, но это он так думает. А я помню, и все. При свете очага кажется, будто Младший улыбается, – хотя днем его лицо даже не разглядишь. Его вырезали из какого-то розового камня, и камень здорово истерся. Видно только, что Младший играет на свирели, – а больше ничего и не разберешь.

А Единый еще старше. Тут вообще не поймешь, какой он из себя, – ясно только, что он выше Младшего. Сделан из темного камня с блестящими крапинками, но каждый год, побывав в огне, он изменяется.

Леди – из твердого шероховатого дерева. Когда отец только-только вырезал ее – это случилось вскоре после рождения Утенка, – она была светлой, оттенком напоминала шляпки грибов. Но с годами потемнела и стала цвета каштана. У Леди красивое и доброе лицо.

Утенок хихикнул:

– Они куда красивее, чем полено дяди Кестрела!

Я тоже рассмеялась.

У всех жителей Шеллинга до́ма стояли совершенно ужасные Бессмертные. По большей части это были изображения Реки. Ну, считалось, что это ее изображения. У дяди Кестрела это был кусок деревяшки, которая когда-то попала в сети к его отцу. Сильнее всего эта деревяшка походила на одноногого человечка с руками разной длины, – ну а чего еще требовать от полена, приплывшего по Реке? – но дядя Кестрел никогда с ней не расставался. Он даже взял ее с собой на войну.

Я очень хорошо все это помню. Год едва начался – лишь недавно миновал самый короткий день, – и в ту ночь грянул мороз. Такого мороза не было за всю зиму. Я замерзла. И даже проснулась среди ночи от холода. Мне приснился папа. Приснилось, будто он позвал меня откуда-то издалека и сказал: «Танакви, просыпайся и слушай внимательно!» А больше я ничего не услышала, потому что проснулась. А потом несколько часов не могла уснуть. В конце концов мне пришлось забраться под бок к Робин, так я окоченела.

Если верить воспоминаниям дяди Кестрела, той ночью умер папа. Конечно, трудно сказать наверняка, но мне так кажется.

А потом пришла ужасная болезнь. Почти все жители Шеллинга переболели, а кое-кто из маленьких детей умер. От Реки очень скверно пахло. Даже Хэрн признал, что эту болезнь и вправду могла принести Река. Было куда теплее, чем обычно в это время года, вода в Реке стояла низко и была какая-то затхлая, странного светло-зеленого цвета. Вонь доносилась до нашего дома, и от нее было никак не избавиться. Робин постоянно жгла в очаге чеснок, чтобы хоть как-то отбить этот запах. Мы все переболели, но не сильно. Когда немного поправились, мы с Робин пошли посмотреть, здорова ли тетя Зара. А то ее что-то давно не видно было в саду.

Оказалось, что она таки заболела. Но в дом нас не впустила.

– Убирайтесь отсюда! – крикнула тетя Зара из-за двери. – Нечего вам здесь делать!

Робин говорила с ней очень терпеливо – ведь тетя Зара была больна.

– Тетя, ну что за глупости? – сказала она. – Почему вы нас не впускаете?

– Да вы только гляньте на себя! – крикнула тетя.

Мы с Робин удивленно посмотрели друг на дружку. Робин очень тщательно оделась в гости, и меня тоже одела – отчасти потому, что воображала себя совсем взрослой, а отчасти потому, что хотела угодить тете Заре. А тетя Зара – воображала еще почище Робин. Так вот, на нас были новые зимние накидки с алыми поясами, а на поясах было вышито: «За короля!» Я выткала их в память о тех королевских гонцах. Сами накидки были затканы коричнево-голубым узором, и нам обеим этот цвет идет. Робин меня расчесала, да так, что голова болела до сих пор, и потому я точно знала, что волосы у меня не торчат обычным белым кустом, а лежат аккуратно. А у Робин волосы мягче и послушнее моих, хотя немного вьются. Робин заплела их, и косы спускались ей на плечи, словно две желтые веревки. Мы никак не могли понять, что же с нами не так.

А пока мы рассматривали друг дружку, тетя продолжала кричать:

– Я не желаю иметь с вами ничего общего! Я от вас отрекаюсь! Вы мне не родня!

– Тетя Зара, – рассудительно напомнила Робин, – но наш папа – ваш брат.

– Я и его ненавижу! – завопила тетя. – Это он вас родил! Я не желаю, чтобы все в Шеллинге говорили, что это я виновата! Убирайтесь прочь от моего дома!

Робин сперва покраснела, потом побледнела, потом вздернула голову.

– Танакви, пойдем отсюда, – велела она. – Мы возвращаемся домой.

И она зашагала, да так, что мне пришлось чуть ли не бежать, чтобы не отставать от нее.

Я думала, что она плачет, но Робин не плакала. И мы никогда больше не говорили про тетю Зару.

Вернее, я говорила, но совсем чуть-чуть – когда Хэрн спросил меня, что стряслось. Он обозвал тетю Зару старой ведьмой.

Тетя выздоровела, но больше никогда нас не навещала. Ну и мы к ней не ходили.

Зима выдалась долгая. Весеннее половодье запаздывало. Мы просто дождаться не могли, когда же оно наступит и смоет с Реки вонь. Особенно не терпелось мне. После того сна я очень беспокоилась за папу, но прятала свое беспокойство за новой выдумкой. Я воображала, что он придет домой вместе с половодьем, к тому времени, когда пора будет класть Единого в огонь, – и тогда все будет хорошо. Но половодье все не начиналось, а вместо этого в Шеллинг потянулись те, кто ушел на войну. Мне не хочется рассказывать про то время. Вернулась едва ли половина; они были худые и изможденные. Папы и Гулла среди них не было, и никто нам ничего не говорил. Все смотрели на нас мрачно, исподлобья.

Хэрн возмущался и желал знать, в чем же мы перед ними провинились на этот раз.

2

Дядя Кестрел вернулся с войны последним.

И сначала он пришел к нам – привел Гулла. Мы здорово испугались, когда увидели их. У нас не получилось притвориться, будто мы радуемся, хотя Робин и пыталась. Дядя Кестрел совсем состарился. Голова у него дрожала, и руки тоже, а лицо покрывала редкая белая щетина. Гулл здорово вытянулся. Я догадалась, что это Гулл, только по его светлым волосам да по накидке, которую сама же соткала для него прошлой осенью. Теперь эта накидка заскорузла от грязи и превратилась в лохмотья, без нее я вовсе бы не узнала Гулла.

– Будьте с ним поласковее, – посоветовал дядя Кестрел, когда Робин обняла Гулла. Тот даже не шелохнулся. – Ему здорово досталось. Это все варвары. Там, в Черных горах, мы прошли сперва через осаду, потом через бойню.

По Гуллу было не понять, слышит ли он, что говорит дядя Кестрел. Лицо у него было застывшее и какое-то пустое. Робин подвела его к стулу. Гулл сел и уставился куда-то невидящим взглядом. А мы с Утенком и Хэрном стояли рядком и пялились на него. Одна лишь Робин опомнилась и пригласила дядю Кестрела зайти в дом. Она засуетилась, стала доставать печенье и напитки и дала нам тычков, чтобы мы ей помогали. Утенок побежал за чашками. Я кое-как взяла себя в руки и достала наше лучшее сливовое варенье. Но отвести взгляд от Гулла, который все сидел и смотрел куда-то, не могла.

И от дяди Кестрела, который вдруг сделался таким старым.

А Хэрн просто уставился на Гулла, и взгляд его был таким же застывшим, как у самого Гулла.

Дядя Кестрел человек прямой.

– Ну, – сказал он, усевшись, – мне очень жаль, но отец ваш мертв. Это стряслось на равнинах, далеко отсюда.

Мы уже догадались обо всем. Никто из нас не заплакал. Хотя все побледнели и без сил опустились, чтобы послушать, что поведает дядя Кестрел. Кусок не лез в горло.

А дядя Кестрел радовался нормальной еде. Он лучезарно улыбался Робин и ел с аппетитом. Гулла война изменила до неузнаваемости, а вот дядя Кестрел, похоже, отделался относительно легко. Он непринужденно отломил кусок пирога, вложил Гуллу в руку и заставил того сжать пальцы.

– На, малый. Ешь.

Гулл послушно принялся есть, не глядя на пирог. Он вообще ни на что не смотрел.

– Вот так его теперь надо кормить, – объяснил нам дядя Кестрел. – И поить тоже. Ну а теперь о плохих вестях.

И он рассказал нам, как папа умер от ран, – это случилось в середине зимы, в чужедальних краях. По его истории мне показалось, что отец изо всех сил притворялся, будто у него все в порядке. Он старался ради Гулла, потому что к этому времени за тем уже надо было присматривать.

Война оказалась ужасна. Наши люди не привыкли к войне, и почти ни у кого из них не было настоящего оружия. А у варваров были копья и арбалеты – стрела из такого арбалета пробивала двух человек зараз.

– Кроме того, они учатся драться прямо с колыбели и бьются как черти, – сказал дядя Кестрел. – И еще они вели с собой колдунов, и те поражали нас заклинаниями. Они вытягивают силу из человека, как будто яйцо выпивают.

– Чушь какая! – не сдержался Хэрн.

– Малый, ты их не видал, – возмутился дядя Кестрел. – А вот я видал. Да и ты должен был познакомиться с их делами – по последствиям. Они заколдовали саму Реку, поскольку знали, что в ней – наша сила и наша жизнь. Если не веришь – выгляни на улицу и посмотри по сторонам. Когда-нибудь Река была такого цвета и от нее так воняло?

– Нет, – признал Хэрн.

– Так вот варвары нас и побили. И честными способами, и нечестными. Они привели с собой своих женщин и детей, а значит, собираются тут осесть. Их полным-полно – так и кишат повсюду. Наш король, благословите его боги, где-то скрывается.

– А что же нам теперь делать? – испуганно прошептал Утенок.

– Пожалуй, лучше всего – бежать в горы, – посоветовал дядя Кестрел. Похоже, эта идея давно одолевала его. – Я уже несколько месяцев бегу от них. Но вы пятеро, если хотите, можете остаться. Тут такое дело… – Он взглянул на Гулла и перешел на шепот. По-моему, Гулл все равно его не слушал, но точно не поручусь. – Варвары здорово похожи на вас. У них в точности такие же светлые волосы. Гулл, бедолага, натерпелся из-за этого: наши думали, что он варваров подменыш и накликает на нас беду, а варвары его схватили, потому что думали, что он один из них.

Мы дружно уставились на Гулла.

– Так что будьте с ним поласковее, – повторил дядя Кестрел. – Они вернули его обратно – это там и случилось, в Черных горах, – но с тех пор он не в себе. Наши поговаривали, будто варвары заколдовали парня и его могли бы даже убить, если бы не ваш отец.

– Какой ужас! – воскликнула Робин, таким голосом, будто она собралась не то вот-вот чихнуть, не то вот-вот взорваться.

– Да, верно, – согласился дядя Кестрел. – Но у нас бывали и хорошие времена.

И он принялся излагать забавные истории про каких-то людей, которых мы не знали, и рассказывать про вещи, которых просто не понимали, – они касались войны. Дядя явно старался нас развеселить.

– Я только благодаря этому и не свихнулся – что научился ценить шутку, – подытожил дядя Кестрел. – Ладно, теперь я, пожалуй, пойду к Заре.

И он захромал прочь. Судя по его виду, он не очень-то торопился к тете Заре. Я бы на его месте тоже не торопилась.

Робин вымыла и убрала посуду. Потом посмотрела на Гулла. Тот так и продолжал сидеть.

– Не знаю, что с ним делать, – призналась мне Робин.

Я вышла на улицу, не обращая внимания на вонь, доносящуюся от Реки. Хотелось найти местечко, где можно было бы поплакать. Но на берегу, в лодке, уже сидел Хэрн и тоже плакал.

– На Гулла смотреть страшно! – сказал он, заметив меня. – Уж лучше бы он умер! Надо мне было все-таки пойти в армию!

– И чего бы ты этим добился?

Хэрн вскочил на ноги:

– Как ты не понимаешь! Гуллу не с кем было поговорить. Потому он и сломался. Ну почему я такой трус?!

– Ты поклялся перед Бессмертными, – напомнила я ему.

– Ну, поклялся! – обозлился Хэрн. Он был вне себя от ярости и презрения. Лодка хлюпнула, увязая в грязи. – А еще я поклялся, что буду сражаться с варварами. Ну и какая разница? Все равно, в чем бы я ни клялся, проку с этого не будет. Я просто хотел…

– Замри! – скомандовала я.

Мне вдруг показалось, что лодка хлюпает не только из-за того, что Хэрн дергается.

Хэрн тоже это понял. Он застыл – лицо было в потеках слез – и уставился на меня. И мы почувствовали, как вдоль берегов Реки пробежала легкая дрожь. Грязь чавкнула, а вода в Реке негромко плеснула.

Вдоль берегов Реки протянулись полосы грязи. Не знаю, как это описать, но все вдруг показалось нам иным. Деревья на другом берегу зашуршали – словно чего-то ожидали.

– Половодье приближается, – заключил Хэрн.

Тот, кто вырос у Реки, такие вещи просто чувствует.

– Угу, – согласилась я. – И на этот раз оно будет очень сильным.

Но прежде чем мы успели сказать еще хоть слово, задняя дверь с треском распахнулась, и на пороге появился Гулл. Он застыл, вцепившись в дверной косяк. Похоже, он плохо понимал, где находится.

– Река! – воскликнул он. – Я чувствую Реку!

И он, спотыкаясь, заковылял к берегу. Я уже протянула руки ловить его – потому что со стороны казалось, что Гулл сейчас плюхнется прямо в воду. Но он остановился на берегу. Его шатнуло.

– Я слышу ее, – прошепал он. – Она мне снилась. Половодье приближается!

И Гулл заплакал, совершенно беззвучно, как иногда плачет Робин.

Слезы градом покатились по его лицу.

Я посмотрела на Хэрна, а Хэрн на меня. Мы не знали, что делать. Тут из избы выскочила Робин, вцепилась в Гулла. И потащила его в дом, бросив на ходу:

– Я хочу уложить его в постель. Что-то мне не по себе.

– Половодье приближается, – пояснила я.

– Знаю, – крикнула Робин через плечо. – Я его чувствую. Сейчас пригоню Утенка.

Она втолкнула Гулла внутрь и захлопнула дверь.

Мы с Хэрном потащили лодку из воды. Это было ужасно трудно – она здорово увязла в грязи. Хорошо, что Хэрн куда сильнее, чем кажется с виду. В конце концов нам удалось втянуть лодку на самый верх склона. К этому времени тошнотворно зеленый кисель уже начал подниматься, и некоторые волны были настолько высоки, что захлестывали выемку, в которой мы оставили лодку.

– Похоже, это половодье переплюнет все предыдущие, – заметил Хэрн. – Может, не стоит оставлять лодку здесь. Что скажешь?

– Угу, – согласилась я. – Давай лучше уберем ее в дровяной сарай.

Сарай у нас пристроен к дому, а дом стоит выше по холму. Хэрн застонал, но приступил к делу. Мы взяли последние поленья, соорудили из них катки и так умудрились вдвоем вкатить тяжеленную лодку наверх. Уже подтащили лодку к сараю, когда дверь отворилась и оттуда вышел Утенок.

– Что-то ты не сильно спешил, – фыркнула я.

– Извините, – вымолвил Утенок. – Мы укладывали Гулла в постель. Он сразу же заснул. На него просто смотреть страшно. По-моему, у него внутри ничего не осталось!

И Утенок расплакался. Хэрн вцепился мне в руку, и мы попытались обнять Утенка с двух сторон.

– Он поправится, – сказала я.

– Поспит, и ему станет лучше, – добавил Хэрн.

И непонятно, кого мы утешали – Утенка или себя.

– Теперь Гулл у нас за старшего, – выдавил Утенок и зарыдал еще сильнее.

А я позавидовала мальчишкам: хорошо им, они могут плакать!

– Утенок, прекрати, – одернул его Хэрн. – Половодье началось. Самое сильное из всех. Надо попрятать вещи в сарай.

А Река с тихим шипением все поднималась и разливалась. К вони, стоявшей с самой зимы, добавился новый запах – запах сырости. Но он все-таки был не такой противный. Я почувствовала, что земля у нас под ногами мелко подрагивает – из-за идущего издалека мощного потока.

– Знаю, – всхлипнул Утенок. – Я просто не выдержал. Сейчас перестану.

И перестал – только еще какое-то время шмыгал носом. Мы затащили лодку в сарай. Я сказала, что надо загнать сюда же кур. Куры – занятные существа. Мозгов у них никаких, но при этом они откуда-то знают про половодье. Когда мы пошли их искать, оказалось, что они сидят на холме, рядом с домом тети Зары, и нам никак не удавалось загнать их в наш сарай. Они даже на зерно не приманивались.

А корова впервые не полезла в огород. Обычно ей только дай волю – она сразу же шасть туда и давай жевать рассаду. А теперь мы ее и толкали, и тянули – потому что думали, что оставлять ее на берегу Реки опасно. В конце концов привязали так, чтобы она могла объедать траву с дорожки в огороде. А сами пошли в сарай.

Но Робин сказала, чтобы мы переложили овощи с пола на полки, потому что вода дойдет и сюда. Робин – самая старшая из нас и лучше всех знает Реку. Так что мы ее послушались.

К тому времени, как управились с овощами, уже стемнело. Река негромко рокотала. Пока Робин доила корову, я пошла взглянуть на Реку. Вода из зеленой сделалась коричневой, а течение усилилось. Полоса грязи уже скрылась под водой. Я увидела, как под самым берегом из-под воды цепочкой поднимаются желтые пенящиеся пузырьки. Постепенно вода светлела и из коричневой превращалась в желтую. Так всегда бывает во время половодья – только сейчас вода почему-то была не такая, как всегда, а темно-желтая. Пахло землей – чистый, свежий запах, который несет с собой половодье. Мне подумалось, что в этот раз запах сильнее и резче, чем обычно.

– Да просто в горах, откуда течет Река, погода не такая, как раньше, только и всего, – сердито буркнул Хэрн. – Может, разбудить Гулла и дать ему молока?

Гулл спал так крепко, что разбудить его нам не удалось. Мы оставили его в покое и поужинали сами. Нас обуревало какое-то странное чувство: с одной стороны, рокот Реки вызывал радостное возбуждение, а с другой, мы чувствовали себя несчастными. Нам захотелось чего-нибудь сладкого. Когда мы получили сладкое, нам захотелось соленого. Мы попытались уговорить Робин приготовить что-нибудь из соленой форели – и тут послышался какой-то странный звук. Мы умолкли и прислушались. Сперва не услышали ничего, кроме гула и рокота Реки. А потом стало ясно, что кто-то скребется в заднюю дверь – именно скребется, а не стучится.

– Я схожу гляну, – сказал Хэрн.

И отправился к задней двери, прихватив по дороге тесак.

За дверью обнаружился дядя Кестрел. Он прижал палец к губам, призывая к молчанию. Мы развернулись и уставились на него. Дядя, хромая, вошел. Он выглядел куда ухоженнее, чем во время первого визита, но трясся по-прежнему.

– Я уж думал, что к нам заявился какой-нибудь варвар, – пошутил Хэрн.

– Самая компания для вас, – усмехнулся дядя Кестрел.

Он взял у Робин из рук пирожок с вареньем и сказал: «Спасибо, золотце» – но теперь это и выглядело, и звучало как-то неестественно. Видно было, что он чего-то боится.

– У нас дома побывал Звитт, – начал дядя. – И он обзывал вашу семью варварами и колдунами.

– Мы не варвары! И не колдуны! – возмутился Утенок. – Это все знают!

– А знают ли? – со вздохом сказал дядя Кестрел.

Он наклонился над столом так, что его огромная дрожащая тень накрыла собою полки с чашками и тарелками. В сочетании с дядиным длинным носом и подбородком это выглядело так зловеще, что я глаз отвести не могла. Мне стало страшно.

– Все ли это знают? Теперь кое-кто из шеллингцев видел варваров собственными глазами. И они помнят, что ваша матушка – да, моя Робин, она была настоящей красавицей – выглядела в точности как варварка. А потом Звитт заявил, что вы не чтите Реку…

– Чушь какая! – оборвал его Хэрн.

С каждой дядиной фразой он все больше злился. Хорошо, что дядя Кестрел необидчивый.

– Вы плавали к старой мельнице, малый, – напомнил дядя, – и просидели там до вечера. Правда, я и сам туда плаваю, когда собираю беззубок. И, к сожалению, ни вы, ни ваша корова не подхватили болезнь, которую принесла Река.

– Как – не подхватили? – возмутилась Робин. – Мы все переболели! Утенка целую ночь тошнило!

– Но он выжил, а многие его ровесники умерли, – заметил дядя Кестрел. – Робин, золотце, со Звиттом не поспоришь. Его поддерживает весь Шеллинг. Если бы Утенок умер – они и этому нашли бы объяснение. Неужели ты не понимаешь? Неужели никто из вас не понимает?

Он обвел нас взглядом, и огромная тень на стене затрепетала. И я поняла, что мы стали чужаками в родном селе. Но я знала это и раньше. Да и Робин, похоже, тоже. Утенок остался спокоен, а вот Хэрн едва не сорвался на визг.

– Все я понимаю! Теперь, когда папа умер, Звитт нас больше не боится!

Тень покачала головой и наклонилась над полками.

– Он вас боится, малой. В том-то и беда. Они все боятся. Варвары их побили. Потому они хотят свалить на кого-нибудь вину за поражение. И заклинания тоже наложили варвары. Вы только послушайте Реку!

Мы прекрасно ее слышали. Точнее, ее трудно было бы не услыхать – при таком-то грохоте! Дом и тот дрожал.

– Похоже, будто Река стремится вниз по течению, чтобы в устье сразиться с варварами, – негромко произнес дядя Кестрел. – Я слыхал, что именно там, в устье, они и творили свои заклинания.

Хэрн нарочито оскорбительно хмыкнул.

Но тут подал голос Утенок.

– Я понял, – сказал он. – Звитт хочет убить нас. Верно?

– Утенок! – возмущенно одернула его Робин. – Что ты такое несешь? Как будто… – Она перевела взгляд на дядю Кестрела. – Ведь это же неправда!

Тень на стене дрогнула. Мне показалось, будто она смеется. Я посмотрела на дядю Кестрела. Он был совершенно серьезен – это просто сказывалась его новоприобретенная старческая дрожь.

– Правда, моя Робин, – вымолвил он. – Звитт заявился ко мне домой и принялся пилить за то, что я не убил Гулла, пока у меня была такая возможность. Похоже, что Гулл передал заклинания варваров вам.

На мгновение воцарилась тишина – лишь слышался рокот Реки, и рокот этот был подобен грому. Потом Робин прошептала:

– Спасибо, дядя Кестрел.

– А как они хотят нас убить? – спросил Хэрн. – И когда?

– Вот они как раз сейчас и собрались, чтобы это решить, – пояснил дядя Кестрел. – Я слыхал, будто некоторые предлагают бросить вас в Реку. Но Звитт говорит, лучше уж холодное железо. Так думают многие, кому не доводилось собственными глазами видеть, как его пускают в ход.

Он встал, чтобы уйти, и, к моему облегчению, тень поднялась вместе с ним. Она сделалась такой большой, что уже перестала умещаться на стене.

– Ну, я, пожалуй, пойду, раз вы все поняли. Если Зара узнает, что я здесь был, – сожрет меня.

– А где сейчас тетя Зара? – спросила я.

– Так на этом собрании, – вздохнул дядя Кестрел. Он, наверное, заметил мой взгляд, потому что объяснил, хромая к двери: – Зара тоже в сложном положении. Ты пойми – она боится, что ее причислят к вам и тоже захотят убить. Вот ей и пришлось пойти. А я – дело другое, вы ж понимаете.

На самом деле я вовсе не понимала, в чем тут разница и почему для дяди Кестрела это было безопаснее. Даже Робин и та не понимала.

Я открыла дверь, чтобы выпустить дядю Кестрела, и в дверной проем ворвался грохот, идущий со стороны Реки. Он был настолько громким, что мне пришлось зажать уши. Я не слыхала такого шума даже во время бури. Но ветер дул несильный, и дождь еле-еле накрапывал. Шумела Река. В полосе света, падающего из двери, стало видно, что черная вода поднялась уже до середины склона.

Дядя Кестрел прокричал мне что-то – правда, я ничегошеньки не расслышала – и заковылял прочь. Я захлопнула дверь, а потом мы с Хэрном забаррикадировали окна и двери. Нам даже не потребовалось ничего обсуждать. Мы просто носились как угорелые и заклинивали дверные ручки самыми тяжелыми стульями, а лавки и полки пристраивали поперек ставен. Дверь дровяного сарая подперли лодкой. Мы здорово шумели, пока закрывали окно над кроватью Гулла, но он не проснулся.

Все это время Утенок простоял, склонив голову, перед нишей с Бессмертными, а Робин так и сидела за столом с остатками ужина.

– Не могу в это поверить! – сказала она. А когда мы пробегали мимо нее в следующий раз, добавила: – В конце концов, мы знаем это только со слов нашего несчастного дяди Кестрела. А он сильно сдал. Может, он неправильно понял Звитта. Мы же прожили в Шеллинге всю жизнь! Они не могут…

– Еще как могут! – бросил Утенок, который так и стоял перед нишами. – Нам надо уходить.

Робин принялась заламывать руки. Ей всегда хотелось быть настоящей леди.

– Как мы уйдем?! На Реке половодье! И куда мы поведем Гулла, когда он в таком состоянии? Куда нам идти?

Робин сделалась совершенно беспомощной. А я терпеть не могла, когда она становилась такой.

– Мы можем отправиться вниз по Реке и найти какое-нибудь другое место для жизни, получше этого, – предложила я.

Никогда в жизни мне не доводилось говорить ничего более волнующего. И всегда хотелось посмотреть: а что там, дальше?

– Вот именно. Нельзя же притворяться, будто этой зимой нам здесь хорошо жилось, – сказал Хэрн. – Так что давайте и вправду уплывем.

– Но там же варвары! – воскликнула Робин и снова принялась заламывать руки.

Мне захотелось ее стукнуть.

– Ты что, забыла? Мы на них похожи, – напомнила я. – Так почему бы нам этим не воспользоваться? Все равно мы из-за этого уже натерпелись. Наверное, тетя Зара сказала нам убираться прочь, потому что решила, что мы – варвары.

– Нет, – возразила Робин. Теперь в ней, в дополнение к беспомощности, взыграла честность. От такого сочетания взбеситься можно. – Она не могла ничего такого думать. Просто имела в виду, что мы выглядим иначе. У нас волосы светлые и вьющиеся, а у всех остальных жителей Шеллинга – черные и прямые.

– Сегодня из-за этой разницы можно и умереть, – заметил Хэрн.

Я всегда говорила, что он не дурак.

– Но мы же знаем об этом только со слов дяди Кестрела! – снова возразила Робин. – И, кроме того, Гулл спит.

И мы уселись, так ничего толком и не решив. Спать никто из нас не пошел. А впрочем, никто и не смог бы заснуть – из-за шума половодья. Река журчала, рокотала, бурлила, бормотала. Вскоре к этому добавился стук дождя по крыше и шипение дождевых капель, падающих через трубу в очаг. А Река лаяла, ревела и била, словно в барабан. Весь этот шум так меня запутал, что уже начало казаться, будто я различаю сквозь шум половодья чьи-то пронзительные крики.

А потом, уже посреди ночи, раздалось отчаянное мычание, – это смыло нашу корову. Робин вскочила из-за стола и закричала: «Помогите!»

Хэрн дремал сидя. Утенок свернулся калачиком на коврике у очага. Я была самая бодрая, потому встала и помогла Робин расчистить заднюю дверь. Но как только мы убрали задвижку, дверь распахнулась, и на нас обрушился вал желтой воды.

– Помогите! – снова крикнула Робин.

Нам кое-как удалось закрыть дверь обратно. На полу осталась лужа, и я заметила, что из-под двери сочится вода.

– Давай через дровяной сарай! – крикнула Робин.

И мы побежали в дровяной сарай, хотя я ясно слышала, что коровье мычание уже удаляется. А из-под двери дровяного сарая тоже текло. Мы отодвинули лодку – это оказалось совершенно нетрудно, потому что она уже плавала. А когда мы открыли дверь, оттуда хлынул поток. Робин настаивала, что нам надо выйти и отыскать корову. Мы подоткнули подолы и пошлепали наружу; приходилось одновременно придерживать одежду, сохранять равновесие и пытаться хоть что-то разглядеть. Дождь лил как из ведра. Он шипел, и Река шипела, и вода бурлила, да так, что меня едва не сбило с ног. Я видела, что это все без толку. Корову уже было еле видно. Но Робин все-таки ухитрилась одолеть несколько ярдов и лишь после этого сдалась и признала поражение.

– Что же мы будем делать без молока? – простонала она и добавила: – Бедная корова!

Нам не удалось закрыть дверь дровяного сарая. Я привязала лодку к балке, мы пробрались обратно в главную комнату и закрыли дверь. Дровяной сарай – он на ступеньку пониже дома. Но вскоре и из-под этой двери потекли ручейки воды, словно потянулись темные жадные пальцы.

Робин села у очага. Я опустилась рядом.

– Если вода поднимется еще, мы утонем, – сказала Робин.

– А Звитт скажет: «Туда им и дорога!» – и добавит, что это Река нас покарала.

Я сидела, привалившись к Робин, и смотрела, как с моих волос стекает вода. Каждая капелька по дороге проделывала поворотов двадцать, потому что волосы у меня, когда намокают, начинают сильно виться. И я поняла, что теперь нам и вправду нужно уплывать. Коровы у нас больше нет. Папы нет, и поле вспахать некому. Бедолага Гулл пахать не сможет, а у Хэрна пока для этого маловато сил. Денег, чтобы покупать еду, у нас нет, потому что никто не покупает мои накидки. А если бы деньги и были, жители Шеллинга вполне могут отказаться нам что-либо продавать. А потом я вспомнила, что они все равно собрались нас убить. Хотелось заплакать. Но опять не получилось. Я смотрела на Младшего – в свете очага казалось, будто он улыбается, – на Утенка – тот сопел во сне и то приоткрывал, то закрывал рот, – и на воду, которая сочилась из дровяного сарая и собиралась в лужу. Робин была теплая и мягкая. Она, конечно, иногда здорово меня злит, но все-таки старается как может.

– Робин, – встрепенулась я, – а мама выглядела так же, как мы? Она была из варваров?

– Не знаю, – отозвалась Робин. – Я плохо ее помню. Мне кажется, что волосы у нее были такие же, как у нас, – но, может, я это выдумываю. Я почти ничего не помню. Даже не помню, как она учила меня ткать.

Я, честно говоря, удивилась, что Робин ничего не помнит. Ей же было почти восемь лет, когда мама умерла. Вот мне было куда меньше, когда Робин учила меня ткать, но все прекрасно помню.

Например, что Робин не знала нужного узора для некоторых слов и мы с ней рассчитывали узор вместе. Я сильно сомневаюсь, что хоть кто-то, кроме нашей семьи, сможет прочесть то, что я сейчас рассказываю, – даже те, кто умеет читать письмена. Все прочие просто примут мою историю за очень красивую и необычную накидку, только и всего. Но я тку ее для себя. Когда вот так излагаю нашу историю на полотне, то лучше понимаю смысл нашего путешествия. Но сейчас мне придется прекратить, а то стук ткацкого станка беспокоит бедную Робин.

3

А потом мы окончательно решили уходить. Близился рассвет, но через ставни еще не пробивалось ни единого лучика света. У меня болела шея, а во рту стоял противный привкус. Огонь в очаге почти погас, но я все-таки видела в его отблеске, как Утенок ворочается с боку на бок. Хэрн сидел за столом.

– Пол уже весь мокрый, – сказал брат.

Я потрогала коврик перед очагом. Он и вправду был мокрый, словно болотный мох. Я охнула.

И тут дверь спальни распахнулась, и на пороге возник Гулл. Он был одет в ночную рубашку и казался сейчас совершенно обычным, прежним Гуллом.

– Уже пора? – спросил он.

– Что – пора? – удивился Хэрн.

– Пора уходить, – пояснил Гулл. – Нам надо плыть вниз по Реке.

Вот клянусь – перед этим Робин спала. Но тут она мгновенно вскочила и попыталась успокоить Гулла и уложить его обратно в постель.

– Да-да, мы уходим, – сказала она. – Только еще рано. Пойди полежи, пока мы будем собираться.

– Но вы же не уйдете без меня? – встревожился Гулл, когда Робин оттеснила его обратно в спальню.

– Конечно нет! – улыбнулась ему Робин. – Но мы еще не сложили вещи в лодку. Ты отдохни, пока мы будем их паковать, а когда завтрак сготовится, я тебя позову.

Пока она упихивала Гулла в постель, мы с Хэрном сердито шлепали по комнате. Заправили лампу, зажгли ее снова и подложили в очаг последние поленья. Утенок проснулся.

– Что, мы вправду уходим? – спросил он, когда Робин вернулась.

Мы с Хэрном думали, что Робин просто успокаивала Гулла. Но она сказала:

– Видимо, придется. Мне кажется, Гуллу лучше знать, чего хочет Бессмертный.

– Ты имеешь в виду, что это Бессмертный велел ему идти? – удивилась я.

И хотя было раннее утро, от благоговейного ужаса у меня по спине побежали мурашки. Обычно со мной такое случается только по вечерам.

– Гулл, должно быть, услышал наш разговор, – предположил Хэрн. – Только и всего. Но лично я доволен, что хоть что-то заставило тебя начать соображать. Давайте паковаться.

Тут я поняла, что мне совершенно не хочется никуда уплывать.

Шеллинг был единственным местом, которое я знала. А вокруг, казалось мне, нет ничего. Люди приходили из ниоткуда и рассказывали всякие истории про варваров с их заклинаниями, про короля, про войну – но я не верила, что все это взаправду существует. Настоящим оставался только Шеллинг. Мне не хотелось уходить в никуда. Кажется, Хэрн чувствовал примерно то же. Мы взяли лампу и побрели в дровяной сарай, чтобы выгнать лодку наружу, для погрузки.

Стоило открыть дверь, в сарай снова хлынула вода. Она вилась вокруг наших лодыжек, словно желтый шелк, ленивая, гладкая, упругая и сильная, – и с журчанием утекала в жилую часть дома. Лодка плавала уже на уровне ступеньки. В свете лампы в воде отразились наши удивленные и испуганные лица.

– Знаешь, – сказал Хэрн, – а ведь мы вполне можем загрузить лодку здесь, а потом просто выплыть через дверь.

Я вглядывалась в дверной проем, хотя мне мешал свет лампы. Я смотрела вниз – туда, где обычно находился спуск к Реке, – и не понимала, что я вижу. Ну, вы же знаете, такое иногда случается. Вместо склона я увидела какую-то яркую длинную полосу, а посреди этой полосы что-то скользило. Мне показалось, будто меня вынули из моей же собственной головы и поместили куда-то в несущуюся пустоту. Я увидела у себя под ногами себя саму: копна спутанных волос и круглые от страха глаза, дикие и странные. Мне подумалось, что, наверное, так себя сейчас чувствует Гулл.

Утенку это все не нравилось.

– Эта вода лезет туда, где всегда был воздух! – воскликнул он и побрел к двери, чтобы попытаться ее закрыть.

Но удалось это лишь Хэрну – у остальных не хватало сил справиться с напором воды.

Я постоянно забываю, какой он сильный, наш Хэрн. А по виду никогда не догадаешься. Он высокий и худой и вдобавок сутулится – в общем, цапля цаплей, под стать своему имени.

Мы долго спорили, что брать с собой, а потом долго ходили по лестнице на чердак и обратно. Робин решила, что надо взять яблоки. Хэрн сказал, что ненавидит фрукты последнего урожая. На самом деле просто никому из нас не хотелось уплывать. Но постепенно нас охватило возбуждение, и погрузка пошла быстрее. Хэрн укладывал вещи в ящики и громко отдавал приказы, а остальные бегали туда-сюда, вспоминая, что́ нам еще понадобится. Мы упаковали столько кастрюль и сковородок, что готовить завтрак оказалось не в чем. И почти всю еду мы тоже упаковали – остался лишь хлеб да сыр.

Робин разбудила Гулла и одела потеплее. На остальных были старые толстые дождевые накидки. Я тку их, только когда позарез нужно, потому что их надо ткать в двойное плетение и на каждую такую накидку уходит несколько недель. Мое будничное платье намокло, а изводить праздничное не хотелось. А кроме того, осточертело бродить по воде, путаясь в юбке.

И я надела старую одежду Хэрна. Я попыталась уговорить Робин переодеться во что-нибудь из старых вещей Гулла. Год назад она бы наверняка согласилась. А теперь вбила себе в голову, что должна быть леди во всем, и напялила свою кошмарную старую синюю юбку – я там допустила ошибку, когда ткала, и узор получился совершенно неправильный.

Гуллу все теплые накидки были малы. Подошла лишь одна – та, которую мама соткала для папы еще перед свадьбой. Моя мама была великой ткачихой. На этой накидке выткана история Халиана Тан Халета, Владыки Горных Рек. Она настолько прекрасна, что, когда Робин подвела Гулла к столу, я просто не выдержала и отвернулась. Накидка маминой работы и синяя юбка Робин – на такое соседство больно смотреть.

Пока мы одевали Гулла, мне пришло в голову, что с ним все не настолько плохо, как мне показалось сначала. Он пару раз улыбнулся и спросил, вполне разумно, не забыли ли мы рыболовные снасти и запасные шпеньки для мачты. Но при этом он по-прежнему смотрел куда-то перед собой и, похоже, не способен был одеться самостоятельно. Я даже подумала: может, он ослеп? Очень было похоже.

Я проверила это во время завтрака – поднесла ломоть хлеба прямо к лицу Гулла. Он моргнул и отвел голову. Брат ничего мне не сказал и даже не спросил, что это я такое делаю, – в отличие от Хэрна и Утенка, – но он явно видел этот хлеб. Я вложила хлеб ему в ладонь, и Гулл его съел. Взгляд у него при этом остался прежний.

– Я уже проверял ночью, – шепотом сообщил мне Утенок. – Он все нормально видит. Тут что-то другое.

Мы сидели вокруг стола, поставив ноги на перекладины стульев, потому что вода лила уже из-под всех дверей – даже из-под передней. Пол превратился в одну сплошную лужу. Тот угол, где стояли мой ткацкий станок и прялка, был выше, и там еще оставалось сухо. И в чулане для мытья посуды тоже, не считая углубления в середине. Мы посмеялись над этим, но я жалела, что нельзя забрать станок с собой. Но мы и без того чересчур нагрузили лодку, так что об этом не стоило даже и заикаться.

В тот самый момент, когда я вложила Гуллу в руку последний кусок хлеба, из очага с шипением вырвалась струя пара.

– Силы небесные! – воскликнула Робин.

Она кинулась к очагу и по дороге забрызгала нас всех. Вода сочилась через камни очага и неторопливо текла на угли. Робин нырнула в это облако пара, схватила совок и сгребла в груду не успевшие угаснуть угли и дрова. Потом она повернулась к нам, кашляя и одной рукой отгоняя дым. В другой она сжимала совок с углями.

– Горшок для углей, живо! Да помогите же мне кто-нибудь!

Сколько я себя помню, огонь в этом очаге никогда не угасал. И мне просто в голову не пришло подумать, как же мы его разведем заново, если он погаснет. От пронзительного вопля Робин даже Гулл дернулся. Хэрн выплеснул воду из большого горшка для углей, который мы обычно брали с собой, когда куда-то плыли, а я сбегала за маленьким, что носили в поле. Утенок схватил со стола кружку и тоже попытался зачерпнуть углей. Он успел набрать всего полчашки, а потом вода полностью залила очаг, и он превратился в черную лужу, над которой поднимался пар.

– Думаю, этого нам хватит, – с надеждой сказала Робин, закрывая горшки.

В общем, все подталкивало нас к уходу, – так я подумала, когда побрела вместе с Хэрном в дровяной сарай отнести горшки в лодку. Под напором воды дверь сарая снова распахнулась. Уже начало светлеть, но снаружи ничего не было видно, кроме желтовато-коричневых вод Реки. Она текла мимо так мощно и вместе с тем тихо, что казалось, будто Река крадется. Другого берега не было. Коричневая вода струилась меж деревьев так же уверенно, как через наш дровяной сарай. И все было таким тихим и спокойным, что до меня сперва даже не дошло, насколько быстро течет Река. А потом мимо дверного проема промелькнула ветка. Появилась и в тот же миг исчезла. Наверное, в эту минуту я почти готова была поверить, что Река и вправду бог.

– Интересно, а дом уже со всех сторон окружило водой? – спросил Хэрн.

Мы поставили горшки в лодку и отправились к задней двери посмотреть.

И это было очень глупо. Нас как-то угораздило забыть про предупреждение дяди Кестрела. Мы подошли к окну, у которого стоял мой ткацкий станок, и убрали засов со ставней.

К счастью, мы их лишь чуть-чуть приоткрыли. С той стороны обнаружилась полоса воды шириной с наш огород и совсем неглубокая.

А за этой полосой стоял угрюмый строй – почти все мужчины Шеллинга. Конечно же, Звитт был среди них. Он опирался на свой меч – новенький да чистенький. Еще бы, Звитт ведь не ходил на войну! У остальных мечи были выщербленные и поржавевшие и потому выглядели еще страшнее. Помнится, я тогда отметила, что вода уже почти добралась до дома тети Зары. Люди стояли на самом высоком месте между двумя домами.

– Эй, идите гляньте! – позвали мы.

Утенок с Робин прибежали и тоже приникли к щели.

– Хвала Бессмертным! – воскликнула Робин. – Река нас спасла!

– Они придумывают, как бы сюда добраться, – заметил Утенок.

Люди в строю перекликались. Звитт указывал на наш дом. Мы сперва не поняли, что происходит. Но потом Кориб, сын мельника, вышел из строя с луком в руках, опустился на колено и стал целиться. Кориб – хороший стрелок. Хэрн едва успел захлопнуть ставень. Буквально через долю секунды в ставень с глухим стуком вонзилась стрела, и тот от удара распахнулся. Хэрн опять его захлопнул и задвинул засов. Потом фыркнул и сказал:

– Пошли!

– Но они же нас увидят! – воскликнула я. – И примутся в нас стрелять!

Я совершенно не представляла, что же теперь делать. И едва не принялась заламывать руки, как Робин.

– Пошли! – повторил Хэрн.

Они с Робин взяли Гулла и повели его в дровяной сарай.

– Подождите минутку! – велел Утенок.

Он с плеском забрался в черное озеро – наш бывший очаг – и взял Бессмертных из ниш.

Даже теперь, когда я вспоминаю, как Утенок схватил их за головы, как будто это были куклы, мне опять становится не по себе.

– Утенок, не надо! – вскрикнула Робин. – Их место – у этого очага. Ты же сам слышал – папа так сказал.

– Робин, не мели чепуху, – фыркнул Утенок. – Огонь очага в горшках с углями, а горшки – в лодке. На, держи.

И он сунул Младшего Хэрну. Насколько я могла видеть, Хэрн не возражал. Робин возилась с Гуллом, и потому Утенок сунул Единого мне. А Леди оставил себе. Она всегда была его любимицей. Единый был тяжелым, холодным и шероховатым. Я боялась его и еще сильнее боялась споткнуться и выронить его. И так осторожно несла Единого к лодке, что остальные стали шипеть на меня, чтобы поторапливалась, – кричать они боялись. Снаружи послышался голос Звитта – староста явно болтался где-то неподалеку. Ребята тем временем цепляли на мачту тяжелое покрывало. Робин держала его за один край, Утенок – за другой. Хэрн отвязал лодку и теперь стоял наготове, ожидая, когда можно будет вывести ее из сарая.

– Танакви, залезай скорее! – прикрикнул он на меня. – Почтительно трепетать можно и в лодке!

Я осторожно забралась в лодку и обнаружила, что Гулл устроился на дне. Робин уложила его туда. Как только я оказалась на борту, Хэрн принялся толкать лодку. Она была так нагружена, что почти не слушалась его. Я откинула одеяло и хотела помочь Хэрну, но он оскалился и рявкнул:

– Отвали!

И едва лишь он крикнул это, как лодка прошла через дверной проем. Течение подхватило ее и в считаные секунды вынесло за угол дома. Уж не знаю, то ли Хэрн собирался развернуть ее, да не успел, то ли хотел остановиться и выйти на глубину. В общем, он повис на руле, а лодку вынесло к дому тети Зары. И шеллингцы увидели нас.

Они завопили. Лишь услышав этот вой, я поняла, до чего же они нас ненавидят. Это было ужасно. Некоторые уже брели по воде к нашему дому и теперь бросились к нам. Звитт поскользнулся. Я от души понадеялась, что он утонет. Те, что еще стояли на сухом месте, принялись орать, тыкать в нас пальцами и сыпать проклятиями. А Кориб снова опустился на колено и натянул тетиву.

– Хэрн! – завопила я. – Он стреляет!

Брат уводил нас с мелководья. Он пригнулся, стараясь спрятаться за бортом. Лодку качнуло, и мы развернулись. Кориб выстрелил. Этот выстрел был не хуже предыдущего. Стрела убила бы Хэрна, но как раз в этот миг мы наконец-то добрались до прежнего русла Реки, и дно ушло у Хэрна из-под ног. Он окунулся по самые уши, и стрела просвистела над его головой и вонзилась в руль. Кориб выхватил еще одну стрелу и снова приготовился стрелять.

У Хэрна хватило ума держаться за борт. Если бы он его выпустил, то наверняка бы утонул, потому что совсем растерялся.

– Одежда тяжелая! Меня тянет на дно!

Мы с Утенком, пытаясь помочь Хэрну залезть в лодку, слегка потоптали беднягу Гулла. А Хэрн стал продвигаться вдоль борта, чтоб спрятаться от Кориба. Лодка опасно накренилась, и все старания Хэрна пропали впустую, потому что нас развернуло и он снова оказался под прицелом. Лодка завертелась. Всякий раз, как я видела берег, это оказывалось какое-то другое место. Кориб продолжал стрелять, причем не только в Хэрна, но и в нас с Утенком. Но мы пытались втащить брата в лодку, и нам некогда было бояться. Потом мы нашли шесть стрел, застрявших в покрывале – ну и еще ту, в руле.

В конце концов нам удалось поднять Хэрна. Робин к этому времени вставила руль в гнездо и попыталась править, но лодку все равно вертело. Пристыженный Хэрн сел рядом с Гуллом и постарался обратить все в шутку.

– Ну, вы же сами понимаете, как-то трудно плавать, когда у тебя одежда намокла, – пробормотал он. – Она отчего-то становится совершенно неподъемной.

Мы заставили его переодеться в сухое.

К этому времени уже почти миновали знакомую нам часть Реки и доплыли до густого леса. Но нас понесло все дальше. Я забрала руль у Робин и попыталась выровнять лодку.

Это оказалось непросто. Течение было такое сильное, что если ты хотел притормозить лодку и при этом брал хоть чуть-чуть вбок, она тут же начинала вертеться и описывала полный оборот, прежде чем ты успевал сосчитать до пяти. Потребовалась вся моя сноровка, но, что бы там ни говорили мои братья, я речник не хуже их.

– Это опасно, – предупредил Утенок, наблюдая за моими стараниями. – Мы можем плыть только туда, куда хочет Река. Но как же нам добраться до берега?

Прежде чем я успела сказать Утенку, что думаю по поводу подобных замечаний, послышался голос Гулла:

– Мы должны плыть туда, куда хочет Река.

Он сидел, привалившись к скамье, и вид у него был счастливый и мечтательный, совсем как в прежние времена, когда он выбирался порыбачить летним деньком. И мы решили, что ему и вправду становится лучше.

Тут до нас окончательно дошло, что Шеллинг остался далеко позади, и мы обрадовались. Думаю, никто из нас ни единого раза не пожалел о том, что мы оттуда уплыли. Мы смеялись и болтали, обсуждая подробности бегства, – мне кажется, это невозможно забыть, – а лодка птицей мчалась по самой стремнине, и только деревья уносились назад.

За этот день мы одолели множество лиг, и на протяжении всего пути вдоль берега чернел все тот же затопленный лес. Высокие голые деревья – лишь верхние ветви только-только начали покрываться зеленью – и вода, струящаяся меж стволов. У деревьев был такой вид, будто они посерели от холода. Я, честно признаться, была разочарована. Такое частенько случается, когда долго ждешь чего-то нового – ждешь-ждешь, а оно оказывается не таким уж новым.

Когда пала ночь, я попыталась причалить к восточному берегу. Шеллинг, кстати, расположен на западном. Не то чтобы мы боялись, что Звитт вышлет за нами погоню, но на всякий случай еще долго устраивались ночевать на восточном берегу. Однако в ту ночь мы чуть не утонули из-за этой предосторожности. На Реке было много водоворотов. Лодку опять завертело, и нам никак не удавалось ее остановить, хотя мы с Хэрном и Робин все вместе повисли на руле. Лишь Гулл сидел спокойно. Утенок схватил Леди и прижал ее к груди. Потом течение усилилось, и лодка накренилась. Я схватилась было за Единого, но он оказался такой холодный и твердый, что я положила его, а взамен взяла Младшего. До сих пор поражаюсь, как это мы тогда проплыли между деревьями и не потонули. Уверена, что нам это удалось лишь благодаря помощи Бессмертных.

Мы выбрались на берег и достали немного углей из горшков. На ужин у нас была соленая форель – очень вкусная! Гулл уже настолько поправился, что смог сам поесть.

– Кажется, ему пошло на пользу возвращение к Реке, – заметил Хэрн.

Той ночью мы, поспорив, решили спать в лодке.

Хэрн с Утенком были за то, чтобы улечься на берегу. Робин, у которой вдруг проснулся здравый смысл, решила, что лучше заночевать в лодке: если шеллингцы нас найдут, нам достаточно будет отвязать лодку. Утенок на это возразил, что мы можем с тем же успехом убежать в лес. В конце концов Робин сказала:

– Глава семьи теперь Гулл. Давайте спросим его. Гулл, где нам лучше лечь спать, на берегу или в лодке?

– В лодке, – ответил Гулл.

