Наталья Александрова

Блондин на коротком поводке

Все смешалось в доме Гусаровых.

Виктория Федоровна, Дашкина мать, рыдала, лежа поперек антикварного дивана, обняв неописуемое свадебное платье, и, тряся холеным полным подбородком, повторяла:

— Платье от Фигуриной! Чего мне это стоило! Я не о деньгах говорю! Ах! Я обещала Морозовой отдать свой гобеленовый гарнитур… Ах! Этого никому не объяснишь!

Дальнейшее терялось в рыданиях.

Сама Дашка стояла посреди комнаты, сжав губы, и время от времени выкрикивала:

— Мама, замолчи! Не тебя выставили из дома, как воровку! Мама, замолчи сейчас же!

Самое удивительное, что она оставалась такой же красивой, как всегда, — ее не портили ни сжатые в ниточку губы, ни пятна на щеках.

Леонид Ильич, Дашкин отец, осторожно подбирался к жене и норовил погладить ее по широкой жирной спине в целях утешения, но Виктория Федоровна отталкивала его с гримасой отвращения и рыдала пуще прежнего, безутешно восклицая:

— Я упустила канапе карельской березы! Что скажет эта старая мегера Сковородникова!

Горничная Женя, сутуловатая невзрачная девушка с прилизанными волосами неопределенного цвета, стояла у стены, потупив бесцветные глазки, и периодически взглядывала на хозяев с выражением то ли тихой паники, то ли врожденного кретинизма.

Илья Андреевич, Дашкин дед и самый симпатичный, на мой взгляд, член этой семьи, неподвижно сидел в глубоком резном кресле, оперев подбородок на серебряную рукоять трости, и смотрел поверх голов своих домашних с выражением скорби и скуки.

Я огляделась по сторонам и попыталась исчезнуть, но Леонид Ильич заметил мой маневр и взвился:

— Катя, останься, ты хорошо действуешь на Викторию Федоровну, она при тебе успокаивается!

— Правда, Катька, побудь еще немного, — сквозь зубы, с фальшивым оптимизмом попросила Дашка, — должен же быть хоть один нормальный человек в этом дурдоме!

Тут же она всем корпусом развернулась к матери и тонко, истерично выкрикнула:

— Ты всегда думаешь только о себе! Это моя, моя свадьба расстроилась! Это меня выгнал жених! Выгнал, как последнюю воровку! А ты твердишь о каком-то гарнитуре!

Я машинально отметила, что даже этот истерический всплеск не сделал ее хуже, не испортил ее удивительную красоту.

Леонид Ильич внезапно вскочил во весь свой немаленький рост с перекошенным лицом и закричал неожиданно высоким дрожащим голосом:

— Я это все понимаю! У вас свои трагедии! У вас свадьба! У вас карельская береза! У вас платье от Фигуриной! А что я не смогу подойти к Руденко — на это вам наплевать! А деньги, между прочим, вы любите! Как я теперь с ним буду разговаривать, а? Это крах!

— Ты что, папа, — тихо, с мучительным напряжением в голосе проговорила Дашка, повернувшись к нему. — Ты правда считаешь, что я воровка?

— Ничего я не считаю! — Леонид Ильич махнул рукой и отступил в угол гостиной.

Где-то вдалеке, в стороне прихожей, подал голос домофон. Горничная беззвучно исчезла и через минуту снова возникла на пороге, доложив с непонятной мстительностью в голосе:

— Это Филипп Александрович!

— Только его не хватало! — простонала Дашка. — Надеюсь, ты сказала, что нас нет дома?

— Он не спрашивал, — отрезала Женя, — и уже поднимается!

— В доме всегда чужие люди! — простонала Виктория Федоровна. — Я даже не могу…

— Как следует порыдать, — подсказала Дашка, зло скривив рот.

Горничная снова растворилась, и через несколько секунд в дверях появился Филипп — друг Дашкиного бывшего жениха, невысокий смазливый парень с неприятным и нервным выражением лица.

— Ну, что тебе? — Даша шагнула к нему, опустив углы рта. — Что тебе нужно? Мало всего того, что случилось? Чего ты хочешь? Полюбоваться моим унижением?

— Даша! — он протянул руку, как будто хотел успокоить ее, но на полпути передумал, и рука безвольно повисла. — Даша, я обязательно должен сказать тебе одну очень важную вещь, но… — он почему-то покосился на меня, — только один на один…

— Я знаю! — вскрикнула вдруг с дивана Виктория Федоровна. — Я уже всем мешаю! Всем мешаю в собственном доме! — И она затряслась в новом приступе рыданий.

— Ты видишь, что сейчас не до тебя? — сквозь зубы, дергаясь красивым лицом, прошипела Дашка. — Ты видишь?

— Это очень важно! — вскрикнул Филипп, взмахом руки подчеркивая свои слова, и снова странно посмотрел на меня.

— Подожди… ну подожди там! — едва удерживаясь, чтобы не закричать и не разрыдаться, Дашка махнула рукой в сторону зимнего сада и добавила, умоляюще взглянув на меня: — Проводи его…

Я поспешно взяла Филиппа за локоть, но он сбросил мою руку и, опять странно покосившись на меня, направился к большой застекленной лоджии, опоясывающей несколько комнат, которую в доме Гусаровых называли зимним садом. Я вошла вслед за ним в теплое влажное помещение, полное пряно пахнущих растений и журчания воды, и хотела спросить, чем он так озабочен, но он снова с такой неприязнью взглянул на меня и так отшатнулся за толстый ствол манстеры, что я недоуменно пожала плечами и вернулась в гостиную.

Там нарастал скандал. Виктория Федоровна снова зарыдала, и всхлипывания вдруг перешли в ритмичный одышливый хрип.

— Ну вот! — вскрикнул Леонид Ильич. — Я этого и боялся! Она все-таки устроила себе приступ.

— Вы… все… будете только рады… если я умру!.. — выкрикивала несчастная женщина сквозь хрип и сипение в бронхах. — Я всем мешаю… мешаю всем в собственном доме…

— Не болтай ерунды! — муж озабоченно вертел головой. — Женя! Женя! Где ингалятор? Где Женя? Когда не надо, болтается под ногами, а когда надо, ее вечно нет! Женя!

Скрипнув суставами, поднялся из глубокого кресла Илья Андреевич — высокий, сухой, удивительно спокойный, в два шага подошел к невестке, протянул невесть откуда взявшийся ингалятор. Виктория Федоровна неохотно вдохнула спасительный препарат — ей хотелось еще немножко поумирать, — отдышалась и прикрыла глаза.

Муж поднял ее под локоть и медленно повел в спальню.

Дашка с шумом выпустила сквозь зубы воздух и завертела головой:

— Где Филипп? Он что-то хотел сказать… Пусть говорит и проваливает, не хочу его видеть…

— Он в зимнем саду, — напомнила я.

— Ах да…

Она распахнула стеклянную дверь, впустив в гостиную влажное тепло, и крикнула в лоджию:

— Филипп!

Из зимнего сада никто не отозвался.

— Он что там, в прятки играет, — недовольно поморщилась Дашка, — он не понимает, что мне не до него?

Я вошла в зимний сад и огляделась.

На неровно выщербленной, искусственно состаренной керамической плитке пола, имитирующей полы древнеримских бань, были расставлены кадки и горшки с пальмами, лимонными и апельсиновыми деревьями, экзотическими цветами. Тихо, умиротворяюще журчал небольшой фонтанчик, льющийся из грубого постамента терракотовой статуи.

Филиппа не было видно.

Точнее, его не было видно, пока я не опустила взгляд. Тогда я заметила замшевый ботинок, торчащий из-за кадки с пальмой.

Не веря своим глазам, я обошла пальму и увидела все остальное.

Филипп лежал на боку, неестественно вывернув голову и поджав под себя правую руку. На керамической плитке под его головой темнело большое пятно неправильной формы.

В тот же момент я подумала, что вот теперь-то и случилось самое страшное. И это совсем не смерть Филиппа, хотя сама по себе она ужасна. Просто эта смерть напрямую касается меня. Я даже самой себе не могла объяснить, отчего это так, просто поняла, что отныне наши судьбы с Дашкой неотвратимо связаны, что только теперь, после пятнадцати лет нашей дружбы, я займу в ее жизни самое главное место.

Мы познакомились с Дашкой очень давно — она въехала в меня на санках, когда целая куча-мала копошилась на горке. Вернее, мы находились уже под горой, все валялись на снегу.

Дашка не сумела вовремя свернуть в сторону, и острые полозья едва не пропороли мне щеку. Дашка испугалась больше меня, она вообще была девочка добрая и не любила ссор и критических ситуаций. Тогда все обошлось, полозья только чуть-чуть порвали мне куртку, и, поскольку она была не новая, родители даже не ругались.

С того времени мы с Дашкой подружились. Дом был большой и новый, народу в нем жило несметное количество, мы с Дашкой встречались во дворе, а когда осенью пошли в школу, которую выстроили по соседству, то с радостью обнаружили, что оказались в одном классе — первом «Б».

Мы сели за одну парту, и с этого времени началась наша официальная дружба, то есть все — одноклассники, учителя и родители — поняли, что мы близкие подруги.

Действительно, мы почти не разлучались. Утром поджидали друг друга возле подъезда, в школе сидели рядом, после уроков вместе отправлялись в бассейн или на кружок рисования.

За Дашкой присматривал дед Илья Андреевич — высокий худой старик с густой гривой седых волос и яркими глазами. Он встречал ее после уроков, за что Дашка очень сердилась, потому что считала себя взрослой и требовала самостоятельности. Дед никогда не спорил с ней, только посмеивался. Он отводил Дашку в бассейн, прихватывал и меня — существовала у него с моими родителями такая договоренность. Хотя, если бы договоренности не было, он и так бы не бросил ребенка.

Мои родители были вечно заняты. Они работали на режимном предприятии инженерами, как, впрочем, многие люди во времена моего детства, уходили на работу рано, приходили поздно. В свободное от работы время они ссорились.

Сколько себя помню, родители мои всегда ругались. Они часами выясняли отношения, со вкусом и мелкими подробностями разбирая поступки, взгляды и слова друг друга. Они могли ругаться, не останавливаясь для того, чтобы поесть, выпить стакан воды или просто перевести дух.

Непонятно было, кто зачинщик, оба стоили друг друга. Причин ссоры как таковых могло и не быть, то есть мама, к примеру, никогда не пилила отца за то, что тот мало зарабатывает или пьет. Отец даже в гостях или в праздник пил очень мало — так, пригубит за столом, и все, пьяным я его не видела ни разу в жизни. Денег, конечно, было негусто — что возьмешь с инженера, но такие вещи маму как-то не волновали.

Зато они могли сцепиться насмерть из-за оторванного манжета на рубашке, из-за платья дикторши в телевизоре, из-за популярного эстрадного исполнителя, из-за погоды на улице.

В нашем доме в воздухе все время потрескивали электрические разряды, как перед грозой. Стоило такой искре проскочить между родителями — и пожалуйста, готов скандал!

Все ссоры заканчивались одинаково — не бурным примирением, нет, просто родители утомлялись, и скандал затихал сам собой. К рукоприкладству они никогда не переходили, но зато часто били посуду, так что одно время у нас в доме было всего три чашки. Потом, насколько я помню, с посудой, да и с остальными вещами стало плохо, и родители просто кидали на пол подушки и топтали их ногами — так выходило дешевле.

Я осознала, что они меня утомляют, лет с десяти, хотя, надо признать, меня они оба любили. Никогда не ругали за плохое поведение и учебу, никогда не ставили мне в вину какие-нибудь неблаговидные поступки.

На домашнее хозяйство мама не слишком-то обращала внимание, ей было просто некогда. Отец в быту был не очень привередлив, его раздражало само присутствие жены, а вовсе не то, как она жарит котлеты или, допустим, режет овощи для борща — соломкой или шашечками.

Я росла самым обычным ребенком — в меру ленивым, в меру неряшливым, в меру непослушным, в меру легкомысленным. Однако училась хорошо, почти не болела — и родители почти не вникали в мое воспитание. Для того чтобы воспитывать ребенка — неважно как: в строгости или в ласке, — нужно хоть изредка приходить к согласию, для моих же родителей это было невозможно в принципе. Если кто-либо из них бывал мной недоволен, тотчас другой восклицал, что все мои недостатки — это папочкины гены, либо же я их впитала с молоком матери.

Дома в отсутствие родителей было скучно и абсолютно невыносимо в их присутствии. Я проводила много времени с Дашкой и ее дедом.

Илья Андреевич кормил нас на большой просторной кухне, учил правильно заваривать чай, так, чтобы он был ароматный и золотистый. Потом мы играли в шахматы, причем у меня это получалось гораздо лучше, чем у Дашки, или рассматривали книжки с черно-белыми гравюрами, которых в комнате деда было множество.

Между делом мы выполняли все домашние задания, за этим дед следил строго, не давал никаких поблажек. Дашка начинала капризничать и говорила, что не понимает, нарочно задавала всякие посторонние вопросы, надеясь, что дед отвлечется и забудет про уроки, тогда Илья Андреевич применял старый проверенный способ.

— Не знаешь? — говорил он. — Тогда не задавай глупых вопросов, выясняй все сама…

И он подводил нас к полке, где стояла Малая советская энциклопедия. Дед научил нас пользоваться словарями и всевозможной справочной литературой. У него была отличная библиотека, он доверял мне и давал домой даже тома из собраний сочинений, и я проводила долгие вечера в обществе книжных героев, закрыв поплотнее дверь в свою комнату, чтобы не было слышно темпераментной ругани родителей.

С возрастом они ничуть не угомонились, никак не притерпелись друг к другу. Однажды, когда мы с отцом были вдвоем, я спросила, отчего он не уходит, раз с матерью им никак не ужиться. Он поглядел на меня с удивлением, очевидно, мысль развестись не приходила ему в голову. Потом он пробормотал что-то насчет того, что не может оставить меня в подростковом возрасте, что должен заниматься моим воспитанием и поставить меня на ноги, что мать моя очень глупа и ей нельзя поручить даже самого простого дела.

Ко времени этого разговора мне исполнилось лет четырнадцать. Не скрою, я и сама замечала, что мамочка наша не больно умна. Иногда она совершала такие легкомысленные поступки, что даже мне в моем возрасте было ясно, что делает она что-то не то.

Она могла, например, разговориться в магазине с совершенно посторонней женщиной и пригласить ее домой. И не пропало у нас в доме после таких визитов ничего только потому, что брать было совершенно нечего. Она вечно останавливалась на пятачках возле метро и принимала участие во всех лохотронных лотереях и розыгрышах, в результате чего пару раз оставляла там всю свою и так небольшую получку.

На родительских собраниях в школе, когда все родители изнывают, открыто глядя на часы, и мечтают поскорее оказаться дома, мамочка вечно пыталась начать какую-нибудь обширную и продолжительную дискуссию совершенно не на тему дня.

Когда в восьмом классе меня пару раз проводил до дому Димка Колокольчиков из параллельного восьмого «А», мама тут же принялась названивать его родителям с целью познакомиться с ними, раз уж «наши дети дружат». Скорее всего, Димкина мать подумала, что меня хотят сбыть с рук, и на всякий случай вообще запретила Димке ко мне приближаться.

Одним словом, у меня тоже были достаточно веские причины быть недовольной своей матерью, но это вовсе не значит, что я займу сторону отца в их перепалках.

Я строго поглядела на него и сказала, что обсуждать свою мать не стану даже с ним и что не пора ли ему устремить свою энергию в какое-нибудь более полезное русло.

После этого разговора отец как-то притих и стал часто задумываться. Очевидно, с моей помощью он сумел взглянуть на себя со стороны, и вид этот оказался достаточно неприглядным. Папочка приуныл, начал подсчитывать потери, запутался в этих самых подсчетах и понял, что жизнь его проходит впустую. Вместо того чтобы взять себя в руки, попытаться зарабатывать деньги, обеспечивать семью и вернуть уважение собственной дочери, он не нашел ничего лучше, чем закрутить роман со своей лаборанткой.

Разумеется, досужие тетки с его работы тут же позвонили моей матери. Она так удивилась, что даже ежедневный скандал получился каким-то скомканным. Действительно — глупо было бы цепляться к мужу из-за того, что сказал глупость какой-нибудь депутат в телевизионных политических дебатах, когда он, этот самый муж, совершил более ужасные вещи. Мамочка не знала, как ей реагировать на такое папочкино поведение, у нее пропал кураж, и в доме на некоторое время даже воцарилась спокойная атмосфера.

Я по-прежнему проводила дни напролет с Дашкой, с которой случились за это время две метаморфозы.

Во-первых, Дашкин отец неожиданно и очень сильно разбогател. Он работал каким-то не слишком крупным начальником, успел вовремя приватизировать свое небольшое предприятие, сумел не пустить деньги по ветру, а прикупить еще несколько соседних зданий, потом земля страшно вздорожала, потому что там начали строить новую современную дорогу в Финляндию… В общем, я не слишком вникала в подробности, да никто и не торопился их мне сообщать. Он много работал, Дашкина мать была занята им и бытом, дед начал прихварывать, но мы с Дашкой почти не разлучались.

Как я уже говорила, у Дашки был покладистый, неконфликтный характер, она ко всем относилась приветливо и доброжелательно. Врагов в классе у нее не было, мы общались со всеми, но по-настоящему дружили только вдвоем. Лето мы обычно проводили в деревне у Дашкиной тетки, двоюродной сестры ее матери. Но деньги, как известно, обязывают. И в то лето, когда нам с Дашкой исполнилось шестнадцать лет, они с матерью уехали на полтора месяца на курорт — не то в Черногорию, не то в Турцию.

Дашка и раньше была симпатичной. Открытая улыбка, хорошие ровные зубы, большие синие глаза привлекали к себе внимание. Ростом и фигурой мы с ней были похожи — никогда не страдали от лишнего веса, не слишком обращая внимание на диету.

После отдыха на курорте Дашка необычайно, просто фантастически похорошела. Она похудела, очень загорела, темные волосы лежали кудрявой копной, глаза светились нестерпимым синим светом. Казалось, что Дашка стала выше ростом, но это от высоких каблуков. Она накупила кучу шикарных тряпок и по приезде продолжала бегать по магазинам. Мать с удовольствием ей потакала. Считается, природные данные решают все. Однако так, да не так. Дашка принялась регулярно посещать салон красоты, и волосы ее, и без того густые и блестящие, сделались еще гуще и красивее, ногти окрепли, кожа сияла. После визитов к стоматологу Дашкины и без того отличные зубы стали еще ровнее и белее. Несколько месяцев занятий в фитнес-клубе — и ее походка стала легче, движения гибче, фигура еще стройнее.

Весь выпускной класс она усердно и целеустремленно занималась своей внешностью. Направление ее дальнейшей учебы определили родители — Дашку решили отдать в университет, на факультет международных отношений, где учатся дети высокопоставленных чиновников и просто богатых людей. Дашкина мама заявила, что там все будут из их круга, дочь найдет себе друзей, а возможно, и мужа.

Пока же, учась в последнем классе школы, Дашка выдержала настоящее нашествие влюбленных мальчишек. С ней пытались познакомиться на улице не только малолетки, ее подстерегали возле фитнес-клуба и парикмахерской и взрослые парни. Поэтому отец купил еще одну машину, нанял шофера, он же охранник, чтобы тот возил Дашку всюду и не оставлял ее без присмотра.

Но в школе все внешне осталось по-прежнему — к Дашке был свободный доступ. Скажу без преувеличения, из пяти выпускных классов три четверти ребят были в тот год влюблены в Дашку. Я ее искренне жалела — как уже говорилось, по характеру Дашка вовсе не стерва, так что ей было трудно резко и недвусмысленно посылать их всех подальше. Влюбленные ведь не понимают намеков и вежливых отговорок, норовят выяснить отношения до конца, расставить все точки над «i».

Девчонки все от Дашки шарахались как от чумы — в ее присутствии ни у кого не было шансов. Я же просто так не могла отмахнуться от почти десятилетней близкой дружбы, хотя Светка Росомахина, староста нашего класса, и назвала меня как-то в сердцах мазохисткой.

Не подумайте, что я записная уродина, вовсе нет, фигурой мы с Дашкой похожи, и лицо у меня вполне привлекательное, но на фоне Дашкиной вызывающе яркой внешности мои серые глаза и пепельные волосы кажутся блеклыми и незаметными.

Влюбленные в Дашку мальчики доставали и меня тоже. Мы часто бывали вместе, и если Гусарова и соглашалась куда-нибудь пойти с очередным поклонником, чтобы не сразу обижать его отказом, то ставила непременное условие, что будем мы вчетвером: поклонник, она, я и друг поклонника. Но чаще всего оказывалось, что этот самый друг тоже был влюблен в Дашку, а если нет, то, пообщавшись с ней целый вечер, он тут же проникался неземной страстью к этой красавице и на меня и своего приятеля смотрел волком. Я же пыталась примирить этих двоих, вести светскую беседу и следить, чтобы Дашка и ее ухажер не остались ни на минуту наедине, потому что тогда он обязательно начнет признаваться в любви и вечер будет окончательно испорчен.

От любви до ненависти, как известно, один шаг, и отвергнутые Дашкой поклонники воспринимали ее отказ по-разному. Некоторые безропотно страдали, и с такими было легче всего. Некоторые продолжали ее преследовать, забрасывали письмами и не давали покоя телефонными звонками. Тут приходила на помощь Дашкина мама Виктория Федоровна, она отлично научилась отфутболивать их по телефону. Караулящих у подъезда неудачливых влюбленных отшивал охранник. Некоторым же приходила в голову коварная, как они думали, мысль — назло Дашке начать ухаживать за ее близкой подругой, то есть за мной. Они думали, что таким образом вызовут у Дашки ревность. У нее они вызывали только досаду, зато я таких просто ненавидела.

Однако пару раз я всерьез пожалела безнадежно влюбленных. Среди них был Димка Колокольчиков, который тоже втюрился в Дашку, и в память нашей с ним несостоявшейся дружбы я стала искренне его утешать. Я проводила с ним долгие душеспасительные беседы, Димка облегчал душу, рассказывал мне о своем детстве, как будто я какой-нибудь записной психоаналитик, только кушетки не хватает…

Не знаю, что помогло, но от Дашки он отвязался, однако наша с ним близость закончилась в тот самый момент, когда Димка пригласил меня на свидание. Нет уж, твердо сказала я себе, Дашкиных объедков мне не нужно.

Так пролетел год, по прошествии которого Дашкин отец купил шикарную семикомнатную квартиру в элитном доме, и они переехали туда всей семьей, включая деда Илью Андреевича, от разлуки с которым я страдала едва ли не больше, чем от разлуки с Дашкой. С дедом мы дружили все время учебы в школе. Он по-прежнему давал мне книги из своей библиотеки, мы часто беседовали с ним, распивая прекрасно заваренный чай, пока подружка с матерью мотались по магазинам и бутикам.

Дашка поступила на факультет международных отношений, а я — в обычный технический вуз, потому что мои родители-инженеры еле сводили концы с концами и не могли платить репетиторам. Мы стали видеться реже, но все же скучали друг по дружке, тем более что Дашка никак не могла прижиться в новой компании своих сокурсников, они ей не нравились.

В нашей семье тоже произошли изменения. Как только мне исполнилось восемнадцать, папочка заявил, что отныне он снимает с себя ответственность за мое воспитание и уходит из дому навсегда. Ушел он снова к лаборантке, но к другой, потому что та, первая, давно уже вышла замуж, уволилась и уехала из Санкт-Петербурга не то в Саратов, не то в Нижний Новгород.

И я, и мама восприняли его заявление достаточно спокойно, тем более что насчет «навсегда» он погорячился. Родители вяло поругались, после чего папуля собрал вещи и отбыл, напомнив нам, что он с собой нитки не взял, как будто в нашей квартире оставалось что-нибудь ценное.

С его уходом моя мать как-то поскучнела и, чтобы не сидеть вечерами дома, записалась на курсы межличностного театрализованного аналитического общения. Услышав про название курсов, я подумала, что мамочка в своем репертуаре — более глупого растранжиривания сил, времени и денег нельзя придумать, но вслух ничего не сказала, вспомнив поговорку, что чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало и на деньги не играло.

Жизнь потекла своим чередом, мамочка активно постигала азы этого самого театрализованного межличностного общения, я же пыталась заработать денег на одежду и косметику, потому что маминой зарплаты едва хватало на еду и на коммунальные платежи.

Через некоторое время папочка явился обратно, очевидно, ему там с его лаборанткой стало скучно без ежевечерних полноценных скандалов. Однако межличностное общение пошло моей матери впрок, она перестала раздражаться по пустякам и ссориться с отцом по каждому поводу. Такого разочарования он вынести никак не мог и снова отбыл к своей лаборантке, тем более выяснилось, что она беременная.

Если спросить мое мнение, то я думаю, что детей рожать от моего отца может только полная идиотка — он далеко не молод, не слишком здоров, совершенно не умеет зарабатывать деньги, не в силах содержать семью, да еще и характером обладает отвратительным. Думаю, вы уже давно догадались, что я не слишком лестного мнения о своих родителях. Что делать, я стала критически к ним относиться примерно с десятилетнего возраста.

Папочка отбыл окончательно, заявив, что квартиру оставляет своей дочери, то есть мне, но отчего-то до сих пор из нее не выписался. Я никогда не видела его молодой жены, но знаю, что у нее родился сын, откуда-то из провинции приехала ее мать, чтобы нянчить внука. Папуля теперь ежедневно ругается с тещей и кажется вполне счастливым человеком.

Мама продолжала вполне успешно заниматься межличностными отношениями, и поскольку натура она очень увлекающаяся, то сумела увлечь и других, таких же ненормальных. Закончив курсы, она сама стала читать лекции и проводить семинары, чему я потихоньку удивлялась. С работы мать ушла без всякого сожаления — к тому времени там все развалилось.

Курсы со временем расширились и превратились в Центр гуманитарной помощи людям (возможно, я путаю с названием, но суть примерно такая). Центр открыл свои отделения в Москве и в других городах, завязал обширные связи за границей. Мама стала ездить в командировки, много времени проводила в Москве и однажды встретила там своего будущего мужа. Уж не знаю, при каких обстоятельствах она с ним познакомилась, кажется, он обратился в их центр после смерти жены. Мама всерьез взялась за дело, применила все навыки, полученные на своих курсах, в общем, вложила всю душу. Результат не замедлил сказаться — клиент проникся к мамуле нежными чувствами и предложил выйти за него замуж. Был он вдов и бездетен, немолод — прилично за пятьдесят, но крепок телом и благодаря моей матери здоров душой, да еще и занимал довольно высокий пост в каком-то там министерстве. Мамуля переехала в Москву и живет со своим новым избранником душа в душу. Центр гуманитарной помощи посторонним людям она забросила и сосредоточилась на помощи своему собственному мужу. Тот в свою очередь окружил ее заботой и всеми возможными материальными благами. Он утверждает, что у моей матери ангельский характер. Вероятно, он не так уж и не прав, просто мамулю ужасно раздражал первый муж.

Теперь она заявляется из Москвы примерно раз в месяц и заваливает меня модными тряпками и мелкими подарками, у нее, видите ли, проснулась совесть, и она хочет компенсировать материальным фактором недостаток внимания ко мне в детстве.

Таким образом я живу одна в родительской квартире и нисколько от этого не страдаю.

С Дашкой все это время мы встречались часто — иногда она ко мне забегала без предупреждения, иногда я к ней. В семье ее меня принимали хорошо — привыкли за долгое время. Про деда Илью Андреевича я уже говорила, он всегда прекрасно ко мне относился. В новой квартире он обосновался в самой дальней комнате, перевез туда библиотеку, свою старую мебель и нечасто пускал туда посторонних, делая исключение для меня и нескольких старых друзей.

Дашкина мама Виктория Федоровна считала меня своим человеком, делилась своими заботами, которые касались в основном ее взаимоотношений с прислугой и обстановки квартиры. Меня ее заботы мало волновали, но я могу отключиться на долгое время, так что мой собеседник ничего и не заметит, просто не реагировать на слова, кивая головой и приветливо улыбаясь. Этому научили меня долгие и изматывающие скандалы родителей.

Дашка все хорошела, хотя куда уж больше. По-прежнему вокруг нее вились мужчины, она пережила пару-тройку увлечений, но по прошествии некоторого времени расставалась со своими бойфрендами без сожаления. Те, кстати, тоже не пытались наложить на себя руки — они стали старше, красавиц вокруг очень много, а Дашку на ее престижном факультете окружали богатенькие и забалованные девушками плейбои.

Меня она и не пыталась познакомить с кем-нибудь из своих сокурсников, я сразу же поставила такое условие. Как-то совершенно не прельщала меня роль бедной подружки, которую приглашают в компанию для мебели, да и не собиралась я тратить время на сыночков богатеньких пап. Я девушка трудящаяся, мне с ними не по пути. Мне бы выучиться поскорее и найти прилично оплачиваемую работу.

Не подумайте, что я люблю одиночество, нет, я человек весьма общительный, характер у меня не слишком противный — слегка язвительный, я люблю пошутить, но всегда могу вовремя остановиться. Так что друзей у меня предостаточно, в том числе мужского пола. Что же касается так называемой личной жизни, то с этим не то чтобы напряженно, но несколько непонятно.

На втором курсе появился у меня парень, и я познакомила его с Дашкой. Думаю, не стоит объяснять, чем это знакомство закончилось. Парень весь вечер пялился на мою подругу, Дашка краснела и бледнела — ей было жутко неудобно передо мной. Весь вечер она сидела как на иголках, ушла раньше под каким-то пустяковым предлогом, но это не помогло. Парень, который уже перестал быть моим, запал на Дашку. Он так жалобно смотрел ей вслед, что я даже не разозлилась. Уж не знаю, каким образом он раздобыл ее телефон, видит бог, не от меня его получил. Как видно, Дашка здорово его отчихвостила, он обиделся и не нашел ничего лучше, чем наговорить гадостей мне. После того случая мы с Дашкой не виделись два с половиной месяца, пока я не поняла, что ужасно соскучилась, и не сменила гнев на милость.

Другой случай произошел на третьем курсе. Мы познакомились с Мишей летом на отдыхе, стали встречаться. Он мне нравился — серьезный такой, в очках… Тогда как раз мама переехала в Москву, Мишка частенько у меня ночевал и как-то предложил жить вместе. До этого я его Дашке не показывала — сами понимаете, кому охота наступать два раза на одни и те же грабли. Но тут я мобилизовалась и решительно сказала самой себе, что нельзя вечно прятать голову под крыло и что чем раньше я познакомлю своего близкого человека со своей же близкой подругой, тем лучше.

Кому от этого стало лучше — абсолютно непонятно, потому что как только я совершила этот идиотский шаг, стало ясно, что моя личная жизнь снова пошла под откос и Мише вовсе незачем ко мне переезжать. Нет, разумеется, он держал себя в руках и не пялился на Дашку открыто. Но я-то видела, чего это ему стоило…

Дашка щебетала и пыталась сделать вид, что ничего не случилось, но это плохо ей удавалось — она никогда особенно не умела скрывать свои чувства. Она — не я, уж я-то могу прекрасно управлять своим лицом. И тогда я сумела сделать так, чтобы наш совместный вечер прошел в спокойной дружественной обстановке, хотя на душе у всех скребли кошки.

С Мишей я даже не стала выяснять отношения — и так все ясно. Неясно было только, как же теперь быть с Дашкой. Я долго думала и пришла к выводу, что подруга мне дороже, что я ее люблю, что мы знакомы почти тринадцать лет и я не хочу с ней расставаться навсегда. Нет в моей жизни такого индивидуума мужского пола, который сумеет рассорить меня с Дашкой. Не нравлюсь я — скатертью дорога!

Все же Мишка был, наверное, не таким чурбаном, как остальные, потому что многое понял даже без объяснений. Простились мы почти дружески, и он не делал никаких попыток встретиться с Дашкой.

С тех пор в моей жизни появилось своеобразное хобби — проводить тест на Дашку. То есть как только какой-нибудь мужчина — сокурсник или случайный знакомый — начинал оказывать мне особенные знаки внимания — приглашал в ресторан или звал на дачу, я немедленно знакомила его с подругой. И рыбка заглатывала крючок как миленькая. Разумеется, Дашка не роковая женщина, от которой теряют голову абсолютно все мужчины. Но я глядела зорко: как только появлялось у них на лице этакое обалдевшее выражение при виде Дашкиной броской красоты, как только данный индивидуум отводил глаза и громко сглатывал от неожиданности — все, голубчик, от ворот поворот, скатертью дорога, и сам во всем виноват, от меня ты взаимности не дождешься, и никакие конфеты и букеты тебе не помогут.

Понемногу вокруг меня образовалась компания просто друзей, Дашка тоже любила проводить с нами время, но делала это нечасто — у них, у богатых, свои развлечения. Все ребята в компании получили прививку от Дашки, то есть знали ее очень давно и голову не теряли, так что немногочисленные девчонки тоже относились к ней сносно. Дашка появлялась у нас всегда одна, никого не приводила.

Исключение составил Шурик.

Я люблю своих друзей, знакома с ними довольно давно и прекрасно знаю, чего от них ждать. Смею надеяться, что они тоже ко мне неплохо относятся. Ребята все неглупые, с ними интересно проводить время. Среди них есть двое, с кем мы с Дашкой дружим еще со школы. Это все тот же Димка Колокольчиков и Светка Росомахина, бывшая староста нашего класса. Светка заканчивает сейчас биологический факультет и собирается поступать в аспирантуру. Она поглощена какими-то особенными червячками и намерена сделать их увлекательную жизнь темой своей диссертации. Но, однако, человек она не противный, помнит, что не все вокруг биологи, и никогда не рассказывает о своих червячках неаппетитные подробности. Есть еще у нас Светкин приятель Артем, двое моих однокурсников и Димкина младшая сестра Ритка. Но Шурик — совершенно особенный случай. Шурик — это чистый алмаз.

Он свалился на Дашку буквально с неба, то есть приземлился на своем дельтаплане чуть ли ей не на голову, когда она со своими богатенькими друзьями проводила время в праздности у кого-то на даче. Там было столько места, что Шурик сверху принял дачный участок за футбольное поле и счел его удобным для приземления. К счастью, обошлось без человеческих жертв, дельтаплан тоже не пострадал.

Разумеется, при таком раскладе Шурик был просто обязан запасть на Дашку. Еще бы — зеленая поляна, сияет солнце, вокруг ромашки и колокольчики, а перед глазами прекрасная девушка с синими глазами. Чем не сюжет для любовного романа?

Они познакомились поближе, и Дашка притащила его к нам, потому что в ее компанию богатеньких бездельников Шурик никак не вписывался.

Он был старше нас с Дашкой на два года, в то время уже заканчивал факультет журналистики и потихоньку прирабатывал — писал в разные газеты мелкие театральные и кинообзоры, рецензии на книги и выставки.

Шурик внешне ничем не проявлял своего особого отношения к Дашке, только посматривал иногда с непередаваемым выражением. Дашка призналась мне, что жалко будет с ним расставаться, потому что как мужчина он ей нравится, но если будет все время смотреть преданными собачьими глазами, то придется дать ему от ворот поворот.

Шурик, однако, не слишком досаждал Дашке своим вниманием. Сначала она удивлялась, потом успокоилась. У нас такое поведение вызвало уважение — умеет человек с собой справиться, не хочет лишнего унижения. Понемногу Шурик вписался в нашу компанию полностью и стал проводить с нами много времени. Шуриком его прозвала я, и он не обижался. Он вообще не обижался на мои шуточки, весьма успешно их парировал. Мы с ним изощрялись в остроумии, благодаря Шурику я всегда держала себя в полной боевой готовности. К Дашке он относился вполне нормально, тем более что она все реже и реже бывала у нас, ее понемногу закрутила богатая жизнь.

Сейчас я думаю, что, если бы тогда, еще до того, как она познакомилась со Стасом Руденко, влюбилась и безумно захотела за него замуж, я отдалилась бы от нее, прервала всяческие отношения, то многого бы не произошло. Возможно, у Дашки и были бы неприятности, но у нее богатый и влиятельный отец, который ни за что не дал бы единственную дочку в обиду. Случился парадокс: казалось бы, в последнее время мы с Дашкой должны были разойтись, уж слишком разные у нас получались дороги. Но именно сейчас судьбы наши переплелись, и я стала играть такую большую роль в ее жизни…

Воспоминания проносились в голове со скоростью света, я очнулась и осознала себя стоящей в зимнем саду Дашкиного дома, где пахло влажной землей, прелыми листьями и свежей кровью.

Филипп лежал на правом боку, а на его левом виске, обращенном вверх, видна была здоровенная окровавленная ссадина. Точнее, самая настоящая рана.

— Господи! — раздался за моей спиной Дашкин голос. — Только этого не хватало! Что с ним? Он потерял сознание?

— Боюсь, что нет, — проговорила я отчего-то шепотом, — по-моему, все гораздо хуже.

Дело в том, что я увидела глаза Филиппа. Они были открыты. У живого человека таких пустых глаз не бывает.

— Куда уж хуже, — вслед за мной перешла на шепот Дашка, — то есть ты хочешь сказать… что он…

— Да. — Я не смогла произнести вслух роковые слова, но Дашка и так все поняла.

— Как его угораздило? Поскользнулся на мокрой плитке и расшиб голову?

— Нет. — Я для верности покачала головой. — Видишь, у него разбит левый висок. Левый. А упал он правым. Его кто-то ударил…

Тут я увидела, чем его ударили. В полуметре от его головы валялась каменная черепаха, часть той самой статуи, которая украшала фонтан.

Дашка проследила за моим взглядом и тоже увидела черепаху.

— Но… кто? — по-прежнему шепотом произнесла она. — Кто? Ведь здесь никого не было, кроме тебя… кроме тебя!

Она повернула ко мне голову и недоуменно протянула:

— Он что-то хотел мне сказать…

— Дашка! — я изумленно отшатнулась. — Не считаешь же ты…

— Нет, конечно, — она спрятала глаза, — в этом доме все свихнулись, но все-таки не до такой степени…

Дашка перевела взгляд на Филиппа и жалким голосом проговорила:

— А может, он еще жив?

Присев на корточки, она потрогала его запястье, безуспешно пытаясь найти пульс.

— Дашка, наверное, его нельзя трогать. — Я попыталась остановить подругу. — Нельзя трогать, пока…

Я хотела сказать: «Пока не приедет милиция», но у меня не повернулся язык. Тем более что Дашка меня все равно не слушала.

— Да-да, — ответила она механически, — а это что у него такое?

Та рука, на запястье которой Дашка пыталась нащупать пульс, была сжата в кулак, и из этого кулака торчало что-то белое.

— Дашка, наверное, нельзя… — повторила я, но она уже вытащила маленький женский носовой платочек, обшитый кружевами.

— Да-да, — так же машинально повторила она, разворачивая его.

Впрочем, я узнала этот платок раньше, чем она его развернула.

Раньше, чем она увидела вышитые гладью инициалы «Е. С.».

Екатерина Стрижова. Мои собственные инициалы.

Год назад на меня нашло временное помрачение, и я взялась вышивать. Отчего-то захотелось вдруг сидеть дома, слушать классическую музыку и неспешно орудовать иголкой. Скорее всего, это была вирусная болезнь, вроде гонконгского гриппа, и она так же быстро прошла. Дома я долго не усидела, навалились разные неотложные дела, и вышивание пришлось забросить. Я успела вышить только три платочка — себе, Дашке и еще Шурику. Один раз я принесла рукоделие в компанию, чтобы выглядеть как дама из высшего общества в девятнадцатом веке — кажется, у Льва Толстого описано такое увлекательное времяпрепровождение. Ребята откровенно хохотали, только Шурик пришел в неописуемый восторг и вырвал у меня обещание вышить ему платочек. Из вредности я не стала делать монограмму, а вышила большую красивую букву Ш.

И вот мой собственный платочек держала в руке Дашка.

И смотрела на меня с горестным недоумением.

— Катя, — проговорила она наконец, когда молчание стало просто невыносимым, — Катя, зачем?

Это прозвучало удивительно жалко и как-то по-детски — будто она укоряла меня за то, что я сломала ее любимую игрушку.

Хотя Филипп не был ее любимой игрушкой. Он вообще был не ее игрушкой. И не моей.

Я посмотрела на нее в совершенном изумлении.

— Ты что, всерьез?

Она переводила растерянный взгляд с меня на мертвого Филиппа и снова на меня и молчала. Наконец она тихо сказала:

— А что, интересно, я должна думать? Кроме тебя, никто сюда не заходил, да и сама посуди — кому из моих он нужен? Деду, что ли? Потом, я заметила, что он как-то странно на тебя смотрел…

Ну надо же! Вроде она была в полной отключке, а тем не менее заметила загадочные Филькины взгляды!

— Но я не понимаю… — повторила она растерянно, — не понимаю, Катя, зачем?

Все это начало меня злить — рыдания Виктории Федоровны, крики Дашкиного отца, сама Дашка — пришибленная, но старающаяся держать себя в руках, непонятно для чего припершийся к ним в дом Филипп, да теперь еще неизвестно как оказавшийся в его мертвой руке мой вышитый платочек…

— Ну, если уж ты готова обвинить меня в убийстве… — зло сказала я. — Что делать — вызывай милицию!

— Никакой милиции! — раздался у нас за спиной решительный хрипловатый голос. — Вы с ума сошли — милицию!

Я вздрогнула и обернулась. Рядом с нами стоял Дашкин отец Леонид Ильич и мрачно смотрел на мертвого Филиппа.

— Вы представляете, что будет со всеми нами… со мной… если сейчас всплывет убийство? Еще и убийство? Мало нам сегодняшней истории с кражей… эти два случая обязательно свяжут, и все! Нам конец!

— А что же делать… с ним? — Дашка кивнула на труп.

Выглядела она довольно спокойно, очевидно, после всего, что с ней произошло утром, ее уже ничто не могло поразить.

— Подожди, — Леонид Ильич насупился, — а Захаров на что?

Как и его знаменитый тезка, Леонид Ильич Гусаров главным инструментом своей политики считал телефон.

Он при нас набрал номер и велел, не здороваясь, голосом, полным начальственного хамства:

— Захарова мне!

Видимо, секретарша на другом конце провода посмела спросить, кто он такой, потому что Дашкин отец побагровел и рявкнул:

— Леонид Ильич Гусаров, вот кто!

После небольшой паузы он понизил голос и произнес требовательно, но вежливо и негромко:

— Алексей, приезжай ко мне. Да, прямо сейчас. Сам понимаешь — не было бы важно, не стал бы звонить.

Он бросил трубку и уставился на меня, опустив кустистые брови, делавшие его еще больше похожим на покойного генсека, и, снова наливаясь краской, с угрозой сказал:

— Ох, Екатерина, смотри у меня, если что!

Я хотела переспросить — «если — что?», но не смогла справиться со своим голосом. Спазм перехватил мне горло, и я не могла издать ни звука. Мертвый Филипп притягивал мой взгляд, как магнит, и мешал думать. Из-за него в голове варилась какая-то густая каша, в которой нет-нет да всплывали обрывки мыслей. Например — кто действительно мог убить Филиппа, если никто, кроме нас с ним, не входил в зимний сад? Я? Но я его не убивала!

Хотя, похоже, все, кроме меня, так не думают.

Леонид Ильич надул щеки, резко развернулся и удалился строевым шагом, должно быть, отправился инспектировать состояние здоровья своей жены.

Я подняла глаза на Дашку и снова поразилась тому, как она умудряется оставаться красивой в любой ситуации.

Ей шло все — и темные пятна нервного румянца на высоких смуглых скулах, и растерянность в огромных синих глазах, и закушенная мелкими белыми зубами нижняя губа…

Она смотрела на меня с изумленным недоверием и наконец спросила:

— Катя, если ты что-то знаешь обо всем этом… ведь ты мне скажешь?

И вдруг в ее взгляде удивление сменилось злостью и презрением:

— Неужели ты все это задумала, из… из зависти?

Видимо, в моих глазах Дашка увидела такой ужас, что тут же бросилась ко мне, схватила за руки и забормотала больным измученным голосом:

— Прости, прости, Катюша, я не хотела тебя обидеть, не хотела, пожалуйста, прости…

Я вырвала у нее руки, отстранилась и пробормотала:

— Но откуда у него мой платок?

— Да, откуда у него твой платок? — как эхо, повторила за мной Дашка и снова уставилась на меня с прежним недоверием.

Наша милая и весьма плодотворная беседа была самым решительным образом прервана на этом месте. В гостиной раздались быстрые твердые шаги, и на пороге зимнего сада появился высокий лысый мужчина с желтоватым усталым лицом и глубокими тенями под выразительными темно-серыми глазами. Окинув окружающее взглядом и как бы сфотографировав все — и экзотические растения в кадках, и каменную черепаху, и раскинувшегося на полу в странной и неестественной позе Филиппа, и нас с Дашкой — она замерла от неожиданности, чуть приоткрыла рот, словно собираясь что-то сказать, и еще больше похорошела, — мужчина остановился и опустил веки, словно закрыл объектив фотоаппарата.

Это был Алексей Степанович Захаров, полковник какой-то загадочной службы и друг семьи Гусаровых… Впрочем, и по некоторым прежде проскальзывавшим намекам и интонациям, и по сегодняшнему сделанному при нас требовательному звонку, и по тому, как быстро Захаров приехал, отложив все свои дела, можно было сделать вывод, что дружба эта не вполне дружба, а скорее некоторая зависимость, что Захаров наверняка многим обязан Леониду Ильичу и все необходимое для него сделает.

Действительно, за спиной полковника появился хозяин дома и приказным тоном произнес:

— Алексей, ты понимаешь, мне сейчас скандал ни к чему.

Захаров на мгновение поднял веки, и глаза его сверкнули острым, ничего не упускающим взглядом, потом он снова опустил их, подтверждая, что да, он понимает.

— Девочки, выйдите отсюда! — распорядился Гусаров.

Но полковник поднял худую сильную руку и проговорил:

— Нет, постойте! Я должен задать несколько вопросов…

— Алексей, зачем? — поморщился Леонид Ильич. — Я же говорю — мне скандал ни к чему… ты видишь — здесь несчастный случай… Причем лучше будет, если он произошел не здесь, не в моем доме…

— Я все понимаю, — отозвался Захаров, не поднимая век, — это несчастный случай, и он произошел не здесь, но я должен задать несколько вопросов… Я должен знать, знать, что произошло! — Произнося последние слова, Алексей Степанович широко раскрыл глаза и снова обежал все вокруг своим фотографическим взглядом. — Я все понимаю, но и вы меня поймите!

— Даша не в состоянии, — торопливо ответил Леонид Ильич, — она очень расстроена… ты ведь знаешь, что ей сегодня пришлось перенести…

— Ничего страшного, — ответила Дашка голосом христианской мученицы, поднимающейся на костер, голосом очень красивой мученицы, — ничего страшного, Алексей Степанович, спрашивайте!

Захаров начал допрашивать нас по очереди — меня и Дашку, и странное дело — я никак не могла запомнить, о чем шла речь. Я слушала его вопросы, отвечала ему — и тут же забывала, о чем вопрос и свой ответ на него.

Наконец полковник замолчал, опустил веки и произнес:

— Странно… очень странно…

Потом он опустился на корточки возле мертвого Филиппа и начал быстро, внимательно обследовать его одежду.

Я отошла чуть в сторону, очень хотелось побыть одной, прийти в себя, обрести ясность мысли. Размышлять, конечно, в таких условиях невозможно, да у меня и не было на это сил.

Со стороны все происходящее казалось жутким сном, сюрреалистической картиной Сальвадора Дали — экзотические деревья, каменная черепаха, лужа крови на полу и мой вышитый платочек…

Я тряхнула головой, чтобы отогнать боль, стучавшую в виске, и снова подумала, что, если бы не проклятая Дашкина свадьба, ничего бы не случилось.

В тот день я сидела над чудовищным курсовиком по экономике. Внезапно звонок на входной двери залился истеричной трелью. Я оторвалась от компьютера и пошла открывать.

На пороге стояла Дашка, еще более красивая, чем обычно. Щеки ее горели смуглым румянцем, глаза сияли, как два сапфира.

— Стрижова! — завопила она, врываясь в квартиру, и закружила меня по прихожей. — Стрижова, ты не представляешь, что произошло!

— Я представляю, что сейчас произойдет, — ворчливо ответила я, пытаясь вырваться. — Ты разнесешь мою квартиру! Это в твоих роскошных апартаментах можно танцевать вальс и самбу, а у меня прихожая — полтора квадратных метра, мы сейчас затанцуем в туалет и своротим унитаз!

— Катька, не будь занудой! — счастливо расхохоталась Дашка. — Будь нормальным человеком!

— Вот сдам курсовик — и стану, — ответила я, но невольно заулыбалась, подхваченная ее весельем. — Ну, что у тебя случилось? Опять влюбилась?

— Не опять! — прокричала эта сумасшедшая так, что ее было слышно во всех квартирах нашего пятиэтажного дома. — Не опять, а всерьез! По-настоящему! На сто процентов!

— И кто же этот счастливец? — Я осторожно провела ее мимо легко бьющихся предметов домашнего обихода и усадила за кухонный стол. — Кофе будешь?

— Я тебя, наверное, отрываю? — внезапно усовестилась она. — У тебя суровый курсовик?

— Да ладно. — Я отмахнулась, все равно нужно передохнуть, а то мозги уже начали искрить, еще немножко — и будет короткое замыкание. — Ну, рассказывай — кто этот счастливый кекс?

Я понимала: любой был бы рад оказаться у подруги на коротком поводке. Но не сомневалась, что сама Дашка выберет в мужья какого-нибудь симпатичного блондина.

— Ой, ты не представляешь! Он просто совершенство! Просто собрание всех возможных достоинств! Красив, как Бред Питт, сексуален, остроумен, обворожителен… и он без ума от меня!

Я осторожно отобрала у Дашки единственную хрустальную пепельницу, которой она бурно размахивала и норовила запустить в стенку, и одновременно сняла с плиты закипающую кофейную джезву. Я решила попробовать спустить подругу с небес на грешную землю.

— Прости, дорогая, — проговорила я, разливая кофе, — а не может быть так, что это собрание достоинств интересуется не столько твоими прекрасными глазами — действительно прекрасными, — сколько миллионами твоего папочки? Ты не допускаешь такой мысли?

Я ожидала любой реакции на свои слова, но только не той, что последовала.

— Ой, Стрижова! — Дашка буквально зашлась от смеха и едва могла говорить. — Ой, Катька, ну с тобой просто сдохнешь! Ой, ну я не могу! Папочкины миллионы! Нет, это что-то!

— Не знаю, что тут такого смешного. — Я даже немного обиделась. — Современные молодые люди, они, знаешь ли, не такие уж бескорыстные и кристально честные, так что вполне возможно, что…

Я нарочно говорила ворчливым менторским тоном, как будто была Дашкиной прабабушкой, но она совершенно не обращала на меня внимания, ее распирала чистая радость.

— Вполне возможно, — продолжала она хохотать, — только не в его случае!

Я осторожно отодвинула кофейную чашку, которую она едва не сбросила локтем со стола, и продолжила:

— Тебе делает честь то, что ты о нем такого высокого мнения, но как бы ты потом не разочаровалась…

— Да при чем здесь мое мнение! — Она все не могла успокоиться и уже всхлипывала от смеха. — Ты даже не представляешь… даже не представляешь, как это смешно… папочкины… папочкины миллионы!

— Что ты нашла смешного в моих словах? — я наконец всерьез обиделась.

— Ой, Катька, не могу! Да его фамилия — Руденко!

— Ну и что? — Я по-прежнему ничего не понимала. — Фамилия как фамилия… ну, Руденко…

И тут до меня дошло.

— Неужели тот самый Руденко?

— Тот самый, Михаил Николаевич — это его отец. А он — Стас Руденко, Станислав… а ты говоришь — папочкины миллионы! Нет уж, мое приданое вряд ли его интересует! Скорее уж меня можно заподозрить в том, что я охочусь за деньгами его папочки!

Да, конечно, я слышала фамилию Руденко, как и все люди в нашем городе и во всей стране. Очень трудно было ее не услышать. Эта фамилия не сходила со страниц газет, а сам Михаил Николаевич — с телевизионных экранов, словно он был звездой шоу-бизнеса.

Но он не был звездой шоу-бизнеса, он был просто звездой бизнеса, причем звездой первой величины.

Ему принадлежал огромный нефтеперерабатывающий комбинат и целая сеть бензоколонок, крупная строительная компания и несколько грузовых кораблей, десятки грузовиков-рефрижераторов и несколько супермаркетов в обеих столицах, популярная ежедневная газета и футбольная команда… Это был не просто богатый человек, это был очень и очень богатый человек.

Да, пожалуй, наследника этой империи вряд ли могут заинтересовать жалкие миллионы Дашкиного отца!

— Неужели тот самый Руденко! — изумленно повторила я. — Ну, подруга, ты даешь! Где это тебе удалось подцепить такое сокровище?

— Ну, Катюша, — Дашка наконец перестала веселиться и заговорила нормальным тоном. — Ты же знаешь, где я учусь. У нас можно встретить чуть ли не принцев крови.

Действительно, факультет международных отношений Санкт-Петербургского университета — место весьма специфическое. Поступить на него достаточно трудно, точнее — дорого, но дети, особенно девочки из очень обеспеченных семей, летят туда, как мухи на мед, по одной-единственной причине: там они будут несколько лет спокойно тусоваться среди себе подобных и имеют большой шанс найти, как раньше выражались, приличную партию, то есть удачно выйти замуж или жениться.

Конечно, на этот факультет иногда поступают и дети простых родителей… на свое несчастье. Если какая-нибудь мамаша с большими претензиями и весьма средними финансовыми возможностями вдруг вобьет себе в голову, что, выучившись на этом факультете, можно сделать карьеру дипломата, разобьется в лепешку, раздобудет требуемую сумму и впихнет свое чадо в вожделенный вуз — несчастного студента ждет несколько лет самых настоящих страданий, когда он будет ловить на себе презрительные взгляды богатых однокурсников, щеголяющих в одежде от знаменитых модельеров и приезжающих на занятия в самых шикарных машинах. В итоге же, закончив престижный факультет, он с изумлением узнает, что единственная работа, на которую он может рассчитывать без мощной родительской поддержки, — это продавец обувного магазина…

— Честно тебе скажу, — я села напротив подруги и подперла подбородок кулаками, — меня немножко пугает такое обилие достоинств в одном человеке… Так просто не бывает…

Дашка отмахнулась:

— Что же мне, расстаться с ним по этой причине? Так ему и сказать: «Знаешь, дорогой, ты для меня слишком хорош! Вот если тебе как следует изуродуют физиономию или переломают ноги или если твой папочка неожиданно разорится — тогда приходи…»

— Короче, — прервала я подругу. — Ты небось хочешь продемонстрировать мне свое сокровище?

— Неинтересно с тобой, — Дашка потупилась. — Ты обо всем догадываешься раньше, чем я успеваю подумать! Ну, вообще-то, да, я действительно хочу тебя с ним познакомить.

В общем, плакал мой курсовик. Дашка отличалась удивительными способностями к убеждению, да я особенно и не сопротивлялась — мне самой интересно было взглянуть на ее новое увлечение.

Этим же вечером мы с ней и с этим самым Стасом Руденко отправились в ночной клуб «Пьяцца».

Конечно, по Дашкиному настоянию Стас привел специально для меня своего приятеля, Филиппа Разумова.

Разумов был сыном достаточно богатых родителей, но как их богатство терялось на фоне состояния Михаила Николаевича Руденко, так и сам Филипп тускнел на фоне Стаса.

Филипп был довольно красив, но рядом с ярким белозубым Стасом казался каким-то нервным и болезненным. Кроме того, он был гораздо меньше его ростом, что в тот первый вечер доставило мне массу неприятностей: я девушка высокая, да еще и надела туфли на обалденном каблуке, и мы составили очень забавную пару.

Зато Дашка со своим Стасом просто блистали. Я смотрела на них и не могла наглядеться. Красивее пары не было не только в этом зале, но, пожалуй, во всем городе. А может быть, даже во всей стране. Оба высокие, белозубые, влюбленные. Что Стас также влюблен в Дашку, как и она в него, видно было сразу. Он глядел только на нее одну, старался коснуться ее рукой, нежно прижимал к себе, ласково шептал что-то ей на ушко…

Они были заняты друг другом, и мы с Филиппом остались предоставлены сами себе. Я редко теряюсь в компании незнакомых людей, всегда могу найти тему для разговора, но с Филиппом это оказалось трудновато. Похоже, он здорово обиделся на мой рост. Но я-то при чем? Нужно было предупреждать. Хотя какой сейчас с Дашки спрос?

Он мне тоже не слишком нравился, но ведь я пришла сюда ради Дашки. Неплохо было бы еще совместить приятное с полезным, то есть заодно и развлечься, но в компании Филиппа это не очень-то получалось. Тем не менее я старалась не портить подруге вечер. Как уже говорилось, выдержки мне не занимать, Филипп не хамил открыто, под конец оживился, и мы совсем неплохо провели время.

На этом я сочла свой долг близкой подруги выполненным и с головой ушла в курсовик. В самом деле, я высказала Дашке все, что думаю о ее Стасе, и мне даже не понадобилось кривить душой. Действительно, влюбленный, красивый и богатый, что есть, то есть. К Дашке относится трепетно. На первый взгляд вроде бы не дурак, а это уже неплохо. Еще общительный, и у него вполне приличные манеры — чего, спрашивается, еще?

