Стивен Кинг

Возрождение

Stephen King

REVIVAL

Печатается с разрешения автора и литературных агентств The Lotts Agency и Andrew Nurnberg Associates.

© Stephen King, 2014

© Перевод. В.В. Антонов, 2014

© Издание на русском языке AST Publishers, 2015

* * *

Эта книга посвящается тем, кому я во многом обязан своим видением мира:

Мэри Шелли

Брэму Стокеру

Говарду Филлипсу Лавкрафту

Кларку Эштону Смиту

Дональду Уондрею

Фрицу Лейберу

Августу Дерлету

Ширли Джексон

Роберту Блоху

Питеру Страубу

И Артуру Мейчену, чья повесть «Великий бог Пан» не дает мне покоя всю жизнь.

Мертвец покой и сон не обретет,

Ведь смерть конец однажды тоже ждет.

Говард Филлипс Лавкрафт

I. «Пятый персонаж». Череп-гора. Мирное озеро

Наша жизнь, по меньшей мере в одном, похожа на кино. Главные роли в нем играют родственники и друзья. Роли второго плана исполняют соседи, коллеги по работе, учителя и просто знакомые. Есть и те, кто занят в эпизодах: молодая кассирша с приятной улыбкой из соседнего супермаркета, приветливый бармен в местной забегаловке, ребята, с которыми тренируешься в тренажерном зале три раза в неделю. И тысячи статистов – тех, кто входит в нашу жизнь, но не задерживается в ней и, мелькнув лишь раз, бесследно утекает, словно вода сквозь решето. Подросток, листающий комиксы в книжном магазине «Барнс энд Ноубл», мимо которого пришлось протиснуться (пробурчав извинения), чтобы добраться до полок с журналами. Женщина за рулем машины в соседнем ряду, которая, остановившись на светофоре, пользуется моментом, чтобы подкрасить губы. Мать, вытирающая перепачканного мороженым малыша в придорожной закусочной, куда ты заглянул. Торговец, продавший тебе пакетик арахиса на бейсбольном матче.

Но иногда в нашей жизни появляется человек, который не вписывается ни в одну из этих категорий. Он возникает нежданно-негаданно, причем нередко в самый сложный момент. В кино такого героя называют «пятым персонажем», или агентом перемен. Но кто пишет сценарий нашей жизни? Провидение или случай? Мне хочется верить, что случай. Мне хочется этого всей душой. Я не могу смириться с мыслью, что присутствие в моей жизни Чарлза Джейкобса – моего «пятого персонажа», причины всех перемен и несчастий – каким-то образом связано с судьбой. Это означало бы, что всем произошедшим страшным событиям – этим ужасам – было суждено случиться. А если так, то никакого света не существует, и наша вера в него лишь наивный самообман. И тогда все мы живем в темноте, точно забившиеся в нору животные или муравьи, укрывшиеся в глубине муравейника.

Причем живем не одни.

На свой шестой день рождения я получил в подарок от Клэр целую армию игрушечных солдатиков и 6 октября 1962 года готовился к крупной битве.

Я вырос в многодетной семье. У меня было три брата и одна сестра, и я, как младший в семье, всегда получал много подарков. Самые лучшие дарила Клэр. Не знаю, связано ли это с тем, что она была старшей, или с тем, что была единственной девочкой. А может, с тем и другим одновременно. Но из всех замечательных подарков, что я получал от нее на протяжении многих лет, та армия была, безусловно, самым потрясающим. В нее входило двести зеленых пластмассовых солдатиков: одни с винтовками, другие с пулеметами, а с десяток были намертво приклеены к похожим на трубки штукам – минометам, по словам Клэр. Кроме того, в наборе имелось восемь грузовиков и двенадцать джипов. Но особенно круто смотрелся картонный бокс, куда все это было сложено, весь в камуфляжных зелено-коричневых разводах, с надписью «Собственность армии США» на крышке. «Командир Джейми Мортон» – значилось чуть ниже: эту надпись Клэр добавила сама.

Джейми Мортоном звали меня.

– Я увидела рекламу на обложке одного из комиксов Терри, – сказала сестра, дождавшись, когда я закончу верещать от восторга. – Он не давал мне ее вырезать, потому что он бука…

– Точно, – подтвердил Терри. Ему было восемь. – Я злой старший брат!

Он сложил большие пальцы вилкой и сунул себе в ноздри.