Посреди ночи мы проснулись оттого, что Гулл что-то говорил и время от времени вскрикивал. Робин поведала, что сперва он рассказывал про поражение и про варваров. Но когда я проснулась, Гулл как раз вопил: «Эти люди! Их так много, и все бегут! Я не хочу идти с ними! Помогите!»

А потом он принялся звать папу, и я услышала, что он плачет.

Мы все расселись, и Хэрн зажег маленький светильник. Гулл лежал и вроде как спал, но при этом говорил, и по лицу его текли слезы. Робин склонилась над ним и позвала:

– Гулл! Гулл, все хорошо. Ты с нами. Ты в безопасности.

– А где дядя Кестрел? – спросил Гулл.

– Он привел тебя к нам, потому что так было безопаснее, – объяснила Робин.

– Я не в безопасности, – возразил Гулл. – Мне грозят бегущие люди. И не надо говорить, чтобы я взял себя в руки и вел себя как мужчина. Они хотят забрать меня с собой.

Нам стало интересно, кто же это велел Гуллу взять себя в руки.

Может, папа? Его неслучайно прозвали Улиткой. Он не любил, когда люди много ныли о своих трудностях.

– Конечно же, мы не станем требовать от тебя ничего такого, – успокоила его Робин. – Мы защитим тебя от всего.

– Я хочу к дяде Кестрелу, – захныкал Гулл. – Люди бегут.

Это продолжалось довольно долго. Всякий раз, как нам начинало казаться, что Гулл прислушивается к Робин и что ей удалось его утихомирить, тот принимался звать дядю Кестрела и талдычить про бегущих людей, которые хотят его забрать. Робин, похоже, отчаялась. Мы с Хэрном придумывали, что бы еще такое сказать Гуллу, и подкидывали ей, но через час возникло чувство, что на самом деле Гулл вовсе ее не слушает.

– Что же нам делать? – спросила Робин.

Утенок все это время сидел, скрестив ноги, и клевал носом, прижимая Леди к груди.

– Пусть подержит ее. – Он протянул Леди Гуллу, конечно же взяв ее при этом за голову.

Это помогло. Гулл ухватился за Леди обеими руками и прижал к лицу.

– Спасибо! – сказал он.

А потом повернулся на бок и заснул, прижимаясь щекой к твердому дереву. Утенок сообразил, что остался без Леди. Вид у него сделался несчастный, но он промолчал.

4

С этого времени Гуллу становилось все хуже и хуже.

Когда мы наутро проснулись, то обнаружили, что место, где мы вечером жгли костер, уже ушло под воду. Дерево, к которому привязали лодку, оказалось в двадцати ярдах от берега. После этого мы всегда спали только в лодке. Гулл тоже пробудился. На щеке у него, там, где он прижимал к лицу Леди, остался отпечаток. Он не шевелился – до того самого момента, пока Хэрн не начал шестом подталкивать лодку к берегу. Тут Гулл сел и воскликнул:

– Куда ты? Нам надо плыть!

– Это еще зачем? – Хэрн не выспался и потому был зол на весь белый свет.

– Мы должны спуститься к морю, и поскорее! – заволновался Гулл, и по лицу его потекли слезы, прямо по вмятине, оставленной изваянием Леди.

– Конечно-конечно! – поспешила утешить его Робин. – Хэрн, успокойся.

– Чего это я должен успокаиваться? Я первый раз слышу насчет какого-то там плавания к морю, – возмутился Хэрн. – Что на него нашло на этот раз?

– Не знаю, – беспомощно отозвалась Робин.

Однако идея, овладевшая Гуллом, не давала покоя ни ему, ни всем нам. Стоило где-нибудь остановиться, чтобы перекусить, как Гулл начинал плакать и торопить нас, чтобы мы поскорее отправлялись к морю. Когда же устраивались на ночевку, он делался совершенно невозможным. Все твердил про варваров и про бегущих людей, кричал, что мы должны спешить к морю, и не давал нам спать. Я так уставала от этого всего, что у меня почти не было сил смотреть на берега. А жалко – ведь вокруг все было новое и интересное. На второй день нашего путешествия Река потекла среди крутых холмов, поросших лесом всех оттенков, от тускло-зеленого до ярко-красного. Там было полным-полно птиц; они кружили над лесом, и небо было усеяно ими, словно звездами. А однажды мы увидели среди деревьев большой каменный дом с башней наподобие ветряной мельницы и маленькими окошками.

Хэрна очень заинтересовал этот дом. Он сказал, что такой дом легко оборонять и если там никто не живет, то хорошо бы нам в нем поселиться.

– Нам нельзя останавливаться здесь! – тут же закричал Гулл.

– Дурень, я просто предложил! – огрызнулся Хэрн.

Хэрн вообще стал все чаще и чаще злиться на Гулла. Винить его за это было трудно – Гулл кого хочешь мог довести. Из-за холмов Река сделалась узкой, и мы неслись по этому узкому руслу с совершенно чудовищной скоростью – но Гуллу все казалось, будто мы медлим.

– Если бы я мог, то вышел к морю хоть завтра, только чтобы не слушать твоего нытья! – бросил ему Хэрн.

В тот день Утенок вел себя не лучше Хэрна. Он вздыхал с ехидным видом, когда Гулл говорил, что нам нужно спешить. Они с Хэрном смеялись и дурачились, вместо того чтобы помогать нам присматривать за братом. Я несколько раз дала Утенку по уху. И Хэрну тоже бы дала, если бы смогла. И хоть Робин на меня и наорала, я тем вечером еще раз врезала Утенку за то, что он не отдал Гуллу Леди.

Утенок соскочил на берег, прижимая Леди к груди. Ему здорово повезло, что он не свалился в воду. Мы в тот раз привязали лодку к невысоким коричневым кустам, росшим на скользком склоне.

Это вообще трудно было назвать берегом. Река то прибивала нашу лодку к кустам, то относила в сторону.

– Леди моя! – крикнул Утенок, карабкаясь вверх по склону и оскальзываясь. – Она мне нужна! Отдайте Гуллу Единого! Он сильнее!

Я так разозлилась, что чуть было не погналась за ним. Но лодку как раз отнесло от кустов, а Робин успела поймать меня за край накидки и втащить обратно.

– Танакви, да оставь ты его в покое, пусть погуляет, – сказала Робин. – Хоть ты не вредничай! Пусть Гулл попробует подержать Бессмертного.

Мы дали Гуллу темное блестящее изваяние Единого, но Гулл принялся плакать и дрожать.

– Он холодный! Он тянет. Давайте поплывем дальше!

– Гулл, ты не поверишь, но некоторым иногда нужно и поспать. – Я тогда разозлилась не хуже Хэрна.

Младшего Гулл тоже не захотел. В общем, ночь выдалась кошмарная.

Наутро Утенок отдал Леди брату; вид у него был слегка пристыженный. Но к этому времени Гулл не хотел уже и Леди. Он требовал лишь одного: чтобы мы отвязали лодку и двигались дальше.

– Нечего сказать, приятная дорога к морю! – воскликнул Хэрн. – Чего ему еще надо?

– Я не думаю, что он уйдет в море, – вымолвил Утенок.

– Ой, ну хоть ты не начинай! – скривился Хэрн. – Почему это ты так не думаешь?

– Леди не хочет, чтобы он туда уходил, – пояснил Утенок.

– Когда это она тебе такое сообщила? – язвительно поинтересовался Хэрн.

– Она не говорила. Я просто это знаю. Ну, чувствую.

В результате Хэрн едва ли не все утро насмехался над Утенком и его чувствованиями.

В конце концов Робин наорала на Хэрна, а я – на Утенка. Все мы просто очень устали.

Холмы в какой-то момент по обоим берегам Реки словно расступились, и мы, прежде чем успели сообразить, что к чему, оказались в начале длинного извилистого озера. Говорят, будто обычно оно намного меньше, но тогда из-за половодья озеро заняло всю долину. Мы видели его впереди – издалека оно казалось белым и протянулось от одной горы до другой. Думаю, это уже были настоящие горы. И такие высокие, что на вершинах у них лежали серые облака, а сами они были синие, и серые, и фиолетовые – точь-в-точь такие, как рассказывал дядя Кестрел. Мы еще никогда в жизни не видели столько воды, как в этом озере. В другое время нам наверняка стало бы очень интересно. Но вода, когда ее так много, делается беспокойной. Она была тяжелой, и по ней бежали волны, а за волнами тянулись ленты пены. Дул пронизывающий бриз.

– Ну и ветрюган! – Утенок свернулся калачиком на дне лодки, прижимая к себе свою драгоценную Леди.

Хэрн с отвращением произнес:

– Тут же мили и мили! И как нам, спрашивается, их одолеть?

Я бы, наверное, и сама сказала что-нибудь в этом роде, если бы успела придумать. Нам с Хэрном это озеро показалось чересчур большим. А Гулл подхватился и огляделся по сторонам.

– Почему мы остановились? – спросил он.

Мы вовсе не останавливались, но в озере течение ослабело, и к тому же, кажется, лодка немного сошла со стремнины. По озеру шла рябь, и там, где Река вливалась в озеро, вода была скорее желтой, чем серой.

– Поставим парус, – предложила я.

– Нечего тут мной командовать! – огрызнулся Хэрн. – Утенок, вставай и давай помогай!

– И не подумаю, – бросил тот.

Видите, какие злые мы тогда были? Хэрн шагнул к мачте, но тут Гулл снова подал голос:

– Что ты делаешь? Почему мы не плывем дальше?

– Да плывем мы, плывем, дурак безмозглый! – заорал Хэрн. – Я ставлю парус! А теперь заткнись!

По-моему, Гулл его просто не услышал. Зато услышала Робин.

– Хэрн, ну неужели тебе ни капельки не жалко несчастного Гулла?!

– Жалко! – чуть ослабил тон Хэрн. – Но я не собираюсь притворяться, будто в таком виде он мне нравится. А если ты этим не довольна, сделай как-нибудь, чтобы он помалкивал.

Робин на это ничего не сказала. Мы поставили мачту и парус, а Утенок снизошел до того, что опустил киль. Киль изобрел папа, и это его самая лучшая придумка; с таким приспособлением речная лодка-плоскодонка отлично ходит под парусом. Теперь она накренилась и неслась по серым водам озера. Гулл тихо лежал на дне. Утенок пел. Когда он принимается петь, сразу становится ясно, за что его прозвали Утенком. Хэрн так ему и сказал. Они снова сцепились, но тут до меня дошло, что Робин за все это время не произнесла ни слова. Она сидела белая как мел и заламывала руки.

– Эй, с тобой все в порядке? – Робин начала меня раздражать.

– Я боюсь, что мы утонем! – отозвалась Робин. – Озеро такое большое и такое глубокое! Только глянь, какие здесь волны!

Если бы я к тому моменту уже успела повидать море, я бы только посмеялась над страхами Робин. Но сейчас лодка кренилась, а вода бурлила. До берегов было по несколько миль – столько не проплывешь. А озеро и вправду казалось глубоким. Мне тоже стало страшно. Хэрн промолчал, но не стал выводить лодку на середину озера, на стремнину. Он и до того держался от нее в стороне, а теперь взял еще ближе к берегу. Вскоре мы добрались до мыса, поросшего деревьями, что спускались по склону и уходили в воду. Мы проплыли над верхушками их затопленных собратьев. Робин краем глаза заметила их и опять заверещала насчет того, какое озеро глубокое. Она даже потянулась было к Единому, но почтительность помешала ей вот так вот взять и схватить его. И Робин стала шарить по сторонам, пока не нащупала Младшего. И вцепилась в него, да так, что костяшки побелели. Мы миновали много подобных мысов и затопленных деревьев и в конце концов вошли в широкий залив – в этом месте озеро проникло даже в соседнюю долину. Там, на берегу, виднелся зеленый луг. Он нам показался вполне подходящим местечком. Хэрн направил лодку к нему.

Гулл тут же принялся кричать на Хэрна и требовать, чтобы тот никуда не сворачивал. Хэрн выразительно посмотрел на меня, и мы поплыли дальше.

На дальней стороне залива обнаружился остров – крохотный клочок земли с купой ив, склонившихся над болотистым берегом. Со всех сторон его окружал тростник. Правда, сейчас из-под воды торчали лишь верхушки. В основном здесь рос высокий танакви, и сейчас он храбро пытался цвести – ведь уже наступила весна! Воздух был напоен его ароматом. Лодка вошла в тростники, распугивая болотных птиц.

Хэрн рассмеялся:

– Вы только гляньте на эту малышню!

И он указал на цепочку утят, которые деловито плыли следом за матерью куда-то под ивы. Утенок тут же повернулся к Хэрну спиной и надулся. Должно быть, именно этого Хэрн и добивался. Нет, от моих братьев свихнуться можно.

Мы высадились на берег, развели костерок – он сильно дымил – и поели. Гулл есть не стал. Он просто сидел с куском хлеба в руках. Робин попыталась сунуть хлеб ему в рот, но Гулл так и не начал жевать.

– Гулл, я уже просто не знаю, что нам с тобой делать! – в отчаянии воскликнула Робин и вскоре после этого уснула, прислонившись спиной к стволу ивы и положив Младшего на колени.

А Гулл сидел рядом с ней и смотрел куда-то невидящим взглядом. Утенок продолжал дуться. Мы с Хэрном пошли побродить по островку, но не вместе, а по отдельности. Он пошел в одну строну, а я в другую, и в тот момент мне было совершенно наплевать, встретимся мы хоть когда-нибудь или нет. Я ненавидела этот островок. Ветви ив шелестели на ветру, как будто кто-то стучал зубами. Они были усыпаны ярко-желтыми почками, и на фоне серой воды этот цвет выглядел на редкость уныло. А эта самая серая вода все плескалась в тростниках и несла с собой их запах. Я смотрела под ноги, на здешнюю жирную грязь. Потом подняла голову и взглянула на фиолетовую полосу – виднеющийся вдали берег. И почувствовала себя очень несчастной. А потом мне послышался мамин голос.

– Танакви, малышка, ну возьми же себя в руки, ради всего святого! – взмолилась она. – Неужели ты настолько разозлилась, что у тебя отшибло всякое соображение?

Я, конечно же, мгновенно обернулась. Но позади была лишь ивовая роща, да маячащая среди деревьев спина Хэрна, и другой фиолетовый берег – этот был расположен поближе, но точно так же нагонял тоску.

А потом снова послышался из-за спины мамин голос – хотя на этот раз я понимала, что все это мне чудится. Ведь не могла же она стоять в воде, среди тростника?

– Танакви, ты не должна подпускать Гулла к морю, – велела мама. – Разве ты не видишь? Пообещай мне, что остановишь его.

Я снова обернулась, и, конечно же, позади опять ничего не было.

– С тем же успехом можно пытаться остановить Реку, – ответила я, просто на всякий случай. Вдруг она меня слышит. – Его же несет!

А потом вдруг поняла, какая я дура. И чуть не заплакала, но все-таки удержалась. Вместо этого вернулась к костру.

Гулла там не оказалось. На мгновение я перепугалась до дрожи. Потом заметила, что он забрался обратно в лодку и лежит, глядя в серое небо.

– Вот здесь и побудь, ладно? – попросила я его.

А сама пошла взглянуть на Робин. Та по-прежнему спала. Если посмотреть на Робин со стороны, как будто ты с ней незнаком, она покажется очень хорошенькой. Лицо у нее вытянутое, но округлое, а брови темные. Она всегда говорит про свои волосы, что они желтые и вьющиеся, но мне кажется, что именно такие волосы люди называют золотыми кудрями. Глаза у Робин большие и голубые. Даже сейчас, с закрытыми глазами и с розовато-лиловыми тенями под глазами, сестра была милашкой.

Она почувствовала мой взгляд и проснулась.

– Что ты смотришь? Что-то случилось?

– Гулл вернулся обратно в лодку.

– Что – сам? – удивилась Робин. – О боги! Танакви, да что же с ним такое?

– Ему сильно досталось на войне.

Тут откуда-то пришлепал Утенок. Он нес с собой Леди – как обычно, за голову.

– Дело вовсе не в этом, – возразил он. – Дядя Кестрел же вам говорил. Варвары заколдовали Гулла, и теперь они хотят, чтобы он шел к морю.

– Утенок, золотце, я в это не верю, – ответила Робин, но вид у нее был обеспокоенный. – Танакви, мне приснился сон…

Но в тот раз я так и не узнала, что же такое приснилось Робин, потому что именно в этот момент вернулся Хэрн и забубнил насчет того, что хорошо бы к вечеру добраться до конца озера. И Робин, должно быть, забыла про свой сон. Но что бы это ни был за сон, он пошел ей на пользу. После этого озеро уже не внушало ей такого страха.

А оно было и вправду огромное. Мы плыли по нему целый день и еще полдня. За островом озеро расширилось и стало таким большим, что противоположный берег был еле виден. Теперь его усеивали островки, но мы быстро усвоили, что к ним нельзя подплывать близко – наш киль так и норовил зацепиться за какое-нибудь затопленное дерево или куст, которые когда-то, до половодья, росли у берегов. Один раз нам чудом удалось увернуться от куста, и еще раз – от большого расщепленного сука, который несло течением. Из-за паруса я не разглядела его вовремя.

До прихода варваров на берегах этого озера жило много народу. Нам попадались плавающие доски, и нарубленные на зиму поленья, и клетки для куриц, и бочки, и стулья. Утенок видел двух утонувших кошек, а я – собаку.

И все мы, кроме Гулла, видели труп человека. Это было ужасно. Мы подплыли поближе, потому что Робин почудилось, будто несчастный еще жив. Но потом, когда мы подобрались к нему вплотную, оказалось, что его колышут волны. То есть ее. Нам показалось, что это все-таки девочка. Но она была такая маленькая, а одежда у нее – такая странная, что точно сказать было нельзя. Может, все-таки мальчик. Длинные волосы утопленницы потемнели от воды, но мы все-таки разглядели, что они были светлые и вьющиеся.

– Это кто-то из варваров. – Утенок взял шест и перевернул девочку.

У нее оказалось перерезано горло. Утенок быстренько отпихнул труп подальше, а потом его стошнило. Нам всем сделалось плохо. Никто ничего не сказал, но мы все поняли, что теперь не сможем даже приблизиться к собственным соотечественникам. Мертвая девочка выглядела в точности так же, как и мы.

Мы проплыли через все озеро и не заметили ни единой живой души. Пару раз вроде бы видели еще трупы, но не стали к ним подплывать. Ни одной лодки, кроме нашей, на озере не было.

Ближе к вечеру пошел дождь. Над нами повисла большая фиолетовая туча – очень низкая, куда ниже всех прочих. И хлынул ливень. Позади озеро серебрилось под солнцем, а впереди встала огромная радуга. Она перекинулась через мыс, заросший темно-зелеными соснами, а концы ее уходили в озеро. Деревья просвечивали через радугу и тоже казались разноцветными.

– Ну что ты скажешь! Опять нам не везет! – уныло протянул Утенок.

До соснового мыса было далеко. К тому времени, как доплыли до него, уже настал вечер, и мы решили заночевать там. Гулл принялся возражать, но к этому все уже привыкли.

– Гулл, мне очень жаль, но нам нужно отдохнуть. – Для Робин это была просто-таки небывало суровая отповедь.

Брат не стал выходить из лодки. Мы попытались его вытащить, но он сидел как приклеенный. В конце концов нам пришлось подогнать лодку к такому месту, где она оказалась укрыта от ветра, и там вытащить ее из воды вместе с сидящим в ней Гуллом. Все боялись, как бы он не уплыл один, пока мы будем ужинать. Место это было низиной, и здесь тек ручеек меж болотистых берегов. Озеру пришлось изрядно подняться, чтобы добраться сюда, но, вообще-то, местность и без того была влажная. В изобилии рос тростник; а еще из воды поднимались ирисы и уже вовсю зеленели. В воздухе стоял аромат танакви и запах дыма. Робин никак не удавалось разжечь костер.

– Ой, гляньте! – воскликнул Утенок, указывая куда-то в тростники. Там стояла цапля и, склонив голову набок, высматривала рыбу. – Гляньте! Ноги – как ходули, в точности как у Хэрна.

Это Утенок решил припомнить Хэрну ту его дразнилку с утиным выводком.

Хэрн взревел и кинулся на Утенка.

Утенок нырнул в тростники, прихватив Леди с собой.

– И еще длинный нос! – крикнул он через плечо.

Хэрн с воплями понесся за ним.

– Танакви, останови их! – воскликнула Робин.

Она склонилась над костром и все пыталась его раздуть.

Я с ворчанием двинулась следом за братьями. До сих пор думаю, что это было свинство с их стороны. За Хэрном оставалась полоса примятого тростника и глубокие отпечатки ног, которые заполнялись маслянистой водой. Я была совершенно уверена, что Утенок нырнул куда-нибудь в сторонку и залег. Когда я дошла до озера, то увидела Хэрна – разъяренный черный силуэт на светлом фоне воды. Он стоял, чуть склонив голову, и обшаривал взглядом мокрый склон. За ручьем и озером виднелся мыс, поросший соснами.

Хэрн был так похож на цаплю, что я, еле сдерживая смех, сказала:

– Утенок здесь не проходил.

Хэрн обернулся, заметил, что я смеюсь, и замахнулся на меня. Я бросилась наутек.

То есть собралась броситься. Но мы не успели сделать ни единого шага, потому что в этот момент раздался мамин голос:

– Хэрн! Танакви!

Мы оба дружно развернулись и уставились на залив, уже окутанный сумерками. Никаких сомнений: Хэрн слышал то же самое, что и я.

И что бы он там ни твердил – уверена, что видела в тумане над водой какой-то силуэт. Темная фигура и пятно посветлее – лицо и волосы. Мамин голос произнес:

– Прекратите ссориться и присмотрите за Гуллом. Делайте что хотите, но не допустите, чтобы он дошел до моря. Заберите его к месту встречи вод.

– Куда-куда? – переспросила я. – Мама, что творится с Гуллом?

Тут Хэрн громко рассмеялся.

– И чего ты нашел смешного? – рассердилась я.

– Ты стоишь и болтаешь с деревьями, и камнями, и с половиной лодки, – сказал Хэрн. – Да ты присмотрись!

Я присмотрелась и увидела, что он говорит правду. Корма лодки выглядывала из тростников – и она-то и образовала нижнюю часть той темной фигуры. Верхней частью был ствол сосны, росшей почти в точности над лодкой. А за сосной на возвышении вокруг какого-то светлого камня торчал куст – это и было лицо и волосы.

– Но был же еще голос! – воскликнула я. – Ты тоже его слышал!

– Какой голос – цапли? – поинтересовался Хэрн.

И вправду откуда-то донесся крик цапли.

Я прислушалась. Крик сделался тише, а потом раздалось хлопанье крыльев.

– Мы все устали, – признался Хэрн. – Вот я и разозлился. Надеюсь, что Гулл хоть сегодня даст нам поспать спокойно, а то скоро мы станем не лучше его.

– Непохоже, чтобы это было от усталости. – Я чувствовала себя страшно глупо.

– Ну, как бы там ни было, это говорила не мама, – уперся Хэрн. – Она умерла. Да, правда, мне тоже на секунду почудился ее голос. Но давай мы лучше не будем рассказывать про это Робин, ладно? Она только разволнуется.

Я согласилась. Робин нетрудно взволновать. Мы вернулись обратно и помогли сестре приготовить ужин. Утенок появился только тогда, когда еда была уже готова. Хэрн мрачно посмотрел на него, но промолчал. Утенок уселся, прижимая к себе Леди, и тоже не стал ничего говорить.

Гулл есть отказался. Он лежал в лодке, становился все холоднее и только повторял: «Почему мы не плывем дальше?»

Робин закутала его во все одеяла, сколько их у нас было, но тот не согревался. Утром он тоже не поел. Но по крайней мере, этой ночью вел себя тихо: Утенок, не дожидаясь просьб, отдал Гуллу Леди, и мы наконец смогли выспаться.

На следующий день мы поплыли дальше по озеру. К полудню увидели, как впереди встает высокий фиолетовый берег, и подумали, что озеро заканчивается. Но мы никак не могли найти, где же Река вытекает из него. Хэрн сказал, что она обязательно должна отсюда вытекать, поскольку течение в середине озера оставалось все таким же сильным. Решили пообедать где-нибудь на холмистом фиолетовом берегу, а потом поискать, куда же задевалась Река. Поэтому, когда берег приблизился, Хэрн спустил парус – он хотел подойти к прибрежным скалам на веслах. Вообще-то, мы хорошо знали Реку, но тут попали впросак. Озеро казалось тихим и спокойным, а маячащие впереди скалы были настолько большими, что мы поняли, насколько быстро движемся, лишь после того, как спустили парус. Да и то только потому, что увидели: лодка не собирается останавливаться. Бочки, всяческие ящики и стволы деревьев продолжали плыть рядом с нами, с прежней скоростью, а горы неслись нам навстречу.

– Ой, как хорошо! – воскликнул Гулл со дна лодки. – Наконец-то мы поплыли побыстрее!

– Я сейчас ему врежу! – оскалившись, заорал Хэрн. – Вот ей-же-ей врежу!

Он втянул весла обратно в лодку, потому что проку от них не было никакого – только лодка из-за них начала вертеться, – и попытался снова поднять парус.

– Не надо! – завизжали мы с Робин.

Ветер улегся, потому что мы очутились прямо под горным склоном, и лодка опасно накренилась. Хэрн, похоже, настроен был поспорить, но, когда нас понесло прямиком на огромный утес, он позабыл про спор и схватился за голову.

Казалось, что мы вот-вот врежемся в этот утес. Просто поразительно, сколько всего успевает пронестись в голове, когда смотришь в лицо смерти. Вот я, например, подумала: «Этот путь, на который тянет Гулла, плохой, плохой, плохой!» Одновременно с этим удивилась: почему мы не видим волн, разбивающихся о скалу? Вода была совершенно спокойной – хотя текла очень быстро, – и лишь изредка на ее поверхности виднелись желтые пузырьки.

А потом нас тряхнуло. Показалось, что у меня голова оторвется и слетит с плеч. Лодка резко развернулась вместе с течением, и нас понесло потоком воды мимо утеса в узкую щель.

Грохот здесь стоял, как в первую ночь половодья; только тут еще и эхо отражалось от стен. Скалы слева и справа были настолько высокими, что внутрь расщелины почти не проникал свет, а небо превратилось в узкую полоску где-то высоко над головой. Я успела заметить деревья, растущие по краям расщелины, – снизу они казались не больше кустика. Но вообще-то, я не могла оторвать взгляд от Реки. А вот Хэрн смог и убрал киль. Я же вцепилась в борта лодки и пялилась на пенящуюся воду. Она билась о камни, рвалась в клочья, распадалась на отдельные струи и превращалась в водовороты.

А нашу лодку несло и швыряло вместе с ней. Вот только что мы находились посередине расщелины, в узкой полосе света, – а в следующий миг уже оказывались на черной воде у самого края теснины. Далеко внизу, под водой, мелькали папоротники и трава, росшие некогда на склонах ущелья. Я хотела закрыть глаза, чтоб только не видеть всего этого – уж больно здесь было глубоко, – но все равно продолжала наблюдать.

Казалось, будто откуда-то доносятся крики. Я не обращала на них внимания, пока что-то не врезалось в воду перед самым носом нашего судна. Лодку опять развернуло. Я увидела всплеск и посмотрела наверх. На вершине скалы виднелись крохотные человеческие фигурки – на фоне неба они выглядели черными силуэтами – и тоненький мостик, переброшенный через ущелье. Мостик был сломан. Две половины торчали с двух сторон, а середина была кое-как заделана досками. И я видела просвет между этими досками. Вдоль всего моста из-за перил торчали головы людей, и все эти люди держали в руках камни, явно собираясь кидать их в нас.

– Они приняли нас за варваров! – крикнула Робин.

И она накрыла себя и Утенка – и отчасти Гулла – одеялом. Мы с Хэрном остались снаружи. Мы ничего не могли поделать. Лодку несло к мосту.

Камни сорвались и принялись увеличиваться в размерах, а мы переводили взгляды с них на взбешенную Реку и обратно, не зная, на что же нам смотреть. Потом вокруг лодки начали вздыматься фонтаны воды. Нас швыряло из стороны в сторону. Думаю, это нас и спасло. Река повсюду взрывалась столбами, но ни один камень так и не попал в лодку. А потом, прежде чем мы успели обрадоваться, посветлело, и Хэрн завопил, что впереди пороги.

И в тот же миг лодка накренилась и ринулась вниз; нас с Хэрном обдало волной. А потом волна схлынула, и мы заскользили по кипящему стремительному потоку. И он пронес нас по другому озеру, поменьше. Наверное, по высокой воде пороги оказались проходимыми. Но мне, честно говоря, не хватило духу обернуться и посмотреть. Иногда я просыпаюсь по ночам, потому что мне снится плеск камней, падающих в Реку, и всякий раз при этом воспоминании меня бросает в дрожь.

5

Пожалуй, это получится очень большая накидка. Мы уже долго сидим на старой мельнице, и хотя я тку очень плотно и красиво, до конца истории еще далеко. И все равно я наверняка закончу ее задолго до того, как Робин поправится. Она с каждым днем становится все раздражительнее, а лицо у нее совершенно восковое. Мне очень трудно сохранять терпение, когда я общаюсь с сестрой. Потому и занимаюсь ткачеством. Сперва, когда дядя Кестрел привез мне мой ткацкий станок, прялку и шерсть, я чуть не прыгала от нетерпения, и мне казалось, будто дело движется чересчур медленно. Надо было сперва спрясть шерсть и натянуть на станок нити основы. И даже когда я наконец-то принялась ткать, первое предложение заняло у меня чуть ли не половину утра. Но потом мне пришла мысль, как ускорить дело. Я размещаю первую часть узора по местам, потом распределяю нитки, закрепляю их – а сама размышляю над следующей строчкой. К тому времени, как справляюсь с одной полосой, зачастую у меня в уме складываются следующие две-три. И так продвигаюсь вперед все быстрее и быстрее, сменяю нити да стучу челноком. А на станке вырастает наша история.

Мы проплыли через второе озеро и вновь оказались на широкой мутной Реке. Тут я обнаружила, что обеими руками вцепилась в Единого. Даже не помню, когда это я успела его схватить, но держала так крепко, что руки замерзли и онемели. Робин, белая как мел, лежала на Младшем. А Утенок, конечно же, сжимал в руках Леди.

– Почему ты не дал ее Гуллу? – крикнула я на Утенка.

– Она ему не нужна! – угрюмо отозвался он.

Гулл выглядел совершенно умиротворенно. Он спокойно лежал, закрыв глаза, как будто ничего не произошло. А вот Утенок не желал униматься.

– А мне нужна! Она теплая, и я знаю, что с ней нам ничего не грозит.

– Конечно, она будет теплая, раз ты все время прижимаешь ее к себе! – рявкнула я. – Смотри не изотри ее в гладкую чурку!

– Танакви, прекрати – устало оборвала Робин. – Лучше посмотри, что у нас осталось из еды.

Мы так и не нашли подходящего места, чтобы причалить. Река раскинулась между холмами примерно на милю. С обеих сторон из воды торчали крыши домов и амбаров. Мы было подумали, не пристать ли к первой попавшейся крыше, – но когда мы к ней подплыли, из-за трубы вылезли два старика и принялись осыпать нас оскорблениями. Они приняли нас за варваров. Мы подняли парус и поплыли дальше. Перекусывать пришлось на ходу. И вообще было очень обидно. Гулл опять не стал есть. Он лишь повторял: «Хорошо, что мы плывем дальше!»

Но плыли мы не слишком-то хорошо. Река повернула, и ветер подул с севера, нам навстречу. Приходилось постоянно лавировать. Частенько мы обнаруживали, что плывем прямиком на крышу затопленного дома, – и все эти дома были либо сожжены, либо разрушены. Всю дорогу нас преследовал запах гари. По берегам Реки на холмах виднелись обугленные развалины домов, сожженные стога сена и черные, уничтоженные огнем леса. Даже там, где деревья вроде бы выжили, почки на них не раскрывались. Мы как будто приплыли обратно в зиму. Правда, кое-где виднелись поля, вспаханные вопреки войне, но таких мест оказалось не много. А почва на них была странно красной, как будто самой земле нанесли рану.

– Здесь побывали варвары, – сказал Хэрн. – Все местные жители сбежали.

Никто ему не ответил. Думаю, нам всем становилось все тревожнее оттого, что Гулл так настойчиво требовал от нас плыть прямо в лапы к варварам. Мне так точно было не по себе. Казалось, что нас со всех сторон окружает опасность, и меня поражало, как бездумно мы движемся ей навстречу. Да, конечно, Звитт не оставил нам другого выхода. Но нам было бы вполне достаточно отплыть вниз по Реке на пару миль да там и остановиться. Я не могла понять, зачем плыть дальше. А еще очень не хватало папы: уж он-то придумал бы, что нам делать.

Ближе к вечеру Река вновь потекла среди красноватых холмов, покрытых голыми деревьями. Кто-то обстрелял нас из леса. Течение быстро пронесло лодку мимо этого места, и в нас не попали, но после этого мы постоянно прятались под одеялом, а тот, кто стоял у руля, обязательно накрывал голову накидкой. Мы решились пристать к берегу лишь после того, как Река вновь разлилась вширь и на ней появились острова, длинные, вытянутые, полузатопленные. Первые несколько островов были забиты людьми, – должно быть, они бежали от варваров. Все они были темноволосыми, в точности как жители Шеллинга. Едва лишь завидев лодку, они кинулись к воде и принялись вопить:

– Нечего здесь высаживаться! И без вас тесно!

Дружелюбия в них было примерно столько же, сколько в Звитте.

Лодкой в тот момент правил Утенок. Он встал, дурак такой, и показал им язык – и накидка соскользнула у него с головы. Все тут же закричали: «Варвар!» – и принялись кидать в нас палками и камнями. И потому мы держались подальше от островов, пока не стемнело.

А когда спустился вечер, увидели, что и берега, и острова усеяны огоньками костров. И лишь последний остров остался темным. Он был очень маленьким – небольшой клочок сухой земли среди деревьев. Робин потребовала, чтобы мы причалили к нему. Она устала. Мы боялись и потому подплыли туда, стараясь двигаться как можно тише, а когда вышли на берег, переговаривались только шепотом, хотя на острове и не было никого. Костер развели в ямке среди корней и молились нашим Бессмертным, чтобы нас никто не заметил.

Гулл опять не стал есть. Он молчал и по-прежнему оставался холодным. Но той ночью все замерзли. Мы улеглись в лодке и прижались друг к дружке; я несколько раз пробуждалась и всякий раз замечала, что остальные тоже дрожат. Просыпалась из-за сна. Насколько я могу вспомнить, мне снился мамин голос – она повторяла: «Встреча вод!» – и слабый аромат танакви. Но этот сон мешался у меня в голове с другим, который возвращался ко мне с тех самых пор, как я начала заниматься ткачеством.

В этом сне я видела маму, которая стояла у меня за спиной. Один лишь силуэт и светлые волосы, вьющиеся, как у Робин, но такие же буйные, как у меня. «Просыпайся, Танакви, – говорила мама. – Просыпайся и подумай!» И в этом сне тоже пахло танакви. И я думала, но ничего не могла придумать, только начала винить себя во всем.

Наутро оказалось, что все – лодка, наши одеяла, земля и голые деревья – покрыто инеем. Белый иней на кроваво-красной земле смотрелся очень странно. Да и сама Река из желтой сделалась розовой – видимо, из-за здешней почвы.

Гулл опять не стал есть. Я поймала себя на том, что начала заламывать руки, как Робин, – а все потому, что посмотрела на то, как Гулл лежит в покрытой инеем лодке. Ведь там же холодно! И что такое «встреча вод»? Должно быть, место, где одна река впадает в другую. Пусть себе Хэрн твердит что хочет, но если мы встретим еще одну реку, я упаду за борт, или притворюсь, будто умираю, или еще что-нибудь придумаю, но добьюсь, чтобы мы там остановились.

Потом оказалось, что Робин тоже приняла решение.

– Знаешь, – сказала она, – мне кажется, не надо нам плыть дальше. Мне кажется, лучше будет остановиться на этом островке и позаботиться о Гулле, чтобы он мог согреться. По-моему, более безопасного места нам не найти.

Как ни странно, Гулл на это ничего не сказал. Похоже, он слишком ослабел, чтобы говорить. Но зато подал голос Утенок:

– Робин, ты чего?! Мы же тут умрем с голоду!

– Лучше давайте найдем какой-нибудь заброшенный дом на берегу, – предложил Хэрн. – Робин, Гуллу нужна крыша над головой.

– Или надо найти каких-нибудь людей, которые поверят, что мы не варвары, и помогут нам позаботиться о Гулле, – предложила я. – Поплыли дальше! Ну пожалуйста!

– Мне кажется, вы не правы, – проговорила Робин. – Мне начинает мерещиться, что мы убиваем Гулла этим путешествием.

– Но он хочет двигаться вперед, – возразил Хэрн.

– Он сейчас не понимает, что для него хорошо, а что плохо, – заявила Робин. – Давайте останемся.

Мы решили не обращать на нее внимания. Хэрн с Утенком сели в лодку и подняли парус, а я залила кострище водой и забрала горшок с углями.

Робин вздохнула и покачала головой, и вид у нее сделался такой, будто ей лет восемьдесят.

– Ох, я уже просто не знаю, что же нам делать! – воскликнула она. – Пообещайте мне, что мы остановимся сразу же, как только увидим подходящее место.

Мы пообещали, охотно и легко, – и, конечно, соврали. Я не намеревалась останавливаться, пока мы не найдем еще одну реку. Уж не знаю, что там себе думали Хэрн и Утенок, но точно могу сказать, что они тоже врали.

Когда мы тронулись в путь, над холмами встало солнце; склоны справа сделались темно-синими – от инея, а слева – окрасились золотом. Мы плыли дальше, и склоны – один синий, второй золотой – становились все выше и круче. Наконец солнце растопило иней, и земля снова покраснела. Слева внезапно вынырнули невысокие красные утесы, напоминающие стену дома. А за ними Река разлилась вдвое шире, чем когда-либо до того. Вдоль берегов из воды торчали деревья, а за ними раскинулись плесы, поблескивающие на солнце. Наверное, эти деревья отмечали невысокие берега, в которых Река текла обычно.

Когда мы миновали последний красный утес, я повернулась. И увидела еще воду: она, извиваясь, уходила вдаль с другой стороны утесов.

– Встреча вод! – Я прыгнула на корму и вырвала руль из рук Хэрна.

Утенок последовал за мной.

– Вы что, сдурели?! – закричал Хэрн.

Мы боролись за руль, отталкивая друг друга, и лодка пошла описывать круги.

– Да что вы творите?! – закричала Робин.

– Правим к берегу! Нам надо здесь пристать! – завопил Утенок.

Мы трое орали и дрались из-за руля, а лодка петляла. Должно быть, мы представляли собой прекрасную мишень для любого лучника, хоть для варвара, хоть для кого еще. Но нам повезло. Хэрн в конце концов уступил, хотя и не умолк. Мы свернули в тростниковые заросли за первым красным утесом. Я сроду не видала такого высокого тростника. Он наверняка уходил глубоко под воду – и при этом все равно был изрядно выше нас. Он расступался перед носом лодки и мгновенно смыкался у нас за спиной. И мы, все еще продолжая спорить, плыли через эту своеобразную рощу и в конце концов уткнулись в берег, усыпанный галькой. Тростник скрыл нас от обеих рек.

– Ну, кажется, здесь достаточно безопасно, – сказала Робин.

И в этот самый миг на красной тропинке появился какой-то варвар.

Заметив нас, остановился среди тростника.

– Кто кричал?

Он… Как бы это сказать? Казалось, будто он взмок, то ли от спешки, то ли от сырости. Кожа у него была красноватого оттенка. А во всем остальном он выглядел точно так же, как и мы. Ну, не считая того, что был взрослым, а четверо из нас – нет. Волосы у него были длинные и золотистые и вились даже сильнее, чем у Робин или Утенка. И мне, честно говоря, понравилось его лицо. Взгляд у незнакомца был мягкий, а в глазах плясали смешинки. А нос оказался немного свернут набок. Его красная накидка была старой и выцветшей – похожей на ту, в которой папа ушел на войну, – очень простой и мокрой от росы. Ноги были забрызганы красной грязью, а башмаки тоже походили на наши и тоже промокли. К нашему облегчению, оружия при нем мы не заметили.

Я подумала: «Ну, если это и есть варвар, то они не могут быть такими уж плохими».

– Э-э… На самом деле никто не кричал, – осторожно отозвался Хэрн. – Мы просто спорили, причаливать здесь или нет.

– Очень хорошо, что вы завернули, – сказал незнакомец. – По Красной реке плывет большой отряд варваров.

Поскольку те, кто плыл, были для него варварами, мы поняли, что он имеет в виду наших соплеменников. Правда, это ничего особо не меняло – опасность все равно сохранялась.

Мы переглянулись.

– Тогда мы лучше подождем, пока они проплывут, – неуверенно произнесла Робин.

– Если хотите, можете отдохнуть у меня в укрытии, – вежливо предложил незнакомец.

Нам эта идея не очень понравилась, но не хотелось, чтобы он понял, что мы его враги. Мы с Робин и Хэрном снова переглянулись. Утенок же посмотрел на варвара и улыбнулся.

– Спасибо большое, – решился он.

Я пнула его в лодыжку, но он просто убрал ногу. И секунду спустя уже поднимался по тропинке. Робин тихонько запричитала, как истинная дама, и тоже выбралась из лодки.

Мы с Хэрном не знали, что же делать. Нам казалось, что лучше держаться вместе, – но тогда пришлось бы оставить Гулла. Мы попытались его поднять.

– Гулл, пойдем, – попросила я. – Мы идем в гости.

Хэрн тоже принялся подбадривать его, но Гулл не шевелился, а тащить его мы не могли.

Тут моего лица коснулись чьи-то влажные волосы, и от неожиданности я подскочила. Варвар опустился на колени рядом с лодкой, просунулся между нами и посмотрел на Гулла.

– Давно это с ним? – спросил он.

Хэрн посмотрел на меня:

– Пожалуй, с месяц.

Тут над нами нависла Робин.

– А вы знаете, что это с ним? – нетерпеливо спросила она. – Неужели вы можете нам помочь?

– Ну, кое-чем могу, – отозвался незнакомец. – Хотя, конечно, было бы лучше, если бы вы привезли его сюда пораньше.

Он встал, и лицо у него сделалось очень серьезное.

– Нам придется подождать, пока варвары не проплывут мимо, – сказал он.

Со склона ссыпался Утенок:

– Я видел вар…

– Тихо! – шикнул на него мужчина.

И мы услышали голоса и плеск множества весел. Они гомонили все разом. Но я все-таки расслышала, как один из них произнес:

– Впереди все чисто. Этих дьяволов нету.

Судя по звукам, лодка была большая и тяжелая и двигалась быстро благодаря течению и усилиям гребцов. Я подумала, что они, наверное, патрулируют – проверяют, не покажутся ли где варвары. Шум удалился в сторону того места, где реки сливались, и стих вдали.

Когда они уплыли, мужчина назвал себя:

– Меня зовут Танамил. Это означает «младший брат».

Я не была уверена, что нам стоит говорить ему свои имена, – он ведь мог по ним догадаться, что мы не из его племени. Но Робин, как истинная леди, вежливо представила нас всех.

– Это Хэрн, – сказала она, – и Танакви. Моего брата, который лежит в лодке, зовут Гулл. А это Утенок…

Танамил посмотрел на Утенка – тот так и стоял на тропе.

– Утенок? – переспросил он. – Не Маллард?

Физиономия у Утенка сделалась почти того же оттенка, что и здешняя земля.

– Маллард, – буркнул он. – Утенок – это домашнее прозвище.

Танамил кивнул и перевел взгляд на Робин:

– Я могу угадать ваше имя. Вы – тоже птица. Яркая птица, птица знамения. Робин?

Сестра тоже покраснела и кивнула. Она чрезвычайно смутилась и совсем забыла, что ей полагается вести себя как настоящей леди.

– А откуда вы знаете?

Танамил рассмеялся. Смех у него был очень приятный – не могу не признать, – радостный и заразительный. Нам тоже захотелось смеяться.

– Я странствую в поисках знаний, – объяснил он. Потом он взглянул на лежащего Гулла и посерьезнел. – И хорошо, что мы встретились. Он ушел очень далеко.

Мы тоже посмотрели на брата. И сперва подумали, что Танамил преувеличивает. А потом вдруг заметили, как сильно изменился Гулл за это недолгое время. Он еще более исхудал и побледнел. И лежал с закрытыми глазами, а дыхание его сделалось таким слабым, что его было почти не заметно. Скулы выпирали из-под кожи. И вообще, кожа так натянулась, что голова походила на череп.

Робин схватилась за руку Танамила. В обычных обстоятельствах она ни за что этого не сделала бы.

– Что с ним? Вы знаете?

Танамил по-прежнему смотрел на Гулла:

– Да. Они пытаются забрать его душу. Ваш брат долго и упорно сопротивлялся, но они побеждают.

Хэрна передернуло. Он разозлился. Хэрн всегда злится, если слышит что-нибудь в этом роде, но таким я его еще никогда не видела.

– Да неужто? И кто же эти «они»? И где, по-вашему, они находятся? – От ярости ему трудно было говорить.

Танамил не обиделся. Кажется, он понимал Хэрна.

– Тот, кто тянет вашего брата к себе, – могущественный человек, и я почти ничего о нем не знаю, – объяснил он. – Думаю, сейчас он находится у моря.

Тут Хэрн уже не нашелся что сказать. И как-то резко перестал злиться.

– Гулл постоянно твердит, что ему нужно к морю, – пробормотала я.

– Значит, тот, кто хочет его заполучить, действительно там. А теперь мне пора приниматься за работу. Мы обязаны спасти вашего брата, но так, чтобы этот могущественный человек ничего не заподозрил. Понимаете? – Он обвел нас взглядом, серьезным и сосредоточенным. – Если что-нибудь в моих действиях покажется вам странным, верьте: я стараюсь сделать как лучше. Вы не забудете об этом?

– Нет, – дружно отозвались мы – даже Хэрн, а я была совершенно уверена, что уж он-то станет возражать.

Хотя Танамил был чужаком, мы почему-то доверяли ему. Он так много знал!

Мы охотно подчинились, когда тот велел нам вылезти из лодки и постоять пока в тростниках. Гулл остался лежать на дне. Танамил присел на корточки у самого края воды и принялся копаться в прибрежной грязи голыми руками, потом зачерпнул полные пригоршни влажной красной земли. Мы озадаченно смотрели, как он сгрузил эту землю на тропу – повыше, там, где уже было сухо, – и начал месить, вытягивать и приглаживать. Время от времени он бросал взгляд на Гулла, а потом снова принимался лепить. Хэрн посматривал на него с явной насмешкой.

А комок земли приобрел вид фигурки молодого человека – причем очень знакомого.

– Это же Гулл! – прошептал Утенок. – Вы только гляньте, до чего похоже!

Фигурка и вправду оказалась вылитый Гулл. И сейчас, когда я тку эту историю, она стоит у меня перед глазами. Это был наш брат, как живой, – только не такой худой, как тот, который лежал сейчас в лодке. Просто поразительно, как Танамил сумел так точно изобразить того Гулла, которого он никогда не знал. Гулла, который когда-то смеялся и хвастался тем, что он идет на войну, а еще плавал по Реке и радостно насвистывал, потому что считал, что жизнь хороша.

Я еще помнила этого Гулла – хотя мне приходилось здорово напрягаться, чтобы воскресить его в памяти, – но откуда его знал Танамил?

Когда фигурка была закончена, Танамил поудобнее устроился среди тростника и сказал:

– Можете присесть, если хотите.

Его послушался один лишь Хэрн. Остальные так и стояли, с беспокойством глядя на происходящее. Танамил достал из-под накидки изящную красноватую свирель, сделанную из нескольких связанных вместе тростинок, и заиграл. После первых же нот Хэрн, который до этого с презрительным видом плел косички из побегов тростника, зачарованно поднял голову. Это была печальная, плачущая мелодия, в которую каким-то образом вплетался отголосок смеха. Ноты скользили одна за другой, свивались и плыли дальше. Утенок опустился на корточки и разинул рот. Робин словно впала в транс. Голос свирели звенел колокольчиком и струился водой. Мне чудилось, будто вдоль всей Реки просыпается весна и деревья покрываются листвой. И в то же время это было предчувствие весны, которой еще только предстояло одолеть печальную зиму. Хотелось, чтобы музыка никогда не заканчивалась – струилась вечно, как сама Река.

Я посмотрела на красную фигурку Гулла на тропе. Она посветлела, слегка съежилась, немного зашелушилась – и с каждым мгновением становилась все тверже. Я готова была поклясться, что песня свирели выжимает воду из фигурки и она словно высыхает и затвердевает с каждой нотой. Она становилась все розовее, меньше и тверже, и так продолжалось до тех пор, пока в ней, по всей видимости, не осталось ни капли влаги. Танамил все играл, глядя на фигурку, и играл до тех пор, пока та не начала белеть. Тогда только и завершил мелодию, да так плавно, что я сперва даже не поняла, что он уже умолк. Когда же трели стихли, вокруг не воцарилась тишина. Плескались воды двух рек, и ветер шуршал в тростниках, и пели птицы на скалах. И все эти звуки словно впитали в себя музыку Танамила и сохранили ее.

А потом Робин громко охнула и вскрикнула:

– Гулл!..

Я взглянула в сторону лодки и увидела, что брат сделался прозрачным. Через него можно было разглядеть борт лодки и край одеяла, на котором он лежал. Я видела волосы у него на затылке, примявшиеся под тяжестью головы. Гулл таял прямо на глазах. Казалось, будто он – отражение в лужице, а лужица высыхает. Она уменьшалась, и Гулл уменьшался вместе с ней, пока не осталось лишь чуть-чуть рядом с рулем.

Хэрн вскочил и занес ногу, чтобы пнуть земляную фигурку.

– Не прикасайся к ней! – гаркнул Танамил.

Брат поставил ногу обратно. И в этот самый миг Гулл-лужица окончательно высох. Лодка опустела.