Итак, я все силы отдавала учению, а Дашка полностью погрузилась в свою новую любовь. Изредка она забегала ко мне и рассказывала, какие безумства они совершают со своим Стасом. Со временем их страсть не только не утихла, а даже стала сильнее. И наконец Дашка явилась ко мне с бутылкой шампанского и, заикаясь от счастья, сообщила, что Стас сделал ей предложение. И уже представил ее отцу и матери. И что на послезавтра назначена встреча всех родственников, после чего будет официально объявлено о помолвке. И что свидетельницей на ее свадьбе буду я, только я и никто другой. На прием с родственниками меня не пригласили, и я была этому очень рада, потому что по некоторым Дашкиным недомолвкам поняла, что ее мать, Виктория Федоровна, вовсе не в восторге от того, что свидетельницей на свадьбе ее дочери будет никому не известная девица, то есть я. Но тут, видимо, Дашка проявила несвойственные ей настойчивость и упрямство, и мать ничего не смогла сделать. Однажды, когда я забежала проведать Дашку и ждала, пока она выяснит с матерью срочный вопрос насчет свадебного платья, дед Илья Андреевич зазвал меня в свою комнату и, как обычно, угостил вкуснейшим чаем.

Я заметила вдруг, как он постарел, и мне стало ужасно грустно оттого, что скоро мы перестанем с ним видеться. Дашка с мужем поселятся отдельно, и мне неудобно будет сюда приходить. Да и дружба наша с Дашкой скоро прекратится, у нее начнется своя, замужняя, жизнь, а у меня — своя.

Илья Андреевич вдруг поинтересовался, нравится ли мне Стас. Я ответила, что нравится и что они с Дашкой очень подходят друг другу, однако, сама не знаю почему, чуть помедлила с ответом. Дед тяжело вздохнул и отвернулся. Я решила, что ему жаль расставаться с любимой внучкой.

Пока мы с Дашкой общались довольно часто, ходили куда-нибудь вчетвером, потому что Филиппа тоже подрядили быть свидетелем на их свадьбе. На разные приемы и шикарные вечеринки их общих друзей меня не приглашали. Не скажу, что я очень от этого расстраивалась, но все же слегка тяготилась своим двойственным положением. Мне давали понять, что терпят мое присутствие только из-за каприза невесты и, если я вздумаю претендовать на что-то большее, мне мигом укажут на дверь.

Самое умное в этой ситуации было бы отказаться от роли свидетельницы, но Дашка так просила и столько раз мне напоминала, как очень давно, когда нам было лет по двенадцать, мы торжественно поклялись, что непременно будем друг у друга свидетельницами на свадьбе, что сердце мое дрогнуло, и я решила вытерпеть все ради подруги.

Со своими друзьями я в этот период виделась значительно реже, Дашка, естественно, в нашей компании совсем не появлялась. Шурик как-то между делом поинтересовался, где это мы с Дашкой пропадаем, я отшутилась, потому что совсем не хотела быть для него горевестником — вдруг он запсихует, узнав, что Дашка выходит замуж, и начнет делать глупости? Впрочем, меня это не слишком касается, возможно, у него все давно прошло, но пускай он узнает про Дашкино замужество не от меня.

Только однажды мы случайно столкнулись в ресторане со Светкой Росомахиной.

Это был даже не ресторан, а скорее кафе — не слишком дорогое, но очень модное. Называлось оно «Пионерский лагерь», и порядки там были абсолютно советские. Довольно просторное помещение было уставлено длинными столами, как в пионерской столовой, под потолком висели светильники, выполненные в виде «лампочки Ильича» — голая двадцативаттная лампочка на старом плетеном шнуре, из репродуктора доносились пионерские песни, вместо живой музыки висел пожелтевший от времени киноэкран, и показывали фильм «Добро пожаловать, или Посторонним вход запрещен».

Меню тоже было соответствующее: фирменное блюдо — печенная в золе картошка и коктейль, который назывался «Компот из сухофруктов» и здорово шибал в голову.

Нас занесло в это кафе, потому что Дашке вдруг захорошело посетить эту модную забегаловку. Народ, правда, валил туда валом, Стасу пришлось сунуть швейцару приличные деньги.

Мы собирались уже уходить, когда заметили Светку Росомахину в шумной компании своих однокурсников с биофака, которые отмечали чей-то день рождения. Вернее, она увидела нас первая и, разумеется, прискакала поболтать. Светка — шумная яркая брюнетка с пышными кудрявыми волосами и большим бюстом. Голос у нее громкий, но приятного тембра, манеры довольно бесцеремонные, но девка она не вредная. Светка мигом выудила из Дашки все подробности, поздравила ее и Стаса с бракосочетанием, внимательно поглядела на меня и на Филиппа. Мы собирались уже уходить и вышли с Дашкой в туалет попудрить носики, а когда вернулись, Светки и след простыл.

Уж не знаю, что она наболтала нашим общим друзьям, но все как-то вдруг резко перестали звонить и спрашивать, куда я запропастилась. Мне тогда действительно было некогда — приехала ненадолго из Москвы мама и привезла как раз к случаю весьма приличное вечернее платье. Узнав про Дашкину свадьбу, она подошла к делу очень ответственно и решительно взялась за мой внешний вид. В ответ на мои вялые возражения мама твердо сказала, что я просто обязана на свадьбе выглядеть прилично. То есть красивее невесты, разумеется, никого там не будет, но и свидетельница должна быть хорошенькой, чтобы не испортить свадебные фотографии.

Кажется, больше всех радовалась предстоящей свадьбе Виктория Федоровна, Дашкина мать. Она заказывала новые туалеты, обсуждала меню свадебного обеда, составляла список гостей. Будущие родственники выводили ее светские знакомства на принципиально новую орбиту. Среди приглашенных на свадьбу были два министра, владелец крупного телеканала, губернатор огромной сибирской области и знаменитый художник, личный друг президента.

В разговоре со своими старыми подругами Виктория Федоровна вдруг замирала, как будто пораженная какой-то ужасной мыслью, и восклицала:

— Не забыли ли мы послать приглашение Андрею Пантелеймоновичу?

— Как? — послушно отзывались подруги. — Тому самому Андрею Пантелеймоновичу?!

— Ну конечно, — небрежно отвечала счастливая Виктория Федоровна, — какому же еще? Кажется, в России только один Андрей Пантелеймонович!

После таких слов несчастные подруги замирали в священном трепете.

Очень больших усилий стоило Виктории Федоровне Дашкино подвенечное платье. Дело в том, что свадебный наряд принято, оказывается, шить только у Варвары Фигуриной. То есть кто-то может заказать платье и у более скромного модельера, а кто-нибудь — даже купить готовое, но только не дочь Виктории Федоровны. Венчаться в чем-то другом — это почти так же ужасно, как выходить замуж голой или того хуже — в промасленной спецовке. Девушка из хорошей семьи должна венчаться только в платье от Фигуриной, иначе она будет опозорена на всю жизнь.

А к знаменитой модельерше записываются за год. Кроме того, как назло, Варвара Фигурина в самый неподходящий момент собралась на грандиозный показ мод в Париж. До отъезда оставалась всего одна неделя, и на эту неделю у Варвары была срочная работа. Она должна была сшить представительский костюм для Ксении Ивановны Морозовой, чиновной дамы, вице-губернатора по каким-то неопределенным вопросам.

Виктория Федоровна проявила чудеса изобретательности. Она под предлогом званого вечера заманила Морозову к себе домой и показала чиновнице свой знаменитый гобеленовый мебельный гарнитур, изготовленный в Вене в первой половине девятнадцатого века. Морозова, как и сама Виктория Федоровна, сходила с ума от антикварной мебели. Глазки ее при виде гобеленового гарнитура заблестели, и она застыла, плотоядно облизываясь. Виктория Федоровна принялась ковать железо и через час вырвала у Ксении Ивановны согласие уступить на неделю Варвару Фигурину в обмен на сказочный гарнитур.

В итоге свадебное платье обошлось дороже приличной трехкомнатной квартиры, но Виктория Федоровна была счастлива. Ее дочь будет на свадьбе в приличном наряде.

Оставались совершенные мелочи: арендовать зал на триста человек (если гостей будет меньше, то это уже не свадьба, а вечеринка в узком семейном кругу), пригласить первоклассного повара, заказать свежих устриц, омаров, лангустов, фуа-гра и прочие продукты обязательного ассортимента, набрать временную прислугу и не забыть между делом устроить мужу небольшой профилактический скандал, чтобы не слишком расслаблялся.

Дашка тем временем цвела, наслаждалась жизнью и не слишком вдавалась в мамины проблемы. Виктория Федоровна любовалась дочерью, изредка находя возможным тихонько всплакнуть и не признаваясь даже самой себе, что она ей мучительно завидует.

Все Дашкино участие в предсвадебных хлопотах свелось к тому, что она дважды приехала на примерку к Фигуриной и послушно повертелась в ловких руках знаменитой модельерши.

До свадьбы оставались считаные дни. Повар-француз высокомерно поджимал губы, не одобряя качество севрюги, привезенной специальным самолетом из Астрахани, настаивал на том, что лангедокские устрицы лучше нормандских, и требовал для кулинарных целей три ящика белого бордо. Четыре разбитные девицы декорировали арендованный зал цветами и фонариками. Секретарша Леонида Ильича, забросив свою основную работу, обзванивала все основные газеты и телеканалы, сообщая о предстоящем торжестве и оговаривая, кто и как будет освещать это выдающееся событие.

За три дня до свадьбы мы обычной компанией — Дашка, я, Стас и Филипп — отправились на вечеринку к приятелю Стаса Пете Киму. Вечеринка была камерная, ничего особенного. На мой взгляд, там было скучно. Сам Петя, несмотря на богатых родителей, оказался неглупым парнем. Он учился на историческом факультете университета и действительно увлекался историей, но, кроме истории, он был очень увлечен некоей Аленой, капризной и взбалмошной девицей, которая изо всех сил старалась испортить вечеринку. Она то требовала всеобщего внимания к своим идиотским речам, то при всех закатила Пете сцену ревности, то сама начала беззастенчиво вешаться на шею Стасу. В конце концов всем это надоело, и гости стали расходиться. Дашка обещала завезти меня домой, но вдруг вспомнила, что не вернула мне книжку по английской грамматике, и решила сначала заехать к Стасу, где она оставила этот учебник.

Мне грамматика действительно была нужна к зачету, и черт дернул меня напомнить Дашке о ней в тот вечер. Дашка довольно часто бывала в этой квартире и даже ночевала там не раз, потому что родители Стаса предпочитали жить в своем великолепном загородном доме. Но в последние дни Дашкина мать вдруг стала настаивать на том, чтобы дочь ночевала только дома, дескать, так полагается перед свадьбой. Дашка отмахивалась, но потом покорилась материнским требованиям, чтобы не спорить.

Мы ехали в машине Филиппа, по дороге Стас на заднем сиденье нашептывал Дашке что-то интимное, скорее всего уговаривал остаться у него. Она слабо отбивалась.

Огромная квартира Руденко в центре города, выходившая окнами на Казанский собор, была ярко освещена. Оказалось, что у старшего Руденко гости — какой-то американский бизнесмен с женой. У Стаса разочарованно вытянулось лицо, Дашка выпорхнула из машины, попросив Филиппа нас подождать, дескать, мы скоро, он нас отвезет.

Мы прошли по коридору мимо гостиной, где раздавалась оживленная английская речь, и вошли в комнату, которую Дашка временно считала своей, там находилась кое-какая ее одежда и безделушки.

Она нашла книгу, и мы собрались уходить, когда в комнату заглянул отец Стаса.

Меня он попросту не заметил, а Дашке сказал тоном вроде бы и вполне доброжелательным, но при этом не терпящим никаких возражений, как говорит человек, привыкший к тому, что любое его желание немедленно выполняется окружающими:

— Даша, я хочу познакомить тебя с моими американскими друзьями.

Интересно, что, когда кто-либо говорит таким тоном, никому действительно и в голову не придет возражать ему. Дашка тоскливо посмотрела на меня и вполголоса сказала:

— Извини, Катюша, это надолго. Поезжай одна…

Я кивнула, взяла английскую книжку и отправилась восвояси. Откровенно говоря, я почти обрадовалась, что Дашка осталась там, на сегодняшний вечер с меня уже хватит.

Когда я проходила мимо охранника в холле первого этажа, он разговаривал по телефону и не повернулся в мою сторону.

На улице было по-прежнему светло — в городе проходило ежегодное мероприятие под названием белые ночи. Филипп сидел в машине и беседовал с кем-то по мобильному телефону. Он был так увлечен этим, что не заметил меня. Я подошла к машине и услышала обрывок разговора:

— Ну, котик, не обижайся! Сегодня я очень занят, срочная работа. А завтра я к тебе обязательно приеду… Ну, зайчик, я же тебе все объяснил! Думаешь, мне охота здесь торчать?

«Ах, поганец! — подумала я. — Срочная работа! Тебе неохота здесь торчать? Ну так вали на все четыре стороны!»

В общем-то, я совершенно не рассердилась, мне самой не хотелось терпеть Филиппа еще лишние полчаса, а потом благодарить его за то, что отвез меня домой. Я, конечно, допускала, что и у него могут быть совершенно иные планы на сегодняшнюю ночь, но он боится сейчас уехать, так как не хочет ссориться со Стасом.

Объясняться с ним не входило в мои планы, и я, воспользовавшись тем, что он по-прежнему меня не замечал, скользнула за угол и быстрым шагом направилась в сторону Невского.

Через несколько минут я поймала частника и без приключений добралась до своего дома.

В квартире было душно. Я раскрыла все окна, переоделась в длинную футболку и вышла на балкон. От абсента, выпитого на вечеринке, в горле пересохло. Я достала из холодильника бутылку минеральной и пила прямо из горлышка. Настроение было так себе. Зачем я болтаюсь в компании Дашкиных приятелей-бездельников? У меня сессия на носу, занятия в последнее время я запустила, со своими собственными друзьями не общаюсь. Они еще подумают, что я хочу подцепить в Дашкиной компании богатенького папиного сыночка. Представляю, что скажет Шурик… Уж он-то за словом в карман не полезет. Мне стало неуютно и одиноко, захотелось вдруг, чтобы кто-нибудь оказался рядом. Даже не просто кто-нибудь, а близкий, родной человек, которого у меня нету, да, пожалуй, и не было.

Родители раньше занимались своими склоками, я их не особенно интересовала. Только с Дашкой можно было поговорить обо всем. Но скоро и этого не будет.

Когда родители развелись и мама уехала в Москву, я даже обрадовалась. Ничуть не тяготясь одиночеством, я жила одна, наслаждаясь тишиной и покоем. И вот сейчас вдруг захотелось чьей-то заботы.

Подумав так, я очень удивилась. Что это со мной случилось? Нужно взять себя в руки. Как только пройдет эта несчастная свадьба, заживу прежней жизнью и выброшу из головы эти бредни.

С такими благими намерениями я легла спать.

Он сидел в стареньком «жигуленке» и пил кофе из пластикового стаканчика. Кофе был жутко невкусный, какого-то бурого цвета, явственно отдавал клопами, но ему необходимо выпить чего-нибудь горячего. На улице конец мая, теплая белая ночь, самое приятное время года в городе. Но сегодня ему не хотелось восхищаться белыми ночами и вспоминать пушкинские строки насчет того, что «…светла адмиралтейская игла…».

Внешне он был спокоен, но внутри все дрожало, и горячая бурда, условно называемая кофе, слегка унимала эту дрожь.

Он провел в машине уже несколько часов, шея ныла от неудобного положения. Было легче, когда он ездил. Ездил вслед за ними по всему городу, останавливался возле кафе с дурацким названием «Пионерский лагерь», а потом возле красивого дома недалеко от Казанского собора. Подъезд был хорошо охраняем, и ему пришлось припарковаться в стороне, чтобы не привлекать внимания к своему неказистому «жигуленку».

Она вышла с подругой из новенькой зеленой «Тойоты», а тот хмырь остался ждать. Человек в «жигуленке» закурил сигарету и тоже настроился на долгое ожидание.

Он должен знать, куда она пойдет, когда выйдет из этого шикарного дома. Однако долго ждать не пришлось, открылась дверь подъезда, и показалась ее стройная фигурка в серых брюках и терракотовой трикотажной кофточке. Он приготовился тронуть машину с места, как только парочка погрузится в зеленую «Тойоту». Не нужно было бы этого делать, но он должен выяснить все до конца.

Ему показалось, что она идет к машине как-то неохотно. Она постояла чуть поодаль, потом, как видно, приняв решение, резко шарахнулась в сторону и почти побежала за угол, стараясь не стучать каблуками. Тот хмырь из иномарки не высунулся в окно и не сделал попыток удержать девушку. Проезжая мимо, водитель старенького «жигуленка» заметил, что он разговаривает по мобильному телефону и, скорее всего, вышедшую из подъезда девушку просто не заметил. А она этим воспользовалась…

Он ударил по газам, потому что стройная фигурка уже скрылась за углом. Он еще подумал, что сейчас в облике девушки чего-то не хватает, что раньше было в ее одежде какое-то яркое пятно, но тут заметил, что она подняла руку и уже садится к частнику. Ночной «бомбист» рванул с места, и водитель «жигуленка» сосредоточился на том, чтобы не упустить его из виду.

Они приехали к хорошо знакомому дому, здесь она живет. Водитель остановился под ее окнами, видел, как она стояла на балконе, дождался, пока в спальне погас свет, и поехал домой, успокоенный и от этого страшно собой недовольный.

А утром начался сумасшедший дом.

Я проснулась от истеричных звонков в дверь.

Толком не придя в себя, я накинула халат, с трудом попав в рукава, и бросилась к дверям. Спросонок даже не спросив, кто ко мне рвется, отворила, и на меня обрушилась Дашка.

Но такой я ее еще никогда не видела!

Лицо у нее было совершенно сумасшедшее. Подбородок трясся, щеки покрылись пятнами темного лихорадочного румянца, глаза подозрительно блестели. Но даже в таком состоянии моя подруга оставалась поразительно красивой.

Дашка буквально упала в мои объятия и зарыдала. Это было первый раз, хотя я знала ее с детства, но ни разу не видела плачущей, а сейчас она буквально захлебывалась злыми слезами.

И все равно была красивой. Даже опухшее от слез, ее лицо поражало яркой, удивительной прелестью.

— Дашка! — я отстранилась от нее. — Что стряслось? Ты можешь мне объяснить, что произошло? Из-за чего ты ревешь?

Но она не могла говорить, она только громче разрыдалась. Я обняла ее одной рукой и повела на кухню, где в шкафчике у меня стояла с незапамятных времен не допитая гостями бутылка водки. Я налила водку в стакан и сунула подруге:

— Пей!

Дашка глотнула, как воду, и захлебнулась, закашлялась. Я изо всех сил хлопнула ее по спине.

В результате этих спасательных мероприятий моя подруга перестала рыдать и посмотрела на меня довольно осмысленно.

— Ну, — предприняла я новую попытку разобраться. — Ты можешь наконец объяснить мне, что случилось?

Дашка попыталась опять зарыдать, но я прикрикнула на нее, влила в рот еще немного водки, и наконец она с трудом пролепетала:

— Катька, ты знаешь, кто я?

— Ну, вроде как знаю, — осторожно ответила я, чтобы не спровоцировать новых рыданий.

— Нет, ты не знаешь! — трагическим тоном заявила она. — Я воровка!

— Дура ты! Что ты такое болтаешь?

— Никакой свадьбы не будет! — выпалила Дашка. — Меня объявили воровкой и выставили из дома!

Я отступила на шаг, чтобы получше разглядеть свою подругу и убедиться, нет ли в ее лице признаков тяжелой душевной болезни: ее заявление было слишком поразительным и странным, чтобы принять его всерьез.

— Дашка, ты бредишь! — произнесла я довольно легкомысленно.

— Если бы! — Ее лицо снова перекосилось, и она зарыдала.

Я встряхнула ее, как куклу, усадила на стул, влила в рот остатки водки и решительно потребовала:

— Немедленно рассказывай! Давай все по порядку! С того момента, когда мы с тобой расстались.

Она судорожно всхлипнула и начала:

— Когда ты ушла, мы со Стасом прошли в парадную гостиную. Там Великий и Ужасный обхаживал парочку крутых американцев, в которых он явно был очень заинтересован…

Великим и Ужасным все за глаза называли Михаила Николаевича Руденко. Я кивнула, ожидая продолжения.

— Ну, вот ему и хотелось показать этим янки, какой у него сыночек и какая у этого сыночка невеста…

— Да, такую невесту никому показать не стыдно! — вставила я реплику, чтобы приободрить и поощрить Дашку.

— Была невеста, да вся вышла! — отмахнулась она и продолжила: — Американцы уже уходили. Мы выпили по коктейлю и распрощались. Великий и Ужасный проводил их до дверей, а Стасу вдруг кто-то позвонил по мобильнику. Он не стал разговаривать при мне, вышел в холл. Потом вернулся и сказал, что не сможет меня проводить — у него неожиданно образовалось какое-то важное дело…

— Среди ночи? — переспросила я.

— Среди ночи, — кивнула Дашка. — Ты же знаешь, Стас иногда любит напускать туману, изображать очень делового… Но ты меня все время перебиваешь, а я и так путаюсь!

— Прости… — Я замолчала, вся превратившись во внимание.

— Ну, я не особенно огорчилась, позвонила домой, вызвала шофера и уехала. Но не успела я толком заснуть… — Дашкино лицо снова перекосилось, и я опять прикрикнула на нее, чтобы предотвратить надвигающийся приступ рыданий. Она взяла себя в руки и снова заговорила:

— Вообще-то я немножко поспала, когда зазвонил мой мобильник. Это был Стас, и он потребовал, чтобы я немедленно к ним приехала.

— Потребовал? — удивилась я. — Что ты, прислуга, чтобы он тебе приказывал?

— Да, я тоже рассердилась и спросила, знает ли он, который час, но у него был такой голос, какого мне еще не приходилось слышать, и я поняла, что случилось что-то ужасное. Короче, я встала, тихонько собралась, чтобы не будить родителей, и поехала к Стасу.

Я подумала, что из огромной квартиры Гусаровых нетрудно уйти в любое время дня и ночи, никого не побеспокоив, но промолчала, чтобы не сбить Дашку с мысли.

— Встретил меня не Стас, а его отец, Михаил Руденко, Великий и Ужасный. Он сам открыл мне дверь — представляешь, сам! — но при этом смотрел так, как будто я не невеста его сына, а червяк в пироге или муха в тарелке супа. Даже не поздоровавшись, провел в кабинет. Стас сидел там, весь зеленый, при моем появлении вскочил, и тут началось…

Дашка тяжело вздохнула, по ее лицу пробежала судорога. Видно было, что продолжать ей трудно, но она взяла себя в руки.

— Папаша силой усадил меня в кресло, направил в лицо лампу, словно следователь из советского фильма, и как заорет: «Кто тебя нанял! Признавайся, кто тебя нанял?»

Стас пытался что-то вставить, но папаша взглянул на моего жениха так, что тот съежился, и прикрикнул: «Это ты привел ее в дом!»

Я попыталась добиться, что у них стряслось и в чем меня обвиняют, но он только вызверился пуще прежнего: «Не изображай святую невинность! Ты прекрасно знаешь, что произошло, потому что, кроме тебя, этого никто не мог сделать!»

— В конце концов мне все же удалось выяснить, что случилось. У папаши Руденко в кабинете, в сейфе, лежали в папке какие-то невероятно важные документы. Обычно он этот сейф ставит на специальную сигнализацию, но тут он ее временно отключил, поскольку доставал из него другие бумаги, которые показывал своим американским гостям. Перед уходом американцев он сейф снова открывал, и та папка была на месте. Он опять не подключил сигнализацию, потому что собирался этой же ночью уехать в загородный дом и забрать свои бесценные бумаги. Проводил гостей, потом Стаса, собрался сам уезжать. Вызвал охрану и машину, открыл сейф — а документов на месте не оказалось!

— Ну и при чем здесь ты? — не выдержала я и снова перебила Дашку.

Она кивнула и проговорила, с трудом владея собой:

— Вот именно так я и сказала — при чем здесь я? А Великий и Ужасный весь побагровел, надулся и снова заорал: «Кроме тебя, этого никто не мог сделать, потому что больше никого в квартире не было! Прислугу я отпустил раньше, перед уходом американцев документы были на месте, пока я их провожал, ты была одна!» Я ему говорю, что была не одна, а со Стасом, но этот мерзавец, мой бывший жених, подал голос из своего угла: «Я выходил разговаривать по телефону и не знаю, что ты делала в это время!»

— Вот скотина! — снова не удержалась я.

Дашка кивнула, соглашаясь с моей оценкой, и продолжила:

— Папаша снова завел свою песню: «Кто тебя нанял? На кого ты работаешь?»

Я ему пыталась втолковать, что я девушка не бедная и не настолько нуждаюсь в деньгах, чтобы грабить чужие сейфы, да и не умею эти самые сейфы вскрывать, но он совсем разъярился. Из его слов я поняла, что пропавшие документы были до того важные, что даже он, Руденко, может из-за них лишиться своего состояния, и такие ценные, что кого угодно могут сделать преступником. По крайней мере, так он считает. А открыть сейф в тот вечер якобы ничего не стоило… Великий и Ужасный дал понять, что я, по его мнению, нарочно втерлась к нему в дом, обольстив его доверчивого и чистого сердцем сыночка, выведала шифр и дождалась удобного момента, чтобы сейф открыть. Потом, достав документы, я нарочно уехала одна, чтобы передать их своему сообщнику… Я пыталась сказать ему, что это как раз у Стаса неожиданно возникло какое-то подозрительное дело и он не стал провожать меня, но Руденко и слушать меня не хотел. Он буквально скрежетал зубами и орал: «Скажи, на кого ты работаешь, кому отдала документы, и я, так и быть, замну дело!»

Стас, скотина, даже не пытался меня защитить. Он только бледнел все больше и больше, и видно было, что боится своего папочку просто до безумия. В это время у меня зазвонил мобильник, и я ответила, чтобы хоть как-то прекратить это безумие. Звонил мой отец, он почему-то забеспокоился и хотел узнать, где я и все ли со мной в порядке. Великий и Ужасный понял, кто звонит, вырвал у меня из рук мобильник и принялся орать: «Ты что себе вообразил? Это не ты ли свою доченьку подучил залезть в мой сейф? Способный у тебя ребенок, далеко пойдет! Да только не по себе кусок выбрал, как бы рот не треснул! Скажи своей девке, чтобы немедленно вернула то, что взяла у меня, иначе я вас всех в порошок сотру! Ты прекрасно понимаешь, что мне это не составит ни малейшего труда! Ты, козел, будешь по вагонам с протянутой рукой милостыню просить, а твоя жирная жена по помойкам бутылки собирать! Одна радость, что похудеет!»

Потом он швырнул мой мобильник о стенку с такой злостью, что разбил его вдребезги…

Дашка замолчала и заплакала — на этот раз тихо и безнадежно.

— Ты представляешь, — сказала она сквозь слезы, — что сейчас творится у меня дома?

— Поэтому ты и приехала ко мне? Не могла в таком состоянии показаться им на глаза?

Дашка кивнула.

— Хотя бы позвони им, а то Виктория Федоровна, наверное, просто с ума сходит…

— Ты ведь знаешь мою неподражаемую мамочку, — скривилась Дашка, — ее больше всего расстроит то, что пропадут зря все ее немыслимые приготовления к свадьбе…

— Все же позвони, — настаивала я, — нужно ее успокоить…

Дашка послушно взяла телефон и набрала свой домашний номер. Трубку мгновенно сняли, и даже мне был хорошо слышен рыдающий голос Виктории Федоровны:

— Дашенька, девочка, как же так? Вы поссорились со Стасиком? Свадьбу придется отложить?

— Какая свадьба, мама! — напряженным голосом сказала Дашка. — Какая может быть свадьба?

— Но все приготовлено… но зал… но приглашения… Боже! Какой будет скандал!

— Мама, сейчас не это главное! — остановила ее Дашка.

— Но платье от Фигуриной! — прорыдала Виктория Федоровна, и ее сменил Дашкин отец, должно быть, вырвав трубку у жены.

— Даша, почему ты не отвечаешь по мобильнику? — спросил Леонид Ильич. — Мы с твоей мамой очень волновались!

— Мобильник сломался, — коротко ответила Дашка.

— Что там случилось? Где ты?

— Я у Кати. У Кати Стрижовой.

— Почему ты у Кати, а не дома? — В голосе Гусарова прозвучали недовольство и ревность.

— Мне нужно было… я сейчас приеду.

— Приезжай немедленно!

Дашка повесила трубку и встала.

— Надо ехать, — проговорила она, массируя виски. — Катюша, ты не могла бы поехать со мной? Мне очень неудобно вешать на тебя свои проблемы, но ты мне очень помогла бы…

— Что еще за светские обороты! — возмутилась я. — Конечно, поеду.

Спускаясь по лестнице, я спросила ее:

— Послушай, а как Руденко тебя отпустил?

— То есть? — Дашка остановилась, удивленно взглянув на меня. — Что ты хочешь этим сказать?

— Ну, ведь то, что у него пропало, страшно важно для него, а ты ему это не отдала…

— Естественно, — она пожала плечами, — как я могла отдать то, чего у меня нет? То, чего я и в глаза не видела? Или ты мне не веришь?

— Верю, конечно! Но он, по логике, не должен был тебя отпускать, пока не получит эти свои документы!

— Ну ты даешь! — Дашка снова пожала плечами и двинулась дальше. — Ведь это все-таки Михаил Николаевич Руденко, Великий и Ужасный, а не какой-нибудь уличный бандит!

На мой взгляд, невелика разница, но я предпочла оставить это спорное мнение при себе.

И все равно какое-то сомнение у меня осталось. Не должен был Руденко отпустить Дашку в такой ситуации…

На улице нас поджидала ее двухместная спортивная «Ауди», личная машина обеспеченной девушки, как говорила Дашка в прежние, благополучные времена.

Мы поехали к дому Гусаровых, и я невольно оглянулась.

За нами ехала, стараясь не увеличивать, но и не уменьшать дистанцию, скромная темно-синяя иномарка. Дашка была явно не в лучшей форме, она вела машину очень неровно, то резко тормозила, то чересчур разгонялась, и темно-синяя машина в точности повторяла все ее неврастенические маневры. Конечно, можно не добавлять, что эта иномарка повторила и наш маршрут от моего дома до дома Гусаровых.

«Так вот почему Руденко ее отпустил! — догадалась я. — Он, как говорят в шпионских романах, приделал ей хвост, взял ее под колпак, чтобы проследить, куда она пойдет, с кем встретится… Он решил, что таким способом гораздо скорее доберется до своих документов. Наверняка он будет прослушивать все ее телефонные разговоры…»

Тут же я подумала, что в самую первую очередь подруга встретилась со мной. Так что я теперь тоже под колпаком.

Мы приехали к Дашкиному дому.

Осторожно скосив глаза, я увидела, что темно-синяя машина остановилась неподалеку, на другой стороне улицы.

Дашке я не стала говорить о своих наблюдениях, ей и без того хватало поводов для расстройства.

Мы поднялись в ее квартиру, и все смешалось в доме Гусаровых.

Слава, охранник в суперэлитном доме, среди жильцов которого был даже такой выдающийся человек, как Михаил Николаевич Руденко, сменился с дежурства и вышел на улицу.

Погода была прекрасная, и Слава неторопливо пошел по Малой Конюшенной в сторону Невского проспекта, подставив свое волевое мужественное лицо ласковому майскому солнышку.

Однако не успел он выйти на Невский, как рядом с ним притормозила черная «Мазда», дверь ее приоткрылась, и удивительно знакомый голос негромко произнес:

— Садись, дорогой, подвезу!

Первым Славиным побуждением было броситься наутек, вторым, более разумным, — вытащить из-под мышки «беретту», но, уже потянувшись к кобуре, он разглядел человека в салоне и понял, что все куда серьезнее и что ни бегство, ни пистолет ему не помогут.

В машине сидел высокий лысый мужчина с желтоватым усталым лицом и глубокими тенями под глазами.

— Садись, Славик, садись! — повелительно повторил полковник Захаров. — Есть разговор.

Слава послушно сел на заднее сиденье, и «Мазда» плавно тронулась с места. Водитель был отделен от них с полковником прозрачной звуконепроницаемой перегородкой.

— Вчера вечером ты дежурил? — спросил Захаров, повернувшись к Славе и подняв тяжелые, набрякшие веки.

— Алексей Степанович! — Слава, большой и сильный, вжался в спинку сиденья, глядя на этого худого болезненного человека, как кролик на удава. — Вы же знаете, какие люди там живут! Если до них дойдет, что я кому-то стучу… меня просто сотрут в порошок!

Захаров опустил веки, прикрыв пронзительные темно-серые глаза, и криво усмехнулся:

— А если до них дойдет, чем ты занимался в девяносто втором году? Думаешь, они будут довольны?

На лбу у Славы выступили мелкие капли пота.

В ужасном девяносто втором году, когда город раздирали междоусобные войны криминальных группировок, когда тамбовские, казанские, волховские и прочие спешили оторвать кусок от пирога, когда перед офисами сколько-нибудь заметных фирм что ни день раздавалась автоматная стрельба, а имущественные вопросы решались при помощи ржавой железной трубы и паяльника, когда автомат Калашникова называли калькулятором для окончательных расчетов, — в девяносто втором году Слава Расторгуев тоже решил половить рыбку в мутной воде смутного времени.

Он вместе с несколькими корешами из рядового состава серьезной спецслужбы ввязался в операцию по перевозке наркотиков. Руководил операцией предприимчивый капитан, у которого были надежные связи на афганской границе, откуда поступал товар, и в петербургском аэропорту, через который наркотик должен был уйти в Амстердам.

Операция проходила точно по плану, и Слава уже потирал руки в ожидании скорого раздела барышей, когда капитан отозвал его в тамбур поезда Ташкент — Москва и доходчиво объяснил ему, что в деле участвует слишком много людей и барыши будут невелики, если своевременно не позаботиться о сокращении числа участников. Короче, если Слава хочет дойти до конца и получить свою пайку, да еще и с приварком, он должен в удобный момент ликвидировать своего старого приятеля Гену Медведева.

Слава служил с Медведевым еще в Афгане, сидел с ним в одном окопе и пил спирт из одной фляжки, но большие деньги затмили ему глаза, и он, выйдя с Геной покурить в тот же самый тамбур, ткнул его шилом в сердце и сбросил с поезда на безлюдном степном перегоне.

Сократившаяся в дороге группа благополучно добралась до Петербурга, где нужно было несколько дней дожидаться курьера из Амстердама, но здесь предприимчивый капитан снова отозвал Славу в сторонку и растолковал, что срочно требуется произвести новое сокращение штатов.

Славе на этот раз очень не понравилось выражение лица, с которым тот посмотрел на него. Он вспомнил фразу из одного культового фильма — «это нужно одному» — и заподозрил, что хитрый капитан решил вообще ни с кем не делиться и что сам Слава тоже стоит у него в очереди на сокращение.

В тот день Расторгуева точно так же, как сегодня, неожиданно остановили на улице и вежливо попросили сесть в черную машину. Только тогда марка машины была другой — не «Мазда», а «Волга». В ней сидел Алексей Степанович Захаров, тогда еще не такой желтый и не такой лысый, к тому же не полковник, а только майор. Алексей Степанович поговорил со Славой и подтвердил его догадку о планах жадного капитана.

Слава был тогда очень напуган и легко согласился «сотрудничать» с проницательным майором. Операция закончилась по другому сценарию, капитан бесследно исчез, как подозревал Слава, попав в фундамент одного из строящихся домов, Алексей Степанович Захаров стал подполковником, а Расторгуев остался в живых, что тоже немало.

Слава с ужасом посмотрел на полковника.

В свое время Захаров пообещал ему, что события девяносто второго года будут забыты и никак не скажутся на его будущем. Действительно, уйдя из спецслужбы и устроившись в частную охранную фирму, Расторгуев спокойно прошел кадровую проверку — его послужной список оказался чистым. Но теперь, когда самому Захарову что-то от него понадобилось, он запросто может вытащить на свет ту старую историю, и тогда Славина песенка спета…

— Что вам нужно, Алексей Степанович? — обреченно сказал Слава. — Задавайте вопросы.

— Вот это другое дело, — одобрил полковник, — молодец! Начнем сначала: вчера вечером ты дежурил?

— Да, — подтвердил Слава. — Я заступил в восемнадцать ноль-ноль, на сутки.

— Перечисли, кто приходил к Руденко, кто уходил от него и в какое время.

— В восемнадцать тридцать ушла его прислуга, — начал охранник.

— Панкратова? — уточнил Алексей Степанович.

Слава кивнул, отметив, насколько хорошо полковник осведомлен.

— Она всегда уходит в такое время?

— Нет, обычно она уходит позже, иногда вообще остается ночевать. У нее есть своя комната.

— Ясно. — Захаров сделал пометку в своем блокноте и снова поднял тяжелые веки. — Продолжай.

— В двадцать часов тридцать пять минут приехал сам Руденко с двумя гостями, судя по всему, иностранцами…

Захаров нисколько не удивился той точности, с которой охранник сообщает ему время прихода Руденко: Слава прошел подготовку в специальной школе, где к тренировке внимания и памяти относятся столь же серьезно, как к стрельбе и рукопашному бою.

— В двадцать три пятнадцать приехал сын Руденко со своей невестой и ее подругой…

— Вот с этой? — осведомился полковник, показав Славе фотографию Кати Стрижовой.

— Да, — кивнул тот.

— Разве четвертого человека с ними не было? — на всякий случай уточнил Алексей Степанович.

— Четвертый остался на улице, в зеленой «Тойоте», — отозвался охранник. — Я видел его на экране уличного наблюдения.

— Хорошо, — полковник опустил веки, — продолжай.

— Без пяти двенадцать вышли иностранцы, гости Руденко. В одиннадцать минут первого вышла невеста сына…

Захаров поднял веки и насторожился, как будто что-то в показаниях охранника его не устраивало, однако он не стал перебивать его.

— Через семь минут после нее вышел Стас Руденко, сын Михаила Николаевича, а в двенадцать двадцать пять — подруга невесты… ну, та, которую вы мне показывали на фотографии.

— Как? — удивленно переспросил полковник. — Ты уверен? Подруга вышла позднее, чем невеста и младший Руденко? Ты в этом уверен?

— Обижаете, Алексей Степанович, — Слава пожал плечами. — Я в таких вещах не ошибаюсь. Могу потом проверить по книге, я делал записи, но у меня память хорошая.

Захаров и сам понимал, что охранник не мог перепутать или забыть такие простые и важные вещи. Память у него профессиональная.

— Вот, и больше до утра никто от них не уходил, — закончил Слава, — а потом уже ранним утром начался сумасшедший дом.

— Что началось? — Алексей Степанович не только широко открыл глаза, но еще и поднял брови, что случалось с ним очень редко и означало крайнюю степень удивления.

— Сумасшедший дом, — повторил Слава, — скандал, ругань, чуть до драки не дошло!

— Не может быть. — Захаров тщательно изобразил недоверие. — У Михаила Руденко — скандал? Ты, наверное, перепутал! Откуда ты можешь знать, что у них происходило?

— Не верите? — Слава явно обиделся. — Но я, можно сказать, все видел своими глазами! Сперва появился Стас Руденко, сын Михаила Николаевича. Бежал так, как будто за ним кто-то гонится, но я так думаю, что его отец по телефону как следует накрутил. Пронесся мимо меня по лестнице, даже лифт не стал вызывать…

Захаров снова опустил тяжелые веки, но его лицо выражало сосредоточенное внимание. Он молча слушал охранника, стараясь не пропустить ни слова.

— Потом старший Руденко включил переговорное устройство, по которому он может из своей квартиры передать распоряжение на пост охраны — мне то есть, — и сказал, что сейчас приедет Дарья Гусарова и чтобы я ее пропустил. Ну, я ее отлично знаю, это ведь невеста Стаса, но он не сказал «невеста моего сына», а вот именно так — «сейчас приедет Дарья Гусарова». Ну, мне-то что, их настроения меня не касаются! Только вот сам Руденко, видимо, здорово нервничал, потому что забыл выключить переговорник. Поэтому мне было слышно все, что творилось у них в квартире.

Полковник удивленно поднял брови, блеснув из-под них внимательным взглядом выразительных серых глаз, но ничего не сказал, чтобы не прервать монолог охранника.

Слава продолжил:

— Сначала было слышно, как Руденко мечется по квартире и костерит сына. Типа того: «Это ты ее приволок! Если бы не ты, ничего бы не случилось! Ты не представляешь, насколько важны эти документы!» — и так далее в таком духе. Мне, конечно, не каждое слово было слышно, но довольно много, потому что кричал он очень громко. Потом, через полчаса примерно, появилась эта самая Гусарова. Девушка она красивая, ничего не скажешь, и даже приятная, не как все эти богатенькие. Всегда поздоровается, улыбнется… ну, тут-то она не улыбалась, расстроенная такая была и удивленная, но поздоровалась. Поднялась на лифте, вошла в квартиру.

Слава перевел дыхание, видимо, ему не слишком приятно было рассказывать дальнейшее. Захаров молча смотрел на него, не торопя, понимая, что охранник сейчас сам продолжит повествование.

— Вошла она, значит, в квартиру, а этот ей с порога…

— Который? — уточнил полковник. — Старший?

— Старший, старший! — подтвердил Слава. — Младший-то, он все больше помалкивал. По всему судя, здорово боится папаши, а на этот-то раз тот его вообще здорово накрутил!

— Продолжай, — проговорил Захаров, опуская веки.

— Так он, значит, с порога на нее напустился: «Кто тебя нанял?!» Эта-то девушка, видно, не поняла ничего, растерялась и ничего не ответила. Тогда он ее увел в глубину квартиры, и дальше мне было плохо слышно, но только он все время здорово на нее орал. Все время повторял: «Кто тебя нанял? Признавайся! Если отдашь бумаги, я все замну!» Девушка на это вроде что-то отвечала, но тихо, я не расслышал, а Стас, трус несчастный, помалкивал, ни словом за свою невесту не заступился!

Слава замолчал. Полковник подождал немного и наконец спросил:

— Это все?

— Почти все… потом, по-моему, старший Руденко с кем-то разговаривал по телефону, снова ругался и угрожал. Мне так кажется, это он на отца той девушки, Гусаровой, наезжал. «Если, — говорит, — не вернешь бумаги, сотру тебя в порошок!»

Слава снова помолчал и наконец сказал:

— Не мое, конечно, дело, но только вряд ли эта девушка могла у них что-то взять.

— Почему ты так думаешь? — поинтересовался Захаров, пряча в уголках губ легкую презрительную усмешку.

— Ну, слишком она спокойная была, когда к ним поднималась… Я понимаю, то, что она богатая или порядочная, — это, конечно, ничего не значит, порядочность — дело временное, а богатство от жадности не спасает, да и могла она в такую историю вляпаться, что деньги срочно понадобились, а у папаши не попросить… Но она так шла, что сразу было видно — нет за ней вины. Нервничала, расстроена была, потому что не знала, что там стряслось, но виноватой себя точно не чувствовала…

— Ладно, психолог, — насмешливо прервал его полковник, — ты мне лучше факты рассказывай. Что дальше-то было?

— А что дальше? — Слава пожал плечами. — Потом эта девушка обратно выбежала, лица на ней нет, вся в слезах. Села в свою машину и уехала. Я еще подумал — как она поедет в таком состоянии, запросто может в аварию попасть… и решил — раз Руденко ее отпустил, значит, больше не думает, что она что-то там у него украла, иначе бы держал, пустил бы в обработку… уколы, то-се — сами понимаете, быстро бы расколол. Но потом я сразу все понял: только ее «Ауди» отъехала, следом за ней — темно-синяя «Хонда», как пристегнутая. Все ясно — Руденко, пока девушка у него была, распорядился за ней «наружку» пустить по полной программе, все ее связи выяснить и найти сообщников и документы эти… Ну, в общем, разумно…

— Разумно… — как эхо повторил Захаров. — Вот что интересно: какие же документы у Руденко пропали, если он, Великий и Ужасный, настолько из себя вышел?

Слава промолчал: полковник явно не ожидал от него ответа и вопрос свой задал просто так, размышляя вслух.

На следующее утро меня опять разбудил ранний звонок — только на этот раз телефонный.

— Доброе утро, — произнес смутно знакомый мужской голос, сухой и холодный, — это полковник Захаров, мы с вами виделись вчера в доме Леонида Ильича Гусарова.

— Да, я помню, — ответила я, зевая.

— Я очень прошу вас приехать к Гусаровым. Мне нужно задать вам несколько вопросов.

— Прямо сейчас? — тоскливо спросила я.

— Да, прямо сейчас, — безжалостно ответил полковник и слегка смягчил свое требование, придав ему видимость просьбы, — если возможно.

Я решила, что должна все, что могу, сделать для Дашки, — ей настолько тяжело, что трудно даже представить.

Кое-как умывшись и быстро одевшись, я приехала к Гусаровым.

Вся семья собралась в гостиной, как на званый обед. Дашка стояла у стены, как партизан перед расстрелом, и все ее лицо покрывали пятна лихорадочного румянца.

Полковник Захаров провел меня к низкому глубокому креслу и усадил в него. Я сразу оказалась в каком-то скованном и зависимом положении, вынужденная смотреть на него снизу вверх.

Он склонился надо мной и спросил:

— Вы позавчера были в квартире Михаила Николаевича Руденко?

— Да, конечно. — Я недоуменно пожала плечами. — Мы были там вместе с Дашей…

— Не надо! Не надо приплетать Дашеньку к своим темным делам! — истерично выкрикнула с другого конца гостиной Виктория Федоровна.

Я удивленно взглянула на нее, потом перевела глаза на Дашку. Моя подруга молча стояла, закусив губу и как-то странно глядя на меня.

— Виктория Федоровна, я разрешил вам присутствовать, но только при условии, что вы будете молчать! — строго заявил лысый полковник. — Молчать и не вмешиваться в ход допроса!

— Я уже в собственном доме не могу сказать ни слова! — с пафосом произнесла Виктория Федоровна.

«Допрос? — подумала я. — Это допрос? Выходит, полковник допрашивает меня? Но почему? В чем он меня подозревает?»

Захаров снова повернулся ко мне и продолжил:

— Когда вы ушли из квартиры Руденко?

Я хотела поставить его на место и спросить, на каком основании он меня допрашивает, но покосилась на Дашку, вся фигура которой выражала страдание и глубокую растерянность, и решила ответить на все вопросы Захарова, если это поможет снять с моей подруги дурацкое обвинение в краже каких-то неизвестных документов.

Хотя я совершенно не понимала, какое отношение имеет эта кража к гибели Филиппа, по поводу которой Леонид Ильич вчера пригласил к себе в дом Захарова…

— Точного времени я не запомнила, — ответила я на вопрос полковника, — мы поднялись в квартиру Руденко, пробыли там буквально две-три минуты, Даша отдала мне книгу, и я ушла, а они со Стасом остались.

— И вы сразу вышли из дома? — безразличным тоном продолжил полковник, опустив набрякшие веки.

— Конечно. — Я кивнула.

— Нигде не задерживаясь?

— Где я могла задержаться? — Я пожала плечами. — Никаких других знакомых в этом доме у меня нет. Я вышла на улицу и пошла домой…

— Охранник на выходе вас видел?

— Кажется, он разговаривал по телефону и не посмотрел в мою сторону. А в чем дело, вы можете мне объяснить?

— Я попрошу вас отвечать на вопросы! — Захаров повысил голос и добавил в него металла.

Я замолчала, удивленно оглянувшись на Дашкиных домашних. Они насторожились, словно чего-то ожидали.

— Выйдя из дома, вы увидели Филиппа Разумова?

— Видела, он сидел в своей машине. — Я кивнула и взглянула на Дашку, собираясь спросить ее, что все это значит, но Захаров энергичным жестом пресек мою попытку.

— Почему же вы не сели к нему в машину? Ведь он, судя по всему, ждал именно вас?

— Он увлеченно разговаривал с кем-то по мобильнику и не заметил меня. Я подошла к нему, поняла, что он беседует с женщиной, и не захотела ему мешать.

— Странно как-то получается, — проговорил Захаров, улыбнувшись одними уголками рта и подняв свои тяжелые веки, — охранник не заметил вас, потому что разговаривал по телефону, и Филипп Разумов не заметил по той же самой причине… Вы не находите это совпадение подозрительным?

— Не знаю. — Я пожала плечами. — Что именно кажется вам подозрительным? Что люди разговаривают по телефону?

— Что они разговаривают именно в тот момент, когда вы подходите к ним. Как будто специально для того, чтобы они не могли вас заметить.

— Что вы хотите этим сказать? — Я тоже невольно повысила голос, но в моем положении — скорчившись в глубоком кресле — это прозвучало как-то жалко и неубедительно.

— Я хочу сказать, что охранник не видел вас в то время, о котором вы говорите, — жестко заявил полковник, глядя мне прямо в глаза, — но зато он отлично видел вас позже.

— Когда? — удивленно спросила я, все еще ничего не понимая.

— Он видел… — Захаров наклонился и тяжело, угрожающе навис надо мной, — как вы вышли из дома в двенадцать часов двадцать пять минут, позже, чем Дарья Леонидовна, — полковник кивнул на Дашку, словно представляя ее, — и позже, чем Станислав Руденко.

— Не может быть! — Я попыталась вскочить, но полковник решительно придержал меня за руку. — Я ушла задолго до двенадцати! В двенадцать я уже была дома!

— Это, конечно, кто-нибудь может подтвердить? — холодно осведомился Захаров, понизив голос и снова опустив веки.

— Нет… — растерянно ответила я, оглянувшись на подругу, — но Даша видела, как я ушла из квартиры…

— Не приплетай сюда мою девочку! — снова истерично выкрикнула Виктория Федоровна.

Муж осторожно взял ее за руку, призывая к молчанию, но, увидев лицо самого Леонида Ильича, я испугалась — с такой незнакомой ненавистью смотрел он на меня.

— Да, Дарья Леонидовна действительно видела, как вы вышли из ее комнаты, — полковник поднял веки и взглянул на меня, как кот на мышь, — но она не видела, ушли ли вы из квартиры. Вы вполне могли переждать некоторое время где-то в укромном закутке и пройти в кабинет к сейфу…

— Зачем? — удивленно спросила я севшим от волнения голосом.

— Может быть, это вы скажете нам — зачем? — Захаров снова низко склонился надо мной, так что его желтое пергаментное лицо оказалось прямо у меня перед глазами. — Может, вы сами расскажете, что делали, оставшись в квартире Руденко?

— Я не была там! — воскликнула я, впадая в панику. — То есть я там не оставалась! Я ушла задолго до двенадцати и вернулась домой!

— Где вас, к глубокому сожалению, никто не видел! — произнес полковник с довольной, бархатной интонацией, снова напомнив мне охотящегося кота, усы которого радостно топорщатся при виде вылезающей из норки легкомысленной мыши.

— Зато, опять-таки к сожалению — к вашему сожалению, — продолжил он, чуть заметно улыбнувшись, — вас видел охранник. И это было гораздо позже, чем вы утверждаете. А я склонен доверять его профессиональной памяти. Кроме того, Дарья Леонидовна, выйдя из дома в одиннадцать минут первого, видела Филиппа Разумова, который все еще сидел в своей машине неподалеку от подъезда, очевидно, ожидая вас.

— Но ведь я уже объяснила вам… Я уже сказала, что Филипп меня не заметил, потому что разговаривал по телефону…

Даже мне самой собственные слова показались неубедительными, а в моем голосе послышалась истеричная неуверенность.

— Да, вы нам это сказали, — полковник отмахнулся от меня с презрительной улыбкой, — но вряд ли ваше объяснение кого-то удовлетворило. Кстати, о Филиппе Разумове. Вы не знаете, о чем он хотел поговорить с Дарьей Леонидовной, когда пришел сюда вчера утром?

— Понятия не имею! — ответила я совершенно искренне.

— А ведь он заявил, что это что-то очень важное… и, по словам Дарьи Леонидовны, при этом странно смотрел на вас и категорически отказался беседовать в вашем присутствии…

Я почувствовала, что земля уходит у меня из-под ног.

— Что вы имеете в виду? — спросила я, с трудом справившись с собственным голосом.

— Я стараюсь придерживаться фактов, — ответил полковник. — Но они таковы, что заставляют меня предполагать, я подчеркиваю — только предполагать, о чем Филипп Разумов собирался сказать: он, как и охранник, видел вас выходящей из дома после Дарьи Леонидовны и Станислава Руденко… А поскольку Разумов был близким другом Стаса, от него он узнал, что произошло той ночью, и понял, что это вы, именно вы украли бумаги у Михаила Николаевича Руденко…

В глазах у меня потемнело, а полковник продолжал говорить — холодно, спокойно, размеренно, словно забивая гвозди в крышку моего гроба:

— Конечно, вы не могли позволить Филиппу рассказать это кому бы то ни было, и у вас остался единственный способ заткнуть ему рот. Вы вошли вместе с ним в зимний сад, каким-то образом отвлекли его внимание и нанесли ему смертельный удар в висок первым, что попалось вам под руку, — каменной черепахой…

— Нет! — вскрикнула я. — Это ложь! Я не убивала Филиппа! Я ничего не крала у Руденко! Я вообще не имею понятия, что у него украдено и где в его квартире расположен сейф! Я ушла из дома Руденко сразу, как только попрощалась с Дашей и Стасом! Я говорю правду, правду! Дашка, да что же ты молчишь? Почему ты позволяешь… — Я повернулась к подруге и увидела ее лицо.

И тут я по-настоящему испугалась.

Дашка смотрела на меня с такой смесью ненависти, злобы и презрения, что, если бы взглядом можно было убивать, я тут же упала бы мертвой.

— Так это ты?! — выкрикнула она мне в лицо. — Это ты все задумала? За что? Из зависти? A-а! Я понимаю! Тебе не нужны документы, которые ты украла из сейфа, тебе даже не нужны деньги, которых эти бумаги стоят, — ты просто хотела разрушить мою жизнь! Хотела разбить мне сердце! Сорвать мою свадьбу, рассорить меня со Стасом…

— Дашка! — закричала я, пытаясь остановить этот поток обвинений. — Как ты можешь так думать?

Но она не слышала меня, она вообще ничего не слышала и не видела. Ее лицо исказилось гримасой ненависти, и первый раз в жизни я увидела, как это лицо сделалось некрасивым.

— Шавка! — взвизгнула Виктория Федоровна. — Подзаборная дворняжка! Мы подобрали тебя, ввели в дом, обращались с тобой по-человечески, а ты отплатила нам черной неблагодарностью!

Она вскочила и подбежала ко мне, брызгая слюной, потрясая толстыми кулачками и продолжая истошно вопить:

— Тварь! Уличная девка! Я всегда знала, что тебе нельзя верить, и терпела тебя только ради Дашеньки, ради ее золотого сердца! А ты так отблагодарила ее… мерзавка!

— Ты всегда завидовала мне! — снова включилась Дашка. — Ты завидовала всему, всему! Деньгам, конечно, но не только деньгам! Ты завидовала моей внешности, завидовала моему успеху у мужчин! Ты завидовала даже моей семье, тому, что она есть! Тому, что у моих родителей нормальные отношения! Твои-то непрерывно собачились…

— Дашка! — вскрикнула я, с ужасом глядя на свою недавнюю подругу. — Дашка, остановись! Тебе потом будет стыдно!

— Про стыд вспомнила? — завизжала Виктория Федоровна, угрожающе надвигаясь на меня. — Уж кто бы говорил! У тебя самой ни стыда, ни совести! Так отплатить, так отплатить Дашеньке за ее любовь, за все, что она для тебя сделала! Неблагодарная скотина! Нищая дрянь! Мерзавка! Пятнадцать лет при Дашеньке приживалкой…

— Как ты могла! — вторила матери дочь. — Неужели ты думала, что тебе это сойдет с рук? Мелкая, завистливая дрянь! После стольких лет! А я-то, дура, считала тебя своей лучшей подругой…

— Свидетельницей на свадьбе хотела сделать, — мстительно припомнила Виктория Федоровна. — Я говорила, я ведь тебе, доченька, много раз говорила — не ровня она тебе, такие люди не понимают и не ценят хорошего отношения, таких только и можно, что в прислуги нанимать, да и то следить, чтобы чего не украли… пригрели ее из милости, принимали в доме, кошку драную, а она нам за все хорошее так отплатила…

— Не о том! — внезапно прогремел в комнате, разом перекрыв истеричные выкрики женщин, голос Леонида Ильича. — Не о том вы говорите! Совершенно не о том! Не время разбираться в моральных достоинствах этой мерзавки! Нужно узнать у этой жалкой дряни, куда она спрятала украденное… Куда спрятала и кто был ее сообщником — ведь провернуть такое дело в одиночку она явно не смогла бы, у нее просто не хватило бы мозгов!

С этими словами глава семейства Гусаровых, этот «благородный отец», отодвинул в сторону свою раскрасневшуюся от праведного негодования супругу, оттолкнул стоявшего рядом со мной Захарова и вытащил меня из кресла, как тряпичную куклу.

— А ну, колись, мерзавка! — закричал он, придвинув вплотную ко мне свое лицо с трясущимися толстыми губами и бешено вытаращив глаза. — А ну, говори немедленно, как все было!

Я бессильно обвисла в его руках, даже не пытаясь сопротивляться, и только переводила взгляд с одного разъяренного лица на другое. Виктория Федоровна раздувала красные толстые щеки, явно жалея, что не ей первой удалось добраться до меня; Дашка стояла на прежнем месте, возле стены, глядя на меня с откровенной ненавистью. Я обратила внимание на то, как она стала похожа на отца — те же трясущиеся от злости губы, выпученные глаза и ни малейшего намека на прежнюю красоту.