– Перестаньте! – вмешалась мама. – Никаких перебранок в день рождения, пожалуйста. Спасибо. Терри, вынь пальцы из носа.

– Но все равно, – продолжила Клэр, – я скопировала купон и отослала по почте. Боялась, что не успеют вовремя доставить, но все сложилось. Я рада, что тебе нравится. – Она поцеловала меня в висок. Она всегда целовала меня в висок. Даже по прошествии долгих лет я отлично помню эти нежные поцелуи.

– Я их обожаю! – заверил я, прижимая ящик к груди. – И буду обожать вечно!

Это было после завтрака, состоявшего из блинов с черникой и бекона – моего любимого блюда. На дни рождения мы всегда получали свои любимые блюда, а подарки вручались после завтрака на кухне, где стояли дровяная печь, длинный стол и громоздкая стиральная машина, которая постоянно ломалась.

– «Вечно» для Джейми – это примерно пять дней, – заметил Кон.

В свои десять лет он был худым (хотя впоследствии поправился) и уже тогда проявлял склонность к науке.

– Тонко подмечено, Конрад, – вступил в разговор отец. Он был одет в чистый рабочий комбинезон с надписью «РИЧАРД», вышитой золотом на левом нагрудном кармане, и «МОРТОН ФЬЮЭЛ ОЙЛ» – на правом. – Я впечатлен.

– Спасибо, пап.

– Благодаря своему красноречию ты заслужил право помочь матери вымыть посуду после завтрака.

– Но сейчас очередь Энди!

– Была очередь Энди, – поправил отец, поливая сиропом последний блин. – Бери полотенце, юморист, и постарайся ничего не разбить.

– Ты бессовестно его балуешь, – отозвался Кон, но полотенце все-таки взял.

Вообще-то Конни был отчасти прав относительно моего представления о вечности. Через пять дней настольная игра «Операция», подарок Энди, собирала пыль под кроватью (в ней все равно не хватало некоторых частей тела, и Энди приобрел ее за четвертак на распродаже подержанных вещей). Такая же участь постигла и подаренные Терри пазлы. Сам Кон вручил мне стереоскоп, который протянул чуть дольше, но в конце концов тоже оказался в шкафу, где и остался лежать.

От родителей я получил одежду, потому что день рождения у меня в конце августа, и в тот год я должен был идти в первый класс. Новые брюки и рубашки представляли для меня такой же интерес, как телевизионная тест-таблица, но я постарался горячо поблагодарить мать и отца. Думаю, в искренность моей благодарности они не поверили – в шесть лет не так-то легко притворяться… хотя, к сожалению, подобный навык большинство из нас приобретает довольно быстро. Как бы то ни было, одежда была выстирана в нашей громоздкой машине, высушена на бельевой веревке во дворе и, наконец, сложена в ящики моего комода. Вряд ли имеет смысл добавлять, что об этих вещах никто не вспоминал до самого сентября, когда пришло время их надеть. Помню, что там был клевый свитер – коричневый в желтую полоску. Когда я его носил, то воображал себя суперменом по имени Человек-Оса: берегитесь, злодеи, моего жала!

Но относительно бокса с солдатиками Кон ошибся. Я играл в них дни напролет, как правило, на краю двора, где пролегала полоска земли между нашей лужайкой и Методист-роуд, которая в те дни была грунтовой и мало чем отличалась от этой полоски. За исключением шоссе номер 9 и узкой двухполосной дороги, ведущей к Козьей горе, где располагался курорт для богатых, все остальные дороги в Харлоу были грунтовыми. Помню, что пыль, скапливавшаяся в доме в сухие летние дни, не раз доводила мать до слез.

В солдатиков со мной часто играли два моих лучших друга, Билли Пэкетт и Эл Ноулз, но в день, когда в моей жизни появился Чарлз Джейкобс, я был один. Я не помню, почему отсутствовали Билли и Эл, но помню, что радовался, оказавшись в кои-то веки в одиночестве. С одной стороны, отпадала необходимость делить войско на три части. С другой стороны – что гораздо важнее, – не нужно было спорить, чья очередь побеждать. По правде говоря, мне вообще казалось несправедливым, что я должен кому-то проигрывать, ведь это были мои солдатики и мой бокс.

Когда в один из жарких дней уходящего лета, вскоре после дня рождения, я поделился этой мыслью с матерью, она взяла меня за плечи и заглянула в глаза – верный признак того, что мне предстояло получить очередной Урок Жизни.