Мы замерли, бледные от ужаса, глядя на нее. Потрясение оказалось слишком велико, все будто онемели. Танамил отложил свирель, встал и осторожно поднял фигурку Гулла.

– Вот, – сказал он, держа Гулла в руках. – Теперь он в безопасности.

– Каким образом? – уточнила Робин.

– Где он? – недоумевал Утенок.

– Что вы сделали? – спросила я.

И только Хэрн промолчал.

Танамил передал высохшего розового Гулла Робин, и она взяла фигурку. Видно было, что она совершенно сбита с толку.

– А что… что мне с этим делать?

– Хранить до тех пор, пока вы не доберетесь до вашего дедушки.

– Но у нас нет дедушки! – возмутился Утенок.

Танамил уставился на нас с ошарашенным видом.

– Кто бы мог подумать, до чего же мало вы понимаете! – Он замолчал на мгновение, потом добавил: – У Гулла необычная душа. Если какой-нибудь враг сумеет заполучить ее, то сможет использовать в качестве орудия, чтобы дотянуться до других душ, в том числе – до душ его предков. Не знаю, известно ли это тому, кто пытался завладеть душой Гулла, но уверен: ни в коем случае нельзя позволить этому человеку осуществить задуманное. То, что я сделал, защитит душу Гулла. Если я поклянусь Бессмертными, что теперь вашему брату ничего не угрожает, вы мне поверите?

– Такое впечатление, что теперь ему и с нашей стороны ничего не угрожает, – промолвила Робин, и Танамил рассмеялся.

– Пойдемте ко мне в убежище и погреемся, – предложил он, – прежде чем вы отплывете.

Уж не знаю, как мы только согласились. Ведь Танамил был варваром. Он только что забрал от нас Гулла, а способ, которым он это проделал, свидетельствовал, что Танамил – могущественный волшебник. И все же мы согласились. Просто пошли следом за Танамилом по тропинке, вьющейся среди камышей. Робин несла Гулла.

Дорожка выбралась на травянистый склон за красным утесом. Отсюда видны были обе реки. Наша – мощная, быстрая, извилистая, желтая – уходила в высокую теснину. Вторая река, красная, уступала нашей в размерах, но не в быстроте. И в ней играло какое-то веселье, которого я никогда не чувствовала в нашей Реке. Она текла меж красных скал и пела. Даже деревья, папоротники и тростники на ее берегах и те казались зеленее. И все то время, что мы сидели у Танамила, вокруг щебетали птицы.

Всякий раз, вспоминая укрытие варвара-волшебника, я прихожу в замешательство. Я думала, что оно построено где-нибудь у подножия красного утеса, из красной земли и бревен, принесенных Рекой, и что нам придется пробираться через камыши, чтобы попасть к нему. Но готова поклясться: мы вошли в скалу. Нет, правда, мы должны были находиться где-то внутри утеса, потому что я помню другой выход, ведущий к самому берегу второй реки; красная вода плескалась среди бахромчатых верхушек танакви. На потолке трепетало солнечное кружево – это лучи проникали сквозь траву.

Внутри обнаружилась довольно удобная комната, со столом, стульями и грудой покрывал, меховых и тканых. А в очаге горел огонь. Ни одного Бессмертного у очага не стояло. Танамил и вправду был варваром. Робин осторожно поставила к огню маленькую фигурку Гулла. Когда я увидела это, с меня словно спало заклятие – до сих пор уверена, что это и вправду было какое-то колдовство. Я подскочила, воскликнув:

– Ох! Мы оставили наших Бессмертных в лодке!

Танамил улыбнулся мне своей располагающей улыбкой:

– Не волнуйся. Они берегут лодку для вас.

Я уселась обратно и надолго забыла и про наше путешествие, и про подстерегающие опасности, и даже про Гулла. Вместо этого просто жила. И все остальные тоже. Хотя Робин под конец это, кажется, не слишком нравилось. Но я плохо помню, что там, собственно, происходило. Очень уж все смешалось у меня в голове. Но я долго думала, и обсуждала это с Утенком, и понемногу смогла кое-что вспомнить – хотя я не уверена, что мы правильно восстановили последовательность событий.

– Что-то с тобой неладно, – сказал мне Утенок. – Ты же всегда все раскладываешь по полочкам, по порядку. Ты еще хуже Хэрна.

Я решила, что Утенок прав, хотя раньше этого не понимала. Если у меня что-то не укладывается в голове на нужное место, меня это раздражает. В точности как и какая-нибудь неудачно сотканная вещь, вроде той кошмарной синей юбки Робин.

Потому-то мы с Хэрном, пока сидели у Танамила, боялись куда больше, чем Утенок.

6

Помню, что мы ели, сидя у очага, и еда казалась замечательной. О такой я прежде только слыхала. Тут были лобстеры, и чудесные белые лепешки, и оленина, и еще сушеный виноград. Дядя Кестрел говорил нам про виноград. Он растет в Черных горах, на вьющихся лозах, которые свисают с деревьев. Папа, когда рассказывал мне впервые о короле, сказал, что тот каждый день ест лобстеров и оленину.

Я и не думала, что когда-нибудь попробую их сама. И еще мы пили вино, тоже в точности как король. Вино – это такая красивая розовая жидкость, а в ней пляшут искорки. По словам Танамила, это вино с Черных гор. Робин плеснула немного вина из своей чашки к ногам фигурки Гулла. Танамил засмеялся, а сестра покраснела. Но Утенок сообщил потом, что за ужином она сделала то же самое.

Странно – в памяти осталась только одна трапеза. Но мы должны были поесть и во второй раз, потому что там и заночевали. И на самом деле, я помню, как сидела у подножия утеса, грелась на солнышке, глядела на две реки и ела – и все это происходило несколько раз, а не один. Однако же, как ни стараюсь, вспомнить другие перекусы не могу.

Хэрн с Утенком веселились вовсю. Они кувыркались, возились и боролись на груде покрывал. Наверное, я тоже возилась вместе с ними, но не все время. Я смотрела, как Робин танцует. В Шеллинге сестра часто танцевала, если у нее выдавалась свободная минутка, но она никогда не танцевала так, как в тот раз, когда Танамил играл для нее на свирели. Вспоминаю, как она танцевала в комнате, а по потолку над ней скользили солнечные пятна, и как она плясала на траве. Кажется, я даже помню ее на утесе на другой стороне реки, но это уже наверняка полная чушь. Но она точно несколько раз брала Танамила за руку и требовала, чтобы тот играл еще. Это было совершенно непохоже на сестру. Она страшно робкая и держится всегда очень чопорно. А Танамил улыбался и играл, и музыка была чистая и прекрасная – сон о музыке. А Робин все танцевала и танцевала.

Утенок тоже захотел научиться играть на свирели. Мы с Хэрном взвыли. Если бы вы слышали, как Утенок поет, вы бы нас поняли! Но Танамил послушно пошел и нарезал для Утенка тростника. Его пальцы словно летали, когда он прорезал дырочки в стеблях и связывал тростинки вместе. Он сделал мундштуки из тех кусочков стебля, где соединяются коленца, – там сердцевина твердая. Потом поставил пальцы Утенка на дырочки и велел тому дуть. Утенок подул. Ничего не произошло.

– Тишина! Слава богам! – воскликнул Хэрн.

– Попробуй сказать в свирель вот так вот: птехвх, – предложил Танамил.

– Птехвх! – выговорил Утенок.

Физиономия у него сделалась вся красная. А свирель издала всеми дудками одновременно помесь визга с лаем, как будто стадо свиней столкнулось со стаей собак. Мы просто попадали от смеха. Утенок сердито сверкнул на нас глазами и вышел через вторую дверь, ту, которая вела к Красной реке. И вскоре мы услышали доносящиеся из тростников коротенькие неуверенные мелодии.

Хэрн приподнял бровь и взглянул на меня:

– Вот это да! Я и не думал, что он знает хоть один мотив.

Танамил и Хэрна чему-то учил. Я помню, как они сидели на корточках и варвар что-то рисовал палочкой в пыли, а Хэрн кивал. А то еще прыгали друг на друга и принимались бороться. Мне нравилось на это смотреть. Я дернула Танамила за руку, прямо как Робин, и сказала:

– Покажи и мне!

И он показал. Кое-что я просто не могла сделать, потому что не такая сильная, как Хэрн, но зато Танамил поведал, как использовать силу другого человека против него же. Наверное, если бы в тот момент туда вошел какой-нибудь взрослый враг – например, Звитт, – я могла бы швырнуть его на землю, а может, даже и убить. Но я не уверена, что мне следует пользоваться этими знаниями.

Зато Танамил научил меня двум вещам, которыми я пользуюсь. Не помню, с чего вдруг речь зашла об этом, но я ему пожаловалась, что про многие слова не знаю, как их ткать.

А Танамил сказал, что нет ничего дурного в том, чтобы составлять собственные узоры – только тогда обязательно надо объяснить другим, что они значат. Но еще он посоветовал:

– Ты всегда должна использовать правильный узор для обозначения Реки. Это важно.

И он показал мне этот узор, переплетя стебли тростника. Еще он открыл мне более быстрый способ сучить нити. Он заставлял меня упражняться на тростинках, пока не получилось как надо.

– Такую пряжу используй для самых важных мест твоей истории. И тогда эти фразы станут более выпуклыми и будут выделяться на ткани.

Я так и сделала в нескольких местах этой накидки. И меня вовсе не смущает, что этому меня научил Танамил. Главное, что оно работает.

Спрашивала я и у Хэрна, что Танамил ему объяснял, когда писал палочкой в пыли, но Хэрн не ответил.

А потом Танамил пришел к нам, когда огонь плясал в очаге и его отсветы смешивались на потолке с пятнами солнечного света.

– У каждого из вас должен быть ко мне вопрос. Спрашивайте.

Сперва мы никак не могли придумать, что же такое узнать.

Тут вспомнилось, как тетя Зара любила говорить: «Танакви, тебе следовало бы молвить мне одно словечко. Какое?» Я, конечно же, никогда не могла понять, что она имеет в виду, потому ничего и не говорила, и тетя Зара называла меня грубиянкой. Если бы она хоть раз объяснила по-человечески: «Танакви, ты забыла „пожалуйста“», – я бы сразу все поняла. Вот и с Танамилом получилось что-то в этом роде. Он хотел, чтобы мы сказали что-то определенное. Но мы не догадывались, о чем он.

Первым заговорил Хэрн:

– Вы называете себя волшебником?

– Ну, в некотором смысле я действительно волшебник, но я себя так не именую.

И он повернулся к Утенку.

– Вы верите в Бессмертных? – спросил Утенок.

Он очень старался, и видно было, что Утенок считает, будто задал жутко умный вопрос.

Танамила это позабавило. Он запрокинул голову и расхохотался.

– Не так, как вы, – ответил он. – Однако они существуют.

Потом, все еще посмеиваясь, он повернулся ко мне.

На мгновение мне показалось, будто я знаю, какой вопрос он хочет услышать от меня, но это ощущение тут же ушло.

– Нет-нет! – произнес Танамил. – Ты должна спросить о том, что тебе самой важно.

Это было ужасно похоже на слова тети Зары о том, что я должна говорить «пожалуйста» по собственному желанию. А у кого такое желание бывает?

– Пожалуйста, – буркнула я на всякий случай, но это было, конечно же, не то. И тогда я спросила: – Откуда вы?

Неправильный вопрос. Танамил снова рассмеялся.

– Полагаю, вы бы сказали, что я пришел с Черных гор.

Я окончательно перестала понимать, что к чему. Всем известно, что варвары пришли с моря. Пока я пыталась хоть что-то сообразить, Танамил повернулся к Робин. И я не знаю, о чем его спросила сестра. Какой-то вопрос она задала, и я думаю, что на этот раз попала в точку, и Танамил на него ответил, но совершенно не помню, о чем у них шла речь. Утенок считает, что я этого не помню потому, что Робин в этот момент там не было. Он говорит, что Танамил ходил и спрашивал каждого отдельно, а я все перепутала, поскольку это произошло в самом начале, как только мы туда пришли. Но по-моему, это было почти в самом конце, именно так я и тку эту историю.

Дальнейшее случилось уже ночью, и я знаю, что это и правда было в конце. Мы все спали на груде одеял, у очага. Нам еще ни разу с тех пор, как уплыли из дома, не было так тепло и удобно, так что не знаю, отчего я вдруг проснулась. Ну, если только Робин и Танамил забылись и повысили голос во время спора. До меня донеслись лишь отдельные отрывки из него. Сон то возвращался, то пропадал, а они все спорили. Я запишу здесь то, что расслышала.

– Но им нужно идти, – убеждал Танамил. – Они все связаны друг с другом, и я не могу оставить их здесь навсегда.

– В таком случае, – сказала Робин, – я тоже должна идти.

– Но ты никогда себя не связывала, – возразил Танамил. – Зачем же ты пойдешь?

– Пойду, и все. Я еще давным-давно пообещала маме…

– Если бы твоя мама знала, о чем я прошу, – быстро ответил Танамил, – она велела бы тебе сделать, как я говорю.

Мне это показалось нечестным приемом. Танамил никак не мог знать, что сказала бы мама. Но Робин вечно повторяет, что мама хотела бы того или что ей не понравилось бы то, и я уверена, что Танамил догадался об этой привычке Робин. Сестра заплакала.

– Я прошу лишь одного: чтобы ты осталась со мной.

Ну ничего себе скромная просьба! Он еще будет запугивать Робин!

Я совсем уже собралась сесть и сказать Танамилу пару ласковых, но вместо этого уснула.

А очнулась оттого, что сестра закричала:

– Я сказала – нет!

– Но почему? – воскликнул в ответ Танамил. – Почему, почему, почему?!

– Потому, что ты тот, кто ты есть. – Робин опять плакала – или так и продолжала плакать еще с того момента. – Это будет неправильно.

Мне захотелось дать ей пинка. Она же все равно что напрямую сообщила Танамилу, что мы не варвары!

– Что ты имеешь в виду под этим «неправильно»? – нетерпеливо спросил Танамил. – Чем мы друг от друга отличаемся?

– Ну, для начала возрастом.

– Глупая отговорка! – заявил Танамил.

В голосе у него звучало негодование, в точности как иногда у Хэрна. Но я обрадовалась, потому что поняла – Робин пытается исправить свою ошибку.

– Нет ли у тебя каких-нибудь отговорок поумнее? – поинтересовался Танамил.

– Это не отговорки, а причины, – холодно отозвалась Робин.

– Я был несправедлив. Прошу прощения.

Робин, несмотря на свои ошибки, управлялась с ним куда лучше, чем это получилось бы у меня. Наверное, с этой мыслью я уснула опять. Когда же пробудилась в следующий раз, спор продолжался.

– Я не понимаю, откуда ты можешь это знать! – еле слышно простонала она.

– Знаю, и все, – отрезал Танамил. – Ты рискуешь сильнее всех – после Гулла. Я говорю это не просто для того, чтобы убедить тебя…

– А для чего еще? – перебила его Робин.

– Ну, уела, – согласился Танамил. – Я не могу заглядывать далеко в будущее, но то, что я вижу, мне не нравится. Позволь им уйти. Они унаследовали его упорство. А ты – нет.

Эта его фраза подсказала Робин еще один довод. И сестра не замедлила его привести.

– А что ты обо мне подумаешь, если я отступлю только потому, что уродилась слабой? – спросила она.

Должно быть, этим она и поставила точку. Когда я проснулась снова, Танамила в комнате не было, а Робин дремала рядом со мной. На этот раз меня разбудил Утенок. Он наклонился надо мной; с одной стороны он казался розоватым из-за отсветов пламени в очаге, а с другой – на нем дрожало кружево лунного света, отражавшегося от реки.

– Танакви, – прошептал он, – я кое-что вспомнил. Помнишь ту лодку, в которой было полно народу? Танамил еще сказал, что там варвары.

– Помню, – отозвалась я.

Меня вдруг охватил приступ недоверия к Танамилу. Он забрал у нас Гулла, а теперь пытался похитить еще и Робин. Свихнулись мы, что ли, что согласились остановиться у него? Он наверняка наложил на нас какое-то заклятие. Тут я перепугалась как полная дура.

– А что такое с этой лодкой? Это же были не варвары, а наши люди, разве не так?

– Нет, – все так же шепотом возразил Утенок. – Тут такая странная штука – это взаправду были варвары. У них такие же волосы, как у нас, и коричневые лица – как у него, – и дурацкая одежда, и железные шапки. Почему же он назвал их варварами?

Тут оказалось, что Хэрн, спавший у другого края очага, тоже сидит.

– А ты точно уверен? – шепотом спросил он.

– Совершенно точно. Я их видел, – объяснил Утенок.

Мы дружно уставились на маленькую бледную фигурку Гулла, стоящую у очага.

– Значит, он с самого начала знал, кто мы такие, – пробормотал Хэрн. – Мы…

Тут снаружи послышалось журчание, а потом всплеск. Тростник, росший напротив входа, закачался, и лунный свет обрисовал силуэт Танамила, бредущего по воде. Мы нырнули под одеяла и затихли, так что он не узнал, что мы не спали. И вскоре все снова заснули. Ни Утенок, ни Хэрн не помнят ничего, что было после того, как накрылись одеялами.

На следующее утро Танамил куда-то делся. Укрытие было именно таким, каким оно мне запомнилось с первого взгляда: хижина из старого дерева и красной земли, прилепившаяся к подножию утеса. Единственная дверь выходила на поросший травой уступ между двумя реками. Утро выдалось холодное. Огонь погас, и одеяла куда-то подевались. Во всяком случае, когда я перед уходом заглянула в хижину, там их тоже не оказалось. Мы вскочили и, дрожа, побежали на солнышко.

Всех опередила Робин, державшая фигурку Гулла.

– Я так понимаю, он хочет, чтобы мы ушли, – сурово заявила сестра. – Хотя мог бы и попрощаться.

– А мог бы и дать позавтракать, – буркнул Утенок.

– У нас есть еда в лодке, – напомнил Хэрн. – Пошли туда.

Лодка ждала там, где мы ее оставили. Она покачивалась на воде в крохотной зеленой пещерке среди тростника. Еда и наши Бессмертные оказались на месте.

– Аж на душе полегчало, – сказал Хэрн. – Ладно, забирайтесь. Поедим по дороге.

– С чего такая спешка? – поинтересовалась я.

– И чего ты раскомандовался? – подал голос Утенок.

– Я – глава семьи! – завизжал Хэрн. – Изволь слушаться!

Мы с Утенком повернулись к Робин. Та покосилась на глиняную фигурку Гулла и пожала плечами.

– Похоже, это правда, – бросила она.

– Тогда ему стоило бы сказать то же самое, но повежливее. – И мы с Утенком сердито зыркнули на Хэрна.

– Я не могу быть вежливым, пока не позавтракаю, – огрызнулся Хэрн. – Меня это бесит. Мы ничего не ели с тех самых пор, как высадились здесь, – не считая иллюзий. Ведь правда же, Робин?

– Мне так не кажется, – заметила сестра, забираясь в лодку. – Но откуда мне знать?

Мы прошли через заросли тростника, отталкиваясь шестом, выплыли к месту слияния двух рек, и ленивый красноватый поток понес нас между двух рядов деревьев, некогда отмечавших берега. Хлеб жутко зачерствел. Капуста загнила. Мы пожевали морковки, затвердевшего сыра и сушеных фруктов. Утенок настолько проголодался, что съел луковицу. Из глаз у него тут же хлынули слезы. Мы были продрогшие, раздраженные и как-то мрачно испуганные. Мы знали, что возвращаемся обратно в реальную жизнь, и нам хотелось узнать, почему Танамил задержал нас и почему теперь отпустил.

– Ты сказал, что мы ели невзаправду, – обратилась я к Хэрну, когда мы закончили завтракать. – Но ты же не веришь в волшебство.

– Я верю своим глазам, – отозвался Хэрн. – Я видел, что произошло с Гуллом.

Я ведь чуть не разрушил тогда это заклятие. И жаль, что не разрушил! А та еда была слишком хорошей для настоящей. Мне не хочется верить, что она была ненастоящая, но, боюсь, придется это признать. Это… неприятно.

– Ну, не повезло, – вежливо сказал Утенок.

Хэрн пребывал в таком унынии, что даже не врезал Утенку. Он проговорил:

– Раздражает, что в голове все перемешалось. Я ничего не могу вспомнить толком.

Тут я и поняла: у Хэрна те же самые трудности, что и у меня.

– Свихнуться же можно! – воскликнул Хэрн. – Робин, что это такое с нами было?

– А мне-то откуда знать? – Она была мрачнее всех.

Мы поставили парус. В его складках обнаружились червяки, жуки и уховертки, а под мачтой обосновались древесные вши и какие-то многоножки. Завидев их, Хэрн нахмурился.

И так же хмуро он смотрел на деревья, пока мы медленно плыли между ними, время от времени меняя галс, когда менялся ветер. Мы не выбирались за них, хотя за деревьями и тянулись широкие полосы воды. Никто не знал, какая там глубина. Вокруг не было ни души – только деревья среди водной глади.

– А вас в этих деревьях ничего не удивляет? – спросил Хэрн.

Вроде бы ничего особенного в них не было. Мы проплыли под очередной раскидистой кроной, и Утенок начал перечислять:

– Тут растут дубы, вязы, ивы…

– Иди лучше поспи! – рявкнул Хэрн. – Танакви, ты же обычно замечаешь всякие штуки. Что ты скажешь про эти деревья?

Я присмотрелась повнимательнее. Дуб, под которым мы проплывали, был большим – но не каким-нибудь сверхъестественно большим. Он как раз начал покрываться листвой, словно пучками желтоватых лоскутков. Росшие за ним вяз и ивы выглядели совершенно обычно; они уже успели зазеленеть.

– Но ведь дубы всегда отстают от других деревьев, – заметила я. – По весне деревья именно так и выглядят.

– Вот! – воскликнул Хэрн. – Вот именно! Когда мы подплывали к месту слияния рек, все деревья еще стояли голые!

Мы потрясенно уставились на молодую листву. Хэрн был прав. Ведь я же сама и отметила, что здесь, ниже по течению, мы будто обратно в зиму приплыли!

– А теперь попробуйте вспомнить прошлую ночь, – предложил Хэрн. – Тогда светила луна. А сейчас, когда мы отплывали, никакой луны не было. Ведь так?

И снова он был прав.

– Как по-твоему, что же случилось? – содрогнувшись, спросила я.

Хэрн нахмурился:

– Думаю, прошло много дней. Но сколько же, вот что хотелось бы знать. И еще мне хотелось бы знать, к чему все это было? Что затеял Танамил?

– Ты считаешь, он это сделал, чтобы мы не успели… не успели развести костер для Единого? – спросила я.

На тот случай, если кто-нибудь из тех, кто станет читать мою историю, не в курсе, я сейчас все объясню. Раз в год, когда половодье на Реке начинает спадать, Единого нужно положить в костер – и он выходит оттуда обновленным. Это странный обычай, но Единый – это Единый, он не похож на остальных Бессмертных.

Я не знаю, что может произойти, если он пройдет через огонь не в надлежащее время. До сих пор никто не осмеливался это проверять.

Хэрн нахохлился и погрузился в раздумья. У него в глазах появился ледяной холод, который всегда меня пугал. Страшно подумать, что будет, если мой брат Хэрн вырастет таким грозным, каким бывает в такие минуты. Его ссутуленные плечи и выступающий нос напомнили мне ту тень дяди Кестрела у нас на стене. Хэрн уставился своим застывшим взглядом на белую воду и выдал:

– Нас учили, что Единый – наш предок. Нам также сказали, что душу Гулла можно использовать для того, чтобы вытягивать силу нашего предка. Мы слыхали, что варвары это умеют. Встретились с варваром, и с нами случились странные вещи. До сих пор мне казалось, что обычаи, связанные с Единым, – полный бред. Но если я верю в то, что произошло с Гуллом у меня на глазах, почему я не должен верить, что опасность угрожает и Единому? Вопрос в том…

– Перестань, Хэрн, – бросила Робин. – Ты, наверное, заметил, что прошло много дней.

– …когда спадет паводок? – закончил Хэрн.

– Мы ничего такого не заметили, – ввернула я. – А ты что, знаешь, сколько мы там пробыли?

– Я не считала, – отозвалась сестра. – Пожалуй, дней десять.

– Десять дней! – вырвалось у меня. – Тогда неудивительно, что капуста испортилась!

– Ну так и что с половодьем? Оно спадает или нет? – волновался Хэрн.

Мы обеспокоенно посмотрели на раскинувшуюся вокруг нас водную гладь. Река, чья сила теперь удвоилась, несла между деревьями ветви, сучья, солому, листья и сорную траву.

– Ой, гляньте! – закричал Утенок, указывая на плывущий поблизости предмет.

Мы посмотрели и обнаружили, что он движется не вниз, а вверх по течению. Мы потрясенно уставились на него.

– Река течет не в ту сторону! – воскликнула Робин.

И битый час ветки, солома и листва продолжали медленно плыть против течения. А наша лодка, увлекаемая ветром, двигалась вперед. Но нам становилось все страшнее. Мы с Утенком торчали у бортов, глазея на всякий хлам на воде. И что это должно означать: конец наводнения или проявление враждебной магии?

– Наверное, это волшебник, который сидел у моря, повернул Реку вспять, – предположила я.

– Если этот волшебник вообще существует, – откликнулся Хэрн. – Вспомни, кто нам о нем сказал.

Хэрн смотрел туда, где вода шла легкой рябью, как будто настоящее течение Реки пробивало себе дорогу через этот ненормальный поток.

– Душа Гулла – это одно, – продолжал Хэрн. – Она не может быть такой уж тяжелой. Но чтобы развернуть всю эту прорву воды, нужна такая сильная магия, что я просто не могу в нее поверить. Должно быть какое-то другое объяснение.

К нашему изумлению и облегчению, к середине дня ветки и листья развернулись и двинулись в правильном направлении.

Плыли мы целый день. Из-за этих полос воды, протянувшихся за деревьями, нам негде было высадиться. Но к вечеру всем уже осточертело есть всухомятку. Когда сгустились сумерки, лодка приблизилась не то к невысокому острову, не то к небольшой горе. Мы поставили киль и осторожно направились туда. Оказалось, что это крыши домов. Один из них был огромный – не особенно высокий, но зато на его месте вполне поместилось бы несколько амбаров. Некоторые крыши были старые и соломенные, иные же – новые и крутые, со скользкой черепицей. Гребни их украшали разрисованные резные фигуры, а скаты покрывало множество труб.

– Спорим, что тут когда-то жил король! – воскликнул Утенок.

Подумав, все согласились. Обитатели этого дома не вернулись с войны. Мы привязали лодку к оконной решетке и выбрались на плоскую черепичную крышу, прихватив с собой наших Бессмертных. Хэрн решил, что нужно развести для Единого костер в любой момент, как получится, – главное это все-таки сделать. Я еще не могла заставить себя прикоснуться к Гуллу, потому взяла Младшего. А когда поставила его, поразилась, насколько они с Гуллом похожи. Казалось, будто Гулл сделан из такого же зернистого розоватого камня. Но я точно знала, что изваяние Младшего вырезали много поколений назад.

Единственным источником света было мерцание углей в горшках. Мы содрали с крыши позолоченные фигуры и красно-синие перила и притащили для растопки охапку соломы. Наш костер, разведенный на черепице, дымил и вонял, и дым стелился над водой.

После ужина Робин осталась у огня. Она, все в той же кошмарной синей юбке, сидела, обхватив колени руками. А мы, хотя уже почти стемнело, полезли по крышам. Очень хотелось взглянуть, что там, под ними, но оставалось лишь воображать себе это великолепие. Мы с Хэрном столкнулись нос к носу, когда бродили среди высоких каминных труб, почти прямо над нашей лодкой. И пока смеялись, послышался всплеск и поскрипывание лодки, разворачивающейся по течению.

– Опять! – воскликнул Хэрн.

Когда же съехали по крутому скату, то, разумеется, увидели, что лодка развернулась, а мусор, оставшийся после нашего ужина, плывет в неправильную сторону. Мы встали на колени и перегнулись через край крыши, пытаясь сообразить, насколько же быстрое это течение. Хэрн взял палку и опустил ее так, чтобы его пальцы оказались над самой водой.

– Это не может быть конец половодья, – заключил Хэрн. – Вода высоко, я пальцами касаюсь ее.

Тут сзади нас, на крыше, раздалось чье-то хихиканье. Я подумала, что это Утенок, и обернулась, чтобы сказать ему про течение. Но веселилась девушка. И несмотря на сумерки, я разглядела, что у нее светлые волосы, как у Робин. Незнакомка явно была из варваров. Я ткнула Хэрна локтем в бок, и он тоже оглянулся.

– Э-э… добрый вечер, – поздоровались мы.

Не знаю, что в этот момент чувствовал Хэрн, но мне очень хотелось, чтобы девушка приняла нас за своих соплеменников.

– Привет, – отозвалась она. – А чего вы устроили такую суматоху из-за прилива?

– Прилива? – переспросили мы, моргая, словно сова на свету.

– Ну, вы же должны знать, – заметила девушка. – Море дважды в день поднимается, и его вода идет в Реку.

– А, это! Конечно, мы в курсе, – вывернулся Хэрн. – Мы… мы просто хотели посмотреть, насколько высоко поднимется вода.

– А, ясно, – кивнула та.

– Мы знаем, что у моря оно все по-другому, – продолжила врать я.

– Ясно, – повторила девушка и скользнула куда-то за трубы.

Наверняка она и дальше смеялась над нами.

Мы чувствовали себя на редкость по-дурацки. И нам было страшно. Когда Робин и Утенок узнали, что у нас обнаружились соседи-варвары, они захотели отплыть, невзирая на ночь. Но эту идею быстро отвергли, потому что в темноте невозможно было разглядеть деревья. Мы долго не спали, но так и не услышали никого из варваров.

7

Как уходили варвары, тоже никто не услышал. Но наутро, кроме нас, на крышах никого не оказалось. Мы с Хэрном взобрались на башню, высившуюся в центре, и окончательно в этом убедились.

– Пожалуйста, давайте наконец решим, где мы остановимся, – предложила Робин, когда все забрались в лодку. – Где мы хотим жить?

– Сперва мы спустимся к морю, – ответил Утенок.

– Ни за что! – возразила Робин. Она указала на розовую глиняную фигурку нашего брата, стоящую на носу лодки. – Подумай о Гулле!

И тут стало ясно, что Утенок, Хэрн и я – все мы стремимся к морю.

– Я думаю о Гулле, – заявил Хэрн. – И еще хочу взглянуть на этого волшебника – если он, конечно, существует. Я собираюсь его изничтожить при помощи реальных вещей. И не слушать ни одного его слова. Только так и можно иметь дело с магией.

– А мне кажется, что тут пригодилась бы более сильная магия, – заметил Утенок. – Но я тоже хочу добраться туда.

Я же подумала, что мы найдем волшебника у моря и это окажется Танамил. И зарычала, как собака. И злая была, как собака, – на Танамила и на себя за то, что вообще ему поверила.

– И я собираюсь посмотреть на этого волшебника. Я хочу спасти Гулла, – сказала я, хотя понимала, у меня не хватит для этого сил.

Я сжала Единого и встряхнула его – вот до чего я разозлилась. – Он поможет нам! Он лучше!

– Танакви! – возмутилась Робин. – Не смей так обращаться с Бессмертным! Вы все сошли с ума или… или свихнулись!

– Ой, вот только не рассказывай нам тут, что ты старшая и лучше знаешь, как надо! – отрезал Хэрн. – Мы вместе приняли решение!

– Ничего я и не рассказываю! – возмутилась Робин. – Я не знаю, как лучше. И вообще больше ничего не знаю. Хотя нет, в одном точно уверена: все это опасно. И если бы в Шеллинге не было так же опасно, я просила бы вас вернуться домой.

Она опустила голову, и из глаз ее закапали слезы. Хэрн вздохнул.

– Робин, мы найдем себе у моря очень хороший дом, – сказала я.

Чтобы добраться до моря, нам потребовалось четыре дня. А могло бы уйти и больше, если бы ветер не подул с юго-востока; он несся над водными просторами, и вода покрывалась мелкой рябью. Благодаря этому бризу мы сохраняли неплохую скорость даже во время прилива, когда вода валом поднималась по Реке. С каждым днем прилив становился все сильнее, и постепенно мы привыкли к нему и уже ожидали, как ожидают восхода солнца.

Была от ветра и другая польза: он показывал нам, где на самом деле течет Река. После первого дня деревья, отмечающие ее берега, исчезли. Вокруг раскинулись очень странные края.

Здесь, наверное, раньше проживало столько людей, сколько я не видела за всю жизнь. Даже вообразить такую толпу не могла! Повсюду поднимались какие-то холмики и пригорки. Разлившаяся Река образовала озерца, цепочки луж и множество небольших речушек. Когда мы обнаруживали столбы очередного забора, то понимали, что лодка отклонилась от главного русла. Дома́ торчали почти на каждом пригорке, и еще больше их скрывалось под водой. Здесь далеко не все оказалось сожжено, но жителей все равно не осталось. Однажды мы рискнули заночевать в брошенном доме, но всем было там как-то неуютно. Даже когда мы поставили наших Бессмертных в пустые ниши над очагом, все равно чувствовалось, что это чужой дом.

На многих пригорках спасались от воды животные. У нас теперь было три кота: Рыжик, Трещотка и Лапушка – мы их забрали с того острова с чайками. Мне нравятся кошки. Робин дала им имена. На одном пригорке оказалось полно собак, но они были дикие и голодные и так на нас лаяли и рычали, что мы не рискнули к ним подплыть. Бо́льшую часть пригорков заняли овцы с ягнятами. Мы подумали, может, поймать кого-нибудь из них и съесть? Но никто из нас не был настолько уж голоден. У нас оставалось еще много сушеных фруктов и соленой рыбы, а по склонам холмов бродили коровы. Как только мы пообвыклись в этих краях, сразу приладились доить бесхозных коров.

А на четвертый день плавания по этим странным местам, к вечеру, горы, прежде маячившие где-то вдали, вдруг выросли вокруг нас. Только это оказались вовсе не горы, а так, невысокие пустынные холмы. Они были темные, каменистые и бесплодные. Но остров, к которому мы пристали, порос травой и кустарником. И навстречу нам выбежала Лапушка, маленькая и черная, и принялась мяукать и мурлыкать. Я никогда еще не видела, чтобы кошка так радовалась людям.

Наутро я проснулась от печальных криков.

А когда встала, то обнаружила, что на воде покачивается множество птиц. Но еще больше этих птиц носилось по небу – я даже заморгала.

– Что это за птицы, такие большие и печальные?

Хэрн рассмеялся:

– Ты никогда не видела морских чаек?

– Могла и не видеть, – вмешалась Робин. – Они давным-давно перестали долетать до Шеллинга. А раньше, Танакви, они прилетали к нам и сидели на вспаханных полях. Папа говорил, что чайки спасаются у нас от весенних штормов.

– Но я-то их помню! – возразил Хэрн. – А Танкви всего на год младше меня.

– Хэрн, уймись, пожалуйста, – попросила Робин. – Я слишком устала, чтобы ссориться еще и из-за морских чаек.

– Они обычно прилетали после половодья, – сказал Хэрн. – Может, это означает, что Река начинает возвращаться в берега?

И он полез проверять глубину. Брат почти каждый день пытался измерять ее, чтобы понять, заканчивается ли паводок, но чем ближе мы подплывали к морю, тем сильнее становился прилив, и он сводил все расчеты на нет. Вот и в этот день Хэрн привязал к кусту бечевку с завязанными на ней узлами. Но та, вместо того чтобы погрузиться в воду, упорно плавала на поверхности, и Лапушка стала ей играть. Хэрн рявкнул на нее. Вот ведь странно: Хэрн больше всех нас волновался о том, чтобы положить Единого в костер в нужный день.

Утенок подхватил Лапушку на руки.

– И незачем так суетиться, – пробурчал он. – Когда половодье пойдет на спад, сразу будет видно.

– Но у нас нет берега, чтобы это проследить! – огрызнулся Хэрн.

– Значит, поймем как-нибудь иначе, – пожал плечами Утенок.

– Перестань меня злить! – проорал Хэрн. – И отпусти кошку.

Тем утром, когда мы отплыли, Робин как-то особено притихла. Конечно, я должна была заметить, что ей нехорошо, но у меня голова была занята другим. Чайки летели за нами и издавали горестные вопли. Они пугали меня. Птицы смотрели на нас голодными глазами-бусинками. Когда они плыли по Реке, то казались какими-то неестественно легкими. Мне не верилось, что это и вправду просто птицы. В воздухе разливался какой-то свет, мутный, как взгляд разъяренного Хэрна, и чайки кружили в нем. Холмы на обоих берегах были невысокими, каменистыми и голыми; они вырастали перед нами, словно стена тумана. Над ними свистел ветер. Теперь река посерела и покрылась сердитой зыбью. Там, где вода встречалась с землей, бурлили высокие волны с белыми гребнями. Они накатывались на берег, поднимаясь все выше, а потом делались и вовсе огромными, и их пена срывалась и разбивалась о землю. Слышались лишь грохот прибоя да крик чаек.

Я то и дело поглядывала на Гулла, чтобы убедиться, что ему ничего не грозит. Мне было страшно.

Хэрн с Утенком тоже испугались, когда обнаружилось, что мы больше не в состоянии управлять лодкой. Здесь, среди стремящихся к морю вод, было слишком много разных течений. Иногда лодка стрелой мчалась, а порой еле ползла. А около полудня нас подхватил прилив и понес обратно к острову Лапушки. Мы поставили парус и принялись бороться с приливом, но нас все сильнее и сильнее сносило влево. За все утро мы проделали от силы две мили.

– Думаю, лучше взять левее, – в конце концов сдался Хэрн, – и попытаться причалить где-нибудь там.

– Ох, давайте пристанем к берегу! – обрадовалась Робин.

Она это с таким жаром сказала, что мы все посмотрели на нее. Тогда-то мы и увидели, что она больна. Сестру била дрожь, а лицо ее приобрело странный оттенок – совсем как у лилий в саду тети Зары. Наверное, зря мы привезли Робин к морю.

– Я причалю в первом же подходящем месте, – пообещал Хэрн.

Утенок схватил одеяло и закутал ее.

– Робин, может, ты хочешь подержать Леди? – спросил он.

Честно признаюсь: мне стало завидно, что они оба так заботятся о Робин. Я обнаружила, что мне трудно быть ласковой с ней – до сих пор трудно. Сестра выглядела такой некрасивой и дрожала неизвестно из-за чего. Надеюсь, я все-таки не выдала своих чувств. Я дала Робин Леди, но та словно забыла про Бессмертную, и Леди упала на дно лодки.

– Возьми Младшего, – предложил Утенок.

– Нет! – неожиданно резко сказала Робин.

После бесконечного болтания по волнующейся серой воде мы наконец-то приблизились к берегу. Время уже давно перевалило за полдень. И все вокруг было белесым, с оттенками коричневого и светло-желтого, а в воздухе появился новый запах, напоминающий запах свежей рыбы. Это пахло морем. Земля превратилась в цепочку песчаных островков. А настоящая суша – тоже покрытая песком – находилась где-то вдали. Между материком и островками плескалась вода цвета песка, а о берега без устали бились волны. Я до сих пор не понимаю, как Хэрну удалось высадить нас на последний островок. Должно быть, он управляется с лодкой намного лучше меня.

Остров весь состоял из покрытого коркой песка, порос осокой и колючими кустами, скрюченными из-за постоянного ветра. Тот выдувал ложбины в песке. Мы отыскали самую большую, обращенную к тем местам, откуда мы пришли – если смотреть оттуда, горизонт выглядел как синие горы, – и устроили там лагерь. Даже лодку подтащили поближе, чтобы соорудить для Робин хоть какое-то укрытие. Внизу обнаружилось место, куда течением прибивало всякие штуки.

Утенок только охнул, когда все это увидел. Там плавали дохлые курицы, утонувшие крысы, кочаны капусты и прочие кошмарные останки. Но, кроме этого, там нашлись бревна, и ветки, и водоросли. Из них получился неплохой костер. Мы закутали Робин в накидки и одеяла, но она по-прежнему дрожала. И от еды она отказалась:

– Я не могу! Лучше дайте мне воды.

– Вода! – воскликнула я.

Мы с Хэрном переглянулись. В кувшине еще оставалось чуть-чуть воды, но на острове ее не было. Я спустилась к серому потоку и попробовала воду. Здесь Река уже смешивалась с морем, а море, увы, оно соленое. Не знаю, откуда эта соль берется, но морскую воду пить нельзя.

– И что же нам теперь делать? – шепотом спросила я.

– Мы не можем забрать лодку, – так же шепотом ответил Хэрн. – Робин без нее замерзнет. А течение здесь кошмарное. И я не вижу тут ни одного ручья.

Мы беспомощно посмотрели на невысокий песчаный берег. И конечно же, Утенок не нашел ничего лучшего, как именно в этот момент громко заявить:

– Пить хочу – просто помираю!

– Заткнись! – хором рявкнули мы на него.

Но Робин уже приподнялась, опираясь на руку. Одеяла с нее свалились. Сестра стучала зубами, а губы у нее сделались серо-синие.

– А что, вода закончилась? Я сейчас схожу и наберу…

– Ляг немедленно! – потребовала я, сердито зыркнув на Утенка. – Сама наберу.

Я взяла кувшин и заковыляла вверх по склону песчаного холма. Что делать – непонятно.

Я совсем упала духом… Уже потом я поняла, что большие открытые пространства всегда нагоняют на меня тоску. Вот и на озере было примерно то же самое. Я ведь выросла среди холмов, где полно уютных закутков. Здесь же земля казалась какой-то неправильной. Плоская равнина, серый песок, серая Река и какая-то странная фиолетово-серая дымка. Эта дымка ограничивала обзор. Впрочем, тут все равно не на что было смотреть. Взгляд мог зацепиться лишь за широкую полосу стремительно несущейся серой воды между мной и берегом. Не верилось, что я смогу через нее перебраться.

И все же я двинулась вниз, к этому проливу. Я лелеяла робкую надежду – вдруг там вода окажется не соленой? И тут услышала со стороны пролива крики Утенка. Он вопил так, будто не на шутку испугался.

– Помогите! – орал он.

Помню, я бросила кувшин и помчалась к проливу, вспахивая серый песок и оставляя за собой борозду. Но это оказался не мой брат. Этот мальчишка был намного младше Утенка. Его несло течением, а он молотил руками по серой воде и орал без умолку. На какой-то кошмарный миг я застыла как вкопанная, глядя на него. Хотя, видимо, я не то чтобы просто стояла и смотрела – когда-то же успела сбросить башмаки и накидку!

– Плыви! – крикнула я. – Плыви, если хочешь жить!

Он меня услышал. И с новой силой замолотил руками и ногами, поднимая фонтаны брызг, – мальчишка явно совершенно не умел плавать. Я с разбегу влетела в воду. Помню, что завизжала. Здешняя вода была куда холоднее, чем в Реке у Шеллинга, а вместо дна – какая-то топкая дрянь. Тут можно было либо плыть – либо тонуть в грязи. И я поплыла изо всех сил. Прежде мне не доводилось плавать во время половодья – папа это запрещал. Но думаю, что возле нас течение никогда не бывало таким сильным, как здесь, – даже в первую ночь половодья. Ноги стало сносить в сторону, едва они потеряли опору. Неудивительно, что мальчишка так вопил. Я старалась что было сил и все никак не могла переплыть этот узкий пролив.

Наверное, меня вынесло на этого тонущего мальчишку просто потому, что я была тяжелее. Я пыталась плыть вперед, а меня сносило в сторону, получалось, что плыву наискосок.

В общем, я старалась выгребать туда, где видела его в последний раз. А он опять ушел под воду. Мелькнула мысль, что он утонул и пора думать о собственном спасении, но тут светловолосая голова вынырнула из воды – просто-таки мне в руку. Я вцепилась ему в волосы и потащила за собой.

Тут начался сущий кошмар. Паника мальчишки передалась и мне.

Мы оба молотили по воде, орали и то и дело погружались с головой. Я рявкнула на него, чтобы он заткнулся, а он завизжал, пожелав мне проваливать, да еще и обзываться принялся. Я обозвала его крабомордым недоумком и стукнула. А вода вокруг нас так и кипела. Пока мы дрались, течение стало сносить нас мимо островка, прямо в море. Я попыталась ухватиться за прибрежную землю – а рука погрузилась в нее по самый локоть. До сих пор иногда вижу это во сне. Берег был мягким, словно творог. Но все-таки мне как-то удалось выбраться на него, вырваться из хватки воды, прямо в объятия топкой грязи. Я барахталась в ней и волокла беднягу за волосы. В общем, как-то выползла на твердый песок и разревелась от облегчения.

Мальчишка тоже разревелся. Он стоял на четвереньках, и вода текла у него с волос и изо рта. Его лицо покрывали синие и красные пятна, а голые ноги вообще сделались фиолетовыми. Он был одет в какую-то дурацкую рубаху и штаны – в них небось было холодно, даже пока они не промокли. Мы оба дрожали.

– Заткнись, – велела я ему. – Все уже в порядке.

Мальчишка посмотрел на меня так, словно это я была во всем виновата.

– Все, ты спасен. Мной. Перед тобой человек, который вытащил тебя оттуда. Кстати, а как ты туда свалился?

Кажется, мальчишка сам этого толком не понимал. Во всяком случае, пробормотал он нечто невнятное.

– Ага, ясно, – фыркнула я. – Ты валял дурака и поскользнулся. Где живешь?

Мальчишка посмотрел на меня искоса. Кажется, он пробормотал: «Не скажу», – но я не уверена. Он все еще не мог говорить нормально.

– А что ты скажешь?

– Меня туда столкнули какие-то местные.

Он произнес это очень громко и отчетливо и вызывающе посмотрел на меня. Обычно так смотрят, когда нагло врут.

– Врешь, – брякнула я, не подумав.

Этот вредный мальчишка был варвар. Наши мокрые волосы были одного цвета. Мелькнула мысль, что если бы я дала ему утонуть, то отомстила бы хотя бы за папу. Но как бы поступил с ним папа? И вообще, не могла я просто стоять и смотреть, как он тонет.

– Шел бы ты домой и переоделся в сухое. Где тут можно взять воды?

Мальчишка снова посмотрел на меня искоса и указал на пролив у меня за спиной.

– Очень смешно! – возмутилась я. – Ты чего, издеваешься?

Тот замотал головой.

– Мне нужна питьевая вода. Меня, вообще-то, за водой послали, а тут слышу – ты орешь.

Он осторожно посмотрел на меня краем глаза. Возможно, понял, что я не из варваров. Как бы там ни было, он почему-то стал держаться почтительно и боязливо.

– Вода там. – Он кивком указал на песчаный холм над нами.

– Покажи, – потребовала я.

И мы, дрожа, побрели прочь от берега. Поднялись на один холм и обогнули другой. Ветер буквально пронизывал. Меж двух холмов обнаружился странный ручеек, очень спокойный и мелкий. Он вытекал из песчаного склона на высоте моего роста и, вместо того чтобы течь к реке, уходил в песок у моих посиневших ног и исчезал в нем. Я попробовала воду. Вода оказалась хорошей.

– Спасибо, – поблагодарила я. – А теперь иди домой. Но советую сказать дома правду. Если ты примешься плести небылицы насчет местных, которые столкнули тебя в воду, я об этом как-нибудь узнаю, приду и надаю тебе.

Не хватало еще, чтобы он стал сваливать собственные дурацкие выходки на наших людей!

– Угу, ладно, – пробормотал мальчишка, ковыряя песок босой ногой.

Заметно было, что я произвела на него сильное впечатление.

– Вот и хорошо. Давай беги.

И тот исчез, подняв фонтан песка, – я даже договорить не успела. Он так и не потрудился сказать «спасибо». Неблагодарное варварское отродье!

Я присела рядом с ручейком, с интересом разглядывая его. Сейчас-то мне уже известно, что в Устье такие ручейки – штука обычная. Но тогда мне еще не приходилось видеть ничего подобного. Поэтому я немного покопалась в песке, но так и не поняла, откуда же он вытекает. Потом заметила, что продрогла до костей, и сообразила, что нести воду мне не в чем. Я встала и поковыляла к берегу – окоченевшие ноги плохо меня слушались. В конце концов я увидела наш островок.

Берег, на котором я стояла, был немного повыше, и мне было хорошо видно, как Утенок с Хэрном в тревоге склонились над вспаханным песком – в том самом месте, где я влетела в пролив.

– Эй! – крикнула я. – Где там кувшин?

Братья так и подскочили. Я расхохоталась. Они сперва уставились на море, почему-то решив, что я должна быть там. Это было очень глупо с их стороны, потому что за то время, пока я копалась в песке у ручья, начался отлив, и вода в проливе теперь текла в обратном направлении. Пролив сделался у́же, мельче и куда спокойнее.

Утенок сбегал и подобрал кувшин. Хэрн принялся орать и спрашивать, как я перебралась через пролив, а я попыталась рассказать про это варварское отродье, но из-за ветра ни ему, ни мне ничего не было слышно толком. Тут к берегу галопом примчался Утенок с кувшином в руках и ринулся прямиком к воде. Тут до меня дошло, что он собирается переправиться через пролив.

– Стой! – заорала я на него, вспомнив про топкое дно. – Я все равно уже мокрая!

Если бы я сказала ему про грязь и течение, это бы его не остановило. Так что я сама поспешила к берегу. Ноги вязли в иле, но по сравнению с тем, что тут творилось прежде, это были пустяки. Вода дошла до колен – я настолько продрогла, что она показалась мне теплой, – а потом до пояса, но не больше. Да и течение сделалось очень слабым. Если б я сама не испытала, каково тут было совсем недавно, то, наверное, и не поверила бы.

– И чего орала? – поинтересовался Утенок, когда я выбралась на их берег. – Я прекрасно тут перешел бы.

– Я все равно уже мокрая, – повторила я, забрала у него кувшин и побрела назад.

На этот раз вода была мне чуть выше колен. Никогда мне не понять этот пролив, признала я.