Один только полковник Захаров, кажется, сохранял спокойствие. Он смотрел то на меня, то на Леонида Ильича и, похоже, прикидывал, стоит ли ему вмешаться или предоставить событиям развиваться естественным путем.

— Я тебе что говорю! — проревел Гусаров мне в лицо, брызгая слюной и обдавая запахом недавно съеденного завтрака. — Признавайся, дрянь, а то хуже будет! Лучше скажи по-хорошему…

— Мне не в чем признаваться, — еле слышно пролепетала я.

У меня в горле давно уже зрели рыдания, но я из последних сил сдерживала их, чтобы не доставить Гусарову и всей его милой семейке такого удовольствия и не показать ему свою слабость.

— Ах ты, шлюха дешевая! — завизжал он неожиданно высоким голосом и вдруг ударил меня в лицо.

У меня, как говорят, искры посыпались из глаз, а в носу явственно захлюпала кровь. Кажется, для меня всего случившегося оказалось слишком много, и я начала терять сознание. Гусаров не обращал на это никакого внимания, он остервенело тряс меня, и я с удивительным спокойствием подумала вдруг, что он вполне может меня убить.

В глазах темнело, в ушах раздавался странный монотонный шум, ноги подгибались, и, если бы Гусаров сейчас выпустил меня, я наверняка упала бы без сознания.

Неожиданно за спиной Дашкиного отца раздался негромкий, решительный голос полковника Захарова:

— Леонид Ильич! Остановитесь, пока не поздно!

— Что еще? — Гусаров недовольно покосился на полковника. — Тебе чего, Алексей? Не видишь — твое дело, между прочим, делаю!

— Лучше я сам буду делать свое дело! — поморщился Захаров. — Вы ведь не хотите дополнительных неприятностей?

— Ты что это себе… — начал Гусаров, но перехватил взгляд полковника и замолчал.

— Все равно мы так от нее ничего не добьемся, — продолжал Захаров спокойным, убедительным тоном. — Давайте отпустим девушку, дадим ей возможность обдумать свои поступки и принять разумное решение… А потом мы с ней снова встретимся, только не здесь…

— Да уж, не здесь, — повторил Гусаров с угрозой.

Он выпустил меня, и я едва устояла на ногах.

— Пошла вон! — крикнул мне Леонид Ильич, как приблудной собаке.

Я медленно, покачиваясь, двинулась к дверям.

Краем глаза я видела, как Виктория Федоровна попыталась кинуться вслед за мной, чтобы наконец-то дать волю рукам, но муж и Захаров совместными усилиями удержали ее.

Мой путь пролегал мимо кресла с высокой спинкой, в котором сидел, не вмешиваясь в происходящее, Илья Андреевич, Дашкин дед. Лицо его было непроницаемо, глаза смотрели прямо перед собой.

Поравнявшись с ним, я взглянула в его холодное неподвижное лицо и спросила, едва сдерживая рыдания:

— Неужели вы тоже мне не верите?

Илья Андреевич поднял большую морщинистую руку, указал мне на дверь и пророкотал мощным, густым басом:

— Прочь! Вон отсюда!

Я не помню, как спустилась по лестнице, как вышла на улицу. Было тепло, яркое майское солнце било в глаза, на них навернулись слезы. То есть не от солнца, а от обиды и всего ужаса, который мне пришлось пережить. Нос страшно болел и, кажется, грозил распухнуть. Само по себе это меня нисколько не волновало после того, что случилось. Но боль напомнила о себе и немного меня отрезвила, тем более что я уловила в глазах встречной женщины брезгливость и настороженность. Я наклонилась и заметила, что моя блузка вся в крови, капающей из разбитого носа. Я плотнее запахнула джинсовую куртку и задрала голову кверху. Гордиться мне нечем, но хоть кровь остановится.

В ушах стоял пульсирующий звон, сквозь который я, казалось, слышу визгливые истеричные крики Виктории Федоровны. Так вот кем они меня считают — приживалкой и драной кошкой, которую пригрели в своем доме из милости… Перед глазами возникло лицо Леонида Ильича — отца моей близкой подруги, человека, которого я знала с детства, — с выпученными глазами, с прыгающими губами, отвратительно искривленным ртом, брызжущим слюной… Он тряс меня за плечи, так что клацали зубы, и потом ударил по лицу…

Меня никто никогда не бил. Родители вообще относились ко мне бережно, как будто чувствуя свою вину за то, что не могут создать для ребенка нормальную семью. Мама в детстве ни разу не шлепнула по попке, во всяком случае, я этого не помню. Я была довольно примерным ребенком, не дружила с хулиганами, не дралась с мальчишками, а если и случались легкие потасовки, то без особых последствий — обычные детские разборки. Но чтобы взрослый мужчина ударил меня по лицу… Если бы его не оттащил этот самый полковник, он мог бы меня убить.

Кстати, как раз Захаров-то единственный во всем этот сумасшедшем доме не вышел из себя и не потерял головы. Он вырвал меня из рук озверевшего Дашкиного отца и тем самым спас мне жизнь. Но что-то подсказывало мне, что полковник Захаров сделал это не из человеколюбия, что ему на меня еще больше наплевать, чем остальным.

Дашку обвинили в воровстве и с позором выгнали из дома Руденко. Когда она сказала мне, что не крала, я ни на минуту в ней не усомнилась. Я же знаю Дашку столько лет, зачем ей это… Да ни за какие сокровища мира она не стала бы воровкой!

Она же тотчас поверила в то, что я стащила какие-то бумаги из сейфа Руденко, хотя прекрасно знала, что я понятия не имела ни о каких документах. Впрочем, что это я, разве они способны рассуждать? Чтобы спасти доброе имя своей доченьки, чтобы не рассориться с всемогущим Руденко, они готовы пожертвовать сотней таких, как я! Что это наговорил Захаров, что я вышла той ночью позже Дашки и Стаса, что меня видел охранник? Быть этого не может… Но они поверили…

Мне внезапно захотелось домой, прочь от этого яркого солнца. Вымыть лицо, положить лед на нос, улечься в прохладной комнате и задернуть занавески. Еще отключить телефон, чтобы не слышать никаких звонков. А потом заснуть, чтобы не вспоминать презрительных глаз Ильи Андреевича и его тихого: «Вон отсюда!»

И он тоже поверил, поверил, что я всю жизнь завидовала Дашке, что втерлась к ним в дом, вынюхивала там все, высматривала, ждала своего часа, чтобы потом, как только представится удобный случай, нагадить Дашке, опозорить ее и семью на весь город.

Больше всего меня задело именно это. Не рыдания и визги Виктории Федоровны, не то, как она меня поносила последними словами, словно торговка на рынке, не взгляды Дашки и ее причитания «за что, Катя, за что, что я тебе сделала…», ни ее несправедливые слова, даже не удар по носу. Нет, больше всего меня задели презрительные глаза старика.

Я застонала в голос и пошатнулась, потому что колени предательски задрожали, и я почувствовала, что расхожее выражение «свет померк в ее глазах» имеет ко мне самое непосредственное отношение. Прислонившись к стенке дома и вцепившись в водосточную трубу, я на мгновение замерла. Труба приятно холодила щеку, глаза мои сами собой закрылись.

— Девушка, вам плохо? — Передо мной стоял невысокий мужичок в районе пятидесяти, самого гнусного вида, и теребил меня за плечо.

— Мне хорошо, — хрипло ответила я, — мне просто замечательно.

Глазки у того типа плотоядно заблестели, очевидно, он подумал, что я пьяная или с похмелья, плохо соображаю и ему может кое-что обломиться.

— Отвали! — решительно сказала я, собравшись с силами. — Отвали от меня немедленно!

Но он все медлил и бормотал что-то, тогда я оттолкнула его, оторвалась от трубы и пошла вперед как могла быстро. Гнусный тип отстал, и это хорошо, а то мог возникнуть скандал, а этого мне совсем не нужно, еще в милицию заберут в таком-то виде…

Собираясь утром к Дашке, я наскоро умылась и причесалась, натянула джинсы и куртку, потому что ранним утром было прохладно, сунула в карман ключи и кошелек, где было достаточно денег. Жизнь научила меня, что с собой всегда нужно иметь некоторое количество купюр на всякий пожарный случай.

Остановилась пятая по счету машина, очевидно, водителям не внушал доверия мой вид. Я сказала адрес, шофер оглянулся на меня подозрительно и попросил показать деньги. Я сунула ему полтинник, он успокоился, но к самому парадному не подвез, мотивируя свой отказ отвратительным состоянием асфальтовой дорожки у дома. У меня не было сил спорить, перед глазами плясали желтые круги, нос болел все сильнее, я мечтала поскорее добраться до собственной квартиры и хотя бы временно отгородиться от всего мира.

Но не тут-то было. При моем появлении со скамеечки возле подъезда поднялась какая-то девица, и я с удивлением узнала в ней Светку Росомахину.

Яркая брюнетка, Светка и одевалась всегда соответственно — цвета в одежде любила сочные, без оттенков, носила все обтягивающее, чтобы подчеркнуть и без того бросающийся в глаза впечатляющий бюст. Сейчас же она выглядела как-то блекло, я отметила это совершенно машинально. Какой-то на ней был серо-буро-малиновый балахон, волосы растрепаны, губы не накрашены, что для нее было раньше просто немыслимо.

Я вспомнила, что и сама-то в данный момент выгляжу не так чтобы очень, и поморщилась, ожидая неизбежных расспросов. Однако Светка повела себя очень странно.

— Привет! — я с трудом разлепила сухие губы. — Ты меня ждешь?

— А кого же еще? — неприветливо заговорила она. — Вот пришла тебе в глаза посмотреть…

— Что случилось? — Мне вовсе не улыбалось торчать тут, возле собственного подъезда, и слушать Светкины бредни. Что это ей вздумалось притащиться сегодня ко мне? Мне сейчас не до нее.

— Что случилось? — закричала Светка. — Она еще спрашивает, что случилось? Это ты, ты во всем виновата!

Меня сегодня так часто обвиняли во всех смертных грехах, что я нисколько не удивилась, услышав ее слова. Значит, до нее тоже дошло… Но все-таки как быстро… Похоже, весь город уже знает, что я украла у великого и ужасного Руденко какие-то очень важные документы.

— Ты-то тут при чем? — я решила поставить Светку на место.

— Ты виновата в его смерти, я знаю! — Она инстинктивно огляделась по сторонам и понизила голос.

Ого, это что-то новенькое! Оказывается, я не только воровка, но и убийца!

— О чем ты говоришь? — вскричала я. — Что ты несешь?

— Я ни на грош не верю, что это была авария! — Светка кричала, но кричала хриплым шепотом, и от этого было еще страшнее. — Филипп очень хорошо водил машину!

Ах, вот оно что! Филипп! В пылу ссоры там, в доме Гусаровых, смерть Филиппа как-то отошла на второй план. Он был убит у них в доме вчера, и Захаров обещал с этим разобраться. Очевидно, он имитировал автокатастрофу, чтобы все подумали, что Разумов погиб в аварии.

Мысли эти промелькнули у меня в голове очень быстро, и я даже не успела удивиться, при чем же тут Светка, кто она Филиппу и кто он ей.

— Это ты все подстроила! — говорила она, и глаза ее бегали с совершенно безумным выражением. — Он рассказал мне, что видел тебя там, у дома Руденко, уже после того, как все ушли! Ты подстроила все так, чтобы подумали на Дашку! А когда Филипп хотел тебя разоблачить, ты его убила!

— Так-таки и убила? — Я жутко разозлилась, от Светки-то я такого никак не ожидала.

— Ну не сама, конечно, наверняка у тебя был сообщник!

Сейчас я понимаю, что сваляла тогда ужасного дурака. Нужно было вцепиться в Светку, притащить ее к себе и расспросить подробно обо всем, что ей известно, в частности, как близко она знакома с Филиппом и что он успел ей наболтать об этом деле. Но я была ужасно зла на весь мир и уж от Светки-то не ожидала таких несправедливых слов, мы с ней были знакомы очень давно и всегда ладили. Ясное дело, сейчас она не в себе, но и я тоже не железная! Ведь это не ее только что обозвали жалкой прихлебательницей, драной кошкой и мерзкой приживалкой, не ее обвинили в воровстве и подлости!

— Дура! — крикнула я. — Не смей подходить ко мне и прекрати орать на всех углах об этом деле, только себе хуже сделаешь!

Светка внезапно удивленно огляделась по сторонам, встрепенулась и пошла прочь, ссутулившись и загребая ногами. Я махнула рукой и подошла к двери. И вот тут, как чертик из табакерки, передо мной возник молодой человек в серой курточке, с невыразительным лицом. Я отшатнулась, парень взял меня за локоть и крепко сжал. Пожатие у него было железное.

— Тихо, — прошипел он, — тихо. Не надо трепыхаться, и орать не вздумай. Сейчас спокойно пройдем к тебе в квартиру и побеседуем там.

Только тут до меня дошло, для чего полковник Захаров вырвал меня из рук озверевшего Дашкиного отца и что шептал ему, отведя в сторонку. Вот почему они так просто выпустили меня из дома Гусаровых. Не могли же они пытать меня прямо там!

Захаров прекрасно знал, что я живу одна, у меня дома им никто не помешает и никто не сможет меня защитить.

Он сидел в стареньком неказистом «жигуленке» неподалеку от хорошо знакомого подъезда и ждал. В последнее время ожидание сделалось едва ли не главным его занятием.

От непрерывного, напряженного внимания глаза начали слезиться, а виски мучительно заломило. Он уже думал, что ничего не дождется, как вдруг немного в стороне остановился «жигуль», почти такой же, как у него, и из машины выбралась она.

Он узнал ее стройную фигурку, он узнал бы ее всегда и в любых обстоятельствах, но как же она переменилась!

Плотно запахнутая джинсовая куртка была испачкана чем-то темным, подозрительно похожим на кровь, и распухший нос тоже был окровавлен. Волосы растрепаны, красные глаза заметно припухли, на щеках пятна размазанной туши.

Но самое главное — безнадежность и тоска сквозили во всем ее облике. Обычно гордая, решительная осанка исчезла без следа. Плечи поникли, спина тоскливо ссутулилась. Казалось, только что ей пришлось перенести страшное, невосполнимое разочарование, тяжелую потерю…

Неожиданно со скамеечки возле подъезда поднялась крупная, яркая брюнетка. Он тут же узнал ее и удивился, что не заметил раньше. Однако он стал удивительно невнимателен!

Девушки разговаривали. Он, конечно, не мог слышать их разговора, но, судя по их позам и жестам, они ссорились, в чем-то обвиняли друг друга. Брюнетка выглядела совершенно невменяемой, она яростно жестикулировала, размахивала руками, потом неожиданно замерла, огляделась по сторонам, словно пробудившись, резко повернулась и пошла прочь.

Стройная фигурка в джинсовой куртке двинулась к подъезду.

И вдруг к ней подскочил плечистый молодой человек в серой курточке, с невзрачным и незапоминающимся лицом.

Я рванулась из рук парня, но он быстро нажал какую-то точку на моей шее, все тело пронзила страшная боль, после чего я обмякла и едва волочила ноги. Парень быстро открыл дверь подъезда, протолкнул меня внутрь и протащил несколько ступенек к лифту.

Самое интересное, что в это позднее утро ни возле дома, ни на лестнице мы не встретили ни души, все соседи как вымерли.

В лифте я несколько пришла в себя, но мой конвоир, заметив это, сказал, чтобы я не глупила, что он живо может повторить процедуру. Делать было нечего, я притихла. Мы вышли на моем четвертом этаже.

— Давай ключи! — сквозь зубы приказал парень.

Руки у меня тряслись, ключи упали на пол. Мой конвоир вполголоса пробормотал какое-то ругательство, протянул руку к моей шее, но я была начеку и пнула его под коленку.

Я ни на что не надеялась, просто сопротивлялась из последних сил.

Парень встряхнул меня, так что все мозги в голове перемешались, и приказал поднять ключи с пола. Я попыталась наклониться, но голова очень кружилась, и нос болел невыносимо. И в это время я заметила, что по площадке крадется какой-то человек, помахивая свернутой в трубочку газетой. Человек этот был ужасно похож на Шурика.

«Все, — обреченно подумала я, — бедная голова не выдержала напряжения, и я рехнулась. У меня глюки».

Я схватила своего мучителя за вторую руку, чтобы он не мог нажать болевую точку на моей многострадальной шее. Шурик — а это действительно был он — одним прыжком преодолел расстояние между нами и ударил гада по голове газетой. Раздался странный булькающий звук, и парень грохнулся на лестничный пол. Шурик подобрал ключи и открыл дверь моей квартиры. Он втащил потерявшего сознания парня в прихожую, я вошла сама.

— Веревка у тебя есть? — спросил Шурик будничным голосом.

Я молча махнула в сторону стенного шкафа. Шурик вытащил оттуда моток веревки и живенько связал незнакомца, да еще и примотал ноги к рукам. Тот не подавал признаков жизни, я стояла в прихожей, окаменев, и молча наблюдала за манипуляциями Шурика.

— Что стоишь? — Он поднял голову. — Куда его нести — на кухню или в комнату?

— Как это ты его — газетой? — глупо хихикнула я.

Шурик молча развернул газету и продемонстрировал мне солидного размера разводной ключ.

— Слушай, он не умер? — испугалась я. Самого мужика мне было нисколечко не жалко, просто не хотелось, чтобы у меня в квартире обнаружили труп.

Как бы в ответ на мои слова парень на полу пошевелился и негромко застонал. Шурик хотел еще раз приложить его ключом, но заметил мой взгляд и остановил руку.

— Ну хоть скотч-то у тебя в доме есть? — раздраженно спросил он.

Я перешагнула через связанного и прошла в комнату к письменному столу, где обнаружила в ящике упаковку скотча. Шурик залепил страдальцу рот двумя полосками, я представила, как больно тому будет, когда скотч станут отдирать, потом вспомнила о своей шее, и жалость мгновенно испарилась из моего сердца. Еще неизвестно, что этот тип собирался сделать со мной после допроса, возможно, он попросту включил бы на кухне все газовые горелки и чиркнул спичкой. Несчастный случай, как с Филиппом. Никто не станет особенно беспокоиться.

— Ты вообще как здесь очутился? — спросила я Шурика, когда мы плюхнули типа на ковер в комнате и перевели дух.

— Случайно мимо проходил, — хмыкнул он, — но если я тебе мешаю, я уйду.

Сегодня я была не в настроении отвечать на его шуточки. Откровенно говоря, мне вообще трудно было ходить и говорить. Я пошатнулась, и Шурик тут же оказался рядом и подставил свое плечо.

— Мне бы прилечь… — неуверенно проговорила я, — а то голова кружится, и нос очень болит.

— Нельзя, — серьезно сказал Шурик, — этот, — он кивнул на диван, — не один приехал по твою душу, у него напарник в машине сидит. Они не стали вдвоем к тебе подходить, чтобы соседи ничего не заподозрили. Так, идет парочка, девица перебрала маленько, парень ее на себе домой тащит…

— Это среди бела дня? — усомнилась я.

— Однако прошли же вы, никого не встретили, — напомнил Шурик.

Я сникла. Черт бы их побрал, этих соседей! Как только у меня соберется компания, наутро обязательно кто-нибудь скажет, что мы шумели всю ночь и не давали людям спать. Сегодня же меня вполне могли убить, и никому нет до этого дела, все попрятались по щелям, как тараканы.

— Что делать? — Я поглядела на Шурика и заметила в его глазах какое-то странное выражение, вернее, не то чтобы странное, а совершенно для него нехарактерное.

Однако некогда было сейчас разбираться, что к чему. Шурик деловито обшарил карманы незнакомца и вытащил на свет квадратик удостоверения.

— Симаков Игорь Константинович, — прочитал он, — служба специального назначения при Президенте РФ… Ну и ну!

— Есть такая служба? — удивилась я.

— Сомневаюсь, — протянул Шурик.

— А я так не сомневаюсь, что это липа. Это люди полковника Захарова, а он из какой-то секретной конторы.

— Так я и знал, что ты вляпаешься в какие-нибудь неприятности! — скорбно констатировал Шурик.

Я пожала плечами и отвернулась. Если бы он знал, во что я вляпалась, то называл бы это не неприятностями, а форменной катастрофой.

— Катерина, нужно уходить отсюда немедленно, — сказал мой приятель, — сейчас второй придурок в квартиру поднимется. Вот чем они хотели с тобой работать, — он показал мне маленький шприц и ампулы, которые нашел в кармане моего конвоира.

— Что это — яд? — Я оторопела, хотя и предполагала что-нибудь подобное.

— Потом разберемся! — Шурик спрятал все в карман. — Возьми деньги и документы, вещей не нужно, некогда.

Он подошел к двери и прислушался.

— Не сюда! — решительно сказала я. — Там мы с ним наверняка встретимся по дороге.

Я открыла балконную дверь и выглянула наружу.

В нашем доме балконы общие, то есть один большой балкон на две квартиры, он перегорожен хлипкой решеточкой, так что перелезть по перилам к соседям не представляет труда. Дом наш построен лет тридцать назад, и авторы проекта были твердо убеждены, что проектируют его для честных и порядочных людей, которые будут свято блюсти моральный кодекс строителей коммунизма.

Живет в соседнем подъезде разбитной такой парень Генка с несколько криминальными наклонностями, мы с ним знакомы, что называется, через балкон. Генкина кошка Люська иногда захаживает ко мне на огонек, я даже держу для нее специальное голубенькое блюдечко, куда наливаю молоко. Как-то раз Генка задолжал одному типу три тысячи долларов и скрывался. Он заскочил домой на десять минут, тут-то его и прищучили. Парни ломились в квартиру, Генкина мать испугалась, что сломают новую дверь, и собралась уже открывать. Тогда Генка перелез на мой балкон, и я впустила его к себе, несмотря на то, что на улице стоял мороз и окна были заклеены.

Сейчас же лето, и я смело могу надеяться, что Генка не будет против, если мы с Шуриком выйдем через его квартиру в другой подъезд. По утрам Генка всегда спит долго, потому что допоздна просиживает в ночном клубе. Понятия не имею, что он там делает, но он сам называет это работой.

Я собрала в крошечный рюкзачок документы и деньги, сунула туда же две пары трусиков, косметику и упаковку обезболивающих таблеток, успела переодеть окровавленную блузку, и тут раздался звонок в дверь.

— Это тот, второй! — шепнул Шурик. — Уходим отсюда срочно!

У Генки была открыта форточка и слышались какие-то подозрительные звуки. Телевизор, что ли, работает?

Дверной звонок был очень настойчив, и я решилась. Шурик поддерживал меня за плечи, потому что моя голова закружилась от высоты. Благодаря этой поддержке я довольно ловко перелезла через перила, сделала шаг, чтобы обойти решетку, и спрыгнула на Генкин балкон. Шурик сделал то же самое гораздо быстрее и без всякой поддержки. Он успел еще прикрыть мою балконную дверь, чтобы не хлопала.

У Генки были задернуты занавески, это в первом часу дня, но я не удивилась, а постучала в стекло и позвала вполголоса:

— Генка, это я, Катя, открой балкон!

По-прежнему из форточки доносились звуки какой-то возни и взвизги, тогда я постучала сильнее. Занавеска чуть колыхнулась, показалась Генкина всклокоченная башка. Увидев меня, он выпучил глаза и разинул рот. Я молча показала, чтобы он открыл балконную дверь.

— Ну ты, Катька, блин, даешь! — протянул Генка, приоткрыв дверь и прикрывшись занавеской.

Тут он заметил Шурика и еще больше выпучил глаза.

— Ген, мы через твою квартиру пройдем, ладно? — затараторила я, оттеснив его с дороги. — Ты уж извини, если помешали…

В комнате стояла жуткая духота, широченная тахта была разобрана, и на ней валялась такая же всклокоченная, как Генка, голая девица, едва прикрытая простыней.

— Здрасьте! — вежливо приветствовал ее Шурик.

Девица сделала робкую попытку завизжать, но Генка показал ей из-за занавески кулак. Мы прошли через комнату, обогнув тахту. Генка решительно сдернул с девицы простыню и обвязал ею свои бедра, потом вышел за нами в прихожую.

— Кто бы ни спрашивал, ты нас не видел! — сказала я на прощанье.

— А то! — Сосед энергично и с пониманием закивал головой.

Шурик взял меня за руку и высунул голову на улицу.

— Вон их машина стоит, никого в ней нету, — прошептал он, — так и есть, тот, второй, сейчас пытается твою дверь открыть. Ходу, Катерина, быстро, как только можешь!

Он протащил меня за угол и втиснул в старенький «жигуленок», после чего рванул с места, как будто за нами черти гнались, что, в общем-то, почти соответствовало действительности.

— Куда мы едем? — спросила я минут через пятнадцать, которые понадобились мне, чтобы отдышаться и немного прийти в себя.

— Туда, где нас никто не найдет! — коротко ответил Шурик.

— А точнее?

— В то место, где мы сможем спокойно поговорить и полечить твой нос. Ты отдохнешь и между делом ответишь мне, откуда вернулась такая побитая и кто такой полковник Захаров.

— Откуда ты знаешь про полковника? — испугалась я.

— Здравствуйте-пожалуйста! — возмутился Шурик. — Ты же сама только что сказала, что те двое — люди полковника Захарова! Вот я и хочу знать, кто такой этот полковник и что ему от тебя нужно?

Я подумала, что тоже хочу задать Шурику несколько вопросов, и один из них — почему он очутился сегодня возле моего дома так кстати?

Шурик выехал на Московский проспект и пристроился в хвост грузовику с рекламой кока-колы на борту.

— Нос болит? — осведомился он как бы между прочим.

— Болит. — Я погляделась в зеркало заднего вида.

Там отражалось что-то несусветное, лицо напоминало большую сырую картофелину, а нос — картофелину поменьше.

— Неужели он сломан? — всполошилась я. — Ужас какой!

— Ничего страшного! — беззаботно ответил Шурик. — Просто твой симпатичный прямой греческий носик превратится в римский. Видела в Эрмитаже римский скульптурный портрет? Очень благородно!

Представив себя с римским носом, я почувствовала к Леониду Ильичу Гусарову самую настоящую классовую ненависть.

Вилен Степанович Столбняков был человеком с активной жизненной позицией. То есть ему до всего было дело, и он всюду совал свой нос. Нос Вилена Степановича имел форму неопределенного корнеплода, скорее всего — кормового редиса, и по причине значительных размеров плохо всюду пролезал, что его владельца огорчало, но не останавливало.

Прежде, когда Столбняков работал нормировщиком на заводе «Красное Помидорово», у него были большие возможности для проявления своей активности. Он обращал внимание общественности на недостаточно высокий моральный облик некоторых своих сослуживцев, несовместимый с гордым именем помидоровца, на их сомнительное отношение к общественной собственности, на недопустимую склонность к крепким алкогольным напиткам, за что неоднократно был бит.

Товарищи по работе частенько предпринимали попытки воздействовать на бескомпромиссного Столбнякова с целью склонить его на свою сторону, для чего пытались предлагать ему алкоголь. Но Вилен Степанович оказался не только непримирим, но и неподкупен, и все попытки его совращения не увенчались успехом.

Особенно рьяно непримиримый Столбняков боролся с несунами и расхитителями социалистической собственности. Здесь у него было непочатое поле деятельности, потому что сотрудники «Красного Помидорова» несли с родного предприятия все подряд, даже то, что никак невозможно использовать в домашнем хозяйстве, руководствуясь известной поговоркой: «Ты здесь хозяин, а не гость, тащи с завода каждый гвоздь».

Правда, в этой борьбе руководство предприятия занимало не вполне принципиальную позицию, считая, что бороться надо не со всеми несунами, а только с пойманными за руку. У директора «Красного Помидорова» была любимая фраза: «Попался — отвечай!»

Тем самым более ловким и предусмотрительным воришкам все грехи как бы заранее отпускались.

Вилен Степанович пытался поднять вопрос об этих ловкачах, но руководство популярно разъяснило ему, что ежели факт хищения не засвидетельствован, то его как бы и не было, и нечего ухудшать родному предприятию и без того неважную статистику.

Короче, не пойман — не вор, а если будешь много выступать, тебе же самому и достанется.

В собственной семье Вилен Степанович тоже был непримирим к недостаткам и выжигал их каленым железом. Он неоднократно заявлял, что если выкорчевывает недостатки в трудовом коллективе, то вдвойне упорно должен это делать в первичной ячейке общества, каковой является семья.

В результате после тридцати лет беспорочной совместной жизни законная жена Столбнякова Елена Потаповна неожиданно и беспричинно уехала к своей престарелой матери в деревню Овечкино Псковской области, мотивируя свой отъезд необходимостью ухода (не уточнив, правда, за кем или от кого), а единственная дочь Анджела, названная Столбняковым в честь знаменитой в свое время кудрявой темнокожей американки Анджелы Девис, обладавшей, по мнению Вилена Степановича, такой же, как у него, активной жизненной позицией, вышла замуж в город Южно-Сахалинск. На вопрос отца, почему именно туда, неблагодарная Анджела ответила: «Хотелось бы, папочка, еще подальше, но там уже Япония».

В результате всех этих событий Вилен Степанович оказался одиноким пенсионером с двухкомнатной квартирой типа «чулан проходной полутораспальный».

По причине тучности пенсионер Столбняков редко выходил из дома, телевизор смотрел крайне редко, поскольку большинство телевизионных программ казались ему совершенно аморальными и вызывали острые приступы язвенной болезни, а привычки к чтению художественной литературы он не приобрел ввиду ее плохой совместимости с его активной жизненной позицией, поэтому большую часть свободного от приема пищи времени он проводил, сидя перед окном и наблюдая в это окно разнообразные проявления жизни.

Для этого он использовал дамский театральный бинокль, отделанный перламутром.

Бинокль подарил Вилену Степановичу местком родного предприятия «Красное Помидорово» на радостях по поводу ухода его на заслуженную пенсию, о чем прямо говорила красивая металлическая пластинка с памятной художественной гравировкой.

Вилен Степанович сидел на своем обычном месте и озирал при помощи бинокля противоположное здание, возмущаясь двумя совершенно вопиющими фактами: плотными занавесками на окнах и многочисленными тарелками спутниковых антенн.

Занавески раздражали бескомпромиссного Столбнякова невозможностью проникнуть сквозь них бескомпромиссным взором и непосредственно установить моральный облик жителей дома, а спутниковые тарелки — непонятным и явно подозрительным происхождением благосостояния их владельцев и вместе с тем опять же их сомнительным моральным уровнем. Владельцам этих антенн даже современное, на взгляд Вилена Степановича, чудовищно аморальное отечественное телевидение казалось недостаточно тлетворным, и они ловили западное, чтобы дополнительно проникнуться его разлагающим влиянием.

В привычном негодовании активный пенсионер переводил бинокль с одного окна на другое, как вдруг его взгляд остановился на совершенно поразительной картине.

На четвертом этаже противоположного дома два неизвестных злоумышленника перебирались через решетку, разделяющую общий балкон на две части, примыкающие к разным квартирам. Внимательнее присмотревшись, Столбняков установил, что один из злоумышленников был женщиной.

Вилену Степановичу приходилось слышать, что квартирные воры часто берут на дело детей или женщин, которые, будучи более миниатюрными и гибкими, залезают в форточку и открывают дверь для своих сообщников. Должно быть, и та женщина тоже была такой форточницей. Во всяком случае, перебравшись на соседний балкон, она принялась простукивать стекло.

Столбняков не мог оставаться в стороне. Его активная жизненная позиция требовала немедленных действий. Пенсионер, кряхтя, поднялся и подошел к телефону. Он набрал номер милиции и сообщил о происходящей на его глазах попытке проникновения в чужую квартиру с целью ограбления, назвал свой адрес и адрес дома напротив.

Дежурный выслушал его без воодушевления, но неугомонный Столбняков был до того настойчив, что милиционер принял его сообщение и передал его ближайшей к месту предполагаемого преступления подвижной милицейской группе.

Старший сержант Бузотеров повернул машину к названному в нем дому.

Он не очень верил полученной информации — обычно такие свидетельства оказывались ошибочными, если не чьими-то хулиганскими розыгрышами. Однако проверить поступивший сигнал следовало.

Припарковав видавшие виды «Жигули» боевой милицейской раскраски, вдвоем со своим молодым напарником сержантом Птенцовым Бузотеров вошел в подъезд.

В сообщении говорилось о четвертом этаже, и старший сержант решил на всякий случай обойти все квартиры этого этажа и лично убедиться, все ли там в порядке.

Однако до этого дело не дошло.

Поднявшись на лестничную площадку, доблестные стражи порядка увидели подозрительного мужчину, который, склонившись над дверным замком, явно пытался подобрать к нему отмычку.

— Стой! — грозно закричал неопытный сержант Птенцов.

Подозрительный тип от неожиданности выронил связку отмычек и бросился наутек, тем самым полностью изобличив свои преступные намерения.

Опытный Бузотеров бросился наперерез злоумышленнику и ловким ударом сбил его с ног.

— Попался, ворюга! — радостно завопил старший сержант, предвкушая благодарность начальства за успешное задержание и, возможно, даже премию в размере месячного оклада.

— Сам ворюга, — огрызнулся задержанный, пытаясь подняться и вырваться из железных рук милиционера.

— Ах, так ты меня еще и оскорбляешь при исполнении! — искренне восхитился Бузотеров и нанес преступнику в воспитательных целях не очень сильный удар под ребро.

Преступник икнул и снова попытался ускользнуть.

— Ах, так ты еще и сопротивляешься при задержании! — Бузотеров добавил еще один воспитательный удар в район солнечного сплетения, после чего злоумышленник затих.

— Дайте мне, дайте мне, товарищ старший сержант, — подал голос Птенцов, которому тоже хотелось принять посильное участие в задержании опасного преступника.

— Молод ты еще, Птенцов! — по-отечески попенял старший сержант. — Ему уже достаточно, он свое получил! Ну да ничего, у тебя еще вся жизнь впереди, будут и у тебя задержания!

— Товарищ старший сержант, — снова заговорил разочарованный Птенцов, — а он дверь-то уже успел открыть.

— Как — успел? — недоверчиво повернулся Бузотеров.

Действительно, дверь квартиры, над которой только что трудился задержанный, слегка приоткрылась.

— Значит, так, — решительно сказал старший сержант, надевая на обезвреженного преступника наручники, — квартиру мы с тобой, Птенцов, на всякий случай обследуем. Мало ли какой еще преступный умысел удастся обнаружить!

Неопытный Птенцов не понял мысль относительно преступного умысла, но спорить со старшим по званию по вполне понятной причине не стал: он начальник, ему виднее.

Жизнь показала, что старший товарищ оказался совершенно прав. Впрочем, на то он и старший товарищ.

Не успели доблестные стражи порядка войти в квартиру, как увидели лежащего на полу человека, связанного по рукам и ногам и с заклеенным полоской скотча ртом.

— Та-ак! — радостно воскликнул Бузотеров. — Как я и предполагал, преступный умысел налицо!

Связанный замычал. Старший сержант оторвал скотч, явно причинив мужику сильную боль. Тот охнул и попытался встать.

— Вы кто же будете? — поинтересовался старший сержант у связанного, настороженно оглядываясь по сторонам и на всякий случай расстегнув кобуру. — Это ваша квартира?

Связанный не ответил и изумленно уставился на задержанного взломщика, который стоял, понурившись, позади Бузотерова.

Перехватив этот взгляд, старший сержант потер руки:

— Да вы никак знакомы? Да вы, не иначе, сообщники? Так-так! Преступный сговор… очень интересно!

— Сержант, — заговорил наконец первый злоумышленник, — это не то, что ты думаешь! Мы не воры…

— Ага, — усмехнулся Бузотеров, — а я тогда не сотрудник милиции… Между прочим, я не сержант, а старший сержант! Пора бы уже научиться в нашивках разбираться! Тоже мне, публика! Никаких знаний! Тундра! Сержанта от старшего сержанта отличить не может!

— Старший сержант, — поправился взломщик. — Ты погляди у меня в верхнем кармане, там удостоверение лежит!

— Что еще за удостоверение? — скривился Бузотеров, чувствуя, что премия в размере месячного оклада медленно уплывает в туман. — Какое еще, на фиг, удостоверение?

Однако на всякий случай он залез в карман преступника и достал оттуда пластиковый квадратик, на котором было напечатано:

«Полетаев Валерий Павлович. Служба специального назначения при Президенте РФ».

— Что еще за служба? — недовольно проворчал старший сержант. — Первый раз про такую слышу! Ты, Птенцов, когда-нибудь слышал про специальную службу?

— Никак нет! — четко ответил дисциплинированный сержант.

— Вот видишь — Птенцов тоже не слышал, — сказал Бузотеров, пряча удостоверение к себе в карман, — хотя он, конечно, сотрудник молодой и не очень опытный. Сейчас каких только документов не печатают! Вон, в «Невском Паласе» шулера одного арестовали, так он вообще предъявил удостоверение президента Гренландии. С фотографией и печатью! Не то что спецслужба какая-то! И что, интересно, специальная, блин, служба при Президенте делает в самой обыкновенной квартире? Нет, мы тебя в отделение отведем, пускай там начальство разбирается, оно за это деньги получает.

Два незадачливых сотрудника «специальной службы» тоскливо переглянулись.

Мы выехали из города, и я настойчиво спросила, куда же все-таки Шурик меня везет.

— Хм, я так понимаю, что дома тебе сейчас находиться нельзя, к друзьям тоже нельзя, тебя мигом вычислят, так? Стало быть, я отвезу тебя в одно место, за город, там нас никто не найдет. Придешь в себя, залечишь нос…

— Шурик, — голос мой дрогнул, — конечно, спасибо тебе большое, но, кажется, это очень опасно — связываться со мной. Эти люди… они… они ни перед чем не остановятся…

Говоря это, я внезапно осознала, что так все и будет и что жить мне осталось немного. Даже если свершится чудо и я сумею оправдаться и доказать, что не крала этих проклятых документов, все равно меня не оставят в покое. Даже если все разъяснится и я докажу, что ушла из квартиры Руденко раньше Дашки и Стаса, а значит, никак не могла унести эти чертовы бумаги, все равно я теперь свидетель. Свидетель того, что в доме у великого и ужасного Руденко не все в порядке, а вернее, все не в порядке. Кто-то же спер эти проклятые документы из сейфа! Ему в конечном итоге все равно, кто это сделал. Судя по тому, как он рассвирепел, а тут я склонна верить Дашке, она ничего не придумала, рассказала мне все вчера утром точно, по горячим следам, эти бумаги для него очень важны. Следовательно, он вытрясет душу из каждого, кто имеет к этому делу хоть какое-то касательство. То, что он пока до меня не добрался, дела не меняет, это вопрос времени. А тут еще Захаров со своими мальчиками на хвосте землю роют, стараются оправдать честное имя Гусаровых!

— Что ты молчишь, Шурик? — жалобно позвала я.

Он оторвался от дороги и повернулся ко мне. Снова я заметила у него в глазах странное выражение, совершенно для него нехарактерное.

— Слушай, у меня к тебе просьба, — хрипло заговорил он, — только обещай, что выполнишь.

— Обещаю! — поспешно согласилась я, в моем положении не пристало капризничать.

— Не называй меня Шуриком, никогда, ладно? Терпеть не могу это имя, как будто собачку кличут — Тузик, Шарик, Шурик…

— Хорошо, конечно, не буду, — ошеломленно сказала я и на этот раз замолчала надолго.

Вот, значит, как! Оказывается, ему не нравится, когда я его так называю. Тут я вспомнила, что Шуриком его все стали называть с моей легкой руки. Но ведь и мне сегодня невмоготу слушать ничьи шуточки!

В общем, кончились наши с Шуриком олимпийские состязания в остроумии, наши взаимные поддразнивания и необидные пикировки… Теперь будут совсем другие отношения, и какие, я решила пока не уточнять даже в мыслях.

Он уставился на дорогу и сделал каменное лицо. Что бы ни случилось, он спасет Катерину. Он чувствовал, что она попала в ужасную переделку, он все про нее знал, хотя она никогда не делилась с ним своими проблемами.

Она понравилась ему сразу, как только он увидел ее — бегущую к ним с Дашкой навстречу. То есть, кажется, это они с Дашкой бежали, та обожала приходить в самый последний момент, чтобы все ее ждали. Но тогда Катя тоже опоздала и торопилась. Где они встретились — в Доме кино? Или на концерте? Да нет же, первый раз они встретились на Выставке компьютерного искусства. Дашке, конечно, оно было по фигу, но Катерина и ее друзья интересовались им всерьез. Как он отметил впоследствии, когда они познакомились поближе, Катя вообще была девушкой серьезной, хотя и усиленно это скрывала за легкомысленными шуточками.

Дашка наскоро представила их друг другу, Катя окинула его взглядом, и в глазах у нее появились насмешливые искорки — мол, еще один Дашкин обожатель. И все, больше он ее не интересовал.

Конечно, он увлекся Дашкой с первого взгляда. Еще бы ему не запасть на такую красотку, когда он свалился на нее с неба на дельтаплане. Он заметил ее сразу, потому что она стояла чуть в стороне от основной компании и потому, что на нее всегда все обращали внимание в первую очередь. Если бы не дельтаплан, вся эта свора «золотой молодежи» и не взглянула бы на него, они не знали, что дельтаплан был чужой, Александр тогда не мог себе позволить таких дорогих удовольствий. Впрочем, сейчас тоже не может. Но он страшно рад, что свалился тогда Дашке чуть не на голову, потому что благодаря ей он познакомился с Катей.

Дашка стояла против солнца и хохотала радостно и заливисто, глаза ее сияли нестерпимым синим светом. В той компании не оказалось ее бойфренда, кажется, она в то время была свободна, вот и позволила Саше пригласить себя куда-то…

В первый же вечер ему стало с ней скучно, было как-то не о чем говорить. Очевидно, она решила познакомить его со своими школьными друзьями, чтобы он поскорее отвязался, или не поэтому, сейчас уже неважно, какими она руководствовалась причинами. Он увидел, как Катя бежала через дорогу, и волосы ее развевались на ветру. Вот она заметила Дашку, и лицо ее осветилось радостной улыбкой — она по-настоящему соскучилась по подруге. От улыбки все ее лицо чудно осветилось, серые лучистые глаза выразительно заблестели. Она поглядела на него, вскользь кивнула только из вежливости, он ведь притащился за Дашкой.

Первое время он сравнивал обеих подруг, и сравнение было всегда в пользу Катерины.

Разумеется, Дашка была хороша, просто ослепительна. Но находиться поблизости от софита бывает несколько утомительно. Эту красотку он раскусил почти сразу. В ней все было прекрасно — и лицо, и фигура, и немыслимой белизны зубы. Смех ее был неотразим, голос звонок. Словом, в Дашке все было прекрасно, за исключением мозгов. Александр очень быстро понял, что именно отсутствие мозгов так раздражает его в Дашке. Вместо них у нее в голове было какое-то воздушное розовое суфле, надо думать, приятное для глаз, как и все в ней.

Она была твердо убеждена, что все вокруг делается для того, чтобы ей, Дашке, было весело и удобно жить. В самом деле, она росла милым незлым ребенком, никогда не съедала конфетку, принесенную папой, одна, всегда норовила поделиться ею с подружками. Она не любила конфликтов, ни с кем не ссорилась, у нее не было врагов. Потом папа разбогател, и Дашка расцвела, как утренняя роза. Жизнь вокруг нее искрилась нескончаемым праздником, и Дашка твердо была уверена, что уж она-то этот праздник заслужила.

Катя была совершенно другой, просто непонятно, как такие разные личности могли в свое время подружиться и сохранить эту дружбу надолго.

В отсутствие Дашки становилась явной Катина прелесть, то есть ему-то это было видно и при Дашке. Но за всех остальных он не ручается.

Все ребята в их компании знали, что Катерина умна, решительна, всегда поможет, если к ней обратиться, но со своими проблемами предпочитает разбираться сама, никого ими не нагружает. Это Александр вполне понимал, но ему хотелось иногда, чтобы Катя вдруг попросила его хотя бы о небольшой, самой пустяковой услуге. Однако этому не бывать, хотя бы потому, что она воспринимала его как еще одно бесплатное приложение к подруге.

Дашка была ему совершенно не нужна, как, впрочем, и он ей, но Александр не хотел уходить из их дружной компании. Катерину друзья любили и прощали ей некоторые слабости. Точнее, слабость у нее была только одна: Дашка, которую все терпели только благодаря Катерине. Этого не замечала только сама Катя, ну и, разумеется, Дашка. Уж она-то была стопроцентно уверена, что ее обожают все, всегда и всюду.

Александр даже запаниковал слегка, когда понял, что Дашку не слишком-то привечают. Но время шло, он стал бывать в компании все чаще, подружился со всеми — они ему нравились, отличные простые неглупые ребята. С Катей у них все было по-прежнему, то есть как со всеми. Он наблюдал за ней исподтишка, перекидывался вроде бы незначащими словами, иногда спорил всерьез. И все, дальше этого дело не шло. Он совершенно ее не интересовал.

Он понял, в чем дело, когда как-то вечером они сидели в баре с Димкой Колокольчиковым. Тот чуть подвыпил и начал болтать. Разговор зашел о Катерине, и Димка, посмеиваясь, рассказал, какой у нее пунктик. Она, дескать, всех проверяет на Дашку. Если какой-нибудь парень хоть раз глянет в Дашкину сторону — все, дело его труба, для Катьки он не представляет ни малейшего интереса. А уж Дашкиных хахалей — ну, этих она просто в упор не видит. Не дай бог, кто из них к ней интерес проявит — так отошьет, неделю будешь головой вертеть, вспоминая…

Он, Димка, и сам когда-то на эти грабли наступил. Втрескался в Дашку в выпускном классе, как последний идиот. Впрочем, в нее тогда вся школа была влюблена, так что он не один такой кретин, а в компании. Сон, аппетит потерял, чуть экзамены выпускные не завалил к чертовой матери. Катька его спасла, милосердие проявила, возилась с ним, как с маленьким, беседы душеспасительные проводила, утешала, как могла. Отвлекла разговорами, да Димке и самому надоело ей в жилетку плакаться. В одно утро прекрасное он как проснулся, подумал, какого черта он на Дашку запал? Просто коллективное какое-то помешательство у них в школе!

Рядом такая девчонка отличная, Катька ему всегда нравилась, еще с восьмого класса. Ну и разлетелся он к Катерине, недолго думая, куда-то там пригласил и дал понять, что, в общем, не прочь с ней… Ух, что было!

Вспомнив, что тогда было, Димка и сейчас, через четыре года, поморщился и вылакал сразу полбокала спиртного.

Очень тогда Катька разозлилась, такой он ее, пожалуй, никогда не видел. Ты, кричит, хорошего отношения не понимаешь, сам все испортил! Видеть тебя, говорит, не желаю, мне Дашкиных объедков не нужно!

И все, даже разговаривать с ним перестала. Правда, вскоре они все закончили школу и разбежались кто куда. Уж потом, через несколько месяцев, когда встретились, Катька гнев на милость сменила.

Вот, значит, как, думал Александр после того разговора. Она не желает Дашкиных объедков. Гордая девушка… Да уж, что-что, а характер у Катерины есть. И если он только попробует, хотя бы даст ей понять, что она ему нравится, то его ожидает отповедь похлеще, чем Димке.

Кажется, они с Димкой тогда здорово напились, что с обоими происходило достаточно редко.

Александр решил выбросить Катерину из головы и даже перестал бывать в их компании, но выдержал недолго. Ему было скучно без ребят, и больше всего без Кати, без их шуточек и споров. Понемногу он как-то притерпелся, привык уже к своей любви, отлично научился, как он думал, ее скрывать.

Дашка появлялась в их компании все реже и в последнее время совсем пропала. Это никого особенно не волновало, пока Светка Росомахина не вывалила на всех кучу информации.

Она примчалась, запыхавшись, в «Идеальную чашку» на Невском, где была назначена общая встреча. Неподалеку находилась галерея «Дель арте», где открывалась выставка вручную сделанной художественной бумаги, и художник, автор этой бумаги, оказался знакомым Ритки, еще одной девицы из их тусовки. Александра бумага не слишком интересовала, но Ритка обещала познакомить его с художником, и он мог написать потом статью, а не просто заметку об открытии выставки. Ведь Саша не просто болтался по городу в компании друзей, ему нужно было зарабатывать на жизнь. Если статья получится интересной, к тому же выйдут удачные снимки, можно будет пристроить ее в престижную газету «Пульс города», там хорошо платят. К тому же он очень надеялся увидеть на выставке Катю.

Но не тут-то было. Светка, торопясь и блестя глазами, вывалила все подробности, которые ее просто распирали.

Оказалось, что Дашка выходит замуж. Само по себе это событие взволновало только женскую часть компании. Светка долго распространялась о сказочном, невероятном суперкрасавце — Дашкином женихе, сыне самого великого Руденко. Потом она сообщила, что свадьба состоится очень скоро, что платье на Дашке будет от самой Фигуриной, что зал сняли на триста человек, меньше просто неприлично, и что Катерина будет Дашкиной свидетельницей и уже тоже озаботилась вечерним платьем, но, конечно, не от Фигуриной. Они всюду ходят вчетвером — Дашка с женихом и Катерина со свидетелем, которого зовут Филипп. Они очень заняты, и мы им теперь не компания, закончила Светка.

Разумеется, она пошутила, но Александр всерьез затосковал. Его беспокоил неизвестный Филипп: что еще за богатенький хмырь, неужели Катя им всерьез увлеклась?

Он тогда быстро отвернулся, чтобы никто не успел ничего понять по его лицу, но Светка все же перехватила его взгляд. Она улыбнулась понимающе, хотела что-то сказать, но он сделал каменное лицо, и Светка отстала.

Ему очень не понравился ее проницательный взгляд, неужели она заметила то, что он так тщательно скрывал? Эти бабы бывают иногда очень наблюдательны, а Светка к тому же далеко не дура, несмотря на выпирающий бюст и обтягивающие трикотажные кофты.

Он так расстроился, что даже решил не ходить на выставку, но все же взял себя в руки — не дело это, когда работа страдает.

Катя все не появлялась, и он совсем пал духом.

Я оглянулась по сторонам. Мы миновали Пулковскую обсерваторию, аэропорт остался в стороне.

— Далеко еще? — нарушила я затянувшееся молчание.

— Еще минут сорок, смотри указатель на Вере-во, — процедил Шурик, не оглянувшись.

Показалась заправка, и «жигуль» замедлил ход. Меня вдруг охватила такая слабость, что даже из машины было не выйти. Шурик заправился и скрылся в небольшом магазинчике. Вернулся он скоро, принес большой бумажный пакет с едой, две бутылки минеральной воды, картонный стакан с пепси-колой и кучу льда в полиэтиленовом мешке. Я улыбнулась ему с благодарностью, приложила лед к носу и потянула из стакана. Жить стало полегче.

Возле указателя на деревню Верево на обочине шоссе сидели три старухи и торговали прошлогодней картошкой и молоком в пластиковых бутылках. Шурик взял у них ведро картошки и два литра молока, из чего я сделала вывод, что он собирается держать меня в этой деревне достаточно долго. Еще он налил большую канистру питьевой воды из колонки и спрятал ее в багажник. Пока он ходил, я обтерла лицо и шею водой, в которую превратился лед, и выбросила пакет в окно.

Мы свернули с шоссе. К Вереву вела вполне приличная асфальтовая дорога. Но, как выяснилось, нам нужно было дальше. Проехав деревню, машина свернула влево и затряслась по раздолбанному проселку. Ухабы больно отдавались в моем многострадальном носу.

— Медвежий угол какой-то! — не выдержала я. — Куда ты меня везешь?

Шурик ничего не ответил, только посмотрел выразительно — мол, сиди, дорогая, и не чирикай, кому ты еще нужна со своим разбитым носом. Я только вздохнула.

Ехали по проселку мы недолго, не больше километра. На берегу речки притулилось несколько старых деревенских домиков. Народу вокруг не было ни души, только из одного двора послышался собачий лай. Шурик подъехал к самому крайнему дому, вышел из машины и с трудом открыл покосившиеся ворота. Потом загнал «жигуль» во двор и запер ворота на щеколду. Я выползла на белый свет и огляделась.

Никто не вышел нас встречать, что и неудивительно, потому что на дверях дома висел большой амбарный замок.

— Это тетки моей дом, — сказал Шурик в ответ на мой вопросительный взгляд, — а раньше он подруги ее был, она прошлой осенью умерла. Тетка сама только в июле, может, приедет, сейчас она в санатории. Так что мы никому не помешаем.

Он пошарил под крыльцом и достал ключ. Внутри было чисто, пахло чуть затхло, но не противно — жильем и уютом. Домик был маленький — кухня с плитой и старинным буфетом и еще комната. Я разулась на пороге и прошла в комнату. Деревянный некрашеный пол приятно холодил босые ступни. Помещение было приличных размеров. Там помещался двустворчатый платяной шкаф, глядя на который я вспомнила забытое слово «шифоньер», стол у окна, диван с валиками и еще кровать за ситцевой занавеской в крупных когда-то красных маках. Еще висело зеркало в простенке между шкафом и диваном. Я внимательно изучила свое лицо и осталась им очень недовольна. Опухоль с носа немного спала, вероятно, помог лед, но сам нос теперь был красным, глаза заплыли, выражение глаз — какое-то затравленное, как будто на мне лежала печать вины. Глядя на меня такую, каждый заподозрит, что я нечиста на руку.

— Есть хочешь? — спросил Шурик из кухни. Оказывается, он уже успел сполоснуть старый эмалированный чайник и поставить его на допотопную плитку. В доме, как ни странно, было электричество.

Я пощупала верхнюю челюсть, вроде бы зубы целы, нос даже мог дышать, тогда я вспомнила, что утром успела только выпить чашку черного кофе без сахара, и ощутила зверский голод. Шурик развернул большой пакет с едой, и я порадовалась, потому что уловила манящий запах.

Оказывается, Шурик столько успел накупить! Два свежих батона, вакуумные упаковки с ветчиной и сыром, масло, банку маринованных огурчиков, три пачки печенья и даже мои любимые конфеты — сливочные тянучки.

Чайник на плитке закипал очень долго, и мы успели выпить по большой кружке молока и съесть полторы пачки печенья. Я все порывалась задать Шурику кое-какие вопросы, но он переводил разговор на другое, рассказывал, как в детстве приезжал сюда с теткой и речка была не как сейчас — не речка, а ручеек какой-то. Она тогда была широкая и глубокая — им, мальчишкам, в одном месте даже по горло… Потом речка засорилась и обмелела, и теперь в ней не то что купаться, а белье-то с трудом можно полоскать…

Потом мы пили чай и ели бутерброды с ветчиной и маринованными огурцами. Когда я оторвалась от стола, то еле доплелась до дивана, чувствуя, что глаза слипаются и мне уже все равно, что будет…

Шурик растолкал меня довольно бесцеремонно через час. За это время он успел помыть посуду, подмести пол и проветрить дом, а также вывесить на вечернее солнышко два лоскутных одеяла.

— Хватит спать! — недовольно сказал он. — Ты что — собираешься всю жизнь тут просидеть?

Я подумала вдруг, что провожу здесь время очень неплохо. Погода отличная, в доме тихо и спокойно, а самое главное — за мной ухаживают, подают еду и проявляют всяческое внимание. С детства никто так со мной не возился, родители были вечно заняты своими распрями. Оказывается, это хорошо, когда кто-то о тебе заботится! Впрочем, тут же одернула я себя, нужно еще выяснить, с чего это Шурик такой добрый. Раньше за ним такого не замечалось…

— Рассказывай! — приказал он. — Рассказывай все! Что там у тебя стряслось и кто тебя так отделал?

— Не знаю, с чего начать, — засмущалась я.

— Давай с самого начала, — посоветовал Шурик помягче.

Я задумалась. Легко сказать — с самого начала. С того времени, когда Дашка чуть не въехала в меня на своих санках? С того времени, когда ее дед Илья Андреевич поил меня чаем и давал читать книги из своей библиотеки?

Я поглядела на Шурика и снова заметила в его глазах то самое непонятное выражение. Тогда я откашлялась и рассказала ему все, ничего не утаивая. Про красавчика Стаса, про то, что Дашка взяла с меня слово быть свидетельницей на ее свадьбе, про то, как пришлось всюду ходить с ними и даже зайти в дом к Руденко из-за учебника по английской грамматике, будь она трижды неладна. Про утренний визит Дашки, про смерть Филиппа, про таинственного полковника Захарова и, наконец, про ужасную сцену, которая разыгралась в доме Гусаровых не далее как сегодня утром.

Слушая Катерину, Шурик сжимал кулаки от злости. Она-то ничего не замечала, заново переживая свое унижение. Но он просто скрипел зубами — до того хотелось задать этой мерзавке Дашке приличную трепку. А уж ее отца, этого монстра, который осмелился поднять руку на Катю, он с удовольствием задушил бы собственными руками.

Только такие идиоты, как семейка Гусаровых, могли подумать, что Катя способна что-то украсть. И это люди, которые знали ее с детства! Впрочем, известно ведь, что каждый судит других по себе…

Он сам, разумеется, поверил бы Катерине сразу же. Раз она сказала, что ушла до того, как дом покинули Стас и Дашка, значит, так оно и есть. Катерина не могла ни соврать, ни перепутать.