– «Мой» и «мое» – причина очень многих бед в этом мире, Джейми. Когда ты играешь с друзьями, солдатики принадлежат вам всем.

– Даже если мы сражаемся на разных сторонах?

– Даже в этом случае. Когда Билли и Эл отправляются домой ужинать, а ты убираешь солдатиков в коробку…

– Это бокс!

– Хорошо, бокс. Когда ты их убираешь, они снова становятся твоими. Люди часто причиняют друг другу зло, и ты столкнешься с этим, когда подрастешь, но я считаю, что все дурные поступки вызваны самым обычным эгоизмом. Обещай мне, что никогда не станешь эгоистом, малыш.

Я пообещал, но мне все равно не нравилось, когда победу одерживали Билли и Эл.

В тот октябрьский день 1962 года, когда судьба мира висела на волоске из-за небольшого, подобного кляксе на карте, тропического островка под названием Куба, я сражался за обе стороны и не мог проиграть ни при каком раскладе. Незадолго до этого по Методист-роуд прошелся городской грейдер (отец всегда ворчал, что он только разбрасывает камни), и вокруг было полно земли. Я наскреб достаточно, чтобы сделать сначала маленький холмик, потом холмик побольше, а затем и очень большой холм, доходивший мне почти до колен. Сперва я хотел назвать его Козьей горой, но потом передумал, посчитав название неоригинальным (в конце концов, настоящая Козья гора находилась всего в двенадцати милях) и неинтересным. Поразмыслив, я решил назвать его Череп-горой. Я даже попытался сделать пару пещер-глазниц, ткнув пальцем в соответствующие места, но земля была сухой и тут же осыпалась.

– Что ж, ладно, – сказал я, обращаясь к лежавшим в боксе солдатикам. – Мир устроен непросто, и нельзя иметь все. – Это было одним из любимых выражений отца, и не сомневаюсь, что при наличии пятерых детей у него имелись все основания так считать. – Пещеры у нас будут понарошку.

Половину солдатиков я расположил на вершине Череп-горы, и они являли собой внушительное зрелище. Особенно мне нравилось, как там смотрелись минометчики. Это были фрицы. Американские солдаты разместились у подножия. Им достались все джипы и грузовики, поскольку езда вверх по склону предстояла захватывающая. Я не сомневался, что одни машины опрокинутся, но другим наверняка удастся добраться до вершины. И раздавить минометчиков, которые будут напрасно молить о пощаде. Им ее не видать.

– Пленных не брать, – сказал я, пристраивая последних героев-американцев. – Гицмер, тебе конец!

Я начал двигать шеренги солдат вперед, сопровождая маневр звуками пулеметных очередей, когда на поле битвы упала тень. Я поднял глаза и увидел мужчину. Он загораживал солнце, и его силуэт обрамляли золотые лучи – прямо человеческое затмение.

В тот момент, как и обычно по субботам во второй половине дня, в нашем доме кипела жизнь. Энди с Коном и компанией друзей играли позади дома в дворовый бейсбол, с громкими криками и смехом. Клэр у себя в комнате с парой своих подруг крутила на проигрывателе пластинки: «The Loco-Motion», «Soldier Boy», «Palisades Park». Из гаража доносился стук – это Терри с отцом трудились над старым фордом 1951 года выпуска, который отец называл «Дорожной ракетой». Однажды я слышал, как он обозвал его «куском дерьма»; это выражение мне понравилось, и я до сих пор его использую. Если хотите поднять себе настроение, назовите что-нибудь «куском дерьма». Как правило, это срабатывает.

В общем, вокруг происходило много чего, но в тот момент мне показалось, будто все замерло. Я знаю, что это лишь игра воображения, которая объясняется сбоем в памяти (не говоря уже о сонме темных ассоциаций), но это воспоминание очень яркое. Неожиданно стихли крики ребят на заднем дворе, песни в комнате наверху, стук в гараже. Даже птицы вдруг замолчали.

Затем мужчина наклонился, и заходящее солнце, выглянув из-за его плеча, ослепило меня. Я прикрыл глаза рукой.