Когда я вернулась обратно с полным кувшином, пролив сделался еще у́же. Теперь это был бодрый соленый ручей, глубиной всего-то мне по колено. По обе стороны от него раскинулись широкие полосы коричневого песка, но ноги погрузились в него не глубже чем по щиколотку. Песок чавкал, вода утекала, и какие-то червяки кишели у меня под ногами.

Хэрн забрал кувшин с водой.

– Хорошо, что прилив закончился.

– Вовсе и не закончился, – возразила я. – Он идет вверх по Реке.

– А почему здесь тогда так мелко? – удивился Утенок.

– Паводок пошел на спад! – хором воскликнули мы.

У нас сразу полегчало на душе. Все-таки мы не пропустили из-за Танамила тот день, когда пора разводить костер для Единого.

– Ну надо ж было Робин заболеть именно сейчас! – простонал Утенок.

– Тут неподалеку варвары, – сообщила я. – Можно ли при них разводить костер? Я вытащила из воды какого-то пацаненка.

– Ничего не поделаешь, – буркнул Хэрн и вздернул голову – он всегда так делает, когда принимает решение. – Я не позволю никаким варварам, волшебники они или нет, вмешиваться в дела Единого. Давайте собирать дрова.

Для Единого разводят особенный костер. Его следует разжигать от огня, взятого из нашего очага. Обычно мы делали это за домом, на берегу Реки. И теперь я, дрожа и шлепая к нашему лагерю, от души надеялась, что Бессмертному не покажется слишком странным, что сейчас мы запалим для него костер на этом несчастном островке. Мы всегда устраивали праздник, но я понимала, что нынче нам не до веселья.

А потом увидела Робин.

Сестре стало хуже. Она дрожала – совсем как я, – но при этом сбросила с себя одеяла и бо́льшую часть одежды. Робин сказала, что ей очень жарко.

– Страшно пить хочется! – пожаловалась она.

Я дала ей напиться и снова укрыла одеялами. Одежду Робин надевать не стала. Она отбросила ее в сторону, и на ней уже умостились кошки.

– Ну, раз ты не хочешь одеваться, я сама ее надену, а то моя вся мокрая.

Я настолько продрогла, что у меня просто не было сил лезть в лодку, копаться в тюках и выискивать там свою запасную одежду. Так что я быстро натянула нижнюю рубашку Робин и ту кошмарную синюю юбку. Моя накидка, ясное дело, осталась сухой, как и башмаки, и я их надела. Кошки подошли и снова расселись на юбке, прямо у меня на коленях, помогли мне согреться. Но Робин продолжала дрожать и выглядела еще ужаснее, чем раньше.

– Что-то я совсем разболелась.

– У тебя опять речная лихорадка. Это скоро пройдет.

– А где мальчишки? – заволновалась Робин.

– Гулл в лодке. Хэрн и Утенок собирают дрова для Единого. Половодье спадает.

Сестра снова подхватилась:

– Ох, я должна за этим присмотреть! Они же вечно что-нибудь напутают!

– Ляг обратно. Они прекрасно могут развести костер здесь, чтобы тебе все было видно, и ты прямо отсюда скажешь им, что и как делать. Но если ты будешь вскакивать, придется велеть им, чтобы они тебя не слушались.

Я обращалась с Робин так же, как всегда, – то есть без особой доброты. Мне хотелось быть более терпеливой, но больная Робин докучала мне еще больше, чем здоровая.

Братья приволокли кучу дров. Эти колючие кусты они притащили чуть ли не со всего острова. Мальчишки были полны решимости устроить хороший костер вопреки всем сложностям.

Они расчистили в песке немного повыше нашей стоянки ровную площадку и сложили на ней дрова для костра так, как сказала Робин. Времени на это ушло много, зато получилось хорошо.

Когда все было готово, Хэрн, как глава нашей семьи, забрал Единого из лодки и поместил в нишу, которую мы соорудили в центре кострища. Бессмертный выглядел так же, как и всегда: темный, суровый, усеянный небольшими блестками. Трудно было поверить, будто он знает, что происходит. Робин сидела между мной и Утенком, а Хэрн тем временем поджег дрова угольком, взятым из нашего горшка.

– Да очистишься ты от праха! – провозгласили мы хором. – Возвращайся к нам в своей истинной силе!

Мы всегда так говорили. Потом мы сидели и смотрели на бушующее на ветру пламя. Костер наш все-таки казался меньше, чем на самом деле. При этом освещении языки пламени выглядели бледными и иззубренными. Но вскорости они поглотили Единого. Горящие веточки вылетали из костра, поднимались над гребнем холма, кружили на ветру и падали в воду.

А мы смотрели на огонь и думали, что никогда еще не разводили такого хорошего костра.

И тут услышали крики.

– Что это? – спросила Робин.

– Эй, там, на острове!

– Я схожу, – сказал Хэрн.

Естественно, мы с Утенком отправились вместе с ним.

На другом берегу, за ручьем – все, что осталось от бурного пролива, – стояла шеренга варваров.

– Эй, вы! – вопили они. – Идите сюда!

8

Сперва мне показалось, будто эти варвары чудовищно длинные и головы у них чудной формы. Но потом поняла, что на них железные шапки с высокой макушкой. Странными они казались из-за украшений из перьев, пучков меха и разноцветных кисточек. Одеты варвары были в рубахи вроде той, что была на мальчишке, но еще на них были высокие сапоги, перчатки с крагами и бьющиеся на ветру тяжелые плащи. Все как на подбор были сильные, рослые мужчины. Трое опирались на копья. Еще двое держали какие-то штуковины вроде короткой дощечки с лучком на конце. Мы поняли, что это и есть те самые арбалеты, про которые нам рассказывал дядя Кестрел, – те, что могут прострелить двух человек зараз.

– Нас выдал огонь, – негромко проворчал Хэрн. – Давайте притворяться, будто мы тоже варвары.

– А как мы это сделаем? – спросила я. – У нас же Единый в костре!

– Тихо! – шикнул на меня Хэрн.

А те снова принялись кричать и требовать, чтобы мы подошли к ним.

– А зачем? – проорал в ответ Хэрн. – Чего вам надо?

Варвары продолжали подзывать нас. Мы не могли толком расслышать их слов.

– Они что, талдычат что-то про короля? – удивился Утенок.

Непонятные вопли и кивки продолжались, но никто из варваров даже не попытался перейти через пролив. Они, как и я до того, боялись, что могут утонуть в этой грязи. Но поскольку мы не трогались с места, те двое, у кого были арбалеты, прицелились в нас.

– Пожалуй, лучше будет подчиниться, – сказал Хэрн. – Танакви, пойди предупреди Робин, чтобы она лежала тихо и присматривала за Единым. Только не беспокой ее.

Они с Утенком решили пойти к варварам, а меня отослали успокаивать Робин. Никогда им этого не прощу! Но когда я вернулась на стоянку, Робин спала, кошки свернулись вокруг нее клубочками, а костер Единого полыхал вовсю. Я подбросила в него еще дров и со всех ног помчалась обратно. И подоспела как раз вовремя: Хэрн с Утенком вошли в воду. Я подобрала подол юбки и зашлепала следом за ними.

Варвары оказались выше, чем мне представлялось. На них были железные безрукавки, и выглядели эти штуки еще более странно, чем шапки. У всех чужаков оказалась смуглая кожа и длинные носы, как у Хэрна, а из-под железных шапок спускались волосы, такие же светлые, как наши, или немного потемнее, цвета песка. Мы смотрели на чужаков, а те, с неменьшим интересом, на нас.

– Да, все именно так, как рассказал Кед! – заметил один из них. – Кто бы мог подумать! Скажите, уважаемые, кто из вас недавно вытащил мальчика из воды?

Варвары говорят с каким-то странным акцентом, и из-за него их трудно понять. Они повышают голос не там, где надо. Потому-то я еще тогда плохо понимала этого сопляка-варваренка. Когда общаешься с ними, приходится вслушиваться изо всех сил, как будто ты вдруг сделался глуховат.

– Э-э… ну, я.

Один из мужчин удивленно приподнял бровь. В волосах у него виднелась седина, а сам он выглядел как важная особа.

– Малый сказал, что это был парень.

– На мне была одежда моего брата, – объяснила я.

– Она промокла, и ей пришлось переодеться, – добавил Утенок.

– Если это, по вашему мнению, важно, – добавил Хэрн.

Варвары выслушали нас очень внимательно, сосредоточенно хмурясь. Наверное, им тоже трудно было разбирать нашу речь.

– Это важно, уважаемые, – пояснил тот седой варвар. – Я должен знать, кого мне отвести к королю. – Он несколько виновато кашлянул. – А не затруднит ли вас всех троих пройти со мной?

Чего это он вел себя так вежливо? Наверное, чтобы мы меньше боялись. Люди с арбалетами по-прежнему держались настороженно – не убирали стрелы с тетивы и постоянно озирались по сторонам. Я тоже огляделась и подумала, что они, наверное, собираются стрелять не в нас.

Хэрн держался очень хорошо. Брат толком не понял, о чем его спрашивает этот человек, но повел себя так, как будто что-то обдумывает.

– Мы с радостью встретимся с вашим королем. – Он изящно склонил голову.

– Сюда, пожалуйста, – молвил варвар.

Он развернулся и двинулся прочь. Другой копьеносец выпростал копье из складок плаща, обогнал седого и пошел впереди. На копье оказался флаг, украшенный какими-то разноцветными гербами. Мы шагали следом за ним по песчаным холмам, и нам чудилось, будто мы снова в Шеллинге и идем в Речной процессии. До сих пор я видела флаги только во время священных праздников, но на стяге, что вился у нас над головой, не было никаких изображений, связанных с богами.

Идти пришлось недалеко. Мы взобрались на высокий берег – тут песок был посуше и покрыт коркой. Берег порос деревьями, и все они чуть наклонились, будто повернулись спиной к морю.

И там, еще за одной песчаной рекой, обнаружилось скопление домов, не больше Шеллинга. Как позднее сказал Утенок, мы бы перепугались до смерти, если бы знали, что разбили лагерь в двух шагах от короля варваров. Наверное, мы должны были узнать королевский лагерь с первого взгляда. Но это была просто куча потрепанных шатров и хижин, выстроенных из плавника. Она казалась беднее самого бедного селения, какое мне только доводилось видеть. И однако же, над хлипкими крышами горделиво реяли стяги.

– Что ж это за король, к которому мы идем? – одними губами произнес Хэрн.

Но мы с Утенком не были настроены столь презрительно.

Арбалетчики могли перестрелять нас здесь с таким же успехом, как и во дворце.

Седой варвар вошел в один из потрепанных шатров. Мы остались ждать снаружи, в компании флага и арбалетов. Поскольку это был шатер, мы слышали сквозь хлопанье полога на ветру, о чем говорят внутри. Слышать-то слышали, а вот понимали с трудом.

– Повелитель, я привел сюда троих юных волшебников, – донеслось до меня, – и не знаю, что делать дальше.

Следующие слова заглушило хлопанье полога. Потом послышалось:

– Я думаю, повелитель, что на этот раз Кед сказал правду. Их трудно понять, а по одежде они похожи на местных.

После они заговорили так быстро, что я вообще перестала что-либо разбирать. Потом посланец молвил:

– Да, повелитель, я согласен. Возможно, это именно то, что вы искали.

Мы все это время стояли у шатра, и нам было не по себе: кто знает, что придет королю в голову. И мы думали про Гулла и про Танамила.

И нам чудилось что-то зловещее в том, что, хотя в лагере было полно варваров, они не сбежались поглазеть на нас, как это непременно сделали бы жители Шеллинга. Я только заметила, что девушки и женщины с металлическими кувшинами идут к речке за водой и стараются пройти мимо нас. Возможно, им вовсе и не нужна была вода. Это был просто предлог, чтобы взглянуть на нас поближе. Среди них не было ни одной, которая могла бы сравниться красотой с Робин, но зато мне понравились их облегающие одежды. Мужчины и мальчишки тоже подыскивали повод, чтобы пройти мимо. Один принялся убирать мусор. Другой провел куда-то рослого коня. Какой-то мальчишка бродил с мешком от хижины к хижине. В общем, за нами постоянно исподтишка наблюдали, и от этого становилось еще неуютнее.

Наконец посланец вышел и приподнял полог шатра, пропуская нас внутрь:

– Прошу, заходите. Мой король ждет вас.

К этому моменту мы уже немного привыкли к их манере речи. Но и в шатре мы все помнили о Гулле и держались настороженно. Король встал, приветствуя нас. Вежливость короля никого не успокоила, а Утенка вообще настолько одолели мысли о Гулле, что он выпалил:

– Здесь никто не заберет мою душу!

– Думаю, вы в этом разбираетесь куда лучше меня, – спокойно промолвил король. – Но все-таки позвольте вас заверить, что об этом не может быть и речи.

Он казался не старше Гулла и не выше Хэрна. Мы стояли, глазели друг на друга и чувствовали себя крайне неловко. Король и вправду был очень похож на Хэрна – только потоньше и какой-то нездоровый на вид. И вроде он прихрамывал, но утверждать не стану, потому что при разговоре с нами он почти все время сидел. Рядом с королем Хэрн выглядел на удивление рослым и крепким. Я уверена, что с тех пор, как мы уплыли из Шеллинга, брат здорово подрос. Но у обоих была одинаковая посадка головы и одинаковые длинные носы. Они и сами это поняли, потому изучали друг друга со жгучим интересом. Такой интерес перерастает либо в дружбу, либо в ненависть.

– Я – Карс Адон, – представился король, – сын Кинирона. Теперь, когда мой отец умер, кланы принесли клятву верности мне.

Он вовсе не хвастался, говоря об этом, – просто сообщил как о факте, чтобы мы знали, с кем имеем дело. Меня поразило, что он назвал себя Адоном. Это ведь одно из тайных имен нашего Единого, и его не произносят вслух.

– Быть может, вы хотите присесть? – добавил король и неловко улыбнулся нам, при этом сам опустился в походное деревянное кресло, обитое кожей.

Это кресло нельзя было назвать красивым, но это оказалась единственная приличная вещь в шатре. Перед креслом кто-то поставил толстый чурбак, табурет для дойки и перевернутую корзину из ивовых прутьев. Хэрн сел на табурет, и я поняла, что он сделал это из вежливости, – так он был ниже Карса Адона. Утенок выбрал корзину, а я очень осторожно примостилась на чурбак. Пенек пошатнулся.

– Скажите, пожалуйста, – спросила я, – а ваше имя имеет какое-то значение?

Карс Адон хорошо разбирал нашу речь.

– Нет, – ответил он после короткой паузы. – Это просто имя. А что?

– Просто наши имена всегда что-то означают, – объяснил Утенок. – Я вот – Маллард, он – Хэрн, а она – Танакви. А нашего отца звали Клости Улитка.

Я заметила, что Карсу Адону это показалось до чрезвычайности странным, но он был слишком вежливым, чтобы признаться.

– Мы с Кедом оба принадлежим к клану Крепости, – сказал он и, как мне показалось, взглянул на нас выжидающе. – Я должен поблагодарить вас за то, что вы спасли Кеда. Я в долгу перед вами.

Он говорил совершенно серьезно. Мне подумалось, что тот мальчишка приходится ему братом.

– Да ладно, пустяки, – отмахнулась я и не стала добавлять, что этот Кед – неблагодарный звереныш. – А что, он ваш близкий родственник?

– Да нет, пожалуй, – неуверенно произнес Карс Адон. – Но он принадлежит к моему клану. И я признателен вам, даже если он и не выказал благодарности. Нас осталось так мало… – Король вздохнул, но похоже было, будто он не привык давать волю печали. Карс Адон выпрямился и улыбнулся нам. – То, что поведал Кед по возвращении, заставило меня послать за вами. Простите меня. Я знаю, что вам, волшебникам, приказывать не полагается. Но Кед клялся, что тот человек, который спас его, прошел по бурной воде и не просто выдернул его из самого устья Реки, но еще и вынудил его сказать всю правду об этом происшествии. А когда Арин пришел за вами, он собственными глазами увидел, как вы трое спокойно прошли там, где его засосало бы с головой, и понял, что Кед сказал чистую правду. Всем известно, – очень серьезно произнес Карс Адон, – что всякий, кто способен совладать с этой чудовищной Рекой, – настоящий волшебник. Хотя лично я склонен думать, – с улыбкой добавил он, – что для того, чтобы заставить Кеда выдать правду, нужна куда более могучая магия.

Мне стало изрядно не по себе. Я видела, что Хэрн и Утенок стараются не смотреть на меня и еле сдерживают смех.

– Мне кажется, мы все-таки не волшебники, – возразила я.

– Говори за себя, – бросил Утенок. Корзина под ним затрещала. – Лично я умею кое-что невозможное.

Иногда Утенок становится ничуть не лучше этого Кеда.

Карс Адон снова посмотрел на нас, как будто ожидал услышать от нас нечто иное. Когда же мы промолчали, он неловко произнес, словно напоминая нам о необходимости выполнить некий долг:

– Прежде чем продолжить разговор, не могли бы вы поведать, к какому клану принадлежите и кому обязаны верностью?

Повисло неловкое молчание. Мы с Утенком понятия не имели, что говорить. Я ожидала, что Хэрн как-нибудь выдаст, как он нынче настроен, но тот безмолвствовал. Чурбан подо мной шатался, а в душе у меня страх боролся со стыдом. Мне было стыдно, потому что этот Карс Адон был совершенно уверен, будто мы варвары, такие же, как и он. И я боялась, что он обнаружит, что мы ему не соплеменники, и прикажет нас убить.

– И Кед, и Арин доложили, что говорите вы странно, а одеты как местные, – заметил Карс Адон. – Теперь я и сам это вижу. Значит, возможны лишь два варианта.

На смуглой коже короля проступил румянец, и я поняла, что, по его представлениям, он сейчас ведет себя жутко невежливо.

– Вы принадлежите к какому-нибудь небольшому западному клану, из числа тех, что пришли сюда раньше нас. Простите. Либо вы – из людей Канкредина.

С его точки зрения, похоже, это было настолько грубо, что король не мог заставить себя взглянуть на нас.

– А кто такой Канкредин? – поинтересовался Утенок.

Карс Адон потерял дар речи. Он понимал, что ведет себя резко, и ему хотелось отвести взгляд. Однако, услышав, что Утенок якобы никогда не слыхал про этого Канкредина, потрясенно уставился на него – уж не притворяется ли? Король то смотрел на нас, то отводил взгляд, то сжимал руки, то принимался комкать полу своего плаща, и нам окончательно стало паршиво на душе.

– Канкредин… – протянул король. – Канкредин – это величайший из магов. Это его корабль стоит за наносной песчаной косой. Уж корабль-то вы должны были видеть!

Хэрн вскинул голову. А Утенок совершенно невозмутимо – я и не знала, что он умеет так ловко врать! – бросил:

– Мы подозревали, что там есть корабль, но его скрывал колдовской туман.

– Да, это и был Канкредин! – нетерпеливо воскликнул Карс Адон. – Нас предупредили, чтобы мы держались подальше от этого тумана. Именно о Канкредине я и хотел с вами поговорить. Вы видели…

– Одну минуту, – перебил его Хэрн. – Прежде чем вы продолжите…

До сих пор Хэрн не произнес ни единого слова. Он признался потом, что все это время старался понять, что за человек этот Карс Адон.

– Прежде чем вы скажете еще хоть слово… – отрывисто произнес он, вскочил со своего табурета и кинулся к выходу из шатра.

Карс Адон удивленно уставился на Хэрна. Вот это и вправду было совершенно невежливо.

– Хэрн! – возмутилась я.

– Отойдите! – скомандовал Хэрн кому-то, выглянув из шатра. Он говорил очень громко и очень медленно. – Я хочу открыть королю кое-что, предназначенное только для его ушей.

Снаружи послышались дружные многоголосые возражения. Я подумала, что там столпились все обитатели лагеря.

– Вы можете охранять его с такого расстояния, откуда нельзя будет слушать беседу. Отойдите все вон к той хижине!

Возражения усилились.

– А чего вы боитесь? – поинтересовался Хэрн. – Если бы мы хотели, то уже успели бы перенести короля на вершину любой из Черных гор. Я клянусь, что мы не тронем ни его самого, ни его душу. Но мы должны пообщаться с королем без свидетелей. Отойдите все!

Со всех сторон от шатра послышались удаляющиеся шаги. Хэрн огляделся, проверяя, все ли повиновались, потом вернулся внутрь. Карс Адон вскинул голову и смерил Хэрна надменным взглядом. Король явно боялся, что Хэрн может наложить на него какие-то ужасные чары, – и тем не менее дал ему понять, кто здесь хозяин. А Хэрна, насколько я могла заметить, трясло от собственной наглости. Когда он поймал взгляд короля, то мгновенно покраснел.

– Прошу прощения, – пробормотал Хэрн и уселся обратно на табурет. Думаю, у него подкосились ноги. – Мне пришлось отогнать их подальше, потому что я намерен быть честным с вами, но мне не хочется, чтобы нас убили на месте. Прежде чем вы станете обсуждать с нами Канкредина, я хочу признаться, что мы не принадлежим ни к какому клану и вообще не принадлежим к вашему народу. Мы, как вы выражаетесь, местные.

– Но как такое возможно? – изумился Карс Адон. – Вы выглядите в точности как мы!

Вот теперь он взаправду испугался. И я тоже. Когда Хэрну втемяшивается в голову очередная его безрассудная идея, никогда заранее не угадаешь, чем дело кончится.

– Отец моего отца и его праотцы родились здесь, на Реке, – объяснил Хэрн, – насколько мне известно. Я хотел сказать вам об этом, дружбы ради. Ну и чтобы предотвратить ошибку. Что же касается всего прочего… ну, вы уже сообщили нам, что вас не много, что ваш отец умер, что вы вынуждены стоять лагерем здесь, в этом незавидном месте, что у вас трудности с провизией и какие-то проблемы с Канкредином.

Я была ошарашена. Но Хэрн был абсолютно прав. То, чего Карс Адон нам не поведал, мы могли увидеть и сами – для этого достаточно было взглянуть на его лагерь.

– Так что прежде, чем вы поделитесь с нами вашими планами и тайнами, я должен предупредить вас, что мы с вами враги. Если бы я этого не сделал, мы бы все равно выдали себя, так или иначе, и тогда вы убили бы нас, и мы потеряли бы возможность помочь друг другу. Я прав?

– Д-да, наверное, – отозвался Карс Адон.

Он смотрел на Хэрна с сомнением. Королю хотелось довериться Хэрну, – так его замучили все эти сложности. Вот только он не был уверен, можно ли это сделать. Кто ж его за это упрекнет? Я сама порой не уверена, что могу доверять Хэрну.

– Ну так почему вы послали за нами? – спросил Хэрн.

– Может, он уже не хочет говорить с нами об этом, – вмешался Утенок.

Он явно считал, что Хэрн свихнулся.

– Пожалуй, все-таки хочу, – произнес Карс Адон. – С магом можно совладать только при помощи другого мага. Я уверен, что вы обладаете достаточной силой, чтобы добраться до корабля Канкредина и самого Канкредина. Но я не хочу посылать к нему врагов или открывать вам… – Он смешался и умолк, не зная, как продолжить.

– Скажите нам то, без чего никак нельзя обойтись, – предложила я.

– Может, вас успокоит то, что мы все равно собирались повидаться с Канкредином, – добавил Хэрн. – Мы просто не знали, что его так зовут. И хотя по рождению мы – ваши враги, наши соотечественники нас не любят. Они думают, что мы тоже варвары.

Вы себе даже не представляете, с какой горечью Хэрн произнес эти слова. Он, должно быть, вспомнил Звитта, и тетю Зару, и Гулла и впервые за долгое время разозлился всерьез. Карс Адон смотрел на него в полнейшем изумлении.

– А почему вы варвар? – спросил Утенок у Карса Адона.

– Не понимаю, что ты имеешь в виду, – отозвался король.

– Вы верите в Бессмертных? – уточнила я.

Карс Адон улыбнулся.

– Мы не ставим кукол у наших очагов, если вы об этом. Бессмертные – это не глиняные фигурки. Но я надеюсь, что после смерти присоединюсь к ним.

Я возмутилась, но вместе с тем не могла не признать, что Карс Адон по-своему тоже верит в Бессмертных.

– Что ж, – произнес вдруг Карс Адон, – раз вам уже известно так много, я расскажу вам и остальное. Канкредин все это время сидел у себя на корабле и боролся с мощью вашей Реки. Но когда моего отца убили, он узнал об этом, послал одного из своих магов за нами и приказал нам оставаться здесь. Он пообещал, что завоюет эту землю для нас, несмотря на Реку. Но пока мы ждали, тех, кто не погиб от руки местных, поглотила Река. Эта Река – ненасытное чудовище. Она унесла прочь все наши корабли, кроме одного-единственного. Канкредин разгневал ее своими заклинаниями, и она восстала в еще большей мощи, чем обычно. А пострадал из-за этого не колдун, а мы.

Эти слова вполне могли бы принадлежать Звитту или тете Заре.

Но Карс Адон явно верил в то, что говорил.

– Некоторое время назад я понял, что нам пора уходить, – продолжил он.

– Вы собираетесь отправиться домой? – с надеждой спросила я.

– Похоже, ничего другого нам не остается. Придется построить новый корабль и уплыть. Теперь, когда отец мертв, мой дядя позволит нам вернуться. Видите ли, они с отцом были в ссоре… Правда, тогда я потеряю все права на трон и, возможно, мне отрубят руки. Но придется на это пойти – ради моих кланов.

Он сказал это до странности спокойно. Но потом добавил с печалью:

– Однако, боюсь, Канкредин ни за что не позволит нам пройти через устье Реки. И я хочу просить вас, чтобы вы заставили его пропустить нас.

– Это честно, – кивнул Хэрн. – Но что вы хотите на самом деле?

– А чего я могу хотеть? – Карс Адон пожал плечами. Он поднял голову и посмотрел на серую стену шатра, трепещущую на ветру. – Я, конечно же, хотел бы пробраться вглубь материка и основать там мое королевство. Здесь вполне хватит места и для нас, и для местных. Думаю, между горами и побережьем наверняка рассеяны отряды разных кланов. Я мог бы созвать их и построить город. Не стану притворяться, будто это легко, но со временем мы могли бы снова стать великим народом.

Молодой король произнес это так, что мне представились флаги, реющие над каменными крышами и золотыми башнями, и я вправду поверила, что он способен все это совершить.

– Будет еще проблема с нами, с местными, – заметил Утенок.

– Я могу заключить с вами договор. Если же вы захотите драться, я одержу победу, – ответил Карс Адон, все еще погруженный в свои мечты.

– Верно. Так когда вы начинаете? – язвительно поинтересовался Хэрн.

Этот вопрос вернул Карса Адона с небес на землю. Он опустил голову и холодно посмотрел на Хэрна. Хэрн ответил ему таким же холодным, бесцветным взглядом. Казалось, будто от мыслей Карса Адона продуваемый ветром шатер наполнился хлопаньем флагов и пением труб.

– Вы хотите, чтобы мы отправились к Канкредину и получили у него для вас дозволение завоевать эту страну? – насмешливо, почти глумливо спросил Хэрн.

Карс Адон так разозлился, что вскочил и, прихрамывая, шагнул к Хэрну:

– Я не служу никому из магов!

Хэрн тоже встал и снова как-то разом сделался намного больше – и не только в глазах этого несчастного, запуганного Карса Адона.

– Так-то лучше. Тогда что же удерживает вас здесь?

Карс Адон сердито сверкнул глазами:

– Река! Река топит всякого, кто пытается пробраться вглубь страны. Скажите Канкредину от моего имени, чтобы он оставил Реку в покое!

– Это я сделаю с удовольствием, – согласился Хэрн. – Мы уже поговорили с Рекой. Вы вскоре увидите, что вода спадает.

И он не смог удержаться от ухмылки.

Карс Адон тоже улыбнулся. Он так обрадовался, что пожал всем нам руки.

– Спасибо! Я с радостью предложил бы вам награду или хотя бы пригласил к столу, но… – Он неловко умолк.

Наверное, подумала я, варвары считают, что если ты кому-то благодарен, его надо напоить, и накормить, и, возможно, осыпать золотом, а Карс Адон очень страдает из-за того, что не может этого сделать.

– Я предлагаю всем вам свою дружбу и покровительство, – неуверенно произнес он. – Когда вы отправитесь к Канкредину? Во время отлива?

Хорошо, что он об этом упомянул. Мы же так ничего и не поняли в приливах. Я повернулась к Хэрну и с умным видом сказала:

– Кстати, а когда у нас отлив?

Хэрн только хмыкнул и с таким же умным видом почесал подбородок.

– Ближайший – на рассвете, – услужливо подсказал Карс Адон.

Уж он-то знал о приливах все. Ведь его народ пришел с моря. Просто поразительно, как он так мало знал про Реку.

– Значит, отправимся на рассвете, – заключил Утенок, напустив на себя такой же умный вид, как Хэрн.

– И мы тоже! – нетерпеливо воскликнул Карс Адон. – Я велю своим людям ночью свернуть лагерь. – Его флаги и трубы воспряли вновь. – К завтрашнему вечеру мы сможем уйти на много миль от берега.

Мы вежливо распрощались и вернулись на наш островок. Арин со знаменосцем проводили нас только до границы лагеря. Им явно не терпелось вернуться и узнать, о чем мы говорили. И хорошо: когда мы подошли к проливу, от него осталась лишь мокрая песчаная канава. Если бы варвары увидели ее, сразу бы поняли, что никакие мы не волшебники.

За холмом все еще пылал костер Единого.

– Надеюсь, с Робин все в порядке! – взволнованно сказал Хэрн.

– И с Единым, – добавила я. – Хэрн, что это на тебя нашло?

– Просто я увидел, что этот парень предпочитает все делать начистоту, – пояснил Хэрн. – Вот и решил рискнуть. Мне хотелось узнать побольше про Канкредина. И я узнал. Завтра утром доберемся до этого колдуна и выскажем ему все, что о нем думаем.

– Но ты же послал Карса Адона с его варварами вглубь страны! А их мало, и они попросту погибнут!

– Мы оказали услугу нашему народу, – самодовольно заявил Утенок.

Но когда мы двинулись через песчаную канаву, оставляя за собой три цепочки следов, Хэрн сказал:

– Все лучше, чем торчать тут и мечтать.

Я бы на его месте вообще сюда не пошел.

9

На рассвете солнца было не видно за пеленой унылой мороси. Кошки, мокрые и несчастные, попытались забраться ко мне под одеяло и разбудили. Одежда, которую я развесила по бортам лодки на просушку, была мокрая – хоть выжимай. У Робин никаких улучшений мы не обнаружили. Ладно хоть хуже не стало. А вот костер Единого, несмотря на дождь, совершенно не собирался гаснуть. Он превратился в груду углей; там, куда попадали дождевые капли, красный цвет сменялся чернотой – и возвращался обратно. От пламени шел такой же жар, как и вчера.

И это было плохо. Единый сильнее всего в тот момент, когда едва вышел из своего костра.

Я была твердо уверена, что нам непременно следует взять его на встречу с Канкредином. Единый всегда дает понять, что готов выйти из костра: он гасит огонь и появляется среди углей. Значит, сейчас он еще не готов. Мы принялись спорить, что же делать дальше. Спор был в самом разгаре, когда послышался шум отлива.

– По-настоящему туда нужно идти одному мне. Остальным необязательно. Да и, кроме того, вы двое пока мало что смыслите, – заявил Хэрн.

Но мы с Утенком наотрез отказались оставаться. Утенок заявил, что он должен туда отправиться. Мне же хотелось выступить против Танамила.

– А вдруг вы не вернетесь к тому моменту, когда Единый будет готов выйти? – заметила я: именно Хэрн, как глава семьи, должен был достать Единого из костра.

Тогда Хэрн предложил залить костер водой и достать Единого прямо сейчас. Предложение совершенно в его духе. Только это было исключено. Тут уже и Робин поняла, что мы намереваемся делать. Она начала каркать – голос у нее сделался хриплый, как у вороны, и такой же противный, как ее лицо, – чтобы мы не смели соваться в море, что мама этого бы не одобрила, чтобы мы не смели никуда идти. Ну и так далее.

Робин меня раздражала. Я уверена, что мы застряли на этой старой мельнице и провалили все, что только можно, именно потому, что тем утром я так разозлилась на сестру. Нам следовало подождать, пока Единый будет готов отправиться с нами. Леди и Младший сами по себе недостаточно сильны. Но я по-прежнему считаю, что мы правильно сделали, что не взяли с собой Робин. Я думаю, ее душе грозила бы опасность.

Я подскочила.

– Пошли! – сказала я Хэрну. – Если Единый не хочет идти с нами, тем хуже для него. Пускай он остается с Робин.

Робин села, и одеяло свалилось с ее плеч.

– Ляг сейчас же! – прикрикнула я на нее. – Ты все равно не сможешь пойти. Твоя юбка на мне.

Робин была слишком больна, чтобы выяснять отношения. В обычном своем состоянии она затеяла бы долгое препирательство, так что в конце концов я бы сдалась. А так просто легла и заплакала.

– Ну вот, теперь она взялась реветь! Она использует слезы как оружие. Робин, утихни!

Я вела себя совершенно ужасно. Утенок с Хэрном подавленно смотрели на это зрелище. Но им слишком хотелось увидеться с Канкредином, и потому они не стали вмешиваться.

– Давайте соорудим для нее шалаш от дождя и пойдем, – предложила я.

Кошки тут же забрались в шалашик. Мы положили туда еду, поставили кувшин с водой и принесли Гулла. Кстати, насчет последнего никто даже не спорил. Мы знали, что его следует оставить здесь. Робин продолжала всхлипывать, но я почти уверена, что она была рада тому, что остается. Мы устроили ее так, чтобы сестра могла видеть костер Единого. А потом сволокли лодку в коричневые воды отлива.

Хотя мы поставили парус, можно было и не стараться – отлив подхватил нас и принес к песчаной наносной отмели в устье Реки. Он тащил нас так стремительно, что я в испуге схватилась за Младшего. Мне уже было страшно. Утенок, тот и вовсе не выпускал Леди из рук с тех самых пор, как только сел в лодку. Хэрн презрительно усмехнулся, но, когда я взглянула на него чуть погодя, его била дрожь.

Сквозь серо-белую пелену дождя невозможно было ничего разглядеть, но мне кажется, что Река при впадении в море разделялась на множество рукавов. На много миль вокруг все было плоским и мокрым, открытым всем ветрам. Хорошо, что Карс Адон упомянул про отлив – там, где прошла наша лодка, уже было совсем мелко. Если бы мы упустили начало отлива, пришлось бы плыть как-нибудь в обход. Видимости никакой. Наша лодка неслась очень быстро, а видно вокруг было на расстоянии вытянутой руки, не более. Сперва мы видели только воду. Потом мокрые, поблескивающие болота. Иногда – просто влажный песок, а порой его покрывала бурая растительность. Птиц там было столько, что не счесть, по крайней мере, на том клочке болот, что был виден нам. Я заметила разгуливающих цапель, плавающих и ныряющих гусей, уток, чирков, лысух и чаек – мне просто не верилось, что на свете бывает столько чаек сразу. Они белыми пятнами проступали сквозь белый дождь. Отовсюду доносились пронзительные крики птиц, плеск воды и хлопанье крыльев. И чем дальше, тем страшнее нам становилось.

– Хорошо тут рыбачить, наверное! – выдавил Утенок, стуча зубами.

Несмотря на все эти машущие крылья, было душно и жарко. Капли дождя блестели на наших накидках и волосах, но мы не чувствовали холода. А потом сквозь пелену дождя проступило нечто темное. Это был не корабль. Темное пятно пересекло пролив, по которому мы двигались, и ушло куда-то в противоположную сторону. Страх все возрастал. Мы тянулись вперед, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть сквозь дождь. Вроде бы там, на самой границе видимости, маячила небольшая лодка. В ней сидели варвары. Один из них работал шестом, остальные что-то вылавливали из воды и кидали в лодку. Ничего больше мы рассмотреть не успели – они медленно уплыли куда-то вправо.

Мы чувствовали, что увидели нечто ужасное, но не могли объяснить, откуда это ощущение взялось.

– Ой, мама! – прошептал Утенок. – Что это они делают?

– Наверное, рыбу ловят, – предположил Хэрн. Но судя по тому, как он дрожал – по такой-то жаре! – он и сам не очень в это верил.

– Давайте вернемся! – сказала я.

Увы, нас нес отлив, и вернуться мы не могли. Я вздохнула и добавила:

– Ну почему Единый сидит в костре именно сейчас, когда он так нам нужен!

Лодка скользила меж берегов, усиженных птицами, что кричали и плескались в свое удовольствие, а я все никак не могла рассмотреть, что же это такое черное впереди. Просто прижимала Младшего к груди и молила его помочь нам.

– Ой, мама! – снова прошептал Утенок.

– Заткнись! Она умерла, – отрезал Хэрн.

Нас окутывала белая пелена дождя. Все вокруг было белым. Мы скользили в белом круге по серой воде, и даже болота пропали из вида. Над головой раздавалось кряканье уток и крики чаек. Дождь вроде бы начал стихать. Что, вам кажется, будто ничего страшного в этом нет? В следующее мгновение наша лодка чуть не наехала на двух уток, и те с истошным кряканьем кинулись прочь. А мы даже не могли их разглядеть! Вы же, небось, сами знаете, как утки, набирая скорость для взлета, несутся по воде и хлопают крыльями. Мы видели брызги, пары вспененных полос на воде и капли, летящие с крыльев. Видели, как расплескивается вода, когда утки отрываются от воды и наконец взлетают. Слышали их кряканье. Чувствовали на лице ветер, поднятый их крыльями. Но самих птиц мы не видели!

– Что случилось? – шепотом спросил Утенок.

– Мы не ослепли, – хрипло произнес Хэрн. – Воду-то мы видим.

Он больше не правил лодкой – сидел, положив руку на руль, и таращился так, словно это могло прогнать наваждение.

Лодка свернула и поплыла дальше. Я видела разбегающийся треугольный след на воде, оставленный проплывшим чирком. Вокруг гомонили птицы. Вот только ни одной из них разглядеть так и не удалось. А потом мы внезапно, без предупреждения, вышли в море, и я снова их увидела.

Перед нами возникло препятствие. Это была огромная сеть, вышиной с дом. Она висела на столбах и тянулась в обе стороны, на сколько хватало глаз, через болота и множество рукавов Реки, от одного ее берега до другого. Птицы копались в грязи за сетью, что-то ели и хлопали крыльями. Мы прекрасно их видели. Вдалеке, тоже за сетью, маячила давешняя лодка с двумя варварами, по-прежнему погруженными в свое странное занятие.

Впереди раскинулась синева. Море оказалось целой прорвой воды. Оно было огромное – слишком большое для меня. Там, где море встречалось с небом, синева делалась темнее. Я с радостью остановила взгляд на длинном черном корабле, стоящем неподалеку на якоре. Он слегка покачивался. На остром черном носу у него были нарисованы два больших глаза, и казалось, будто корабль смотрит на нас.

– Глядите, глядите! Там, в сети!.. – крикнул Утенок.

И вправду, в сети со стороны Реки что-то билось. У нас не получалось рассмотреть толком, что это. Пленники были небольшие, размером с гуся или лебедя, и мне показалось, будто они розоватые и с крыльями. И каждое такое существо, попав в черную сеть, билось изо всех сил, пытаясь улететь. Некоторым удавалось протиснуться через широкие ячейки сети. Тогда они взмывали в небо над морем и растворялись в синеве. Но многие сдавались и соскальзывали по сети вниз – таких было куда больше. Вода кипела от их отчаянного трепыхания. И вот их-то и подбирали варвары в той лодке.

– Души людей! – воскликнул Утенок.

– Я в это не верю! – бормотал Хэрн, глядя на сеть во все глаза. – Я не верю!

Тут варвары в маленькой лодке увидели нас. Они сердито закричали и поплыли вдоль сети обратно. Хэрн быстро повернул руль и поймал парусом ветер. Над морем стоял ясный ветреный день. Наверное, дождь и туман были порождены сетью. Ветер и отлив понесли нас к черному кораблю, прямо под один из его огромных глаз. Мне захотелось спрятаться – так грозно он смотрел!

– Это просто рисунок, – сказал Утенок, привязывая лодку к огромной якорной цепи черного корабля.

Хэрн взобрался по этой цепи на палубу. Утенок посмотрел на меня и сунул Леди под накидку, себе за пазуху. Я точно так же спрятала Младшего, и мы последовали за Хэрном.

Палуба корабля была черной и пахла смолой. Она напоминала зимний лес. С мачт – а они были сделаны из цельных стволов деревьев, скрепленных железными обручами, – свисало множество веревок. На палубе никого не было. Вдоль бортов стояло множество плетеных корзин. Утенок открыл одну и тут же отскочил назад, и мы с Хэрном тоже: оттуда вырвалось множество почти невидимых крылатых штуковин и они закружили над корзиной с шумом, который напоминал рев разбушевавшегося пламени. Они не причинили нам никакого вреда. Просто метнулись за борт корабля и исчезли в море.

Прежде чем мы оправились от потрясения, в высокой надстройке на корме распахнулась дверь. Оттуда с воплями хлынули варвары.

– Вы кто такие?! Вы что творите?!

Это были волшебники. Я точно знаю. Когда дядя Кестрел впервые рассказал нам про варварских колдунов и их боевые заклинания, я представила себе уродливых желтоволосых людей с большими розовато-лиловыми носами, морщинистыми щеками и искривленными ртами. Меня здорово удивило, что Танамил, а позднее и Карс Адон оказались не такими. А вот эти люди выглядели точно так, как я представляла. Мне даже пришло в голову, что в колдуны у варваров подаются лишь те, кто настолько противен, что с ними никто не дружит. Они были в длинных балахонах, и им приходилось подбирать подол на бегу. Я сильно перепугалась и вцепилась мертвой хваткой в Младшего, спрятанного под накидкой.

Наверное, Карс Адон предупредил о них Хэрна. Брат не сдвинулся с места, а когда варвары подбежали к нам, сдержанно поклонился им. Они сразу остановились. Колдуны передумали хватать нас, но с грозным видом столпились вокруг. Я так подозреваю, что Хэрн был не настолько спокоен, как старался это показать.

– Чего вам надо, отродье? – сердито спрашивали они.

– Мы – волшебники и пришли с посланием от Карса Адона, – сказал Хэрн. – Могу ли я поговорить с Канкредином?

Уродливые рожи заспорили между собой.

– Это не волшебники!

– Нет, волшебники! Они прошли сквозь сеть!

– Он не захочет тратить время на этих сопляков!

– Наложите на них заклятие тяжести и скиньте за борт!

Невозможно было разобраться в их трескотне. Они кружили вокруг нас, а я улавливала лишь отдельные слова и обрывки фраз. Но у каждого на одежде были вытканы большие и хвастливые говорящие узоры. Значит, у них тоже существовало это искусство. «Я истязаю зверя», – прочла я. «Я вынул глаза Сандара». Потом еще промелькнуло: «…творю драгоценности, где никто…» и «…убиваю троих одним заклятием…» И еще: «Я насылаю незримую смерть». От такого кому хочешь дурно сделается.

– Тихо! – донесся чей-то раскатистый голос с другого конца палубы. – Что происходит?

– Господин, тут трое сопляков, которые утверждают, что они волшебники, – доложил кто-то из варваров.

– Они прошли сквозь сеть? – поинтересовался тот же голос.

– Да, хозяин. Ладри предупредил нас про это с душелодки.

– Тогда, пожалуй, я хочу на них взглянуть, – проревел голос. – Тащите их сюда.

Нас прогнали по палубе и затолкали в дальнюю дверь. За ней открылась большая комната. С балок свисали гамаки. Но мы там не задержались – сразу же очутились в другой комнате, на самом краю кормы. В этой комнате обнаружилось большое окно, выходящее на море, и пустое кресло – хорошее кресло, куда лучше, чем у Карса Адона. Варвары тычками заставили нас встать перед этим креслом, а сами столпились вокруг.

– А некоторым придется удалиться, – прогудел Канкредин.

Оказалось, он сидит в кресле, а ведь за миг до того оно было пустым!

Я думала, что больше сети, улавливающей души, меня уже ничто не напугает. Но я ошибалась. Стало ясно, что Канкредин – это вовсе не Танамил. Он не был молод. Он оказался стар – как бывает старым камень; колдун был таким же твердым и прочным, как камень. У меня волоски на руках встали дыбом, а кожа пошла пупырышками, пока я его рассматривала.

Смотреть на него было нелегко. От него веяло таким холодом, что от одного взгляда у меня заслезились глаза. По-моему, у него были длинные вьющиеся седые волосы – они обрамляли лицо и спадали на плечи. Но макушка лысая и серая от грязи, и на ней красовалась пара больших розовых шишек. Ну, в общем, такие вещи первыми бросаются в глаза, когда человек сидит. Потом Канкредин неспешно поднял голову. Вначале мне показалось, будто лицо у него припухшее, с толстыми веками, наползающими на глаза. Но едва лишь я встретилась с ним взглядом, как его лицо изменилось. Оно словно сделалось больше и стало видно откуда-то издалека. Хэрн говорит, будто это по-прежнему возникает у него перед глазами, стоит ему лишь зажмуриться, но не может объяснить, что же такое «это». Вот и я тоже не могу. А голос мне запомнился лучше. Он велел магам выйти. Голос исходил откуда-то из обширной груди и живота Канкредина и звучал как удар колокола. Только колокол как будто находился где-то не здесь. А рот Канкредина вроде как вообще не участвовал. Голос лязгал где-то вдалеке и предвещал страх и ужас, поражение и смерть. Стоило мне услышать этот голос, как я тут же осознала, что мы оказались лицом к лицу с великим злом. И еще я поняла: мы совсем свихнулись, раз явились сюда без Единого.

Лучше всего я изучила длинное и широкое одеяние Канкредина. Оно, как и балахоны прочих магов, было сплошь заткано словами, от ворота до подола. Письмена крупные и небрежно выполненные. Я бы соткала их куда лучше. Сперва я не могла их разглядеть. Они будто спрыгивали с одеяния и рвались причинить вред всякому, кто их прочтет. Мне пришлось отвести взгляд. Смотреть на Канкредина было слишком трудно, а на его одеяние – слишком легко.

Я уже поняла, что Канкредин – это не Танамил. И все-таки меня преследовало ощущение, что Танамил где-то поблизости. Я хотела получше рассмотреть волшебников, но они все вышли, кроме Я-Истязаю-Зверя» и Незримой Смерти.

– Итак? – лязгнул Канкредин, подняв голову и уставившись на нас. – Вы прошли через сеть, не потеряв своих душ, и я вижу, что считаете себя очень умными. Как вам это удалось?

Только тут я поняла, что мы, как ни странно, очутились на другой стороне сети, но как это у нас получилось?

– Думаю, это может быть неизвестное вам заклинание, – весело заявил Утенок.

– Нет таких заклинаний, которых я не знал бы, – пророкотал вдали Канкредин. – Что вы можете сделать, чтобы помешать мне взять ваши души сейчас, раз уж вы здесь? А?

– А вы попробуйте их забрать, тогда и узнаем, – продолжал дразнить его Утенок.

– Значит, посмотрим, – ответил Канкредин. – Я вижу, мальчик, ты вообразил себя волшебником. Но, судя по виду, маг из тебя неважнецкий. Что это за заклинание выткано по подолу твоей удивительной одежды?

Утенок поддернул рукав накидки. У меня и у Хэрна одежда была самая простая, но у Утенка, поскольку он у нас младший, на рукавах выткано повторяющееся слово «Утенок». Письмена были разноцветные, как перья утки, правда, немного уже потускнели. Утенка разозлило, что его противник подметил такую детскую деталь.

– Всего лишь мое имя, – сердито отозвался он.

– Миленькая одежка, ничего не скажешь… Только вот имя дурацкое. А ты, девочка, – повернись-ка, дай мне взглянуть, – что это у тебя на юбке? А?

Мне стало очень стыдно. И я тоже разозлилась. Эта юбка Робин – наихудшая из сделанных мною вещей. На ней выткано «человек взбирается на холм», дальше путаница, потом «госпожа на мельнице», затем опять путаница. А шагом ниже написано «от Реки», путаница, «жила вечно», путаница. Просто кошмар! В две широкие полосы по подолу. Уродливые маги захихикали, читая это, а Канкредин закудахтал. Смех у него был ничуть не лучше голоса. В нем звучала такая жестокость, что мне вдруг померещилось, будто за его креслом кого-то мучают.

– И что же это за заклинание? – пророкотал Канкредин.

– Это колыбельная! – огрызнулась я.

– В общем, детский лепет, – заключил Канкредин. Он издевательски захихикал и повернулся к Хэрну. – По крайней мере, у тебя хватает ума ходить без этой чепухи.

– У меня для вас послание, – сказал Хэрн.

Странное дело. Почему-то брата Канкредин беспокоил куда больше, чем нас с Утенком. Хэрн побледнел, затем его бросило в пот, а дыхание сделалось тяжелым. Конечно, при нас с Утенком были наши Бессмертные, а Хэрн оказался предоставлен сам себе и попросту испугался. Он думал, что его здравый смысл позволит ему противостоять Канкредину. А здравый смысл пошел на дно при виде душ, бьющихся в сети, но Хэрн не желал этого признавать.

– Меня прислал Карс Адон… – начал он.

– Чего там еще хочет этот глупый мальчишка? А? – спросил Канкредин.

Это его «а?» производило отвратительное впечатление. Оно как будто вытягивало из тебя ответ и одновременно задирало, даже если ты вовсе не собирался отвечать. Как бы ни твердил себе, что не станешь ничего говорить, но все равно невольно отвечал на это «а?».

– Я как раз и говорю вам, – пробормотал Хэрн, словно преодолевая сопротивление, – что сегодня Карс Адон уходит вглубь страны. Он сказал…

– Да пусть себе идет, и пусть его сожрут местные. Меня он не волнует. Если бы этот мальчишка остался, я позволил бы ему разделить со мной победу, но я с тем же успехом могу поделиться и с местными. Это все? А?

– Нет, – решительно сказал Хэрн, продолжая бороться. – Я хочу знать, что вы себе позволяете делать с Рекой.

– Это что за наглость? – прогудел Канкредин, поднимаясь. – А?