Но в этот раз он точно знает, что Катя ни при чем, потому что он сам видел ее, выходящую из дома, видел, как она проскользнула мимо машины Филиппа и скрылась за углом. Он тогда поехал за ней, поэтому не знает, что произошло там дальше. Он, конечно, мог бы стать свидетелем, но, во-первых, они ни за что ему не поверят, а во-вторых, он никогда не сможет признаться Кате, что следил за ней.

После Светкиных рассказов он впал в совершенную панику. Ему казалось, что Катя уходит от него навсегда. То есть она никогда и не была с ним, но все же оставался малюсенький шанс, что когда-нибудь ему удастся заставить ее взглянуть на себя иными глазами. Теперь этот шанс приближался к нулю.

Ему захотелось посмотреть на того богатенького хмыря Филиппа и узнать, что же Катерина в нем нашла.

И он мотался за ними на своем «жигуленке», когда удавалось догнать их шикарные иномарки. В тот вечер, когда она вернулась домой одна, он почувствовал самую настоящую радость, от которой стал противен самому себе. Он не спал ночь, а наутро решил ехать к Кате и наконец объясниться с ней откровенно. Пускай она узнает все и сама скажет, что не желает его больше видеть. Ему, в конце концов, все надоело!

Он поехал к ней с утра, но не застал ее дома. Тогда он решил ждать, потому что понял, что в следующий раз просто не сможет решиться на откровенный разговор.

— Теперь они все считают, что это я украла те злополучные документы, — закончила я. — Гусаровы думают, что я сделала это нарочно, чтобы напакостить Дашке, расстроить ее свадьбу и опорочить ее перед семьей жениха. Полковник Захаров, похоже, не столько сосредоточен на интересах семьи Гусаровых, сколько озабочен тем, что я украла документы с целью продать их и заработать приличные деньги.

— Знать бы еще, что это за документы, — вздохнул Шурик.

— Про это никто не знает, кроме самого Руденко, — я подняла глаза к потолку, — но, судя по тому, в каком он был бешенстве, — это что-то очень и очень важное. Если полковник Захаров сумел узнать у охранника, что я якобы выходила из дому после всех, то и Руденко тоже об этом знает. В общем, я сама во всем виновата. Нужно было разругаться с Дашкой еще в школе, как сделали тогда все девчонки. Или потом, когда мы с ней разошлись по разным институтам — разбежались бы в разные стороны, и все… У меня же в голове витала какая-то чушь насчет вечной дружбы и верности.

— Ну-ну, — Шурик похлопал меня по плечу, — даже в такой ситуации ты винишь себя, а не Дашку.

— Ужасно обидно! — вздохнула я. — Жили не тужили, дружили себе потихоньку. И вот, как только случилось нечто из ряда вон выходящее, оказалось, что я — это не я, а приблудная собачонка.

В этом месте Шурик тихонько рыкнул, как ротвейлер во сне.

— И я даже не могу бить себя в грудь и кричать, что не заслужила такого отношения, и как они смеют выставлять меня из дома после того, что я сделала! А что я для них сделала? Да ничего… всего-то пятнадцать лет близко дружила с их дочерью. Да разве для семейки Гусаровых это имеет какое-нибудь значение? Они считают, что я все время завидовала Дашке, но это же не так! Мне нравилось бывать у них, это верно, но только из-за деда Ильи Андреевича. Он удивительный человек…

Тут я вспомнила, как этот удивительный человек крикнул мне, чтобы я пошла прочь, и помрачнела. Стало так худо, как будто у меня вдруг резко поднялась температура. Сама того не желая, я придвинулась к Шурику поближе и прижалась к его плечу. Он не шелохнулся. Так мы просидели некоторое время, пока я не успокоилась.

— В общем, я наивная дура, — подвела я итог. — Не зря Светка Росомахина еще в школе обзывала меня мазохисткой. Это когда все мальчишки вдруг повлюблялись в Дашку, а девчонки стали шарахаться от нее как черт от ладана. Одна я, как верный Санчо Панса, была рядом.

Тут же я остановилась на полуслове, потому что вспомнила наш со Светкой последний разговор, когда она была не в себе и бросала мне в лицо какие-то совершенно дикие и несуразные обвинения, будто я убила Филиппа.

Я повернулась к Шурику и встретила его понимающий взгляд.

— Ну, что там со Светкой не так? — спросил он.

— Все не так! — выпалила я. — Понимаешь, по идее, она должна быть совершенно ни при чем, а она, оказывается, в курсе всей истории! Но этого не должно быть, ведь она познакомилась с Филиппом неделю назад при нас. Мы поболтали немного и ушли…

Тут же я вспомнила, как мы с Дашкой вышли в туалет причесаться, Стас тоже куда-то выскочил позвонить по телефону, а Светка с Филиппом остались одни за столиком.

— Я дура, что отпустила сегодня ее, не расспросив, — решительно сказала я, — хотя те типы от полковника Захарова все равно не дали бы нам спокойно поговорить.

— Это точно, — подтвердил Шурик, — но мы обязательно навестим Светку завтра. Она сейчас все время дома сидит, дипломную работу пишет, я знаю… Если она так хорошо осведомлена о том, что видел и чего не видел Филипп, она нам все расскажет. Потому что верить охраннику я бы не стал. Сама говоришь, что, когда ты прошла, он и не заметил, по телефону трепался. Мог и потом ничего не заметить. Очную ставку вам никто устраивать не будет. И еще интересно, как это полковник Захаров умудрился с ним побеседовать? Так Руденко и позволит сор из своей избы выносить! А если полковник с охранником разговаривал неофициально, то тот от всего отопрется.

— Да мне-то от этого не легче, — уныло напомнила я, — мы же не в суде…

Я хотела наконец задать вопрос, каким образом сам Шурик оказался замешанным в эту историю, как он очутился в нужное время возле моего дома, но вдруг передумала. Потому что этот разговор был уже совершенно из другой оперы, как выражался несправедливо обидевший меня Дашкин дед Илья Андреевич.

— Иное дело Филипп, — продолжал Шурик как ни в чем не бывало, — ведь он определенно что-то знал, иначе его бы не убили. Что случилось в доме Руденко, нам никогда не узнать — нас никто туда не пустит. Может быть, эти документы спер кто-нибудь, кого мы не знаем, может, их украл Стас, а возможно, сам Руденко задумал какую-то игру. Но вот что произошло в доме у Гусаровых и кто убил Филиппа, нужно попробовать выяснить.

— Только после ужина! — решительно заявила я. — Слушай, мне ужасно неудобно, но снова хочется есть. Это, наверное, нервное…

— Наверное, — кротко согласился Шурик.

Это только в мыслях я называла его по-прежнему — Шуриком, а вслух старалась никак не называть.

Я начистила целую кастрюлю картошки, поставила ее на плитку и сунула туда же четыре сосиски. Шурик быстренько смотался в огород и притащил какой-то пахучей травки, сказал, что она многолетняя, сама растет, и есть ее можно.

После ужина, выпив огромную кружку крепкого чая и слопав полпакета сливочных тянучек, я снова осоловела. Но Шурик был начеку и пресек в корне мои устремления к дивану.

— Давай, — сказал он, стоя у меня на пути, — вспоминай, что произошло у Гусаровых в тот день, когда убили Филиппа. Кто был в доме, кто где стоял, кто выходил из комнаты и когда…

Я подчинилась грубому насилию и уставилась в стену, напрягая память и стараясь как можно точнее припомнить гостиную Гусаровых.

— Виктория Федоровна рыдала на диване, она не вставала с него все это время. Леонид Ильич крутился возле нее, пытался успокоить, как будто это ее только что выгнали из дома жениха и у нее, а не у Дашки расстроилась свадьба… Сама Дашка стояла посреди комнаты и пререкалась с матерью… Илья Андреевич, Дашкин дед, сидел в кресле и поднялся из него, только когда Виктория Федоровна стала задыхаться и ей понадобилось лекарство…

— Лекарство? — переспросил Шурик, неторопливо подливая себе чаю. — Какое лекарство?

— Ну, какое-то средство от астмы, по-моему, ингалятор… — неуверенно ответила я. — Леонид Ильич закричал: «Женя! Где ингалятор? Когда не нужно, она все время путается под ногами, а когда нужно, ее нет!»

— Женя? Кто такая Женя? — насторожился Шурик.

— Это их горничная, — ответила я и продолжила: — Вот тогда Илья Андреевич встал и подал Дашкиной матери ингалятор…

— Постой, — прервал меня Шурик. — Ты мне про эту Женю ничего не говорила. Она что — тоже была в гостиной?

— Ну вот. — Я сделала вид, что обижена. — То ты просишь, чтобы я вспоминала, то сбиваешь меня…

— Но ты же про нее ничего не сказала, про эту горничную! — Шурик не обратил никакого внимания на мой капризный тон.

— Ну… — Я смутилась. — Она такая незаметная… прислуга…

Мне самой сразу стало ужасно неудобно. Когда Гусаровы обзывали меня приживалкой, меня больно резануло их высокомерие, а я тоже хороша — говорю про горничную свысока и даже забыла, что она находилась в гостиной… Или ее там не было?

Я снова напрягла память.

— Сначала она точно была… Это она впустила в квартиру Филиппа, а потом… потом я ее не помню, она куда-то подевалась, и, когда у Виктории Федоровны начался приступ удушья, Жени в гостиной не было.

Шурик слушал меня очень внимательно, забыв про свой чай. Когда я замолчала, он поставил кружку и сказал:

— Нам нужно найти эту Женю.

— Ты думаешь — это она? — недоверчиво спросила я. — Глупости! Зачем ей это нужно?

— Я ничего не думаю, — Шурик опустил глаза, — но она могла что-то видеть, на что-то обратить внимание… И потом, ты же говоришь, что она куда-то подевалась после прихода Филиппа — а куда? Ты как хочешь, но нам обязательно нужно с ней поговорить.

— Ну давай попробуем…

— Не знаю только, как нам попасть в дом Гусаровых, — задумчиво произнес Шурик, — тебе туда нельзя…

— Да я ни за что туда не войду! — фыркнула я. — После того, как они со мной обошлись… Но вообще-то нам в сам дом и не нужно. Женя ведь приходящая прислуга, она в доме не живет.

Шурик очень заинтересовался, и я пояснила:

— Виктория Федоровна не любит, чтобы в доме жили посторонние люди, поэтому и горничная, и кухарка — Амалия Карловна — приходящие. Они появляются рано утром, Амалия готовит завтрак, горничная прибирает в квартире, потом весь день они при деле, а вечером Амалия готовит хозяевам ужин, и они обе уходят. Обычно около девяти.

— Вот, значит, нам и нужно в это время встретить горничную возле дома и поговорить с ней. А эта кухарка, Амалия, она ничего не могла видеть? Она в гостиную не заходила?

— Нет! — я покачала головой. — Она весь день трудится у себя на кухне, в гостиной она никогда не появляется!

— Ну что ж, — уныло протянул Шурик, — это хотя бы немного сужает круг поисков.

Перед сном мы погуляли немного по участку. За домом был сад, сейчас одичавший, несколько старых корявых яблонь роняли поздние белые лепестки, да цеплялась за одежду разросшаяся малина. Дышалось в этом чудном местечке отлично.

Спала я плохо. Кровать была старая, перина на ней пахла пылью, но в моем положении капризничать не пристало. Сначала я долго не могла заснуть, возможно, оттого, что выспалась днем на диване, потом, когда уснула, от жары и духоты мне приснился кошмар. Какие-то злодеи в черном с ножами и пистолетами гонялись за мной по темному подземелью, я убегала из последних сил, потом провалилась в каменный колодец, воздуха не хватало, я пыталась кричать, но на лицо опускалось что-то мохнатое и черное…

Я рывком села на кровати, сбросив одеяло. В комнате было тихо. Шурик не шевелился, но я точно знала, что он не спит. Я хотела позвать его, но потом подумала — а что, собственно, я ему скажу? И готова ли я к тому, что он мне ответит? Потому что в ситуации с Дашкой я, конечно, была наивной дурочкой, но что касается остальных людей, то им редко удавалось меня провести, я не слишком доверчива. Жизнь, знаете ли, научила, живу одна, надеяться особо не на кого… Это с Гусаровыми я дала маху, проявила в свое время слабость, за что сейчас и расплачиваюсь.

Ужасно захотелось вдруг, чтобы ничего не было — ни Дашкиной несостоявшейся свадьбы, ни наших походов вчетвером по злачным местам. Я бы училась, встречалась с ребятами. И с Шуриком. Теперь я поняла, отчего в последнее время я чувствовала себя такой одинокой, я скучала по Шурику. То есть как его теперь нужно называть — по Саше? Мне не хватало индивидуального общения с ним, если выражаться строго и официально. Потому что в наши пикировки ребята предпочитали не влезать, это было только наше с Шуриком развлечение.

Проворочавшись минут сорок, я заснула.

Шурик разбудил меня очень рано.

— Ты что, солнце еще не встало… — заворчала я спросонья.

Оказалось, что время — восемь утра и на улице очень похолодало. От вчерашней жары не осталось и следа, все небо заволокло свинцовыми тучами, которые грозились пролиться дождем. Дул холодный ветер, а у меня с собой была только тонкая джинсовая курточка. Я умылась ледяной водой, которую Шурик принес из речки. Нос за ночь принял почти нормальные размеры, но побаливал. Я навела легкий макияж, причесалась и выпила кофе, который приготовил Шурик.

— Ты очень домовитый, — не удержалась я, — как это я раньше не замечала за тобой таких качеств?

Он ничего не ответил, только поглядел все с тем же странным выражением. И мне стало ясно, что я совершенно Шурика не знаю, то есть не Шурика, а как там его теперь нужно называть. И мне предстоит с этим новым Нешуриком заново знакомиться, постепенно привыкать к нему, а самое главное — разобраться в себе и понять, какой же из них мне нравится больше. Потому что тот Шурик мне нравился, это точно. И если бы не Дашка и не мои принципы, я поняла бы это гораздо раньше.

Но сейчас не время заниматься самокопанием. Сейчас нужно выпутываться из того кошмара, который устроила мне бывшая лучшая подруга. И Шурик мне в этом поможет. Потому что он умный, сильный и ловкий. Он спас меня от живодеров полковника Захарова. Тоже еще придумали — бедную девушку лекарствами колоть. С детства боюсь уколов…

— Мы покажем эти ампулы Светке, — сказал Шурик, как будто читая мои мысли. — Она должна в этом разбираться… Все-таки ближе к медицине, чем мы с тобой…

В машине пришлось включить печку, до того было холодно. Мы без приключений добрались до города, и там Шурик позвонил Светке по мобильному телефону, сказал, что ему нужно срочно ее видеть по важному и неотложному делу. Росомахина если и удивилась, то ничего ему не сказала, она и вправду сидела дома над дипломом и никуда не собиралась.

Мы два раза объехали вокруг ее дома, не заметив ничего подозрительного. Я искала темно-синюю «Хонду», в которой нас с Дашкой преследовали люди Руденко, но такой машины не было. Возле Светкиного подъезда вообще не было автомобилей — у них стоянка почти рядом, так что автолюбители оставляют свои машины там.

Светкин подъезд был оснащен домофоном, Шурик сказал в него несколько слов, и дверь открылась. Мы решили сделать Светке сюрприз и не говорить пока, что Шурик пришел не один, чтобы она не обрадовалась раньше времени. Или не подготовилась к защите своей чести и достоинства.

Так я и думала — при виде меня Светка сцепила зубы и глаза ее нехорошо блеснули.

— Девочки, — тут же заговорил Шурик, — не надо драться на пороге, пройдемте в квартиру.

Светка заперла за нами двери и долго стояла, переводя взгляд с меня на Шурика и обратно.

— Ладно уж, — вздохнула наконец она, — пойдемте на кухню, кофейку, что ли, выпьем, а то тоска…

— Только ты ее скалкой не бей, — попросил мой приятель, — ей и так вчера уже досталось… Ее Дашкин папаша побил…

— Очень интересно, — оживилась Светка, — рассказывай!

— Нет уж, сначала ты рассказывай! — рассердилась я. — Ты-то тут каким боком затесалась? Как ты с Филиппом законтачила?

— Здравствуйте-пожалуйста! — возмутилась Светка и даже отставила в сторону турку, куда насыпала кофе. — Да ты же сама нас познакомила там, в этом «Пионерском лагере»! И чего вас туда занесло?

— Не уходи от темы, — велела я. — Вы с Филиппом и двух слов тогда не сказали.

— Однако познакомиться успели, и он даже свидание мне назначил!

— Ну ты, Росомахина, прямо ракета! — восхищенно сказала я, но тут же вспомнила, что мы говорим о Филиппе, которого уже нет в живых, и замолчала.

Светка тоже пригорюнилась, так что даже кофе едва не сбежал.

— Ну что, хочешь спросить, — медленно заговорила она, — для чего мне этот Филипп понадобился? Вот захотелось узнать, как это — с богатеньким любовь крутить. Гляжу — парень явно не у дел, не пропадать же добру. Ты ему тоже не нравилась, — злорадно заявила Светка. — Он говорил, что ты держишься очень надменно, нос, в общем, дерешь…

— Ты, Светик, не отвлекайся, а излагай нам факты, — ласково посоветовал Шурик, — а то мы до вечера не разберемся…

— Да, ну ладно, — встрепенулась она. — В общем, позавчера, значит, рано утром звонит мне Филипп, а мы с ним за город собирались поехать, погода была очень хорошая… Значит, звонит он мне и говорит, что поехать сегодня никак не может, потому что у него дела. Я еще накричала на него — мол, вечно у тебя дела, а на меня времени нету, и знаю я, мол, что дел у тебя никаких, а если не хочешь со мной встречаться, то так и скажи, я бегать за тобой не стану — некогда, диплом на носу… А он тогда и говорит, что действительно случилось неприятное дело — у Стаса, кажется, свадьба совсем расстроилась. Тогда я, конечно, ушки на макушке — и заставила его все выложить.

— Это ты умеешь, — согласилась я, — а откуда Филипп-то про все узнал?

— А ему Стасик с утра пораньше позвонил, весь от страха трясется, говорит, что папаша чуть с катушек не сошел, Дашка, мол, у него что-то там очень важное сперла из сейфа.

— Гад этот Стасик! — прокомментировала я. — Впрочем, все они там хороши.

— Филипп ему ничего не сказал, а потом вспомнил, что он накануне тебя видел, что ты позже всех ушла! — продолжала Светка. — Стало ему Дашку не то чтобы жалко, но ведь папаша Руденко — это не тот человек, которого можно во врагах иметь. Он сказал, что в тот гадюшник к Руденко ни за что не сунется, а лучше пойдет к Дашке, все ей расскажет, пускай она с тобой сама разбирается… Вот и разобрались, с Филиппом-то.

— Послушай, — я говорила как могла спокойно, — Филипп что-то напутал. Я вышла из дома Руденко гораздо раньше Дашки и Стаса. Я просто к нему не подошла, потому что не хотела, чтобы он меня отвез домой. Ну, надоел он мне, понимаешь? Я слышала, как он с девицей беседовал, оправдывался перед ней, что у него дела, котиком ее называл…

Светка издала какой-то странный звук.

— Так это он с тобой разговаривал? — дошло до меня.

— Светка, уж поверь, все так и было, — вмешался Шурик.

Та долго смотрела на него, потом плюхнулась на стул.

— Ну я не знаю, — протянула она, — вообще-то фигня получается. Какого, извиняюсь, черта тебе понадобились документы из сейфа Руденко?

— А я о чем? — Я страшно обрадовалась, что она рассуждает здраво, а значит, мы не будем с ней ссориться.

— Если на то пошло, они и Дашке на фиг не нужны, — продолжала Светка, — да у нее мозгов не хватило бы сообразить, какие документы надо брать!

Шурик фыркнул, и снова они со Светкой переглянулись.

— Короче, я звонила Филиппу позавчера весь день, мобильник был отключен, на следующее утро домой звоню — там форменный кошмар, и мне говорят, что Филипп погиб в автомобильной катастрофе, тормоза там отказали или что… в общем, разбился насмерть…

Светка всхлипнула и продолжала:

— Дура я, конечно, что к тебе побежала, но понимаешь, я как в бреду была. Вчера только разговаривали, а сегодня его уже нет…

— Но если ты веришь, что я не крала документов, то зачем мне было его убивать?

— Да ладно тебе, я же извинилась! — вскричала Светка. — Сказано — я не в себе была!

Я поглядела на нее с легким опасением, потом все же решилась и рассказала, как на самом деле погиб Филипп. Про каменную черепаху и про свой вышитый платочек.

— Дурдом какой-то! — высказалась Светка, но волосы на себе рвать не стала и причитать не начала — ах, на кого же ты меня покинул, и все такое прочее.

— Кто-то из них его приложил, — сказал Шурик, — раз Катерина этого не делала. Дед сидел на месте, мамаша из гостиной не выходила — рыдала на диване, остаются только папаша Гусаров, Дашка и еще прислуга.

— Может, еще кто у них был… — неуверенно пробормотала я.

— Вот горничная нам все и расскажет! — заявил Шурик.

Мы наскоро просветили Светку, что случилось вчера у меня дома после ее ухода, показали ей ампулы с лекарством. Она внимательно их изучила и удалилась в комнату за медицинским справочником, а потом даже позвонила кому-то по телефону для консультации.

— Это такой препарат, «эликсир правды», — усмехнулась она, вернувшись, — вколют человеку ампулу-другую, он и разговорится. Все расскажет, что знает, даже вспомнит, что забыл.

Ну что ж, вполне в духе полковника Захарова — наколоть меня какой-то дрянью, выпотрошить, как рыбку на заливное, а потом устроить несчастный случай, как с Филиппом. Тем более что ничего интересного они от меня не узнали бы, я ведь не крала документов у Руденко.

— Светка, ты понятия не имеешь, что случилось, ладно? Филипп тебя ни во что не посвящал, ты не в курсе…

— Все поняла! — перебила меня она. — Ничего не знаю, сижу дома над дипломом, а к тебе вчера приходила, чтобы взять журнал по вязанию! Сашку тоже давно не видела, где он может быть — понятия не имею! Денег вам дать?

— А у тебя что — их много? — удивились мы хором.

— Не так чтобы много, но если нужно…

Я вдруг почувствовала, что в глазах защипало. Все-таки здорово, когда у человека есть друзья, важно только вовремя понять, какие из них настоящие, а какие — нет.

— Обойдемся… пока, — ответил за меня Шурик.

Светка потащила меня в комнату и выдала черный пушистый свитер и длинный серый плащ, потому что на улице стремительно холодало. Я слабо отбивалась, мотивируя свой отказ тем, что плащ будет велик.

— Ничего, ты тоже не маленькая, — рассердилась Светка, — пояском затянись потуже, вот и все. А свитер и свободный можно носить.

Она порылась в шкафу и вытащила симпатичный такой коротенький блондинистый паричок.

— Примерь-ка!

— Светка, — удивилась я, вертясь перед зеркалом, — зачем он тебе?

Действительно, ее роскошную черную гриву ни в жизнь не запихнешь под парик.

— Сестра двоюродная из Николаева приезжала, она забыла, — пояснила Светка, — так с тех пор и валяется. Вот еще очки темные возьми.

Шурик оглядел меня с большим интересом и остался доволен.

— Ни одна собака не узнает!

На прощанье мы расцеловались со Светкой на пороге.

— Слушайся Сашку! — шепнула она мне на ухо. — Он за тобой присмотрит…

Вот интересно, что она такого знает про Шурика, чего не знаю я?

Полковник Захаров был страшно зол. Накануне ему пришлось вызволять из участка своих неудачливых сотрудников — Симакова и Полетаева, что само по себе было делом неприятным — в милиции посматривали косо на людей из какой-то непонятной секретной конторы, каковым являлся полковник Захаров. Для того чтобы достигнуть взаимопонимания, пришлось задействовать весьма высокое начальство и посулить ему всяческое содействие в дальнейшем.

Как говаривал классик, влияние в свете есть валюта, которую следует расходовать весьма экономно. Полковник Захаров в этом вопросе был полностью с ним солидарен, оттого и злился на своих подчиненных, что пришлось пообещать милицейскому начальству услугу, которую он планировал оказать другому, нужному ему человеку.

Впрочем, эти идиоты, Симаков и Полетаев, вызывали у него даже не злость, а просто-таки ярость, смешанную с презрением. Виданное ли дело, двое здоровенных парней не сумели справиться с девчонкой, и без того униженной, избитой, полностью деморализованной!

Хотя насчет беспомощности он, пожалуй, сильно преувеличил, поскольку девчонка очень ловко от этих двоих отбилась. Полковник допросил своих кретинов, выяснил подробности и помрачнел. Естественно, что у девицы был сообщник, иначе ей просто не справиться с двумя здоровенными парнями. Ей и с одним бы не справиться.

Захаров походя выяснил в милиции, что хозяйка квартиры, в которой взяли его бравых молодцов, исчезла в неизвестном направлении. Никто не собирался ее искать, потому что от родственников если и поступит заявление, то примут его только через три дня, а никаких неблаговидных поступков девушка не совершала.

Полковник Захаров был уверен, что девица в свою квартиру не вернется, во всяком случае, в ближайшее время, о чем и сообщил Леониду Ильичу Гусарову в частной беседе.

— Но ее обязательно надо искать! — вскричал тот, тряся щеками. — Ведь то, что она исчезла, да еще так ловко, доказывает, что именно она украла документы у Руденко.

Полковник Захаров считал, что ни черта это не доказывает. Если девица не полная дура, а он уже имел случай в этом убедиться, то она могла исчезнуть просто потому, что хотела отвязаться от ненормальной семейки Гусаровых. Действительно, кому понравится, когда тебя обзывают приживалкой и бьют по лицу? Насчет морального аспекта дела Захаров не был уверен, кто там прав. Возможно, и вправду Гусаровы впустили змею в дом, она шныряла по углам, подглядывала и подслушивала и только ждала удобного случая, чтобы сделать гадость, оттого что завидовала их ненаглядной доченьке. Что же касается пропавших документов Руденко, то полковник был твердо уверен: кто бы их ни украл, ему, Захарову, в это дело вмешиваться совершенно ни к чему.

— Алексей, что думаешь предпринять? — настойчиво спрашивал Леонид Ильич.

— А что тут можно сделать? — в голосе Захарова зазвучало плохо скрытое раздражение. — Похоже, она давно уже удрала куда-нибудь, и так далеко, что и не найдешь.

— Но мне нужно с ней поговорить! Зачем ты отпустил ее? — взъярился Гусаров. — Я бы выколотил из нее правду!

— Да? — холодно спросил Захаров. — Ты бил бы ее при таком количестве свидетелей? И забил бы до смерти? И после этого ты просил бы меня снова разобраться с трупом?

Леонид Ильич замахал руками:

— Ну, я, конечно, не собирался ее убивать… Но, имея на руках ее признание, можно было бы как-то разговаривать с Руденко…

— Видишь ли, в чем дело, Леонид, — начал Захаров, и Гусаров тотчас отметил и его интонацию, и то, что полковник называет его на «ты», — помогать друзьям, конечно, хорошо, — при слове «друзьям» он чуть заметно усмехнулся, — но одно дело — это когда ты просишь избавиться от трупа, который совершенно случайно оказался у тебя в доме, избавиться по-тихому, не вмешивая в это дело компетентные органы. Или, допустим, нужно допросить молодую девушку профессионально, — при слове «профессионально» Захаров вспомнил своих уродов и мысленно чертыхнулся, — в этом случае я могу выполнить твою просьбу, не привлекая ничьего лишнего внимания. И совсем другое дело — искать пропавшие документы Руденко. Кто меня уполномочил это делать? Уж, наверно, не сам Руденко! То, что он позвонил тебе и пугал, говорит только о том, что он очень рассердился и вышел из себя. Но это не значит, что он будет кричать о пропаже на всех углах. Напротив, он постарается разобраться с этой историей по-тихому и своими силами, которые у него есть, и немалые, я тебе как профессионал говорю. И я предпочитаю в его дела нос не совать, мне, видишь ли, своя жизнь дорога…

— Я понял, — процедил Леонид Ильич.

— Это хорошо, что понял, — ответил Захаров, — значит, объяснять ничего не нужно.

Этим он хотел сказать, что услуга, которую в свое время оказал ему Леонид Ильич, конечно, была очень серьезной. Откровенно говоря, Гусаров тогда спас его от очень больших неприятностей. Полковник Захаров ценил хорошее отношение. И прекрасно знал, что долг платежом красен. И теперь он хотел дать понять Гусарову, что долг свой он полностью выплатил.

Леонид Ильич же понял только то, что полковник Захаров почувствовал, что дела его, Гусарова, пошатнулись, и решил использовать это печальное обстоятельство, чтобы освободиться от своих обязательств перед ним. Гусаров очень нервничал последние три дня. Испортить отношения с Руденко было смерти подобно. Тот мог стереть его в порошок. Леонид Ильич ругался про себя и на Дашку, которая не нашла ничего умнее, чем влюбиться в этого плейбоя Стаса, и на дуру-жену, которой лишь бы выпендриться и поразить всех приятельниц шикарной свадьбой. Теперь эти две идиотки сидели каждая в своем углу и рыдали либо же начинали хором ругать Катерину, и только Леонид Ильич видел дальше своего и их глупых носов и понимал, что прошлой жизни уже не вернуть, что в делах его грядут большие изменения и будут эти изменения только к худшему.

Полковник Захаров пошел поговорить с Дашкой. Он застал ее рыдающей на диване. Весть о том, что свадьба ее с красавчиком Стасом расстроилась, уже облетела полгорода, и теперь подруги и знакомые умирали от любопытства и старались выяснить, кто же кого бросил.

Захаров пытался добиться от дочери Гусарова, куда могла податься ее подруга Катя, есть ли у нее родственники и друзья. Выяснилось, что родственников у Катерины нет никаких, кроме матери в Москве, друзей же много, но Дарья знает только телефон Светки Росомахиной, и то потому, что они со Светкой когда-то учились в одном классе.

Для того чтобы заставить Дашку позвонить Росомахиной, понадобилось вмешательство Леонида Ильича. Они со Светкой разговаривали совсем недолго, вернее, говорила одна Светка. Синеглазая красавица со злобой бросила трубку.

— Она сказала, что пишет диплом, никого не видела и ничего не слышала, что с Катериной случилось — понятия не имеет. Спрашивала, когда моя свадьба…

«Может, и правда не знает, а если и знает, то не скажет», — понял полковник Захаров.

Вечером мы сидели в «Жигулях» Шурика неподалеку от дома Гусаровых. Не слишком близко, чтобы не попасть на глаза охраннику, но и не далеко, чтобы хорошо видеть людей, выходящих из подъезда.

В половине девятого из дома высыпала веселая компания богатой молодежи, погрузилась в два сверкающих «Мерседеса» и куда-то умчалась на явно недозволенной скорости. Еще через пятнадцать минут около подъезда остановился огромный джип, из него выбрался толстый мрачный мужчина с «дипломатом» в руке и вошел в дом.

На какое-то время наступила тишина.

Я взглянула на часы. Стрелки уже перевалили за девять часов, но из дома по-прежнему никто не выходил.

Я хотела сказать Шурику, что мне надоело здесь сидеть и я не вижу большого смысла в нашем ожидании, но он поднес палец к губам и показал на подъезд.

Дверь открылась, и из нее вышли две скромно одетые женщины.

В одной из них, немолодой полноватой блондинке, я узнала кухарку Гусаровых Амалию Карловну, вторую, повыше и помоложе, я видела первый раз.

— Это Амалия, — прошептала я, указывая на блондинку, — но вторая — не Женя, ту я бы узнала.

Женщины дошли до угла и распрощались. Амалия Карловна свернула за угол, а незнакомая девушка перешла улицу и остановилась на остановке троллейбуса.

Мы с Шуриком переглянулись. Предварительный план нуждался в некоторой коррекции.

Я выбралась из машины и бросилась вдогонку за кухаркой Гусаровых.

— Парик сними! — прошипел вслед Шурик.

Я на ходу сняла темные очки и парик и запихала их в сумку.

Поравнявшись с кухаркой, я негромко окликнула:

— Амалия Карловна!

Она оглянулась, узнала меня и застыла на месте, как громом пораженная.

— Амалия Карловна, душечка, — выпалила я, — ведь вы не верите всему, что обо мне говорили?

Она огляделась по сторонам, убедилась, что нас никто не видит, и, понизив голос, быстро сказала:

— Катюша, я ни одному слову не поверила! Ведь я тебя давно знаю…

Она снова испуганно огляделась:

— Не дай бог, хозяйка увидит…

— Давайте зайдем, — я кивнула на небольшую кондитерскую, — посидим полчасика, поговорим… Сюда-то она точно не заглянет!

Амалия для виду немножко помялась, но потом пошла за мной: ей самой наверняка хотелось почесать языком.

Надо сказать, что Виктория Федоровна была женщина довольно вспыльчивая, невоздержанная на язык, и прислуге от нее частенько доставалось. Кухарка в этом смысле не была исключением, и мне не раз приходилось утешать бедную женщину после несправедливого разноса. Частенько, бывало, мы посиживали с ней на кухне, она с удовольствием сообщала мне рецепты блюд и жаловалась на хозяйку. Как я уже говорила, я умею слушать, то есть когда мне неинтересно, я не зеваю и не прерываю собеседника, а просто отключаюсь, сохраняя на лице приветливое, внимательное выражение и даже вставляю изредка выражения типа «Что вы говорите?», «Не может быть!» и «С ума сойти!».

Амалия села за угловой столик. Я принесла ей чашку «капуччино» и черничный пирог. Как все полнеющие женщины, она обожала сладкое и, несмотря на то, что весь день проводила при еде, не отказалась от угощения.

— Ты ведь всегда была хорошая девочка, — сказала она, отламывая кусочек пирога, — когда они про тебя начали худое говорить, я ни одному слову не поверила! Этого просто не может быть, чтобы ты Даше навредила! — Амалия опустила глаза. — Про кого угодно поверю, только не про тебя! Виктория, она ведь такая грубая женщина, всякой напраслины может наплести! Мне ли не знать!

— Амалия Карловна, — спросила я, дождавшись паузы, — а что, у вас новая горничная? С вами которая вышла? Женя уволилась?

— Ох! — Амалия расширила глаза и округлила рот, как поющая лягушка. — Тоже ведь скандал! Она не то что уволилась, а просто ушла себе, и все! Даже расчета не взяла и слова хозяевам не сказала! Виктория еще больше от этого взбеленилась, чуть сервиз английский в сердцах не переколотила! «Как же, — говорит, — я без прислуги буду? Да мне бы только эта Женька попалась…» Сперва она, конечно, думала, что та что-нибудь украла, потому и сбежала, но вроде ничего у нее не пропало…

— А когда Женя ушла? — поинтересовалась я на всякий случай.

— Да вот как раз когда у хозяев скандал был, — Амалия потупилась, — ну когда они на тебя ругались… в тот день она и пропала. С утра-то была, завтрак подавала, на звонки ходила, а потом — как корова языком слизнула. Ее зовут-зовут, а она не откликается. Квартира-то, сама знаешь, большая, пока всюду посмотрели — тоже время прошло…

— Вот как! — задумчиво проговорила я. — Значит, после скандала Женю уже никто не видел?

— Выходит, так, — кивнула Амалия, — Виктория тогда еще пуще разошлась… хорошо, что ей уже на следующий день эту прислали, Нину, ну вот с которой мы сейчас шли… Только ею Виктория тоже недовольна, все не по ней…

— Ну, она-то никогда не бывает довольна, — поддержала я увлекательную тему, — ей трудно угодить…

— Уж это точно! — поддержала меня Амалия и оседлала любимого конька: — Как ни стараешься, вечно она недовольна! Уж как я ни изгаляюсь, так все к чему-нибудь обязательно придерется! То ей недопечено, то пережарено! Хорошо, хозяину, Леониду Ильичу, готовка моя нравится, только потому Виктория меня до сих пор не прогнала… Иной раз обида возьмет, и сама уже думаю уволиться, такую кухарку, как я, везде возьмут, да только как подумаю — новые хозяева неизвестно какие окажутся, к этим-то я хоть привыкла, сам-то Леонид Ильич мужчина обходительный…

Я вспомнила, как этот «обходительный мужчина» с перекошенным от ненависти лицом тряс меня, как тряпичную куклу, и бил по лицу, но ничего ей не возразила. С другой стороны, излияния Амалии Карловны по поводу ее обид на хозяйку могли быть бесконечными, а меня больше интересовала горничная Женя, особенно после того, как я узнала, что она исчезла в тот самый роковой день. Я попробовала осторожно перевести разговор на интересующую меня тему:

— А этой горничной, Жене, тоже от Виктории доставалось?

— Ну, горничным-то всегда больше моего достается! — В голосе Амалии прозвучало плохо скрытое злорадство. — Они-то у хозяйки под рукой, чуть что не по ней — уж она не растеряется… Ко мне-то на кухню не всякий раз придет — у меня и жарко, и приправами всякими пахнет, а у Виктории же эта, как ее… астма, вот мне-то немножко поспокойнее, а этих девчонок, горничных-то, иной раз пожалеешь…

— И Жене доставалось? Может, она оттого и ушла так неожиданно, что Виктория Федоровна ей в тот день всыпала под горячую руку? Она ведь тогда просто не в себе была…

— Не знаю, — Амалия поджала губы, — только Женьке-то меньше других доставалось, а в тот день Виктории вовсе не до нее было. Сперва-то она все на тебя кричала, а потом у нее приступ начался, а Женьки-то уже и не было… Так что вряд ли она от обиды ушла…

Я вспомнила, как Леонид Ильич безуспешно искал горничную, когда у его жены начался приступ астмы, и подозрения, которые зрели в моей душе, еще больше окрепли.

Я заметила, что Амалия Карловна доела свой пирог и с сожалением посматривает на опустевшую тарелку, прогулялась до стойки и принесла ей внушительный кусок орехового торта.

— Да что ты, Катюша! — для приличия засмущалась она. — Да зачем же… я вообще-то сладкого не ем… — однако тут же с явным удовольствием принялась за торт.

Выждав немного, я снова приступила к расспросам:

— А как эту Женю наняли — через агентство?

— А вот и нет! — ответила Амалия, понизив голос и радостно заблестев глазами. — Как получилось-то… Виктория на прошлую горничную, на Анюту, здорово накричала и прогнала ее. «Чтобы, — говорит, — ноги твоей у меня в доме не было!»

А из-за чего все вышло… Виктории, видишь ли, померещилось, что Анюта с хозяином кокетничает, с Леонидом Ильичом. То ли она ему улыбнулась лишний раз, то ли кофе подавала да бюстом к плечу прикоснулась по нечаянности, уж я в подробностях не знаю, а только разошлась Виктория в тот раз — просто страшное дело! И между прочим, я тебе точно скажу — совершенно зря! Леонид Ильич никогда себе ничего такого не позволял, очень он выдержанный мужчина, просто даже удивительно…

При этих словах в голосе Амалии прозвучало невольное сожаление, и до меня внезапно дошло, что несчастная кухарка питает к хозяину предосудительный неслужебный интерес, похоже, Леонид Ильич в свое время вежливо дал ей понять, что ее место — исключительно у плиты…

«Эх, Амалия! — подумала я. — Ты давно, видно, в зеркало не смотрелась… Это он, может, с тобой выдержанный, а с молоденькой горничной что-нибудь себе и позволил».

Вслух, разумеется, я ничего подобного не сказала, а только посмотрела с живейшим интересом, чтобы поощрить рассказчицу.

— В общем, — продолжила Амалия, — выгнала она Анюту и вещички ее вслед выкинула. И только потом опомнилась, что осталась вовсе без прислуги, а на следующий день у нее гости званы.

— Почему — без прислуги? — я изобразила наивность и непонимание. — Ведь у нее вы остались?

— Ну что ты, Катюша, — Амалия посмотрела на меня как на малого ребенка. — Я же ведь кухарка, мне дай бог на кухне управиться, а подавать-подносить — не мое дело! Да и не принято это — в гостиной должна служить девушка молоденькая, свеженькая…

Я подумала, как быстро успел обрасти недавно образовавшийся класс «новых русских» правилами, традициями и порядками — что принято, что не принято… Вчерашние рэкетиры и «челноки» пытаются изображать из себя аристократов в двадцатом поколении!

— В общем, — продолжила Амалия, — сперва Виктория позвонила в агентство «Синдирелла», через которое она всегда прислугу нанимала. Ну, там они ее хорошо знают и, можно сказать, просто обожают. Она хотя и не очень крупная клиентка — некоторые хозяева по десять человек прислуги набирают, а у нее всего двое работают — да зато горничные редко больше двух месяцев задерживаются. А это ведь агентству очень выгодно — за каждую новую девушку они свой процент получают. Правда, горничные уже про нее знают и не хотят идти… Короче, она сказала, что ей очень срочно горничная нужна, а ей отвечают — извините, ничем не можем помочь, и рады бы вам услужить, как нашей постоянной клиентке, да сейчас ни одной девушки нет на примете…

— А откуда вы про все это так точно знаете? — неожиданно спросила я Амалию. Действительно, она все время твердит, что целыми днями находится у плиты, откуда же такая поразительная осведомленность? Ладно бы еще она случайно услышала, что говорила хозяйка, но откуда она может знать, что ей отвечали?

— Да уж знаю! — недовольно сказала Амалия. — А если тебе неинтересно, так я могу не рассказывать…

— Нет, мне очень, очень интересно! — Я умильно посмотрела на кухарку, пожалев о своем необдуманном вопросе, тем более что ответ на него мне уже пришел в голову: в квартире у Гусаровых полно параллельных телефонов, и любопытная Амалия небось потихоньку подняла трубку одного из них и подслушала хозяйкин разговор…

— Ну ладно, — Амалия смягчилась, — в общем, в «Синдирелле» не нашли ей никого, и наша Виктория совсем заскучала. Просто безвыходное положение — не самой же передник надевать…

Я представила себе дородную Викторию Федоровну в кружевном передничке и кокетливой белой наколке и прыснула.

— Тут, на счастье, звонит ей знакомая, Семирамида Савельевна…

— Полуэктова? — уточнила я.

— Она самая, — кивнула Амалия, — у которой сад необыкновенный…

Когда я была своим человеком в доме Гусаровых, мне приходилось встречать там Семирамиду Савельевну Полуэктову, приятельницу Виктории Федоровны, и слышать восхищенные рассказы о ее замечательном зимнем саде, который все знакомые называли не иначе как «висячим садом Семирамиды». Мадам Полуэктова отличалась совершенно невероятной толщиной и сверхъестественной склонностью к сплетням.

— Ну, Виктория ей и говорит про свою проблему — так, мол, и так, горничная срочно нужна, назавтра гости приглашены, а взять негде, и в агентстве никого нет… а Семирамида в ответ — ну, это меня к тебе сам бог послал! Есть у меня девушка подходящая! Правда, внешне не очень… откровенно говоря, страшненькая… Наша Виктория в нее прямо вцепилась — пришли скорее! Век за тебя бога буду молить! А что неказистая — так это даже очень хорошо, не будет перед мужем задом вертеть… Тут Виктория язык прикусила — вспомнила, какая Семирамида сплетница, теперь по всему городу раструбит, что у Гусаровой муж за горничными ухлестывает, чего и не было, насочиняет, да слово не воробей, вылетело — не поймаешь… Короче, повторяет: Симочка, золотко, пришли свою девушку! Вот та к нам Женю-то и прислала…

Амалия с грустью осмотрела остаток орехового пирога, отломила от него крошечный кусочек и продолжила:

— Она потому на Женьку-то меньше и кричала, чем на прежних горничных, что опасалась — вдруг от Женьки что-то до Семирамиды дойдет, а та уж на весь город растрезвонит…

— Так что вряд ли Женя из-за обиды на хозяйку ушла, — протянула я в задумчивости.

— Уж это вряд ли, — согласилась Амалия, подбирая с тарелки последние крошки пирога.

— А тогда отчего же?

Амалия в ответ выразительно пожала плечами.

Проводив разговорчивую кухарку до метро, я села в «Жигули» к Шурику… то есть к Саше, и подробно пересказала ему разговор в кондитерской. Услышав, что Женя бесследно исчезла из дома Гусаровых в самый день знаменитого скандала, мой приятель задрожал, как гончая, почуявшая свежий заячий след.

— Нужно выяснить у этой… как ее… Семирамиды, откуда она знает Женю, — сказал он после небольшой паузы.

— Думаешь, я знаю телефон Полуэктовой?

— Это как раз не проблема, — он отмахнулся и включил зажигание, — если, конечно, ты не возражаешь против визита в холостяцкую квартиру одинокого молодого мужчины.

— Как я понимаю, одинокий молодой мужчина — это ты? — Я усмехнулась, вспомнив наши с ним прежние пикировки. — Как порядочная девушка, я должна с возмущением отказаться, но после того, как я посетила загородный дом этого одинокого… как там дальше? — меня вряд ли можно считать порядочной девушкой… Кроме того, этот одинокий молодой, возможно, даст мне прослушать новые заграничные музыкальные записи?

Когда-то, в прежние беззаботные времена, это была одна из наших любимых шуток. Шурик — вернее, Саша — как-то рассказал, что, когда он учился в университете и посещал военную кафедру, там проводили среди студентов активную работу по профилактике венерических заболеваний. В частности, им показывали потрясающие воспитательные фильмы, снятые, вероятно, в начале шестидесятых годов. В одном из этих фильмов к симпатичной и наивной девушке с круглыми доверчивыми глазами подходил на улице растленный брюнет, негодяй и совратитель, который низким гнусавым голосом произносил эту самую замечательную фразу: «Девушка, не хотите ли вы прослушать новые заграничные музыкальные записи?»

Наивная девушка соглашалась со всеми вытекающими отсюда медицинскими последствиями.

— Ну вот, — Шурик… то есть Саша, улыбнулся, — если ты способна шутить, значит, дело пошло на лад.

Его однокомнатная квартира оказалась вовсе не такой запущенной, как я ожидала. Носки не висели на настольной лампе и не торчали из принтера, в раковине не громоздился Эверест грязной посуды. Беспорядок был, но в пределах допустимого. Примерно такой же, как в моей собственной квартире.

У Шурика снова сделалось то самое странное выражение лица, которое я неоднократно замечала у него в последнее время. Он стал излишне суетлив, что-то пытался прибирать и приводить в порядок и наконец, чтобы чем-то себя занять, включил компьютер. Так многие курящие люди, нервничая, закуривают, чтобы справиться с волнением.

Хотя я тут же поняла, что такое сравнение неточно — ведь Шурик… то есть Саша, делал именно то, зачем мы к нему пришли, — он искал координаты Семирамиды Полуэктовой.

— Очень удачно, — пробормотал он буквально через минуту, включая принтер — тот самый, из которого не торчали носки.

— Что удачно? — поинтересовалась я.

— Что она — Семирамида Савельевна Полуэктова, — отозвался он.

— Почему же это такая большая удача?

— Сама посуди. — Он поднял на меня глаза, и я снова увидела то самое странное выражение. — Она одна-единственная с такими данными в базе данных, а вот если бы ее звали, например, Елена Михайловна Кузнецова, нам пришлось бы проверить приблизительно восемьсот пятьдесят кандидатур… глядишь, к пенсии бы и управились!

— К твоей? — ехидно уточнила я. — Мне лично до пенсии еще очень и очень далеко!

— Ну вот, я же говорю, — Шурик расплылся. — Ты явно идешь на поправку.

Он вытащил из принтера листок с нужными адресом и телефоном и протянул его мне.

— Подожди минутку, — добавил он озабоченно, — сейчас я найду бельевую прищепку.

В первый момент я подумала, что он шутит, но через пять минут он действительно вошел в комнату с большущей деревянной прищепкой в руке.

— Это еще зачем? — испуганно попятилась я. — Никак ты решил, раз уж девушка зашла в твой свинарник, надо пристроить ее к хозяйству и заставить постирать накопившееся бельишко? Но тогда одной прищепки явно недостаточно…

— Со стиркой неплохо справляется стиральная машина. — Шурик плотоядно улыбнулся. — А прищепку ты наденешь себе на нос!

— У тебя нет температуры? — опасливо поинтересовалась я. — Тебе не мерещатся зелененькие человечки?

— Нечего заниматься саботажем! — грозно произнес Шурик… то есть кто он там. — Ты прищемишь себе на нос, чтобы изменить голос!

Тут я вспомнила, что в те времена, когда импортные видеокассеты отечественные умельцы озвучивали в домашних пиратских студиях, они действительно надевали на нос прищепки, чтобы изменить голос и не попасть в лапы правосудия.

— Ведь ты встречалась с этой самой Семирамидой, — продолжал Шурик, — и она может узнать тебя…

— Но мой бедный нос! — жалобно заныла я. — Он еще не поправился! Да я и без всякой прищепки сейчас гнусавлю!

— Ну ладно, — Шурик посмотрел на меня с некоторым сомнением, — только, пожалуйста, не забывай гнусавить во время разговора, если не хочешь провалить всю операцию!

Я послушно кивнула и придвинула к себе телефон.

Набрав номер Семирамиды, я услышала ее самоуверенное контральто, которое с удивительно ненатуральными интонациями сообщило:

— Вы позвонили по телефону Семирамиды Полуэктовой. К сожалению, меня сейчас нет дома. Оставьте ваше сообщение после короткого сигнала, и я вам обязательно перезвоню…

— Семирамида Савельевна, душечка! — как можно более жалобно воскликнула я, не забывая изо всех сил гнусавить. — Если вы дома, возьмите трубку! Мне очень, очень нужна ваша помощь!

Как я и думала, Полуэктова была дома, она просто не хотела подходить к телефону. И тут сработал самый сильный стимул со времени сотворения мира — женское любопытство.

Семирамида не узнала меня и взяла трубку, чтобы выяснить, кто это звонит ей таким жалобным голосом.

— Алло! — пропела она тем же самоуверенным контральто, только на этот раз в нем звучало вполне реальное любопытство. — Кто это?

— Это Аделаида, Аделаида Бутылкина, хозяйка салона красоты «Елена Прекрасная», — импровизировала я, — мы с вами встречались на суаре у Вики Гусаровой.

— Да? — неуверенно проговорила Полуэктова, судорожно и безуспешно стараясь вспомнить мифическую Аделаиду и стесняясь признаться, что ей это не удается. — Да, конечно, я помню…

— Дорогая, я в ужасном, просто безвыходном положении! — продолжала я. — И только вы можете мне помочь!

— А в чем дело? — Семирамида несколько насторожилась: такое вступление не предвещало ничего хорошего, просьбы бывают самые разные, от невинных — напомнить чью-нибудь фамилию, до самой ужасной, преступной и непростительной — помочь деньгами.

Чтобы Семирамида не испугалась и не бросила трубку, я заторопилась:

— Дело в том, дорогая, что у меня на завтра назначен раут, приглашены гости — очень, кстати, достойные люди, — а горничная неожиданно уволилась! Представьте, она утром заявила мне, что выходит замуж и уезжает! И вы не представляете, за кого эта мерзавка выходит!

— За кого же? — оживилась Семирамида, предвкушая сенсацию.

— За Началовского! — воскликнула я, изображая немыслимое возбуждение, эту фамилию я слышала в свое время от Виктории Федоровны. Слышала, да не придала значения, та вечно поминала каких-то своих знакомых в разговоре. Я кивала головой, как китайский болванчик, и делала вид, что внимательно слушаю. Оказалось, однако, что в голове кое-что отложилось, и теперь всплыла нужная фамилия.

— Как? Неужели за самого Началовского! Да этого просто не может быть!

— Представьте себе! Я сама была поражена!

— Горничная — за Началовского? Ну это надо же!

— Чего только не бывает на свете!

— Постойте, а за которого — за отца или за сына?

— За отца, — быстро приняла я решение.

— Но ведь ему почти девяносто?

— Ну и что? Как будто это имеет какое-то значение! — Я решила переть напролом, главное — это уверенность в голосе.

— Да, вы правы! — промурлыкала Семирамида, предвкушая удовольствие, которое она получит, пересказывая потрясающую новость всем своим многочисленным подругам и приятельницам. — И куда они поедут?

— Кажется, на Сейшелы, — машинально ответила я, — или на Мальдивы. Куда-то туда…

— Как интересно! — пропела Семирамида и спохватилась: — Да, так вы что-то говорили о своем завтрашнем рауте…

— Он под угрозой провала, — произнесла я страшным голосом, — я не могу найти другую горничную! В «Синдирелле» мне не смогли помочь, они сказали, что у них сейчас нет ни одной свободной кандидатуры!

— Но при чем… — начала Семирамида.

Она хотела задать резонный вопрос «при чем тут я», но я перехватила у нее инициативу:

— Дорогая, душечка, цветочек мой! Я разговаривала с Викторией, и она мне рассказала, что вы выручили ее недавно в точно такой же ситуации! Дорогая, золотко, спасите меня! Я буду признательна вам по гроб жизни! Виктория ужасно, просто ужасно довольна той горничной! Это просто клад! Воспитанная, исполнительная, и самое главное — совсем невзрачная! Вы же понимаете, дорогая, как это важно! Ведь у меня муж, а мужчины — это настоящие животные! Я не могу позволить себе держать в доме королеву красоты! А та девушка, которую вы прислали Виктории, — просто находка! Во всех отношениях…

Шурик отошел в угол комнаты и бурно выражал восхищение моими актерскими данными. Он прыгал и беззвучно хлопал в ладоши, делал вид, что бросает мне огромные букеты цветов, и посылал воздушные поцелуи. Я показала ему кулак, потому что самой ужасно хотелось расхохотаться.

— Да… — неуверенно протянула моя собеседница, — но тогда это получилось совершенно случайно… мне эту девушку рекомендовали буквально накануне…

— Дорогая моя! — воскликнула я с умоляющей интонацией, при этом забыла гнусавить. Шурик, подскочил ближе, сделал страшные глаза и показал мне прищепку.

— Кажется, я действительно припоминаю вас, — неуверенно сказала Семирамида, — у Виктории…

— Да-да, я же говорила вам, что мы встречались у Гусаровой, — зачастила я, снова изо всех сил гнусавя и не давая ей задуматься и вспомнить, — так кто же рекомендовал вам эту девушку?

— Дайте подумать… — Семирамида замолчала, и я совершенно отчетливо услышала, как заскрипели от напряжения ее мозги. — Это было как раз после презентации парфюмерной серии «Толстая красная линия»… Дайте подумать… может быть, это была Дуня Альпийская? Кажется, тогда мы встретились с ней на Невском и немножко поговорили…

Я уже приготовилась записывать, но Семирамида пробурчала что-то нечленораздельное и после небольшой паузы изменила свое мнение:

— Нет, это была не Дуня, она в это время уехала на гастроли в Нижнеколымск…

На секунду Семирамида замолчала, а потом выдала очередную гипотезу:

— Может быть, это была Вассочка Селезенкина? Кажется, мы с ней именно тогда столкнулись в «Бергхаусе»…

На этот раз я не торопилась записывать, дожидаясь, пока моя собеседница примет окончательное решение.

Действительно, она подумала еще несколько минут и разочарованно протянула:

— Нет, это не Селезенкина, она в то время была на экономическом форуме в Урюпинске.

На этот раз Семирамида думала гораздо дольше и наконец неуверенно произнесла:

— Может, это была Ляля Шакальская? По-моему, я как раз тогда встретила ее возле Дома кино…

— Вы там что-то смотрели? — опрометчиво спросила я, стараясь хоть как-то поддержать разговор.

— Где? — удивленно спросила Семирамида.

— В Доме кино. — Я растерялась. — Ведь вы сказали, что встретились с ней возле Дома кино…

— Ну и что? — Кажется, Семирамида даже обиделась на меня за такое нелепое предположение. — Я шла к своей массажистке, а Ляля — на распродажу в «Рив Гош»… Что, интересно, еще мы могли там делать? Но нет, это было раньше, а в то время, которое нас интересует, Ляля уехала на международную конференцию специалистов по квилту и лоскутному шитью… Где же проходила эта чертова конференция… ох, память проклятая! А, вспомнила где — в Караганде!

Вспомнив место проведения сомнительной конференции, моя собеседница посчитала свой долг выполненным и совершенно успокоилась.

— Рада была с вами поговорить, дорогая, — произнесла она самым светским тоном, — не стоит меня благодарить, помогать себе подобным — это долг каждого цивилизованного человека, всегда звоните мне, если у вас возникнут какие-то проблемы…

— Семирамида Савельевна, душечка! — жалобно воскликнула я, пока она не успела повесить трубку. — Но как же насчет горничной?

— Что — насчет горничной? — недовольно переспросила моя собеседница. В ее голосе прозвучала интонация, которую можно было перевести так: «Я уже и без того, дорогая, очень много для тебя сделала, пора бы и честь знать!»

Однако я проявила настойчивость:

— У меня завтра раут, а горничная уволилась…

— Вышла замуж за старшего Началовского, — быстро вставила Семирамида, тем самым показав, что с памятью у нее совсем не так плохо.

— Совершенно верно, — подтвердила я, — но это не важно…

— То есть как не важно? — она глубоко возмутилась. — Как раз очень важно! Это такая сенсация!

— Но у меня завтра раут… — простонала я, постепенно теряя надежду что-нибудь у нее узнать.

— Дорогая, вы мне уже все уши прожужжали своим раутом! — Семирамида повысила голос. — Я-то тут при чем!

— Вы обещали вспомнить, кто рекомендовал вам горничную, которая работает у Вики Гусаровой… — начала я, но тут вдруг меня посетило озарение. Со мной случилось приблизительно то, что с Архимедом в ванне или с сэром Исааком Ньютоном под яблоней. — Семирамида Савельевна, золотая моя! — воскликнула я в притворном ужасе. — Неужели я не прислала вам приглашение на свой завтрашний прием?