– Извини, извини, – произнес он и чуть подвинулся, чтобы солнце не мешало мне его рассмотреть. На нем был черный пиджак священника и черная рубашка с английским воротником, джинсы и стоптанные легкие кожаные туфли. Как будто он хотел быть одновременно двумя разными людьми. В шестилетнем возрасте я делил взрослых на три категории: молодые взрослые, взрослые и старики. Этот человек относился к молодым взрослым. Он наклонился, чтобы разглядеть сражающиеся армии.

– Вы кто? – спросил я.

– Чарлз Джейкобс.

Имя показалось мне знакомым. Он протянул руку, и я тут же пожал ее, потому что уже в шесть лет был вежливым. Мы все были вежливыми – родители об этом позаботились.

– А почему у вас воротник с дыркой?

– Потому что я священник. Теперь, приходя по воскресеньям в церковь, ты будешь встречать меня там. И вечером по четвергам, если станешь посещать собрания БММ.

– Раньше нашим священником был мистер Латур, – сказал я, – но он умер.

– Я знаю. Мне очень жаль.

– Ничего страшного. Мама сказала, что ему не было больно, и он отправился сразу на небо. Правда, он не носил такой воротник.

– Потому что Билл Латур был проповедником без духовного сана. Вроде волонтера. Благодаря ему двери церкви оставались открытыми, когда других служителей не было. Очень похвальное поведение.

– Мне кажется, папа знает о вас, – сказал я. – Он один из дьяконов. И собирает пожертвования. Правда, делает это по очереди с другими дьяконами.

– Делиться – это очень хорошо, – сказал Джейкобс и опустился на колени рядом со мной.

– Вы собираетесь молиться? – Эта мысль меня встревожила. Для молитв имелась церковь и собрания БММ – Братства методистской молодежи, – которые мои братья и сестра называли четверговой вечерней школой. Когда мистер Джейкобс возобновит эти собрания, я пойду на них в первый раз, как и в школу. – Если хотите поговорить с папой, то он в гараже с Терри. Они ставят новое сцепление на «Дорожную ракету». Вернее, это делает папа, а Терри подает ему инструменты и учится. Ему восемь лет. А мне – шесть. А мама, наверное, на заднем крыльце, смотрит, как ребята играют в дворовый бейсбол.

– Когда я был маленьким, мы называли эту игру «бита-перевертыш», – сказал Джейкобс и улыбнулся. У него была хорошая улыбка, и он мне сразу понравился.

– Правда?

– Ну да. Потому что, поймав мяч, надо было ударить им по бите. Как тебя зовут, малыш?

– Джейми Мортон. Мне шесть лет.

– Ты уже говорил.

– На нашем дворе еще никто не молился.

– Я тоже не собираюсь этого делать. Я хочу посмотреть поближе твои войска. Где тут русские, а где американцы?

– Ну, внизу, само собой, американцы, а на Череп-горе – фрицы. Американцам надо захватить гору.

– Потому что она не дает им продолжить наступление, – понимающе кивнул Джейкобс. – А за Череп-горой лежит дорога в Германию.

– Точно! И там самый главный фриц! Гицмер!

– Источник стольких бед, – сказал он.

– Что?

– Не важно. Ты не против, если я буду называть плохих парней немцами? «Фрицы» звучит как-то не очень.

– Нет, это здорово. Фрицы – это немцы, а немцы – это фрицы. Мой папа был на войне. Правда, только в последний год. Он чинил грузовики в Техасе. А вы были на войне, мистер Джейкобс?

– Нет, я тогда был слишком маленьким. И для Кореи тоже. А как американцы собираются взять гору, генерал Мортон?

– Штурмом! – закричал я. – Стреляя из пулеметов! Бабах! Бух-бух-бух! – И, понизив голос, добавил: – Така-така-така!

– Лобовая атака противника, закрепившегося на горе, – довольно рискованное предприятие, генерал. На твоем месте я бы разделил войска… примерно так… – Джейкобс расположил половину американцев слева, а половину – справа. – Это позволяет взять противника в клещи, понимаешь? – Он соединил большой и указательный пальцы. – И атаковать с двух сторон.

– Может быть, – согласился я. Мне нравилась идея лобовой атаки – много крови и рукопашная, – но и предложение мистера Джейкобса пришлось по душе. Военная хитрость. И коварство могло принести плоды. – Я хотел сделать пещеры, но земля слишком сухая.

– Понятно. – Он ткнул пальцем в Череп-гору и убедился, что земля осыпается. Поднялся, отряхнул джинсы. – У меня есть маленький сын, который через год-другой наверняка будет без ума от твоих солдатиков.