От него исходил жуткий холод, и я даже отступила на шаг.

Должна признаться, дальше я плохо помню, потому что принялась читать наряд Канкредина. Мне приходится полагаться на память Утенка, она у него хорошая, но все-таки похуже моей. Хэрн уверяет, что его голова с этого момента будто очутилась под водой. В ушах что-то ревело. Он почти ничего не помнит. Только как сопротивлялся, не давая Канкредину забрать его душу.

Колдун встал, и я начала читать его одеяние – сперва медленно, как бы от нечего делать. Когда же отступила на шаг, то увидела у него на левом плече: «Я, Канкредин, величайший из волшебников, сотворил эти заклинания, чтобы завоевать и разрушить землю». Эта надпись находилась как раз на уровне моих глаз.

Я стала читать дальше. «Сперва я тщательно все изучил, дабы выяснить, в чем заключена душа и сущность этой земли, ибо только так можно на самом деле завоевать землю. И вскоре я пришел к выводу, что душа этой земли заключена в некой могучей реке, которая, вместе со своими притоками, поит всю эту землю. Эта река, – (да-да, он так и писал «река» с маленькой буквы и использовал вовсе не тот узор, который показал мне Танамил!) – лежит в своем источнике, свернувшись, будто змея или дракон. Но я поймал душу в эту сеть слов, между сном и бодрствованием, и быстро связал. Но реки сила еще не…»

Тут Канкредин сел, и следующие строчки исчезли в складках, угодивших между животом и ногами. Так что я перешла к надписи на левом бедре.

А тем временем, как утверждает Утенок, Канкредин осыпал Хэрна оскорблениями за вопрос о том, что волшебник делает с Рекой.

– Я тружусь над этой рекой днем и ночью, я гоню ее воды, чтобы утопить местных и расчистить эту землю для нас, а у тебя хватает наглости заявляться сюда и спрашивать, что я себе позволяю!

Утенок, увидев, как тяжело дышит Хэрн, сказал, что все думают, будто Река сердится.

– Сердится? Еще бы! – прогрохотал Канкредин. – Сражается со мной, дерется зубами и когтями. Но я побеждаю. Я держу душу реки мертвой хваткой, и ей не уйти!

Утенок говорит, что Канкредин то и дело взревывал. Но Утенок вовсе и не боялся, а скорее презирал колдуна, ведь тот явно ничего не знал про Реку. И я была с ним полностью согласна, потому как читала это на его одеянии. Впрочем, Утенку-то Канкредин кричал совсем не то, что было написано на его одежде.

«…На моих условиях, – было выткано там, откуда я продолжила чтение. – Так я укротил душу и вытянул жизненную силу этой земли. Но река схитрила и спрятала свою силу в душах некоторых близких людей. Когда я узнал об этом, то послал своих волшебников в сражение, дабы разыскать эти души».

Плетение было крупное и неаккуратное. Следующая часть обнаружилась на правом плече Канкредина. «Тогда я отдал первое повеление – чтобы он передал мне эти души. А он не желал этого делать. Мы боролись, и река загнила от чрезмерных усилий и стала разносить болезнь…» На этом месте Канкредин поддернул одеяние, и оно улеглось складками поверх правого бедра. Я всматривалась долго и старательно, но смогла разобрать лишь разрозненные отрывки на верхних складках: «…отказал земле в водах…», «…спрятал свои души от меня…», «…обратился к большей силе…», «…и тогда я воззвал к абсолютной силе…».

– Как по-вашему, зачем я установил эту сеть? – проревел Канкредин, по словам Утенка.

– Наверное, чтобы ловить души местных, – сказал Утенок. – Кстати, а вам известно, что довольно много душ проходят сквозь нее?

Тут Канкредин и вправду разозлился, хотя и постарался этого не показать.

– А, так, значит, вы это заметили, – презрительно бросил он. – Но видеть души – еще не значит быть волшебниками. Так вы советуете мне использовать сеть с более мелкими ячейками? А?

– Так вы будете ловить больше. А что вы с ними делаете?

– Не ваше дело! – отрезал Канкредин. – Эта сеть – чары, наложенные на реку, а не ловушка для душ в прямом смысле слова.

– Понятно, – вымолвил Утенок.

Хотя на самом деле ничего он не понимал – сам потом признался.

Но я совершенно уверена, что при этом он был очень доволен собою. Помню, когда я рассматривала одеяние Канкредина, у меня мелькнула мысль: не часто же нам доводилось видеть столь уверенного в себе Утенка.

Потом я добралась до бедра Канкредина и прочитала: «…и благодаря этому мы взяли одного человека с такой душой. Я уверен, что мы случайно перехитрили реку, поскольку те, кто схватил его, были убеждены – он из кланов, как и они сами». Я поняла, что тут говорится о Гулле, и жутко разозлилась. «Он не отдал мне душу этого парня, хотя мы боролись за нее три дня. Но я хитер. Я изучил юнца и мысленно развернул его душу. Я обнаружил, что она – нечто большее, чем река. Это часть древней жизни, существовавшей до реки».

Дальше ничего не было, только подол, толстая нога Канкредина и его грязная сандалия. Остальная часть истории находилась на спине. Я чуть не закричала от отчаяния.

Нужно было как-то заставить Канкредина встать и повернуться спиной. Никогда еще меня не переполняла такая решимость. Я посмотрела на Утенка и осторожно повертела рукой внутри рукава, надеясь, что Канкредин этого не заметит. Утенок все понял. Он тоже пытался прочитать, что написано на одеянии колдуна, но только брат читает медленно. Потому Утенок бросил на меня совершенно бешеный взгляд – на его языке это означало: «Ладно, но это будет нелегко», – и повернулся к магам Канкредина.

– А вы умеете творить иллюзии? Вы можете принять вид кого-нибудь другого?

Он явно пытался выяснить, нет ли среди этих двоих замаскированного Танамила. Мне захотелось покачать головой, но я не решилась.

Я была уверена, что спина злобного колдуна расскажет мне обо всем.

Канкредин и два его мага негодующе закричали. Впрочем, они и так орали все время.

– Так как? – не отставал Утенок. – Может, встанете и покажете мне что-нибудь?

Канкредин заподозрил подвох. Колдун оказался до ужаса умен. На мгновение его толстое лицо приблизилось, и его стало видно очень четко. Пухлые веки наползали на глаза. Канкредин смотрел на Утенка. Его сила обеспокоила брата – впервые за все это время. Утенок крепко сжал Леди под накидкой и судорожно вздохнул.

– Это отучит тебя докучать мне дурацкими вопросами, – прошипел Канкредин. – Ведь верно? А?

И тут меня внезапно посетила мысль: а почему, собственно, он вообще утруждает себя беседой с нами? Он же считает, что мы всего лишь глупые дети. Я глянула на Хэрна. Странным образом тот здорово походил на Гулла!

– Прекратите! – крикнула я. – Оставьте в покое душу моего брата!

– Я тут ни при чем, – возразил Канкредин. – В его душе какая-то странность.

Он внимательно посмотрел на Хэрна. Брат спрятал лицо в ладонях – как будто у него вдруг закружилась голова.

Тут мы с Утенком здорово испугались. Утенок схватил Хэрна за руку и потащил его к выходу. Канкредин вскочил с кресла – по комнате прокатилась волна холодного воздуха, – и заревел, чтобы Утенок не вмешивался.

Потом начался сущий кошмар. Благодаря Хэрну мне представилась превосходная возможность прочитать то, что выткано на спине у Канкредина. Внезапно до меня кое-что дошло. Если на одеянии колдуна написана правда – а я полагаю, что это так, – то есть та часть правды, которая известна Канкредину, – значит наши души – моя, Хэрна и Утенка – подобны душе Гулла и их можно использовать таким же образом. Канкредин смотрел на Хэрна из-под своих пухлых век, а тот дрожал, опираясь на Утенка. Последний стоял, обхватив брата и прижимая к нему Леди – так сильно, что потом у них обоих долго не сходили синяки. И при этом, по его словам, он изо всех сил желал, чтобы душа Хэрна на вид казалась самой обычной – как душа Кориба, сына мельника, или тети Зары, или того же Звитта. А я лихорадочно читала написанное на широкой спине Канкредина.

«Так я, Канкредин, величайший из волшебников, узнал, как управлять самой душой души этой земли. Тот, кто создал реки, пытался спрятать от меня душу этого парня, но я наложил на юнца узы, которые должны заставить его прийти ко мне. Я чувствую, как он приближается. Он уже близко. Силой этих слов и рук верных магов я ныне перегородил устье реки сетью; в нее угодят души всех, кто умер в этой земле. Мои маги каждый день собирают их. Души эти станут моими пленниками и научатся выполнять мои повеления, и я не допущу, чтобы они ушли за море, в их последнюю обитель. Но парень, который идет ко мне, попадет в сеть, пребывая в своем теле. Потому через него я смогу дотянуться до души, стоящей за душой реки. Когда я заполучу его, то сравняюсь силой с рекой. Я пройду по ней, как волна по морю, и эта земля покорно ляжет к моим ногам. Я, Канкредин, сказал».

А что написано на рукавах, я читать не стала. Кажется, там были какие-то более давние письмена.

– Утенок! Уходим! – завизжала я.

Канкредин повернулся и взглянул на меня из-под тяжелых век. Я испугалась, что уйти нам не дадут.

– В нас нет никакой тайны. Мы… нам надо догнать Карса Адона.

– Да, правда! – тут же подхватил Утенок. – Ну посмотрите на наши души! Вы же видите, что они открытые и честные!

– Я смотрел на ваши души, – отозвался Канкредин. – Они пустые. Подозрительно пустые. А его душа не такая. – И он указал на Хэрна.

– Он старше нас, – вмешалась я. – И признаю, вы поступили очень правильно, что начали борьбу с Рекой. Мне кажется, вы невероятно умный. Думаю…

В этот момент я могла бы сказать все, что угодно. Вообще все.

Мои слова рассмешили Канкредина. Смех его был все таким же жестоким. Колдун глянул на своих помощников.

– Что станем делать?

– Это полные идиоты, – сказал Незримая Смерть, но в словах его было какое-то злобное лукавство, как будто на самом деле он имел в виду что-то совсем другое.

– Вот именно, – согласился Канкредин. – Ну ладно, – обратился он к нам. – Если вы сумеете второй раз пробраться сквозь сеть – можете уходить. Идите и пробуйте. А я на вас полюбуюсь.

Не помню, чтобы мы шли через комнату с гамаками. Вроде бы Канкредин просто вышвырнул нас на палубу. Хэрн зашатался.

– Тебе придется отвязывать лодку, – велела я Утенку. – А я поведу Хэрна.

Я думала, что тот станет совсем как Гулл.

Но Хэрн оказался покрепче старшего брата. Когда Утенок опрометью помчался по черной палубе, Хэрн оттолкнул меня и кинулся к корзинам, выстроенным вдоль борта.

– Займись другой стороной! – крикнул он мне.

И двинулся, пошатываясь, вдоль ряда, откидывая крышки с корзин. Я до сих пор поражаюсь Хэрну: как бы ни было тяжело ему самому, он первым делом думал про пленные души. Хотя он, наверное, хорошо представлял, каково им. Я принялась срывать черные плетеные крышки другого ряда. Бешеное биение крыльев ускользающих душ смешалось с разъяренными воплями магов.

Сквозь этот гам прорвался рокочущий голос Канкредина:

– Пускай! Они за все поплатятся!

Маги оставили нас в покое и не стали мешать нам спускаться в лодку. Я села на руль. Лодка отчалила от глазеющего корабля, а все колдуны выстроились вдоль борта и с насмешкой смотрели на нас. Мы просто обязаны были проплыть через сеть, ведь ничего другого не оставалось.

Из-за потрясения я не очень хорошо управлялась с лодкой, а отлив был против нас. Утенок взялся за весло и принялся помогать мне, но нас все равно сносило вбок. Мы видели, как мимо один за другим проплывают рукава Реки, отделенные от нас огромной черной сетью. Но вот корабль остался далеко позади, и нас наконец-то прибило к сети. В ней, высоко у нас над головой, билась пара душ – и мы тоже бились, только с другой стороны.

Над водой разнесся рокочущий голос Канкредина:

– Давайте! Проходите через сеть!

Мы поняли, что он играет с нами, как кошка с мышкой.

– Он сейчас потащит нас обратно, – предположил Хэрн. – Нам не пробраться на ту сторону.

– Ну, можно попробовать еще так. – Утенок отложил весло и осторожно извлек из-за пазухи свирель, которую сделал для него Танамил. Он заметил, как я на него посмотрела, и стал оправдываться: – Я почти уверен, что Танамил не из их числа. А попробовать все равно стоит – в худшем случае мы используем против них их же заклинание. Правь на сеть.

Утенок поднес свирель к губам и заиграл. Его музыка совершенно не походила на мелодии Танамила. Она была дерзкой, отрывистой и полной благоухания. Утенок сыграл лишь половину мелодии, но я, подняв голову, обнаружила, что чернота сети развеивается вместе с туманом.

Тут опять раздался крик Канкредина:

– Утенок! Оставь эту дурацкую свистульку! Прекрати играть!

Брат сбился. Сеть снова повисла перед нами, черная и прочная.

– Продолжай! – крикнула я. – Оно действует!

– Я не могу, – отозвался Утенок, – не могу играть, когда он так сердится на меня.

Хэрн поднял взгляд:

– Он сердится не на тебя. Твое имя – Маллард. Продолжай играть и не будь дураком. Колдун забеспокоился, потому что мы уходим.

Хэрн был прав. Двое магов в лодке изо всех сил гребли в нашу сторону.

Утенок снова заиграл, яростно и пронзительно – из-за спешки. Лицо его покраснело. Сеть из черной сделалась серой, а потом и вовсе исчезла. Мы двигались навстречу белой пелене. Мгновение спустя нас, как и прежде, окружили незримые птицы. И на этот раз мы обрадовались им от всего сердца. Утенок играл и играл, пока мы плыли через эту пелену. Наконец он опустил свирель и, тяжело дыша, привалился к борту. И оказалось, что сеть осталась позади, а впереди раскинулось песчаное устье Реки.

– Получилось! – воскликнула я. – У тебя получилось! Откуда ты узнал, что нужно делать?

Утенок вытер свирель и осторожно спрятал.

– Когда я играю, часто получается, что все вокруг исчезает, – признался он. – В первый раз я вообще думал, что сейчас задохнусь. Знаешь, вот вырасту и стану волшебником! И я буду лучше Канкредина.

– Эй, Танакви! Смотри, куда правишь! – заорал на меня Хэрн.

Вообще-то, он немного запоздал с этим окриком. Я засмотрелась на Утенка, и мы с разгона врезались в тростниковую отмель, где и застряли. Там нас и захватили в плен наши же соплеменники. Возможно, это были происки Канкредина. Но я уверена, что это все из-за меня – из-за того, что я оставила Единого в костре.

А вот уже и край накидки. Места осталось совсем мало: смогу только кратко сказать, как обстоят дела сейчас. Гулл по-прежнему в глиняной фигурке. Робин больна. И я боюсь, что она умрет. Я сижу с ней на старой мельнице неподалеку от Шеллинга, только на другом берегу. Мои братья впали в уныние и ничем не помогают. Даже если бы Робин чувствовала себя достаточно хорошо, чтобы бежать, Звитт нас убьет, если обнаружит в своих владениях. Плохо, конечно, мечтать о побеге от своего короля, но мне все равно хочется удрать. Увы, остается лишь ткать эту накидку и надеяться, что нас поймут. В этом одеянии – все наше путешествие. Я, Танакви, закончила работу.

Часть вторая

1

Я – Танакви. Мне пришлось начать вторую накидку, потому что на меня наконец-то снизошло озарение, и, возможно, мне больше нет нужды винить себя.

После того как я закончила первую накидку, ночью мне снова приснился тот сон про маму. Я забеспокоилась. О чем мама велела подумать? О чем я должна думать, кроме того что уже дважды неправильно поступила с Единым? Я затеяла первую накидку из-за сна, но когда он повторился, то заподозрила, что этого недостаточно. Хорошо, что дядя Кестрел привез всю мою пряжу, даже ту, которую нашел под обрушившейся частью крыши. Мне все еще немного горько думать об этом. Звитту совершенно незачем было ломать наш дом. Но шерсть уже высохла, и мне кажется, что тут ее достаточно, чтобы сделать еще одну накидку.

Сперва я расскажу, как я еще раз неправильно поступила с Единым. Нас поймали, когда мы застряли на отмели. Хэрн выскочил из лодки, чтобы столкнуть ее на воду, и увяз по колено. Он был так слаб после встречи с Канкредином, что еле-еле сумел влезть обратно. И он очень рассердился на меня. Я сказала ему, что все из-за того, что я убедила их оставить Единого в костре.

– Не мели чушь! – рявкнул Хэрн. – Ничего бы не случилось, если бы ты не направила лодку прямиком на отмель!

Мы принялись раскачивать лодку в надежде сдвинуть ее с места.

Сквозь грязь постоянно сочилась вода, и киль увяз. Когда мы это заметили, надо было нам сообразить, что грязь становится тверже. Но мы не сообразили – слишком уж часто в тревоге оглядывались на туман, в котором скрывалась сеть. Думали, что Канкредин погонится за нами. Однако колдуны так и не появились. Должно быть, решили, что мы не сто́им, чтобы с нами столько возиться. Но тут нас застали врасплох наши же соотечественники. Они подобрались к нам по грязи и выволокли из лодки, потому что приняли за варваров.

Мы кричали, что никакие мы не варвары, но они нам не поверили и протащили целую милю по грязи и песку. И все это время приговаривали что-то вроде: «Я с удовольствием послушаю, как они будут визжать!» или «Я их прикончу в отместку за Литу, медленно и со вкусом». Кажется, к тому времени, как нас пинками загнали на песчаную дюну, а оттуда – в лагерь, мы все уже плакали. Нас охватило отчаяние, мы не знали, как доказать, что мы не варвары.

Кто-то увидел, как нас волокут, и порадовался:

– Что, никак удача привалила? Вам всем причитается вознаграждение. Тащите их дальше, и посмотрим, что с ними можно сделать.

Они вытолкнули нас на площадку, на которой лежало большое дерево, мертвое и серебристое. Человек, произнесший те слова, уселся на дерево, а из шатров набежало множество других людей пялиться на нас. Я услышала чей-то возглас:

– Джей, поторопись! Тут варвары на обед!

Человек, который держал меня, – его зовут Сард, и я до сих пор его не люблю, – встряхнул меня и велел:

– Стой тихо. Это король Речного края. Король. Поняла? Он вас, варваров, ест на завтрак. Вот он какой.

Хоть мне и не верилось, но это и вправду оказался наш король. Я была так потрясена, что не решалась на него посмотреть. Это был настоящий король, не то что Карс Адон, который был совсем мальчишкой, да и варваром к тому же.

Я метнула на него взгляд из-под спутанных волос. И увидела невысокого полного человека средних лет. Наверное, когда-то он был толстяком, но за время войны похудел. Однако же лицо у него по-прежнему оставалось круглым, а пухлые губы слегка изогнуты, словно от привычки усмехаться. Под глазами у него набухли мешки, а сами глаза были темные, яркие и блестящие.

– Откуда вы их притащили? – спросил повелитель у Сарда.

– Так они болтались вокруг мели Карне, ваше величество, – ответил тот, ухмыляясь. – Я думал, даже у варваров все-таки должно быть побольше мозгов.

Король посмотрел на нас:

– Откуда вы? Где находится ваш клан и сколько в нем людей?

Хэрн стоял, опустив голову, и сердито смотрел на короля.

– Мы не варвары, – произнес он.

Тут мы с Утенком начали шумно, наперебой объяснять нашему королю, что мы вовсе не варвары, ни в каком смысле.

Король подался вперед, сложил руки на груди и вздохнул.

Пока мы галдели, он весело обратился к человеку, стоявшему у него за плечом:

– Джей, из-за чего они устроили такой гам?

Я поняла, что он совершенно нас не слушает, и в отчаянии умолкла. Хэрн с Утенком заткнулись еще раньше.

– Это все? – спросил король. Глаза его поблескивали. – Вот и хорошо. Мне не нравится применять всякие неприятные методы к детям, но я вас уверяю: если вы будете нести чушь, я на это пойду. Я хочу знать, где расположен ваш лагерь. Кто ваш вождь, или граф, или как там вы его называете? Сколько у вас воинов? Не то чтобы нам было с этого много пользы – вы все равно роитесь, как паразиты, – но должны же мы делать хоть что-то, пока это в наших силах. Выкладывайте, и, может быть, я вас пощажу.

– Ваше величество, мы родились в Шеллинге – это селение на Реке, – сказала я.

Король усмехнулся. Я огляделась: неужели никто нам не верит? Но все лишь ухмылялись. И шире прочих улыбался этот Джей, который стоял за плечом у короля. Я его знала. У него теперь была только одна рука, а красная накидка сделалась серой и потрепанной, но улыбка осталась прежней.

Точно так же он улыбался Робин, когда она стояла у калитки и руки у нее были в муке.

– Вы приезжали в Шеллинг! – воскликнула я. – Вы увели с собой на войну нашего папу и нашего брата, Гулла. Неужели не помните?

– Вы и на меня тогда смотрели, – добавил Хэрн. – Но сказали, что я слишком молодой.

– Я много где побывал, – ответил этот человек, Джей, продолжая улыбаться.

– И вы улыбались моей сестре, – заявил Утенок.

Джей посмотрел на меня и фыркнул:

– Она для меня маловата.

– Да не этой, идиот! Старшей! – разозлился Хэрн.

– Я часто улыбаюсь девушкам, – фыркнул Джей, улыбаясь еще шире. – Я даже варваркам подмигивал. Ваше величество, – обратился он к королю, – они наверняка узнали это от какого-нибудь несчастного, которого замучали.

– Вероятно, так оно и есть, – согласился наш король.

Тут я настолько потеряла голову, что решила испробовать последний способ убедить короля в том, что я не варварка.

– Послушайте, – взмолилась я, – я докажу, что мы не варвары! Вот один из наших Бессмертных!

Я вытащила Младшего из-за пазухи и протянула его королю.

Тот подмигнул мне:

– Так ты еще и воровка?

– Вовсе нет! – возмутилась я. – У варваров нет Бессмертных! А у нас, кроме Младшего, есть еще Леди.

Утенок сердито взглянул на меня и замотал головой, но я продолжала:

– Величайший из наших Бессмертных – Единый. Я не могу показать вам его, потому что он сейчас в костре – он всегда отправляется в костер, когда половодье спадает, – но я говорю правду, честное слово!

– Неплохо придумано, – восхитился этот Джей.

Но наш король подался вперед, и в глазах его вспыхнул интерес.

Он даже почти перестал улыбаться – полностью он, наверное, не переставал никогда.

– Этот ваш Единый – какого он цвета? – поинтересовался король.

Хэрн с Утенком смерили меня сердитыми взглядами, но я продолжала говорить. Словно вовсе не могла остановиться.

– Он темный, с блестящими крапинками, но…

– Танакви, заткнись! – крикнул Утенок.

– …но он всякий раз изменяется, когда входит в огонь.

Король жестом велел Утенку попридержать язык и снова подался ко мне:

– Назови его тайные имена.

– Они же тайные! – Меня охватил ужас, но это было похоже на те пороги в конце озера.

Я зашла слишком далеко, чтобы останавливаться.

– Иди сюда и скажи мне на ухо.

Мне стыдно даже сейчас, когда я это тку, – но тем не менее я подчинилась. Подошла к нашему королю – от него пахло потом и лошадью, и еще немного чесноком, – и прошептала:

– Его называют Адон, и Амил, и Орет.

Вот так я подвела Единого. Но мало того – я подвела его еще больше. Я выболтала королю, хоть он меня об этом и не спрашивал, про костер на нашем островке и про Робин – что она осталась там и что она больна. И выложила, где находится остров, не обращая внимания на взгляды Хэрна и Утенка.

Король уселся прямо и, сморщившись, посмотрел на Джея и на прочих, кто стоял ближе всего к нему.

– Ну, что вы на это скажете?

– Где-то там поблизости гнездо варваров, – заметил кто-то из этих людей. – По-моему, это ловушка.

– Знаю, – согласился король. – Но предположим, что любопытство короля сгубило. Или что прошлой осенью в Шеллинге кто-то здорово ошибся. Джей… Ох, я забыл. Ты управишься с этим делом одной рукой?

– Даже если оставшуюся мне привяжут к боку, – отозвался Джей.

– Вот и отлично, – обрадовался король. – Привязывай руку, бери десять человек, и лучшую лодку, и старшего мальчишку, пожалуй, – пусть он вам покажет это место. Заберите все, что найдете там, и привезите сюда.

– Я рад, что вы назвали меня. – Хэрн говорил очень грубо – из-за того, что разозлился на меня. – Если бы вы меня не послали, я сам бы вас об этом попросил. Я – глава нашей семьи, и именно мне следует вынуть Единого из костра.

– Как ни странно, но я об этом подумал, – согласился с ним король. – И подумал, что эти двое ребятишек могут остаться здесь заложниками, чтобы ты вел себя хорошо. Пошевеливайся, Джей!

Наказанием для меня стало то, что я не увидела, как Единый покинул костер. Лагерь короля и нашу стоянку разделяло все устье Реки. Нам с Утенком пришлось ждать целых два часа, пока Джей не вернулся. Мы сидели на берегу и смотрели, как люди короля снуют по лагерю. Шатры у них были хорошие, разноцветные, но народу оказалось не много – всего человек пятьдесят. Вроде бы этот лагерь должен был выглядеть более по-военному, чем жалкие хижины Карса Адона, потому что здесь не было ни всяких куч хлама, ни женщин, ни детей – кроме нас с Утенком. Однако же он таковым не выглядел. Скорее, можно было подумать, будто наш король выехал на прогулку.

Пока мы ждали, Утенок так злился, что лишь раз обратился ко мне.

– А на одежде Канкредина было написано, как нам вернуть Гулла? – спросил он.

– Нет. Там сказано, что Гулл идет к нему. Сеть поставлена специально, чтобы поймать Гулла. И тогда Канкредин завоюет всю страну. И нет ничего плохого в том, чтобы сказать нашему королю про Единого.

– Если колдун по-прежнему думает, что Гулл в пути, – размышлял Утенок, – значит я прав и Танамил не из числа его магов.

А ты и сама знаешь, что нам не полагается ни с кем говорить про Единого.

Наконец послышались крики; это возвращалась лодка. Все, включая короля, помчались через песчаный холм к берегу. И мы тоже побежали. Мы смешались с толпой и помогли вытащить лодку из воды – а то волны были высокие. Над бортом показалась голова Джея.

– И? – нетерпеливо окликнул его король.

– Все как они сказали, – отозвался Джей. – Пошли по списку. Три кошки.

На гальку перед королем по очереди шлепнулись Лапушка, Рыжик и Трещотка. Кошки выглядели недовольными. Они топорщили шерсть на загривке и фыркали. Король удивленно уставился на них.

– Десять одеял, – продолжал Джей.

Одеяла тоже полетели на берег.

– Два мешка, в основном с сыром, сушеной рыбой и луком.

Мешки последовали за одеялами.

– И, – закончил Джей, – одна юная дама, которой нездоровится.

Я уж было подумала, что они и Робин скинут через борт, но ее спустили очень осторожно. А Хэрн спрыгнул вниз, чтобы убедиться, что с сестрой все в порядке. Они завернули ее в накидку Джея. Робин снова стало хуже. Сестра говорит, что она очень переживала за нас, но доконало ее появление Джея. Я закутала сестру в одеяло, пока она сидела, дрожа, на гальке, а Робин увидела, что мы с Утенком живы, и заплакала.

– И? – спросил король, протянув руку к Джею. – Это все?

– У нее, – отозвался Джей, кивком указав на Робин.

Кажется, Хэрн, едва лишь достав Единого из костра, тут же отдал его Робин. А та никого уже к нему не подпустила. Я не могла сообразить, зачем же Хэрн это сделал, пока тот не сказал: «Иди глянь» – и не подозвал кивком еще и Утенка.

Робин высунула руку из-под накидки и показала Единого. Тот был золотым. Он весь лучился мягким оранжевым блеском и был как будто из металла. Хэрн с Робин не больше нашего понимали, что же это значит. Брат сказал, что среди углей Единый сверкал еще ярче. Сейчас, на воздухе, он немного потускнел.

А на лицах у Джея и остальных была написана неприкрытая алчность, и Хэрн не задумываясь отдал Единого Робин, чтобы защитить его. Почему он решил, что несчастная Робин сумеет удержать Единого, если кто-нибудь попытается его забрать, понятия не имею. Сестра держала еще и Гулла, завернутого в ее собственную накидку, и никто, кроме нас четверых, о нем не знал.

Тут Робин доблестно оправдала возложенные на нее Хэрном надежды. Король подошел к нам, а она спрятала Единого и не соглашалась его показывать. На ее бледном лице проступил румянец – ей было неловко так обходиться с королем, – но Робин была непреклонна.

– Это не принято – передавать его из рук в руки и чтобы на него глазели все кому не лень, – сказала Робин.

– А если вы все пройдете ко мне в шатер и после ужина мы глянем на него? – предложил король. – Я могу приказать развести огонь в очаге, чтобы Единый чувствовал себя как дома.

Король Речного края теперь сделался очень вежливым, но Робин посмотрела на него строго. Она не привыкла, чтобы люди непрерывно подшучивали, как это делал он. Однако все-таки согласилась.

По настоянию короля подали обильный ужин. Этот ужин превратился в настоящее испытание для меня и Утенка. А вот для Хэрна – нисколечко. Он любит покушать, а манеры его не волнуют. Для Робин этот ужин тоже превратился в пытку, потому что она и вправду чувствовала себя неважно. Но я рада, что сестра там присутствовала. Ей верят все. Когда она сказала, что мы вовсе не варвары, король тут же успокоил ее, что это была всего лишь прискорбная ошибка.

– А теперь можно мне взглянуть на Единого? – спросил король, когда мы съели рыбу и мясо.

Обед как раз прервался ненадолго, потому что цыплят, яйца и засахаренные фрукты еще не успели принести. Неудивительно, что наш король такой полный.

Робин неохотно извлекла Бессмертного и поставила его на стол среди красивых королевских тарелок. Но он был красивее всего. Король протянул руку к Единому, лукаво взглянул на Робин, потом все-таки взял его. Видно было, что бог тяжелый. Сестра говорит, что он сделался вдвое тяжелее.

– Чистое золото! – воскликнул наш король. – Клянусь! Это его последнее превращение, верно?

Мы кивнули. Король осторожно повернул Единого, так, чтобы свет лампы падал ему на лицо. У золотого изваяния рассмотреть черты оказалось куда легче. У него был крупный нос, примерно такого типа, как у Хэрна или Гулла. Король увидел это. Я заметила, как он взглянул на Хэрна.

– И давно Единый хранится у вас в семье? – поинтересовался он у Робин.

– Отец говорил, что никто уже не помнит тех времен, когда его у нас не было, ваше величество, – ответила Робин.

Король хмыкнул:

– Должно быть, когда-то ваша семья занимала очень видное положение, юная леди. Вам об этом известно? И вы действительно каждый год после половодья кладете его в костер?

– Да, каждый год, – подтвердила Робин. – Отец говорил, что мы не пропустили ни одного раза.

– Это и есть знак, по которому я узнал его, – сказал наш король, вертя Единого в руках. – Вы были верны соглашению, что заключили с ним ваши предки. Вам известно, кто он, этот золотой господин?

Он довольно-таки непочтительно помахал божеством у нас перед носом.

– Да, – фыркнула я. – Это Единый.

– Экое дурацкое имя, – молвил наш король. – Вот раньше вы назвали мне его настоящие имена. Моя пушистоволосая дева, он – это Река. Сама великая Река! Ну, что вы об этом думаете?

– Думаю, это неправда, – выдала я.

– О нет, это чистая правда, – настаивал король, продолжая помахивать Единым. – У нас, у королей, жизнь тяжелая, и нам приходится постоянно улаживать всяческие дела с нашими подданными – например, спорить с маленькими девочками, – но зато нам, в качестве вознаграждения, рассказывают куда больше, чем прочим. Я знаю про вашего Единого. По правде говоря, именно его я и искал, когда пришли варвары. Если бы только Джей нашел его, когда наведывался в Шеллинг, я не оказался бы теперь в столь неприятном положении. Ваш Единый мог бы нас спасти. Подумать только, во что он превратился! Этак хочешь не хочешь, а решишь, что он сделал это нарочно! Ну что за игру ты затеял, золотой плут? – поинтересовался король, обращаясь к Единому. – Это было нехорошо с твоей стороны – так запрятаться!

И он вовсе не шутил – ну разве что в том смысле, что в устах короля все звучало как своего рода шутка. Я видела, что Робин потрясена.

– Откуда вы знаете, что он – Река? – напрямик и не слишком вежливо влез Хэрн.

Я могла бы сказать, что из-за обрушившихся на нас за тот день неприятностей Хэрн устал, и это было бы правдой. Но если подумать, я так никогда и не слыхала, чтобы он говорил с нашим королем почтительно.

– Это знание передавалось от короля к королю. Когда наш народ пришел в эту землю, здесь правила королева по имени Кенблит. Возможно, она приходится вам прапрапра– и так далее бабушкой. А возможно, и мне. Она изыскала способ заставить Единого послужить людям. Говорят, будто она была ведьмой. Думаю, вполне возможно, что она просто была очень красивой и он влюбился в нее без памяти. Вот и согласился, чтобы на него наложили узы.

А еще – поддерживать наш народ в битвах, всей своей мощью. Эту мощь он любезно позволил вложить в свое небольшое изваяние – что Кенблит и сделала. Но он поставил одно условие: раз в год его нужно помещать в костер. Когда вся окалина выйдет из этого изваяния и он превратится в золото, это будет означать, что он достиг наивысшего своего могущества. И вот он здесь, золотой, как и обещал. Но уже поздно!

Глаза короля подозрительно заблестели – можно было даже подумать, будто они увлажнились, – и он посмотрел на Единого, которого так и не выпустил из рук.

Я помню, как смотрела на Бессмертного и думала про великое половодье и про то, как Канкредин боролся с Рекой. Мне до сих пор не верится, будто Единый и Река – одно и то же. Ну или почти одно и то же.

– Он здорово сглупил, что позволил себя связать, – заметил Утенок.

– Согласен, – отозвался король и поднес Единого поближе к цветной крыше шатра, – но я очень рад, что он это сделал. Теперь мы вместе преуспеем и достигнем процветания. Наконец-то я тебя заполучил, ты, скользкий золотой плут!

– Ваше величество, – подала голос Робин, – Единый – наш.

– Конечно-конечно, юная леди. Вы останетесь со мной и будете хранить его для меня.

Он передал фигурку сестре:

– Вот. Возвращаю законному хранителю. Берегите его. Теперь, когда половодье спало, нас ждет дальняя дорога.

И на следующее утро мы отправились в путь. Потому-то Робин и разболелась еще сильнее. Ее гоняли с места на место, и ей пришлось сидеть под дождем, пока король собирался. После первого дня пути наш повелитель прислал к сестре лекаря. Тот сообщил, что это речная лихорадка и что, раз Робин уже болела ею, она вскоре поправится и сможет спокойно продолжить путь. Это был тот самый лекарь, который отрезал Джею руку. Джей говорит, что, если бы не он, у него до сих пор было бы две руки. Я с ним совершенно согласна. Робин не стало лучше и после отдыха.

Хэрн пришелся королю по душе, и тот даже подарил ему пони. Брат ехал верхом, а мы тем временем тряслись в груженых повозках. Мне каждый вечер приходилось заниматься стертыми ногами Хэрна, и лишь после этого я могла отправиться к Робин. Так что у сестры была причина восклицать: «Ну почему мне никто не помогает?!» Все легло на мои плечи. Его величество бо́льшую часть дня держал Хэрна при себе. Брат говорил, что из него сделали мальчика на побегушках. Он не испытывал ни малейшей благодарности к королю. Одна беда: нашему владыке нравились люди, которые обращались с ним грубо и фамильярно. Потому-то ему так пришелся по душе Джей. И чем больше Хэрн сердился, тем в большем восторге от него был король.

А Хэрн пребывал в препаршивом расположении духа. Правда, монарху он старался все же это не слишком показывать. Брат твердил, что мы должны отправиться вниз по Реке, чтобы спасти Гулла или отомстить за него. Раньше он не верил в колдовство, но Танамил, а потом Канкредин убедили его. И Хэрн не мог сопротивляться – даже нам с Утенком удалось добиться большего. Хэрну пришлось признать, что волшебство существует. Это подорвало его уважение к собственному здравому смыслу.

– Но волшебство – это ведь тоже плод разума, – возразила я.

– Только не моего! – отрезал Хэрн. – Потому-то я и потерпел неудачу. Я даже сомневался в существовании душ. Но когда увидел их в той сети, то понял, что смотрю в лицо поражению. Жуткое ощущение.

И однако же, как выяснилось позднее, на этом история не закончилась.

Утенок от скуки тоже был мрачен.

И все это время наш повелитель спешно ехал вперед. Он не останавливался надолго ни в селениях, ни даже в чистом поле из страха перед варварами. Когда мы подъезжали к хутору или какому-нибудь селу, придворные стучались в двери и входили, громко объявляя, что едет король. Если жилье оказывалось позаброшено из-за половодья или из-за варваров, они просто забирали все, что находили. Если же жители были на месте, король говорил, что нам нужно. Люди часто пытались возражать. Я прекрасно представляю, как бы себя чувствовали мы, если бы кто-то вломился к нам и забрал припасы, оставшиеся с зимы, – а ведь до нового урожая еще далеко! Его величество обещал заплатить и забирал столько, что мы потом сидели в повозках поверх груд зерна и туш забитых овец. Обязанность все запоминать лежала на Коллете, и он запоминал, кому сколько монарх должен. Он говорил, что держит в голове тысячи долгов за изъятое продовольствие. А еще многим обещали вознаграждение. Но Коллет сомневался, что эти долги когда-либо будут оплачены.

Путешествие выдалось нелегкое – после половодья все дороги развезло. Робин становилось все хуже. Вскоре она так ослабела, что уже не могла на самых скверных участках пути слезать с телеги и идти пешком, как это делали остальные.

– Я больше не могу этого выносить! – простонала она однажды вечером, когда солнце уже зашло, а мы все продолжали трястись в повозке.

Хэрн посмотрел на нас и увидел, как Робин худо. Он отправился к королю и попросил сделать привал.

– Но еще достаточно светло, – заупрямился повелитель. – Мы сможем проехать много миль. А кроме того, кажется, где-то позади появились варвары.

Король расспрашивал о варварах всех встречных.

Мы двинулись было дальше, но я так разозлилась, что спрыгнула с повозки и, проскочив между лошадьми, подбежала к королю:

– Ваше величество, Единый хочет, чтобы мы остановились здесь!

Я думала, что король не станет меня слушать. Но он подчинился «воле» Бессмертного.

После этого я каждый день выбирала место для ночлега, ссылаясь на Единого. Благодаря этому, мы избавили Робин от изрядной порции тряски. Просто поразительно, что верховный владыка верил, будто мне известны желания божества, но я думаю, что это было единственное, к чему он относился серьезно. И я сделалась признанным представителем Единого. Каждый день король шутливо спрашивал меня: «И что наш золотой господин скажет мне сегодня, а, пушистик?» И я могла сказать ему все, что хотела.

– Если уж он верит тебе, значит способен поверить в любую ерунду! – презрительно бросил Хэрн.

Государь, конечно же, разговаривал со всеми непринужденно и весело, но со мной он теперь беседовал гораздо чаще. Его корона и память обо всех королях, правивших до него, не позволяли мне фамильярничать. Кроме того, меня угнетало наше положение. Вроде бы нас нельзя было назвать пленниками. Но, с другой стороны, а как еще нас можно назвать? И потому, когда правитель шутил со мной, я не смеялась.

– Пушистик, ты происходишь из очень серьезного семейства, – сказал он мне как-то, когда мы ехали по коричневому полю; трава на этом поле лежала, вбитая в грязь. – Ты что, не умеешь смеяться? Я знаю, тебе сейчас нелегко. Но посмотри на меня: я потерял двоих сыновей, жену и королевство – и, однако же, я по-прежнему способен смеяться.

– Я думаю, ваше величество, что вы предвкушаете, как разобьете варваров и вернете себе королевство. А у меня такой надежды нет.

– Великий Единый! – воскликнул король, блестя глазами. – Так, значит, вот как ты думаешь, серьезная особа? Я отказался от этой идеи много месяцев назад. Самое большее, на что я надеюсь, – это спасти собственную шкуру и как-то протянуть до тех пор, пока не обзаведусь новым наследником. Потому помощь Бессмертного принесет благо лишь моему сыну, а вовсе не мне.

Я тогда подумала, что это очередная его шутка, но теперь понимаю, что он действительно не собирается сражаться с варварами. Он каждый день расспрашивал про них лишь для того, чтобы избежать столкновения.

Меня много раз так и подмывало выложить, что варвары, от которых он так старательно улепетывает, – это всего лишь люди Карса Адона. Хотя Карс Адон упоминал, что есть и другие небольшие группы. Настоящее зло исходит от Канкредина, но я так этого и не сказала. Пусть Карс Адон – варвар и враг, но в каком-то смысле он лучше нашего правителя.

Я не виню Речного короля. Джей поведал мне, какой ужасной была война. Но я все-таки не стану докладывать ему про Карса Адона. И Утенок тоже будет молчать. Он говорит, наш король ему надоел, а с Канкредином никто ничего не сможет поделать. Что же касается Хэрна… В конце концов мы получили новости о Карсе Адоне.

Пока мы были в пути, подступило лето. Мы снова добрались до Реки – похоже, благодаря этому Робин приободрилась – и въехали в холмы, окружавшие большое озеро. Синее, словно небо, озеро было прекрасно. И в этой синеве отражались деревья, во множестве растущие на берегах. Но для меня вся его красота была отравлена местными жителями. Они обзывали нас варварами и кидались в нас камнями. Утенок тогда заработал шрам, который останется у него на всю жизнь.

Камни перестали лететь, когда Джей распустил слух, будто мы – принцы и принцессы варваров и находимся под покровительством волшебников. Робин очень сердилась на Джея.

– А что мне нужно было сказать, леди? – поинтересовался Джей. – Вот вы пытались говорить им правду, и что?

Пока мы болтались у озера, через сломанный мост перешли какие-то весьма довольные люди. Они сразились с Карсом Адоном, которого опознали по флагам. Народ Карса Адона попал в окружение в долине за Рекой, и прежде, чем им удалось прорваться, многие погибли.

– А почему же вы не поубивали их всех? – с милой улыбкой поинтересовался Речной король.

Когда Хэрн рассказывал мне об этом, он просто белел от ярости.

– Идиот! Недоумок! Как он только допустил, чтобы его загнали в низину?!

Так я узнала еще об одном тайном поводе для Хэрна быть несчастым. Поскольку брат не имел возможности поступать как ему угодно, он находил утешение в мыслях о Карсе Адоне. Он знал, что это неправильно, – оттого-то он и ходил такой злой, – но ничего не мог с собой поделать. А я-то удивлялась, отчего Хэрн так жадно ловит все слухи про варваров, которые собирал король!

Он надеялся услышать что-нибудь про Карса Адона. И вот услышал, только новости оказались скверные. Бедный Хэрн. Хорошо, что наш государь не хотел сражаться с чужаками. Брат бы просто разорвался надвое.

2

Мы ехали через лес над озером. Повозку подкидывало на узловатых корнях, и Робин однажды даже вывалилась из нее. Я начала бояться, что эта дорога ее убьет, если продлится еще хоть немного.

– Пойди скажи королю, что Единый желает, чтобы мы остановились и подождали, пока Робин не станет лучше, – посоветовал мне Утенок.

Это была превосходная идея.

– А может, соврать ему, что Единый хочет, чтобы нас оставили в каком-нибудь брошенном доме? – спросила я.

– Этого он не сделает, – вздохнул Утенок. – Ему нужно, чтобы Бессмертный был при нем.

Да, Утенок был прав.

Речной король охотно согласился задержаться и подождать, пока Робин выздоровеет.

– Что-то она по-прежнему выглядит очень слабенькой. – Он указал куда-то в гущу зазеленевшего леса. – Давайте дадим ей возможность отдохнуть вон на той старой мельнице. Мы разобьем лагерь рядом, а селение на той стороне Реки сможет снабжать нас провизией. Дадим юной леди неделю. Вроде бы в здешних краях варвары не появлялись.

Мы находились рядом с Рекой, а мне и невдомек. Я же видела вокруг только лес. Представьте мое удивление, когда оказалось, что эта старая мельница, про которую упомянул король, – та самая, что стоит через Реку от Шеллинга. Ну, та самая, где вроде бы появляется призрак женщины. Я сказала королю, что это прекрасная идея. И тихо надеялась, что мне удастся посмотреть на физиономию Звитта, когда он узнает, что его ждет.

Джей отправился в Шеллинг на плоскодонке, которую дядя Кестрел держал в мельничной запруде, и передал нашим бывшим односельчанам приказ повелителя. Вскорости на этот берег приплыл Звитт и с ним еще несколько человек. Они кое-что привезли, а насчет всего остального принялись упираться. Думаю, у них и вправду было неважно с запасами. В конце концов, половодье ведь затопило все огороды. Но Звитт стал бы возражать, даже если бы сидел на груде овощей высотой в милю, а кто-нибудь попросил у него одну-единственную морковку.

Звитт заметил Хэрна и сразу же его узнал. Он испросил дозволения поговорить с королем наедине. Я подсматривала за ними с мельницы и видела, как они прогуливаются вдвоем среди незабудок неподалеку от мельничного колеса. Звитт, судя по физиономии, говорил про нас какие-то гадости. Но монарх лишь рассмеялся и похлопал Звитта по плечу. Я поняла, почему повелитель был так доволен. Он убедился, что мы говорили правду и что Единый – это и в самом деле Единый. Мне кажется, он нарочно подъехал поближе к Шеллингу. Наверное, на его месте я и сама поступила бы точно так же, но на сердце у меня стало тяжело. Он никогда не отпустит нас. Хэрн донес, что король по просьбе Звитта пообещал ему двойное вознаграждение как плату за то, чтобы нас оставили в покое. Но обещания легко даются и легко забываются.

– Ваши друзья с того берега твердят, что вы наложили на них какие-то заклятия, – обратился ко мне Джей. – Ты что, ведьма?

– Нет! А жалко! Я бы… я бы развернула им ноги коленками назад!

– Вот это характер!

До сих пор немного горько об этом думать.

С верхнего этажа мельницы, где я сплю, видны развалины нашего дома. Это дело рук Звитта. Из-за этой грусти и беспокойства за Робин мне очень захотелось ткать. Потом пришел тот мой сон. А потом нас навестил дядя Кестрел.

Мы устроили постель для Робин в сухой комнате на первом этаже.

Там есть дверь на Реку – через нее выгружали муку, – и в погожие дни я держу ее открытой, чтобы Робин могла смотреть на воду. Все то время, что я тку, Река остается красивой, как никогда. Вода в ней сияет зеленью.

Река течет медленно и лениво. Под лучами солнца вода в ней делается золотисто-зеленой. Над поверхностью вьется мошкара. Из воды часто выпрыгивают рыбки. А то с ивы падают почки и подплывают к самому порогу. Но Робин все это не радует. И мне становится все труднее быть терпеливой с ней.

В первый день я чуть не поколотила ее. Когда мы обосновались на мельнице, мне захотелось, чтобы Гулл был с нами и я могла за ним присматривать. Если бы мы поменяли его местами с Младшим, никто, кроме нас самих, не заметил бы разницы. Робин развернула Гулла и позволила мне забрать его. Но Младшего она не взяла.

– Я не хочу, чтобы он был рядом со мной! – заныла она. – Убери его!

Пришлось спрятать Младшего наверху, у себя в постели. И стоило мне хотя бы упомянуть о нем, как Робин тут же начинала плакать. При этом она всячески цеплялась за Единого, да так, что даже мне редко удавалось взглянуть на него хотя бы одним глазком. А еще к нам приходил наш правитель – наведывался каждый вечер – спросить про «золотого господина». Так Робин даже не позволила монарху взглянуть на него.

– Хочу, чтобы король оставил нас в покое! – заявила она.

А потом Лапушка притащила на постель Робин дохлую мышь. Крику было – будто она принесла не несчастную мышь, а ядовитую змею. После явился Джей. Его всегда сопровождает шум и веселье. Он говорит, что смех лечит. Но до меня вдруг дошло, что он приходит к нам потому, что ухаживает за сестрой. Я была потрясена. Как можно ухаживать за Робин, когда она болеет! А кроме того, Джей старый и любил многих женщин. Он сам этим хвастался. Это меня тоже потрясало. Но несмотря на все это, Джей мне нравился. И потому я пребывала в полнейшей растерянности.

– А Джей тебе нравится? Ты бы вышла за него замуж? – спросила я у сестры.

Робин содрогнулась:

– Нет! Я не выношу, как он машет своей культей!

И вправду, казалось, будто обрубок руки Джея живет какой-то своей жизнью. Я тоже не любила на него смотреть.

– Неужели он тебе совсем-совсем не нравится? – допытывалась я. – Вот он в тебя влюбился.

– Перестань об этом болтать! Я не хочу за него замуж! Я вообще не собираюсь выходить замуж! – выпалила Робин, словно безумная.

Я готова была дать самой себе пинка. Лишь после полуночи сестра успокоилась и уснула.

Когда она наконец-то угомонилась, я открыла дверь, выходящую на Реку, села и задумалась. Похоже, что все это моя вина, потому что я дважды нехорошо обошлась с Единым. А потом мне показалось, будто в Реке что-то светится. Я встала на колени на пороге и в испуге уставилась в золотисто-зеленые глубины. И увидела там огромную тень, напоминающую человека с длинным носом и наклоненной головой. Если бы не Робин, которая только что уснула, я бы точно заорала. Уверена, это был Канкредин.

– Этот однорукий шутник ляпнул, что моей Робин нездоровится, – молвил дядя Кестрел.

Он подгреб прямо к двери, и в его лодке горел небольшой фонарик. А откуда взялась та тень – понятия не имею.