— Во всяком случае, я его пока не получила! — мстительно заявила она, и, хотя мы разговаривали не по видеотелефону, я будто отчетливо увидела, как моя собеседница поджала губы.

— Это ошибка моего секретаря! — закричала я. — Я его немедленно уволю! Только прежде отправлю к вам с приглашением! Он привезет его вам самое большее через час!

— Да, обслуживающий персонал совершенно разучился работать, — смилостивилась Семирамида. — Они не понимают хорошего отношения! Ну ладно, дорогая моя, я, кажется, вспомнила, кто рекомендовал мне ту девушку! Это Варвара Масленкина, хозяйка галереи «Варварское искусство»… Я зашла к ней прикупить что-нибудь в прихожую, а она рекомендовала мне ту девушку…

— «Варварское искусство» — это которое на Итальянской? — применила я старый испытанный прием. При этом я так увлеклась разговором, что опять перестала гнусавить.

Как все старые приемы, он дал немедленный результат:

— Нет, Варварин салон — на Литейном, — не задумываясь, поправила меня Семирамида и тут же проговорила: — Нет, все-таки я ваш голос определенно помню… Вот только где я его слышала…

— Может быть, в Караганде? — предположила я и быстро повесила трубку.

— Ну, ты даешь! — Шурик плюхнулся рядом со мной на диван. — Тебе нужно было в театральный институт идти, а не изучать защиту информации.

— Что я там забыла! — Я чуть отодвинулась на диване, потому что тон Шурика мне не слишком понравился. — Ты что — недоволен, как я поговорила с этой самой семипудовой Семирамидой? Конечно, вытащить из нее полезные сведения было трудновато, но я очень старалась.

— Я очень доволен, — заверил меня Шурик. — Я просто счастлив! Ты была неподражаема!

— Если бы ты выслушал столько сплетен, как я в свое время от Виктории Федоровны, ты бы тоже так смог! — великодушно сказала я. — А я-то жалела потраченного на это времени!

— Ничего в жизни не бывает зря, — важно изрек Шурик, — все когда-нибудь пригодится… Итак?

— Итак, Семирамиде рекомендовала горничную Женю некая Варвара Масленкина, у нее художественная галерея на Литейном, называется «Варварское искусство».

— Что-что? — фыркнул Шурик.

— Что слышал! — обиделась я. — Тебе не понять, а еще журналист, статьи в газеты пишешь… Что делать — звонить этой Варваре? Только что ей сказать, понятия не имею.

— Нужно туда ехать и определяться на месте, — заявил Шурик уверенно, — собирайся.

Я хотела было немного поспорить и спросить, с чего это он вдруг раскомандовался, но вспомнила, что Светка Росомахина велела мне Шурика слушаться, не спорить с ним, потому что он мужчина и понимает в жизни больше моего. Возможно, Светка и права, у нее голова тоже отлично варит, недаром диссертацию собирается писать про своих червяков, но все же просто так сдавать позиции мне не хотелось. Сегодня я чувствовала себя гораздо лучше, нос почти не болел, воспоминания о том, как меня унизили и ударили в семействе Гусаровых, немного потускнели, я приободрилась, тем более что Шурик был со мной, а он, как считала Светка, да я и сама понимала, никому не даст меня в обиду. Но мне ужасно не хотелось никуда ехать. Ну в самом деле, может человек хоть немножко отдохнуть от грустных мыслей?

На улице шел дождь и было темно от туч. Внезапно меня осенило.

— Слушай, мы совсем рехнулись! Куда мы поедем, сейчас же десять часов вечера!

Шурик удивленно поглядел на часы, потом засмеялся.

— Галерея, надо думать, не откроется раньше одиннадцати утра, так что у нас еще есть куча времени, — сказала я.

— Куча времени для чего? — насторожился Шурик.

— Для того, чтобы побеседовать о самом наболевшем!

— Что ты имеешь в виду? — голос его дрогнул.

— Я имею в виду тот факт, что ты каким-то образом очутился весьма кстати возле моего дома, чтобы спасти мне жизнь, — сказала я строго. — Это раз. Во-вторых, мне очень не понравились ваши сегодняшние перемигивания и переглядывания со Светкой. Какая между вами тайна?

— Это все? — холодно спросил Шурик.

— Все, — подтвердила я. — И я требую немедленного ответа.

От моего напора всю его холодность как ветром сдуло. Шурик заерзал на диване, потом встал и отошел от меня подальше, как будто боялся, что я начну кусаться.

— А ты сама ни о чем не догадываешься? — наконец выдавил из себя этот страдалец.

Он старательно отводил глаза в сторону, на его лбу выступила испарина, и даже руки, по моим наблюдения, слегка дрожали. Разумеется, я давно уже обо всем догадалась. Покажите мне женщину, которая, видя все эти красноречивые признаки, не сможет правильно их квалифицировать! Ну и что я сейчас должна делать? Броситься ему немедленно на шею, опустить трепещущие ресницы и ждать поцелуя, томно вздымая грудь? Интересно, как это — томно вздымать? Кажется, я не умею…

И почему, интересно, Светка Росомахина узнала об этом раньше меня? Он что — просил у нее совета? Насколько я знаю обоих, вряд ли. Стало быть, Светка сама догадалась. А я, бревно этакое, догадаться не могла, пока меня по носу не звезданули и Шурик не прибежал спасать.

— Слушай, мне это все надоело! — неожиданно зло сказал он и подошел ближе. — Что за дурацкое положение? Я же не клоун, и тут не цирк! Ну да, я как дурак по тебе сохну, а ты не замечаешь! Все время мимо глядишь, как будто я пустое место!

— Неправда! — не выдержала я.

— Молчи! — заорал он, всерьез разозлившись. — Молчи и слушай! Эти твои принципы дурацкие! Что я — виноват, что нас Дашка познакомила? У меня с ней вообще ничего не было, если хочешь знать! Она мне и раньше не слишком нравилась, а после всего, что она тебе устроила, я ее просто ненавижу!

— Да при чем тут Дашка? — Я сделала вид, что удивилась. — При чем тут вообще она?

— Как — при чем? А этот твой пунктик? Сейчас скажешь, что видеть меня больше не желаешь и что тебе Дашкины объедки не нужны!

Все ясно, ему наболтал кучу ерунды Димка Колокольчиков. Вот паразит, никакой, понимаешь, благодарности! А ведь мы с Димкой так давно знакомы, мог бы и помолчать ради нашей давней дружбы…

— Кажется, пора менять принципы… — пробормотала я, — хотя и так уже все переменилось, все встало с ног на голову, или нет — сейчас как раз все вернулось на свои места…

— Что ты там бормочешь? — не слишком вежливо осведомился Шурик. — Если хочешь что-то сказать, говори прямо!

Откровенно говоря, мне нечего было ему сказать. Что я полная дура и не разбираюсь в людях, я и так уже поняла. Столько лет знаю и Дашку и Шурика, и не могла понять, кто мне друг, а кто враг! Но я вовсе не собираюсь каяться и стучать себя кулаком в грудь, больно надо. И вообще за последнее время столько всего навалилось, а тут еще эта Сашкина неземная любовь. Как обухом по голове! Хорошо бы немножко передохнуть от всех треволнений, но, как справедливо считал классик, «покой нам только снится…».

Для того чтобы уйти, хотя бы на время, от сложного разговора, я применила старый как мир, но действенный способ: закрыла лицо руками и бросилась на диван.

— Что ты от меня хочешь? — простонала я. — Мне и так плохо!

Далее подразумевались трагические рыдания.

Но зарыдать я не успела, то есть попыталась, но ничего не получилось, очевидно, я все-таки не очень хорошая актриса и правильно сделала, что не стала поступать в театральный институт. Шурик одним прыжком подскочил к дивану и принялся гладить меня по спине, бормоча ласковые слова. Потом он попытался оторвать мои руки от лица. Тут я уже забеспокоилась, потому что слезы так и не получались, а если он поймет, что я его дурачу, то, пожалуй, сильно обидится. Похоже, что в нынешнем своем состоянии он совершенно потерял чувство юмора.

К счастью, зазвонил телефон. Это Светка сообщала, что Дашка ей звонила. Что, судя по всему, семейство Гусаровых разыскивает меня с самыми серьезными намерениями. Светка, как мы и договаривались, сделала вид, что ничего не знает, хотя ей ужасно хотелось наговорить Дашке гадостей. Но она сдержалась из последних сил и нам советовала быть осторожнее.

— Искать тебя у меня дома никому не придет в голову, — убежденно сказал Шурик, повесив трубку, — у Дашки в голове не уместится, что я, что мы с тобой… Ведь она до сих пор убеждена, что все вокруг влюблены только в нее.

— Ты думаешь?..

За то время, пока он разговаривал со Светкой, я успела проскользнуть в ванную, смыть там всю косметику и растрепать волосы, так чтобы казалось, что я плакала, а потом умылась.

— Не думаю, а знаю, — отрезал Шурик, — девочке в школе дали приз, выбрали королевой красоты, жизнь для нее стала непрерывным праздником. С тех пор она так и живет, чувствуя себя королевой красоты, которой все должно принадлежать по праву — красивые вещи, драгоценности, красивые мужчины…

— Не себя ли ты имеешь в виду? — фыркнула я.

— Нет, конечно, — серьезно ответил Шурик. — Я ей, разумеется, не нужен, но ей и в голову не придет, что кто-то может в ее присутствии обратить внимания на ее подруг…

Я попробовала взглянуть на Дашку его глазами. А что, пожалуй, Шурик во многом прав. Раньше я не хотела ничего замечать, потому что любила Дашку и принимала ее такой, какая она есть, теперь же мне стало ясно, что она совершенно не изменилась. Какой была в последнем классе школы, такой и осталась. Действительно, она приняла как должное свою внезапно расцветшую красоту и папино богатство, всерьез считала, что она все это заслужила, и это обусловило ее дальнейшую жизнь. В общем, Дашка совсем не повзрослела в душе. Конечно, некоторая инфантильность ей даже шла, то есть я думаю, что очень многим мужчинам больше нравятся женщины наивные, восторженные и глуповатые…

Я не заметила, что произнесла последние слова вслух. Шурик фыркнул:

— Наконец-то до тебя кое-что дошло!

— Что ты хочешь этим сказать? — удивилась я. — Что же мне — притворяться полной идиоткой, чтобы мужчинам нравиться?

— Я совсем не это имел в виду, — испугался он, — не надо меняться, мне с тобой тогда скучно будет.

— Ладно. — Я подошла к нему и погладила по волосам. — Давай мириться. Ты ужасно храбрый и умный, только я еще к тебе такому не привыкла.

Он засопел и упорно глядел вбок, потом неожиданно обхватил меня руками и поднял вверх.

— Если нужно, я их всех передушу, как кротов! — сказал он. — Пускай только попробует эта мерзкая семейка сделать тебе что-нибудь плохое…

— Кроты хорошие! — возразила я. — Они пользу приносят… кого-то там в земле кушают…

Таким образом, последнее слово все-таки осталось за мной.

Я проснулась рано, потому что замерзла. Отопление уже отключили, и в квартире стояла жуткая холодина. Дождя на улице не было, но дул сильный ветер, из окна видно, как деревья гнутся чуть не до земли.

Когда я вышла из ванной, где проторчала минут сорок под горячим душем, Шурик уже заваривал кофе. На сковородке жарился омлет с ветчиной, и два куска хлеба были намазаны маслом.

Я привычно удивилась, до чего же он хозяйственный и готовить умеет. Просто золото, а не муж будет! От этой мысли кусок застрял в горле. Мы с ним еще даже не спали, а я уже думаю о замужестве. То есть я совершенно о нем не думаю, вернее, думаю, но не так!..

— Ты подавилась? — заботливо спросил Шурик. — По спине постучать?

— Не надо, — буркнула я, — лучше давай подумаем, в каком виде мы явимся в галерею.

— Что тут думать? — Шурик показал мне удостоверение, которое он утащил у парня в моей квартире. — Будем бить врага его же оружием! Скажем, что горничная обворовала Гусаровых и мы ее ищем, что кража в особо крупных размерах, оттого ею занимается не милиция, а мы — сотрудники очень важной конторы.

— И как же они выглядят, сотрудники компетентных органов? Ты на всякий случай сделай невыразительную физиономию, курточку надень какую-нибудь незаметную — и дело в шляпе.

— Ну, если судить по сериалам, — подхватил Шурик, — то там очень даже симпатичные девушки служат, так что ты макияж сделай поярче и паричок не забудь…

Галерею современной живописи и скульптуры с красноречивым и абсолютно соответствующим действительности названием «Варварское искусство» мы нашли очень быстро.

Она располагалась в красивом доме с колоннами середины девятнадцатого века, и его огромные витрины с выставленными в них образцами того самого варварского искусства, на котором специализировалась галерея, очень плохо сочетались с классическим фасадом здания.

Я выбралась из стареньких Сашиных «Жигулей» и решительно устремилась в дверь, он топал за мной.

Внутри было светло, прохладно и тихо.

Этими положительными характеристиками достоинства художественной галереи исчерпывались. Все остальное, на мой непросвещенный взгляд, было ужасно.

Справа от входа на стене красовалось поразившее мое воображение полотно (если, конечно, к такому шедевру применимо название «полотно»), представлявшее собой приколоченный двумя огромными ржавыми гвоздями к куску холста грязный полосатый мужской носок.

Гвозди, судя по всему, тоже несли большую художественную нагрузку. Вся композиция была помещена в пышную золоченую раму, которая выглядела в таком соседстве достаточно нелепо.

Под этим произведением висела не вносившая большой ясности табличка с надписью: «Прохор Желтоногов-младший. Композиция номер сто четырнадцать. Тайные смыслы».

Повернувшись в другую сторону, я увидела еще одно «полотно» в такой же пышной раме, отличавшееся от первого тем, что вместо полосатого носка к куску холста был прибит белый застиранный хлопчатобумажный бюстгальтер неописуемого размера.

В обоих произведениях искусства чувствовался единый стиль и, если можно так выразиться, рука одного и того же мастера.

Подойдя поближе, я убедилась в справедливости этого предположения, потому что под вторым шедевром красовалась отпечатанная типографским способом табличка: «Прохор Желтоногов-младший. Композиция номер сто двадцать восемь. Тайные желания».

Мы с Шуриком, которого я все никак не могла привыкнуть называть Сашей, переглянулись и с большим трудом сдержали смех.

В это время откуда-то сбоку, из-за огромной ржавой металлической хреновины, показалась очень живописная парочка.

Впереди шел, покачивая в такт ходьбе внушительным животом, дородный мужчина лет тридцати пяти с бритым могучим загривком в жирных складках и маленькими круглыми поросячьими глазками, теряющимися на плоском широком лице, как московские археологи в бескрайних калмыцких степях. Шею этого поразительного персонажа охватывала золотая цепь толщиной с якорную.

Следом за этим былинным богатырем вприпрыжку поспевала тощенькая девица в модной розовой кофточке и мини-юбке, с жидкими волосами, выкрашенными во все цвета радуги. Стараясь не отставать от могучего посетителя, она в то же время торопливо выговаривала заготовленный заранее рекламный текст:

— Здесь вы видите лучшие произведения зрелого периода Прохора Желтоногова-младшего. В этот период, преодолев серьезный творческий кризис, мастер пришел к поразительному художественному лаконизму и строгости решений, одновременно сохранив эротическую энергию и динамизм своих работ предыдущего периода…

— Чего? — толстомясый остановился и уставился на девушку маленькими глазками. — Чего там у него, типа, эротическое?

— Вот, — оживилась девица, — обратите внимание, что если «Композиция номер сто четырнадцать» несет в себе глубокий нравственно-философский подтекст, — она указала на грязный носок, — и воплощает представления художника о жизни… ведь не случайно представленный здесь артефакт имеет полосатую структуру, символизируя соединение в жизни темных и светлых сторон, то в «Композиции номер сто двадцать восемь» воплощен мощный заряд глубинного эротизма, — она ткнула указкой в гигантский лифчик…

— Ни фига себе размерчик! — оживился посетитель. — Вот это конкретная вещь! Это я понимаю!

— Вы замечательно почувствовали творческий замысел художника, — с новыми силами защебетала девица, решительно стряхнув своими разноцветными волосами. — В этой композиции, помимо непрерывного поиска идеала, поиска вечной женственности, автор воплотил тоску по истинно русским ценностям, тоску по нашему славному прошлому… Это выражено как в материале артефакта, — девица осторожно прикоснулась указкой к застиранной грязно-белой ткани лифчика, — так и в его размерах, навевающих воспоминания о чем-то былинном, исконном, вечном, подлинном, воспоминания, хранящиеся у каждого из нас на подсознательном, больше того — на генетическом уровне, воспоминания, впитанные с материнским молоком…

— Ты, это, побольше насчет эротики, конкретно! — потребовал клиент. — А всяких умных слов мне не надо, не люблю, когда меня грузят!

Он подошел ближе к «Композиции номер сто двадцать восемь» и одобрительно крякнул:

— Реальный размерчик!

Затем повернулся к разноцветной девице и спросил:

— А сколько, типа, эта хрень стоит?

— Восемнадцать тысяч условных единиц, — тихо прощебетала девушка, скромно потупившись.

— Чего? — пробасил клиент, побагровев. — Сколько?

— Восемнадцать тысяч, — еще тише повторила испуганная девица, отступая на полшага. — Если вам это кажется слишком дорого, вы можете поговорить с хозяйкой. Может, она сделает вам, как настоящему ценителю искусства, значительную скидку…

— Чего? — проревел клиент, еще больше багровея. — На фига мне твоя скидка? Я что, лох или нищий какой-нибудь? Мне Толян говорил, что он у вас за сорок пять штук баксов какую-то хреновину купил, а ты мне дешевку подсовываешь! Да надо мной пацаны смеяться будут, если я такую дешевку куплю! Ты мне что-нибудь стоящее покажи!

— Может быть, ваш друг приобрел у нас одну из работ Прохора Желтоногова-старшего? — пискнула девица, отступая к стене.

— Какой еще друг? — толстомясый еще больше раздулся.

— Ну, о котором вы сейчас говорили… который делал у нас покупку… кажется, вы сказали, что его зовут Толян?

— Да какой он мне друг! — Маленькие глазки толстяка загорелись недобрым огнем. — Я таких друзей в гробу видал! С чего это ты взяла, мочалка крашеная, что Толян мне, типа, друг?

— Нет, извините, — пропищала вконец испуганная девица, — извините, я вас не так поняла…

— То-то, теперь извиняешься! — Громила немного успокоился. — Ты базар-то фильтруй, а то ведь и ответить за него придется… Ну, чего ты там говорила — у вас его папаша, что ли, имеется?

— Какой папаша? — снова испугалась девушка.

— Ну как же — этот у вас Прохор-младший, а ты сказала, что есть еще и Прохор-старший… Тот, что ли, реальных бабок стоит?

Девица наконец поняла, чего от нее хотят, и почувствовала твердую почву под ногами.

— Прохор Желтоногов-старший и Прохор Желтоногов-младший — это не отец и сын, как часто думают любители искусства, — уверенно защебетала она, — более того, они вообще не родственники…

— Это как же? — удивленно протянул клиент.

— Они всего лишь однофамильцы, — пояснила разговорчивая девица, — повстречавшись на одном из крутых виражей своих творческих биографий, два Прохора Желтоногова решили, что такое совпадение не может быть случайным, и основали новое течение в современном изобразительном искусстве — гиперпредметный суперреализм.

— Эй, ты, швабра разноцветная! — клиент снова начал закипать. — Ты чего выражаешься? Я таких слов даже на зоне не слышал! У вас тут вроде приличное место, типа, картины и прочая хрень, а ты такие слова употребляешь, которых я даже повторить не могу! Сказано тебе человеческим языком — фильтруй базар, а то придется за него ответить!

— Извините, — девушка покраснела, на глазах у нее выступили слезы, — это совсем не то, что вы подумали… Это не выражения, а специальные искусствоведческие термины…

— Опять, блин, ты за свое? Я, может, в культурное место пришел и не желаю слышать всяких этих… терминов! Короче, кончай меня грузить, показывай конкретные вещи за реальные бабки!

Девушка провела своего строгого и требовательного клиента к следующему экспонату, который представлял собой выставленный на невысоком деревянном постаменте проржавленный автомобильный коленчатый вал, и завела свою обычную песню:

— В этом выдающемся произведении Прохора Желтоногова-старшего вы видите мастерство и экспрессию, характерные для зрелого периода этого выдающегося художника. Скульптура, названная автором «Скорость», воплощает в себе характерные черты нашего времени, его урбанизм, технократизм, порабощенность человека машиной…

— Слушай, макака синерылая, я тебе сказал — кончай меня грузить! — прервал девицу клиент. — Говори толком, сколько эта хрень стоит, и завязывай со своими, блин… терминами!

— Эта работа Прохора Желтоногова-старшего оценена в пятьдесят две тысячи условных единиц, но вам, как большому ценителю концептуального искусства, мы можем продать ее за пятьдесят тысяч.

— Без базара, — довольно осклабился «браток», — вот это — реальный разговор! Все пацаны уже, в натуре, приобщились, блин, к настоящему искусству, а я все хожу, как неродной! Это скоро смеяться будут, что я прямо как лох какой-то! Кому бабки-то отслюнить?

— Вот Анна, она примет у вас оплату, — с облегчением вздохнула девица, передавая трудного клиента с рук на руки своей коллеге, терпеливо дожидавшейся в сторонке результата переговоров.

Освободившись, она наконец заметила нас с Сашей и поспешно подошла к нам:

— Извините, что не сразу уделила вам внимание. Вас интересует какой-то определенный художник или вы просто хотите подобрать работу, подходящую к вашему интерьеру?

— Нет, девушка, — строго произнес Саша, — мы хотим поговорить с Варварой Васильевной.

— А по какому, извините, вопросу? — робко поинтересовалась разноцветная девица.

— По конфиденциальному, — холодно ответил Саша, махнув в воздухе изъятым у сотрудника Захарова удостоверением.

Девица побледнела, нервно сглотнула и послушно повела нас в глубину галереи.

Подойдя к резной двери с бронзовой, ярко начищенной ручкой, она испуганно проговорила:

— Вот кабинет Варвары Васильевны…

Саша отодвинул ее в сторону, открыл дверь, и мы вошли в кабинет.

За столом красного дерева восседала весьма представительная деловая дама несколько неопределенного возраста в ослепительном брючном костюме из вишневого шелка, изумительно подходящем к волосам цвета «макагон», из-под которого выглядывала белоснежная шелковая же блузка.

Дама беседовала по телефону и взглянула в нашу сторону весьма нелюбезно — разговор, как я вскоре поняла, был до чрезвычайности важный и увлекательный.

— Да что ты говоришь! — пропела Варвара Васильевна глубоким восторженным контральто. — Не может быть!

Она на некоторое время замолчала, слушая своего собеседника или скорее собеседницу, но вскоре не удержалась от ответной фразы:

— За самого Началовского! Боже мой! Не может быть! Это просто немедленно умереть! А за которого — за старшего или за младшего?

Выслушав ответ, Варвара буквально подпрыгнула:

— Да ему же девяносто!

Услышав такой знакомый текст, я насторожилась.

— Ну надо же — на горничной! — в полнейшем восторге пела Варвара. — Ну надо же — с тремя детьми! Так куда, ты говоришь, они уезжают? На Мадагаскар? Это просто немедленно умереть! Ну надо же! Прямо сегодня? На собственном самолете? Ну просто сойти с ума!

Похоже, моя история получила творческое развитие.

— Сегодня раут? — продолжала Варвара. — Нет, мне она тоже не прислала приглашения! Какое свинство! Какая-то выскочка, провинциальная штучка, а возомнила о себе! Нет, я скажу тебе, дорогая, провинциальное происхождение всегда даст о себе знать! Эти выскочки из захолустья готовы абсолютно на все, чтобы сделать карьеру в столицах, они идут по трупам, ни перед чем не останавливаются, для них нет ничего святого!

Она снова замолчала, дав высказаться своей собеседнице, и опять возбужденно пропела:

— Ну что за вопрос! Конечно, это останется между нами! Неужели я не понимаю! Чужая тайна — это для меня свято! Ну надо же — сам Началовский! На горничной с тремя детьми! Нет, просто немедленно умереть! Честное слово, дорогая, я никому и ничего! Ни одного слова! Ты же меня знаешь — я просто могила! Когда нужно сохранить чью-нибудь тайну — на меня всегда можно положиться! Я всегда тут как тут! Я надежнее Сбербанка! А сейчас извини, дорогая, у меня посетители. Очень рада была тебя услышать. Звони!

Повесив трубку, Варвара повернулась к нам, мгновенным наметанным взглядом оценила наш внешний вид, выставила не слишком высокую оценку и недовольно спросила:

— Чем я могу вам помочь? Только очень прошу — в двух словах, у меня очень мало времени.

— Думаю, для нас у вас время найдется, — грозно произнес Саша и сунул под нос галерейщице удостоверение спецслужбы.

Варвара внимательно ознакомилась с документами, и брови у нее поползли вверх.

— Чем, интересно, моя галерея могла заинтересовать специальную службу при Президенте?

— Ваша галерея нас совершенно не интересует, — с едва уловимой насмешкой проговорил Шурик… то есть Саша, — хотя кое-какие другие ведомства очень даже могут ею заинтересоваться. Вот, например, не покажете ли вы нам свой кассовый аппарат? А заодно книгу кассира? Между прочим, на наших глазах у вас сделали очень крупную покупку, на десятки тысяч условных единиц, а зафиксирована ли она в отчетных документах?

— Постойте, Игорь Константинович. — Глаза у Варвары забегали, а руки начали судорожно перебирать бумаги на столе. — Я думаю, мы с вами решим этот вопрос… мы договоримся…

«Кто такой Игорь Константинович? — подумала я. — Ах да, ведь именно такое имя стоит в удостоверении захаровского сотрудника!»

— Это что же — вы мне предлагаете взятку? — насупился Саша. — Так вас следует понимать? Мне, офицеру спецслужбы?

— Нет! — взвизгнула Варвара. — Я вам ничего не предлагала! С чего вы взяли, что я вам что-то предлагала?

— А вот у меня есть свидетель, — Саша повернулся в мою сторону, — который непременно подтвердит, что имел место возмутительный факт предложения взятки… между прочим, должностному лицу и, между прочим, при исполнении им служебных обязанностей!

Варвара стала бледнее своей белоснежной блузки.

— Игорь Константинович, я совершенно не это имела в виду! У меня и в мыслях не было ничего такого!

— А что же у вас было в мыслях? — сурово осведомился «сотрудник спецслужбы», надвинувшись на Варвару.

— Не знаю… — Хозяйка галереи окончательно растерялась, вжалась спиной в кресло и смотрела на Сашу, как кролик на голодного тираннозавра. — Я не знаю… как скажете…

— Вот это — мудрое решение! — Саша плотоядно ухмыльнулся. — Если вы будете сотрудничать с нами, если вы откровенно ответите на все наши вопросы — мы, так и быть, закроем глаза на нарушение финансовой и налоговой дисциплины и даже забудем о имевшей место попытке подкупа. Как вы считаете, Елена Ивановна, можем мы об этом забыть?

Я сообразила, что он называет Еленой Ивановной меня — видимо, в целях конспирации, — и решительно кивнула:

— Непременно забудем!

— Но это только в том случае, — мой суровый напарник продолжал развивать наступление, — если вы честно и подробно ответите на мои вопросы. Надеюсь, это вам понятно?

— Конечно, — Варвара Васильевна испуганно кивнула, — спрашивайте! Что вас интересует?

— Вы знакомы с некоей Семирамидой Полуэктовой? — грозно осведомился Александр.

— Да… — неуверенно ответила Варвара, невольно покосившись на телефон. — Не то чтобы я с ней поддерживала дружеские отношения, но она сделала в моей галерее несколько покупок… А что — она что-нибудь…

— Вопросы задаем мы! — оборвал ее Александр. — Вы должны только отвечать, причем отвечать коротко и четко!

— Хорошо… — Варвара совсем сникла.

— Не вы ли некоторое время назад рекомендовали своей знакомой Полуэктовой горничную?

— Горничную? Какую горничную? — Глазки у Варвары забегали, и было видно, что этот вопрос почему-то ей очень неприятен.

— Кажется, я вам ясно сказал — вопросы задаем мы! Я могу повторить, если вы плохо расслышали!

— Да, повторите, пожалуйста, — проскулила Варвара, и вид при этом у нее был самый жалкий.

— Я спросил, — Шурик… то есть Саша, нагнулся над ней и принялся сверлить ее взглядом, как суровый следователь в старом советском фильме. — Я спросил, не вы ли некоторое время назад рекомендовали своей знакомой Семирамиде Полуэктовой горничную?

— Я, — призналась Варвара, потупившись. При этом тон ее был таким покаянным, как будто она по меньшей мере призналась в знаменитом ограблении почтового поезда.

— Так! — Саша радостно поднял палец, и глаза у него победно заблестели. — Теперь, Варвара Васильевна, расскажите нам подробно и чистосердечно, откуда вы знали эту девушку и какие у вас были причины рекомендовать ее Полуэктовой?

— Но она нужна была не самой Семирамиде! — воскликнула Варвара. — Горничная нужна была Виктории Гусаровой!

— Мне это известно, — негромко заявил Саша, с очень осведомленным видом прикрыв глаза.

— У Гусаровой на следующий день был назначен прием, — зачастила Варвара, — а она уволила прежнюю прислугу. У Виктории муж — просто настоящий козел, он не пропустит ни одной юбки, ну вот когда Виктория застала мужа с горничной, вы сами понимаете, она немедленно прогнала эту мерзавку, но без прислуги жить невозможно, а к тому же не отменять же прием, вот она и стала срочно искать новую горничную… В агентстве ей никого не нашли, она позвонила Семирамиде, та позвонила мне, а у меня была как раз на примете хорошая девушка…

— Стоп! — Саша поднял руку, как инспектор ГАИ. — Как ее зовут? Адрес, телефон?

— Кого зовут? — удивленно переспросила Варвара. — Чей адрес? Чей телефон?

— Варвара Васильевна! — простонал Саша. — Вы меня утомили! Ведь вы обещали чистосердечно отвечать на все мои вопросы!

— Да, а что? Разве я не отвечаю? — она испуганно захлопала глазами.

— Я спросил вас, как зовут ту девушку, которую вы рекомендовали в горничные Виктории Гусаровой!

— Ах, ее! Я не знаю…

— То есть как это? Вы рекомендовали девушку в богатый дом — и при этом даже не знаете, как ее зовут?

— Нет, я вспомнила… — неуверенно протянула Варвара, — кажется, ее зовут Женя… А что — она что-нибудь натворила?

— Она обокрала своих хозяев! — выпалил Саша.

— Как обокрала? — растерянно протянула Варвара. — А она мне ничего…

Я подумала, что Варваре может показаться подозрительным, почему таинственная «спецслужба при Президенте» занимается расследованием банальной кражи, но она была так напугана, что не обратила внимания на такие мелкие нестыковки.

— Не может быть! — простонала хозяйка галереи. — Она производила такое хорошее впечатление!

— Внешнее впечатление может быть обманчивым! — грозно произнес «сотрудник спецслужбы». — Может быть, теперь вы напряжете свою память и вспомните адрес или телефон этой Жени?

— Но я… — В этом месте нашей пока еще не слишком плодотворной беседы Варварина бледность понемногу сошла, и она начала краснеть. — Понимаете…

— Слушайте! — с тихой укоризной начал Шурик. — Я пришел к неутешительному выводу, что вы, Варвара Васильевна, не хотите помочь найти преступницу. А раз вы не хотите, то это значит…

Очень странно, но тихий тон подействовал на Варвару гораздо более устрашающе, чем если бы на нее орали и топали ногами. По моим наблюдениям, она и сама могла при случае орать, как пароходная сирена, наверное, с подчиненными хозяйка галереи так и общалась. Так что криком-то ее не больно проймешь, несмотря на то что мы были представителями якобы всесильной и секретной конторы.

— Я все расскажу, — пролепетала Варвара, опустив глаза. — Я все расскажу, если только вы пообещаете, что это не будет предано гласности.

— Ну, если лично вы ни в чем не виноваты… — как бы в сомнении протянул Шурик.

— Я совершенно ни в чем не виновата! — воскликнула Варвара и прижала руки к сердцу. — Я вообще знать не знаю эту девицу!

— Как же вы… — начала я со всей возможной строгостью, но Варвара Васильевна решила, что я в нашей с Шуриком команде лицо не главное и меня позволительно перебить на полуслове.

— За нее просила Наташка Сергеева!

Выпалив это, Варвара с облегчением перевела дух, как будто выполнила самую тяжелую часть работы.

— И кто же такая Наташка Сергеева? — вкрадчиво спросил Шурик.

— Дело в том, что она… она моя знакомая…

— Близкая? — деловито уточнила я и достала из сумочки блокнот и ручку.

Эти вещи я прихватила у Шурика в квартире, у него этих блокнотов валялось там великое множество — журналист все-таки…

— Вы не могли бы не записывать? — отчаянно взмолилась галерейщица.

— Не волнуйтесь, Варвара Васильевна. — Шурик подошел поближе и наклонился. — Вы расскажете все подробно, а мы потом решим, нужно это записывать или нет. Уберите блокнот! — кинул он мне.

— Она моя давняя знакомая, — начала Варвара, — но она… как бы это сказать, не из нашего круга.

— Что вы имеете в виду? — холодно заметила я.

— Кто такая эта Наталья Сергеева, как вы с ней познакомились и почему согласились выполнить ее просьбу? — вторил мне Шурик.

— Она работает экономкой в одном очень богатом доме, — Варвара опустила глаза.

— И вы, стало быть, дружите? — ехидно спросила я, вспомнив молодца в галерее, рассказы Семирамиды и только что подслушанный разговор.

— Да ничего я с ней не дружу! — вскричала Варвара.

В пылу разговора она перестала следить за собой, и вместо томного напевного контральто из горла ее вырвались довольно вульгарные и визгливые звуки.

— Просто мы родом из одного города, — заговорила она, — ну да, родились там и в школу вместе ходили. Потом сюда приехали…

— Давно? — не удержалась я.

— Не очень, несколько лет назад, — огрызнулась Варвара.

— И вы решили ей помочь по старой дружбе? Кем ей приходится эта девушка — Женя?

— Ах, да я понятия не имею! — раздраженно ответила Варвара. — Она позвонила, сказала, что очень нужно помочь ее родственнице найти работу. Попробовала бы я послать ее подальше! Она живо разнесет по всему городу, откуда я родом… Прислуга вечно все про всех знает!

— А откуда вы с ней родом? — невинно спросила я.

— Из города Моржова, — угрюмо буркнула Варвара. — Вы ведь все равно сами узнаете…

— Это далеко? — я все никак не могла успокоиться.

— За Уралом…

Я подумала, что человек, в общем-то, не виноват, что он родился не в Москве, не в Санкт-Петербурге, а за Уралом, так что нечего этого стыдиться. Но тут же вспомнила только что слышанный разговор Варвары с Семирамидой, с каким чувством она ругала выскочек-провинциалов, и крошечная искорка сочувствия угасла в моей груди.

— Раз вы с ней так накоротке знакомы, стало быть, знаете ее координаты. Ведь она давно живет в Петербурге? — вклинился Шурик.

— Не знаю, лет пять, наверное… Но я помню только домашний телефон, — заторопилась Варвара. — Я у нее в гостях не была!

— Значит, Сергеева, Наталья…

— Ивановна, вот телефон.

Варвара протянула бумажку с номером и спросила глазами, какого черта мы не уходим. Я в свою очередь подумала, что адрес этой самой Натальи Ивановны мы выясним очень легко, а вот что с ней делать дальше? Судя по всему, Наталья эта — баба тертая, и к ней просто так не заявишься с чужим удостоверением. Ничего от нее не добьемся, только таинственную Женю спугнем.

— Скажите, а как она выглядит внешне? — спросил Шурик.

Вот интересно, думы он мои читает, что ли?

Варвара Васильевна, мысленно уже от нас избавившаяся, забыла свои страхи и обрела некоторую способность соображать. Она поглядела очень подозрительно, но мы с Шуриком, не сговариваясь, дружно сделали самые протокольные морды, и Варвара покорилась.

— Значит, она высокая, — начала она описание, понемногу входя во вкус, — рослая, в общем, худая, но в кости широкая. И такая, понимаете, немного нескладная, мужеподобная. Волосы рыжие, но не крашеные, а свои, кожа вся в веснушках, лицо обыкновенное.

— Одежда? — деловито спросила я.

— Одевается она… по-разному, но кажется, что все на ней с чужого плеча… Вы меня понимаете? — теперь Варвара обращалась ко мне, как к женщине.

— Разумеется, понимаю, — кивнула я. — Вы хотите сказать, что вещи все на ней неплохие, но сидят как на корове седло, то есть что ни наденет, все ей не подходит, так?

— Точно! — расцвела Варвара. — Все верно.

Тут мы действительно собрались уходить, пообещав, что, если что-то понадобится в ходе расследования, мы еще зайдем. Варвара Васильевна была не слишком довольна такой перспективой, но возразить не посмела. Когда мы стояли уже на пороге, она не выдержала мук любопытства и обратилась ко мне, надеясь, что я ее пойму:

— Скажите, а у Гусаровых много всего пропало?

— Много, — ответил за меня Шурик, — кража в особо крупных размерах, подробности сообщать не имеем права. Если бы не в особо крупных, нас бы тут не было, дело расследовало бы районное отделение милиции.

— Ой! — тихонько пискнула Варвара, и глаза ее заблестели.

— И вот еще что, — меня внезапно осенило, — эта самая Наталья Ивановна просила вас просто найти работу своей родственнице или пыталась пристроить ее именно к Гусаровым?

— Я не помню… кажется, она действительно что-то говорила про Гусаровых… Но ведь все знают, что Виктория меняет горничных как перчатки, у нее муж — форменный козел…

— Всего хорошего, — попрощался Шурик, и мы вышли из кабинета.

— Постой-ка, — шепнула я ему, и мы приникли к неплотно закрытой двери.

— Алло, Семирамида! — послышался Варварин захлебывающийся голос. — Ты не представляешь, что я сейчас узнала! Оказывается, Гусаровых ограбили! Разумеется, Виктория молчит, как белорусский партизан, а ты на ее месте стала бы всем рассказывать, что тебя обокрала собственная горничная? Вы несли все, абсолютно все, даже мебель!.. Я это точно знаю, можно сказать, из первых рук…

Мы с Шуриком переглянулись и на цыпочках отошли от двери.

Узнать координаты Натальи Ивановны действительно не составило труда — Шурик позвонил приятелю, который сидел дома за компьютером, тот и выяснил по базе данных, что телефон с таким номером установлен по адресу: Софийская улица, дом восемь, квартира пятнадцать. Мы подъехали к ничем не примечательной пятиэтажке, и Шурик протянул мне мобильный телефон.

— Скорей всего ее сейчас здесь нету, — пробормотала я, — раз она в богатом доме экономкой работает, то небось с утра до вечера там вкалывает…

Однако мне ответил довольно грубый женский голос.

— Простите, пожалуйста! — заверещала я. — Вас беспокоит коммерческая служба информации. Не могли бы вы ответить на несколько вопросов? Ваше имя и возраст?

— Кто вам дал мой телефон? — задала женщина свой собственный вопрос.

— Это компьютер выбрал ваш номер! — ответила я как можно правдоподобнее. — Так я могу задать вам несколько вопросов?

Вместо ответа я услышала короткие гудки.

— Она дома. — Я вернула телефон Шурику. — Что будем делать?

— Посидим, подождем, возможно, она куда-нибудь выйдет… — неуверенно ответил он.

— Сколько можно здесь сидеть, — сказала я капризным тоном, когда прошло минут сорок пять, — мне ужасно надоело! И еще хочется есть!

Терпеть не могу избалованных женщин, которые говорят таким противным капризным голосом. Никогда не думала, что сама на это способна. Но может быть, раньше мне просто не с кем было так разговаривать, а теперь рядом сидел Шурик, которого я все никак не могла привыкнуть называть по-другому, и смотрел на меня все тем же странным взглядом, и мне приятно было сознавать, что он всерьез отнесется к моим капризам.

Как приятно быть избалованной женщиной! Не часто, изредка, хотя бы иногда.

Правда, Шурик не слишком серьезно отнесся к моему заявлению.

— Сиди! — велел он строго. — Мы должны ее дождаться!

И протянул мне большую плитку шоколада.

Все-таки он очень предусмотрительный, потому что при виде шоколада нахальный вопрос, что будет, если Наталья Ивановна вообще сегодня из дому не выйдет, застрял у меня на языке.

Я развернула упаковку, зашуршала фольгой, и в это время Шурик толкнул меня в бок:

— Смотри!

Из подъезда вышла высокая нескладная женщина. Я сразу поняла, что это именно она, та самая Наталья Ивановна, о которой нам говорила Варвара. Однако не зря Варвара вращается среди художников, пусть даже таких странных, — она очень точно описала свою знакомую. Женщина была какая-то неуклюжая, мужеподобная, одежда на ней казалась неподходящей по размеру, причем непонятно — то ли мала, то ли велика. Все в ней было некрасивым, неловким, несуразным — и тяжелая мужская походка, и длинные, болтающиеся руки, и сутулая спина. Единственное, что, пожалуй, можно было назвать красивым, — это волосы, темно-рыжие, густые, слегка вьющиеся. Но даже их Наталья Ивановна умудрилась испортить отвратительной стрижкой — не короткой и не длинной, открывающей большие, неприятно розовые уши.

— Она! — прошептала я, схватив Шурика за руку.

Он кивнул и повернул ключ в зажигании.

Наталья Ивановна, тяжело, по-солдатски печатая шаг, подошла к припаркованной неподалеку от подъезда машине — бежевым «Жигулям» первой модели, примерно таким же, как те, в которых сидели мы с Шуриком, — и открыла дверцу.

Я отломила кусок шоколада и торопливо запихнула его в рот, не сводя с нее глаз. Шоколад показался мне каким-то безвкусным, как будто я жевала кусок картона.

«Жигули» глухо рыкнули и сорвались с места.

Мы поехали следом.

Шурик сохранял довольно большую дистанцию, чтобы не попасться ей на глаза, и поэтому мы едва не потеряли бежевую машину из виду, когда она свернула в тихий переулок. Вернувшись к повороту, мы, к счастью, заметили «Жигули». Они стояли перед входом в продовольственный магазин.

Шурик притормозил, и мы увидели Наталью Ивановну. Все той же солдатской походкой она вышла из магазина, нагруженная несколькими тяжелыми сумками.

Бросив котомки на заднее сиденье, она снова села за руль и поехала дальше.

Шурик ехал следом за ней, стараясь держаться на две-три машины позади.

Бежевые «Жигули» выехали на Московский проспект, затем свернули на Седьмую Красноармейскую улицу. Здесь они остановились возле мрачного шестиэтажного дома из красного кирпича. Наталья Ивановна собрала все сумки с продуктами и вошла в подъезд.

Шурик припарковал машину за газетным киоском, чтобы ее не было видно от подъезда. Затем он взглянул на меня, строго приказал:

— Сиди! — и бросился вслед за нашим «объектом».

Через минуту он вернулся и снова сел за руль.

— Ну, что? — спросила я с понятным любопытством, хотя вряд ли он за такой короткий промежуток времени мог узнать что-нибудь действительно интересное и важное.

Шурик пожал плечами:

— Она поднялась на пятый этаж, больше я ничего не узнал.

— Как-то нерационально мы время проводим… — недовольно протянула я, ожидая, что Шурик рассердится и станет выговаривать, что у меня абсолютно нет терпения и так далее. Но он неожиданно согласился, порылся в карманах и показал мне маленький плоский кружочек с магнитной серединкой.

— Это микрофон, — сказал он, не дождавшись вопроса.

— Откуда это у тебя?

— От одного человека, — коротко ответил Шурик. — Я подумал, что нам могут понадобиться разные шпионские штучки…

— Как интересно… И когда же ты их добыл, ты же практически все время был со мной?..

Я задала этот вопрос совершенно машинально, но тут же почувствовала, как Шурик напрягся.

— Ну, я же ходил вчера в магазин за продуктами, вот и встретился с… со своим приятелем…

Я отметила неуверенность, с которой он произнес последнюю фразу, и тут же решила прояснить ситуацию. В самом деле, раз уже у нас с ним теперь совершенно другие отношения, то я должна все про него знать.

— Дорогой, — прошептала я и погладила Шурика по плечу, — ведь это очень опасно…

— Да я тебя умоляю! — отмахнулся он. — В наше время все это можно купить в магазине! Я бы и сам мог, да некогда сейчас. А у Таньки этого добра дома навалом, у нее друг этим профессионально занимается…

Так-так. Значит, всплыла какая-то Танька. А он говорит — приятель!

Я так красноречиво замолчала, что до Шурика дошло.

— Ну… это… мы с ней вместе учились… знакомы сто лет…

Я прислушалась к себе и поняла, что ревную Шурика к этой Таньке, которую в жизни не видела. Осознав этот факт, я так удивилась, что издала какой-то странный звук, не то всхлип, не то вскрик.

— Ну что ты, — забеспокоился Шурик, — нашла тоже время, мы же делом заняты…

— Точно, а что ты сейчас собираешься делать? — спросила я, чтобы сменить тему.

Он вышел из машины, огляделся с вороватым видом и подошел к бежевым «Жигулям». Там он покрутился немного вокруг, наклонился якобы для того, чтобы завязать шнурки на ботинках, которых у него, надо сказать, вовсе не было, то есть шнурков, а не ботинок, после чего вернулся ко мне.

— Не слишком-то у меня получилось, — смущенно произнес он, — машину открывать побоялся, вдруг у нее сигнализация…

— Да какая у нее там сигнализация? На такой-то развалюхе…

— Не скажи, — заметил Шурик, — тетка явно непростая… Так что я прилепил на днище, сам не знаю зачем.

Не успела я расстроиться из-за таких скудных результатов, как Наталья Ивановна появилась на крыльце.

Оглядевшись по сторонам, она прошла через двор, даже не обернувшись на свои «Жигули». Мы с Шуриком переглянулись в полном недоумении, он выждал минуту, потом тронул машину с места.

Тетка маршировала по Седьмой Красноармейской, дошла до Московского и остановилась на троллейбусной остановке.

— Черт! Здесь и встать-то негде! — занервничал Шурик и въехал в просвет между домами, чуть не задев припаркованный грязно-белый «Опель».

Троллейбуса не было минут пятнадцать, после чего у Натальи Ивановны лопнуло терпение, она вышла на проезжую часть и подняла руку. Остановились такие же бежевые старенькие «Жигули», как и у нее.

Теперь Наталья Ивановна направлялась в центр города. На Фонтанке мы попали в плотную пробку и двигались с черепашьей скоростью, стараясь не потерять из виду бежевые «Жигули».

Выбравшись из пробки, машина свернула на Невский. Мы ехали следом, стараясь не слишком к ней приближаться.

Бежевые «Жигули» свернули на тихую пешеходную улицу и остановились перед богатым, хорошо охраняемым подъездом.

Мы с Шуриком растерянно переглянулись.

Это был тот самый дом, в котором жил Михаил Николаевич Руденко, Великий и Ужасный. И тот самый подъезд, из которого несколько дней назад я вышла, еще не зная, что Дашкиной свадьбы не будет и наша с ней вечная дружба даст такую трещину, которую не заклеишь никаким клеем, а моя собственная жизнь стремительно покатится под откос, как потерявший управление автомобиль.

— Что и требовалось доказать, — непонятно к чему произнес Шурик.

Я почему-то очень рассердилась на него за эту многозначительность, за типично мужскую самоуверенность — можно подумать, он с самого начала знал, что мы приедем к этому дому, и уже сообразил, что означает наше последнее открытие.

— Что такое ты доказал? — недовольно осведомилась я. — Мне лично кажется, что все только еще больше запуталось!

— Во всяком случае, нам теперь ясно, что все это как-то связано. Кража документов у Руденко и исчезнувшая из дома Гусаровых горничная — это звенья одной цепи…

— Любишь ты многозначительно выражаться! — фыркнула я. — Впрочем, как все мужчины.

— Что еще за женский шовинизм! — возмутился Шурик. — Надеюсь, ты согласна, что сюда нам не пробраться. — Он кивнул на подъезд, увешанный телекамерами и всякими непонятными устройствами, как елка игрушками. — Так что я предлагаю вернуться на Седьмую Красноармейскую и посмотреть, кого там прячет наша очаровательная знакомая…

Уже отъехав от дома и сворачивая на Невский, он задумчиво произнес:

— Одно непонятно. В картину совершенно не вписывается внешность Натальи Ивановны.

— При чем тут ее внешность? — удивилась я. — Что это ты сегодня говоришь загадками?

— Никаких загадок! — отозвался мой боевой соратник, не сводя глаз с дороги. — Наталья Ивановна — крупная, рослая, нескладная. Никто, даже в сильном подпитии, не примет ее за тебя. А ведь и Филипп, и охранник в один голос заявили, что видели именно тебя выходящей из подъезда Руденко той ночью.

— Что, теперь и ты мне не веришь? — возмутилась я.

— С чего ты взяла? — он удивленно покосился на меня. — Я тебе, конечно, верю, тем более что я как раз видел действительно тебя… Просто и Филипп, и охранник приняли за тебя кого-то другого… Но это не Наталья Ивановна.

Я не могла ответить ничего разумного, и оставшуюся часть дороги мы молчали. К счастью, пробки рассосались, и скоро мы приехали на Седьмую Красноармейскую.

— Останешься в машине! — по-хозяйски приказал Шурик, открывая дверцу.

— И не подумаю! — отозвалась я. — С какой это стати? — и тоже выбралась наружу.

— Если моя догадка верна, тебе туда нельзя! — Теперь его голос был не строгим, а просительным, даже умоляющим. — Я схожу один, ладно?

— Нет, — решительно ответила я, — мы теперь с тобой скованы одной цепью, как в одном старом американском фильме.

Он посмотрел на меня растерянно, тяжело вздохнул и сел обратно в машину.

— Ты представляешь примерно, кто может находиться в той квартире? — тихо спросил Шурик.

— Ты думаешь, что там прячется та самая Женя, да? — вопросом на вопрос ответила я. — Но с чего ты это взял?

— С того, что кругом одни совпадения! — рассердился Шурик. — Эта Наталья устроила свою родственницу, или кто там она ей, Женю, в дом к Гусаровым, сама работает у Руденко, но между этими семьями есть прямая связь — свадьба.

— Которая не состоится, — вставила я. — Но если ты думаешь, что Женю можно перепутать со мной, что это она выходила тогда из дома Руденко, то ты, дорогой мой, уж слишком низко меня ценишь. Если бы ты ее видел, ты бы так не говорил. Такая, знаешь, сутулая девица, голову все время набок держит, глаза рыбьи, а черты лица, по выражению все того же классика, «отуманены идиотизмом».

— Не заводись, — коротко заметил Шурик, — а как, по-твоему, кому эта Наталья столько продуктов приволокла?

— Да я откуда знаю! Может, она старушку беспомощную навещает?

Но спорила я исключительно из упрямства, потому что мне не хотелось оставаться одной в машине. В последнее время я привыкла быть с Шуриком всегда рядом.

— Сиди тихо, от машины ни шагу! — приказал он и направился к подъезду.

На площадку пятого этажа выходили двери двух квартир.

«Хорошо, что их всего две, — подумал Шурик, оглядываясь, — а не четыре или пять!»

Он подошел к левой и нажал на кнопку.

Некоторое время не было слышно ни звука, наконец за дверью раздались шаркающие шаги, и старческий голос проговорил:

— Оставьте на коврике!

— Что оставить, бабушка? — удивился Шурик.

— Как — что? — переспросила старуха. — Что вы принесли? Почту? Вот ее и оставьте!

— Я не почту принес, я по поводу выборов…

— А мне все равно! Хоть почта, хоть милиция, хоть выборы, хоть черт с рогами. Я когда одна дома, никого не впускаю. Сейчас такое время, что упаси боже незнакомым открывать!

— Не открывайте, бабушка, — согласился Шурик. — Только скажите, соседи ваши дома?

— Какие еще соседи? — спросила бабка.

— Ну, из квартиры напротив.

— А я почем знаю! — проворчала старуха. — Только мне и делов за соседями доглядывать! Надо тебе — сам и спрашивай!

Во всяком случае, Шурик теперь точно знал, в какую квартиру привозила продукты Наталья Ивановна.

Он задумался, прикидывая, как подступиться к этой крепости и не поторопился ли он, явившись сюда без предварительной подготовки.

И в это время внизу хлопнула входная дверь подъезда и на лестнице раздались торопливые мужские шаги.

Шурик скрылся в подъезде, а я приготовилась ждать. В последнее время ожидание в его машине, похоже, сделалось моим излюбленным занятием. По крайней мере, самым частым и долгим.

Я посмотрела на окна пятого этажа. Интересно, куда приезжала Наталья Ивановна? Наверняка там не одна квартира. Три окна слева от лестницы, три справа…

Пока я раздумывала, на одном из них слева отодвинулась занавеска. Я присмотрелась и, кажется, разглядела за окном неясный женский силуэт.

Интересно, что сейчас делает Шурик? То есть Саша… никак не могу приучиться так называть его!

Неподалеку от подъезда, в который вошел Саша, остановилась вишневая машина. Я машинально задержала на ней взгляд. Дверца машины резко распахнулась, из нее выбрался молодой мужчина…

Я не поверила своим глазам и даже ущипнула себя за руку, чтобы убедиться, что не сплю.

Это был Стас Руденко.

Стас быстрыми шагами пересек тротуар и скрылся в том же самом подъезде.

Первым моим побуждением было выскочить из машины и броситься вслед за ним. Зачем — я еще не знала. То ли чтобы заставить его объяснить, что он делает в этом доме, то ли чтобы предупредить Шурика о его появлении… Хотя как я могу это сделать, если Стас уже вошел в подъезд, а я даже не знаю, где сейчас находится Шурик?

Я вовремя опомнилась, не подчинилась своему безрассудному порыву и осталась в машине, бессильно сжимая кулаки и глядя на окно пятого этажа, где по-прежнему была отодвинута занавеска…

Шурик наклонился и заглянул в лестничный пролет.

По лестнице быстро, почти бегом, поднимался молодой, красивый, хорошо одетый мужчина. Несмотря на неудобный ракурс, Шурик мгновенно узнал в нем Стаса Руденко, не зря он столько времени провел, наблюдая за четверкой молодых людей, которая веселилась от всей души, в то время как он мучился от ревности. Стас выглядел очень обеспокоенным и раздраженным.

Шурик нисколько не сомневался, что Стас не узнает его — такие, как он, никогда не замечают людей не своего круга — но тем не менее ему вовсе не улыбалось столкнуться с ним на лестнице. Вдруг Дашка показывала своему жениху общие фотографии, он мог случайно запомнить его…

Стараясь ступать бесшумно, Шурик поднялся на два лестничных марша и прижался к стене, чтобы остаться незамеченным и в то же время видеть все происходящее на площадке пятого этажа.

Хотя там ничего особенного не произошло.

Стас Руденко подошел к той самой двери, на которую сам Шурик только что пялился в задумчивости, и без всяких колебаний открыл ее собственными ключами.

Распахнув дверь, Стас шагнул внутрь квартиры, и Шурику показалось, что при этом он кого-то окликнул.

Я осторожно высунула голову из машины и поглядела на окна пятого этажа. Теперь все занавески были плотно задернуты. Я была абсолютно уверена, что Стас пришел именно в эту таинственную квартиру, иначе ему просто нечего тут делать. Таких совпадений не бывает! И где сейчас Шурик? Мне необходимо с ним поговорить.

Я поправила парик, нацепила темные очки, закрыла машину и вошла в подъезд. Там было тихо. Я поднималась не спеша, стараясь не шуметь, и примерно на четвертом этаже заметила, что Шурик машет мне с шестого. Мы встретились на подоконнике между четвертым и пятым.

— Это Стас! — выпалила я.

— Я понял, только тебе нужно уходить, а то, не дай бог, еще столкнетесь, — пробормотал Шурик.

— Слушай, а как бы узнать, что они там делают? — загорелась я. — То есть зачем он сюда притащился и о чем они разговаривают?

— Для начала хорошо бы выяснить, с кем…

— Это точно. — Я поднялась на пролет и внимательно оглядела площадку. Действительно, всего две двери. Но была в них одна странность.

Дома на Седьмой Красноармейской старые, некоторые очень запущенные. Внешне их все же кое-как обновляют, а что делается внутри — зависит исключительно от жильцов. Судя по всему, раньше здесь была одна большая квартира, но в незапамятные времена ее разделили на две и отчего-то оставили много места собственно на площадку. Жильцы одной квартиры этим воспользовались, то есть они отгородились от лестницы второй дверью, новой, железной, получив в свое распоряжение некоторое пространство.

Дверь интересовавшей нас квартиры напротив была старая, хотя и крепкая, весьма обшарпанная, и никакого тамбура перед ней не было. Вместо него имелась большая ниша в стене, заполненная пылью, окурками и всевозможным мусором.

— Смотри, — прошептал Шурик, — очевидно, раньше здесь была большая печь. Ее сломали, а место осталось.

Не успела я спросить, что нам это дает, как он уже влез в нишу, не побоявшись запачкаться. Я увидела его заинтересованное лицо, подхватила полы длинного плаща и тоже шагнула прямо в грязь. На высоте человеческого роста находилось широкое дымоходное отверстие, теперь за ненадобностью заложенное кирпичами. Но кирпичи расшатались, и Шурик тотчас вытащил два, стараясь не шуметь. В старых домах раньше в каждой квартире бывало по нескольку печей. Все дымоходы сходились в один, который заканчивался дымовой трубой. Потом за ненадобностью их заделали, но здесь отверстие старого дымохода было скорее всего просто заклеено обоями, да и те потрескались, потому что мы с Шуриком услыхали голоса, вернее, звуки скандала.

Это даже хорошо, что они так орали, иначе трудно было бы что-нибудь услышать.

— Какого черта ты позвонила мне прямо домой?! — орал Стас. — Тысячу раз я тебе говорил, чтобы ты не смела этого делать!

— Мне нужно было тебя видеть! — Женский голос был тверд, и чувствовалось, что обладательница его тоже едва сдерживает злость. — Мобильник твой не отвечает, денег, что ли, нету, оплатить нечем?

— Он разрядился, — угрюмо сообщил Стас, — говори, что у тебя за пожар? Зачем тебе нужно было меня так срочно видеть?

— Я соскучилась, — промурлыкала женщина.

Она заговорила потише, и стало плохо слышно. Шурик наклонился ко мне и спросил одними губами, узнаю ли я голос, ведь все-таки я общалась с горничной Гусаровых. Я покачала головой: вроде она, но я сомневаюсь… Перед глазами моими стояла Женя — такой я видела ее у Гусаровых в тот день, когда убили Филиппа, — сутулая, с бесцветными глазками… Какой же у нее голос? Нет, не вспомнить…

Но каков Стасик, я вас спрашиваю? У него свадьба на носу, а он, оказывается, имеет постоянную любовницу! То есть свадьбы теперь скорее всего не будет, но это стало ясно лишь третьего дня. А до того горизонт был безоблачен, у него была красивая невеста, сам он казался влюбленным и счастливым. Значит, от Дашки он ехал сюда, в эту квартиру… Ну и скотина!

Не стану скрывать, подумав о Дашке, я почувствовала легкое злорадство, как говорится, пустячок, а все-таки приятно. Сначала я по привычке устыдилась своих мыслей, но тут же вспомнила, какими словами обзывали меня Дашка и вся ее семейка, и успокоилась.

Из дымохода снова послышались голоса.

— Какого черта! — орал Стас. — Опять ты начинаешь этот разговор! Что тебе нужно? Сказал же — сейчас не время! Ты же знаешь, что у отца неприятности, очень серьезные!

— У тебя никогда не было для меня времени! — Женщина перестала сдерживаться и разговаривала на повышенных тонах. — Скажите, пожалуйста, какие мы занятые! У отца неприятности, а ты-то тут при чем?

— Как это при чем? — возмутился Стас. — Ведь отец считает, что все это из-за меня!

— Вот как? Стало быть, твоя неземная красавица-невеста оказалась элементарной воровкой! И папочка шуганул ее из дому, как обыкновенную нашкодившую кошку!

— Откуда ты знаешь? — вскричал Стас.

— Я многое про тебя знаю, ты даже не представляешь, сколько я всего про тебя знаю!

Это было сказано таким тоном, что я бы на месте Стаса насторожилась. Он же, похоже, не обратил на угрозу никакого внимания — так был зол. Да и вообще-то, по моим наблюдениям, Стас был небольшого ума, привык жить за своим папашей как за каменной стеной и ничего не опасаться.

— Ты все врал! — Женщина теперь уже просто кипела. — Ты нагло врал про то, что свадьба с Дарьей Гусаровой — это якобы инициатива твоих родителей! Дескать, отцы — деловые партнеры, и нужно объединить капиталы, мол, в таких богатых семьях, как ваши, женятся не по любви, а исключительно по расчету! Тоже мне, королевские династии! Да эти Гусаровы твоему отцу в подметки не годятся! Да они чуть от радости не уписались там всей семьей, когда узнали, что с твоим отцом породнятся!

— Откуда ты знаешь? — крикнул Стас.

Вот именно, откуда? Теперь я точно уверилась, что это та самая Женя, которая работала у Гусаровых горничной. Она специально и устроилась туда, чтобы все выяснить про Дашку на месте.

Стас у Гусаровых почти не бывал. То есть он познакомился, конечно, с родителями, но старался сократить общение с будущей тещей до минимума. Даже я его в этом вопросе понимала и поддерживала, мне ли не знать, как трудно общаться с мадам Гусаровой. Впрочем, нет худа без добра, больше мне такое времяпрепровождение не грозит.

— Откуда ты узнала? — повторил Стас.

— От верблюда! — рявкнула девица. — Думал, нашел дурочку, уши развесит и тебе поверит?

— А что — не поверила? — с усмешкой спросил он. — Сама нарывалась, слишком многого требовала.

— Ты считаешь, я не должна от тебя ничего требовать? — процедила женщина.

— Я считаю, что ты должна оставить меня в покое! — неожиданно спокойно ответил Стас.

— А ты не забыл, что я ношу твоего ребенка? — взвизгнула девица.

— Ребенка? — Отчего-то Стас не растерялся, а пришел в еще большую ярость. — Какого еще ребенка? Ты обещала избавиться от него, я дал тебе кучу денег!

— При чем тут деньги! Это для тебя главное — деньги!

Голоса удалились, очевидно, говорившие ушли в сторону, послышалась какая-то возня, топот и звон посуды. Мы с Шуриком переглянулись — подрались они там, что ли?

— Что ты хочешь? — послышался голос Стаса, он тяжело дышал. — Какого черта тебе от меня надо?

— Ты знаешь, — процедила девица. — Ты сам прекрасно все знаешь. Теперь, когда свадьба твоя расстроилась, ты вполне можешь жениться на мне. И у нашего ребенка будет отец.

— Ты что — рехнулась? — полюбопытствовал Стас. — Окончательно сошла с катушек? Кто же мне позволит жениться на какой-то…

— Какой? — спросила она вроде бы тихо, но было отлично слышно.

Стас промолчал.

— Вовсе не обязательно спрашивать у папочки разрешения, — примирительно прозвучал женский голос. — Мы можем расписаться, а потом, когда ты представишь меня родителям как мать их будущего внука, я найду, что им сказать.

— Нет, ты определенно сошла с ума! — Стас уже не кричал, он даже слегка успокоился. — Ты насмотрелась бразильских сериалов…

Насчет сериалов я была с ним согласна — вся беседа сильно отдавала латиноамериканской мелодрамой.

— Не волнуйся, дорогой, — тоже спокойно ответила девушка. — Я преподнесу вам такой свадебный подарок, что родители твои будут счастливы иметь такую невестку, как я.

И снова на месте Стаса я бы поинтересовалась, что это за подарок, но он, как видно, не верил ни одному слову своей любовницы, да и не больно-то вслушивался в ее речи.

— В общем, так, — сказал он твердо. — Чтобы я тебя больше не слышал и не видел! Вот деньги, но это последние. Если будешь звонить и преследовать меня, я обращусь к охране отца. И тогда уж пеняй на себя, они ребята крутые. Убить, может, и не убьют, но полетишь в свой Зажопинск, или как там твоя родина называется…

— Это твое последнее слово? — Голос был похож на скрежет замка в двери камеры смертников.

Даже я поежилась, но до толстокожего Стасика, кажется, не дошло. Уж слишком он самоуверен, привык, понимаешь, что все всегда делается исключительно для его блага…

— Я тебя предупредил! — буркнул он.

— Ты пожалеешь… ты очень пожалеешь, но будет поздно…

Дальнейших слов мы не слышали, потому что послышался скрип двери, и мы с Шуриком, как кенгуру, поскакали на верхний этаж.

Шаги Стаса прогремели по лестнице, дверь подъезда громко хлопнула, выражая все его раздражение и как бы ставя последнюю точку в скандале, и на лестнице наступила тишина.

Саша заглянул в пролет, повернулся ко мне и вполголоса сказал:

— Пошли, он наверняка уехал, и нам здесь больше нечего делать.

— Мы и так довольно много узнали, — пробормотала я, торопливо спускаясь вслед за ним, — но каков Стас! Собирался жениться на Дашке, а сам крутил с горничной…

Прежде чем выйти из подъезда, Саша прислушался и осторожно выглянул на улицу.

— Кажется, Стас уехал, — сказал он и открыл дверь.

Действительно, вишневой иномарки, на которой приехал младший Руденко, на улице больше не было, стояли только на некотором расстоянии друг от друга два почти одинаковых невзрачных «жигуленка» — Натальи Ивановны и наш, то есть Шурика.

Мы забрались в свою машину и переглянулись.

— Поедем ко мне и попробуем узнать по базе данных, чья это квартира, есть ли в ней телефон… — предложил Саша, вставляя ключ в зажигание.

— Только сначала заскочим куда-нибудь и поедим! — жалобно проговорила я. — Есть хочется — просто сил нет!

— Хорошо, — Саша кивнул и повернул ключ.

Мотор фыркнул, как простуженный мопс, но и не подумал завестись. Планы «жигуленка» явно не совпадали с нашими.

— Будь проклят тот день, когда я сел за баранку этого пылесоса! — темпераментно воскликнул Саша, ударив кулаком по рулю. — Придется лезть под капот. Аккумулятор, что ли, сел…

Но не успел он открыть дверцу и выбраться из непослушной машины, как из того самого подъезда, в котором мы только что весьма плодотворно занимались подглядыванием и подслушиванием, выскользнула очень подозрительная девица.

Девица была ничего себе, довольно стройная и привлекательная, только волосы скрывал темно-зеленый шелковый платок, а пол-лица закрывали большие темные очки.

На секунду застыв на пороге, она быстро огляделась по сторонам. Я схватила Сашу за руку и пригнулась, чтобы меня нельзя было увидеть снаружи.

Саша послушно повторил мой маневр, скорчившись рядом со мной на водительском сиденье, как вареная креветка в салате, и прошептал полузадушенным голосом:

— Ты чего? Ты что — знаешь эту девушку?

— Нет, — таким же страшным шепотом ответила я, — просто она так подозрительно себя ведет… И одета она точно так же, как я сама оделась бы, если бы хотела, чтобы меня не узнали… — И я осторожно приподняла голову.

Девушка в черных очках еще раз огляделась и пружинистой, танцующей походкой направилась к машине, оставленной Натальей Ивановной. Подойдя к ней, вставила ключ в замок и по-хозяйски села за руль.

— Теперь ты видишь, — прошептала я, — что наши предосторожности были не лишними?

Шурик посмотрел на меня с уважением:

— У тебя выработалась отличная профессиональная реакция! Так что — это и есть та самая Женя?

Я пожала плечами:

— Не знаю. Я уже ни в чем не уверена. То есть она на нее совершенно не похожа… Женя была сутулая и невзрачная, а эта очень даже ничего… С другой стороны, вряд ли Стас Руденко, при всех его данных, стал бы проводить время с сутулой уродиной… И, судя по подслушанному разговору в квартире, должна была быть именно Женя…

— Выходит, у Гусаровых она старательно играла роль, нарочно изображала из себя законченную уродку, — проговорил Саша, осторожно выглядывая из-за рулевой колонки.

Бежевые «Жигули» Натальи Ивановны плавно тронулись с места.

— Ну, родная, не подведи! — прошептал Саша и плавно повернул ключ в зажигании.

Мотор усовестился и ровно заурчал.

— По-моему, у тебя машина все понимает и скоро заговорит!

— Еще бы! — Шурик ласково погладил торпеду. — Я с ней столько вожусь, сколько самые лучшие родители не возятся со своим чадом! Она скоро научится не только говорить, но читать и писать!

Свернув за угол и выехав на улицу Егорова, мы не увидели бежевых «Жигулей».

— Куда же она подевалась? — растерянно проговорила я.

— Ничего, — Саша достал из «бардачка» что-то вроде плеера и надел на ухо клипсу наушника, — микрофон, который я прицепил к ее машине, можно использовать как радиомаяк.

Он покрутил ручки на своем плеере и уверенно повернул направо, в арку проходного двора. Через этот двор мы выехали на соседнюю улицу и действительно увидели впереди знакомую бежевую машину.

Стараясь не сокращать дистанцию, Шурик ехал за нашим подозрительным объектом.

Мы снова выехали на Московский проспект, проехали по нему несколько кварталов. Бежевая машина остановилась возле входа в сад «Олимпия». Девица в платке и черных очках вышла из машины, огляделась по сторонам и скрылась в воротах сада.

Шурик припарковал наш «жигуль» неподалеку, и мы устремились за девицей.

По центральной аллее неторопливо прогуливались молодые мамы с колясками, на скамейках небольшими группами кучковались пенсионеры, обсуждая две самые насущные темы — погоду и политику, по газонам носились спущенные с поводка собаки. В центре города не так уж много зеленых островков, и окрестные жители вовсю пользовались чахлой зеленью сада.

Пройдя по главной аллее, мы не увидели нашу таинственную незнакомку. Шурик свернул на одну из боковых дорожек.

Здесь, на уединенных скамейках, в стороне от назойливых пенсионеров, сидели в основном влюбленные парочки, воркуя и целуясь.

В дальнем конце дорожки мы заметили знакомый силуэт — платок и черные очки, явно лишние в полутьме тенистой аллеи. Девица в одиночестве сидела на скамейке, время от времени поглядывая на часы.

Шурик схватил меня за руку:

— Ближе подходить нельзя — спугнем!

По дорожке, спиной к нам, шел высокий, слегка сутулый мужчина. Поравнявшись с интересующей нас особой, он с независимым видом сел на скамейку. Мы находились слишком далеко, чтобы разглядеть его лицо, тем более что ракурс был очень неудобным.

Шурик озабоченно поглядел по сторонам.

Мимо нас по аллее ехал на самокате жизнерадостный гражданин семи-восьми лет в ярко-оранжевой футболке с непатриотичной надписью «Я люблю Нью-Йорк».

— Эй, пацан! — окликнул его Шурик. — А мороженое ты тоже любишь?

— Чего? — переспросил мальчишка, резко затормозив.

— Мороженое любишь? — повторил мой напарник.

— Но никуда с незнакомыми людьми не пойду! — решительно заявил представитель юного поколения.

— Это ты правильно делаешь, — одобрил его Шурик, — с незнакомыми никуда ходить нельзя. Только я тебе и не предлагаю никуда идти. Ты просто сделай для нас одно дело, и получишь на мороженое.

— Смотря какое дело! — Мальчишка смотрел на нас по-прежнему подозрительно. — Только я из сада все равно никуда не пойду, а то мне от Светки достанется!

При этом он покосился на ближнюю скамейку, где худенькая белобрысая девушка лет семнадцати в мини-юбке увлеченно целовалась с долговязым парнем в коже и заклепках.

— Не волнуйся. — Шурик наклонился к юному дарованию и вкратце изложил несложные инструкции.

— Клево! — восхитился мальчуган. — Как в шпионском кино!

— Ну, значит, договорились?

— Только на два мороженых, — твердо заявил подрастающий бизнесмен, — и хороших, финских.

— Идет, — кивнул Шурик.

Мальчишка ловко вскочил на самокат и с самым лихим видом помчался по дорожке. Поравнявшись с дальней скамейкой, где сидела интересующая нас девица в черных очках со своим загадочным собеседником, самокат неожиданно со скрежетом затормозил. Лихой наездник соскочил с него, перевернул свое неожиданно отказавшее транспортное средство и с озабоченным видом принялся за ремонт.

Шурик протянул мне один из наушников.

Теперь мы вместе могли слушать разговор, который передавал микрофон, прикрепленный к самокату сообразительного мальчугана.

— Что за самодеятельность, — говорил мужской голос, сухой и недовольный, — ведь я тебе ясно сказал — еще три дня мы не должны выходить на связь. Ты что, не понимаешь, насколько это опасно?

— А ты можешь себе представить, каково это — сутками сидеть взаперти, не видя ни одного человеческого лица? — с фальшивым истерическим надрывом ответил женский голос. — Каково это — проводить дни и ночи в четырех стенах, как в тюрьме?

Если до этого у меня и были какие-то сомнения, то теперь они окончательно пропали — это был точно тот же голос, который мы слышали через стену в доме на Седьмой Красноармейской, голос горничной Жени.

— Типун тебе на язык, — ответил мужчина с презрительной насмешкой, — еще накаркаешь! Раз уж мы с тобой встретились — давай поговорим о делах наших скорбных…

В это время раздался резкий звонок мобильного телефона. Я вздрогнула, оглянувшись, и не сразу поняла, что телефон звонит там, у одного из двоих, беседующих на садовой скамейке, а я слышу это благодаря микрофону.

Шурик следил за нашей сладкой парочкой при помощи маленького компактного бинокля — еще один подарок неизвестной мне Таньки. Я молча вырвала у него оптический прибор и поднесла к глазам.

Мужчина, которого я видела только со спины, поспешно достал из кармана мобильный телефон и поднес его к уху. В то же время он незаметно для своей соседки вытащил левой рукой из другого кармана маленький шприц и, небрежно положив руку на спинку скамейки, поднес его к плечу девушки, как бы полуобняв ее, но в то же время приготовившись воткнуть иглу ей в шею.

— Да? — сухим равнодушным голосом проговорил он в трубку. — Вы в этом абсолютно уверены?

Не прошло и десяти минут после того, как квартира на Седьмой Красноармейской опустела и возле нее появился новый персонаж — невысокий полноватый дядечка приблизительно лет пятидесяти с круглым улыбчивым лицом прирожденного добряка и оптимиста.

Быстро оглядевшись по сторонам, этот закоренелый оптимист достал из кармана связку отмычек, и через минуту дверь послушно распахнулась. Дядечка удовлетворенно улыбнулся, убрал отмычки, вместо них достал плоский черный пистолет с навинченной на ствол болванкой глушителя и бесшумно проскользнул в квартиру.

Обойдя ее и убедившись, что она пуста, он убрал пистолет в кобуру и приступил к аккуратному и планомерному обыску.

Сначала он проверил такие стандартные места, как шкафы для одежды и посуды, кухонные полки и пеналы, постельную тумбу. Причем он не удовлетворялся простым осмотром ящиков, он вытаскивал их, чтобы убедиться, не приклеено ли что-нибудь к их нижней поверхности. На кухне он тщательно проверил банки с крупами и сахаром.

Затем он осмотрел холодильник, обшарив морозильную камеру, в которой очень часто устраивают тайник, поднял ковер в спальне и маленький коврик в прихожей. Заглянул на антресоли, проверил задние стенки шкафов и холодильника. Внимательно осмотрев обои, убедился, что их не переклеивали в последнее время. Тщательно простучал стены и пол, заглянул под ванну и в бачок унитаза. Аккуратно осмотрел батареи отопления, проверил, не снимаются ли подоконники.

Несмотря на свою кажущуюся медлительность, толстяк, как настоящий профессионал, действовал удивительно быстро и аккуратно, и через полчаса он был абсолютно уверен, что в квартире не осталось ни одного непроверенного угла, ни одной непростуканной стенки, ни одного укромного места, подходящего для тайника.

Тогда он так же быстро и тщательно, как проводил обыск, устранил его следы, навел такой порядок, что никому и в голову не пришло бы, что в квартире побывал посторонний.

В особенности, конечно, не заметил бы следов обыска человек, для которого эта квартира не была постоянным жильем, родным домом, где знакома каждая половица, человек, который провел здесь всего несколько дней в постоянном и напряженном ожидании.

Закончив и эту работу, толстяк достал из кармана мобильный телефон, набрал номер и произнес:

— Здесь ничего нет. Чисто.

Выслушав ответ, недовольно скривился и добавил:

— Если я сказал «нет», значит — нет! — и отключил телефон.

Даже на таком расстоянии я увидела, каким недовольным жестом человек на скамейке спрятал свой мобильник. В то же мгновение он убрал в карман руку со шприцем. Видимо, телефонный разговор заставил его на ходу переменить свои планы.

Тут же он приподнялся и злобно рявкнул на мальчишку, который неподалеку от скамьи возился со своим самокатом:

— Что ты тут крутишься, щенок! Убирайся прочь, пока я тебе не накостылял как следует!

— Дяденька, не трогайте меня! — завизжал мальчишка. — А то я дяде Косте пожалуюсь, он милиционер! — И, вскочив на мгновенно исправившийся самокат, он помчался в нашу сторону.

— Жаль, не удастся дальше послушать! — огорчился Шурик, снимая клипсу наушника.

В это время мальчишка на самокате поравнялся с нами и протянул маленькую потную ладошку.

— Держи! — Шурик протянул ему две десятки. — Жаль, не удалось дольше послушать…

— Почему не удалось? — Мальчишка хитро подмигнул. — Я эту штуковину от самоката отколупнул и прилепил к скамейке!

— Ну, ты молодец! — искренне восхитился Шурик. — Далеко пойдешь! Вот тебе премия! — И он протянул сообразительному не по годам мальчугану пятидесятирублевку.

Мы снова торопливо нацепили наушники и прислушались к продолжению разговора.

— Совсем ты распсиховался, — сказала Женя.

— Вертелся тут, что-то вынюхивал…

— Но это же ребенок!

— Что ты пристала! — Мужчина был рассержен не на шутку. — Какое тебе дело до этого щенка?

— Не в нем дело! — Она тоже понизила голос. — Кто тебе звонил? Это после звонка тебя так разобрало, что ты даже на ребенка набросился!

— Какое тебе дело, кто мне звонил?

— Знаешь, что я тебе скажу, — женский голос стал тише и жестче, — не держи меня за дуру! Я тут кое-что разузнала по своим каналам…

— Какие это у тебя каналы? — прервал ее мужчина с насмешливым презрением. — Кухарки и лакеи?

— А ты не говори о них с таким презрением! — прошипела она, как разозленная кобра. — Прислуге зачастую известно очень многое! И вообще — хорошо смеется тот, кто смеется без последствий! Так вот, я разузнала, что представляют собой эти бумаги…

— Ну-ну, — проговорил мужчина с деланым безразличием, но даже нам было слышно напряжение и недовольство в его голосе.

— Что они представляют собой и сколько они могут стоить… так что, дорогой мой, не думай, что тебе удастся получить их на халяву!

— Ничего себе — на халяву! Мы с тобой договорились об оплате, это очень хорошие деньги…

— Для кого-то, конечно, двадцать штук баксов — очень хорошие деньги, — перебила девица своего собеседника, — но на самом деле эти чертовы бумаги стоят десятки миллионов!

— Но постой, не думаешь же ты…

— Нет, это ты постой! — Женя снова повысила голос, в котором зазвенели нервные, истеричные ноты. — Не думаешь же ты, что теперь я отдам тебе все даром? Я рисковала своей шкурой ради этих бумаг! Я, а не ты! Это я пряталась у него в квартире…

— Ты рисковала по единственной причине, — насмешливо возразил мужчина. — Чтобы отомстить своему ненаглядному Стасу и в особенности его невесте, чтобы сорвать их свадьбу…

— А вот это, дорогой, тебя совершенно не касается! Это мое личное дело, а мы сейчас говорим о документах, которые у меня есть и которые ты очень хочешь заполучить. А если хочешь — плати!

В голосе Жени звучала такая болезненная нервная злость, что мне даже показалось, что наушник микрофона раскалился и обжигает мое ухо.

— Тихо! — прошипел мужчина. — Ты можешь держать себя в руках? На нас уже оглядываются!

— А ты не зли меня! Ты это делаешь нарочно!

— Разве я отказываюсь платить? Мне казалось, мы с тобой обо всем договорились…

— Ни хрена мы не договорились! Ты хочешь заплатить мне копейки за бумаги, которые стоят многие миллионы…

— Ну не кипятись. — Голос мужчины звучал миролюбиво, и он ласково погладил свою собеседницу по плечу. Если бы я только что не видела в его руке шприц, я могла бы, наверное, поверить в его благие намерения, но она раздраженно сбросила с плеча его руку.

— Ты что — принимаешь меня за круглую дуру? Я поняла твою игру, поняла, что тебе нужно! Тебе — или твоему хозяину — достаточно протянуть четыре дня, мороча мне голову бессмысленными переговорами, и эти бумаги ничего не будут стоить! Да они вам, может быть, и не нужны — вам важно, чтобы их не было у Руденко!

— Ты с ума сошла! — вскрикнул мужчина, оглядываясь по сторонам и одновременно пытаясь зажать ей рот. — Ты совсем сошла с ума, если называешь такие имена! Тебе надоело жить?

— Это ты сошел с ума, — насмешливо отозвалась Женя, — помешался на конспирации! Тебе везде мерещится слежка! Даже на ребенка наорал…

— Он подозрительно вертелся возле нас!

— Но он же ребенок! А сейчас и его нет!

— Ты не представляешь, какая существует техника! Можно подслушать все, что угодно…

— Да ладно тебе! — Женя отодвинулась от своего соседа. — Хорошо, я не буду называть имен, но суть от этого не изменится. Да ты, мне кажется, и скандал по поводу конспирации устроил, только чтобы отвлечь меня от дела! А все дело в том, что вам важно сорвать его сделку, а для этого нужно всего лишь протянуть несколько дней. Но нет, дорогой, не на такую напали! Если вы немедленно не заплатите мне, я сама свяжусь с ним и верну папку с документами… за деньги, разумеется, и за очень хорошие деньги… так что вам решать!

— Идиотка! — прошипел мужчина. — Неужели ты думаешь, что он оставит тебя в живых после того, как ты проделала с ним такую штуку?

— Нет, все-таки я не перестаю удивляться! За кого ты меня принимаешь? Неужели я буду выступать от собственного имени? Я поверну дело так, что все подозрения по-прежнему будут падать на эту идиотку… как ее зовут? Подругу невесты…

Услышав эти слова, я похолодела. Она говорит обо мне, считая меня круглой идиоткой и собираясь взвалить на меня вину за все происшедшее! Скосив глаза на Шурика, я увидела, как его лицо напряглось, а глаза заблестели недобрым блеском. Он тоже обратил внимание на эти слова и явно захотел немедленно своими руками задушить эту авантюристку! У меня сразу полегчало на душе: все-таки приятно, когда кто-то готов броситься за тебя в бой!

— Кроме того, — продолжала Женя, — он — не буду называть его имени, чтобы не нервировать тебя — настолько заинтересован в этих бумагах, что махнет рукой на месть и прочие личные мотивы, лишь бы заполучить их обратно! Ведь для него контракт на Светлоярск значит слишком много — он поставил на него практически все свое состояние…

— Идиотка! — завопил мужчина так, что я чуть не оглохла. — Ты нарочно произносишь такие опасные слова? То назвала фамилию, теперь — еще хуже… гораздо хуже… Откуда ты все это знаешь?

Она в ответ громко расхохоталась:

— Вот ты и раскрылся! Ты вовсе не того боишься, что нас кто-то подслушает, ты боишься, что я разберусь в вашей игре и больше не буду слепой исполнительницей, послушной куклой в ваших руках! Так вот имей в виду — я включилась в игру, включилась в нее всерьез, и вы не откупитесь от меня грошовой подачкой!

— Сколько же ты хочешь? — спросил мужчина тихим напряженным голосом.

— Вот сколько.

Я прижала бинокль к глазам, стараясь разглядеть, что происходит, и поняла по движениям девицы, что она пишет сумму на каком-то небольшом предмете, кажется, на пачке сигарет, но о том, чтобы разглядеть эту надпись на таком расстоянии, нечего было даже думать.

Правда, реакция мужчины косвенно сказала о величине этой суммы.

— Ты с ума сошла! — воскликнул он изумленно.

— Повторяешься, дорогой, — спокойно заявила Женя, — и уверяю тебя — эти бумаги стоят больше, гораздо больше! Впрочем, ты это сам знаешь. Я называю такую скромную сумму именно из практических соображений — такие деньги вам и то будет непросто обналичить и доставить в короткий срок. Но ты прекрасно понимаешь, что он — тот, кого ты боишься называть по имени, — не раздумывая заплатит за документы столько, и даже гораздо больше. Так что решай — я свои условия назвала…

— Я не могу самостоятельно принять такое решение, — мрачно проговорил мужчина.

— Конечно, я понимаю, — в женском голосе звучала откровенная насмешка. — Ты должен доложить все своему хозяину… Только не забудь сказать ему, что на все у вас только два дня. Потом я обращаюсь к нему.

— Я понял, — сухо ответил мужчина и поднялся со скамейки, — мы сообщим тебе наше решение.

— Конечно, дорогой, — отозвалась его собеседница и добавила самым невинным тоном: — Надеюсь, вы понимаете, что документы спрятаны в очень надежном месте, и не будете тратить время на всякую бесполезную ерунду вроде обыска? Или уже потратили? Это именно по поводу безуспешного обыска тебе звонили на мобильник? Ну, дорогой, ты меня просто разочаровал!

Мужчина, не ответив ни слова, развернулся и ушел по аллее быстрыми решительными шагами.

Девица в черных очках еще какое-то время посидела на скамейке, глядя вслед своему недавнему собеседнику, затем резко поднялась и своей характерной пружинистой, словно танцующей походкой направилась к выходу из сада. Мы с Шуриком едва успели спрятаться в боковую аллею, чтобы не столкнуться с ней.

Выйдя из сада, мы увидели, как она села в бежевые «Жигули» и поехала по Московскому проспекту в сторону центра.

Мы торопливо сели в свою машину и тронулись следом.

Миновав Технологический институт и переехав Фонтанку, бежевая машина углубилась в лабиринт маленьких переулков, окружающих Сенную площадь. Шурик старался держаться не слишком близко, но здесь это было почти невозможно — иначе мы потеряли бы ее из виду.

Бежевые «Жигули» свернули в тупик и остановились. Шурик проехал мимо.

Машина стояла возле тротуара с включенным мотором, внутри виднелся женский силуэт.

— Она заметила слежку, — сказал Шурик, — и теперь хочет проверить, не показалось ли ей… Она переждет там какое-то время и выедет обратно.

Мы остановились у следующего перекрестка, в таком месте, откуда могли видеть выезд из тупика.

Прошло несколько минут, но бежевая машина не появилась.

Шурик развернулся и снова проехал мимо тупика.

Машина стояла на месте, но на этот раз мотор не работал, хотя женский силуэт за рулем по-прежнему был виден.

— Что она там может делать так долго? — удивленно проговорил Шурик. — Не нравится мне это…

Он остановил машину и открыл дверцу, сказав мне:

— Я пройду мимо нее и посмотрю, в чем дело. Она меня не знает…

Я хотела возразить, но он уже решительным шагом шел к бежевому «жигулю». Пройдя мимо него, он вдруг остановился и замахал мне руками. При этом лицо у него было такое удивленное и растерянное, что я выскочила из нашей машины и припустила к нему, даже не закрыв как следует дверь, что в районе Сенной граничит с идиотизмом.

Шурик стоял возле бежевых «Жигулей» с глупой и виноватой улыбкой.

— Мы ее недооценили, — повернулся он ко мне.

Я заглянула в салон и расхохоталась.

То, что мы издали приняли за женский силуэт, было большим, чем-то плотно набитым полиэтиленовым пакетом, аккуратно установленным на водительском сиденье, прислоненным к рулю и украшенным сверху светлым париком. Для большего сходства парик был повязан шелковым шарфиком — только не тем, который был на нашей хитроумной знакомой. Тот, насколько я помнила, был темно-зеленым, а этот — оранжевым.

Оранжевый шарфик показался мне удивительно знакомым.

Я посмотрела на Шурика и спросила:

— Ты не мог бы открыть машину?

— А что? — Он огляделся по сторонам.

— Я хочу посмотреть на этот шарфик.

— Тебе тоже показалось… — Он не закончил фразу.

— Да, мне тоже показалось, — ответила я ему в тон.

Он еще раз осмотрелся, убедился, что нас никто не видит, вытащил из кармана самую обыкновенную скрепку и меньше чем в полминуты открыл замок «Жигулей».

Вот так, давным-давно знаешь человека — и тем не менее в нем нет-нет и обнаруживаются неизвестные тебе скрытые таланты и достоинства. Например, неожиданно выясняется, что он может простой канцелярской скрепкой открыть чужую машину.

Я посмотрела на Шурика с уважением, дернула дверцу на себя и взяла в руки оранжевый шарф.

Всякие сомнения отпали. Это был мой собственный шарфик, который был на мне в тот роковой вечер, когда вместе с Дашкой и Стасом я зашла в квартиру Руденко за злополучной книжкой по английской грамматике. И который я потеряла где-то в недрах гигантской квартиры Великого и Ужасного. Во всяком случае, когда я от него вышла — моего шарфика на мне не было.

— Вот в чем дело! — протянул Шурик таким тоном, будто он неожиданно нашел разгадку увлекательного ребуса.

— Ну-ка, объясни! — потребовала я. — До чего ты там додумался?

— Подожди, — Шурик отмахнулся от меня, как от назойливой мухи, — сейчас важнее понять, куда она подевалась…

Он кинулся к обшарпанной, давно не крашенной двери подъезда.

Я влетела внутрь вслед за ним.

В подъезде было полутемно, очень грязно, пахло кошками. В стороне от выщербленной лестницы, ведущей на верхние этажи, стояла большая старинная печь, с которой предприимчивые жильцы ободрали большую часть изразцов. За печью виднелась еще одна дверь.

Шурик толкнул ее, и перед нами оказалась людная и шумная Садовая.

— Ушла! — разочарованно протянул Шурик. — Перехитрила! Мы ее явно недооценили!

Он развернулся и вышел на улицу.

Мы подошли к своей машине.

Самое удивительное, что за то время, пока мы отсутствовали, ее никто не обчистил. Даже магнитолу не вытащили. В районе Сенной площади это можно расценивать не как везение, а как удивительную, просто невероятную природную аномалию.

— Ну, теперь объясняй — до чего ты додумался, — потребовала я, повернувшись к Шурику. Он включил зажигание, отъехал от тротуара и скучным голосом начал:

— Все дело в шарфике.

После этого многозначительного вступления он замолчал так надолго, что мне пришлось напомнить о своем существовании:

— Эй, я все еще тут и все еще ничего не понимаю.

Он повернулся ко мне с таким видом, словно я отвлекла его от очень важных мыслей, и заявил:

— Кажется, я знаю, куда она поехала.

— Эй, не уходи от ответа! — Я начала сердиться. — Что там с этим шарфиком и почему он оказался у нее?

— Ну, это же так просто!

Ненавижу мужское высокомерие! Мужчины непонятно почему считают, что они гораздо умнее женщин, и не хотят снисходить до наших скромных способностей.

— Если не можешь толком объяснить, — обиженно сказала я, — высади меня прямо здесь!

— Нельзя, — отозвался он, не сводя глаз с дороги.

— Это почему же?

— Потому что здесь запрещена остановка, а на углу стоит гаишник.

— Сейчас же объясни мне, в чем дело с этим шарфиком! — Я топнула ногой. — А то я высунусь в окно и крикну гаишнику, что ты меня похитил!

— Не крикнешь, — невозмутимо ответил Шурик, — подожди пять минут, я должен додумать одну мысль, а потом все тебе объясню!

Скоро я поняла, что мы едем в Купчино. Когда же с проспекта Славы мы свернули на Софийскую улицу, я прервала затянувшееся молчание и повернулась к Шурику:

— Думаешь, она приедет сюда, к Наталье Ивановне?

— Что-то мне говорит, что больше ей некуда деваться. Да мы скоро узнаем, прав я или нет. Мы ехали напрямик, а она наверняка на всякий случай петляла, да и не сразу поймала машину, так что, наверное, мы ее обогнали.

Он поставил свой «жигуль» неподалеку от дома номер восемь, за киоском, чтобы нас нельзя было заметить, и заглушил мотор.

— Ну теперь-то ты расскажешь мне про все свои гениальные догадки? — спросила я угрожающим тоном.

— Конечно. — Он откинулся на сиденье, одним глазом поглядывая на нужный подъезд, и начал:

— Твой оранжевый шарфик был последней деталью.

— Последней деталью чего? — раздраженно спросила я. — Можешь ты, наконец, четко изложить свои соображения?

— Эта девица — Женя, или как ее там — фигурой и походкой немного похожа на тебя. Если она была одета примерно так же, как ты, в полутьме вас вполне можно было перепутать. Особенно в том случае, если ожидали увидеть именно тебя. Охранник видел тебя входящей в дом, потом мимо него быстро прошла похожая на тебя девушка, да к тому же она повязала волосы ярким шарфиком… твоим, между прочим. Эта яркая деталь привлекла к себе внимание охранника, окончательно убедив его, что это именно ты. То же самое произошло и с Филиппом, к тому же он сидел в машине, откуда обзор гораздо хуже, и видел Женю издали и в неудобном ракурсе. Так что у него даже сомнений не возникло, что это ты. Знаешь, как говорят — если зверь выглядит, как собака, бегает, как собака, и лает, как собака, — то это и есть собака…

— Ну спасибо! — обиделась я. — Еще и собакой меня обозвал…

— Смотри! — вскрикнул Шурик. — Вот она!

По дорожке, воровато оглядываясь, шла стройная девушка с густыми огненно-рыжими волосами.

— Да разве это она? — Я недоверчиво присмотрелась к незнакомке.

— Видишь, она тебя обманула тем же самым приемом — надела яркий рыжий парик, и ты только на него обращаешь внимание. А ты посмотри лучше на ее походку…

Действительно, девушка шла такой же пружинистой, словно танцующей походкой, на которую я уже обратила внимание в саду «Олимпия» и еще раньше, на Седьмой Красноармейской.

— Походка — это как почерк, как отпечатки пальцев, — шептал мне в ухо Шурик, — ее не подделаешь!

Он, как всегда, был прав, но я почувствовала, что его постоянная правота и особенно его занудная менторская манера все объяснять начали меня раздражать.

— Да, кажется, это действительно она, — неуверенно согласилась я.

— Да точно — она! А если сейчас она войдет в тот самый подъезд, где живет Наталья Ивановна…

Девушка действительно вошла в тот самый подъезд.

— Ну, теперь, когда ты убедился в своей гениальности, — проворчала я, — может быть, мы все-таки что-нибудь съедим? А то, кроме той шоколадки, которой ты меня угостил…

— Ой, Катюша, — Шурик явно смутился, — я так увлекся преследованием, что совсем забыл… Ну все, она отсюда вряд ли куда-нибудь денется сегодня вечером, что-то подсказывает мне, что у нее не осталось другого убежища, так что мы спокойно можем ехать ко мне домой…

— Слушать заграничные музыкальные записи? — усмехнулась я. — Только, если уж ты завлекаешь девушку, не забудь ее накормить!

Мы заехали по дороге в огромный современный супермаркет и накупили такую кучу еды, как будто нам предстояло накормить олимпийскую сборную борцов-тяжеловесов или компанию голодных старшеклассников. Вообще я давно заметила, что, если идешь в магазин на голодный желудок, всегда накупишь втрое больше продуктов, чем нужно.

Едва войдя в квартиру Шурика, я вытащила из сумки пакет с горячей курицей-гриль, оторвала от нее половину и вгрызлась в нежное мясо, урча и поскуливая, как голодный бультерьер. Давно со мной не случалось такого неудержимого приступа голода. И самое интересное, что я нисколько не стеснялась Шурика.

Он деликатно не обращал на меня внимания. Поставил на плиту сковородку, включил электрический чайник и маленький телевизор.

По телевизору шли новости.

Хорошенькая дикторша в элегантном деловом темно-сером костюме разговаривала с финансовым аналитиком газеты «Коммерсант», холеным высокомерным мужчиной в шикарных очках без оправы и с модной трехдневной щетиной на подбородке.

— Экономическая элита страны, — гнусавым голосом тянул финансовый аналитик, — внимательно следит за сложной ситуацией вокруг акционерного общества «Светлоярский порт». Как известно, председателем совета директоров этого общества, активы которого оцениваются в несколько миллиардов долларов, является Алексей Крамер, энергичный молодой руководитель, ставленник крупнейшего акционера общества — топливной компании «Север-Нефть». Однако из кругов, близких к руководству «Светлоярского порта», упорно просачивается информация о том, что на ежегодном собрании акционеров, которое состоится через четыре дня, ожидаются значительные изменения в структуре компании. В связи с этими слухами неоднократно называлось имя Михаила Руденко, который, по имеющимся сведениям, приобрел долговые обязательства нескольких крупных акционеров и тем самым намерен прибрать компанию к своим рукам…

Ведущая передачи прервала комментатора, выразительно захлопав длинными ресницами:

— Простите, не могли бы вы доступнее объяснить нашим зрителям, почему ситуация вокруг этой компании так важна, почему она так волнует… экономическую элиту?

Комментатор закатил глаза, стер с лица легкую презрительную усмешку и продолжил:

— Кроме того, что, как я уже сказал, активы этого акционерного общества оцениваются в несколько миллиардов, то есть это одна из крупнейших компаний в стране, за «Светлоярским портом» — грандиозное будущее. Когда строительство порта будет завершено, через него потечет больше половины грузооборота страны, в том числе значительная часть экспортируемого топлива, поскольку в Светлоярске строятся самые современные и мощные топливные терминалы. Таким образом, тот, кто будет контролировать Светлоярский порт, будет в значительной степени контролировать экономику России…

Мы с Шуриком переглянулись. У меня как-то даже пропал аппетит.

Мы одновременно вспомнили разговор, подслушанный нами в саду «Олимпия».

Там тоже прозвучало это слово — Светлоярск. И когда Женя произнесла это слово, ее таинственный собеседник так перепугался, как будто почувствовал возле своего виска холод револьверного ствола.

Передача закончилась, и Шурик выключил телевизор.

Есть мне больше не хотелось.

Мне было страшно, очень страшно. Только теперь я поняла, в какую огромную и опасную игру случайно попала. В такой игре человеческая жизнь не принимается всерьез.

Шурик тоже стал молчалив и задумчив — видимо, и его поразило услышанное.

— Понятно теперь, почему Руденко пришел в такую неописуемую ярость, когда обнаружил пропажу заветной папки с документами, — пробормотала я. — Он настолько потерял голову, что позволил своей ярости одержать верх над благоразумием, и, на мой взгляд, сделал большую глупость, когда вызвал Дашку и наорал на нее. Таким образом стало известно, что у него пропало что-то важное. Дашка ведь не я, ее нельзя просто так похитить и допрашивать, за ней присматривает отцовская охрана…

— Ты хочешь сказать, что тебя никто не сможет защитить? — звенящим голосом спросил Шурик.

Я не хотела его обижать, поэтому ничего не ответила. Я нисколько не сомневалась, что он будет защищать меня изо всех сил, только вот что значат его силы по сравнению с могуществом Руденко?

В комнате было холодно, а скорее всего меня зазнобило от страха. Опасность и раньше была близко, теперь же мне казалось, что она стоит за дверью. Силы оставили меня, я скорчилась в углу дивана, обняв подушку.

Александр вошел со стаканом крепкого сладкого чая. Он заметил, что Катя дрожит, и подумал, что чай ее согреет и успокоит. Когда же он с порога увидел ее скорченную фигурку в углу дивана, мгновенно нахлынуло чувство такой жалости, что он едва удержал стакан в руках.

Он присел рядом и спросил трясущимися губами:

— Что ты, ну что с тобой?..

Она не ответила, только всхлипнула так горько и жалобно, что в ушах у него зазвенело и во рту мгновенно пересохло. Он придвинулся ближе, хотел обнять Катю, но только сейчас осознал, что руки его заняты. Он наконец поставил дурацкий стакан с чаем на столик возле дивана и схватил Катю за руки, прижал ее к себе, гладил по волосам, шептал дрожащими губами ласковые слова…

Понемногу она успокаивалась в его руках, тело ее перестало быть напряженным, как струна, она обняла его за шею. Он провел губами по ее щеке, мокрой от слез, потрогал нежный подбородок, нашел ее губы… и во время поцелуя вдруг понял, что не имеет права пользоваться ее слабостью, что Катя сейчас согласна на все, а утром не простит ему никогда. Усилием воли он попытался отстраниться, но она резко прижала его голову к своей груди. Последнее, что он слышал, был звон стакана с чаем, упавшего на пол.

Давно я не засыпала так спокойно. Все заботы и страхи отодвинулись, ушли за горизонт, как тяжелые осенние облака. Веки сомкнулись, и перед моим внутренним взором открылся росистый весенний луг, покрытый бесчисленными цветами. Я бежала по этому лугу босиком, все быстрее и быстрее, и вдруг взлетела. Зеленая, покрытая цветами земля уплывала все дальше и дальше, а ко мне приближалось солнце, теплый, золотой диск. Все ближе и ближе я подлетала к нему, яркий свет слепил меня, бил мне прямо в лицо… и наконец я проснулась.

Свет электрического фонаря бил мне прямо в лицо. В первый момент он ослепил меня, и, только когда этот луч отвели от моего лица, я смогла что-то разглядеть.

Надо мной стоял человек в белом халате и марлевой маске, в руке у него был пистолет с навинченным на ствол глушителем.

Я открыла рот, чтобы закричать, но чьи-то ловкие руки в тонких резиновых перчатках заклеили мои губы полоской скотча.

Скосив глаза, я увидела, что рядом со мной барахтается связанный Шурик.

— Тихо! — вполголоса сказал человек с пистолетом. — Будете кричать или сопротивляться — прострелю колени.

Перспектива провести всю оставшуюся жизнь на костылях меня не вдохновила, и я затихла, с ужасом осматриваясь. Хотя сколько той жизни мне осталось — известно только богу.

Кроме страха, вызванного внезапным пробуждением, мечущимися вокруг лучами света, незнакомыми людьми, буквально излучающими ненависть и угрозу, меня мучила неизвестность.

В комнате не был зажжен верхний свет, только несколько ручных электрических фонариков освещали происходящее. В их мечущемся, нервном свете я разглядела еще несколько человек в таких же белых халатах и масках, торопливо обыскивающих помещение.

— Ничего, — вполголоса сказал еще один, войдя из коридора.

— Здесь тоже ничего, — отозвался другой, — надо везти их на базу, к Ибрагиму, раскалывать.

Сильные руки подхватили меня, завернули в одеяло, бросили на носилки. Сверху прикрыли простыней, оставив снаружи одни глаза. Рядом на такие же носилки бросили Шурика. Дюжие «санитары» подхватили нас и вынесли из квартиры. Мне невольно вспомнился какой-то доисторический газетный заголовок — «Убийцы в белых халатах». Если бы кто-то сейчас увидел нас, то подумал бы, что санитары несут в «Скорую» пострадавших в бытовой драке или тяжелобольных… Но нам никто не попался навстречу.

На улице перед входом стоял фургон «Скорой помощи». Открыв заднюю дверь, «санитары» втолкнули туда носилки и сели по сторонам.

В их выправке, в той слаженности и быстроте, с которой они действовали, было что-то военное. И сейчас они сидели на жестких скамейках по стенкам салона с безразличием и выдержкой, с какими десантники сидят в самолете, дожидаясь, когда их сбросят на вражескую территорию.

Водитель включил сирену, и «Скорая», уныло завывая, помчалась по пустынным ночным улицам.

Мы ехали около получаса, хотя вряд ли я могла точно определить время в своем беспомощном положении — связанная, с заклеенным скотчем ртом, до самых глаз закрытая простыней, распластанная на неудобных жестких носилках…

Наконец машина остановилась.

«Санитары» с военной выправкой вскочили, подхватили носилки и вынесли нас наружу. Я успела разглядеть мрачное трехэтажное здание красного кирпича, пустой унылый двор, окруженный кирпичной стеной, закрывшиеся за нашей машиной железные ворота.

Нас втащили в дом, пронесли по ярко освещенному люминесцентными лампами коридору, затем «санитары» спустились, гремя ботинками по железным ступеням лестницы, в подвальный этаж. Еще один такой же унылый коридор, железные двери по сторонам. Возле одной из них мои носилки поставили на пол, Шурика понесли дальше. Дверь открыли, лязгнув замком, меня внесли внутрь. Санитары вышли, только один из них остался со мной. Он присел на корточки, сбросил с меня простыню, перерезал коротким ножом веревки на моих запястьях и лодыжках, отодрал скотч от лица. При этом я чуть не вскрикнула от острой боли.

— Вот одежда. — Он указал рукой на брошенный в угол узелок с моими вещами. — Вот вода, — жест в сторону раковины, в которую уныло падали капли из плохо закрученного крана, — вот… — еще один жест в сторону унитаза.

Этот унитаз, торчащий чуть не посреди комнаты, подействовал на меня как-то особенно угнетающе.

Парень встал, подхватил носилки и вышел в коридор, с громким лязгом заперев за собой дверь.

Я осталась одна.

Я мысленно называла то помещение, в котором меня заперли, «комнатой», обманывая себя, не признаваясь себе в очевидном — это камера, застенок, и я отсюда скорее всего не выйду.

И нечего делать вид, будто я не понимаю, как обстоят дела — вчера, услышав по телевизору, какие колоссальные средства задействованы в происходящих вокруг меня событиях, я подсознательно удивилась тому, что все еще жива и даже на свободе.

Вот и восстановлена справедливость.

Я больше не на свободе, а то, что я пока жива, — это временно, и долго это не продлится.

Но сейчас меня волновало еще одно: вместе со мной схватили Шурика… то есть Сашу, который вообще случайно попал в эту ужасную мясорубку и чья судьба теперь очень волновала меня.

«Он — случайно, — произнес внутри меня голос, — а ты, разве ты — не случайно? Если бы ты не зашла тогда за английской книжкой в квартиру Руденко, ничего этого не произошло бы!»

«Все равно, — ответила я этому голосу. — Я хоть как-то причастна к происходящему, я дружила с Дашкой, гуляла с ее дурацкой компанией, я не совсем случайный человек в этой истории, а Шурик — за что он попал в этот водоворот?»

«Все ясно! — насмешливо возразил тот же голос, мое второе «я». — Ты просто влюбилась в него!»

«Вовсе нет! — возразила я самой себе и даже, кажется, покраснела. — Вовсе нет! А если даже и так — что с того?»

Тут я наконец осознала, что лежу на холодном полу практически голая — только прикрытая одеялом.

Я вскочила, подобрала свою одежду и поспешно натянула ее на себя — наверняка в этом помещении есть какая-нибудь видеокамера, и эти скоты сейчас пялятся на меня!

Одевшись, я почувствовала себя немного увереннее.

Я умыла лицо тепловатой желтой водой с привкусом хлора и даже с отвращением выпила глоток — так пересохло горло, что трудно было дышать и язык казался огромным чужеродным предметом.

Помассировав лицо и сделав несколько глубоких вдохов, я почувствовала себя лучше.

И в это время дверь моей камеры с лязгом распахнулась.

На пороге появились два человека. Первым шел тот парень, который развязывал меня и знакомил с местными «удобствами». Сейчас он нес два легких складных металлических стула. Второго человека, который шел следом, я не сразу разглядела, потому что он стоял чуть позади и лицо его было в тени. Но когда парень поставил посреди камеры стулья и отошел в сторону, этот второй человек подошел ближе и я смогла как следует рассмотреть его лицо.

Лучше бы я этого не делала.

Потому что более страшного лица мне не приходилось видеть в своей жизни.

Мой посетитель до самых глаз зарос густой черной бородой. Точнее, до одного глаза, потому что на месте второго чернела страшная глубокая яма, казалось, позволявшая заглянуть прямо в его мозг. Смуглое, почти черное лицо его с той, слепой стороны было рассечено кривым, неровным шрамом, проходившим через пустую глазницу. Большой, неестественно красный рот, кривясь в недоброй, издевательской ухмылке, выглядывал из черных зарослей бороды, как хищный зверь из густого кустарника.

— Ну чэго, карасавица, — с грубым гортанным выговором произнес незваный гость, — нэ пондравился тэбе Ибрагим? Ничэго, карасавица, сытэрпится — сылюбится! — И он громко, грубо захохотал, видимо, страшно довольный своей шуткой.

В руке Ибрагим держал плоский металлический чемоданчик, и этот кейс почему-то словно магнит притягивал мой взгляд. Притягивал и одновременно пугал.

И так же, как чемоданчик, пугали меня руки Ибрагима — длинные, как у обезьяны, едва ли не достающие до пола, с огромными волосатыми кистями и постоянно шевелящимися, словно живущими своей собственной жизнью пальцами…

Ибрагим перехватил мой взгляд и снова издевательски усмехнулся:

— Интэрэсуешься? Правильно интэрэсуешься! У Ибрагима хороший чэмодан, отличный чэмодан! Всякий, кто разыговаривать нэ хочэт, — с этот чэмодан позынакомится — и заговорит! Нэ то что заговорит — как птица запоет! И ты, карасавица, нэпременно запоешь!

Ибрагим сел на один из двух принесенных стульев. Если в первый момент я наивно вообразила, что второй стул предназначен для меня, то я ошиблась: на второй стул этот чернобородый монстр заботливо положил свой заветный чемоданчик.

Затем он открыл его.

Если мне стало страшно при виде самого Ибрагима, то я просто не знаю, как назвать то, что я почувствовала, увидев содержимое его чемодана.

Там лежали инструменты для причинения боли, инструменты для уничтожения в человеке всего человеческого, для медленного, постепенного и неотвратимого убийства.

Ножи и скальпели, щипцы и крючки, пилы и кусачки — все, чем можно разрывать, терзать и калечить слабую плоть, неспособную перенести и сотой части страданий, которые готовил для меня этот дьявол в человеческом облике.

Я почувствовала, что мое тело начала бить крупная, неудержимая, мучительная дрожь.

Ибрагим оценивающе посмотрел на меня, потом перевел взгляд на свои инструменты, начал неторопливо перебирать их один за другим. Сначала он взял в руки клещи с острыми, загнутыми, как звериные когти, концами, внимательно осмотрел их и положил на место, а вместо них достал длинный, остро заточенный скальпель.

При этом у него был такой сосредоточенный и озабоченный вид, как будто он решал сложную и важную техническую задачу. Мне же казалось, что он похож на мясника, обдумывающего, как ловчее и аккуратнее разделать баранью тушу.

Я прижалась к холодной стене, в ужасе следя за его огромными волосатыми руками.

Наконец Ибрагим, кажется, принял решение. Его чересчур красные губы, похожие на двух отвратительно извивающихся червей, снова скривились в довольной ухмылке, он достал из чемодана сверкающий никелированный инструмент с заостренным крючком на конце и встал, глядя на меня, как кот на бьющуюся в истерике мышь.

В панике, не зная, что предпринять, я посмотрела на молчаливого свидетеля этой сцены, парня, безучастно стоящего в стороне.

Его лицо было абсолютно равнодушным, словно такое происходило на его глазах едва ли не каждый день и нисколько не задевало его чувств.

И тут меня осенило.

Я обратилась к этому парню, поскольку разговаривать с Ибрагимом мне казалось совершенно бесполезным, точнее — невозможным, потому что он не принадлежит к одному со мной биологическому виду и, хотя он умеет пользоваться человеческим языком, договориться с ним, объяснить ему что-то практически нельзя.

— Эй, — окликнула я этого равнодушного свидетеля через голову приближающегося ко мне Ибрагима, — а ты знаешь, что будет, если мне действительно есть что рассказать и я заговорю?

— Ну, и что же будет? — спокойно и насмешливо спросил парень, не проявляя пока заметного интереса к моим словам.

— Ты небось думаешь, что тебя за это щедро отблагодарят, как за успешно проведенную операцию, думаешь, что тебя повысят, что ты приблизишься к хозяину… А на самом деле все будет совершенно иначе: после моих откровений вас с Ибрагимом сегодня же закатают в бетон.

— Что за пургу ты метешь? — Глаза парня стали холодными и колючими, но равнодушие из них исчезло.

— Сам подумай, — на этот раз я немыслимым усилием воли придала своему голосу холодное насмешливое безразличие, — то, что я знаю, настолько важно и опасно, что ваш хозяин вряд ли оставит вас в живых после того, как вы это услышите.

— Ну-ну-ну! — отмахнулся парень от моих слов, но глаза его при этом беспокойно забегали.

— Уж поверь мне, — произнесла я зловеще.

И его наконец проняло. Он отлепился от стены, шагнул в мою сторону и спросил неожиданно охрипшим голосом:

— И что же ты предлагаешь?

Ибрагим тем временем подошел ко мне вплотную и схватил меня за плечо.

Его пальцы были цепкими, как клещи, и удивительно горячими. От этого прикосновения меня снова заколотило, но я последним, неимоверным усилием воли взяла себя в руки и ответила, адресуясь к приближающемуся парню и делая вид, что не замечаю Ибрагима:

— Передай хозяину, что я все знаю и готова говорить, но только с ним… конфиденциально, и поверь, что это в твоих интересах. Тебе это зачтут — ведь я при тебе решила пойти на переговоры, но сам ты ничего не знаешь и поэтому не представляешь для хозяина опасности…

— Постой, Ибрагим, — парень схватил палача за плечо, — подожди, может быть, она дело предлагает…

Ибрагим оглянулся на него с явным разочарованием и произнес несколько фраз на незнакомом языке, судя по интонации — явно ругательств. Однако, увидев глаза своего напарника, он, видимо, понял серьезность его слов и послушно выпустил мою руку.

Я перевела дыхание и только сейчас почувствовала капли холодного пота, стекающие по моему лицу.

Ибрагим отошел от меня, огорченно бормоча что-то под нос, сложил инструменты обратно в чемодан, закрыл его и поднял со стула.

И тут, когда я увидела его с кейсом в руке, меня внезапно снова осенило.

Должно быть, напряжение и ужас обострили мои чувства, впрыснув в кровь огромную дозу адреналина, заставили мой мозг работать в усиленном, аварийном режиме, и я поняла необыкновенно важную вещь.

Если вначале я потребовала встречи с хозяином только для того, чтобы вырваться из волосатых рук Ибрагима, чтобы отсрочить пытку и смерть, при этом совершенно не представляя, о чем я буду говорить и чем смогу заплатить за свою жизнь — и не только за свою, поскольку где-то в соседней камере держали Шурика, — то теперь я поняла нечто настолько важное, что этой информацией можно было выкупить две наши жизни.