– Сейчас неподходящее время собирать беззубок. – Я обрадовалась, увидев дядю Кестрела. – За запрудой разбит королевский лагерь.

– Знаю, золотце. Я пришел посмотреть, как вы тут.

Я немного поплакала и рассказала дяде Кестрелу про наше путешествие, про короля и про Единого. Но про Гулла я упоминать не стала. Дядя Кестрел подумал, что Гулл умер по дороге.

– В этом и король, и Бессмертные одинаковы – им нет дела до трудностей, которые они создают другим. Ты уж сделай как-нибудь, чтобы Робин оставалась здесь до тех пор, пока не выздоровеет. Иначе худо будет. Может, тебе привезти что из вашего дома?

– Дядя, ты единственный человек в Шеллинге, которого я люблю! – воскликнула я. – А мой ткацкий станок цел? Или его сломали, как и крышу?

– Нет, так уж никто не буйствовал. Только выместили злость на стенах и крыше.

А потом он сказал такое, что я до сих пор бешусь, когда вспоминаю его слова.

– Я их не оправдываю, но все-таки вы отчасти сами виноваты – все, и даже Робин. Вы же знали, что отличаетесь от них, и при этом вели себя так, будто лучше остальных. А люди этого не любят.

От злости я даже дар речи потеряла.

– Так что, привезти тебе твой ткацкий станок? – поинтересовался дядя Кестрел, и я его простила.

– И еще мои катушки, и челноки, и иголки, и прялку! И не забудь про пряжу!

– Да ты никак хочешь утопить мою лодку? Иногда ты разговариваешь точь-в-точь как твоя тетя.

Однако привез все, и даже веретено, про которое я забыла. Никогда еще не видела лодки, настолько набитой шерстью. А на самом верху груды возлежал ткацкий станок. Пришлось разбудить Утенка, чтобы он помог мне затащить все это внутрь. Утенок удивился, из-за чего я так волнуюсь, но, похоже, дядя Кестрел меня понял.

С тех пор я все время сижу за станком, прерываясь только иногда, когда шум начинает слишком сильно раздражать Робин. Король поражается моему трудолюбию. На самом деле я очень устаю, хотя работа дается мне все легче и легче. Я только боюсь, что сестра умрет, а за рукоделием как-то отвлекаешься от этих мыслей. Сначала я воображала, что, когда накидка будет закончена, Робин поправится. Но она не выздоровела. А вскоре после того, как я закончила первую накидку, мне снова приснился тот сон, в котором мама велела мне думать. И я поняла, что придется опять ткать.

Тем утром, когда начала вторую накидку, я окончательно надоела Утенку. В последнее время он прял для меня шерсть, потому что ему все равно было нечем заняться. Он возился на свежем воздухе, у мельничного колеса, среди зарослей незабудок, а потом вдруг швырнул веретено на землю.

– Как мне надоели все эти нудные, глупые, мрачные люди! – Утенок махнул рукой куда-то в сторону зелени, усеянной солнечными пятнами.

– И ты! Ты только посмотри на это все! Посмотри на себя! Ты хуже Хэрна!

Я разревелась и сказала, что ненавижу короля.

– А кого это волнует? – насупился Утенок. – При нем Гуллу ничего не грозит, а нам не грозит Звитт. Чего тебе еще надо?

– Это я виновата! Я выдала ему Единого.

И заставила вас оставить Бессмертного в костре, а нам надо было взять его с собой, когда мы плыли к Канкредину. Если бы тогда он был с нами, все обернулось бы иначе.

– Да ты просто допустила, чтобы король заморочил тебе голову всей этой чушью! – Утенок подобрал веретено и мрачно воткнул его в землю.

– Я знаю, что не послушалась Единого.

– Ага, как же! Не будь дурочкой! – огрызнулся Утенок, то втыкая веретено в землю, то вытаскивая его оттуда. – Да он сам все это и подстроил! Он был недостаточно силен, чтобы встретиться с Канкредином. Если бы мы его дожидались, он, возможно, вообще не вышел бы из костра. Только Единому и известно, что бы произошло, если бы Хэрн залил костер!

– Перестань портить мое веретено. Хочешь сказать, что Единый – трус?

Утенок искоса посмотрел на меня из-под длинной челки. Вообще-то, он подвязывает волосы лентой, но они вечно выбиваются и белыми прядями падают на лицо.

– Нет. – Он присел на корточки и принялся вырисовывать моим веретеном узоры на земле, вокруг травянистой кочки. В этот момент брат кого-то мне напоминал. – Единый глубок, как Река. Танамил это знает. Вот кого надо было бы расспросить.

– Так ты чего-то во всем этом понял? – ехидно поинтересовалась я. – Тогда просвети меня!

Утенок снова покосился на меня:

– Ты все равно не поверишь, пока сама до этого не дойдешь.

Тут я поняла, кого он мне напоминает – Кеда, того неблагодарного варварского сопляка, когда тот принялся врать. Жутко захотелось сбросить Утенка в пустой мельничный лоток, в самую грязюку, чтобы он надо мной не потешался. Но вместо этого я только пихнула его, за то, что портил мое веретено, и ушла в мельницу.

Я так разозлилась, что сняла накидку с ткацкого станка и отнесла к двери на Реку, чтобы перечитать ее и убедиться, что Утенок несет чушь. Для начала я развернула ее и осмотрела. Накидка получилась невероятно красивой, в темных тонах, с вкраплениями ярко-желтого и обжигающе-красного. А еще – очень большой. Впереди темные краски образовывали в центре нечто вроде силуэта, причем с длинным носом и склоненной головой – в точности как у той тени, которую я заметила перед появлением дяди Кестрела. Едва лишь я увидела эту фигуру, как тут же быстро перевернула накидку другой стороной. На спине, с того момента, как мы встретили Танамила, краски сделались посветлее.

Я сперва не заметила, что силуэт есть и здесь. На этой стороне преобладал серый и желтовато-зеленый цвет, и на их фоне разглядеть фигуру было труднее. Вокруг шеи этой длинноносой тени, неподалеку от подола, обвивалась лента, сотканная тем выпуклым плетением, которое мне показал Танамил. Она говорила об ужасе, что внушил мне Канкредин и его сеть. Больше ничего через всю накидку не тянулось – кроме того места, где я выткала свой долгий плач об отце. Но я думаю, даже Робин этого не увидела бы, если бы я не показала.

От страха при виде этой двойной тени я едва не выронила накидку. По спине побежали мурашки, и мне захотелось разбудить сестру. Но я сказала себе, что сама все это соткала. И вплела туда смысл нашего путешествия. Никто не боится вещи, которую сам же и сделал. Прочти накидку, Танакви, и разберись, что же ты имела в виду.

Я села прямо на пол у двери и прочла то, что сама соткала. Это заняло почти всю ночь, хотя через некоторые места я проскакивала очень быстро, просто припоминая, что я тут ткала. Сперва это чтение утешало. Мы все – Робин, Хэрн, Утенок, я и даже бедняга Гулл, – все были сами собою, и повсюду присутствовала моя любимая Река, неотъемлемая часть нашей жизни. И я многое заметила. А потом думала о том, что заметила, все те три дня, в которые ткала вторую накидку.

Наконец я дочитала до того места, где мы нашли кошку Лапушку, и тут – я готова в этом поклясться! – услышала чаячий крик. Я сперва бросила взгляд на красного, песчаного Гулла, стоявшего у меня под ткацким станком. Затем выглянула наружу и посмотрела на усеянную листвой зеленую Реку. Но возле Шеллинга никаких чаек не было и быть не могло. Тогда я подумала, что мне это просто померещилось, из-за того, что я как раз читала про чаек на острове Лапушки.

Тут с лестницы, ведущей на второй этаж, спрыгнула Лапушка. Кошки вообще часто появляются, стоит лишь о них подумать. Это одна из их странностей. Лапушка принесла мышь. Она залезла к Робин на кровать, чтобы предложить добычу моей сестре.

Я знала, что будет с Робин, когда она проснется и увидит подарок. Потому встала забрать мышь. И когда поднялась, мне стал виден другой берег Реки – участок у последнего дома на околице Шеллинга. А там я увидела Звитта. Он притаился под кустом боярышника, а к нему шел какой-то человек, как будто они назначили тут тайную встречу. Незнакомец выкрасил светлые волосы в темный цвет и попытался замаскироваться, нацепив яркую, кричащую накидку – нечасто мне приходилось видеть такую дрянную вещь! – но я узнала его по розовато-лиловому заостренному лицу и искривленному рту. Это был один из колдунов Канкредина, тот самый, у которого на одежде было написано про незримую смерть. Это одеяние и сейчас выглядывало из-под той кошмарной накидки.

И пока они беседовали со Звиттом, я не смела даже пошевелиться. Просто сидела в темной комнате. Но моя накидка лежала на пороге, а над Рекой уже светало. Звитт кивал, о чем-то пылко говорил и тыкал пальцем в сторону мельницы. Он рассказывал Незримой Смерти, где мы!

– Танакви! – раздраженно позвала меня Робин. – Лапушка опять притащила мышь мне на постель!

– Тсс! – шикнула я на нее. – Она делает это, потому что любит тебя.

– Убери ее, – потребовала Робин. – Убери сейчас же!

– Ох, помолчи, пожалуйста! – шепотом попросила я. – Тут происходит что-то ужасное!

Угрюмый маг повернулся в сторону мельницы и увидел мою накидку. В тот же миг его лицо исказилось от страха. Он подался к берегу и уставился на накидку, как будто пытался прочитать, что на ней написано. А он ведь был магом! В смысле – может, он и вправду ее читал? Вдруг у него глаза на невидимых ножках, как у улитки? Мне захотелось утащить накидку в комнату, но я боялась, что тогда колдун увидит меня. И я застыла, не зная, что же делать. Робин, которая отродясь дурой не была, даже когда болела, лежала тихо и испуганно смотрела на меня, а я вглядывалась в противоположный берег. В конце концов маг развернулся и пошел вниз по течению. А Звитт направился обратно, в сторону Шеллинга. Я схватила накидку и спрятала ее под кровать к Робин, пусть полежит пока, потом унесу куда-нибудь, чтобы почитать без помех.

Я поведала сестре о том, что случилось. И готова была выткать проклятие на Звитта, – так Робин перепугалась. Она сказала, что нам нужно немедленно уходить отсюда. Даже встала с кровати, но тут же упала. Я завопила, призывая Утенка. К счастью, вместе с ним пришел и Хэрн, и нам удалось уложить Робин обратно в постель. Мы все очень встревожились. Хотели соврать королю, что Единый велит нам бежать, но боялись, что тогда сестра умрет. И, как указал Утенок, душа Робин попадет в сеть Канкредина, а это будет так же плохо, как если бы он поймал Гулла. Мы просто не знали, что же нам делать.

Следующие три дня Утенок с Хэрном посменно дежурили, но маг не вернулся. Наверное, он отправился к Канкредину. По мнению Хэрна, это даст нам примерно дней семь. И что за это время я должна вылечить Робин. Должна, и все. У меня же появились кое-какие мысли.

Как только мы уложили сестру обратно, я тут же натянула на станок новые нитки основы.

Едва я увидела, как испугался маг при виде моей накидки, меня осенило. Когда маги ткут, то все, что они соткут, – сбывается. Потому-то у этого типа на одеянии и было написано про незримую смерть. Эта смерть, на кого бы там он ее ни насылал, и была заключена в словах. То же самое и с одеянием Канкредина. Река связана, душе Гулла угрожает опасность, а сеть стоит – и все это из-за того, что Канкредин соткал эти письмена.

Мои слова тоже обладают подобной силой.

Я в этом уверена.

Когда я сравнила мои плотные, замысловатые ткани с изделиями этих колдунов – такими грубыми и неопрятными, – то поняла, что как ткачиха я превосхожу их на голову. И потому, когда я натягивала нити, меня снедало тщеславие и жажда мести.

Я намеревалась проклясть Звитта, выткать, что наш король стал серьезным и мужественным, а Канкредин вместе с его сетью сгинул в море. Потому-то мне и подумалось, что я могла бы повернуть жителям Шеллинга ноги коленками назад. На душе сильно полегчало, когда я, глянув на тот берег, увидела, что коленки у них по-прежнему торчат в правильную сторону. Я знаю, в чем тут дело, поскольку похожа на Хэрна. Мне все нужно понять. А когда пойму и сотку это понимание, тогда у Канкредина появится причина для страха.

И вот в чем нужно разобраться: чем так ценна душа Гулла? Почему Робин так сильно болеет? Что есть Единый? С этими вопросами связаны другие, менее серьезные. Например, в чем Хэрн, Утенок и я поклялись Бессмертным? Все ответы заключены в моей первой накидке, и они пришли ко мне, когда я ткала.

Тем вечером сестра вроде бы была поспокойнее. Прежде чем сесть читать накидку, я поняла, что Робин заболела из-за страха перед магами. Она не видела Канкредина. Мы мало что ей рассказывали. Но теперь я уверена, что Робин известно много такого, чего мы не знаем. Это ее врожденный дар, как мой дар – ткачество.

Я рассердилась на дядю Кестрела, когда он брякнул, что мы оскорбили жителей Шеллинга. Это же нелогично! Но почитала накидку, вспомнила и поняла, что все мы, и даже Гулл, который был самым скромным из нас, чувствовали и вели себя так, как будто мы были особенными. Мне и сейчас кажется, что мы непохожи на других. Но дело в том, что тогда у меня не было никаких оснований так считать.

В те дни я еще ни в чем себя не проявила. И мне стыдно. Я почти готова извиниться – только не перед Звиттом и тетей Зарой!

На этом месте я остановилась, чтобы зажечь лампу. Робин вроде как заснула, отвернув желтое, словно восковое, лицо к стене. Я закрыла дверь, выходящую на Реку, и снова принялась за чтение первой накидки. Теперь я не виню себя за то, как поступила с Единым. Он нарочно закопался в свой костер и к тому же подстроил мое появление перед Канкредином в юбке Робин, чтобы тот решил, что я – никудышная ткачиха. Думаю, что и выдать его нашему королю сам Единый меня подтолкнул, и чтобы нас вызвали к Карсу Адону, но зачем ему это понадобилось, понятия не имею. Оглядываясь назад, я иногда даже думаю, что Бессмертный использовал силу Канкредина, воздействующую на Гулла, в своих собственных целях – чтобы привести нас к устью Реки. И я уверена, что Танамил нарочно задержал нас, чтобы мы прибыли туда к тому времени, как половодье начнет спадать.

Добравшись до того места, где мы впервые увидели прилив, я еще раз внимательно пересмотрела свою встречу с девчонкой-варваркой – там, на крыше. Я заметила, что Робин уже тогда была не в себе. Я соткала всего лишь десятую часть наших разговоров. Если бы я выткала все, что болтали мы с Утенком, – накидка сделалась бы такой огромной, что подошла бы лишь какому-нибудь великану. Но и из этого Робин принадлежит тоже только десятая часть. А насчет той девчонки-варварки – из памяти стерлось, во что она была одета. Я вскочила и совсем уже собралась идти к Хэрну, чтобы спросить об этом.

Тут скрипнула дверь, и в комнату вошел Джей.

– Вот это да! – воскликнул он. – До чего же красивая накидка! И кто этот счастливчик?

Я сказала, что соткала ее, чтобы отвлечься и не думать про болезнь Робин. Чистая правда, между прочим.

Джей посмотрел в сторону кровати и увидел, что Робин уснула. Тогда он наклонился к лампе и шепотом спросил:

– Как ты думаешь, когда она поправится?

Джей состроил очень многозначительную мину. Не знаю, что он хотел этим сказать. Я в этот момент прилагала все усилия, стараясь не смотреть на его обрубок, и потому не ответила. Тогда Джей придвинулся еще ближе и прошептал:

– Когда она поправится настолько, чтобы принять дружбу честного однорукого мужчины? Она мне нравится, и я хочу заручиться ее расположением, пока не станет слишком поздно. Понимаешь?

Я не знала, как бы так сказать ему, что Робин о нем думает, потому ответила: «Не очень», – и уставилась в пол, чтобы скрыть румянец.

– Король! – прошептал Джей. – Король, малышка! Он мало-помалу дозревает до мысли, что у него нет жены и что ему нужна поддержка Единого. Он никогда с тобой об этом не шептался? Не упоминал, что ему нужен наследник?

– Так что, он хочет жениться на Робин? – изумилась я. – Мне это и в голову не приходило!

– Значит, мое счастье, что ты его не поняла, – заключил Джей. Он даже повеселел от облегчения. – Пообщайся со своей сестрой насчет меня – только поскорее, ладно? Передай ей, что я не смогу в открытую выступить против повелителя, потому ей стоит выйти за меня, пока король не заикнулся о своих намерениях. Так и скажи. И еще, что она самая лучшая девушка на свете.

Потом он ушел. Я села и посмотрела на желтое лицо Робин. Едва лишь дверь закрылась, как сестра подхватилась с подушки.

– Ну и что мы будем с этим делать? – спросила я.

– Джей хочет заполучить Единого – точно так же, как и король! – воскликнула Робин. – Лучше бы мне умереть!

Она упомянула об этом впервые, но я поняла, что это всерьез. Сестра бросилась на кровать, столкнула кошек, сжалась в комок и разрыдалась.

– Перестань. Я сейчас размышляю над одной вещью. И уже почти придумала.

И я помчалась разыскивать Хэрна – как и хотела до того, как Джей мне помешал.

– Танакви, извини! – сквозь слезы крикнула мне вслед Робин. – Я только и делаю, что извожу тебя жалобами. Ты такая терпеливая.

Терпеливая?! Если бы Робин знала…

– Я уже сто раз готова была тебе врезать! – выпалила я в ответ и выскочила из мельницы в сгущающиеся сумерки.

Хэрн с угрюмым видом сидел под деревом. Позади весело мерцали костры королевского лагеря, и огонь отражался в водах запруды. Кто-то пел.

– Скажи, какую клятву ты дал Бессмертным, когда Гулл с папой уходили на войну?

– Я поклялся, что освобожу нашу землю от варваров, – мрачно ответил Хэрн. – Ха-ха! Чушь сплошная.

– А! – только и протянула я.

Понятия не имею, что же Единый может сотворить из этой клятвы. Со мной проще. Я попросила, чтобы из меня сделали мальчишку и отправили на войну, – и Кен действительно принял меня за парня, потому что на мне была одежда Хэрна.

– Да, и еще одно. Та девчонка-варварка на крыше, которая сказала нам про прилив, – что на ней было надето?

Хэрн нахмурился:

– Какая-то синяя накидка… Ох, нет. Не может быть. Варвары не носят накидок. Не знаю.

Вот оно!

– А Танамил носил.

– Карс Адон, наверное, посмеялся бы, что он совсем заделался местным, – мрачно произнес Хэрн, невольно выдав, о чем думает. После тех воинов, явившихся из-за сломанного моста, никаких новостей про Карса Адона не было. – Отстань.

Я вернулась и принялась изучать накидку в свете лампы. Когда Робин спросила, чем это я занята, – объяснила, что тку накидку, но скоро пойду спать.

– Да, я ее видела, – сказала Робин. – Очень красиво. Но почему ты используешь для обозначения Реки это странное слово? Я даже подумала сперва, что ты говоришь о Едином.

Меня будто громом поразило.

– Робин! – воскликнула я. – Я знала, что ты мне поможешь!

Сестра имела в виду тот знак Реки, которому меня научил Танамил. Он немного похож на знак «брат». Мне это часто приходило в голову. Я выскочила наружу, нарвала у мельничного колеса охапку тростника, примостилась у лампы и принялась плести. В итоге сплела из стеблей два знака, из которых состоит мое собственное имя – Тан-акви. Вот гляньте: вместе получается «тростник», а по отдельности – «младшая сестра». Потом взяла еще тростника и сплела «Адон», «Амил» и «Орет» – тайные имена Единого. Имя «Адон» нужно ткать почти точно так же, как знак «Владыка», – разница всего в одну нитку. Имя «Орет» я не очень хорошо знаю. Для него тоже есть свой знак, но его редко употребляют. Но «Амил» – это «Река», и опять же с разницей в одну нитку. Потом я расплела все знаки, кроме последнего имени и первого знака своего имени, и сложила их вместе.

И все поняла. Я возилась с этим до полуночи, потому что Робин слишком переволновалась и все равно не могла уснуть. И мне до сих пор не верится, что мы не правы, а все остальные правы и что Единый – это действительно Река. Мне нужно разыскать Утенка. Он таскает Леди за пазухой.

3

Утенок исчез. В конце концов я взяла лампу и отправилась наверх, ложиться спать. И первое, что увидела, – это Младшего, валяющегося у меня под кроватью. Я опрометью кинулась поднимать его. Он был очень старый и истертый, и я испугалась, как бы Утенок его не попортил. Тот сбросил идола и дрых у меня на кровати. А ведь раньше говорил, что предпочитает спать в шатре. Я посветила на Младшего, проверить, не отломалось ли чего. В свете лампы казалось, будто на истертом лице играет улыбка. Я встряхнула Утенка.

– Я не сплю. – Утенок пребывал в таком настроении, что мог любого довести до белого каления. – Король и мне тоже сообщил, что ему нужен наследник.

– Тогда почему ты не отзывался, когда я тебя звала? Я хочу знать, какую клятву ты дал Бессмертным.

– Да что ты? – откликнулся Утенок.

Говорю вам – от него свихнуться можно.

– И я хочу Леди.

Утенок полагал, что лишь он один все понял. И теперь он разозлился.

– Не дам! – уперся он и прижался к стене, обхватив себя руками.

– Она и моя мама тоже. Я бы не стала просить, если бы мне не было очень нужно.

– Ты ее не получишь, – отрезал Утенок. – Я ее первым нашел, и она моя.

Меня охватила дикая ярость.

– Ты, гаденыш, только о себе и думаешь! – заорала я и прыгнула на Утенка.

Мы принялись бороться.

– Мне нужно поговорить с Леди! – крикнула я.

Утенок все продолжал вопить, что Леди – его, а я ее хочу украсть. Половина досок слетела с козел, и мы рухнули на пол. Снизу донесся слабый оклик Робин. Затем стукнула щеколда – это Хэрн явился посмотреть, что происходит.

Я тем временем добралась до Леди.

Утенок же вцепился мне в волосы и принялся меня за них таскать, будто собрался оторвать голову. А потом, даже сквозь поднятый нами шум, мы услышали, как внизу отворилась дверь, выходящая на Реку. Робин завизжала. Мы с Утенком застыли и уставились друг на дружку. Тут донесся голос Хэрна: «Я в это не верю! Просто не верю!» То же самое он причитал при виде сети. И мы услышали чьи-то легкие шаги.

Ни я, ни Утенок позже не смогли вспомнить, как скатились по ступенькам. Мама только дошла до середины комнаты, а мы уже одолели половину лестницы. Хэрн прижался спиной к другой двери. Робин сидела в постели, зажав руками рот. А дверь на Реку была распахнута, хотя я точно знаю, что закрывала ее.

– Что за жуткий шум! – упрекнула нас с Утенком мать. – Ну что вы себя ведете будто несмышленые младенцы?

Мне кажется, эти слова успокоили нас даже больше, чем поведение кошек. Те опрометью соскочили с постели Робин и принялись с урчанием тереться о мамины ноги. Мама наклонилась и погладила их. Моя мама оказалась очень красивая. На вид не старше сестры, но лицо более угловатое и одновременно более хрупкое. А волосы – густые и пушистые, в точности как у меня – и в точности такие, как я видела во сне. Но во сне не видно было, какие у нее огромные глаза, глубокие и зеленые, словно сама Река, а ресницы длинные-предлинные.

– Робин, золотце, ляг, – велела мама. – Все в порядке.

– Ты так внезапно появилась, – со слезами в голосе произнесла сестра.

Мама улыбнулась ей и Хэрну.

– Я знаю, что в это трудно поверить, – обратилась она к Хэрну. – Но, видишь ли, некоторые вещи существуют на самом деле, даже если их нельзя увидеть или потрогать. Ну так из-за чего весь шум-гам?

– Мама, можно, я поговорю с тобой наедине? – попросила я.

– Я надеялась, что ты захочешь это сделать, – улыбнулась мама.

– И я хочу! – заныл Утенок.

– Нет, Утенок, – отказалась мама. – Ты пойдешь и приготовишь Робин постель. Пора и тебе за что-то браться, а не сваливать всю работу на Танакви. Ты и так уже болтал со мной часами напролет.

– Ведь не так же! Тебя же тогда рядом не было! – воскликнул Утенок. – Это не считается!

– Считается, – отрезала мама.

Она у нас строгая. Утенку ее воспитание пошло бы на пользу. Хэрн улыбнулся, поскольку тоже об этом подумал.

– Хэрн, не уходи, – попросила мама. – Я хочу потом обсудить кое-что с тобой.

И она, взяв меня за руку, двинулась к двери – той, что выходила на Реку. По дороге остановилась у станка и посмотрела на глиняную скульптуру Гулла. Она погладила фигурку по щеке и улыбнулась. Я оставила лампу наверху, и комнату освещала лишь свеча у постели Робин, и потому не могу твердо поручиться – но мне показалось, что статуэтка улыбнулась в ответ.

– Ну, пойдем, – велела мне мама.

Я попятилась от порога:

– Куда?

– Глупышка, я же буду держать тебя за руку.

И мы вышли прямо в Реку. То есть мне так кажется. Но когда рядом с тобой кто-то из Бессмертных, все вокруг становится таким странным! Светила луна, и зеленый свет струился среди деревьев, и над нами, и под нами. Не знаю, то ли я шла по воде, то ли под водой, то ли мы вообще очутились где-то в ином месте. Нас точно никто не видел, но я помню, что заметила, пока мы беседовали, тусклый прямоугольник света, падающего из распахнутой двери мельницы. А с другой стороны мерцали огоньки Шеллинга.

– Ты наконец-то начала думать, – сказала мама. – Боюсь, ты даже не представляешь, каково это – смотреть, как ты ткешь, но никак не перестаешь винить себя и не задумываешься. Я едва не утратила всякую надежду. Мне пришлось успокаивать себя и твердить, что ты вложила в свои накидки очень много Реки – так, может, хоть это сработает?

– А это важно – вкладывать в мою работу Реку?

– Конечно! – воскликнула мама. – Но это связано с вещами, о которых мне запрещено упоминать с тех пор, как я вышла замуж за вашего отца. И тебе, Танакви, придется быть очень осторожной, когда будешь расспрашивать меня.

Наверное, некоторые вещи запретны. И наш папа никогда не был разговорчивым, но даже он наверняка хоть о чем-нибудь нам поведал бы, если бы было можно. Я приготовилась ловчить.

– Ты знаешь про Канкредина? – спросила я.

– Да. Я была там вместе с вами. Этот маг, Незримая Смерть, добрался до него сегодня вечером. Вам всем нужно спешить.

– Мы знаем. А дозволено тебе открыть, родственник ли нам Танамил? Ведь его зовут Младшая Река, верно?

– Нет. Он сам по себе, – молвила мать, к великому моему облегчению. – Вы оказались у него на попечении просто потому, что он был околдован тогда же, когда и мой отец. А имя он получил из-за того, что создал Красную реку – еще с большей неохотой, чем ваш дедушка создал эту.

– Ой как хорошо! А то я уж боялась, что он окажется нашим дядей. По-моему, Робин в него влюбилась.

– Согласна, – сухо отозвалась мама. – Похоже, в нашей семье подобные вещи входят в обыкновение.

– А ты можешь посоветовать, как его позвать? – задала я следующий вопрос. – И нужно ли для этого идти к слиянию вод?

– Хватит любой реки поменьше, – ответила она. – И вовсе не обязательно кричать, как ты завывала раньше.

Меня охватил стыд, хотя и не слишком сильный, потому как я счастлива рядом с мамой.

Я прижалась к ней – теплой, чуть заметно пахнущей танакви.

– Про Бессмертных спрашивать нельзя, – рассуждала я словно сама с собой, – а значит, я не могу поинтересоваться, вправду ли Единый – мой дедушка. Но я знаю, что это так. Да?..

Мать тихонько рассмеялась. Ее смех напоминал журчание воды среди камешков.

– Не будь слишком уж хитроумной, Сладкий Тростник.

– А можно мне узнать, как твое имя и как получилось, что ты вышла замуж за моего отца? Ведь ты та самая Леди, которая жила здесь, на мельнице, да?

– Когда Клости был юношей, именно здесь я и жила. Он завел привычку приплывать сюда на рыбалку еще с давних пор. И в один прекрасный день я встретилась с ним у мельничной запруды. «Меня зовут Анорет, – представилась я. – Ты возьмешь меня в жены?» «Анорет» означает «свободная». Это не секрет, Танакви. Ты ведь и так уже почти догадалась. Клости признался, что он много раз видел мое отражение в воде и что с радостью женится на мне. Но он был помолвлен с сестрой Звитта. Ему пришлось вернуть ей накидку, и все их семейство дико разозлилось. А я вынуждена была покинуть отца. Тогда-то мельница и сделалась запретным местом – из-за его гнева.

А когда родился Утенок, я должна была умереть, но моя душа не могла уйти. Пришлось попросить твоего отца, чтобы он сделал для меня то же самое, что Танамил сделал для Гулла. Так я, по крайней мере, могла за вами присматривать.

Мне эта история показалась очень печальной. Теперь я поняла, почему Звитт так сильно не любил нас.

– Гулл, – заговорила я. – Я могу вернуть Гулла обратно?

– Спроси у Танамила, – посоветовала мать.

– Тогда я пойду и отыщу его прямо сейчас.

Но она взяла меня за руку:

– Подожди, Танакви, разве ты не понимаешь, что это невежливо? Танамил не любит вспоминать, что он связан. А тут еще и Робин.

– Да, сестра много чего знает. Она поняла, кто такой Танамил, – согласилась я. – И что же мне в таком случае делать?

– Пойти и поспать. Кестрел сможет одолжить тебе лодку, чтобы увезти Робин отсюда.

А после мы вместе вернулись через дверь, выходящую на Реку.

Мама поцеловала Робин и Утенка. Потом увела Хэрна в лес и побеседовала с ним. Мне кажется, она поняла, что у того мозги не приспособлены для хождения по Реке. Хэрн не рассказывал, что она ему объяснила, но сделался куда счастливее.

А я на следующий день, прямо с утра, ослушалась мать. Робин проснулась на рассвете. Она была бледна, влажные от пота волосы слиплись, и выглядела куда хуже, чем раньше.

– Хоть бы мне умереть поскорее! – застонала она.

До этого момента я не понимала, что сестра и вправду собирается умереть, и пришла в ужас.

– Канкредин!.. – Я еще была слишком сонной, чтобы сказать нечто более внятное.

– Я знаю про эту сеть и приготовлюсь. Утенок говорил – многие души проходят через нее.

– Ну и откуда ты знаешь, насколько толстая у тебя душа? – спросила я, но не стала особенно спорить.

Понятия не имею, что бы я делала без сестры. И потому помчалась наверх и вернулась, припрятав Младшего под накидкой.

– Пойду выпущу кошек.

Кошки мяукали – считали, что уже наступило утро. Я шагнула вместе с ними в белый туман. Отовсюду капала вода. Взгляд беспокойно скользнул по мельничному колесу. Ручеек, бежавший к нему от запруды, перекрыли еще до того, как Робин появилась на свет, но среди камышей и незабудок и поныне вилась струйка воды.

Я спустилась туда и поставила Младшего на одну из лопастей колеса.

– Танамил, Младшая Река, пожалуйста, приди, будь так добр. Ты нам очень-очень нужен.

Честно признаться, я себя чувствовала полной дурой. Шершавое каменное изваяние не изменилось и даже не шевельнулось. И когда сзади раздалось шуршание мокрой травы, я изготовилась заслонить Младшего и резко развернулась.

Это оказался Танамил. Он шел вдоль русла, сквозь белый туман. Капли влаги оседали на его коже. Мама правильно сделала, что предупредила меня. Танамил глянул на меня отстраненно и даже как-то с сомнением, как будто видел меня в первый раз.

– Звала?

Я растерялась и даже не знала, что сказать. А потом мне вспомнилось, как мы должны были задать ему правильный вопрос, но удалось это одной лишь Робин.

– В прошлый раз мне следовало спросить у тебя, ты ли Младший. Да?

И я чуть отодвинулась в сторонку, чтобы он увидел фигурку Младшего на мельничном колесе.

Это было ошибкой. Танамил при виде идола тут же отвел взгляд, и его чуть ли не передернуло.

– Да, правда, – молвил он вежливо и отстраненно. – Я – Младший.

Он настолько очевидно не желал помогать, что я разревелась. Мне сделалось так же паршиво, как Робин. Я рыдала, совсем как маленькая.

– Я же не виновата, что вы с Робин поссорились! А теперь ты сделался вот такой, а король хочет заполучить Единого, и Джей тоже, а мы не в силах даже удрать от Канкредина, потому что сестра пытается умереть!

И я зашлась ревом. Но Танамил схватил меня за плечи и встряхнул.

– Что ты сказала про Робин?! – спросил он.

Наверное, ему пришлось повторить вопрос несколько раз: когда я плачу, то ничего не слышу.

– Она пытается умереть, – повторила я.

– Что за чушь! – воскликнул Танамил.

Похоже, он здорово разозлился. А потом выволок меня из ручья, почти с такой же яростью, как я когда-то волокла этого сопляка Кеда, и вломился в дверь. Робин взвизгнула и села.

– Ты выглядишь как старуха! – заявил ей Танамил.

По-моему, он мог бы вести себя и повежливее. Лишь сейчас я обнаружила рядом с собой Утенка, который уставился на Танамила. Мы с братишкой переглянулись и вышли в туман, захлопнув за собой дверь, сели рядышком.

– Я как раз думал, хватит ли мне духу добраться до него, – произнес Утенок. – Но я боялся, что Робин его возненавидит за то, что он – Бессмертный.

– Мы тоже Бессмертные, – сообщила я. – И происходим от Единого, по обеим линиям.

– Не знаю… По моим ощущениям, мы подозрительно похожи на людей. Может, у нас только души отличаются.

– Мне нужно спросить у него, как вернуть Гулла.

– А он сказал, – заявил Утенок. – Надо отвезти Гулла вверх по Реке, к Единому. Только мы его тогда не поняли.

Сегодня он держался куда любезнее, чем накануне ночью. Потом брат добавил:

– Если хочешь, я его возьму. Мне все равно нужно идти. Я поклялся Бессмертным – это было как раз после того, как Звитт сказал, что Река гневается, и нам не разрешили выгонять свою корову на общее пастбище, помнишь? – так вот, я поклялся, что увижу всю Реку, до последнего дюйма, и буду знать про нее больше, чем старый Звитт.

– Понятно. Значит, Единый хочет, чтобы мы двигались дальше. Надо где-нибудь раздобыть лодку.

Вскоре мы так замерзли и так истомились от любопытства, что вернулись в дом. Кошки мяукали под дверью, требуя, чтобы им открыли. Мы впустили их и вошли сами.

Робин сидела, скрестив ноги, на одеяле и ела – аж за ушами трещало. Лицо у нее снова порозовело. А Танамил передавал ей еду со стола – там красовались такие яства, что и король бы позавидовал. Танамил улыбнулся и предложил нам тоже подкрепиться. Потом покосился на кошек, и перед каждой очутилась рыбина. В мельнице воцарились покой и довольство. Мне думается, Танамил всегда несет с собой эти ощущения. Но сейчас дело было не только в нем, но еще и в Робин. Я оказалась права. Эти двое влюбились друг в друга и собираются пожениться. Сестра уже почти совсем выздоровела.

Танамил заверил Утенка, что эта еда вовсе не иллюзорна, как утверждал Хэрн. Просто в его силах перенести туда, куда ему нужно, все, что угодно, с берегов ручьев и небольших рек. Даже откуда-нибудь с дальнего и пустынного юга.

И как раз когда он это объяснял, в мельницу вошел Хэрн. Он нес с собой Младшего.

– Кто оставил его?! – возмущенно начал Хэрн.

И тут увидел Танамила.

Я боялась, что Хэрн обозлится. Он остался спокойным, но держался как-то скованно. Наверное, мать объяснила ему про Танамила. Но Хэрну все равно понадобился почти целый день, чтобы свыкнуться с ним. А Танамил не смотрел на него, потому что тот так и держал в руках Младшего. А брат не понимал, почему его игнорируют. До этого я не осознавала, насколько же для Танамила нестерпимо быть связанным. Он так это ненавидит, что никогда об этом не скажет. А если спросить, лицо его сделается совершенно каменным и он станет похож на собственное изваяние.

– Амил Орет связан сильнее, чем я, – вот и все, что он ответил, когда я поинтересовалась.

Робин накинулась на меня и велела оставить Танамила в покое. После этого Бессмертный, кажется, немного смягчился. Он не стал говорить про себя, но поведал мне:

– Адон носит сейчас двойные узы. Сперва его одурачила женщина – и в этом он сам виноват. Ну а остальное произошло, когда он уже был связан и не мог действовать против Канкредина в полную силу.

День выдался очень хороший. Хэрн плюнул на свои обязанности при короле, и мы сидели у мельницы, смеялись и пытались придумать, как бы нам подняться вверх по Реке, тайком и от короля, и от Звитта. Танамил обнимал Робин и был так же счастлив, как и мы, а сестра за этот день съела больше, чем за весь последний месяц. Стоило ей что-нибудь вообразить, как это тут же появлялось на столе. И я жалела лишь об одном: что с нами сейчас нет мамы. Единый разгневался, когда она вышла замуж за нашего отца, и потому Танамилу нельзя было с ней общаться. А вдруг с Робин произойдет то же самое? Они решили, что вместе попросят у Единого дозволения пожениться.

Вот ведь! Теперь я понимаю, почему Танамил так ненавидит свои узы. Надо было слушаться маму. Но по крайней мере, на этот раз главная вина лежит не на мне, а на Утенке. Ладно, расскажу обо всем по порядку.

Мы были очень счастливы. Сидели под лучами вечернего солнышка, у открытой двери, выходящей на Реку. Так мне казалось, будто мать тоже с нами. Я принесла свою последнюю работу, а потом принялась сшивать первую накидку и обрабатывать края. Танамил подошел взглянуть на нее.

– И с чего это я вообразил, будто могу тебя чему-то научить? – заметил он.

Мне было очень приятно это услышать, но я ответила:

– Ты сообщил две полезные вещи, – и показала ему полосу выпуклого узора на спинке, там, где рассказывалось, как мы отправились к Канкредину.

– Я был там с вами, – промолвил Бессмертный. – Я знал, что вам понадоблюсь. Но колдун и для меня слишком силен. Хорошо, что он тогда сидел и что ты изобразила здесь его вытканное заклинание не полностью. А ты понимаешь, что это были еще одни узы для всех нас?

Я этого не понимала. И испугалась. Танамил ушел, когда Канкредин отпустил нас, потому что знал: Утенок сумеет провести нас через сеть. Конечно же, в первый раз нас провел Танамил. А ведь Робин сказала ему, чтобы он никогда больше не приближался к нам. Да я даже и не догадывалась, что они настолько серьезно поссорились. Очень благородно с его стороны, что он нам помог.

Потом Танамил признался:

– Мне было так же плохо, как Амилу из-за Кенблит. Надеюсь только, что мне не придется искупать свою глупость так же, как ему.

– В смысле – узами? – уточнила я.

– Нет, огнем. Лишь в самый последний миг он придумал, как одурачить одурачившую его женщину, и заставил ее пообещать, что его ежегодно будут класть в костер. Каждый костер чуть-чуть ослаблял его узы – и так должно длиться до тех пор, пока он не сумеет их разорвать.

Танамил произнес это с такой печалью, что до меня дошло: а ведь Единому, наверное, больно в огне. Я этого раньше не понимала. Мы всегда с такой радостью клали его в пламя!

– А ты знаешь, что Единый стал золотым? – спросила я Танамила.

– Знаю, – отозвался он, взял мою накидку и присмотрелся к ней. – Это означает, что связывающие его узы теперь можно разорвать.

– О чем ты сейчас говоришь? – вцепилась я в него.

Бессмертным нужно задавать очень точные вопросы. Иначе они ничего толком не скажут.

Танамил положил накидку мне на колени, и она улеглась толстыми складками.

– Мы называем это волшебными одеждами, одеждами-заклятиями. Думаю, тебе следует использовать это для воспевания Реки. Но я не уверен. Твоя работа превосходит все, что мне только доводилось видеть. И я не смею рисковать этой вещью и переводить ее на…

Вот тут и стряслось несчастье. К нам с вечерним визитом, навестить Единого, заявился его величество, а с ним и Джей. Король весело подмигнул Робин:

– Моя дорогая юная леди! Наконец-то вы стали лучше выглядеть! Согласитесь – к ней ведь возвращается здоровье и редкостная красота. А как там мой золотой господин?

Танамил стоял за моим ткацким станком, но повелитель его не видел, равно как и Джей. Мы с Хэрном и Утенком удивленно переглянулись. Робин в это время была занята королем и по сторонам не смотрела. Она сказала, что с Единым все в порядке, а она сама сегодня чувствует себя лучше.

– Отлично! Значит, завтра мы сможем снова двинуться в путь, – заявил король. Он прошелся по комнате – совсем рядом с Танамилом, хотя и сам этого не знал, – увидел мою накидку и остановился как вкопанный. – Дорогой мой пушистик, это же прекрасно! Теперь я понял, чем было вызвано твое усердие. Как это учтиво и деликатно!

И он взял накидку у меня с колен. Я попыталась было ухватиться за нее, но государь отодвинулся так быстро, что я не успела. И даже Танамил ничего не сделал – просто стоял, будто его связали. Король приложил накидку к себе. Та оказалась велика, причем сильно. Как я уже упоминала, монарх был невысоким и полным. Но он уставился на Робин, и глаза его радостно заискрились.

– Дорогая, ваша сестра сделала к нашей помолвке воистину королевскую накидку. Когда мы назначим свадьбу?

Увидев, какие у нас у всех лица, я едва не расхохоталась, – хотя на самом деле нам было не до смеха. Мы пришли в ужас, но хуже всех повел себя Утенок – даже хуже, чем Танамил. Он уставился на его величество, словно тот был невесть каким чудовищем, и попятился в угол. А Джей умудрился даже Утенка превзойти. Он пошатнулся, как будто король его ударил, и сердито зыркнул на меня. Очевидно, он думал, что накидка делается для него.

– Ваше величество, – возразила я, – эта накидка вам слишком велика!

– Ничего, мы ее подвернем по подолу, – сказал король. – Надо заметить, пушистик, что ты то ли ошиблась в расчетах, то ли думала про другого человека.

И он искоса взглянул на Джея, да так, что не осталось никаких сомнений, кого король считает этим другим. Потом он поклонился мне:

– Спасибо за накидку. А теперь я хочу поприветствовать свою будущую жену.

Его величество взял руку Робин и поцеловал. Он бывал очень любезен, когда находился в хорошем расположении духа.

Сестра вырвала руку. У нее снова сделался больной вид.

– Ваше величество, я еще не дала вам согласия.

– Чепуха! – возразил король. – Эта накидка – вот согласие. Почему бы нам не пожениться завтра? Обряд может провести голова из Шеллинга.

Робин в отчаянии взглянула на Хэрна. Тот хрипло произнес:

– Ваше величество, мы возражаем против Звитта. Вам придется найти для обряда другого голову.

Хэрн говорит – это такой закон. И нам здорово повезло, что он вовремя о нем вспомнил, а то у него в тот момент голова шла кругом.

– Что ж, по правде говоря, мне этот Звитт тоже не нравится, – охотно откликнулся король. – Мы принимаем ваше возражение, будущий брат, и воспользуемся услугами следующего деревенского головы, который нам встретится на пути. Что ж, пойду прикажу, чтобы люди начинали собирать вещи и готовиться к отъезду. Приятных вам снов, моя юная леди.

Он перебросил мою накидку через руку и вышел. Джей последовал за ним с таким видом, будто ему дали пощечину.

В комнате воцарилось смятение. Робин рыдала, Танамил обнимал ее и утешал. Я поймала себя на том, что причитаю, словно старуха на похоронах. Он унес мою накидку! Только я успела понять, какова ее природа и как этим пользоваться, как он ее унес! Хэрн возмущенно потребовал с Танамила ответа, почему тот не помешал королю.

– Я связан! – выкрикнул Бессмертный. – Говорю же тебе, я связан! Я вынужден делать то, чего хочет король!

– Это что, означает, что ты теперь не можешь жениться на Робин? – потрясенно выдохнул Утенок.

– Пока король не передумает – нет, – прошептал Танамил.

Мне показалось, что он и сам готов расплакаться. Робин, спрятав лицо в ладонях, плакала и просила, чтобы он никогда ее не покидал.

Утенок виновато посмотрел на нас.

– Простите меня, – пробормотал он. – Я вчера вечером рассказал королю про Джея. Но он сжульничал. Он обещал, что не допустит свадьбы Джея и Робин.

– Он и не допустил, – скривился Хэрн. – Не мог головой подумать, прежде чем довериться королю, ты, недоумок мелкий?

– Прекратите ссориться! – вспылила Робин. – Нам сейчас только этого и не хватало!

4

К счастью, король не испытывал особо пылких чувств к сестре.

Больше всего он хотел снова отправиться в дорогу. А я сидела среди этой суматохи – все вокруг возились со сборами – и ткала.

Король часто навещал Робин – наверное, для того, чтобы напомнить ей, что она станет королевой. Я боялась – она снова заболеет, но Танамил оставался с ней, и сестре с каждым днем становилось все лучше. Его величество не видел Бессмертного, однако не питал никаких иллюзий насчет чувств Робин. Он приставил к нам десять человек, чтобы те следили за нами днем и ночью.

– Боюсь, Джей тут не подойдет, – сообщил он мне. – Он не тот, на кого я положился бы в сердечных делах. Но моей невесте нужна подобающая личная охрана, пушистик.

Стражники разделились на две пятерки. У Робин не было ни малейшей возможности ускользнуть. Хэрн заявил, что мы должны остаться с ней. Единственное, что мне удалось, так это внушить королю, что Единый хочет, чтобы мы путешествовали по Реке. Это было нелегко. Король попытался выйти из повиновения.

– На воде караван будет слишком заметен, – возражал он. – Мы превратимся в большую малоподвижную мишень для любого варвара с арбалетом. Ты уверена, что наш золотой друг действительно хочет именно этого?

– Да, – твердо ответила я.

И потому король забрал из Шеллинга все лодки. Звитт торчал на берегу и сердито глядел в нашу сторону. Так ему и надо.

К Танамилу вернулось прежнее бодрое расположение духа. Несмотря на все наше беспокойство, нас переполняла исходящая от него радость и веселье, и иногда это вызывало у меня очень странные чувства. Я не могла понять, отчего Танамил так весел, пока однажды он не подошел ко мне и не спросил: «А на этой накидке, которую ты сейчас ткешь, описана первая накидка?» Я сказала, что да. Тогда Танамил улыбнулся и бросил: «В таком случае, я думаю, можно будет использовать ее вместо первой накидки». И я поняла, на что он надеется. Если у этой накидки хватит силы освободить Единого – а может, и хватить, насколько я понимаю, – то и Танамил тоже станет свободен и сможет жениться на Робин, что бы там ни думал король. Одна незадача – его величество собирался сыграть свадьбу сразу же, как только найдет другого деревенского голову.

Иногда мне казалось, что Танамилу не хватает твердости. Я бы непременно выступила против повелителя, если бы могла, узы там или не узы. Но потом вспоминала, как стоял Танамил, когда король уносил накидку, – словно руки у него привязаны к телу. Да, видимо, Кенблит знала толк в своем деле.

Робин отдала Единого мне. Она взяла Гулла и Младшего, а Утенок – Леди. Мы планировали двигаться по Реке в сторону Великих болот.

Караван состоял из тридцати небольших лодок, и весь Шеллинг высыпал на берег поглазеть, как мы отплываем. Почти день мы плыли через болота. Люди короля настреляли там уток и приготовили их на ужин. Всех искусали комары. И мы чуть не потеряли его величество в болоте – чему я бы только обрадовалась, но в его лодке находился и Хэрн. Наша лодка была большая и двигалась медленно, поскольку в ней сидели охранники, и мы упустили остальных из вида. И неудивительно. В этих местах озера и протоки изменяются с каждым половодьем, и они постоянно окутаны легкой голубой дымкой. Это все потому, что из-под земли здесь бьют горячие источники. Они и порождают эту дымку, и из-за них в это время года тут все просто заплетено самыми разными цветами. Цветы и туман часто расступались, являя нашим взорам какое-нибудь голубое озерцо, над которым курился дымок. Всякий раз мы оглядывались в поисках прочих лодок, но не видели никого, кроме разных диких зверей и птиц, спешивших скрыться от нас.

На одном таком озерце нам попалось множество серебристых птиц. Когда наша лодка проломилась через камыши, птицы захлопали крыльями и взлетели в туман.

– Морские чайки! – в страхе крикнула я. – Это замаскированные маги! Что вы стоите! Стреляйте! Убейте их!

Стражники в испуге уставились на меня.

Танамил улыбнулся и встал. До того он, невидимый, сидел рядом с Робин. Казалось, будто их любовь лишь крепнет от трудностей.

Они ни на шаг не отходили друг от друга. Когда Танамил поднялся, чайки стали с криками виться у него над головой. А телохранители принялись озираться по сторонам и бормотать что-то насчет духов.

– Нет, это просто чайки, – сообщил Танамил и опустился обратно. – На море шторм. Они говорят про огромные волны.

Я почувствовала себя дурой. В конце концов, ведь это же Единый мог подавать знак, что Гулл вернется к нам. Но теперь, когда я сижу на берегу, и тку, и не ощущаю покоя, исходящего от Танамила, мне кажется, что чайки говорили о гневе Канкредина.

Я очень рада, что мы наконец-то отправились в путь.

Три дня у меня не было возможности ткать. Но по крайней мере, Робин все еще не королева – и за это мы должны благодарить варваров.