И по странному капризу судьбы, именно Ибрагим натолкнул меня на догадку. Ибрагим с чемоданом в руке.

На этот раз не было никакой «Скорой», меня затолкнули в обычную машину с затененными стеклами, на заднем сиденье рядом со мной устроились два парня, которые зажали меня с двух сторон так сильно, что едва можно было вздохнуть. В довершение ко всему в бок уперлось дуло пистолета — как будто я могла куда-то деться из автомобиля. Видно, здорово ребята боялись своего босса Руденко, если так сильно меня охраняли.

Шурик остался там, в том страшном подвале. Возможно, его уже нет в живых… Сердце сдавило тяжестью. Я сжала зубы и приказала себе об этом сейчас не думать, потому что если я буду волноваться и переживать, то ослабею, а мне нужно сохранить ясную голову и твердый рассудок. А также сильную волю и тягу к победе. Я должна спасти свою жизнь и жизнь любимого человека. Если же хоть один волос упадет с его головы, то я страшно отомщу всем — и Дашке, и ее папаше, и даже самому великому и ужасному Руденко, разумеется, если он оставит меня в живых. А в противном случае и беспокоиться не о чем.

Такими словами я пыталась унять свой страх. Скажу честно, мало что получалось. Но когда мы приехали в город, я устала бояться и как-то смирилась со своим положением.

Машина подъехала к тому самому дому возле Казанского собора и остановилась.

— Давай без фокусов, — предупредил меня один из сопровождающих, — не трепыхайся.

Я взглянула на него как на идиота — если я сама просила отвезти меня именно к Руденко, то на кой черт, интересно, мне сейчас кричать и вырываться у них из рук?

Один из парней скрылся в подъезде. Когда мы вошли, в будочке охранника никого не было. Понятно, подумала я, не хотят, чтобы меня видели. Один охранник у них точно болтливый, может, остальные тоже. А так никто никого не видел…

Если Михаил Николаевич рассчитывал напугать меня своим видом, то он в этом не преуспел. По-настоящему боялась я только Ибрагима с его жуткими инструментами, а сейчас, вдали от него, малость успокоилась и решила, что стесняться не буду. В тот единственный раз, когда я видела Руденко, я не успела его как следует разглядеть. Он, я думаю, тоже меня не вспомнит, он и не смотрел тогда в мою сторону.

Парни втолкнули меня в комнату, бросили в кресло и встали по бокам, как солдаты у Мавзолея. Комната, судя по всему, была кабинетом Руденко, где-то тут должен быть тот самый сейф, из которого я, а на самом деле Женя, вытащила папку с документами.

Человек повернулся от письменного стола и уставился на меня. Я постаралась ответить ему самым невозмутимым взглядом, сама же исподтишка рассматривала его.

Первое, что сразу бросалось в глаза, — мужчина был очень похож на Стаса, то есть, конечно, это сын был похож на отца. Только Стас выше ростом, более мускулистый, более стройный от постоянных занятий спортом. Папа Руденко был пониже, но в плечах пошире, скорее полный, чем худой. У Стаса светлые волосы лежали мягкой волной, у отца на макушке просматривалась внушительная лысина, оставшиеся же волосы были подстрижены довольно коротко. С виду Руденко казался благодушным — круглолицый, с румяными щеками и хитринкой в глазах, но я прекрасно помнила рассказы Дашки, что в гневе он страшен, и для того, чтобы получить желаемое — в данном случае заветную папку с документами, — он не остановиться ни перед чем, да никто и не сможет его остановить, в мире нет такой силы. И я еще собиралась мстить такому человеку! Да кто я перед ним? Букашка, божья коровка, случайно залетевшая в городскую квартиру…

Однако мысли эти не только меня не деморализовали, но вызвали прилив здоровой спортивной злости. Мы еще посмотрим, кто кого! Мне-то терять нечего, а вот ему от меня кое-что нужно…

— Свободны! — бросил Руденко своим парням и, когда они вышли, уставился на меня прищуренными глазами и произнес одно слово:

— Ну?

— Скажите своим людям, чтобы не трогали моего друга! — выпалила я скороговоркой. — Он все равно ничего не знает и ни в чем не виноват! Он просто приютил меня у себя в квартире…

Руденко сделал бровями движение, как будто ему что-то мешало — несуществующие волосы упали на лоб или комар сел. Я поняла этот жест так, что он велит мне говорить по делу и не отвлекаться на ерунду.

— Слышали, что сказала? — заорала я. — Это для вас его жизнь пустяки, а мне плевать на ваши бумаги, плевать на ваш Светлоярский порт, хоть бы он сгорел совсем! У вас там псих этот, Ибрагим, ему лишь бы человека до смерти запытать!

— Он без приказа ничего не станет делать, — ответил Руденко, потом откинулся на стуле и поглядел на меня с брезгливым любопытством: — Значит, все-таки ты взяла папку?

— Нет, — пробормотала я. — Я не брала, но знаю, кто ее взял. Я скажу все, что мне известно, но прежде ответите вы: в доме сейчас есть прислуга? В частности, меня интересует Наталья Ивановна.

Руденко удивился, помедлил немного, потом сказал, что из прислуги никого нет, а Наталья Ивановна придет завтра утром.

— Это как раз очень хорошо, а где ваш сын Стас? Прислуга мне не нужна, а вот Стас может понадобиться, для очной ставки, — нахально добавила я.

— Если ты не брала папки, то откуда знаешь, что в ней лежит?

— Что у вас пропали документы, я знаю от Дашки, — честно ответила я. — Вы ведь сами ее упрекали в воровстве.

Руденко явственно помрачнел, очевидно, он и сам уже жалел, что в сердцах наговорил Дашке лишнего.

— Опять же по телевизору передачи разные… — вкрадчиво продолжала я, — если иметь в голове две-три извилины и сложить два и два…

Руденко демонстративно посмотрел на часы, потом перевел выразительный взгляд на меня.

— Ты что, думаешь, у меня есть время шутки шутить? — произнес он таким тоном, что мне сразу же расхотелось шутить эти самые шутки.

— И в мыслях не было ничего подобного, — заторопилась я, — но только разговор будет долгий, нужно подробно все объяснять, а то вы не поймете…

— Ты начни, а я уж как-нибудь сам разберусь, продолжать тебе или к Ибрагиму обратно ехать.

Пугать он меня еще будет! Мне стало море по колено, я закинула ногу на ногу и решила, что пора говорить по существу, а то как бы у Великого и Ужасного и в самом деле не лопнуло терпение.

— У вас очень красивый сын, — начала я издалека, — красивый, удачливый, но немножко глупый. То есть не то чтобы глупый, но легкомысленный. Привык, знаете ли, что папочка всегда прикроет и разрешит все его проблемы…

— Это важно? — прогудел Руденко.

Я просто физически почувствовала, как от него исходят волны жара, словно от деревенской плиты. Он стремительно накалялся от злости.

— Это очень важно, — ответила я как могла убедительно, — если бы ваш сын не был таким… какой он есть, возможно, ничего бы и не случилось. В общем, Стас очень любит женщин. В этом нет ничего плохого, потому что они тоже его любят. До знакомства с Дашкой у него было много девиц и одна постоянная любовница.

— Ну и что? — перебил меня Руденко.

Я его понимала — какой мужик захочет слушать бабские сплетни?

— Терпение! — воскликнула я. — Перехожу собственно к делу. Значит, эта девица, Женя, является родственницей, причем довольно близкой, вашей прислуги Натальи Ивановны. Прислуга, знаете ли, всегда все знает и замечает, очевидно, Наталья Ивановна рассказала своей сестре или племяннице про привычки Стаса, про то, где он любит бывать и каких девушек выбирает. Таким образом Женя сумела не только с вашим сыночком познакомиться, но и привязать его к себе надолго. Неизвестно, какие мысли бродили у нее в голове, то есть известно какие — удержать богатого любовника. До того высокое у девушки самомнение, что она задумала его на себе женить.

— Ну уж! — Руденко пожал плечами. — Глупость какая!

— Согласна, но, насколько я могу предположить, девица страшно неуравновешенная и нервная, силы свои переоценивает, но энергии у нее очень много и амбиций хоть отбавляй… И тут появляется Дарья Гусарова. Вспыхивает неземная страсть, возникает бурный роман, но любовницу свою Стасик не бросает, поскольку привык к ней и по-своему привязался. Однако дело идет к свадьбе, и он врет любовнице, что в брак вступает по расчету, дескать, папочка велит, нужно, мол, объединить состояния и все такое…

— Состояния объединить? — пренебрежительно фыркнул Руденко. — Мне — с Гусаровым?

— Это Стас пытался вешать лапшу девушке на уши. Но она не только с амбициями, но еще и в голове несколько извилин имеет. Она ему не поверила, и правильно сделала. То есть она сделала вид, что страшно расстроена, потому что ждет от него ребенка, возможно, даже справку какую-нибудь от врача принесла, сейчас это не проблема, были бы деньги, а денег ей ваш сыночек давал прилично. Впрочем, это ему казалось, что много, а ей-то явно было недостаточно. В общем, с помощью знакомых Натальи Ивановны она устраивается горничной в дом Гусаровых, и там, на месте, выясняет, что никакого брака по расчету не предвидится, будущие новобрачные страстно влюблены друг в друга, а родители невесты счастливы до безумия, что приблизятся к такому могущественному человеку, как вы.

В этом месте я чуть привстала из кресла и поклонилась Руденко.

— Спасибо за ваше терпение, теперь начинается самое главное. Еще раньше Женю вычислил один человек. То есть он, очевидно, видел ее вместе со Стасом, в общем, он познакомился с ней и сделал предложение насчет этих самых документов. Похоже, он хотел с ее помощью как-то до них добраться — либо же Стаса шантажировать чем-то и склонить к помощи, или еще как-то. Скажу сразу, — заторопилась я, видя, что Руденко замахал рукой. — Что эту часть истории я могу только предполагать.

— Значит ли это, что в остальном ты уверена? И доказательства есть?

— Доказательства ваш сын представит, — буркнула я, — спросите у него. Значит, я продолжаю. Уж не знаю, скоро ли пришли к согласию Женя и человек вашего конкурента, который сам хочет приобрести контрольный пакет акций Светлоярского порта, но теперь, когда она убедилась, что Стасик пудрит ей мозги и невесту свою обожает, она решила отомстить неверному, а заодно и деньжат неплохих срубить.

Я вскочила с кресла и подошла ближе к Руденко.

— Теперь перехожу непосредственно к тому дню, когда все случилось. Значит, в квартире никого не было, то есть прислуга отпросилась у вас пораньше, так? И американскую пару вы обедом-ужином не кормили, а просто случайно заехали, коктейли выпили, так? При том, что вовсе этого делать не собирались, а хотели их в загородный дом везти. Это вы Стасу сказали, и он Дашку к себе ночевать заманивал, поэтому я в курсе.

— Так, — протянул Руденко, тоже встал с места, и теперь мы стояли напротив друг друга, глаза в глаза — как уже говорилось, я девушка высокая, и если бы была на каблуках, то вообще смотрела бы на Великого и Ужасного сверху вниз.

— Женя решила использовать ситуацию для того, чтобы поговорить со Стасом, если он вернется один, и устроить ему скандал, если он вернется с Дашкой. Пробралась она к вам в квартиру, очевидно, с помощью Натальи Ивановны. У вас охранник в тот день дежурил не очень добросовестный и болтливый к тому же, но о нем после. Значит, спряталась она, к примеру, в комнате прислуги, куда точно никто не войдет, а тут вдруг приезжаете вы с американскими партнерами, потом Стас и мы с Дашкой. Думаю, что план у нее созрел спонтанно, когда мы все перемещались в вашей огромной квартире, где можно затеряться, как в лесу, и никто не найдет. Так и вышло. Женя-то прекрасно ориентировалась здесь, потому что Наталья Ивановна работает у вас много лет и хорошо изучила эту квартиру. Она видела и меня, и Дашку, видела, как я была одета и когда я ушла. Заметила также, что я оставила у вас свой оранжевый шелковый шарф, он скользкий, легкий, я вечно его теряю.

Руденко снова поморщился — какой еще шарф, но я сделала вид, что не замечаю его недовольства.

— Далее, вы провожаете своих гостей, кабинет пуст, сейф закрыт, но не поставлен на сигнализацию. Могу только предполагать, что, пока Женя шныряла по квартире, она могла спрятаться где-нибудь в кабинете и подсмотреть код. Вот хотя бы за портьерой или вот тут, за книжной полкой… Теоретически могло такое случиться?

— Теоретически — да, — неохотно подтвердил Руденко.

— Она открыла сейф, вытащила папку, очевидно, ей сказали, какие должны быть документы. Опять-таки про одежду. Мы с ней обе довольно высокие, вес примерно совпадает. На мне в тот вечер были легкие серые брюки и блузка цвета терракоты, потому что вечер выдался на удивление теплый. Допустим, что на Жене тоже были какие-нибудь темные брюки. Дарья же частенько ночевала в этой квартире в ваше отсутствие и даже перетащила сюда кое-какие свои тряпки, она сама мне об этом говорила. Значит, Женя находит у Дашки в комнате похожую блузку — коричневую там или темно-красную, а может, и терракотовая попалась. Дашка в это время уже уходит, и Стас тоже, ему кто-то позвонил по мобильнику, после чего он срочно засобирался. Подозреваю, что это сама Женя и позвонила. Стало быть, они уходят, вы сидите в кабинете, и Женя тихонько просачивается на улицу, повязав голову моим оранжевым шарфом, чтобы ее приняли за меня. Охранник видит знакомый силуэт и яркое пятно, поскольку он плохо меня знает, то и посчитал, что это вышла я.

— Отчего же он раньше тебя не заметил?

— Оттого, что он отвернулся и разговаривал с кем-то по телефону. Я же говорила, что он невнимательно относится к своим обязанностям, да еще и болтун к тому же.

— С трудом во все это верится, сказки какие-то рассказываешь, — протянул Руденко.

— Вы хотите свои бумаги вернуть или меня во лжи уличить? — напрямик спросила я.

Руденко промолчал, потом вернулся за письменный стол и позвонил. Вошел охранник, тот самый, который меня привез, и Руденко велел ему разбудить Стаса.

Тот явился через несколько минут, заспанный и недовольный.

— Привет! — бросила я. — Давно не виделись…

— Тебя еще тут не хватало! — недовольно буркнул Стас.

— Садись, — велел ему Руденко. — Давай рассказывай про свою Женю — откуда она взялась и все такое…

— Она-то тут при чем? — удивился Стас, но глаза его предательски забегали. — Ну, обманывал я Дашку, так это мое личное дело…

— Да мне на твою Дашку! — заорал отец и поднял было кулак, чтобы грохнуть им по столу, но оглянулся на меня и положил руки на стол, однако кулаки не разжал. — Вот она, — он кивнул на меня, — утверждает, что это твоя девка документы сперла!

— Ты что, — Стас вылупился на меня, — совсем рехнулась? Тебя люди видели, а ты с больной головы на здоровую сваливаешь? Ты на кого стрелку переводишь, сучка?

— Да не на тебя, не трясись, — с досадой ответила я, — а на твою девку. Ты тут, можно сказать, и ни при чем. У тебя мозгов не хватило бы, чтобы такое дело провернуть.

— Да ты!.. — Стас вскочил на ноги, но тут же плюхнулся обратно от грозного окрика отца.

— Ну что, — начала я спокойно, повинуясь кивку старшего Руденко, — давай, подтверди, что девица твоя, эта самая Женя, хотела за тебя замуж, устраивала сцены, говорила, что у нее от тебя ребенок будет…

— Ну и что? — насмешливо спросил он. — Мало ли кто чего говорит? Я что — прежде чем с бабой переспать, у тебя разрешения спрашивать должен?

— Квартиру на Седьмой Красноармейской ты ей снимал?

— Ну, — от злости со Стаса слетело все воспитание, он смотрел на меня с ненавистью и отвечал невежливо.

— Вчера ты там был, и она тебе заявила, что…

Дальше я весьма подробно пересказала обоим Руденко весь разговор между Стасом и Женей, который мы с Шуриком подслушали, стоя на месте разобранной печки.

— Ты хоть представляешь, чем она тебе угрожала? — допытывалась я, но Стас только тряс головой и отмахивался.

— Мало ли что она болтала, я послал ее подальше, она не посмеет ничего сделать, да и что она может…

Я беспомощно поглядела на старшего Руденко, ну что ты будешь делать, сынок-то у него полный балбес, а с виду и не скажешь.

— Он психанул и уехал оттуда, а мы остались, — продолжала я, — и проследили за его пассией. Она поехала прямиком на Московский проспект, в сад «Олимпия», там недалеко оставила машину, а сама вошла в садик и на скамеечке встретилась с одним типом.

Дальше я, посмеиваясь, описала, как семилетний мальчишка помог нам всунуть микрофон поблизости от скамейки.

— Там я впервые услыхала про Светлоярский порт, — заметила я, — а потом уже вечером по телевизору подробнее про него рассказали. Так вот, доказательств у меня нет, но я сама слышала, как Женя фактически призналась этому типу, что она украла ваши документы и спрятала их в надежном месте. Они ссорились, она упрекала его, что он и его шеф хотят ее кинуть, что они собираются предложить ей только двадцать тысяч долларов, а документы стоят миллионы.

— Так, — протянул старший Руденко и повернулся к сыну. — Ты… притащил эту девку в дом!

— Да когда… если в тот вечер, то она никак не могла этого сделать, — отбивался Стас. — Она тогда как раз поехала к врачу… Ну, это самое… избавляться от ребенка, я ее убедил, что это необходимо сделать, и денег дал. Она мне оттуда звонила, чтобы я ее забрал, вот!

— Тупица ты! — не выдержала я. — Да она вчера сама тебе сказала, что ни от какого ребенка она не избавилась, значит, и не была она в больнице, зачем ей туда ходить-то? К тому же я сильно подозреваю, что и ребенка-то никакого нет, это уж она для красного словца его приплела!

— Но она вызвала меня по мобильнику, я приехал и забрал ее…

— Из больницы?

— Нет, она ждала меня на Чкаловском проспекте, на углу, там еще ресторан китайский… Она сказала, что пойдет не в клинику, а к врачу знакомому, оттого и вечером…

— Все ясно, в клинике можно проверить, была она там или нет, а тут какой-то врач мифический! Постой-ка… — меня вдруг осенило, — а как она была одета?

— Ну… — Стас мучительно наморщил лоб, — кофточка такая… светло-коричневая, и, кажется, брюки…

Мы переглянулись со старшим Руденко, после чего я поняла, что больше его не интересую. Теперь он будет действовать сам.

— Где она сейчас? — спросил он сына.

— Я думаю, что в ту квартиру на Седьмой Красноармейской она больше не вернется, потому что Стас о ней знает, — ответила я вместо Стаса. — Сейчас она у Натальи.

— Так, — протянул Руденко, подобрался весь, как собака перед дракой, но тут же спохватился и спросил: — Что это ты говорила насчет болтливого охранника?

Как видно, этот человек никогда ничего не забывал.

— История имеет продолжение, — вздохнула я, — значит, вы наутро вызвали Дашку, устроили ей сцену, она после этого приехала ко мне, кстати, ваши люди сидели у нее на хвосте, я заметила.

— Глазастая, — отметил Руденко, и непонятно, с одобрением он это сказал или нет.

— Потом мы поехали к Гусаровым, где все были в шоке после вашего звонка, а затем туда заявился Филипп.

— Да, вот именно, — вскинулся Стас, — был еще Филипп! И он тоже видел, как ты ушла гораздо позже всех!

— Он видел не меня, а Женю, — терпеливо объяснила я. — Я вышла раньше и проскользнула мимо него, он и не заметил. Мне не хотелось с ним никуда ехать, не нравился он мне, понимаешь?

Я тут же подумала, что Филипп был не таким уж плохим парнем, пришел же он выручать Дашку, за что и поплатился жизнью.

— Он уже был в курсе всей истории с кражей, потому что этот, — я кивнула на Стаса, — с утра пораньше ему обо всем рассказал, от страха совсем голову потерял. Ты ведь небось на Дашку подумал, когда отец на нее бочку покатил? — презрительно спросила я.

— Не твое дело, — буркнул он и отвел глаза.

— Короче! — бросил со своего места старший Руденко.

— В общем, Филипп пришел и хотел рассказать Дашке, что видел меня — он так думал, его отвели в зимний сад, это у них лоджия такая с выходом в несколько комнат. И пока Виктория Федоровна падала в обморок и оплакивала свою загубленную жизнь, Филиппа кто-то стукнул по голове каменной черепахой.

— О как! — искренне восхитился Михаил Николаевич. — И это снова была не ты?

— Это Женька твоя его стукнула! — обратилась я к Стасу. — Потому что, хотя она и изображала из себя форменную уродину, глазки бесцветные, голову набок, на лице полный кретинизм, все же Филипп ее узнал. Он ведь встречал ее раньше с тобой, так?

— Так, — Стас опустил голову.

— Она-то и подумать не могла, что Филипп к Гусаровым припрется! К ним и Стас-то редко ходил, чтобы с будущей тещей не встречаться!

— Это точно, — ухмыльнулся Стас.

— Тогда и приехал полковник Захаров, — продолжала я, — быстро всех допросил, труп Филиппа его люди увезли и устроили якобы где-то автокатастрофу, чтобы на Гусаровых ничего не подумали. Потом Захаров этот начал, видно, разнюхивать и вышел на вашего охранника. Уж не знаю, чем он на него воздействовал, но кое-что вызнал про эту историю. Охранник-то и сболтнул ему, что якобы меня видел. На следующее утро меня вызывают к Гусаровым и устраивают допрос с пристрастием, и начался форменный скандал. Все у них, оказывается, я сделала — и Дашеньку их ненаглядную подставила, потому что всю жизнь ей завидовала, и документы украла нарочно, чтобы свадьбу расстроить, в общем, теракт на «Норд-Осте» тоже я, а также наводнение в Германии и землетрясение в Турции. И Филиппа, разумеется, тоже я убила, чтобы он Гусаровым не рассказал, как видел, что я позже всех вышла. Там эта дрянь Женя еще подсуетилась, платочек мой ему в руку сунула.

— А дальше что было? — заинтересованно спросил Руденко, но я поняла его правильно, моя судьба его ничуть не интересовала, а вот то, что полковник Захаров прознал про его неприятности, его беспокоило.

— А дальше они меня отпустили, с трудом, правда, я и поверила, а оказалось, что Захаров просто не хотел шума там поднимать, у Гусаровых в квартире, короче, послал он двоих таких, вроде ваших… Они меня у дома перехватили, хотели в квартиру завести, наколоть там какой-то дрянью, чтобы я им все выложила, хотя я тогда и знать ничего не знала.

— Что ж не допросили?

— Отбились мы с Шуриком, — вздохнула я. — Они вообще-то идиотами оказались. Вот с тех пор по чужим людям и скитаюсь, дома боюсь появиться.

— От моих бы ты так просто не отбилась, — весьма самонадеянно заявил Руденко, а я подумала, что это еще неизвестно. — Ну что ж, — Руденко поглядел на нас со Стасом, — значит, говорите, у Натальи Ивановны она сейчас обретается? Глеб, поди-ка сюда!

Он начал что-то тихо говорить Глебу, а нам кивнул, чтобы уходили. Стас поднялся и вышел, я же не тронулась с места, тогда охранник начал весьма ощутимо подталкивать меня к двери.

— Постойте! — решилась я и подошла к столу. — Еще несколько слов, вам лично…

Руденко взглянул на меня с большим неудовольствием, но кивнул Глебу, чтобы вышел.

— Понимаете, — неуверенно начала я, — Женя сказала, что документы спрятаны в надежном месте, я сама слышала. В той квартире на Седьмой Красноармейской их не было, потому что ее обыскивали. Женя еще смеялась, что, мол, не найдете ни за что. Значит, и в квартире у Натальи их нет. Там такая пятиэтажка обычная, подъезд не запирается… Впрочем, специалисту и замки не помеха… И вот я все думала, где она могла их спрятать? Живет она в нашем городе недавно, ну какие у нее могут быть тайники?

— Но куда-то она должна была их деть, ты же сама меня битых два часа уверяла, что она вынесла папку! — закричал Руденко, видно, и его терпению пришел конец.

— Она ее не выносила, — тихо проговорила я.

— Что-о? — Он встал, стул с грохотом опрокинулся, он навис надо мной, как скала. — Что ты сказала?

— Она ее не выносила из квартиры, — повторила я как могла твердо. — Она выкрала ее из сейфа и оставила где-то здесь.

Он чуть не сел мимо стула, потом посмотрел на меня, вышел из-за стола и остановился посреди комнаты.

— Понимаете, — заторопилась я, — у меня с собой в тот вечер была только маленькая сумочка, книжка по английской грамматике, тонкая, так и она едва в нее влезла. У Жени, я думаю, если и была сумка, то тоже небольшая. Если с кошелкой мимо охраны пойдешь, то мигом заподозрят, так ведь? Папка ваша, очевидно, довольно плотная, ее не согнешь, пополам не сложишь. В руках тоже не понесешь. Она могла, конечно, ее под пояс засунуть, но кофточка тонкая, вдруг заметят? А самое главное — куда ее деть потом, папку эту? Ведь это же динамит, спать спокойно не будешь, пока она в руках! А так — все в порядке, уж здесь-то искать никто не станет…

Мы посидели немного, помолчали.

— В этом, пожалуй, есть своя логика… — наконец задумчиво произнес Руденко, уставившись в пол. — Ну, эту версию проверить нетрудно. Надо просто обыскать квартиру.

Я растерянно огляделась по сторонам: для того чтобы тщательно обыскать эти бескрайние, как пустыня Сахара, апартаменты, на мой взгляд, нужно угробить не один месяц…

Михаил Николаевич перехватил мой взгляд и совершенно правильно понял его.

— Не так уж страшно. Она не могла вскрыть пол или стены, папка должна быть спрятана в каком-то легко доступном месте, там, куда ее легко положить и откуда легко взять.

Он нажал кнопку на нижней стороне стола, и в ту же секунду на пороге бесшумно, как привидение, возник дежурный начальник охраны.

— Глеб, — приказал Руденко, — немедленно обыщите квартиру. Тщательно и аккуратно. Подключите всех наличных людей. Искать надо голубую пластиковую папку с бумагами.

— Эту квартиру? — удивленно переспросил охранник.

— Эту, — невозмутимо подтвердил Михаил Николаевич, — все комнаты, все коридоры. Проверить каждый шкаф, каждый ящик, каждую щелку. Стены не ломать, полы не вскрывать, это не нужно.

— Есть, — по-военному ответил Глеб, — разрешите приступать?

— Да… только вот еще что: найдя папку, немедленно передайте ее мне! Если кто-то заглянет в нее…

Глеб удивленно посмотрел на хозяина, как будто хотел сказать, что это предупреждение совершенно излишнее, но даже произнести этого не решился. Он повернулся на сто восемьдесят градусов и, чеканя шаг, как гвардеец перед Мавзолеем, вышел из комнаты.

И в ту же минуту в огромной квартире Руденко начался настоящий сумасшедший дом.

Молчаливые охранники сновали из комнаты в комнату, открывая дверцы шкафов, выдвигая ящики, снимая с полок книги и посуду, поднимая ковры, заглядывая за картины…

Квартира была огромна и заставлена мебелью.

Время шло, охранники работали быстро и тщательно, но результата все не было.

Руденко сидел за столом, внимательно просматривая какие-то деловые бумаги, и время от времени быстро взглядывая на меня. Я чувствовала, что чем дальше, тем больше в этом взгляде становилось недоверия, раздражения и подозрительности.

Я и сама понимала, что моя версия ненадежна, сомнительна, что она основывается только на предположениях и догадках, на зыбкой почве психологии… и догадывалась, что, если документы не найдут, я потеряю с таким трудом завоеванное доверие Руденко и мое положение будет незавидным. А заодно, и положение Шурика, которого все еще держали как заложника в том ужасном подвале…

Единственное, что облегчало работу охранников, был царящий в квартире порядок. Как ни парадоксально, порядок, который поддерживала та самая Наталья Ивановна, облегчал поиски спрятанных документов.

Порядок и чистота, которые она здесь поддерживала…

Порядок и чистота…

— Михаил Николаевич! — Я вскочила, и он удивленно уставился на меня. — Михаил Николаевич, кажется, я знаю, где нужно искать!

Он встал и вышел из-за стола, глядя на меня с ожиданием.

— У прислуги есть какой-то чулан, где она держит свои швабры, тряпки… ну, я не знаю, чем она еще пользуется?

— Разумно, — Руденко кивнул и снова вызвал начальника охраны. Глеб выслушал меня и быстрым шагом направился в конец коридора. На этот раз Руденко сам пошел за ним, и я пристроилась в хвосте процессии.

То помещение, что в этой квартире играло роль чулана, в какой-нибудь двухкомнатной хрущевке вполне сошло бы за комнату. Глеб включил свет, и мы осмотрели кладовку, заполненную всевозможными устройствами и приспособлениями для поддержания чистоты — от моющих пылесосов до самых обыкновенных пластмассовых ведер и швабр.

Здесь тоже царил абсолютный, просто патологический порядок — все стояло на своих местах, лежало на полках и в ящиках, ровными рядами. Коробки с порошками, бутылки с моющими средствами, каждый предмет имел свое место, как солдат в строю.

Я тоскливо огляделась по сторонам, предвкушая огромную работу… и вдруг замерла, как гончая, взявшая свежий след.

На второй сверху полке ровным строем стояли одинаковые зеленые с белым коробки стирального порошка «Ариэль». И в самом конце этого строя резко выделялась оранжевая пачка «Тайда».

Я шагнула к полке, протянула руку, вытащила оранжевую коробку.

Даже по ее весу чувствовалось, что с ней не все в порядке.

Я открыла коробку, и у меня в руках оказалась тонкая голубая пластиковая папка.

Та самая папка, из-за которой произошло столько ужасных событий, в результате чего моя — и не только моя — жизнь превратилась в настоящий кошмар…

Михаил Николаевич решительным движением взял папку из моих рук.

Он смотрел на меня с явным интересом.

— Неплохо, — наконец произнес он, — похоже, ваша версия подтверждается. Я мог бы даже заподозрить вас — настолько легко вы нашли эту папку… как будто сами положили ее сюда… Но для вас это было совершенно бессмысленно, у вас не было никакой возможности опять попасть в эту квартиру, чтобы забрать документы.

— Она, должно быть, прятала ее в темноте, — пояснила я свою догадку, — и поэтому не заметила, что коробка так сильно отличается от других по цвету.

— Очень неплохо. — Он снова улыбнулся, но эта улыбка была куда более теплой и заинтересованной.

— Но теперь… — взволнованно сказала я, — теперь-то, надеюсь, вы можете приказать своим людям, чтобы они отпустили моего друга?

Руденко чуть заметно усмехнулся и затем бросил повелительный взгляд на своего охранника. Тот исчез, как будто его ветром сдуло.

Тогда Михаил Николаевич повернулся ко мне и, все так же хитро ухмыляясь, проговорил:

— Нет, я его не могу отпустить. Ни его, ни вас.

У меня сердце бешено заколотилось, и кровь прилила к лицу. Все бесполезно! Все мои страдания, догадки — все впустую! Это чудовище все равно уничтожит нас! Да кто мы для него — ничтожные букашки, чья жизнь не стоит какой-нибудь грошовой акции…

— Не надо так пугаться, — хитрая ухмылка не сходила с его лица, — я не такое уж чудовище!

Я не успела изумиться тому, как точно он прочел мои мысли, и выпалила первое, что пришло в голову:

— Да, конечно, а ваш Ибрагим — просто невинный ягненок!

На этот раз Руденко громко расхохотался.

Когда приступ смеха прошел и он смог говорить, я услышала следующее:

— Ибрагим в свое время очень много для меня сделал, и, когда его тяжело ранили, я не смог выкинуть человека на улицу. Ну, вот и нашел для него необременительную работу…

— Заплечных дел мастера! — договорила я за него. — Хороша «необременительная работа»!

— Вовсе нет! — Руденко явно наслаждался моей реакцией. — Знаете, почему мне удалось довольно многого добиться? Я умею находить в каждом человеке его сильные стороны и использовать их. После ранения самой сильной стороной Ибрагима стала его устрашающая внешность. Он просто подходит к нужному человеку — и тот говорит все, что знает. Ибрагим никогда не применяет свои инструменты, он и не смог бы этого сделать. Но согласитесь — впечатление он производит очень сильное!

Я вспомнила этого «специалиста по психологической обработке», и меня невольно передернуло. Как бы то ни было, но его волосатые руки будут мне сниться в ночных кошмарах!

— И все-таки, что теперь будет с нами — со мной и моим другом?

— Не волнуйтесь, — Руденко посерьезнел. — Я не сделаю вам ничего плохого. Ведь вы убедили меня в своей невиновности, больше того — вы помогли мне найти документы. Но…

— Но?.. — взволнованно повторила я.

— Но на карту поставлено слишком многое. Тот, кто владеет информацией, — владеет миром. А вы с вашим другом случайно оказались замешаны в игру и теперь слишком много знаете.

«Что бывает с теми, кто слишком много знает?» — подумала я в ужасе.

Но Руденко продолжил:

— Поэтому вам обоим придется провести четыре дня у меня в гостях. Я не хочу сказать, что опасаюсь вашей болтливости или подозреваю вас в дурных намерениях, но в жизни бывают самые удивительные случайности, от них я и хочу застраховаться. Потом вам будет предоставлена полная свобода, более того — я отблагодарю вас…

— Мне ничего не нужно! — выпалила я сердито.

— Не спешите с решениями. Я должен компенсировать вам и вашему другу хотя бы те временные неудобства, которые вам пришлось и еще придется перенести, но вот отпустить вас я смогу только после собрания акционеров. — Руденко снова хитро усмехнулся: — Раз уж вы все равно так много знаете, нет смысла скрывать от вас оставшиеся детали мозаики!

Как бы подтверждая свои последние слова, Руденко чуть слышно кашлянул, и перед ним тут же, как джинн из бутылки, появился Глеб.

— Глеб, — приказал Михаил Николаевич, хитро подмигнув мне, — немедленно позвони Наталье Ивановне и скажи, что мы увольняем всю здешнюю прислугу и что она должна прийти завтра сюда последний раз — за расчетом и своими вещами.

Я перехватила хитрый взгляд Великого и Ужасного. Не знаю, под его ли влиянием во мне проявились способности к телепатии, но, кажется, я догадалась, что он задумал.

Наталья Ивановна повесила трубку и повернулась к Жене.

— Меня уволили, — заявила она трагическим голосом. — Я этого ожидала… Какая была хорошая работа! Хозяйка почти всегда за границей, хозяин вежливый, платили отлично… и какой дом! Теперь самое главное — дадут ли они мне рекомендации? С рекомендациями самого Руденко я могу найти отличное место, но вот если он остался недоволен… После этой истории возможно все!

— То есть как это уволили? — испуганно вклинилась Женя в ее монолог. — Ты что — больше не работаешь у Руденко? Ты больше не попадешь в их квартиру?

В ее голосе прозвучал настоящий ужас.

— Ну, только завтра. Завтра я пойду туда за расчетом и своими вещами. И рекомендации… Это самое главное!..

— Замолчи! — истерично вскрикнула Женя. — Плевать на твои дурацкие рекомендации!

— То есть как это — плевать?

— А вот так! С высокой вышки! Можешь ими подтереться! Гораздо важнее другое! Ты должна завтра принести из квартиры одну очень важную вещь, и если ты это сделаешь — тебе не понадобятся никакие рекомендации! Тебе не придется больше мыть чужие полы и унитазы! Мы будем богаты, по-настоящему богаты!

— Женя, о чем ты говоришь? — В голосе Натальи Ивановны прозвучали испуг и удивление. — Что такое я могу принести из квартиры Руденко? Это мои хозяева, люди, которые мне доверились…

— Замолчи! Оставь эти свои лакейские замашки! Ты должна принести оттуда коробку, — Женя инстинктивно понизила голос, — коробку из-под стирального порошка… Она спрятана в твоем чулане, там, где ты держишь все свои метлы и тряпки. Она стоит на второй сверху полке…

— Женя! — Наталья Ивановна в настоящем ужасе смотрела на нее. — Значит, это сделала ты?

— Да, это сделала я! — подбоченившись, с вызовом в голосе и во взгляде ответила Женя. — И горжусь этим!

— И я, я привела тебя в этот дом! — простонала Наталья Ивановна. — Я думала, что ты сможешь поговорить со Станиславом Михайловичем… Получается, что я виновата во всем, что произошло…

Наталья Ивановна всегда чувствовала ответственность за сестру.

Как только двенадцатилетняя Наташа увидела крохотную девочку, которую мать распеленала на кухонном столе, принеся из роддома, она испытала странное, взрослое, щемящее чувство. Она поняла, что без нее эта девочка, этот маленький беспомощный красный человечек со сморщенным личиком, пропадет, не выживет в страшном окружающем мире. Мать уже тогда сильно пила, даже по дороге из роддома успела где-то разжиться водкой, и теперь лицо ее было неестественно оживленным, а движения — неуверенными и странно размашистыми. Наташа решительно отодвинула ее в сторону и поставила согреваться воду для купания.

Отец появлялся в доме все реже и реже, а когда он приходил — возникали только дополнительные проблемы. Он бродил по дому, плакал пьяными слезами, размазывая их по грязным щекам, повторял, стуча себя кулаком в грудь, что он скотина и мерзавец, потом начинал шепотом выведывать у дочери, где она (то есть мать) прячет деньги. Мать нигде не прятала деньги, потому что их просто не было. Если они появлялись, она их пропивала. Копейки, которые Наташе удавалось у нее забрать, она прятала сама и ни за что не сказала бы отцу куда — ей нужно было на эти жалкие гроши кормить маленькую сестренку… Ну, и самой есть хоть что-то…

Когда отец по пьянке свалился в карьер и сломал шею, Наташа обрадовалась — в ее жизни стало одной проблемой меньше.

Она с большим трудом нашла работу. По малолетству ее никуда не хотели брать, но соседка, зубной врач, принимавшая пациентов на дому, присмотревшись к упорной некрасивой девочке, взяла ее к себе домработницей — мыть полы, гладить белье. Наташа волновалась за сестру — ее приходилось оставлять одну, но нужны были деньги. От матери перепадало все меньше и меньше.

Сестра росла, чтобы ее одеть и обуть, Наташа устроилась мыть полы еще в одном доме.

Город Моржов, где они жили, был придатком к горнообогатительной фабрике. Огромные грузовики везли породу из карьера — того самого, где погиб их отец, — на фабрику, где эту породу измельчали и перерабатывали.

Точно так же фабрика и сам город Моржов измельчали и перерабатывали людей, только, если руда после переработки становилась ценнее, богаче, с людьми все происходило в точности наоборот — прошедшие через эти жернова, они уже ни на что не годились и очень рано уходили из жизни в глинистую кладбищенскую землю.

Вечером улицы Моржова заполнялись стайками шпаны — мелких злобных подростков, еще недостаточно взрослых для того, чтобы работать на фабрике или водить карьерные грузовики, но вполне созревших для особо тяжких преступлений — грабежей, изнасилований и убийств. Многие из этих подростков попадали на зону раньше, чем на фабрику, — и может быть, это было для них лучшим исходом.

Наташа очень боялась за сестру, тем более что Женечка росла на удивление хорошенькой.

Мать все время приводила к себе новых мужчин — если можно назвать мужчинами этих вечно пьяных подонков с блудливыми красными глазами и потными волосатыми лапами, которые норовили залезть под юбку к какой-нибудь из сестер. Наташа отлично умела утихомиривать этих подонков ловким ударом в наиболее чувствительное место и научила этому сестру, однако, когда их мать однажды выпила с очередным своим ухажером паленую водку и наутро не проснулась, она испытала тайное удовлетворение.

Наташа без особого труда оформила опекунство над тринадцатилетней сестрой. Они зажили так хорошо, как никогда прежде. В доме больше не пахло застарелым перегаром, не шлялись пьяные подонки в рваных майках и длинных сатиновых трусах. Наташа нашла еще одну работу, выгребла из комнаты матери старый хлам, оклеила стены веселыми обоями в мелкий цветочек и купила подержанный холодильник.

Правда, у нее оставалось совсем мало времени на воспитание сестры, и часто, возвращаясь с работы, она заставала у нее мальчиков. Иногда на столе стояла бутылка портвейна.

Она пыталась разговаривать с Женей, убеждать ее, что нужно учиться и работать, показывая на примере матери, к чему приводит жизнь без цели и смысла, но сестра с усмешкой отвечала, что не хочет, как она, мыть до старости чужие полы и гладить чужое белье.

Наташа не переставала чувствовать свою вину — ей казалось, что она мало занимается сестрой и потому упускает ее, теряет контакт.

В одном только сестры были единодушны: в том, что город Моржов — это чудовище, которое пьет их кровь, пожирает их жизнь, что отсюда нужно бежать, пока еще есть силы…

Но бежать было некуда.

С учебой у Жени тоже было не слишком хорошо, в восьмом классе она даже осталась на второй год, зато в старших классах стала посещать театральный кружок, и Наташа, придя как-то на репетицию, с удивлением поняла, что у сестры действительно есть талант — если не драматический, то по крайней мере талант к перевоплощению. Она легко превращалась то в сгорбленную старуху, то в зрелого мужчину, то в мальчика.

На учебу времени оставалось все меньше, и Женя получила аттестат только потому, что учителям надоело с ней возиться.

Наташа очень хотела, чтобы сестра училась дальше, но при ее успехах в школе это было невозможно. Устраиваться на работу Женя не хотела и предпочла выйти замуж за своего товарища по театральному кружку.

Товарища звали Валерой. Его мать, худая злобная женщина с вечно поджатыми губами, сказала, что раз ее не спросили, когда женились, то нечего рассчитывать теперь на ее помощь.

Женя заявила, что у нее есть своя комната — та самая, оклеенная уже поскучневшими за прошедшие годы обоями в мелкий цветочек, — и привела Валеру в их с Наташей дом.

Подержанный холодильник стал полем битвы. Наташа мыла полы и приносила продукты, Валера съедал их, не считаясь с тем, что остальным тоже надо есть. Когда Наташа говорила, что пора бы ему устроиться на работу, он делал вид, что не слышит, а когда она заявляла то же самое Жене — сестра отвечала, что у нее есть муж.

Если Валере удавалось раздобыть немного денег — в доме появлялся портвейн.

— Это же не водка! — искренне удивлялся зять ее недовольству.

Впрочем, водка тоже зачастую появлялась.

Но, несмотря ни на что, Наташа продолжала чувствовать ответственность за сестру, она не могла забыть беспомощное красное тельце, выложенное матерью на кухонный стол, и думала, что Женя пропадет без ее заботы.

Однажды она встретила свою давнюю, школьную еще, подругу Надю Колобкову. Та приехала в Моржов продать квартиру умершей матери. Она посмотрела на Наталью и покачала головой:

— Сдохнешь ты здесь, в этой дыре! Помяни мое слово, сдохнешь!

Наталья и сама это понимала, но не видела выхода. Моржов вцепился в нее своими когтями, клешнями, щупальцами и не хотел отпускать.

— Я в Питере очень хорошо устроилась, в прислугах. Платят столько, что тебе здесь за всю жизнь не заработать. Приезжай ко мне, ты девка работящая, я тебе хозяев подберу. Поживешь пока у меня, я квартиру снимаю, на двоих еще и дешевле получится.

Наташа подумала свое привычное: «А как же Женька? Она без меня пропадет!» Но она понимала, что это ее единственный, неповторимый шанс, что иначе она скоро станет такой же, как мать, и тут же решила, что, устроившись в Петербурге, со временем перетащит к себе сестру и спасет и ее, и себя от страшного, смертоносного, кровососущего Моржова.

Она уехала ночью, ничего не сказав Жене, предварительно плотно набив холодильник продуктами.

В Петербурге аккуратная, работящая Наталья оказалась действительно нарасхват. Особенно хозяйки, жены «новых русских», ценили ее невзрачную внешность, мрачноватый, но исполнительный характер, аккуратность и обязательность. Платили ей хорошо, и через несколько лет Наталья Ивановна купила скромную квартирку в Купчине, а когда ей удалось устроиться в дом к самому Руденко, она почувствовала даже некоторую, нехарактерную для нее, гордость.

Она несколько раз писала сестре, по-прежнему не избавившись от подспудного чувства вины за свой побег из Моржова и от своей ответственности за судьбу младшенькой.

Женя не отвечала — Наталья Ивановна относила это на счет ее обидчивого характера и собиралась в ближайший отпуск поехать в Моржов и проверить на месте, все ли в порядке с сестрой, не выпил ли страшный город ее молодую жизнь, но отпуск приходилось откладывать, потому что оставались невыплаченные долги за квартиру…

Поэтому когда однажды рано утром Наталью Ивановну разбудил звонок и она увидела на пороге своей квартирки Женю, то еще больше, чем прежде, преисполнилась чувством вины и ответственности.

Женя похудела, но по-прежнему была красива. В глазах ее мелькал какой-то странный лихорадочный блеск, как будто она хотела что-то важное рассказать сестре, но никак не могла решиться. В руке у нее был небольшой потертый чемодан.

Быстро оглядев квартиру, она усмехнулась:

— Я уж думала, ты здесь хоромы пятикомнатные заработала!

Наталья Ивановна всплеснула руками, обняла Женю и заплакала.

Потом она спохватилась, что сестра с дороги, голодна, устала, и бросилась кормить ее, как в былые времена.

Женя сидела за столом, ела, быстро взглядывала по сторонам, присматриваясь к одинокому быту сестры. На расспросы отмалчивалась, а когда Наталья Ивановна спросила о муже, неожиданно так сверкнула глазами, что отбила у сестры всякую охоту интересоваться этой темой.

Наталья Ивановна знала, что такое Моржов и как неохотно он отпускает тех, кто раз попал к нему в зубы, и потому решила с расспросами повременить.

Время шло, но Женя так ничего и не рассказывала ей — ни о себе, ни о том, как жила все это время без сестры. Наталья щадила ее, заботилась о ней, как в детстве.

Женя о себе молчала, но сама расспрашивала сестру обо всем — о здешних порядках, о тех людях, у которых Наталья Ивановна работает.

Однажды она встретила сестру после работы возле роскошного дома, где жили ее хозяева. В это время рядом остановилась великолепная машина, из нее вышел молодой человек с красивым наглым лицом. Наталья поздоровалась с ним с привычным, инстинктивным подобострастием. Молодой человек скользнул по ней взглядом, не ответив на приветствие. Когда он скрылся в подъезде, Женя спросила сестру, кто это был.

— Станислав Михайлович, — ответила Наталья с невероятным почтением, — сын моих хозяев.

Глаза Жени стали задумчивыми.

Вечером она сказала сестре, что хочет поискать работу, но для этого ей нужно приодеться. Наталья вздохнула и полезла за деньгами. У нее еще оставались долги за квартиру, но сестре она никогда не могла отказать.

Женя очень изменилась. Она изменила прическу, покрасила волосы, стала более раскованной. Всеми силами она выдавливала из себя Моржов — воспоминания о нем, его привычки, его тоскливый, мрачный взгляд.

И она стала пропадать из дома.

Наталья Ивановна очень беспокоилась за нее — если бы Женя действительно искала работу, она уходила бы по утрам и возвращалась не позже семи, а она, наоборот, уходила в семь-восемь вечера, возвращалась глубокой ночью и спала до полудня. Наталья Ивановна боялась, не стала ли ее сестра проституткой, но на прямой вопрос Женя ответила с возмущением.

Она необыкновенно похорошела, ее глаза блестели, как никогда прежде, походка стала легкой и летящей. Она ничего не объясняла Наталье, но делала загадочные глаза и на все ее расспросы улыбалась улыбкой Джоконды.

А однажды Наталья Ивановна случайно увидела Женю, входящую в дорогой ресторан под руку со Стасом, которого она даже мысленно называла только Станиславом Михайловичем.

На следующий день она приперла Женю к стенке и потребовала объяснений.

— Мы любим друг друга, — ответила сестра не моргнув глазом.

— Что значит — любим? — ужаснулась Наталья Ивановна. — Ты понимаешь, кто ты и кто он?

— Понимаю, — ответила Женя, и глаза ее бесстыже засияли. — Он — красивый молодой мужчина, я — красивая молодая женщина. Или ты не считаешь меня красивой?

Против последнего Наталья Ивановна ничего не могла возразить.

— Но ты понимаешь, сколько у него таких, как ты?

— Это раньше у него было много девушек, — резко ответила сестра, — а теперь ему не нужен никто, кроме меня!

— Потом ты будешь очень страдать, — печально сказала Наталья Ивановна.

— Он женится на мне, и ты больше не будешь прислуживать в чужих домах! — отрезала Женя.

— Такого не бывает! — В сердце Натальи жалость к сестре боролась с выработанным годами услужения сословным инстинктом.

А потом они узнали о предстоящей свадьбе Стаса.

О его готовящейся женитьбе на Даше Гусаровой.

Сначала Женя услышала об этом стороной, от общих знакомых, но Стас, когда она задала ему прямой вопрос, не стал запираться. Он сказал, что это что-то вроде династического брака, какие заключают наследники королевских фамилий, что ему невеста безразлична, но он не может отказаться от свадьбы в интересах семейного бизнеса.

Женя при нем старалась держаться и только дома, при сестре, дала волю рыданиям. Но, вдоволь наплакавшись, решила не сдаваться и бороться за счастье до конца.

Она сообщила Стасу, что ждет от него ребенка и раньше не говорила об этом, не зная, как он к этому отнесется.

Она даже показала ему справку, которую ей за пятьдесят долларов сделала знакомая медсестра.

Стас отмахнулся от нее, как от назойливой мухи:

— Ну и что? Не девятнадцатый век, чтобы делать из этого проблему! Избавься от него, я дам тебе денег!

Но Женя с трагическим лицом ответила, что сохранит ребенка как память о своей любви, как память о нем, Стасе.

Ей очень пригодились навыки, полученные в театральном кружке.

Стас выругался и уехал.

На следующий день Женя попросила сестру устроить ее прислугой в дом Гусаровых. Она сказала, что хочет посмотреть на свою соперницу, невесту Стаса, изучить ее, понять, чем она лучше.

Наталья Ивановна пыталась отговорить сестру, но та стояла на своем.

Как ни странно, устроить ее оказалось очень легко — вспыльчивая Виктория Федоровна постоянно меняла прислугу, и найти новую для нее было огромной проблемой.

Наталью волновал вопрос внешности, но, когда Женя поработала над своим образом, остригла и зализала волосы, изменила макияж, ссутулилась, — родная сестра с трудом узнала ее.

Все-таки у Жени был поразительный дар перевоплощения!

Она работала в доме Гусаровых и прислушивалась, приглядывалась ко всему, что там происходило. Очень скоро ей стало ясно, что ни о каком «династическом браке» нет и речи, что Стас женится на Дарье вопреки воле своего отца, а значит — по любви.

Это открытие переполнило чашу ее терпения.

Она почувствовала себя оскорбленной, униженной, втоптанной в грязь.

Вечером она рыдала, металась по сестриной квартире, не находя себе места. Наталья утешала Женю, как могла.

И когда Женя попросила провести ее в квартиру Руденко, чтобы еще раз серьезно поговорить со Стасом. Наталья Ивановна не смогла ей отказать.

Даже понимая, что скорее всего лишится хорошей работы, понимая, что Руденко может навсегда испортить ее послужной список и ее вообще не возьмут ни в один приличный дом, — все равно она не смогла отказать Жене. Она вспомнила крошечную девочку, распеленутую на кухонном столе, тяжело вздохнула и согласилась.

И теперь Наталья Ивановна в ужасе поняла, что сестра обманула ее, использовала, как марионетку, обокрала Михаила Николаевича, и больше того — хочет сделать ее своей соучастницей, хочет, чтобы Наталья Ивановна принесла ей украденное…

Впрочем, она и так уже соучастница.

Ведь это она провела сестру в квартиру, она спрятала ее там…

— За что? — простонала сломленная женщина. — Почему? Зачем ты сделала это? Ведь ты никогда не была воровкой, преступницей… Я думала, что ты борешься за свое счастье, за свою любовь, а ты обокрала человека, который доверял мне… человека, который дал мне работу…

— О чем ты говоришь? — Глаза Жени сверкали нехорошим, больным блеском, она схватила Наталью за плечи и так встряхнула, что у той клацнули зубы. — Он тебе доверял? Я тебя умоляю! Да он тебя в упор не замечал! Ты думаешь, что была для него живым человеком? Ты для него пустое место, придаток к швабре и пылесосу! Он не задумываясь выбросит тебя на улицу!

— У меня была хорошая репутация, — убитым голосом проговорила Наталья, — теперь ее нет…

— Репутация хорошей уборщицы! — воскликнула Женя и зашлась грубым, злым смехом. — Наташа, ты сама-то вдумайся! Так и проживешь всю жизнь, протирая чужие полы?

— Эта работа не хуже любой другой…

— Да ты сама в это не веришь! Ты повторяешь чьи-то чужие слова, как попугай, и думаешь, что от повторения они станут правдой? В тех документах, которые ты должна принести, — совсем другое будущее! Мы будем богаты, тебе вообще не придется работать…

Она отстранилась от сестры, уставилась в сторону мертвым, пустым взглядом и закончила:

— Да и не в этом дело! Сейчас идет речь не о твоей работе! Сейчас решается вопрос жизни и смерти… Для меня нет дороги назад! Где я могу жить? В этом проклятом Моржове? Да ты сама вспоминаешь его с ужасом… И даже туда я не могу вернуться! Ты не знаешь, ты ничего не знаешь! — Лицо Жени перекосилось, она закрыла лицо руками и проговорила едва слышно: — Я убила Валерия.

— Что? — Наталья Ивановна не поверила своим ушам. — Что ты сделала?

— То, что слышала! — выкрикнула Женя. — Да, я его убила! Ты не представляешь, во что он превратил мою жизнь! Он бил меня, бил каждый день… приползал домой пьяный и начинал надо мной издеваться! Или ложился на диван, как пришел, — грязный, в одежде и даже в сапогах, и начинал петь хриплым, дурным голосом… Он делал это нарочно, чтобы мучить меня, и песни выбирал жуткие, отвратительные… «Собака лаяла на дядю фраера…» — пропела Женя нарочито фальшивым, хриплым голосом. — Чтобы унизить меня, показать, в какую грязь, в какой мрак скатывается моя жизнь…

Женя замолчала, по ее лицу пробежала судорога. Она отстранилась от сестры и продолжила, мучительно выталкивая слова, как будто каждое из них причиняло ей боль:

— В тот день он пришел, как всегда, пьяный и стал требовать еще водки… Он орал: «Достань где хочешь, хоть на панель иди! Или я тебе переломаю все кости! Убирайся из дома и не возвращайся без бутылки…» И потащил меня к дверям, собираясь вытолкать на улицу… Я пыталась вырваться, но он был гораздо сильнее меня. Когда я ухватилась за дверную ручку, он стал бить меня по рукам… злобно, матерясь, обдавая перегаром… Во мне появилась вдруг какая-то новая сила, я вырвалась, бросилась в комнату, попыталась запереться, но он вломился следом за мной… Он был так страшен! Красные глаза, трясущийся рот… Я очень испугалась, мне казалось, он способен на все… Я отскочила за стол, на котором перед его возвращением гладила белье… Он тянулся за мной… в нем не осталось ничего человеческого! И тогда я схватила первое, что попалось мне под руку, — это был утюг… Я схватила утюг и ударила в это страшное, обезумевшее лицо… а потом еще раз… кажется, я попала ему в висок…

Женя страшно побледнела. Ее глаза остекленели, казалось, они смотрят в прошлое. Женя продолжила, но гораздо тише, едва справляясь со своим голосом:

— Он покачнулся, сделал шаг ко мне, но ноги больше его не держали… И тут его лицо так изменилось… Он побледнел, губы задрожали, он попробовал что-то сказать… Мне показалось, что он пытается попросить у меня прощения. Но силы оставили его, и он рухнул на пол прямо у моих ног…

Женя затряслась от беззвучных рыданий и с трудом проговорила сквозь злые слезы:

— Это было так страшно, так страшно… Он лежал на полу с открытыми глазами, а из его головы вытекало что-то темное, ужасное… Что мне было делать? Я посидела немного там, возле его трупа, потом собрала вещи и побежала на вокзал. Билет покупать не стала, просто сунула деньги проводнику. А в Свердловске пересела на другой поезд.

Женя замолкла, потом подняла на Наталью полные слез глаза и прошептала:

— Если ты не принесешь эту папку, меня убьют! Ты этого хочешь?

Нет, этого Наталья Ивановна не хотела. Она любила и жалела свою сестру, она готова была ради нее на любые жертвы…

— Но если Руденко поймает меня с этими документами? — растерянно спросила она.

Женя почувствовала, что дело почти сделано, что еще немного — и сестра согласится…

— Да он на тебя и не взглянет! — уверенно ответила она. — Я говорю — ты для него пустое место, невидимка! Ты просто не существуешь! Неужели он будет подозревать пылесос или швабру? Кроме того, он не может предположить, что документы все еще у него в квартире! Он уверен, что их унесли в первый же день… точнее, в ту ночь, когда они пропали из сейфа. Так что тебе совершенно нечего бояться.

Наталья Ивановна еще колебалась, и Женя повторила свой неотразимый аргумент:

— Если ты не вынесешь папку — меня убьют.

Этим решилось все.

На следующий день Наталья Ивановна появилась в квартире Руденко в обычное время, но она была необычно бледной и подавленной. Сердце у нее мучительно колотилось где-то в горле, руки от волнения стали влажными и мелко дрожали.

Однако вряд ли это кто-нибудь заметил. Женя совершенно права — кого интересует самочувствие экономки? Кто вообще обращает на нее внимание?

На этот раз невнимание к прислуге было спасительным.

Наталью встретил в коридоре дежурный охранник, скользнул по ней невидящим взглядом и спросил, сколько времени ей понадобится на сборы. Она ответила — полчаса и прошла в свою комнату. Там она села, тупо уставившись в стену, и заставила себя успокоиться, собраться с силами. Когда это ей удалось — или почти удалось, — она сложила в большую спортивную сумку свои немногочисленные пожитки и осторожно выглянула в коридор.

Там никого не было.

Наталья Ивановна выскользнула из комнаты, прошла расстояние, отделявшее ее от чулана с хозяйственным инвентарем, и юркнула внутрь.

Она побоялась включать в чулане электричество. Дверь была неплотно прикрыта, и из коридора просачивалось немного света. Глаза привыкли к темноте, и она увидела на второй сверху полке коробку из-под стирального порошка. Коробку, отличающуюся от остальных по цвету.

Трясущейся рукой она вытащила ее и положила на самое дно сумки, под свои пожитки.

Выглянула в коридор, убедилась, что там никого нет, и вернулась в свою комнату.

Через пять минут, вежливо постучав, к ней зашел охранник и передал узкий заклеенный конверт с деньгами.

— Здесь расчет, — пояснил он, — и премия за безупречную работу.

Наталья Ивановна опустила глаза.

Она спрятала конверт, попрощалась с охранником и поспешно покинула квартиру Руденко.

Михаил Николаевич отвернулся от экрана монитора, на котором он следил за ее действиями.

Он удовлетворенно потер руки: рыба заглотила наживку.

По приказу Руденко меня отвезли на какую-то дачу. То есть это был загородный дом, но вовсе не тот, где жил сам Михаил Николаевич. Ну и слава богу, мне этой семейки хватило уже выше крыши.

Охранники обращались со мной достаточно вежливо, однако стерегли строго, видимо, опасаясь, как бы я не удрала. Скажу сразу, такая мысль мне в голову приходила, но осуществление ее я решила перенести на потом, сейчас не было сил после бессонной ночи. В дороге меня посещали разные мысли — что везут снова в тот подвал к Ибрагиму или в какой-нибудь глухой лес, там застрелят и бросят в овраг. В самом деле, сколько раз я слышала, как люди исчезают бесследно. Просто как растворились в воздухе… И никто их не ищет, то есть ищут, но никогда не находят. А если нет трупа, то не будет и никакого следствия. Моей матери скажут, что я девушка совершеннолетняя, самостоятельная, вполне могла уехать куда-нибудь, и никакого заявления на розыск не примут. А если и примут, то мне-то будет уже все равно, потому что мою молодую жизнь погубят во цвете лет… От таких мыслей стало очень грустно и почему-то еще больше захотелось спать. Окна в машине оказались тонированные, смотреть по сторонам было неинтересно — очень темно. Я прозевала момент, когда мы выехали из города, и теперь понятия не имела, в какую сторону меня везут.

Несмотря на то что я помогла великому и ужасному Руденко отыскать его важную потерю, особенно рассчитывать на то, что ему присуще чувство благодарности, я бы не стала. Уж лучше рассчитывать на его дальновидность. Возможно, он подумает, что я смогу ему понадобиться. Нужно надеяться на лучшее.

На такой мажорной ноте я неожиданно задремала и проснулась от толчка парня, сидевшего рядом со мной.

— Приехали! — объявил он. — Конечная станция!

От этой шуточки сон сразу слетел. Оказалось, что мы уже въехали во двор, а я и не проснулась.

Дом был не так чтобы большой — обычная двухэтажная коробка из красного кирпича, без всяких архитектурных излишеств. Вокруг здания не было ни деревца, ни кустика, только газон, на котором пробивалась весьма чахлая молодая травка. Участок был окружен кирпичным забором, входная дверь — из железа. Словом, небольшая такая цитадель.

— Это кто же здесь живет? — поинтересовалась я.

— Ты будешь жить, — ответил мой личный охранник.

— Долго? — вздохнула я.

— Пока три дня, а там как хозяин скажет.

Это вселяло надежду.

Внизу был большой холл и камин, а также деревянный стол и несколько стульев.

— Тебе наверх, — заявил охранник, — вон лестница.

Я побрела наверх, спотыкаясь на каждой ступеньке, потому что голова была чугунная после бессонной ночи и короткого сна в машине, не принесшего облегчения. На втором этаже был коридор и три одинаковые двери. Я открыла первую по счету, и тут же на меня набросился кто-то большой и лохматый.

— Ой! — Я слабо отбивалась.

— Катька, да это же я! — крикнул Шурик. — Ты что — меня не узнаешь?

— Ты жив! — Я села прямо на пол и заплакала, даже не пришлось притворяться, слезы сами лились и лились, очевидно, сказалось нервное напряжение последних дней.

Шурик суетился рядом и пытался поднять меня с пола и утешить. На нем были джинсы и чужой кусачий свитер, оттого я и не узнала его в первый момент.

— Что они тебе сделали? — спрашивал Шурик, и губы его тряслись. — Что с тобой, что?

— Да ничего особенного, просто я боялась, что ты… что тебя уби-или…

Парень из охраны вошел без стука, застал нас целующимися на полу и очень удивился, потому что в комнате было полно удобной мебели и целых два дивана.

Парень принес нам по два гамбургера и большую бутылку пепси-колы.

Последующие три дня мы с Шуриком провели в ленивом безделье. То есть это я ничего не делала, а Шурик играл с охранниками в шахматы и смотрел телевизор в холле. Я же часами стояла под душем, много спала и ела с большим аппетитом — готовить ребята припахали Шурика, после того, как он разразился ругательной тирадой по поводу некачественных гамбургеров и пообещал охранникам, что долго на такой пище они не протянут.

Парни смотались до ближайшего магазина, накупили продуктов, и с тех пор мы проводили время ко всеобщему удовольствию, встречаясь за столом три раза в день.

О том, что происходит в городе и каким образом закончится вся история, мы с Шуриком не говорили, а я старалась вообще не думать. Я потихоньку привыкала жить вдвоем.

Выспавшись днем, я лежала ночью без сна, вслушиваясь в ровное дыхание Шурика рядом со мной, и это было приятно. Просыпаясь утром, я встречала его взгляд, тут же закрывала глаза и утыкалась носом куда-то между его плечом и шеей, делая вид, что снова сплю. Шурик щекотал меня перышком, пытаясь разбудить, и это тоже было приятно.

Из-за того, что родители в моем детстве все время ссорились, я понятия не имела, как хорошо жить вдвоем, когда люди любят друг друга.

Никогда я не видела, чтобы отец, к примеру, поднял маму на руки и закружил, а она завизжала от счастья. Никогда вечером она не подходила к отцу и не обнимала его сзади за шею, не прижималась щекой к щеке, и он не оглядывался на звук ее шагов и не улыбался без причины, просто так, оттого, что ему приятно ее видеть.

Никто не учил меня с любовью выбирать подарки для близкого человека, никто не объяснял, как приятно бывает сделать сюрприз, чтобы любимые глаза загорелись от радости.

Я с грустью осознала именно теперь, когда Шурик был со мной рядом, скольким вещам я не смогла научиться в свое время. Наверное, я довольно скучная личность, с бедным внутренним миром.

Но Шурик не уставал доказывать мне, что это не так, что я замечательная и он ужасно меня любит. А я всерьез думала о том, что у меня, очевидно, в последние полтора года произошло какое-то затмение мозгов. Иначе как объяснить тот факт, что все это время я не замечала самого лучшего на свете человек — моего Шурика. Конечно, он ужасно сердится, когда я его так называю, но, ей-богу, ему нравится…

Так прошло положенное время, и наступил день, когда содержимое голубой папки должно было появиться на свет и сыграть свою роль.

— Начнем, господа, — проговорил Алексей Крамер, поправив дорогие очки в тонкой золотой оправе и внимательно оглядев сидящих вокруг стола акционеров компании.

Его рыжеватые вьющиеся волосы, как всегда, выглядели непричесанными, хотя он только сегодня побывал в руках первоклассного, очень дорогого парикмахера.

Эти непослушные волосы служили как бы его визитной карточкой, они были хорошо знакомы читателям серьезных газет и журналов, со страниц которых не сходили его фотографии и интервью с ним.

Для своего возраста — Алексею было всего тридцать шесть лет — он сделал замечательную карьеру. У него была репутация умного, жесткого и дальновидного руководителя, топ-менеджера самого высокого уровня. Он прошел путь от молодого специалиста по договорному праву до начальника департамента огромной топливной фирмы. Последний год он стоял во главе совета акционеров крупнейшей компании «Светлоярский порт».

— Сегодня на повестке дня следующие вопросы: отчет административного совета, некоторые кадровые перемещения, решение текущих финансовых вопросов…

— Господа, я прошу включить в повестку собрания внеочередной вопрос, — неожиданно прервал председателя Нодар Георгиевич Веридзе, держатель восьми процентов акций компании.

Веридзе обычно вел себя на заседаниях совета скромно, в основном слушал, голосовал с оглядкой на более крупных акционеров. Его просьба показалась Крамеру неожиданной и настораживающей.

— Какой вопрос, Нодар Георгиевич? — поинтересовался председатель, повернувшись к Веридзе.

— Я принял решение о передаче своих акций новому владельцу.

Эти слова прозвучали как гром среди ясного неба.

В совете акционеров сложилось достаточно устойчивое равновесие, которое позволяло Крамеру уверенно вести свой корабль среди рифов и мелей бушующего финансового океана, соблюдая в первую очередь священные интересы своих непосредственных хозяев.

Вокруг стола началось движение, акционеры переглядывались, перешептывались, обсуждая новость.

Крамер поднял глаза на Нодара Георгиевича. Как всегда в случае неожиданного, непредвиденного события, он старался выдержать паузу, сдержать первый порыв, оценить ситуацию. Он снял очки и аккуратно протер их кусочком замши, пытаясь понять, что стоит за заявлением Веридзе.

— Кому вы передаете свой пакет? — осведомился Алексей, снова надев очки и стараясь не показывать волнения.

— В порядке взаиморасчетов я уступаю свой пакет акций компании «Юг-Руда».

Перешептывания за столом стали громче. Названной Нодаром Георгиевичем компании до сегодняшнего дня принадлежало всего лишь шесть процентов акций, и она не могла серьезно влиять на политику акционерного общества, но теперь, вместе с голосами Веридзе, она получала четырнадцать процентов и значительно усиливала свое влияние.

«Юг-Руда, — нервно прикидывал Крамер, — черт, кто же за ней стоит? Чья это игра? Веридзе — осторожный человек, если он принял такое решение, значит, на этом сегодняшние сюрпризы не закончатся».

И он оказался прав.

Не успел стихнуть гул голосов, вызванный заявлением Нодара Георгиевича, как появился новый повод для обсуждения.

— Я тоже хочу сделать сообщение, — подал голос Леонид Антонов, молодой процветающий юрист, представлявший в совете интересы крупного холдинга «Интерлес».

Разговоры мгновенно затихли. Акционеры напряженно ожидали продолжения.

Антонов убедился, что все слушают его, и, как умелый драматический актер, произнес:

— Руководство нашего холдинга рассмотрело сложившуюся финансовую ситуацию и также приняло решение передать принадлежащий нам пакет акций компании «Юг-Руда».

Это уже была сенсация.

Холдингу «Интерлес» принадлежало пятнадцать процентов акций «Светлоярского порта», и теперь у этой темной лошадки, неожиданно вырвавшейся вперед, у никому не известной компании «Юг-Руда» собрался двадцать один процент голосов!

Крамер откинулся на спинку кресла и внимательным, изучающим взглядом уставился на Антонова. Леонид — хороший юрист, и если он решился на такой шаг, значит, все продумано и согласовано… Но кто, черт возьми, стоит за всем происходящим?

Однако и на этом сюрпризы не кончились.

Неожиданно открыл глаза Михаил Афанасьевич Гарбузов, самый старый член совета акционеров, в прошлом член ЦК единственной партии, прошедший огонь, воду и медные трубы номенклатурного чистилища, поднявшийся почти до самого верха аппарата и умудрившийся урвать при развале партийной машины свой жирный кусок пирога.

Обыкновенно Гарбузов спокойно дремал на собраниях совета — или, что более вероятно, делал вид, что дремал. Все прочие акционеры «Светлоярского порта» считали его хитрым старым лисом и очень внимательно прислушивались к его мнению.

— Я тоже решил избавиться от своих акций, — проговорил Михаил Афанасьевич скрипучим стариковским голосом… Слишком скрипучим и слишком стариковским, механически отметил Крамер. — Стар я стал, — продолжал Гарбузов, — пора на покой… внуков нянчить, цветочки разводить… пускай молодые работают! — Он окинул собравшихся хитрым проницательным взглядом и добавил, как само собой разумеющееся: — А акции свои я передаю компании «Юг-Руда».

«Еще десять процентов! — в ужасе считал Крамер. — Итого тридцать девять! Старый мерзавец! У этой сволочной «Юг-Руды» уже столько же акций, сколько у нас!»

Алексей Крамер представлял интересы крупнейшего до сегодняшнего дня акционера «Светлоярского порта» — компании «Север-Нефть».

После неожиданного перераспределения пакетов акций «Юг-Руда» получила столько же голосов и могла играть в управлении акционерным обществом такую же роль, как хозяева Крамера… или не такую?

У «Светлоярского порта» осталось всего три акционера: «Юг-Руда», «Север-Нефть» — у той и другой компании по тридцать девять процентов, и фирма «МНР», личная компания Михаила Руденко, которой принадлежали оставшиеся двадцать два процента.

Теперь все зависело от политики нового лидера… С кем скооперируется новый держатель большого пакета акций?

Крамер посмотрел на представителя «Юг-Руды» Антона Дышленко и похолодел. По тому, как тот обменялся коротким и выразительным взглядом с Аркадием Борисовичем Бергом, старым опытным юристом, представителем компании «МНР», ему стало ясно: эти двое — сообщники, и за всей сегодняшней революцией стоит не кто иной, как Михаил Руденко.

«Как же так, — уныло подумал Крамер, — ведь мне сообщили, что все долговые обязательства, выкупленные Руденко, удалось уничтожить… Значит, он подсунул нам фальшивку? Скот, хитрый скот! И ничего нельзя поделать… он все предусмотрел! Акции выбывающих участников перешли к одному из прежних акционеров, так что это отчуждение нельзя оспорить… И в одних руках фактически нет контрольного пакета, то есть нельзя сослаться на седьмой пункт устава… но руководство компанией полностью переходит в руки Руденко… Скот! Теперь он единолично управляет компанией, а наши акции превращаются в бесполезные бумажки…»

Словно подтверждая его слова, Аркадий Борисович дождался, когда наступила тишина, откашлялся, обвел присутствующих долгим внимательным взглядом серых глаз, по которым никогда ничего нельзя было прочесть, и медленно, значительно произнес:

— Учитывая новую ситуацию, сложившуюся сегодня в совете компании, я предлагаю переизбрать председателя и выдвигаю на этот пост представителя крупнейшего акционера Антона Федоровича Дышленко. Кто за данную кандидатуру?

Вопрос прозвучал откровенно издевательски.

Сам Аркадий Борисович поднял руку, и секундой позже к нему скромно присоединился предложенный им Антон Дышленко.

Власть в акционерном обществе «Светлоярский порт» сменилась окончательно и бесповоротно.

Такси остановилось перед обшарпанным зданием петербургского международного аэропорта, больше напоминающим автобусную станцию в заштатном городке, чем аэровокзал огромного города. Женя помогла сестре вытащить из багажника чемодан — тяжеленный венгерский дерматиновый чемодан времен социалистической интеграции. Наталья Ивановна уперлась и взяла с собой это допотопное чудовище, уложив в него кучу старых, совершенно ненужных вещей, кучу воспоминаний, которые она тащила за собой через всю жизнь, как маленький упорный речной буксир тащит вереницу тяжело нагруженных барж.

Сама Женя взяла легкую дорожную сумку с самыми необходимыми вещами и совсем маленькую сумочку с косметикой. Она не собиралась тащить за собой прошлое.

Наталья Ивановна всю дорогу до аэропорта тяжело вздыхала и оглядывалась, качала головой и снова вздыхала. Весь ее вид говорил, что она не ждет ничего хорошего. Она согласилась уехать вместе с сестрой, как соглашалась со всем, чего хотела Женя, мучительно преодолевая внутреннее сопротивление.

— Прекрати вздыхать, — повторяла Женя, — сейчас же прекрати!

Пожилой таксист неодобрительно косился на двух женщин. Они едут за границу и не выглядят при этом счастливыми. Сам он никогда не был за рубежом — от бедности, а не от патриотизма — и всех пассажиров, которых вез в международный аэропорт, не одобрял. Поэтому он не помог женщинам вытащить чемодан из багажника.

Сестры вошли в зал отправления.

В аэропорту шел ремонт, поэтому помещение, и без того тесное и неудобное, было еще больше ужато лесами и временными перегородками. Многочисленные пассажиры проталкивались со своим багажом среди шатких алюминиевых конструкций к стойкам регистрации.

В зале было душно. Женя вытерла пот, мелкими капельками выступивший на лбу, и протянула мужчине за стойкой билеты.

На втором этаже возле резной балюстрады остановилась девушка в голубой форме стюардессы с огромным букетом роз в руках. Она слегка облокотилась на балюстраду и нашла взглядом двух женщин около стойки регистрации. Она мысленно сверила их со словесным описанием и с фотографиями, которые накануне долго рассматривала, прежде чем сжечь.

Это были они.

Девушка слегка развернула букет, и между пышными бутонами роз показалось что-то чужеродное, лишнее, смертоносное.

— Счастливого пути, — сказал мужчина за стойкой, протягивая Жене посадочные талоны и устанавливая громоздкий чемодан Натальи Ивановны на багажный транспортер. Он немножко комплексовал из-за того, что выполняет женскую работу, и старался быть вежливым. Особенно с такими красивыми девушками, как Женя. С такими красивыми девушками, улетающими на Канары.

Он представил себе Канары, где еще никогда не был, но надеялся побывать — солнце, прибой, море цветов и красивые девушки, как эта.

— Спасибо, — ответила Женя симпатичному служащему и взяла посадочные талоны.

И в ту же секунду ее голова буквально разорвалась от оглушительной, невыносимой боли.

Боль была такой чудовищной, что больше одного мгновения Женя не смогла бы ее вынести.

Но ей и не пришлось, потому что в следующий миг все кончилось и ее захлестнула бесконечная тьма.

— Что с вами? — удивленно воскликнул вежливый служитель, увидев, как красивая девушка, улетающая на Канары, удивленно ахнула и повалилась на каменный пол.

На грязный пол, покрытый цементной пылью из-за ремонта.

Бледная женщина, стоявшая рядом с ней (мать? старшая сестра?), закричала, упала на колени, попыталась поднять девушку, обняла ее и затряслась от беззвучных рыданий.

Подбежавший охранник попытался помочь ей, но она прижимала к своей груди красивую мертвую голову и повторяла:

— Это я, это я во всем виновата… я ее не уберегла… не уберегла… не защитила…

На втором этаже девушка в голубой форме стюардессы спрятала пистолет с глушителем в огромный букет пышных, душистых роз и быстрыми шагами направилась в дальний конец галереи.

Гулкий жизнерадостный голос в репродукторе произнес нараспев по-русски и по-английски:

— Заканчивается регистрация пассажиров рейса авиакомпании «Финн-Эйр» на Тенерифе.

Шурик вытащил меня из душа.

— Смотри, что показывают!

Завернувшись в полотенце, я понеслась вниз, к телевизору, оставляя на лестнице следы босых ног. Однако на экране мелькали уже последние кадры. Какая-то женщина сидела на полу в большом неуютном помещении, в котором я узнала аэропорт Пулково. В женщине было что-то удивительно знакомое, я перевела вопросительный взгляд на Шурика.

— Да это же Наталья Ивановна!

— Ой! — пискнула я, и тут камера переместилась, я увидела женскую фигуру, лежащую на полу.

Наталья Ивановна пыталась поднять тело, вид у нее был совершенно невменяемый.

— Ничего себе! Да ведь это же Женя! Ее прикончили! Интересно, кто? — Я с опаской оглянулась на двоих охранников, которые пялились на меня из угла холла.

В пылу разговора я не заметила, как полотенце развязалось и грозило упасть на пол, а под ним у меня ничего не было, кроме себя самой.

Шурик схватил меня за полотенце и погнал наверх.

— И все-таки, как ты думаешь, — удивлялась я на ходу, — кто же это ее убил? Неужели Руденко?

— Да помолчи ты! — не выдержал Шурик. — Я уже не рад, что тебя из душа вытащил!

— А что это ты такой нервный? — удивилась я. — Тебе что, ее жалко? Мне так не очень…

— Мне не ее, а нас жалко, потому что история закончилось, и что теперь с нами будет? И я просто удивляюсь твоему спокойствию!

Я была спокойна, потому что уже сделала все, что могла. И теперь оставалось только ждать. Спокойно ждать вердикта Руденко. А все мелкие вопросы решит за меня Шурик, так о чем, спрашивается, мне беспокоиться?

Что с нами будет, мы узнали очень скоро, потому что в тот же вечер, буквально через полчаса, у меня и волосы высохнуть не успели, старший охранник поговорил о чем-то по телефону, и нам велели собираться.

В этот раз Михаил Николаевич Руденко принял нас в офисе. Выглядел он вполне довольным и добродушным, но это его добродушие не могло обмануть и пятилетнего ребенка.

— Ну, — сказал Руденко, и глаза его весело заблестели, — с моими проблемами полный порядок, теперь могу решить ваши.

— Да нам, в общем-то, ничего не нужно, — вежливо, но твердо ответил Шурик и положил руку мне на плечо.

— Нет, постой! — всполошилась я. — Я же не могу появиться в собственной квартире! Могу я надеяться, что люди полковника Захарова меня больше не потревожат?

— Можете, — великодушно ответил Руденко. — Заверяю вас, что ни сам полковник, ни его люди больше и не вспомнят о вашем существовании. Что еще? Тебя Гусаровы обидели? К ним претензии имеешь?

— Откуда вы знаете? — спросила я, но Шурик ткнул меня кулаком в бок.

Тогда я вспомнила, что кричал Леониду Ильичу Руденко в то самое первое утро после кражи — дескать, он так устроит, что Гусаров будет по вагонам милостыню просить, а его жена — бутылки на помойке собирать. Представив себе Викторию Федоровну роющейся в мусорном баке, я не выдержала и тихонько хихикнула.

— Претензии я к ним, конечно, имею, — начала я, — но, знаете, ну их всех к черту, лишь бы они меня не трогали!

— Что еще? — спросил Руденко.

— Да ничего. — Я пожала плечами. — Все в порядке…

— Стало быть, ничего не нужно? — Он глядел хитро. — Совсем ничего?

Мы с Шуриком дружно кивнули головами и ответили хором:

— У нас все есть. А чего нет, мы сами заработаем.

— Ну, сами так сами… — протянул Руденко, — тогда больше вас не задерживаю.

От двери я послала ему воздушный поцелуй.

В семействе Гусаровых царило уныние. Уже прошел месяц с тех самых пор, как история с кражей в доме Руденко благополучно разрешилась. То есть Гусаровы узнали об этом из средств массовой информации, которые сообщили, что, по полученным непроверенным данным, фактическим владельцем акционерного общества «Светлоярский порт» стал Михаил Николаевич Руденко. Леонид Ильич сопоставил информацию и сообразил, что именно документы по поводу этой сделки находились в украденной папке. Но, судя по всему, папку вернули, то есть могущественный Руденко бросил все свои силы на ее поиски, и они увенчались успехом.

Руденко, как всегда, оказался на коне, а для Гусаровых наступило смутное время.

Жена Михаила Руденко, мать Стаса, сразу же после дня неудавшейся свадьбы сына уехала за границу, где она предпочитала жить — в зависимости от времени года либо каталась на лыжах на высокогорных курортах Швейцарии и Австрии, либо загорала на Лазурном берегу или в Биаррице. На этот раз она прихватила с собой и сына, который уехал, не простившись не только с бывшей невестой, но и с многочисленными приятелями. Никакого объяснения между несостоявшимися родственниками не было. Не дождались Гусаровы и никаких извинений от старшего Руденко за те несправедливые слова, которые он наговорил в запале наутро после кражи, а также за то, что он заподозрил в этом их дочь.

Руденко распорядился уладить все вопросы с организацией свадебных торжеств, выплатил все неустойки, таким образом пригасив волну возмущения. Вероятнее всего, он даже переплатил денег, с тем условием, чтобы было как можно меньше разговоров и упоминаний о несостоявшемся бракосочетании и о причинах разлада.

Обслуживающий персонал таким образом был полностью удовлетворен и помалкивал, но приглашенные гости недоумевали и терялись в догадках, потому что перед ними никто не удосужился извиниться. Поползли самые неправдоподобные слухи и сплетни, разумеется, особенно изощрялись дамы, причем дамы, не приглашенные на свадьбу по причине недостаточно высокого положения их мужей.

Мадам Руденко со Стасом уехала, а к самому Михаилу Николаевичу, разумеется, никто не осмелился подступиться с бестактными расспросами. Звонили Гусаровым, но Виктория Федоровна не обладала необходимым тактом и силой воли, была недостаточна умна, чтобы найти достойный ответ. Расспросы знакомых надолго выбивали ее из колеи, потому что не нужно было обладать какой-то сверхчувствительностью, чтобы услышать в них только злорадство. Разумеется, она сама этому способствовала, когда в свое время так чванилась предстоящей свадьбой.

Дочь запиралась к своей комнате, отказывалась разговаривать по телефону, муж сутками пропадал в своей фирме и все больше мрачнел, Виктория же после каждого звонка начинала задыхаться и искать свой ингалятор. Здоровье ее в последнее время ухудшилось, ведь существует мнение, что астма — исключительно нервная болезнь.

И Виктория велела горничной отвечать всем звонившим, что Гусаровых нет дома.

Но, как гласит народная пословица, «что можно царю, то нельзя поросенку». То, что от великого и ужасного Руденко было воспринято как должное, никоим образом не простилось Гусаровым. Общественное мнение мигом настроилось против них, и среди знакомых поползли вовсе уж несуразные и даже совершенно свинские слухи.

Говорили, например, что свадьба расстроилась оттого, что жених застал невесту накануне свадьбы в постели со своим собственным шофером. Или с сантехником, на это особенно напирала вездесущая Семирамида Савельевна Полуэктова.

Говорили, что Гусаровых ограбила собственная горничная, которая была незаконнорожденной дочерью Виктории Федоровны, ее взяли в дом из милости, а она «отблагодарила» своих благодетелей — подогнала к дому грузовик и вынесла все драгоценности, столовые приборы, антиквариат, бытовую технику, носильные вещи и даже мебель, так что теперь Гусаровым не во что одеваться, не на чем спать и сидеть.

Говорили, что невеста совершенно неожиданно сменила сексуальную ориентацию и сбежала в Латинскую Америку с той самой незаконнорожденной горничной.

Говорили, что эта же невеста за три дня до свадьбы подхватила вирус то ли атипичной пневмонии, то ли коровьего бешенства, то ли венесуэльского энцефалита, что у нее очень запущенный случай, и сделать уже ничего нельзя, и что жениха срочно повезли в самую дорогую клинику в Швейцарии, поскольку у него-то надежда есть.

Говорили даже, что Леонида Ильича похитила какая-то изуверская сибирская секта и ему теперь поклоняются тунгусы и нанайцы в уединенном скиту под Минусинском, поскольку его объявили новым воплощением Леонида Ильича Брежнева.

Словом, говорили много всякой ерунды, но по прошествии месяца всем надоело сплетничать, тем более что появилось множество новых тем.

Дарья Гусарова очень похудела и подурнела, в последнее время она безвылазно сидела дома, не ходила ни в фитнес-центр, ни по магазинам. Вечерами она тоже никуда не выбиралась, так как боялась расспросов и насмешек. Она проводила дни, валяясь на диване в своей комнате, слушая музыку либо же бездумно пялясь в экран телевизора.

Как-то вечером все семейство сидело за ужином, даже дед Илья Андреевич вышел из своей комнаты, что делал в последнее время крайне редко. Он молча пил чай, стараясь не встречаться глазами с родственниками.

Дашка лениво ковырялась в тарелке, прихлебывая красное вино из бокала, не тронула ничего из еды и резко приказала горничной Нине:

— Уберите!

Леонид Ильич быстро ел, поглядывая исподлобья на дочь, отметил про себя ее нервность, синие круги под глазами, ее худобу и несвежий цвет лица. Кожа Даши от недостатка воздуха стала какого-то серого цвета, он знал, что дочь много курит, и второй бокал вина был явно лишний.

— Ты бы привела себя в порядок, — тихо сказал он Дашке, — смотреть противно.

— Что? — изумилась та, и на миг глаза ее засияли прежним синим блеском.

— Есть нужно как следует, витамины принимать, в бассейны там ходить разные, в салон красоты… — вкрадчиво заговорил отец, — тогда и внешность будет приличная, и настроение совсем другое.

— Зачем? — тихо спросила Дашка. — Зачем мне красота? Кому она нужна, папа? Чем она помогла мне в жизни? Как только у них случилось несчастье, старший Руденко тут же заподозрил в нем меня, а Стас в это поверил, даже не поговорив со мной! И это человек, за которого я собиралась замуж! За три дня до свадьбы! И потом, когда выяснилось, что мы ни в чем не виноваты, про нас просто забыли! Я никому не нужна, папа! Меня выбросили за ненадобностью, как ненужную вещь! Как старую тряпку!

— Ну-ну, — успокаивающе произнес Леонид Ильич, — не нужно об этом думать. В жизни случается всякое, на то она и жизнь, не может быть бесконечного праздника.

— У меня была куча друзей и подруг, и что же? Как только они узнали про мое несчастье, всех в ту же минуту как ветром сдуло! То есть, конечно, они жаждут пообщаться только для того, чтобы еще раз посмеяться надо мной! «Это та, которую бросил Стас Руденко накануне свадьбы!» — крикнула Дашка звенящим от слез голосом и отодвинула бокал, который опрокинулся, и остатки вина пролились на скатерть.

— Но, дорогая, нельзя же сидеть все время в четырех стенах, — засуетилась Виктория Федоровна, — папа прав, тебе нужно встряхнуться. Займись своей внешностью, это нельзя запускать, а то потом не нагонишь. А если не хочешь встречаться с ребятами из своего круга, у тебя же была компания… ну этих, из школы…

— Из школы? — Голос дочери звенел, как последняя струна в скрипке Паганини, перед тем как лопнуть. — Ты говоришь о моих школьных друзьях? Бывших друзьях?

Она так нажала на слово «бывших», что даже до Виктории Федоровны кое-что дошло. Она тяжело вздохнула и осторожно отодвинула пустую тарелку. Несмотря на ужасное нервно-болезненное состояние и крах всех надежд, связанных с несостоявшейся свадьбой, аппетит у Виктории Федоровны был отменный.

— Неужели ты думаешь, мама, — продолжала Дашка, выскочив из-за стола, — неужели ты можешь предположить, что после того, что мы сделали с Катей, кто-то из той компании будет со мной дружить? Да никто из них и слова-то мне при встрече не скажет!

— А вот интересно, — неожиданно для всех произнес Илья Андреевич, — интересно, что случилось с Катей? Ведь твой полковник Захаров, — повернулся он к сыну, — твой важный и секретный полковник утверждал, что это она украла документы, ее там видел охранник и все такое… Как он теперь объясняет все случившееся?

— Никак он ничего не объясняет, — с досадой ответил Леонид Ильич. — Он уехал в длительную командировку, возможно, его вообще отсюда переведут в другое место…

Он не стал рассказывать домашним, что имел с полковником разговор незадолго до его отъезда и в разговоре этом взбешенный и страшно напуганный Захаров прошипел ему, чтобы он и думать забыл об их сотрудничестве и чтобы фамилию полковника он, Гусаров, поскорее позабыл. В противном случае, говорил Захаров, у него еще остались кое-какие возможности для того, чтобы устроить Гусарову и его драгоценной семейке веселую жизнь.

— Что случилось с Катей? — повторил свой вопрос Илья Андреевич.

— Ничего с ней не случилось, — ответила внучка, — живет у себя дома, все у нее в порядке…

— Откуда ты знаешь? — Дед смотрел строго.

— Я звонила ей, — ответила Дашка едва слышно и отвела глаза, — я позвонила, услышала ее голос и повесила трубку. Что я могу ей сказать? — задала она горький вопрос, не требующий ответа.

— Действительно, — согласился дед, встал со своего места, причем было заметно, что дается ему это с трудом, и быстро вышел из комнаты, сильнее обычного опираясь на палку с серебряным набалдашником.

— Ну, дорогая, — заворковала Виктория Федоровна, — девочка моя, из-за этого-то как раз не стоит волноваться. Можно позвонить Катюше, поговорить о том о сем, извиниться в конце концов, чего не бывает между подругами? Ну, мы все были расстроены, наговорили в сердцах всякого, зачем же так серьезно все воспринимать? Ведь вы друг друга с детства знаете, мы ее вот такой в доме принимали… — она показала, какой.

И поскольку Дашка молча смотрела на нее, застыв посреди комнаты, Виктория продолжала гораздо увереннее:

— Залучить снова ее к нам в гости, подарок какой-нибудь ценный сделать — брошечку там или колечко… я подберу из своего, что попроще… вот и все дела! А там и ребята…

— Мама, — заговорила Дашка не своим, низким скрипучим голосом, — мама, ты что — дура? Ты действительно всерьез считаешь, что после того, как человека унизили, оскорбили, назвали воровкой, завистливой попрошайкой и приживалкой, можно как ни в чем не бывало пригласить его в гости? Ты действительно думаешь, что после того, как отец ударил Катьку, грозился ее убить, а мы выгнали ее из дому, она прибежит к нам по первому зову и примет от тебя в подарок дурацкую брошку?

Виктория Федоровна выпучила глаза, повела рыхлыми плечами и прижала руки в груди.

— Если ты так думаешь, а не притворяешься, мама, это значит, что ты полная, законченная кретинка! — выкрикнула Дашка, потом отвернулась, схватила сигареты, лежавшие на столике, и жадно закурила.

— Ты как разговариваешь с матерью? — взвизгнула Виктория, задышала, бурно вздымая впечатляющую грудь, да так и осталась с раскрытым ртом и выпученными глазами.

В глубине души Леонид Ильич был полностью согласен со своей дочерью, но сейчас его не слишком волновали ее переживания. Его не волновало даже здоровье Виктории — он привык к ее болезням, и какой-то врач по секрету сообщил ему, что от астмы не умирают.

В данный момент Леонида Ильича по-настоящему волновал только один вопрос — его бизнес. Дела его в последнее время шли из рук вон плохо, сорвалось несколько важных сделок. Еще немного, и за ним закрепится слава неудачника, и знакомые станут шарахаться при встрече. Неудачная свадьба дочери, конфликт с Руденко сослужили ему очень плохую службу, здорово подпортив деловую репутацию. Следовало срочно спасать состояние, промедление в таком вопросе смерти подобно.

— Ты как смеешь матери такое говорить? — закричала Виктория Федоровна, опомнившись и окончательно придя в себя. — Да я всю жизнь… только для тебя… унижалась, гобеленовый гарнитур Морозовой отдала, чтобы к Фигуриной без очереди влезть…

— Хватит! — заорал глава семьи таким голосом, что дрогнули и зазвенели хрустальные подвески на люстре, а горничная Нина, которая заглядывала в дверь, чтобы определить, когда можно убирать посуду и нести кофе, от неожиданности захлопнула эту самую дверь так резко, что даже прищемила себе палец.

— Заткнитесь обе! — чуть спокойнее продолжал Леонид, с неожиданным удовлетворением убедившийся, что жена и дочь с испугом смотрят на него. — Молчите и слушайте, что я скажу. Ты, — он повернулся к дочери, — немедленно займись своей внешностью. Салон там, парикмахерская, массажисты-визажисты — все как положено! Чтобы глазки блестели, щечки розовели, смех колокольчиком! Курить бросай совсем, с чего это ты вдруг за сигареты взялась? От этого голос хриплый и цвет лица портится…

— Правильно! — подхватила Виктория Федоровна. — Я ей то же самое говорила!

— А вот этого, — угрожающе протянул Леонид Ильич, заметив, что Дашка наливает себе вина в чистый бокал, — этого чтобы я вообще больше не видел. Переходите на минеральную воду! Ишь чего выдумала — вино бокалами хлестать! Мне алкоголичка в доме не нужна!

— Ну что ты, Ленчик… — испуганно пробормотала Виктория Федоровна.

— Молчать! — он грохнул кулаком по столу так, что подпрыгнули тарелки. — Теперь вообще будете молчать и делать только то, что я скажу. Значит, чтобы завтра была в полной боевой готовности, — обратился он к дочери, — и ты, Виктория, тоже про свои болезни на время позабудь…

— Зачем? — процедила Дашка, раскачиваясь с пятки на носок. — Зачем тебе это нужно?

— Затем, — устало ответил отец и проследил, как под его взглядом дочь поставила нетронутый бокал вина на стол, — затем, что завтра вечером к нам придет один человек. Очень важный человек, мой будущий компаньон. От него многое зависит, почти все. Если удастся заключить с ним деловое соглашение, мы можем выпутаться из сложной и опасной ситуации, в которую я влез из-за твоей неземной любви, — он кивнул дочери, — и твоих неуемных амбиций, дорогая… «Ах, породниться с самим Руденко!» — неожиданно и очень похоже передразнил он жену. — Вот и породнились на свою голову! Так что, Дарья, запомни! Он, Иван Майданный, конечно, другого круга и может в первую минуту поразить, но человек он очень влиятельный и мне на данном этапе просто необходим. Извольте быть с ним ласковы и любезны обе!

Дашка дернула плечом и вышла из комнаты.

— Что ты задумал, Леня? — спросила Виктория Федоровна, ставшая от страха необычайно проницательной.

Муж махнул рукой и налил себе приличную порцию коньяка. Ответа на свой вопрос Виктория Гусарова так и не дождалась.

Нина, новая горничная Гусаровых, тихая и бесцветная как моль, появилась в дверях гостиной и объявила:

— Иван Трофимович Майданный.

Она произнесла это с такой торжественной интонацией, с какой могла бы сказать «его высочество Филипп, герцог Эдинбургский» или даже «его святейшество папа».

Вслед за Ниной в гостиную вошел невысокий подвижный человечек с узким, словно сточенным, лицом, скользкими быстрыми глазами и такими шаткими, развинченными движениями, как будто он весь состоял из пружинок и шарниров. Судя по тому, как профессионально он обежал своими скользкими глазами всех присутствующих и откатился к стене, где и застыл с отсутствующим видом, это был не Иван Трофимович. Это была его забежавшая вперед тень, его личный телохранитель и доверенное лицо. Доверенное лицо отзывалось на странную кличку Куница.

После появления Куницы несколько секунд ничего не происходило. Иван Трофимович Майданный, как хороший актер или политик, держал паузу.

Наконец он появился в дверях.

Даша вздрогнула.

Это был тяжелый человек. Настолько тяжелый, что под ним жалобно заскрипел великолепный, безупречно подогнанный узорный паркет.

Низкий лоб, мощные, как у гориллы, надбровные дуги, густые и жесткие рыжеватые волосы. Маленькие, подозрительные глазки. Красное свирепое лицо. Могучие руки с короткими толстыми пальцами, покрытыми порослью таких же жестких рыжеватых волос. Отлично сшитый дорогой костюм в узкую полоску, белоснежная рубашка и модный галстук только подчеркивали первозданную дикость Майданного.

— Здорово, Леонид, — проговорил вошедший, повернувшись к Гусарову.

Если бы неожиданно заговорил каменный постамент Медного всадника — наверное, он говорил бы именно таким голосом.

— Здравствуй, Иван, — ответил Леонид Ильич, одновременно робея перед страшным гостем и хорохорясь, — зря ты охранника своего взял. Ты ведь здесь, считай, дома.

— А что ты думаешь — я дома без охраны? Не те, брат, это… времена, в гальюн и то с охраной приходится! — И он хохотнул тяжелым каменным смехом. — Да и Куница — он не охранник, он, можно сказать, это… родной человек… Ты, Леонид, это… с женщинами своими меня познакомь!

Гусаров спохватился и подвел к гостю жену и дочь.

Майданный задержал в своей короткопалой руке Дашины пальцы и долгим особенным взглядом посмотрел на девушку.

От этого тяжелого, каменного взгляда у нее появилось ощущение, что она заживо погребена.

Нина принесла чай, накрыла на низком инкрустированном столике. Майданный шумно прихлебывал, отставив короткий волосатый мизинец, и говорил о жизни. Он говорил медленно, весомо, тяжело — будто откалывал кувалдой куски от огромной гранитной глыбы.

— Теперь жизнь-то у нас какая? Каждый день, это… бой, все равно как на фронте живем! Родному брату и то верить нельзя! Поэтому теперь, это… бизнесмену, особенно крупному, вроде меня, надо, это… надежный тыл иметь! Чтобы, это… не оглядываться и пули в спину не бояться! Чтобы, это… железная уверенность была!

При этих словах Майданный выразительно посмотрел на Дашу, и ей стало холодно, как в сыром каменном подземелье.

— Если бизнесмен, это… женится, — продолжал Иван Трофимович, — то он на свою жену должен полагаться, как на банк! Должен в ней быть уверен на все сто пятьдесят процентов! Потому что иначе, это… зачем и жениться? Если пулю в спину можно получить?

Он поставил чашку на стол таким жестом, как будто припечатал денежный документ, и снова посмотрел на Дашу с особенным выражением.

Когда Майданный ушел, оставив после себя едкий запах оружейной смазки и сырого подземелья, Даша остановилась перед отцом и подняла на него глаза.

— Ты хочешь продать меня этому неандертальцу?

Леонид Ильич в первый момент слегка смешался. Он не привык прямо и резко разговаривать с дочерью, он с детства баловал ее и оберегал от житейских бурь и всевозможных напастей. Но теперь ее детство кончилось.

— Не понравился? — спросил он со скрытой угрозой, потихоньку накручивая себя. — А хорошо жить нравится? А сладко есть нравится? А шмотки дорогие носить привыкла? А по курортам заграничным мотаться любишь?

С каждым словом Гусаров говорил все громче и громче, все отчетливее в его голосе звучала бессильная злость, смешанная со страхом, и постепенно он сорвался на крик:

— Не понравился?! Ничего, стерпится — слюбится! Твой номер — шестнадцатый! Главное, ты ему приглянулась! А нам без его поддержки не выжить, слышала, как он говорил, — не жизнь, а война, каждый день из дома выходим как на фронт!

— Но, Ленечка! — пролепетала Виктория Федоровна. — Как же это возможно? И это после Стаса Руденко… О боже!

— Да я его видеть не могу! — истошно завизжала вдруг Дашка и затопала ногами. — Да с ним рядом стоять противно, как будто в сыром подземелье и крысы бегают!

— Тихо-тихо! — ответил отец. — Не визжи, голос сорвешь. Еще разлюбит, с хриплым-то голосом. Ласковее надо быть, мужчины, они, знаешь, ласковых любят… За все, милая, в жизни надо платить. У кого что есть, тот тем и платит. У тебя, кроме красоты и молодости, ничего нет. Делать ты ничего не умеешь, куда пойдешь, если я разорюсь? Ну?

Жена и дочь молчали.

— Нечего орать, — уже успокаиваясь, проговорил Леонид Ильич, — не на панель посылаю. Будешь за ним как за каменной стеной, денег у него много, для любимой жены ничего не пожалеет… И хватит тут, понимаешь, карнавал устраивать, не девочка, давно пора повзрослеть…

Прошло лето. Шурик уже полтора месяца жил у меня и даже сделал ремонт в кухне. Ладили мы вроде неплохо, хотя, на мой взгляд, он слишком много меня воспитывал. Он сумел произвести на маму самое хорошее впечатление, и, хотя ее мнение, в общем-то, меня не так уж трогало, все равно было приятно.

Вся история с несостоявшейся Дашкиной свадьбой, похищением ценных бумаг у Руденко, охотой за мной потихоньку забывалась. Мы с Шуриком старались о ней не вспоминать, да и говорить-то было особенно не о чем, все уже выяснили.

О Дашке, как и вообще о семействе Гусаровых, я ничего не слышала. Мы никак не пересекались, что и неудивительно: раньше либо я приходила к ним, либо Дашка забегала ко мне попросту, так и общались. Никаких общих знакомых, кроме нашей компании, у нас не было. Но ребята по отдельности с Гусаровой не дружили и раньше, а теперь даже вездесущая Светка Росомахина не знала, что поделывает Дашка и как она перенесла всю эту историю. А может, знала, да не говорила, потому что меня это, если честно, совершенно не интересовало. После всего случившегося я вычеркнула всю семейку Гусаровых из своей жизни, и, Надеюсь, навсегда.

Просто удивительно, на какой, оказывается, тонкой ниточке держалась наша дружба. Я имею в виду, что чисто технически вычеркнуть Дашку из жизни было очень легко.

Не могу сказать, что мы с Шуриком все время сидим дома, но все же он много работает, а я заканчиваю учебу. Весной нахватала хвостов, так что половину лета пришлось их досдавать. Однако мы часто выбираемся в город, с ребятами либо вдвоем. Но с Дашкой, очевидно, мы вращались в разных плоскостях. Потому что ни разу с ней нигде не столкнулись. И немудрено: на шикарные кабаки у нас нет денег, а на ночные клубы — нет времени.

Светка Росомахина успешно защитила диплом и в начале сентября неожиданно объявила всем, что уезжает на целый год в Штаты на стажировку. Ее червячки очень понравились кому-то в Бостоне. Она, видите ли, молчала, пока там все окончательно не решилось. По такому случаю в субботу был назначен большой сбор в кафе «Фантом» на канале Грибоедова.

Мы сложились и решили подарить Светке дорогой цифровой фотоаппарат, пускай она там в Штатах все подряд фотографирует и нам присылает. Шурик, как всегда, убежал куда-то по делам, а я решила заняться своей внешностью. Я выкрасила волосы оттеночным шампунем, причесала их, как умела, наложила макияж и с головой ушла в шкаф, разбирая одежду. Оказывается, мама натаскала мне кучу шмоток, и некогда было все это толком примерить и определить, идет мне или не идет.

Когда раздался звонок в дверь, я нисколько не сомневалась, что это Шурик, потому что до этого он позвонил и сказал, что едет и купил Светке цветов, как я просила.

Я открыла, не спрашивая, и отступила в изумлении.

На пороге стоял высокий худой старик с гривой седых волос, это был Дашкин дед Илья Андреевич.

Вот уж кого не ожидала видеть. Я окаменела, как жена Лота, и даже не сделала попытки пропустить его в квартиру.

— Здравствуй, Катя, — сказал Илья Андреевич тихо, — вот, пришел…

Я очнулась и отошла в глубь прихожей — не на лестнице же разговаривать в самом деле!

Старик перешагнул порог, тяжело опираясь на палку с серебряным набалдашником. В комнате у меня валялись на диване платья и блузки, на стульях висели лифчики и шарфики, на полу громоздилась обувь. Я заметалась, пытаясь подхватить все это и запихнуть в шкаф.

— Извини, — произнес с одышкой Илья Андреевич, — извини, что без приглашения. Думал, если узнаешь, то и на порог не пустишь…

Я промолчала, расчищая место на диване. Старик сел и обтер лоб белоснежным платком. Дышал он тяжело, руки чуть дрожали.

Я не знала, что сказать. В душе шевельнулось раздражение — приперся тут, старостью прикрывается, и нахамить-то ему нельзя…

— Вот приехал, — медленно с расстановкой заговорил старик, — приехал прошения у тебя просить. За то, что обидел тогда, нехорошо, незаслуженно обидел.

Я вспомнила, как он кричал мне — униженной, избитой, опозоренной: «Прочь! Вон отсюда!», и вздохнула.

— Вы это по поручению всей семьи или от себя лично? — спросила я чужим голосом, хотя и понимала, что говорить такое не следует.

— Какое там от семьи! — пренебрежительно хмыкнул старик. — Им не до того… У сына дела идут плохо, Виктория все рыдает да кашляет, Дашка…

— Мне про них неинтересно, — довольно невежливо перебила я.

— Я знаю. — Он тяжело вздохнул. — Ты-то без нас проживешь… Для себя я приехал, вот что. Недолго уже мне осталось, не хочу с грехом на сердце уходить…

«А я не поп, чтобы грехи отпускать! — подумала я. — В церковь идите каяться…»

У меня хватило все же ума и порядочности удержаться. Илья Андреевич сидел на диване очень прямо, как всегда, одет был в приличный темно-серый костюм, темный галстук повязан аккуратно. Но я заметила, что костюм этот на нем болтается, как на вешалке, и воротничок на рубашке явно велик. Старик очень похудел, лицо было слишком бледное. Да еще эта одышка…

Ему давно перевалило за восемьдесят, но раньше этого не было заметно. Я привыкла, что он всегда бодр, подтянут и легок на подъем. Теперь же он явно начал сдавать, очевидно, история с неудавшейся Дашкиной свадьбой его совсем подкосила.

Я вспомнила, как в детстве старик забирал нас с Дашкой из школы, поил чаем, помогал готовить уроки. Вспомнила, сколько партий в шахматы я ему проиграла, сколько книжек из его библиотеки прочитала… Действительно, много ли ему осталось?

Я погладила Илью Андреевича по плечу.

— Хорошо, что вы пришли. Забыть я про все не забыла, но на вас не обижаюсь.

Он помолчал немного, собираясь с силами. В это время открылась дверь и вошел Шурик. Я представила его Дашкиному деду как своего жениха. Шурик вылупил глаза, но ничего не сказал.

Илья Андреевич встал, собираясь уходить, но неожиданно побледнел, зашатался и сел обратно на диван. Он достал коробочку с таблетками и положил одну под язык.

— Может, врача вызвать? — испугалась я. — Или чаю?

— Нет-нет, сейчас все пройдет…

— Я вас отвезу! — вызвался Шурик.

Он поменял свои «Жигули» на довольно-таки старую «Ауди», но очень ею гордился.

Когда дверь за ними закрылась, я взглянула на часы и охнула: мы страшно опаздывали. Пока я мерила платья, Шурик вернулся, выглядел он ужасно заинтригованным.

— Ты что — и вправду собралась за меня замуж? — спросил он. — Могла бы и раньше меня в известность поставить…

— С чего ты взял? — удивилась я. — Просто так сказала…

Он надулся и молчал всю дорогу, только в кафе Светка его растормошила.

Больше Илью Андреевича живым я не видела. В конце ноября, когда грянули первые заморозки, деревья стояли черные и унылые, солнце скрывалось за тучами и настроение у всех было соответствующее, мне домой позвонили, и незнакомый женский голос с официальным холодком сообщил, что Илья Андреевич Гусаров скончался и что похороны будут через два дня на Серафимовском кладбище, и отпевание там же, в церкви в двенадцать часов.

Два дня я мучилась совестью, потому что встречаться с семейкой ужасно не хотелось, а с другой стороны, деда я знала с детства, и не пойти на его похороны просто неприлично. Шурик был настроен очень сердито, он вообще не хотел меня никуда пускать, мотивируя это тем, что от ненормальных Гусаровых всего можно ожидать.

Наконец я решила, что приду только на кладбище, постою в сторонке, чтобы не мозолить никому глаза, и потихоньку уйду. Дед давно уже объявил семье свою последнюю волю, он хотел лежать рядом со своей рано умершей женой, Дашкиной бабушкой. Я была в свое время настолько близка с ними, что даже знала то место.

Шурик подвез меня к воротам, заявил, что, если через сорок минут я не вернусь, он сам пойдет меня искать, и наставлял, чтобы я была осторожна и не вступала ни с кем в разговоры.

На кладбище было холодно и противно. Накануне выпал густой снег, и теперь была расчищена только главная дорога. Я шла по ней, припоминая, как пройти к могиле. Вроде бы на следующем перекрестке надо свернуть…

Там стояла куча разных машин — автобус с траурной полосой, навороченные джипы и «Мерседесы». Однако дальше нужно пройти метров пятьдесят пешком, машине там не проехать. Чтобы не сталкиваться ни с кем, я решила обойти скопление автомобилей, свернула на тропку между могилами, провалилась в снег, промочила ноги и, страшно злая, выскочила прямо в объятия какого-то парня в черном коротком полупальто. Парень был чисто выбрит и хорошо подстрижен, по некоторым неуловимым признакам в нем сразу можно было определить охранника-профессионала.

— Стой! — негромко, но грозно окликнул он меня. — Куда это ты?

— На похороны! — огрызнулась я. — Гусарова хоронить, Илью Андреича, что, нельзя?

— Ты бы еще попозже пришла, — парень придержал меня за руку, — вон его уж закопали! Так что топай отсюда по-хорошему.

— Ну и порядки у этих Гусаровых! — шепотом ругалась я. Какого черта тогда звонили, если на кладбище не пускают?

— Если ты на похороны, то и ехала бы как все, в автобусе, по списку… А ты вылезла черт-те откуда… — охранник глядел на меня с недоверием.

— Ты не надейся, — окончательно рассвирепела я, — тебе за мое задержание все равно премии не дадут. Я, правда, не злоумышленница, я всю эту семью с детства знаю. Не пустишь дальше, я и отсюда погляжу.

Народу возле могилы было немного. Родственники, просто знакомые, еще какие-то люди, среди них сновали такие же парни, как и тот, что придерживал меня сейчас за рукав. Чуть в стороне жалась небольшая кучка стариков — оставшиеся в живых друзья.

Среди родных обращала на себя внимание Виктория Федоровна в огромной черной шляпе, размерами напоминающей колесо от старой телеги, которое кладут на крышу, чтобы прилетели аисты. Дашкиного лица я не видела, она все время плакала. Кроме отца семейства, там был еще один весьма колоритный тип. Был он среднего роста, коренастый и очень широкий в плечах. Одет в длинное черное пальто, без шапки, жесткие рыжеватые волосы топорщились на холодном ветру. Маленькие красные глазки из-под густых нависших бровей смотрели на мир подозрительно и угрожающе. Рукой без перчатки он крепко держал Дашку за локоть. Я заметила, что пальцы у него короткие и цепкие, вся тыльная сторона ладони поросла густыми рыжими волосами.

— Ой, а что это за тип рядом с Дашкой? — спросила я удивленно.

— Потише ты! — шикнул охранник. — Это Дарьи Леонидовны муж.

— Муж? — протянула я. — Ну и муж… да ему больше сорока…

Охранник больно дернул меня за руку, и я поняла, что охраняют они не семейку Гусаровых, а именно этого рыжего типа, Дашкиного мужа.

— А кто же он такой?

— Сама у нее спроси, — ехидно предложил парень, — раз, говоришь, вы подруги…

«Надо больно», — подумала я.

Могильщики закончили свое дело, и народ потянулся к машинам. Я ждала, собираясь, когда все уйдут, подойти к могиле и бросить на нее горсть земли. На этом мой долг был бы выполнен и я могла спокойно отправляться к Шурику, который изнывает небось там, в «Ауди».

Охранник потерял ко мне всякий интерес и устремился за своими к машинам. Я подошла к свежей могиле и прочитала надпись на временном деревянном кресте. Оказывается, деду было восемьдесят пять лет, я думала — меньше.

— Катя, — послышался сдавленный голос.

Я медленно оглянулась. Рядом стояла Дашка, очень бледная, щеки ввалились, глаза красные и, разумеется, никакой косметики. Я знала, что горюет она искренне, ведь она была к деду очень привязана. Я знала также, что стоит мне сделать хоть один маленький шажок навстречу, ну хоть руку протянуть или улыбнуться, как Дашка бросится мне на шею; что ей плохо без меня особенно сейчас, в такую тяжелую минуту; что только со мной она может поговорить по душам и вспомнить деда. Потому что дед — это ее детство, а в детстве рядом всегда была я.

Ну уж нет, дорогие мои, сказала я себе, вот уж этого вы от меня не дождетесь. Уж теперь как-нибудь сами обходитесь, без приживалок и драных кошек. Разумеется, бог велел все прощать, и гордыня — это смертный грех, но пускай меня за него накажут потом.

— Я хотела сказать, — Дашка нарушила долгое молчание, — дедушка завещал тебе свою библиотеку, говорил, что хочет, чтобы она была именно у тебя. Ты возьмешь?

Старик завещал мне самое дорогое, что у него было, и это трогает.

— Возьму, — чуть помедлив, ответила я, — раз он так хотел.

— Дарья Леонидовна! — окликнул незаметно появившийся охранник. — Все вас только ждут!

— Ты замуж вышла? — оживилась я. — Позд…

— Не надо об этом! — перебила меня Дашка и пошла к машинам.

Мне больше нечего было делать на кладбище, я поплелась следом. На повороте охранник попытался оттеснить меня от Дашки.

— Катерина! — раздался встревоженный голос. — Все в порядке?

Это Шурик явился меня спасать. На Дашку он демонстративно даже не взглянул, он страшно разозлился на всю семейку за то, как они в свое время со мной обошлись, и обиделся даже больше, чем я.

Я подбежала к нему, сказала, что со мной все в порядке, и поцеловала. Шурик обнял меня за плечи, и мы пошли по длинной-длинной аллее к воротам, где нас ждала машина. Я знала, что Дашка смотрит нам вслед, но ни разу не оглянулась.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Наталья Александрова
Блондин на коротком поводке