На следующее утро после того, как болота остались позади, мы проснулись от шума. По берегу, за нашими шатрами, куда-то спешно двигалось множество людей. Кошки забились ко мне под одеяло, потому что чужаки вели за собой собак. Я села, приподняла полог шатра и выглянула посмотреть, что за переполох. Толпа состояла из детей и взрослых, все они махали фонарями и что-то кричали. Из шатра вышел король с помятым спросонья лицом. Но даже когда он стал их расспрашивать, незнакомцы так и не остановились и ничего не объяснили. Мы только и поняли – наступают варвары. Люди вопили, что вся округа пустилась наутек, – и бежали дальше.

– Это еще не причина забывать о вежливости! – возмутился король. – А ну, пошевеливайтесь!

Мы спешно забрались в лодки, а вещи нормально сложили уже на ходу. И мой ткацкий станок чуть не оставили на берегу. Я попросила Джея помочь мне погрузить его, но он куда-то ушел. Тогда станок отнес Танамил. В суматохе этого никто не заметил.

После мы двигались со всей возможной скоростью, какую только могли обеспечить паруса, весла или люди, которые шли по берегу и тянули лодки на веревках. Не останавливались до самой темноты. А поскольку в здешних краях уже наступило лето, переход длился очень долго. Когда же все-таки пристали к берегу, все были уставшие и сердитые и не выгрузили мой станок.

После болот Река сделалась мельче и извилистее. На всем протяжении сегодняшнего пути берега поросли ивами. В одном месте дерево, у которого половодье подмыло корни, упало поперек Реки и осталось лежать, но при этом продолжало расти.

– Чтоб ей пусто было, этой Реке! – воскликнул монарх. – Она, похоже, изо всех сил старается мне помешать!

Наша лодка шла рядом с королевской. И хотя думать так непочтительно, мне показалось, что его величество боится. Пришлось сказать, что Единый не доволен такими речами.

– Тогда передай ему: пусть ведет себя, как полагается благодетелю, – отрезал король. – Уверена, что он действительно хочет, чтобы мы двигались по этому пути?

И он посмотрел на меня почти что умоляюще. Хэрн тоже покосился на меня. Брат не понимал, почему мы с Утенком так упорно настаиваем на том, чтобы путешествовать по воде.

Я сказала королю, что уверена.

– Кстати, а почему я в этом так уверена? – пристала я к Танамилу, пока наши охранники были заняты – они приподнимали иву, чтобы лодка могла протиснуться под ней.

– Народ твоего отца связал нас, – пояснил Танамил из-за стены узких и длинных ивовых листьев. – Народ твоего отца знает и как нас освободить.

И чего Бессмертные никогда не отвечают прямо?

Мне очень хотелось задать матери еще несколько хитроумных вопросов, но при Танамиле мне нельзя с ней общаться, а он нас никогда не покидал.

Через день ивы исчезли. Река, из зеленой сделавшаяся светло-серой, спешила нам навстречу в долине с зелеными склонами. Над нами проплывали белые стволы берез и раскидистые папоротники. Далее виднелись горы.

У некоторых на вершинах что-то сверкало, да так, что глазам было больно.

Один из охранников сказал мне, что это снег. Спрашивать Танамила не имело смысла. Он был всецело поглощен Робин. Утенок пересел в королевскую лодку к Хэрну со словами, что его от всей этой любви уже тошнит.

Там, где долина становилась шире, через Реку были перекинуты горбатые мостики, а вокруг стояли дома из камня. Большинство из них, как мы обнаружили, были пусты. Но потом король сказал:

– О, а вот и люди! Теперь мы сможем пожениться!

У Робин сразу же сделался разнесчастный вид.

Но люди сбежали от нас вверх по склону и спрятались среди папоротников. Джей встал и принялся орать, что королю нужен местный голова.

– Варвары! – крикнул старейшина, выбираясь вперед. Он указал на Реку, вниз по течению. – Варвары! Бегите!

Но никаких варваров там не было. Мы просматривали долину на несколько миль вперед и никого там не замечали. Танамил улыбнулся. Возможно, это было его рук дело. Я поняла, что ошибалась, считая его слишком мягким. Ему хватало сил действовать против короля не впрямую, а окольными путями, и он не отступал. Но если Бессмертный предполагает оттягивать королевскую свадьбу до тех пор, пока я не сотку вторую накидку, то он просто сумасшедший. Мне еще осталось больше половины.

Однако же его величество испугался. Он заявил, что свадьба подождет – нам нужно торопиться. И мы с потрясающей скоростью рванули оттуда прочь. Остановились только здесь, да и то из-за жуткой бури. Окрестные зеленые холмы словно подернулись белой пеленой, и пошел сильный град. Это пересилило даже страх, гнавший короля вперед. Мы вслепую, буквально на ощупь доплыли до места, где долина расширялась, а Река протекала через небольшое озерцо, и разглядели там купу деревьев. Король гневно приказал укрыться под ними. Под деревьями обнаружился старый не то амбар, не то сарай для лодок, сложенный из больших серых камней. Вот мы сидели там и ждали; король нетерпеливо расхаживал взад-вперед, а дождь барабанил по воде.

Сперва никто не хотел заносить мой ткацкий станок внутрь. Раньше мне обычно помогал Джей, но теперь мы поссорились. Пришлось через Хэрна обратиться с просьбой к королю. Жалко, что с Джеем все так получилось. Я ошиблась насчет него. Ему нужен был не Единый, а Робин. Даже не знаю, почему мне так трудно поверить, будто кто-то может любить сестру. Ведь я же видела, что Джей смотрит на нее в точности так же, как Танамил. И теперь Джей никогда меня не простит.

Король никак не мог понять, зачем мне вдруг понадобился мой ткацкий станок.

– Пушистик, ради нашего золотого господина, скажи, зачем все это?

– Мне нужно сделать еще накидку для Робин, – соврала я. – У нас в Шеллинге такая традиция.

Тогда мой станок – он был весь мокрый – все-таки занесли внутрь и поставили у входа. Я уселась и принялась гонять челнок, а капли дождя то и дело попадали на меня. Но мне было все равно.

– Шерсть же вся промокла! – сказал король.

– Это не важно – мы обрабатываем и прядем шерсть особым образом, и сырость ее не портит, – объяснила я.

Его величество посмотрел на Робин. Та как раз взяла немного мокрой пряжи и принялась прясть. Потом он уставился на меня – как обычно, словно поддразнивал.

– Пушистик, – заметил он, – но всем же известно, что шерсть садится. Иногда я начинаю подозревать… А у варваров есть женщины-маги? Думаю, ты могла бы быть одной из них.

– Нет, ваше величество, я не волшебница.

– А в таком случае можешь ли ты поклясться, что вся эта возня с ткачеством затеяна не ради какого-то другого мужчины? – пристал он.

У меня сердце екнуло, но я ответила:

– Это не для смертного, ваше величество.

Его это успокоило, хотя и не до конца, и он подошел к двери взглянуть на дождь. Хэрн сидел у выхода, прислонившись к каменной стене, и тоже мрачно пялился наружу. Озеро кипело и бурлило. Почти у самых моих ног вода среди камышей шла пузырями. Я то и дело, закончив очередной ряд, косилась в дверной проем. Горы окружали нас со всех сторон: высокие зеленые склоны, еще более высокие коричневые, и надо всем этим – черно-синие вершины, окутанные облаками. Теперь, когда дождь начал ослабевать, я расслышала шум несущейся со склонов воды. По каждому углублению и желобку бежали ручьи. Некоторые находились так далеко, что казались белыми штрихами, наподобие следа проползшей улитки; другие же, поближе, мчались по камням, поднимая водяную пыль.

– Думаю, отсюда мы далеко на лодках не уйдем, – произнес король и отвернулся, вполне довольный.

Пожалуй, он был прав. Нам придется покинуть Реку. Она впадала в озеро, протекая через узкую расщелину между скалами. Думаю, течение там бурное. А над этой расщелиной, на самой высокой и черной горе я разглядела белую полосу. Должно быть, это и был исток нашей великой Реки.

Хэрн тоже его заметил.

Столько всего произошло, а ткать совсем некогда! Хэрн смотрел на тростник у нас под ногами.

– Прилив начался. Глянь, течение пошло в другую сторону.

Я перегнулась через станок. Пузырьки, пена и мелкие веточки, которые прибило к берегу, медленно двигались вдоль него, к той самой расщелине. На мгновение показалось, будто Хэрн прав. Потом я спохватилась.

– Но прилив не добирается даже до Шеллинга!

Мы поискали взглядом Танамила, чтобы спросить его, что все это значит. Робин пряла, сидя с другой стороны дверного проема, а Танамил склонился над ней. Наших взглядов он не заметил. Эти мне влюбленные!

– Джей! – позвал Хэрн. – А разве здесь бывает прилив?

Тот подошел поближе и взглянул на воду. Меня он будто не замечал.

– Нет. Прилив доходит только до Красной реки. Это, наверное, водоворот. Вода быстро проносится через середину, а по краям отстает. Понимаешь?

Культя его дернулась, как будто он хотел рукой указать на озеро.

Посреди озера начали образовываться волны. Я почему-то не очень поверила в слова Джея. Уж слишком это все походило на прилив.

А потом бурлящая вода докатилась и до тростника под дверью. Вспенился белый гребень, и мы с Хэрном тут же промокли. Посреди этого гребня из воды показалась голова и плечи матери. Мать, в отличие от нас, была совершенно сухая. И разгневанная.

– Танамил! – позвала она.

А тот вскочил и вытянул руку, как будто пытаясь отстранить ее.

– Я не могу общаться с тобой, – виновато произнес он.

– Но я должна с тобой говорить! – отрезала мать, сделав упор на слово «должна». – Танамил, тебе доверили стоять на страже! Отвлекись от Робин хоть ненадолго и посмотри, что творится вокруг! Канкредин приближается. Он со своими магами уже одолел половину Реки. Они гонят мои воды перед собой.

– Но… – непонимающе протянул Танамил. – Как, без Гулла?..

– Звитт рассказал им, что Гулл – мой сын. Канкредин понял, что его одурачили. Он возьмет вместо Гулла Хэрна или Робин. Колдун знает, куда они направились. Глупец! Забери волшебную накидку у короля и немедленно покажи Танакви, что с ней нужно сделать!

Мама развернулась. Белый гребень вскипел и опал. А над озером взмыл большой лебедь.

Наверное, королю и его людям мать все это время виделась как лебедь, который плавал у кромки воды и клекотал. Пока она давала указания Танамилу, воины принялись подбивать друг дружку взяться за лук, приговаривая, что у лебедя вкусное мясо. Едва лишь я оправилась от потрясения, вызванного словами матери, как Джей сказал:

– Эх, будь у меня обе руки, он бы от меня не ушел!

Вот теперь я невзлюбила Джея.

Утенок, пригнувшись, протиснулся между братом и ткацким станком.

– Где накидка? – тихо спросил он.

– В королевской лодке, в сундуке, – прошептал в ответ Хэрн. – Я сейчас учиню какой-нибудь переполох, а вы с Танакви заберите ее.

Я посмотрела на Танамила. Он бурно закивал, но вытянул руки вперед, изобразив, будто они связаны, – хотел так показать, что ничего не может сделать.

– Приготовьтесь! Как только поймете, что на вас никто не смотрит, – бегите! – прошептал Хэрн.

Я с трудом заставила себя притворяться, будто тку.

Утенок же выдернул из воды пучок камышей и принялся лениво плести небольшую циновку. Вид у него был такой, словно ему до смерти скучно.

Нам не пришлось долго ждать. Король заметил, как побледнела Робин. Когда сестра увидела мать, она выронила веретено и выпрямилась, сцепив руки. Я поняла по движению ее губ, что она шепчет: «О нет! Мама!» Кажется, Робин решила, что во всем виновата – именно из-за нее Танамил пренебрег своими обязанностями. Когда тот наклонился и принялся что-то ей шептать, сестра ему не ответила.

– Не унывай, красавица! – сказал король, подошел и ущипнул Робин за щеку. – Это всего лишь лебедь. Какая же ты милая и робкая! Знаешь, я вправду тебя очень люблю.

– В таком случае, – воскликнул Хэрн, вскакивая, – почему бы вам наконец на ней не жениться?!

Он обошел мой станок и с обвиняющим видом двинулся к королю.

– Вы уже давно об этом говорите, но никак ничего не сделаете! Что подумают люди? Я не могу допустить, чтобы о моей сестре сплетничали!

И он много еще чего сказал. Если Хэрн захочет, он бывает весьма красноречив. Я очень жалею, что не могла остаться послушать это и посмотреть на лицо короля. Впервые на моей памяти он перестал улыбаться. Но я проскользнула мимо станка и нырнула в тростники, а его величество тем временем пришел в себя, чтобы вновь натянуть улыбку на лицо.

– Дорогой мой! – повторял он. – Дорогой мой!

И каждый раз, как король это произносил, Хэрн начинал выражаться еще громче и жестче.

– Имя Робин запятнано! – орал брат, пока мы с Утенком мчались среди деревьев, а Танамил маячил впереди.

– Чести нашей семьи нанесен урон! – взревел Хэрн, и мы, не сдержавшись, прыснули.

– Надеюсь, король не примет слова Хэрна слишком близко к сердцу, – усмехнулся Утенок, когда Бессмертный нырнул в королевскую лодку.

Лодка под ним почти не шелохнулась, а вот подо мной с Утенком просела.

– Заперто. – Танамил стоял рядом с красивым резным сундуком короля, и вид у него был совершенно беспомощный.

Утенок рассмеялся и щелкнул пальцами.

У него потрясающе гибкие большие пальцы. Он может выгнуть их назад перпендикулярно ладони. Выглядит это так же ужасно, как культя Джея. Вот и сейчас он так сделал и еще раз ими щелкнул. Резная крышка сундука тоже в ответ щелкнула и подскочила. Я приподняла ее, окатив себя потоком воды.

– Где ты этому научился? – спросила я.

– Танамил показал, – ответил Утенок.

Бессмертный уже снова был на берегу. Он рассмеялся.

Моя накидка лежала поверх каких-то золотых вещей. Я схватила ее и быстренько свернула, успев краем глаза заметить блюда и кубки, разукрашенные красными и синими камнями. Наверное, за этот сундук можно было купить всю нашу страну. Я повернулась, собираясь последовать за Танамилом.

И в этот момент в лодку тяжело запрыгнул Джей. И по его лицу я поняла, что не нравлюсь ему даже больше, чем думала. Он смотрел на меня в точности как когда-то Звитт.

– Ах ты, воровка! Дьявольское отродье!

И братья твои точно такие же! Что это вы затеяли?

– Ничего! – огрызнулась я. – Король должен жениться в этой накидке. Я и несу ему ее.

– Лгунья! – крикнул Джей. – Варварка! Лгунья! Ты смогла одурачить короля, но меня ты не обманешь! Отдай накидку! И можешь заодно отдать эту золотую статуэтку!

Уж не знаю, откуда Джею было известно, что Единый у меня за пазухой. Должно быть, он уже давно следил за мной.

– В Реку! – скомандовал Танамил с берега.

Он поднес свирель к губам. Я попыталась прыгнуть за борт, но Джей вцепился в накидку и рванул меня обратно.

– Нет, ты не уйдешь! – крикнул он. – Ты отправишься к королю!

Меня больше не волновало, сколько там у него рук – одна или две, – и я ударила его, как учил Танамил. Мы оба грохнулись за борт, подняв фонтан брызг. Джей взвыл и принялся барахтаться. До этого момента я понятия не имела, что он не умеет плавать.

– Утенок! – завопила я. – Спаси Джея!

И в этот миг свирель Танамила запела. Она звучала с придыханием и напоминала одновременно крики чаек и вопли старух на похоронах. Мелькнула полоса света. Потом оказалось, что мы с Танамилом стоим посреди озера и нас, как и прежде, окружают горы, но все вокруг бело, пусто и спокойно. Лодки, привязанные к деревьям, куда-то исчезли, а сами деревья стояли словно в тумане. Однако же я отчетливо слышала отчаянный плеск. Откуда-то донесся голос Утенка:

– Идиот! Ничего с тобой не случится! Давай закидывай ногу сюда. Ты сам виноват, что довел Танакви!

Джей отплевывался и издавал какие-то невнятные звуки.

– А что мне теперь делать? – спросила я у Танамила.

Вокруг нас все по-прежнему было белым-бело.

– Ты должна идти дальше, если готова к этому, – объяснил тот. – Тебе следует подняться вверх по течению Реки к самому ее истоку.

– А ты?

Танамил покачал головой. Лицо его ничего не выражало.

– Я связан, – сказал он. – А кроме того, когда ты доберешься до истока, я не смогу тебе помочь. Освободить нас должен кто-то из народа твоего отца. Мне нужно отыскать Канкредина. Твоя мать совершенно права.

– А! – разочарованно протянула я, думая, что он хочет вернуться к Робин.

5

Танамил снова заиграл на свирели. Сперва она издала пронзительный вскрик, потом сдавленные рыдания и умолкла. Вслед за этим мелькнуло что-то ослепительно-яркое. Я чувствовала себя совсем как той ночью в начале половодья, когда вглядывалась в темноту и даже не знала, насколько высоко поднимется вода. Но это длилось недолго.

А потом я увидела все таким, какое оно есть на самом деле, и оказалось, что я нахожусь в русле Реки, а по сторонам высятся неясные очертания берегов.

Вокруг бушевало совсем другое наводнение. Это были люди. Призрачная толпа спешила мимо меня. Народу становилось все больше и больше. Даже уши заболели от топота, не смолкавшего ни на миг. Люди мельтешили, их трудно было разглядеть.

Тогда я специально принялась выбирать кого-то в толпе и неотрывно следить за ним, поворачиваясь, пока он спешил мимо, – так хоть что-то удавалось рассмотреть. Вот, например, четверо мужчин из нашего народа, женщина-варварка, двое мальчишек-варваров и девушка, ровесница Робин, не похожая ни на варваров, ни на наших соплеменников. Никого из них я не знала. И все они куда-то торопились меж призрачных берегов.

– Это же те самые бегущие люди, про которых твердил Гулл! Души умерших! Теперь понятно! Река – это каждый, кто умер.

Но я произнесла это вслух – и отвлеклась на собственные слова. В следующий миг оказалось, что я несусь вместе с этой толпой, задыхаясь от бега. И единственное, чем я отличалась от них, так это тем, что по-прежнему прижимала к себе накидку и чувствовала за пазухой тяжесть Единого.

Казалось, ничто не сможет остановить меня, так я мчалась. Мне даже в голову не приходило затормозить, до тех самых пор, пока я не заметила далеко впереди какое-то смутное движение. Люди вокруг меня по-прежнему спешили вверх по Реке, но на их лицах появилась неуверенность. Потом я увидела, что бегущие впереди начинают поворачивать, хотя и с явной неохотой. Теперь даже топот стал беспорядочным.

До сих пор я бежала, словно во сне, когда не задумываешься над тем, почему что-то происходит так или иначе. Но теперь вгляделась и попыталась понять, что это там за светлые тени. И я увидела, что навстречу быстро движутся какие-то огромные фигуры. Они были прозрачные, но при этом зеленые и колышущиеся, словно состояли из воды. Уже издали стало ясно, что они очень большие и приближаются невероятно быстро. Я понятия не имела, что произойдет со встревоженной толпой при встрече с этими стеклянными великанами. Возникло ощущение, будто за ними – пустота. Показалось, я расслышала сквозь сбивчивый топот чей-то отчаянный крик. Голос был похож на мамин.

Я перепугалась и попыталась развернуться – захотелось убраться подальше от этих стеклянных существ. Но сделать это оказалось ужасно трудно. Толпа по-прежнему напирала и несла меня. Я закричала, призывая на помощь.

А потом услышала, что сверху, с берега, меня кто-то зовет.

– Танакви! Танакви! Как ты сюда попала?

Я подняла голову, думая, что увижу там папу. Наверное, просто все время ждала встречи с папой в этой толпе. Но вдоль берега бежал светловолосый парень в выцветшей красной накидке. Он был крепче и сильнее Танамила, но казался таким же радостным. Я уцепилась за каменистый выступ и уставилась на него, разинув рот.

– Ну наконец-то! – обратился он ко мне. – Мама сказала, что ты где-то здесь. Не ходи туда. Там маги. Выбирайся сюда, на берег.

И он протянул мне руку.

– Гулл!

– Ну а кто же еще? – улыбнулся он и вытащил меня на берег.

– Но ты… ты взрослый. Что же получается, душа человека – она сразу взрослая?

Гулл рассердился:

– Я не душа. Я – это я. Пошли. Нам еще довольно далеко идти.

И он заспешил по высокому берегу, навстречу людскому потоку, а я изо всех сил старалась от него не отставать. Берег был каменистый и неровный, совершенно не похожий на проторенные вдоль Реки тропки.

– Почему ты взрослый? – тяжело дыша, выпалила я.

– Может, потому, что я родился на пять лет раньше тебя.

Гулл шел очень быстро. Я, как ни спешила, начала отставать. Он это заметил и сбавил шаг.

– Извини. Я смотрю, ты не с пустыми руками. Что ты несешь?

– Мою накидку. Но Единый куда тяжелее. Знаешь, он же теперь сделался золотым!

– Давай я понесу накидку, – предложил Гулл и забрал ее у меня.

Сразу здорово полегчало.

– Какая красота! Наверное, это лучшая из твоих вещей. А для чего ты ее сделала? – Он улыбнулся мне. – Знаешь, Танакви, я ужасно рад тебя видеть.

Гулл всегда говорит только то, что думает. И мне было очень приятно услышать это от него. И пока мы шли вдоль берега, над головами мчащихся душ, я под непрестанный топот объяснила брату про накидку. Стеклянные маги Канкредина остались где-то позади. Все вокруг казалось неясным и расплывчатым. Единственным ярким пятном был Гулл. Наверное, уже только по этой причине я должна была понять, что он не просто душа. Несмотря на то что Гулл постоянно находился при нас, он ничегошеньки не знал про наши приключения. Даже то время, когда брат оставался еще в своем теле, он припоминает очень смутно. А я обнаружила, что по ходу рассказа то и дело вставляю что-нибудь вроде: «Ты же помнишь – Робин тогда была больна…» – или: «Ну, ты и сам наверняка знаешь, что собой представляет наш король!»

Завершив свою повесть, я спросила у Гулла:

– Как по-твоему, что же мне нужно сделать, чтобы освободить Единого?

Оказалось, Гулл не знает.

– Я надеялся, что ты это знаешь, – вымолвил он.

– Но ты обязан знать! – в смятении взвыла я. – Сюда нельзя никого позвать, потому что его должен освободить кто-то из нашей семьи!

– Мы его связали, мы и освободим, – отозвался Гулл. – Не волнуйся так. Давай лучше подумаем.

Хорошо, когда рядом такой спокойный человек, как Гулл. Чего-чего, а спокойствия мне всегда не хватало.

– У тебя при себе Единый, – рассуждал брат, – и накидка-заклинание, на которой изображено, как Канкредин поймал Единого, а затем меня. По словам Танамила, очень хорошо, что ты не увидела одеяние Канкредина целиком… Танакви, я понял! На твоей накидке его заклинание нарушено! Тебе нужно попробовать надеть накидку на Единого в присутствии Орета!

Когда Гулл произнес это имя, оно эхом раскатилось над руслом Реки. Мчащиеся люди остановились и задрали головы, обратив к нам белые лица.

– Я покажу тебе исток, – негромко произнес Гулл.

Эхо стихло, и люди понеслись дальше.

– Никак не привыкну, что какие-то вещи одновременно и одно и то же, и не одно и то же, – призналась я. – Единый – не Река. Выходит, он – эта золотая статуя?

– Единый был прежде Реки. И создал ее. – Вид у Гулла стал очень серьезный. Брат явно задумался, как бы получше мне все объяснить. Гулл не так быстро соображает, как Хэрн или Утенок. – Сотворив Реку, он оказался связан – в качестве Единого. В некотором смысле он – это Река. По крайней мере, ее исток.

– Но река – это души людей, – возразила я. – И еще вода.

– Верно, – согласился Гулл. – Но… ну если что-то и вправду является Рекой, так это мать.

– Мама?!

– Не знаю, как это объяснить, но я много общался с ней. Наверное, Единому это не особенно нравится, но он мне не мешал. Видишь ли, мать не связана, но она попала в немилость из-за того, что вышла замуж за нашего отца. Мама мне много всего рассказала. Ты даже представить себе не можешь, какие на свете есть необычайные места и удивительные Бессмертные. Когда мы будем свободны, я хочу отправиться взглянуть на них. Честно тебе признаюсь, это мне нравится куда больше, чем то, что предстоит Хэрну!

Помню, в тот момент, когда Гулл это произнес, я смотрела вниз, на русло Реки. В этом месте оно сузилось и превратилось в скалистую расщелину, и по нему мчалось куда меньше людей.

– Ты о чем? – заволновалась я.

Гулл рассмеялся:

– Не скажу! Ты мне не поверишь!

– Ты знаешь, кто из нас чем будет заниматься? А я?

– И этого я тебе открыть не могу, – отозвался Гулл. – Это не пошло бы тебе на пользу. Но вот наш Маллард станет могущественным волшебником, это я могу тебе сказать.

А теперь нам пора спускаться. Смотри держись покрепче. Камни скользкие.

Склоны расщелины были влажные. Я впервые увидела хоть какую-то влагу. Казалось, можно ожидать, что здесь будет расти мох или какая-нибудь зелень – но нет. Тут не было ничего, кроме влаги. Я двинулась вниз, то и дело оскальзываясь и изо всех сил цепляясь за камни. Гулл спустился следом. Он двигался куда увереннее, но я заметила, что брат тоже осторожничает.

Внизу царил полумрак. То есть свет едва проникал, но все было какое-то желтовато-зеленоватое, и мы вполне могли различить, что находится вокруг. Я оглянулась на узкий проход. Позади нас то и дело появлялись люди, по двое-трое или маленькими группками, и спешили прочь. Я так и не смогла заметить, откуда же они берутся. Перед нами же высилась скала, а в ней зияла темная дыра странной формы.

– Нам туда. – Гулл пригнулся и шагнул в эту дыру.

Я двинулась следом. Мне трудно объяснить свои чувства. Все происходило словно во сне.

И ужас был частью этого сна – да такой ужас, что если бы я спала на самом деле, то уже проснулась бы от собственных воплей. Но Гулл прошел вперед, и я за ним. Внутри царили тишина и покой. Это оказалась пещера; зеленоватый свет падал на ее дальнюю скальную стену.

А на ней проступали очертания фигуры со склоненной головой и носом, прямым и крючковатым одновременно. Я посмотрела на проем, сквозь который мы вошли, и осознала, что он точно такой же странной формы. И такой же, как тень на моей накидке. В пещере было сыро. Капли влаги мерцали на всем, словно роса, – только роса никогда не собирается в струйки и не капает. Мы застыли посреди тишины.

– А где… где же Единый? – шепотом уточнила я.

– Здесь, – отозвался Гулл. – Разве ты не чувствуешь? Все вокруг – это он.

Его слова сбили меня с толку. Не могла же я надеть накидку на всю пещеру! Будь я тут одна, то наверняка бы повела себя не лучше Робин – принялась плакать и заламывать руки. Но со мной был Гулл, и он держался совершенно спокойно. В конце концов я вытащила из-за пазухи золотую статуэтку Единого. Она была такая маленькая, что смотрелась просто нелепо, но с этим я уже ничего не могла поделать. Я осторожно поставила ее на влажные камни, в самый центр зеленого пятна в форме человеческой тени.

– Дай сюда накидку, – попросила я Гулла.

Тот передал мне ее, и я накрыла ею статуэтку. Голова изваяния оказалась снаружи, а все остальное скрыли складки ткани. Я расправила накидку и отступила на шаг.

Ничего не произошло.

– Мы что-то сделали неправильно! И что теперь? Мы должны что-нибудь предпринять, пока сюда не добрался Канкредин!

– Погоди, – прошептал Гулл. – Разве ты не чувствуешь?

В пещере потеплело. Буквально за те мгновения, пока Гулл успокаивал меня, леденящий холод сменился приятным теплом. Мы тут же покрылись крупными каплями пота, как стены пещеры – испариной. От нас начал подниматься пар.

Но на этом все и закончилось. Мы ждали, но ничего не происходило. Небольшая золотая статуэтка так и стояла, укутанная моей накидкой. Желтовато-зеленый свет тоже не изменился; к нему лишь примешались струйки пара.

– И что же нам делать? – спросила я.

– Ты уже что-то сделала, – задумчиво отозвался Гулл. – Здесь никогда прежде не было так тепло. Но мне кажется, этого недостаточно. Думаю, нам нужно придумать еще что-то – только я пока не понимаю, что именно.

Мы еще постояли, но опять ничего не произошло. В конце концов я, не выдержав, крикнула:

– Дедушка! Дедушка, подскажи мне, что нужно сделать!

Что-то мелькнуло, и в пещере позеленело.

Я не видела больше ни скал, ни Единого в моей накидке – только лишь Гулла. Он наклонился и сделался бледным и каким-то размытым, как человек, который плывет под водой, а потом и вовсе исчез. Я стояла в странном месте, а где-то рядом ревела несущаяся вода. Снова что-то мелькнуло. На этот раз по пещере словно пронесся холодный ветер. Я задрожала, но после жары, воцарившейся в пещере, этот ветер меня даже обрадовал. А потом я вдруг очутилась на открытом склоне холма, и с небес лился золотистый закатный свет. Первое, что я увидела, – это тяжелые дождевые тучи. Они плыли по зеленому небу прочь, на запад, и на них играли золотые отблески. Зеленый склон у меня под ногами резко уходил вниз. Откуда-то справа доносился шум воды, падающей с высоты, и эхо звенело, будто колокол. А рядом со мной вода текла с крутой скалы и разливалась по земле, и над ней поднимались струйки пара, словно дымок над костром.

На глаза навернулись слезы, но я удержалась и не стала плакать.

– Дедушка выгнал меня, – прошептала я себе. – Это самая настоящая неблагодарность.

Потом глянула на то, что держала в руках. Думала, это ко мне накидка вернулась. Но нет. Я сжимала бобину с темной, слегка поблескивающей шерстяной пряжей. А еще не ощущала больше за пазухой привычной тяжести Единого.

Я почувствовала себя брошенной. И поняла теперь чувства Робин тем утром, когда мы проснулись и обнаружили, что Танамил нас покинул. И каково пришлось Хэрну, когда он понял, что потерпел поражение. Но никому из них не довелось потерять Гулла во второй раз. Я брела вместе со своей странной бобиной по влажной траве. И то ли не обратила внимания на то, что одежда у меня сухая, хотя ей бы полагалось быть мокрой, то ли это казалось неважным. Просто шла и тихо радовалась холодному ветру. Я хотела посмотреть на эту грохочущую воду, которую слышно так далеко.

Наверное, я могла бы в нее броситься, но пришлось остановиться прежде, чем я добралась до края обрыва. Слишком уж высоким и крутым оказался этот склон. Вокруг раскинулся зеленый край с фиолетовыми холмами; казалось, будто весь мир лежит у меня под ногами. Здесь брала начало Река. Она падала белым водопадом с дернистого выступа и устремлялась куда-то вниз. Водопад ревел, и все терялось в пелене мельчайших водяных брызг – они висели в воздухе, словно дым, – и маленьких радуг. А за этой пеленой – тоже далеко внизу – я вроде бы разглядела то самое озеро, на котором нас застал ливень. Отсюда оно казалось ярким ромбом. От взгляда с такой высоты у меня закружилась голова. Пришлось отвернуться.

– Что же я сделала не так?

С тех самых пор, как там, на старой мельнице на меня снизошло понимание, я была преисполнена гордости и уверенности в себе. И вот мне стало ясно, что я сама себе помешала понять все правильно: уж слишком возгордилась своей сообразительностью.

– Но как же быть с Канкредином?

Я попыталась еще раз взглянуть на раскинувшуюся внизу землю – проверить, не видно ли колдуна, – но так и не смогла ничего толком рассмотреть. Одна лишь сплошная зелень и синева, и такая высота, что голова кругом идет.

Я вновь отвернулась и глянула на свою тень на земле. Рядом с ней лежала другая, повыше, с длинным носом. Я застыла как вкопанная.

– Дедушка, это ты? – спросила я.

Его голос напоминал шум водопада.

– Спасибо тебе, внучка, ты очень помогла мне. Ты убрала руки Канкредина с моего горла.

– Но чего же я не сделала?

Он ответил не сразу, а когда все-таки ответил, голос его был печален.

– Никто не просил тебя, чтобы ты что-либо делала – сверх того, что уже сделала твоя семья. В конце концов, я не слишком-то по-доброму обошелся с твоей матерью.

– Знаю, – отозвалась я. – Но Клости, мой папа, он ничуточки не похож на Кенблит. Может, вы бы нас простили?

Он снова помолчал, прежде чем ответить, печально и нерешительно:

– Я очень хитер, внучка. Будь моя воля, ты бы… тебя бы здесь сейчас не было.

И тут до меня дошло, что дедушка не просто связан, опечален и придавлен стыдом и одиночеством. Он толком не знает, как разговаривать с обычным человеком вроде меня. До этого мгновения мне и в голову не приходило, что его можно любить. Захотелось повернуться и посмотреть на него, но я не осмелилась. Глянула вниз, на его тень, и спросила:

– Дедушка, скажи, что нужно сделать, чтобы освободить тебя? Я хочу тебя освободить. Это не из-за Канкредина, и не из-за матери, и даже не из-за Гулла. Это просто ради тебя самого.

И снова последовала пауза.

– Я… я признателен тебе, – произнес он, – если ты говоришь искренне, Танакви. Подумай про окончание твоей первой накидки – про то место, где ты повествуешь о Канкредине. Как ты его выткала?

– Выпуклым узором, как мне показал Танамил.

– Тогда вспомни вторую накидку, которая сейчас натянута на твоем ткацком станке. Ты запечатлела там, как вы встретились с королем и что он сказал вам про меня. Ты использовала там тот же самый узор?

– Да.

Тогда король внушал благоговейный трепет… И тут мне отчетливо, словно наяву, представилась накидка и протянувшаяся от кромки до кромки выпуклая лента с историей про короля.

– Ну конечно же! Ты был связан дважды! Канкредином и Кенблит!

И я снова чуть не обернулась, чтобы посмотреть на него, но опять не посмела.

– Я сам в этом виноват. – Дедушка произнес это задумчиво, как будто говорил сам с собою. Наверное, так он делал на протяжении многих веков в одиночестве. – Я не могу никого просить о том, чтобы нас освободили, поскольку сам во всем виноват. В первый раз я свалял дурака. Во второй раз я свалял еще большего дурака – решил, что смогу избавиться от первых уз как раз своевременно, чтобы встретить свой народ. Я допустил, чтобы Канкредин захватил меня врасплох. А я ведь знал колдуна! Он унаследовал мои способности, но когда я понял, что он использует их наихудшим из возможных способов, было уже поздно.

– Канкредин? Канкредин – один из Бессмертных? – не удержавшись, выпалила я.

– Он – мой потомок, – признался дедушка. – Весь народ, который вы именуете варварами, происходит от меня. Они покинули эти земли, а сейчас вернулись обратно. Канкредин подобен тебе – в нем тоже сошлись две линии, – но он злоупотребил своим наследием. А теперь желает занять мое место.

– И ты не можешь его остановить?

Меня уже прямо-таки трясло – так мне хотелось оглянуться и посмотреть на дедушку, но я не смела.

– Я его остановлю, если буду свободен. Обещаю тебе.

И тут я, не удержавшись, повернулась. От страха я опустилась на колени, прижимая бобину с нитками к груди. Боюсь, у меня вырвался испуганный скулеж.

За спиной у меня стоял Карс Адон, и его длинная тень лежала на земле рядом с моей. Он неловко улыбнулся мне. И больше никого.

– Не пугайся, – попросил Карс Адон. – Остальные пока не показываются. Я побоялся, что ты можешь шагнуть через край, если мы появимся все.

6

Не знаю, действительно ли тень все это время принадлежала Карсу Адону. Думаю, что нет. Зато точно знаю другое: в глубине души я переживала за Карса Адона ничуть не меньше, чем Хэрн. И я так обрадовалась, увидев его живым и невредимым, что расплакалась и схватила его за руку. Та оказалась холодной и твердой, сплошные костяшки – в общем, такой, какой я ее запомнила.

Карс Адон – он всегда был очень вежливый и чопорный – жутко смутился, отнял руку и попятился.

– Пожалуйста, не плачь. – Он, видимо, решил, что ведет себя слишком неприветливо, и добавил: – Я очень рад тебя видеть. Мы про вас вспоминали и думали, что же с вами случилось дальше.

– Ты не видел Единого? Я разговаривала с моим дедушкой.

Карс Адон посмотрел на меня как-то странно. Но он был слишком вежлив, чтобы выказывать свои чувства.

– Здесь никого не было. О ком ты говоришь?

– Его зовут Адон, как и тебя, – пояснила я, – и еще Амил, и…

– Тсс! – шикнул на меня Карс Адон. Видно было, что он исполнился благоговейного страха. – Ты хочешь сказать, что здесь был наш Великий Отец?

Я кивнула. И снова заплакала – оттого, что Единый ушел, а я так его и не увидела.

– Так это поэтому над водой, текущей с горы, внезапно стал подниматься пар?

– А что, обычно его нет? – спросила я, хлюпая носом.

– За все время, что мы здесь, ни разу его не видали.

Услышав это, я приободрилась.

– Значит, я все-таки кое-чего добилась. – Слезы вмиг высохли.

– Если тебе уже лучше, пошли с нами. Нужно уходить отсюда. Говорят, Канкредин движется вверх по Реке вместе с огромной стеной воды. А поскольку он не известил меня ни о чем, полагаю, мы стали врагами.

– Угу, – согласилась я. – Он хочет сам стать королем.

Карс Адон скривился:

– Спасибо. Теперь все понятно. Мог бы догадаться об этом, еще когда отец был жив. – Он постоял несколько мгновений, нервно теребя в руках край плаща, потом добавил: – Я в большом долгу перед твоей семьей. Если бы не твой брат, я до сих пор сидел бы как мышь под подолом у Канкредина и мечтал… мечтал о славе. И на меня в любую минуту могли бы наступить. Хэрн помог мне увидеть, до чего же это нелепо.

Хэрн порадовался бы, если бы услышал это.

– Пойдем в наш лагерь. Мне хочется наконец-то отблагодарить тебя.

– Ох! Но я не могу! Мой станок с неоконченной накидкой сейчас в лагере у короля Речного края, а мне нужно как-то заполучить ее и закончить, пока Канкредин не добрался сюда. Ты просто не поверишь, насколько это важно!

Я быстро взглянула через край обрыва, на крохотную полоску озера, и тут же отвела взгляд.

– Так там ваш король? – уточнил Карс Адон.

Его вдруг охватило какое-то странное нетерпение. Мне тогда показалось, что он пропустил мимо ушей мои слова про накидку, но я ошибалась.

– Ну да. Мы добрались до этого озера сегодня днем.

Карс Адон пришел в восторг.

– Это все меняет! – заявил он. – Мы остаемся здесь. Я пошлю кого-нибудь вниз, к вашему королю, и они смогут поговорить насчет твоего станка с накидкой. Думаю, Хэрн согласится, что это правильно. Пойдем!

Он закутался в плащ и, сильно хромая, зашагал прочь от края обрыва. Заметив, что я не иду за ним, Карс Адон остановился и спросил:

– А твои братья там, с королем?

– Да.

– Тогда все будет хорошо. – Он зашагал дальше.

Я легко нагнала его – из-за хромоты Карс Адон шел медленно. Когда мы спускались по склону, я спросила, не ранен ли он.

Карс Адон слегка покраснел и покачал головой:

– Я таким родился.

Под обрывом, среди деревьев нас встретили шестеро варваров, судя по виду – из знати. Лица у них были мрачные и встревоженные. Мелькнула мысль, что вырвары вообще всегда так выглядят. Впрочем, сейчас они и вправду обеспокоены. Один из них спросил:

– Прикажете сворачивать лагерь, повелитель?

– Я нашел другой выход из положения, – произнес Карс Адон. – Здесь рядом находится местный король. Мы встретим Канкредина вместе.

Он захромал вниз по склону и потянул меня за собой, а эти шестеро важных особ двинулись следом. Из их разговора я поняла, что все уже несколько дней пытаются уговорить Карса Адона покинуть эту стоянку и уйти подальше от Канкредина. Колдуна они боялись до дрожи. Даже сильнее, чем Робин. И из-за этого их страха я начала понимать, насколько силен Канкредин. Но было совершенно очевидно, что Карса Адона с души воротит при одной лишь мысли о позорном бегстве от злобного мага. Он искал повод остаться и нашел его в моих словах.

Важные варвары твердили, что благоразумие и осторожность – залог безопасности. Кто сможет противостоять величайшему из магов? Карс Адон молча шел вперед. Лишь когда мы добрались до утоптанной тропы среди сосен, он бросил через плечо:

– Я уже был благоразумен и осторожен – и чуть не потерял все кланы. Теперь же я намерен положиться на нашего Великого Отца.

Это заставило придворных умолкнуть.

Внизу возник большой лагерь варваров. Над шатрами реяло множество флагов. А вокруг раскинулась благодатнейшая из всех долин, какие мне только доводилось видеть. Она была обращена на юг, и потому здесь царило тепло и повсюду в изобилии росли цветы. Вечерний воздух был напоен их благоуханием.

– Я собрал все оставшиеся кланы, как и обещал твоему брату. – Карс Адон горделиво вскинул голову. Мне прямо-таки послышалось пение труб. – Хочу основать свое королевство в этой долине.

Его не в чем было упрекнуть. Долина и вправду прекрасна, и до его прихода тут никто не жил.

У шатров компания темноволосых парней – явно моих соплеменников – увивалась вокруг трех местных девушек. Они вели себя очень вежливо – предлагали им помочь донести кувшины с водой, и все такое, – но я была потрясена. Мы обошли шатер, и там обнаружилась весьма схожая картина: какие-то нахальные девчонки, тоже из моего народа, уговаривали двух ребят-варваров покатать их на лошадях.

Карс Адон перехватил мой взгляд:

– Ваши люди уже давно начали приходить сюда. Они бегут от Канкредина. Я заключаю с ними союзы – как и говорил тебе. Думаешь, Хэрн бы это одобрил?

Уж не знаю, что сказал бы Хэрн. Союзы – это, конечно, хорошо, но уж больно много от них хихиканья и заигрывания, да лагерь выглядел странно. Вежливые, спокойные варвары незаметно, исподтишка рассматривали моих соплеменников. Те же сбивались в кучки и глазели в открытую. Некоторые из наших, похоже, были не в курсе, что они заключили какое-то соглашение. Кто-то шипел вслед Карсу Адону. Другие сидели в полной прострации и тупо глядели вдаль. Карс Адон объяснил, что к большинству из них колдун подобрался слишком близко.

– Боюсь, Канкредин причинил какой-то вред их душам. Они думают, будто находятся у нас в плену. Мы вынуждены кормить их. – Он вздохнул. – Мне часто хотелось, чтобы твой брат оказался здесь и все им объяснил.

Мы прошли в шатер Карса Адона – он где-то раздобыл белый шатер такой величины, что в нем можно давать представления. Над ним гордо реял яркий флаг. Там мы и поужинали. Еда была очень простая – совсем не такая, которую требовал подавать себе наш король, – но трапеза здорово сбивала с толку. Варвары выставляют на стол все блюда сразу, но тебе не полагается ничего делать самому: все подносят и накладывают мальчишки-слуги. Я заметила среди них Кеда, но он постоянно держался у противоположного края стола. Видимо, до сих пор боялся меня.

Всю трапезу меня переполняли очень странные, смешанные чувства. Я робела – но при этом ощущала себя как дома; при нашем короле мне никогда не бывало так легко и покойно. Может, я предательница? Нет, глупости это, – в лагере ведь полно моих соплеменников, и мой дедушка перенес меня туда, где мы встретились с Карсом Адоном, как будто хотел, чтобы эта встреча состоялась. И что самое странное, Карс Адон непрерывно рассказывал мне о своих планах.

– Ты согласна? – то и дело спрашивал он. – Думаешь, Хэрну это понравится?

Это все из-за Хэрна. Даже удивительно, что брат произвел на Карса Адона такое же сильное впечатление, как Карс Адон – на Хэрна. Они ведь совсем недолго разговаривали. Но каждый после той беседы много думал о другом и – как оказалось – пытался жить, подражая другому. Точнее, тому, каким он этого другого представлял. Похоже, Карс Адон приписал брату кучу достоинств, которыми тот на самом деле вовсе не обладал. Хотя откуда мне знать? Хэрн явно отнесся к Карсу Адону точно так же, и теперь варварский король из кожи вон лез, лишь бы соответствовать этому идеалу.

После ужина Карс Адон отослал своих советников в другой конец шатра и сказал, что ему необходимо пообщаться со мной наедине.

– Ваш король согласится на переговоры? – спросил он. – Если я предложу ему союз, согласится ли он выступить вместе с нами против Канкредина?

Наш король стоял лагерем на озере, при нем было всего пятьдесят человек, а вверх по Реке шел колдун, – так что, по-моему, ему не приходилось особенно выбирать.

– Думаю, согласится, если ты пошлешь кого-нибудь, к кому он прислушается и кому сможет доверять. – Однако я подозревала, что он не станет слушать ни одного из этих знатных варваров.

– У меня есть на примете подходящий человек, – протянул Карс Адон и разослал слуг искать его.

А потом вновь обратился ко мне:

– Ты тогда упомянула про накидку. – В голосе его звучало искреннее почтение. Ну да, конечно. Ведь для него ткачество – магическое искусство. – Может, мне следует попросить нашего посланца, чтобы он принес твою незаконченную работу сюда?

– Да! Да!

Я тут же рассказала Карсу Адону, почему это так важно. Мне никогда и в голову не приходило, что стану с кем-то делиться этим. Но тот открыл передо мною душу. И мы оба были детьми Единого. Да и Канкредин угрожал нам всем.

А еще я поведала про первую накидку и про то, как она ослабила наложенные колдуном узы.

– Но я не знаю, что нужно сделать, чтобы освободить дедушку от уз, созданных Кенблит. Может, у тебя есть какие-нибудь мысли?

Когда Карс Адон это услышал, ему окончательно сделалось не по себе. Он принялся нервно теребить край плаща. Видимо, он полностью полагался на помощь моего искусства, но при этом ему было стыдно, что он вроде как заставил меня все выболтать.

– Но я ничего не понимаю в волшебстве! – запротестовал он.

– В этом никто ничего не понимает, – успокоила его я. – Но ты можешь посмотреть на это дело свежим взглядом, со стороны.

Кажется, мои слова ему польстили. Карс Адон задумался.

– А что ты дала нашему Великому Отцу своей первой накидкой? – уточнил он.

– Заклинание Канкредина в нарушенном виде и наше путешествие вниз по Реке. Вторая накидка начинается с рассказа короля о том, как Единый оказался связан. А дальше излагается, что происходило, когда мы двинулись вверх по течению Реки.

Карс Адон погрузился в размышления.

– А может, – вымолвил он наконец, – тебе нужно возвратить ему эти узы и вместе с ними всю Реку? И возможно, добавить еще историю о том, как ты все это обнаружила?

А ведь он прав! Я поняла это сразу же, как только услышала. Потому и тку это сейчас. Но на этом история не заканчивается, и нужно продолжать.

Я все еще благодарила Карса Адона за сообразительность, когда в шатер кто-то вошел со словами:

– Повелитель, мне сказали, вам от меня что-то нужно.

Мы подняли головы. Это оказался дядя Кестрел. Он почтительно поклонился Карсу Адону, хотя голова у него по-прежнему тряслась.

– Дядя Кестрел! – взвизгнула я, вскочила и повисла у него на шее.

– Ага! Я так и думал, что в этой заварушке без вас не обойдется, – поприветствовал меня дядя.

Я поцеловала его в крючковатый нос. Мне пришло в голову, что мой дедушка немного похож на дядю Кестрела, и это была хорошая мысль. Выяснилось, что дядюшке вместе со всеми прочими жителями Шеллинга пришлось бежать от Канкредина – буквально через день после того, как мы уплыли от мельницы. Река разлилась и затопила почти все дома. Звитт так перепугался, что заставил шеллингцев уйти с равнины в горы. А нам понадобилось куда больше времени, чем им, чтобы добраться до этих мест, из-за того, что Река сильно петляла.

Карс Адон велел дяде Кестрелу отправиться в лагерь к нашему королю и договориться о встрече. И строго-настрого приказал ему принести сюда мой ткацкий станок и пряжу. Дядя Кестрел несколько удивился, что его выбрали для такого важного дела, но это была хорошая идея. Робин ему поверит, а король поверит Робин.

– Ага, – согласился тот. – Накидка, понял. Я должен сходить туда и принести все это.

Дядя Кестрел сохранил свои независимые манеры, но видно было, что он чрезвычайно высокого мнения о Карсе Адоне.

Той ночью я спала в шатре вместе с какими-то девушками-варварками. Они трещали в точности как обычные девчонки, когда остаются одни. Эти девушки рассказали мне, что Карс Адон спрашивал у всех наших, которые приходили в долину, не знают ли они семью Клости. И дядя Кестрел, когда явился сюда, признался, что знает. Карс Адон чем-то напомнил ему Хэрна. Они несколько часов проговорили про Шеллинг и Хэрна. Девушки, честно признаться, были потрясены: с чего это вдруг их Адон – так они его называли – интересуется местными? Их история порадовала меня. Значит, все идет хорошо.

Однако наутро я услышала, что дядя Кестрел не принес мою работу. Наш король выставил условия. Он согласился побеседовать и назначил место встречи, но предупредил, что отдаст мои вещи только взамен на Единого. Он знал, что Бессмертный у меня.

– У меня его больше нет! Я отдала его!

– Это не страшно, – попытался успокоить меня Карс Адон. – Мы все объясним. Главное, что он согласился встретиться с нами.

Карс Адон был просто вне себя от радости. Вскоре после рассвета он вместе со мной, дядей Кестрелом и семью встревоженными придворными отправился к назначенному месту, на берег озера.

Вот так и получилось, что я видела всю-всю Реку, от истока до устья, и вся она запечатлена на моих накидках. Когда мы спускались по склону рядом с водопадом, я заставила себя посмотреть на него, хотя от высоты и его рева у меня кружилась голова. Он падал нешироким, но очень мощным потоком. Мы спускались по мху и папоротникам, мокрым от висящей в воздухе водяной пыли. В этот день Канкредин подобрался так близко, что запруда у подножия водопада сделалась белой: водопад метался, как будто пытался вскарабкаться обратно на гору. Грохот стоял невероятный. А по краям мечущегося потока взмывали радуги – такие же большие, как те, которые можно увидеть на небе. Зрелище потрясло всех.

Из этой запруды бурлящая вода устремлялась в озеро – через извилистое ущелье и цепочку заводей, синих, словно глаза варваров, – и поверхность ее усеивали белые пузырьки. Перед самым озером ущелье расширялось и превращалось в лощину, поросшую сочной травой. Вот здесь-то, меж скалистых склонов, и ждал наш король. Им было ближе, и потому они пришли на место встречи раньше. А нам к тому времени, как добрались сюда, стало казаться, будто мы оглохли. Даже здесь шум был очень сильным. Я никак не могла понять: зачем король выбрал для встречи такое место, где себя и то еле-еле слышно.

Речной король сидел на камне и улыбался нам. Даже мне. Мой станок находился у него за спиной, между Хэрном и Джеем. Хэрн, кажется, тоже попытался мне улыбнуться. Несмотря на слова Утенка, он до самого прихода дяди Кестрела был уверен, что я утонула. Но я видела – у брата еще что-то на уме. А Джей посмотрел на меня с таким отвращением, что мне до сих пор трудно позабыть этот взгляд.

Король не встал при нашем приближении. Он это сделал нарочно, чтобы показать Карсу Адону, что тот – захватчик и узурпатор.

В определенном смысле слова это была правда.

Властитель Речного края наклонил голову, моргнул и принялся выкрикивать имена своих спутников. Первого из них я не знала; это был приятный на вид человек в накидке деревенского головы.

– Это Рен, – проорал король. – А это… – он вытолкнул вперед Хэрна, – Хэрн, мой юный деверь.

Деверь?! Я уставилась на брата. Тот понурился и развел руками.

На лице у него явственно читалось: «Я тебе потом все расскажу». Но мне не надо было ничего рассказывать. Они нашли деревенского голову. Этого самого Рена. Робин стала королевой. Бедная сестра! Бедный Танамил! Потом меня вдруг осенило: но у них ведь не было моей накидки! Я подумала, что это незаконно. И из-за своих мыслей я пропустила начало разговора. Когда же вновь прислушалась, Карс Адон, подавшись вперед, нетерпеливо что-то кричал прямо в лицо нашему королю.

– Мы не можем позволить себе враждовать, – донеслось до меня сквозь грохот воды. – Нам необходимо объединиться против Канкредина.

– Союз? – крикнул в ответ наш король. – Ты пришел на мою землю, опустошил и разорил ее, изгнал меня из моих владений – и еще смеешь что-то тут болтать про союз?

– Теперь все изменилось! – заорал Карс Адон.

Голос его потонул в шуме воды. До меня долетали лишь обрывки фраз:

– …исправить… великое будущее… общее королевство… один язык… одни и те же Бессмертные.

Нашего короля было слышно лучше.

– Да кого все это волнует? Эта девчонка, Танакви, украла у меня Орета! Я желаю получить Единого обратно. Она может взять свою накидку в обмен на Единого.

Карс Адон обрадовался, услышав, что король заговорил про Бессмертного.

– Именно про нашего Великого Отца нам и нужно побеседовать в первую очередь, – крикнул он, указав на мой ткацкий станок.

– Не смей на меня орать! – рявкнул наш король. – Ты что, прибрал Амила к рукам?

Он посмотрел на меня и понял, что Единого при мне нет.

Наверное, он прочитал это на моем лице. Король встал.

Теперь понимаю, что это, должно быть, был сигнал, – но тогда просто подумала, что его величество разгневался.

А в следующее мгновение все, кроме короля и Хэрна, выхватили из-под накидок мечи. Я никогда прежде не видела, как сражаются.

А это куда быстрее и ужаснее, чем можно представить. И хуже всего было то, что мы с Карсом Адоном и Хэрном застыли в ужасе, словно идиоты. Мы не могли поверить в подобное вероломство со стороны короля. И прежде чем успели шелохнуться, трое из вельмож Карса Адона уже расстались с жизнью – а со скал попрыгали почти все люди короля, сколько их у него было; они явно прятались там, ожидая сигнала. Дядя Кестрел, словно сумасшедший, хромая, бегал вокруг нас, а за ним гонялся Джей. Он помешал нашему королю – а не то Карс Адон умер бы в первый же миг. А так его величеству пришлось нанести второй удар – и меч его был стремителен и смертоносен, словно змея.

– Вы же обещали этого не делать! – закричал Хэрн и заслонил Карса Адона.

Королевский меч располосовал накидку Хэрна надвое. Карс Адон попытался отступить. Хэрн упал на меня, и, пока мы барахтались на земле, я услышала, как меч короля вошел в грудь Карса Адона. В жизни не слыхала такого ужасного звука – глухого и вязкого. А потом он повторился. И я заметила краем глаза варваров с арбалетами. Возможно, Карс Адон не ожидал предательства – но кто-то все-таки решил подстраховаться. Наверное, это был Арин, тот самый человек, который тогда забрал нас с острова. Король, задыхаясь, упал рядом со мной. Лицо его полиловело, и улыбка превратилась в гримасу боли. Из шеи у короля торчал арбалетный болт. А над нами стоял Арин и рубился со старостой Реном. А потом на них налетел дядя Кестрел и сбил обоих с ног, а сверху всей этой кучи рухнул Джей. И кто-то из них дышал еще ужаснее, чем король.

– Дедушка! – закричала я. – Помоги!

И в ответ раздался гневный пронзительный вскрик, перекрывший и грохот водопада, и шум боя. Я взглянула вверх и увидела на скале Танамила.

Тот казался страшно печальным. Волосы его превратились в буйное желтое облако, а накидка была вся в грязи. Лицо перекошено страданием, и даже гнев не мог его скрыть. А Танамил был очень-очень разгневан. Его свирель яростно вскричала, и этот крик хлестнул нас ужасом. Враги, сошедшиеся в схватке, замерли и потрясенно уставились друг на друга. Свирель снова вскрикнула; вопль перешел в рыдания. Весь пыл покинул нас. Мы понемногу начали шевелиться. Хэрн, а за ним и я поднялись на ноги. Танамил смотрел на скалы у меня за спиной, как будто ожидал от кого-то распоряжений. Я обернулась. Но это оказался не Единый. Там сидел Утенок. Он играл подобно Танамилу, и вид у него был напряженный и раздраженный, как у человека, который делает что-то на грани своих возможностей. И Бессмертный слушался Утенка.

Когда они заиграли оба, даже шум водопада сделался тише. Танамил отнял свирель от губ и ступил на высокую скалу, где все могли его видеть.

– Прекратите вести себя как звери! – приказал он.

Все содрогнулись. Да, разгневанный Танамил могуч даже для Бессмертного. Он был куда более живым, чем все мы на дне лощины, – в точности как Гулл в тот момент, когда я впервые увидела брата на берегу. Его словно окутывало незримое облако силы.

– Займитесь своими ранеными. А потом – вашим настоящим врагом. Маг Канкредин уже почти добрался сюда.

Танамила узнали все. Варвары разразились воплями, приветствуя его, – они именовали его Тан Адон. А среди людей короля поползли шепотки: «Танорет… Красный… Свирельщик…» Я и не знала, что у него столько имен. Но Танамил не обратил на их перешептывание никакого внимания.

Он спустился туда, где Рен склонился над нашим королем. Тот не дышал.

– Кто это сделал? – гневно спросил Танамил.

Тут на тело его величества упала тень с крючковатым носом. Я стремительно обернулась. Но это был не Единый, а дядя Кестрел, который наконец-то выбрался из-под тела Джея. Джей был мертв, и мне стало грустно, что я уже никогда не смогу с ним помириться. Но я очень обрадовалась, увидев, что дядя Кестрел жив.

– Танамил! – воскликнул Хэрн.

В голосе его звучало отчаяние. Мы все обернулись. Карс Адон умирал. Он лежал, зажимая рану на груди, и из уголка рта у него текла струйка крови. Хэрн и Арин стояли рядом с ним на коленях. Танамил проскользнул между ними и осторожно приподнял Карса Адона, так, чтобы он мог всех видеть.

– Какова твоя воля, повелитель? – спросил он тихо и заботливо.

Карс Адон смотрел лишь на одного Хэрна.

– Хэрн. – Поражаюсь, как он вообще смог вымолвить хоть слово. Грудь его приподнялась, и от этого усилия меж пальцев заструилась кровь. – Хэрн, эту рану нанес меч короля?

Брат стряхнул обрывки накидки. По ребрам у него текла кровь. Хэрн явно удивился, обнаружив это.

– Да.

– Значит, – выдохнул Карс Адон, – мы с тобой кровные братья.

Он рассмеялся, и на губах его выступила розовая пена.

– Я так много хотел тебе сказать… – с трудом произнес он.

Потом Карс Адон приподнялся и обвел взглядом Танамила, Арина, Рена и всех, кто стоял вокруг.

– Слушайте мою волю! После меня королем и Адоном станет этот человек, Хэрн. Пусть все кланы повинуются ему.

Жизнь покинула Карса Адона так незаметно, что мы даже не уловили, в какой миг это произошло. Вот только что он говорил – а в следующее мгновение уже был мертв. Руки его соскользнули с груди, и мы поняли – он умер. Я взмолилась Единому, чтобы он помог Карсу Адону прорваться мимо Канкредина, когда он будет идти по Реке Душ.

Танамил уложил Карса Адона на землю. Хэрн гневно взглянул на Арина. Злился он, должно быть, потому, что чувствовал себя беспомощным.

– Я не могу править кланами, верно? – с надеждой уточнил брат.

– Кто-то же должен это делать, – отозвался Арин. – Такова была его воля. А ты очень похож на него.

– С этого утра ты еще и наследник короля Речного края, – с некоторой горечью произнес Танамил. – Так что, Хэрн, прими свою судьбу. Тебе предстоят великие дела.

7

Весь этот день был заполнен спешкой, беготней, встречами и скорбью. Среди суматохи меня отыскал Танамил.

– Что произошло? – спросил он. – Что-то изменилось. Я теперь могу являться смертным, хотя мне не хватило сил предотвратить королевскую свадьбу. Еще что-то не сделано?

– Да. – Я передала ему слова Карса Адона.

– Тебе нужно снова садиться за ткацкий станок, – решил Танамил.

– Это еще не все. Единый оставил мне вот эту бобину с пряжей. И что с ней делать?

Тут явился Арин, чтобы увести Бессмертного в лагерь варваров.

– Спроси об этом у своей матери, – посоветовал Танамил и ушел.

Мне удалось на минутку изловить Хэрна.

– Король женился на Робин?

– О Единый! – вырвалось у Хэрна, и он спрятал лицо в ладонях. – Это все я виноват! Я его застыдил. А ведь я всего лишь хотел отвлечь внимание от тебя. Только я, на беду, обвинил его при всех, и король решил, что таки должен на ней жениться. Тут явился Джей, вымокший до нитки, и сказал, что ты убежала и унесла Единого, но утонула, в наказание за твои грехи. И король так разъярился, что поклялся: он, мол, все равно женится на Робин и его ничто не остановит. Он послал своих людей обшаривать дно озера и искать Единого.

А сестра так волновалась из-за тебя, что ей было все равно, чем занят король. Потом появился дядя Кестрел. И после этого его величество стал на удивление спокоен. Я должен был заподозрить неладное! Но Танамил исчез, а нам с Утенком хватало возни с Робин. На рассвете прибыл этот Рен и с ним все его село. Они были так перепуганы, что сперва нипочем не хотели останавливаться. Король велел Сарду застрелить одного из них. Тогда они остановились и сказали, что вверх по Реке идет стена воды высотой в полмили. Король заявил, что мы все двинемся в путь, как только он женится на Робин. Он заставил их остаться и присмотреть за сестрой, а сам отправился на встречу с Карсом Адоном. Рена и меня взял с собой, чтобы остальные не сбежали. И я тебе честно говорю: ничего приятного в этом не было. А еще Танамил! Танамил объявился во время свадьбы. Он принялся носиться по озеру, рвать на себе волосы и причитать, и Робин снова расплакалась. Это было ужасно. Все ужасно, Танакви. Я не могу быть королем. Ведь правда же?

Ему очень хотелось, чтобы я сказала ему, что он прав.

– Гулл знал, что ты им станешь. Он не открыл мне этого прямо, потому что думал, будто я стану смеяться. Но я не стала бы. Гулл просто не знает, насколько ты изменился.

– За эти дни рядом с королем я хорошо понял, чего делать не следует, – если ты об этом. – Хэрну немного полегчало.

Брат попросил рассказать ему, что было со мной, но подозреваю, он ничего не услышал. Его то и дело дергали по каким-то вопросам, и он убежал задолго до того, как я подошла к концу своего повествования.

Утенка я отыскала среди скал. Он сидел, погрузившись в печальные мысли.

– Экая мерзость эта война! – буркнул он, увидев меня.

Некоторое время мы обсуждали это. Потом он добавил:

– Старый Улыба женился на Робин. Сегодня утром. Ты в курсе?

– Угу, – кивнула я. – Но я же унесла накидку! Что же он надел на свадьбу?

Тот расхохотался:

– А никто не узнал, что ты ее унесла! Помнишь ту циновку из тростника, которую я плел?

– Утенок!

– Я же тебе говорил, что собираюсь стать волшебником. И такие вот мелкие штучки мне уже неплохо удаются. Вот играть на свирели куда труднее. Я думал, что не угонюсь за Танамилом, когда мы играли вместе. Ну, в общем, я положил эту циновку в сундук, и все решили, что это и есть твоя волшебная накидка. Король ее надел. Никто ни о чем не догадался. Только Хэрн обо всем знал, но он был слишком расстроен, чтобы об этом говорить. Ну и Робин, конечно, знала. Она промолчала, потому что терпеть не может, когда люди попадают в неловкое положение.

– Но, Утенок, ведь тогда получается, свадьба была ненастоящая! – Это открытие потрясло меня до глубины души.

– Раз ее провел деревенский голова – она законная, – сварливо отозвался Утенок. – И не смей никому об этом говорить! Если бы не эта свадьба, Хэрн не имел бы ни малейшего права на трон. Так что держи рот на замке.

Утенок, конечно, был прав. Так что я не сказала об этом ни единой живой душе – только воткала эту историю в мою вторую накидку.

Постепенно возвращался хоть какой-то порядок. Тела двух королей и других убитых положили на траву у озера. Староста Рен переправился через реку, к сараю среди деревьев. Когда он туда добрался, Канкредин был уже настолько близко, что в озере поднялись волны и вода начала заливать низины. Рен обнаружил, что сарай затоплен. Наши кошки сидели на балках, фыркали и шипели, глядя на воду. Робин и односельчане Рена поднялись на холм. Рен отыскал их и привел к озеру – туда, где в него впадал водопад. А я все стояла у станка и думала, что же мне делать дальше.

Робин совершенно не изменилась, хотя успела за это время стать королевой и вдовой, – правда, на ней до сих пор была ее лучшая юбка. Увидев меня, она залилась слезами. Она, мол, чувствовала, что я не утонула, но боялась в это поверить. Мы сходили взглянуть на его величество. Ну кто бы мог подумать, что сестра будет плакать над королем? А вот расплакалась!

– Но он же тебе не нравился! – не выдержала я.

– Ага. Но я плохо с ним обращалась, – всхлипнула Робин. – С ним все плохо обращались. Он не подходил для того, чем ему пришлось заниматься.

Наверное, сестра была права. Но тогда я обрадовалась, что рядом нет Танамила. Ему было бы больно это слышать.

Бессмертный все это время находился в лагере Карса Адона. Я рада, что он был там. Если бы Арин вернулся в лагерь один и сообщил о вероломстве нашего короля, то варвары устроили бы бойню и Хэрн так и погиб бы, не успев ничего сделать. А так к ним явился во всем своем величии Тан Адон и засвидетельствовал, что Карс Адон назвал Хэрна своим наследником. И даже при этом варвары, спускавшиеся из своего лагеря к озеру, посматривали на нас злобно и держали оружие наготове. Мои соотечественники, которых Карс Адон приютил у себя в лагере, тоже оставались мрачны. Но, что примечательно, старались не высовываться и тех, кто был слишком слаб для боя, прятали в середине группы.

Кстати, Джей не умер. Пока мы с Робин смотрели на людей, спускающихся по склону мимо водопада, Хэрн с дядей Кестрелом положили Джея среди других тел. И тут Джей сел, потирая голову.

– Надо было мне сразу понять, что мне с тобой не тягаться, старик, – бросил он дяде Кестрелу. Потом глянул на меня. И взгляд у него был шутливым, почти как прежде. – Меня отослали обратно из толпы мертвых, чтобы я тебя оберегал, девчушка. По Реке поднимаются какие-то стеклянные великаны. Похоже, к вечеру они будут тут.

Дядя Кестрел подумал, что Джей малость не в своем уме. Но я-то знала, что с ним все в порядке.

– Он говорит про Канкредина, – объяснила я Хэрну.

– Этого я и боялся, – отозвался Хэрн и гневно притопнул. – Теперь у меня появилась возможность исполнить все свои клятвы. Вот только под силу ли мне это?

Народ из лагеря все прибывал и собирался у озера. Люди отходили к берегу и становились вместе с Реном и его односельчанами. А варвары устроились среди скал и водрузили там свои флаги.

– Какова будет воля Адона? – насмешливо обратился к Хэрну какой-то знатный варвар.

Хэрн побледнел. Я видела, что его трясет. Он встал между двумя толпами, среди тел погибших, и оказался в одиночестве. Я полагала, что там он будет казаться маленьким, – но нет. До сих пор этому удивляюсь. Хэрн по-прежнему был худой, но он вытянулся и сравнялся с Гуллом. Когда Танамил встал рядом с ним, все увидели, что они почти одного роста.

– Сперва взгляните вот на это, – сказал Хэрн, указывая на трупы.

Все стихли. Шумел водопад, и, чтобы расслышать хоть что-то, приходилось вслушиваться очень напряженно.

– Здесь лежат тела двух королей, – продолжал Хэрн. – Они оба потеряли почти все, что имели, и погибли из-за бессмысленной ненависти. Тот, кто поднимается сейчас по Реке, знает об этом – и радуется. Теперь ему будет легче выпить наши души и душу этой земли и править, обратив нас в рабов. Он идет в стене воды. И уже почти добрался сюда.

Хэрн указал на другой конец озера, туда, где из него вытекала Река. Наши люди, стоявшие у берега, качнулись прочь от воды – единым слитным движением, словно трава под ветром. Варвары не шелохнулись, но тоже взглянули на озеро. И побледнели.

Озеро бурлило – поверхность его покрывали водовороты – и мало-помалу выходило из берегов.

– Сегодня утром один из этих королей женился на моей сестре, Робин, а второй назвал меня своим наследником. Это дает мне право вести вас всех в бой против Канкредина. Я не хотел этой власти. И позднее вы, если захотите, можете выбрать себе другого правителя. Но я вынужден просить вас, чтобы три дня, начиная с сегодня, вы, словно единый народ, вместе сражались против нашего истинного врага. Над нами будут реять одни и те же флаги. Нас будут хранить одни и те же Бессмертные. Никто из нас не побежит. Мы удержим этот водопад – или умрем.

Люди встревоженно повернулись, чтобы взглянуть на ревущий белый поток водопада. И нерешительно заерзали.

– Мы сделаем это! – воскликнул Хэрн. – Иначе при любом раскладе потеряем наши души. Но главное не это. Главное – что у нас есть способ победить. Моя сестра Танакви может соткать заклятие против Канкредина. Она освободит Орета, нашего Великого Отца, – и тогда он восстанет и сокрушит колдуна. Танакви может спасти нас всех. Но для этого ей нужно время. Мы должны задержать Канкредина, пока она будет ткать. Если продержимся три дня, то победим.

Так, значит, Хэрн все-таки понял, в чем смысл моей работы! Я просто восхитилась им – тем, что он ухватил все с лету. Удивительно, как ему это удалось, я ведь толком сама не могла ничего объяснить. Но мне никогда и в голову не приходило, что все будет зависеть от меня. Я ужасно перепугалась. И поняла, каково брату.

– Если это кого-нибудь утешит, – добавил Хэрн, глядя на потрясенные и мрачные лица людей у озера и среди скал, – знайте: главная сила магов в том, что они способны забирать наши души. Я понимаю: такого устрашится всякий. Но Тан Адон, владыка Красной реки, сделает для каждого из вас талисман, который поможет удержать душу в теле. Тот, кто наденет такой талисман, сможет идти в битву с легким сердцем.

У Танамила на мгновение сделался такой вид, словно он не верил собственным ушам. Но когда все взгляды обратились к нему, он улыбнулся и кивнул.

– Итак, – вопросил Хэрн, – последуете ли вы за мной на эти три дня?

Воцарилась напряженная тишина. Брат уселся на обломок скалы.

Наверное, его не держали ноги.

Затем из толпы наших соплеменников вышел Рен и опустился на колено перед Хэрном. Мне нравится этот Рен.

– Мы пойдем за тобой – я и мои люди, – сказал он.

Тут и другие начали проталкиваться вперед и тоже преклонять колени. И одним из них был Звитт. Вы только подумайте! Вид у него был недовольный, но он так перепугался, что не ворчал. Мне кажется, он клюнул на слова Хэрна про талисманы.

Когда старосты пошли потоком, лорды варваров поняли, что их обходят. Они принялись взволнованно перешептываться. Я подозреваю, что многие из них не верили, будто Канкредин и вправду враг им. Но отмахнуться от воли Карса Адона они тоже не могли. Варвары склонили флаги, подняли их и снова склонили. И воздух разорвал слаженный крик:

– Да здравствует Хэрн Адон! Да здравствует король Хэрн!

После этого Речного короля похоронили на берегу и оплакали как полагается – хотя могильный холмик скрылся под водой еще до того, как отзвучали причитания. Я заметила среди плакальщиц тетю Зару, но она к нам не подошла. А Карса Адона унесли к началу водопада и похоронили у обрыва, где падали дымящиеся воды истока Единого. Танамил сказал, что это правильно. И сейчас, когда я тку, вижу эту могилу. Я часто посматриваю на нее и надеюсь, что мы сумеем исполнить мечты Карса Адона, – раз уж он сам не успел.

Перед тем как мы отправились наверх, я случайно услышала, как Танамил шепотом обратился к Хэрну:

– Зачем ты пообещал им талисманы? Это не поможет привязать душу к телу!

– Нет, поможет, – возразил Хэрн. – Если человек в это верит – то поможет. Именно так я сохранил свою душу, когда Канкредин пытался ее отнять. Прости, Танамил. Я должен был это сказать. Дай им хоть комки грязи, хоть почки с деревьев – мне все равно, что это будет, – но сделай это для них, пожалуйста!

Утенок, стоявший рядом с ними, заливисто расхохотался.

– Пойдем, – потянул он Бессмертного, отсмеявшись, – налепим куличиков из грязи.

– Минуточку, – отозвался Танамил. Он был очень обеспокоен. – Хэрн, вчера вечером я спускался вниз по Реке и видел Канкредина. Я не выстою против него. Не надо недооценивать его силу. Мне пришлось отступить.

Я знаю, что он может заполучить меня – а через меня и Единого. То же самое касается и тебя, и Утенка, и Танакви – но в первую очередь это касается Робин. Будь осторожен!

– Поздно осторожничать! – Хэрн умчался поговорить с людьми насчет оружия.

– Ну что ж, – сказал Танамил, подняв голову и взглянув на водопад, – надо принять хотя бы те меры к обороне, которые нам под силу.

– Я делал лучшие сети в Шеллинге! – заявил Утенок.

Да, Утенок от скромности не умрет. Но сети он и вправду делает хорошие.

– Это должны быть сети-заклинания, – проговорил Танамил, – и их нужно сделать как можно крепче.

– Давайте я помогу, – вызвалась я. – Я тоже умею плести сети.

– Не сомневаюсь, – отозвался Танамил. – Но никто, кроме тебя, Танакви, не может ткать. Так что, пожалуйста, садись за станок и работай – как можно быстрее. И ради Единого, постарайся ничего не упустить. Мы не знаем, какая именно мелочь может оказаться решающей для завершения полотна.

И я снова поднялась к этому дымящему источнику. Робин пошла со мной. Они с Джеем устроили так, чтобы мой станок подняли сюда, как и всю шерсть. Надеюсь, мне ее хватит. Да, тут получилась странная вещь. Робин несла с собой Гулла и Младшего. Когда мой станок установили, сестра собралась было передать Гулла мне. И тут он рассыпался прямо у нее в руках и превратился в кучку красной земли.

– Робин! – в ужасе вскричала я. – Неужели Канкредин его заполучил?

Сестра и вправду откуда-то многое знает. Она взглянула на свои ладони, полные земли, и улыбнулась:

– Конечно же нет. Это значит, что он вернулся, как и обещал Танамил. Я думаю, когда Танамил освободится, с Младшим случится то же самое.

– А почему же тогда Гулл не здесь?

– Тсс! – шикнула на меня Робин. Она осторожно высыпала эту землю в ширящуюся лужицу теплой воды и прошептала – так, чтобы Джей не услышал: – Не говори глупостей, Танакви! Ты что, не понимаешь, что станется с планами Хэрна, если Гулл вернется? Гулл же старше!

Робин права. Дедушка куда-то отослал Гулла.

Он сделал это, чтобы показать мне, что держит слово. Но мне очень хочется повидаться с Гуллом. Мы с Утенком решили, что если одолеем Канкредина, то обязательно отправимся на поиски старшего брата.

Но слова Танамила так меня напугали, что я постоянно думала: сколько же у меня осталось времени? Надо ли говорить, что я натерла кровавую мозоль на большом пальце, а на трех других – водянки? Что у меня разболелись глаза и шея? Надо ли говорить, как я промерзла на горном ветру за последние два дня? Я тку так быстро, что наверняка наделала ошибок. Пришлось даже распустить тот кусок, где я рассказывала про Канкредина и его стеклянных магов, и соткать его заново, потому что Утенок с Танамилом высунулись из-за края водопада и отвлекли меня.

Робин добилась, чтобы здесь установили шатер, а мне принесли еду. Думаю, она же попросила притащить сюда кошек, в надежде, что они меня развеселят. Но те то и дело норовили поиграть с остатками пряжи, катушками и челноком. Пришлось просить Джея, чтобы он отнес кошек в лагерь.

И Джей их отнес. А все остальное время охранял меня. Он больше не пытался ухаживать за Робин. Джей видел их с Танамилом вместе и теперь лишь печально поглядывал на нее. Но разговаривал довольно бодро.

– От человека с одной рукой большого толку в бою не будет. – (Тут, думаю, он ошибался.) – Я уж лучше останусь здесь. Буду твоим последним защитником, ведьмочка моя.

– Никакая я не ведьма! – возмутилась я.

– Почему нет? Ведьмы тоже творят заклинания.

Он на миг остановился на краю обрыва, внимательно всматриваясь в битву, идущую внизу. Так что новости о ней я знаю в основном со слов Джея. Все остальные слишком заняты. Но мне необходимы новости. Это все должно быть запечатлено на моей накидке.

8

Прежде чем ткать дальше, я позвала маму – спросить у нее, как мне использовать эту блестящую пряжу. У Утенка была Леди. А мне приходилось звать самой. Я позвала, и мать пришла – перебралась через край водопада и упала в теплое озерцо, образовавшееся рядом с могилой Карса Адона. Она выглядела такой больной, что я сразу поняла: Гулл был прав, когда сказал, что мама и есть Река. Канкредин убивал ее. Она выглядела так же скверно, как Робин перед самым приходом Танамила. И ее к тому же невозможно было толком разглядеть. Она опустилась в озерцо, и я увидела сквозь нее траву.

– Мама! – Я напрочь позабыла про бобину с нитками.

– Не переживай, Танакви. – Ее голос был еле слышен. – Я давно уже хочу уйти в море и воссоединиться с твоим отцом. Открой для меня путь, чтобы я могла это сделать.

Она истаивала прямо на глазах и, договорив, окончательно исчезла. Я не знаю, умерла мама или нет. Если бы мне не было позарез нужно ткать, сидела бы сейчас и ревела. Точно так же я себя чувствовала, когда еще совсем маленькой упала во время весеннего половодья в Реку. Прежде чем папе удалось меня вытащить, я раз десять ударилась о шеллингскую пристань.

Джей посмотрел на меня с любопытством, когда я позвала маму, но промолчал.

У меня не хватило духу признаться Утенку, что Леди, которую он носит за пазухой, теперь всего лишь резная деревяшка. И Хэрну я ничего не сказала. И вообще никому. Если Канкредин захватил маму, всякая надежда для нас потеряна. Но я думаю, что ему это все-таки не удалось, – иначе мы не смогли бы сражаться.

За это время Утенок с Танамилом собрали людей и отправили их к озеру рвать тростник. А сами пока набрали груду мелкой гальки и на каждом камешке изобразили примерно вот такой значок: #. Утенок заявил, что это сеть, которая будет удерживать душу. Теперь все носят такие камешки в карманах. Камни различаются по цветам кланов. Поскольку у нашего народа кланов нет, наши выбирали клан по своему усмотрению. Джей взял красно-синий камешек – цвета Сыновей Крепости, клана Карса Адона. Я хотела взять такой же, но Утенок сказал, что нам с ним, как и Хэрну с Робин, полагается золотой, потому что мы теперь особы королевской крови. Меня это раздражает, но все остальные говорят, что Утенок прав. Вы просто не поверите, насколько народ повеселел, когда получил от Танамила эти камешки!

По некотором размышлении я решила, что Хэрн относится к моей работе как к утешению или успокоению – вроде этих самых камешков. На него это похоже. Иногда я думаю, что только порадовалась бы, если б он оказался прав.

Когда с талисманами покончили, Утенок с Танамилом принялись плести сеть из тростника и провозились с ней далеко за полночь. Я это узнала лишь тогда, когда ушла ткать к самой Реке. Танамил, как перед этим мама, с трудом перебрался через край водопада и упал в теплое озерцо, подняв фонтан брызг. Мой станок так и окатило. Следом за Танамилом появился Утенок, серый от усталости. Он чуть не рухнул обратно – и рухнул бы и расшибся, если бы Джей не ухватил его за накидку. Тогда-то я и допустила ошибку в работе. Утенок и Танамил вымокли до нитки. Я никогда прежде не видела Танамила мокрым. Джей вытащил их обоих на берег. Утенок так и застыл, что-то шепча себе под нос, а Бессмертный перевернулся на спину. Грудь его тяжело вздымалась, и он был еле жив.

– Что с ним такое? – встревожилась я.

– Это все те сети, которые они мастерили, – отозвался Джей. – Похоже, они вложили в работу все, что у них было.

Я кое-как совладала со своим страхом высоты и посмотрела на сети. Они были хрупкие и узкие – все, кроме одной, большой, раскинувшейся у самого дна; но ее мне было плохо видно из-за висящей в воздухе водяной пыли.

Я слышала, что еще одна сеть натянута дальше, в узкой расщелине, при выходе из цепочки синих заводей. Те сети, которые я могла рассмотреть, протянулись через весь водопад, от края до края, везде, где только можно было найти выступ или ровную площадку. Хэрн расставил воинов на этих выступах по обе стороны водопада, по две группы на каждую сеть. Те, кого назначили в резерв, собрались на широкой травянистой поляне за той площадкой, на которой я ткала. Мы как-то очень быстро протоптали тропинку от этого места и до лагеря Карса Адона в долине.

К этой площадке кто-то постоянно прибегал и убегал, но мне некогда было особо присматриваться к этим перемещениям. Кто-то увидел лежащего Танамила и сбегал за Робин. Сестра тут же примчалась.

– Что ты натворил?! – воскликнула она, опустившись на колени прямо в теплую воду.

– Израсходовал все силы, сколько их у меня было, – тяжело дыша, отозвался Танамил. – Попытался заставить Канкредина принять такой облик, с которым мы сможем сражаться.

С водой-то не подерешься.

– Нельзя было использовать еще и все силы Утенка!

Я разозлилась из-за Утенка и из-за того, что мне пришлось распускать кусок работы. У меня и так было очень скверно на душе – из-за матери.

– Ничего другого не оставалось! – выдохнул Бессмертный. – Моих не хватало.

Я фыркнула:

– И ты еще именуешь себя богом!

Танамил приподнялся на локте и сказал весьма странную вещь – причем очень серьезно и пылко:

– Я никогда не именовал себя так! Ни я и никто из Бессмертных. Так нас нарекли люди, и так мы оказались связаны!

Я извинилась перед Танамилом. Думается, что его слова станут одной из самых сильных частей моего рассказа.

Робин отправила их обоих отдыхать ко мне в шатер. Когда она оттуда вышла, я сообразила спросить у нее про эту бобину с нитками. Конечно, надо было мне раньше обратиться к Робин.

Сестра отмотала хвост нитки, потерла ее, потом понюхала.

– Кажется, это тот же самый материал, из которого раньше был сделан Единый, – сказала она. – Ну, до того, как он вошел в огонь и превратился в золото. Как его спряли – я понятия не имею. Но ведь делают же как-то золотые нитки. Знаешь, Танакви, я думаю, Единый сам подскажет тебе, что из них соткать. Не используй их, пока не будешь твердо уверена.

И потому я жду. Я до сих пор не уверена.

Канкредин появился вечером. Когда Джей сказал мне об этом, я выскочила из-за станка и вместе с ним кинулась к краю – чтобы увидеть, что происходит внизу, и соткать это.

Зрелище предстало кошмарное – хотя я, в каком-то смысле, уже успела к нему привыкнуть. Канкредин явился в облике водяной горы, высотой футов в сто, если не больше. Эта гора с ревом обрушилась на долину и разлилась поверх озера, от берега до берега. Я видела, как она сминает деревья и каменные амбары, словно бумажные, едва их зацепив. Эта волна не была прозрачной и однородной. Черно-зеленая, она воняла протухшей водой и несла с собой деревья, балки, обломки моста и много всего другого. Время от времени все это проглядывало сквозь толщу воды. Но внутри водного массива виднелись чудовищные силуэты, глядящие на нас глаза и оскаленные зубы. Когда эти чудовища растеклись по озеру, я закричала. Они при продвижении втягивали в себя все окрест, а за ними оставалась лишь грязь, растекающаяся тонкими струйками. И у многих людей у меня за спиной тоже вырвался вопль.

Хэрн разослал ко всем гонцов, со словами о том, что это просто вода.

Вода. О Хэрн! Это же целая Река, обращенная ко злу! Вспомнить хотя бы, что творит Река во время половодья. Но люди уже начали верить брату.

– Это просто вода, – повторяли все, дрожа.

А вода прибывала. Вершина волны изогнулась, и на ее гребне заплясали деревья и камни. Казалось, что гребень вот-вот наклонится и обрушится. Но он не рушился. Я прямо-таки чувствовала силу, которая удерживает его. Неудивительно, что Танамилу пришлось спасаться бегством. Эта сила была уверена в себе – это я тоже ощущала. Маги Канкредина почти достигли конца своего пути, и Единый еще до вечера должен был оказаться у них в руках. Они помчались к расщелине с голубыми заводями.

Там-то Утенок с Танамилом и натянули свою первую сеть. Волна накатила, влилась в расщелину и прошла через сеть, словно и не заметив ее. Но тут я услышала грохот обрушившейся воды. У всех заложило уши и поджилки ослабли.

Гребень изогнулся, прежде чем маги успели его удержать, и вся масса воды рухнула в расщелину. Я вся вымокла, хотя и стояла высоко наверху. Бревна, камни и деревья рухнули вместе с водой. Некоторые люди, стоявшие пониже, пострадали, но серьезных травм не было.

Оставшаяся водяная стена замерла, зависла и в конце концов с ворчанием и скрежетом отступила обратно в озеро. Там и остановилась, и поверхность ее забурлила от ярости. Оказалось, что вход в расщелину разбит и Танамилова сеть вместе с ним. Но Танамил знал, что эта сеть будет разрушена.

Джей сказал, что это походило на проволоку, которую натягивают в ловушках. Но пришло известие, что нижние сети, включая ту, большую на дне, тоже порваны. Танамил, невзирая на усталость, кое-как выбрался из шатра и отправился вниз чинить сети. Проходя мимо нас с Джеем, он сказал, что запретил Утенку идти с ним, и я была ему за это благодарна.

Огромная волна стояла, бурля, посреди озера и по мере того, как в нее вливалась вода из водопада, становилась все выше и выше. За ней была лишь грязь и мелкие лужицы. Но еще до наступления темноты нам сообщили, что среди лужиц обнаружены тела двух магов.

– Так что они всего лишь смертные, как и мы, – сказал Хэрн.

А потом повсюду учинилась суматоха, поскольку брат желал выяснить: правильно ли ему запомнилось, что у Канкредина было всего не то сорок, не то пятьдесят магов? К этому времени даже самые колеблющиеся из варваров поняли, что они значат для Канкредина ничуть не больше, чем наши люди. Вожди варваров прислали гонца, который смиренно сообщил, что магов всегда было пятьдесят. Думаю, Хэрн и сам это знал, просто хотел людей приободрить.

Но мне это не помогло. Я смотрела на водяную гору и думала: как же можно в ней жить? А потом до меня дошло. Люди, которые имеют дело с душами, опасны и когда они живые, и когда мертвые. Я вспомнила, как Канкредин вдруг появился перед нами в том кресле – вот его не было, и вот он возник, – и заподозрила, что колдун вовсе не живой. Когда изнуренный Танамил, покончив с сетями, поднимался обратно, я шепотом спросила у него об этом.

– Да, он мертвый, – подтвердил Танамил. – Никто из живых не может работать с душами. Все маги проходят через смерть. А потом они облачаются в свои волшебные одежды, и эти одежды являются одновременно и заклинаниями, и их новыми телами.

Интересно, а почему тогда Незримая Смерть носил свое одеяние под той ужасной накидкой? Я сидела у станка и дрожала – сумерки выдались холодные. Но через ужас ко мне пробились две здравые мысли. Первая заключалась в том, что я тоже прошла через смерть и в этом им равна, а может, даже и превосхожу их. Когда же меня посетила вторая мысль, я отправила одну из девушек Робин к Хэрну передать ему, что мага можно вывести из строя, если разрезать его одеяние. Хэрн в ответ передал мне свою благодарность. И прозвучало это весьма почтительно.

Если бы Канкредин сразу же послал на нас еще одну волну, он бы победил. Танамил, отправившийся чинить сети, находился внизу, а я дошла только до моего разговора с Карсом Адоном у него в лагере. На этом месте мне пришлось остановиться, потому что совсем стемнело. Но я чувствовала, что Канкредин – ну не то чтобы усомнился, – он до сих пор был уверен, что победит, – но заосторожничал. Он встретил препятствие там, где совсем не ожидал. Мне кажется, сети помешали ему различить, кто же выступил против него. Утенок сказал, что они и были на это рассчитаны. Потому Канкредин решил подождать, чтобы при свете дня вся глупость этих ничтожных живых существ – то есть нас – оказалась на виду. Он мог действовать и в темноте, но ведь и мы в ночи кажемся таинственными и огромными.

Вот видите: я сама уже начинаю думать как ведьма! Потому-то волна осталась стоять в озере до рассвета, а наши воины дремали на посту посменно.

Робин, кажется, вообще не спала. Она пристраивала к делу женщин, девушек и маленьких детей. Одни бегали с сообщениями, другие переносили раненых, а третьи за ними ухаживали. Некоторые примкнули к нашему последнему рубежу обороны.

«Нет, – поправляет меня Джей. – Не к последнему. К предпоследнему. Твой последний рубеж обороны – это я».

Меня, пожалуй, порадовало, что девушки-варварки не воинственны. С них бы сталось. Мужчины-варвары выказали немалую стойкость и мужество, и Джей не раз ими восхищался. Но девушки у них не сильные, и они боятся показаться мужеподобными. А вот наши крепкие деревенские бабы оказались настоящими солдатами. Сегодня Робин отослала на ближайший выступ тетю Зару, вооруженную веретеном и мясницким ножом. Тетя Зара любого мага сожрет. Она сама наполовину ведьма. Потому-то меня так и ненавидит.

Ну вот, наконец-то я дошла до самой битвы, которая кипит внизу вот уже два дня, – а я все тку, и тку, и тку. Даже когда сплю, мне снится, будто я тку. Но с того самого утра, как колдун двинул против нас волну, выспаться не удается никому.

Джей говорит, что волна продвигалась вперед медленно и осмотрительно. Канкредин, наверное, не увидел большую сеть, висящую у подножия водопада, среди бурлящей пены и брызг. А может, он просто решил, что она не заслуживает внимания, – он же не знал, что это работа Бессмертного. Я слышала, как снизу доносились глухие, повторяющиеся раз за разом удары; это волна отступала, накатывала, разбивалась и снова отступала. Наверх прибежал задыхающийся Утенок и крикнул мне, что колдун догадался о предназначении сети, но было поздно. Сеть порвалась под ударом волны, но и волна разлетелась вдребезги. Я услышала ликующие вопли: это наши увидели, как барахтающихся магов вынесло обратно в озеро. Говорят, что добрая половина захваченной ими воды сбежала и теперь Река течет снова, хотя и тоненькой струйкой. Маги не могут больше выступить против нас под видом волны. Но они собрали остаток воды и теперь используют ее в качестве лестницы, для нападения на водопад.

За время, прошедшее со вчерашнего полудня, они уже принимали облик огня, волков, каких-то чешуйчатых тварей с зубастыми пастями и прочих ужасных существ. Каждый маг принимал по нескольку обликов одновременно, и часто получалось, что люди били по призраку, а сам маг оставался невредим. Но хуже всего, что они могли подниматься по самой середине водопада, где их было очень трудно достать. Хэрну пришлось натянуть кучу веревок, чтобы помочь нашим воинам добраться до врага. И каждый раз, когда вспыхивала новая схватка с этими кошмарными тварями, люди кричали: «Это всего лишь смертные!» – и кидались в бой, не опасаясь за свои души. Но многие утонули.

Когда кто-нибудь из магов попадал в сеть, ему приходилось принимать свой истинный облик. Они очень этого боялись и норовили изрезать сети. Утенок с Танамилом сидели и неотрывно думали про каждый узелок, соединяющий стебли тростника, – чтобы сети продержались как можно дольше. А пока маги атаковали сети, армия Хэрна атаковала их самих с кличем: «Режьте им одежду!»

В первый день мы потеряли помимо большой сети еще четыре маленькие. Хэрну с его людьми пришлось отступить на пятый выступ. Сегодня дела обстоят еще хуже. Они всего на один выступ ниже меня. В битву пошли даже женщины. Вой стоит жуткий.

Дядя Кестрел торчит над краем обрыва и пытается следить за ходом битвы. Он, старый дурень, любит тетю Зару. Бедного дядю Кестрела принесли сюда вчера вечером. Его трясло.

– Этих магов чересчур много, – пожаловался он. – С меня их хватило еще прошлой зимой. Я останусь здесь, Тростиночка, и буду вместе с Джеем защищать тебя.

Я поставила дядю Кестрела перед собой так, чтобы солнце светило ему в спину. Я не хочу снова принять его тень за тень дедушки.

Только что в битву ушла и Робин, забрав с собой всех девушек, которые до этого ухаживали за ранеными. Танамил ждет у курящегося источника, чтобы сыграть мне про Единого. Мы все согласились, что я должна ткать эту накидку у самой Реки. Бессмертный считает, что время скоро придет. Хотя часы здесь тянутся очень медленно. Я прихватила иголки и нитки и вот продолжаю ткать – работа не закончена. Своей очереди еще дожидается бобина с теми странными нитками. Когда я отрываю взгляд от полотна, то вижу лишь синеватую землю где-то внизу, так далеко, что у меня начинает кружиться голова. Но шум битвы раздается совсем рядом, и он ужасен.

Тетю Зару принесли обратно. Она хохотала словно безумная. Тетя разрезала накидку на каком-то маге. Я знала, что она им под стать! Тетя Зара была настолько возбуждена, перепугана и довольна, что даже заговорила со мной – впервые за последние шесть месяцев.

– Я ткнула его прямо в пузо ножом! Я выждала, хорошенько прицелилась и добралась до него! В самое пузо! Срезала с него накидку, как кожуру с яблока! И ты представляешь, Танакви, – он оказался гнилой изнутри! Черный и гнилой! Подумать только!

– Тетя Зара, ты просто чудо! – В этот момент я бы даже могла ее поцеловать – хотя прекрасно знаю, что завтра опять буду ненавидеть.

Пока я ткала это, на мой станок упала тень Единого. Точнее, это не столько тень, сколько зеленоватый светящийся силуэт со склоненной головой и хорошо знакомым носом. Краем глаза я заметила, что Танамил преклонил колени. Уже одного этого хватило бы, чтобы я поняла, кто сюда явился. Даже если бы Утенок не взобрался на обрыв ровно в этот самый момент. Не знаю, что же увидел Утенок, но он прикрыл глаза рукой, как будто защищал их от сильного света, и вид у него сделался такой, словно он сам прошел через смерть.

Утенок замер, а дедушка вложил мне в голову видение. Он как будто сказал: «Сотки это, внучка. И используй ту нить, которую я тебе дал. Она принадлежала Кенблит».

И я увидела, как тень Единого, Адона Амила, Орета Свободного, восстала в заполненной паром пещере и начала подниматься сквозь землю, сквозь скалы и облака водяной пыли – и в конце концов встала над нами, словно гора. Бессмертный взялся за край обрыва и встряхнул его, как я встряхиваю накидку, и надел на себя эту землю. И как крошки скатываются с накидки, так и водопад, и озеро, и зеленая долина покатились вниз, куда-то к морю. И вместе с этой вертящейся, разрушенной землей покатился Канкредин и его маги. Они ничего не могли поделать, и земля истерла их в порошок, раскидала в разные стороны и погребла под своей толщей. Река тоже встряхнулась и завращалась, как нитка под веретеном, – только эта нитка состояла из тысячи потоков; их было столько же, сколько ниток в моем полотнище. И земля приобрела новые очертания. Лишь после этого мой дедушка остался доволен.

Я тку это видение из нитей Кенблит и знаю, что так оно и будет. Я думала, оно длилось много месяцев. Но когда видение завершилось, Утенок стоял все в той же позе, и люди вокруг только завершали те движения, которые начали при появлении моего дедушки. Они в беспорядке отступали к нам – Робин, Хэрн и вся армия. Джей достал свой меч. Маги уже прямо под нами. Пора заканчивать полотнище и отнести мою вторую накидку в Реку Душ, чтобы там надеть ее на Единого. А потом вернусь взглянуть, сбудется ли мое видение. Если же я потерпела неудачу – то присоединюсь к Реке Душ в третий, и последний, раз.

Примечания

Волшебные одежды во множестве упоминаются в легендах и фольклоре, но до сих пор обнаружено всего два экземпляра. Их нашли в болоте за Ханнартом при строительстве новой крепости у горы, которую местные жители именуют Стариком. Сохранность двух этих накидок поразительна. Цвета остались яркими и насыщенными, и нитки нисколько не пострадали. Бесчестный рабочий попытался вытянуть нитки из золотой тесьмы, которая украшает подол второй накидки, и подпортил ее, – но теперь ее уже привели в порядок.

Сразу было ясно, что эти накидки сотканы в незапамятные времена, но мы лишь гораздо позже осознали, что они собой представляют. Граф Керил, перед которым мы в большом долгу, первым указал, что рисунки на этих накидках очень похожи на древние письмена.

С тех пор эти накидки подверглись тщательному изучению и был выполнен приведенный выше перевод.

Эта история по большей части понятна и без дополнительных пояснений, но все же в тексте сохранились неясные места, которые могут сбить читателя с толку. Нижеследующие примечания станут полезны для студентов.

Хэрн Клостиссон – это, без сомнения, тот самый легендарный Керн Адон, который до сих пор считался первым королем Дейлмарка. О короле Речного края, равно как и о Карсе Адоне, никаких сведений не сохранилось.

Утенка-Малларда предположительно можно отождествить с Танаморилом (это имя означает «младший брат»), свирельщиком и волшебником, героем множества фольклорных историй. Определить, где в этих историях речь идет действительно о нем, а где – о Танамиле, не представляется возможным.

Что касается Робин, можно вспомнить доныне существующее поверье о том, что малиновка может ответить на вопросы тем, кто попал в беду.

Гулл – это предположительно тот герой-южанин Ганн, на поиски которого отправилась ведьма Кеннорет.

Саму Ткачиху можно отождествить с Владычицей Озера, норнами и с южным культом Либби Бражки – но все эти параллели неполны. Вероятнее всего, тут все-таки идет речь о ведьме Кеннорет. Ее часто именуют Ткущей Заклинания. Окончательно остановиться на этом мнении мешает то, что она, как и Ганн, фигурирует только в историях, бытующих на юге. Однако же имя Кеннорет – южное по форме (северная форма звучала бы как Канарти, но она нигде не зафиксирована в письменном виде) – может быть переведено как «Дочь Реки» (Кенн-Орет), но также и как «Женщина с Севера» (Кен-Норет).

Идентифицировать места, где разворачивается действие, куда труднее. Из нескольких рек, текущих на север, самой подходящей кажется Аден, поскольку в ней можно наблюдать приливную волну, именуемую таже бором или Кредином. Аден вытекает из Долгого озера и впадает в море в заливе Рат, у Аберата. Но даже Аден мало соответствует описаниям, изображенным Ткачихой, – разве что предположить, что с тех пор очертания земель сильно изменились. Согласно описанию Ткачихи получается, что исток реки находился где-то неподалеку от Ханнарта и того места, где были найдены накидки, но в наше время ни одна река не течет оттуда на север.

Элторар Ансдоттир,

хранительница древностей Ханнарта,

Северный Дейлмарк

Сноски

1

Все эти имена – значимые. Робин означает «малиновка», Гулл – «чайка», Хэрн – «цапля», Маллард – «дикая утка». (Примеч. перев.)

Content

Диана Уинн Джонс
Вниз по великой реке

Часть первая

Часть вторая

Примечания

Сноски