– Он может в них поиграть уже сейчас. – Я старался не быть эгоистом. – А где он?

– Пока еще в Бостоне со своей мамой. Там надо собрать много вещей. Думаю, что они приедут в среду. Самое позднее, в четверг. Но Морри еще слишком мал для солдатиков. Сейчас он их только разбросает.

– А сколько ему?

– Всего два годика.

– Могу поспорить, что он до сих пор писает в штаны! – закричал я и залился смехом. Возможно, это было не очень-то вежливо, но я не мог удержаться. Когда дети писают в штаны – это очень смешно.

– Так и есть, так и есть, – согласился Джейкобс, улыбаясь, – но я уверен, что он перестанет, когда подрастет. Говоришь, твой папа в гараже?

– Да. – Теперь я вспомнил, где слышал имя этого человека. Мама с папой говорили за ужином о новом священнике, который приезжает из Бостона.

Разве он не слишком молод для пастора? – спросила мама.

Да, и на его жалованье это точно скажется, – ответил отец и усмехнулся.

Кажется, они поговорили о нем еще немного, но я уже не слушал и переключился на Энди, который, даваясь, жадно заглатывал картофельное пюре. Он всегда так делал.

– Попробуй обходной маневр, – посоветовал Джейкобс на прощание.

– Что?

– Клещи, – пояснил он, снова сложив в кольцо большой и указательный пальцы.

– А-а. Да. Ладно.

Я попробовал, и это сработало. Все фрицы погибли. Однако битва получалась не такой впечатляющей, поэтому я предпринял лобовую атаку, и грузовики с джипами скатывались вниз, не в силах преодолеть крутой склон Череп-горы, а фрицы падали как подкошенные, перед смертью отчаянно крича.

Пока разыгрывалось сражение, родители и мистер Джейкобс сидели на крыльце, пили чай со льдом и обсуждали всякие церковные дела: помимо того, что мой отец был дьяконом, мама состояла в женской группе помощи и даже была заместителем ее руководительницы. Какие красивые шляпки она тогда носила! Их было не меньше дюжины. Мы были счастливы в те дни.

Мама позвала братьев и сестру с их друзьями, чтобы познакомить с новым священником. Я тоже было направился к ним, но мистер Джейкобс остановил меня, махнув рукой, и объяснил маме, что мы уже познакомились.

– Продолжай сражение, генерал! – крикнул он.

Я так и сделал. Кон и Энди с друзьями вернулись на задний двор и продолжили игру. Клэр с подругами отправились наверх танцевать (хотя мама и попросила ее сделать музыку потише – пожалуйста, спасибо). Беседа мистера и миссис Мортон с преподобным Джейкобсом завершилась не скоро. Помню, как часто меня удивляло, что взрослые могут так долго болтать. Неужели им не скучно?

Я перестал обращать на них внимание и полностью переключился на сражение возле Череп-горы, которое разыграл несколько раз. Самым удачным вариантом оказался тот, что включал предложенные мистером Джейкобсом клещи. Одна часть американских войск удерживала немцев с фронта, а другая обходила гору и обрушивалась на них с тыла. Ваз из это? – успел крикнуть один из фрицев, прежде чем пуля угодила ему в голову.

Я уже начал уставать и подумывал, не отправиться ли домой за кусочком пирога (если, конечно, после друзей Кона и Энди что-то осталось), когда на поле битвы снова упала тень. Я поднял глаза и увидел мистера Джейкобса со стаканом воды.

– Я одолжил его у твоей мамы. Можно показать тебе кое-что?

– Конечно.

Он снова опустился на колени и вылил воду на вершину Череп-горы.

– Это гроза! – закричал я и изобразил раскаты грома.

– Ага, если хочешь. С молниями. А теперь смотри. – Он растопырил два пальца и ткнул ими в мокрую землю. На этот раз отверстия остались.

– Вот так! – сказал Джейкобс. – Пещеры. – Он взял двух немецких солдатиков и поместил их внутрь. – Их будет трудно оттуда выбить, генерал, но я уверен, что американцы с этим справятся.

– Здорово! Спасибо!

– А если земля снова начнет осыпаться, полей еще водой.

– Хорошо.

– А когда закончишь сражение, не забудь вернуть стакан обратно на кухню. Мне бы не хотелось вызвать недовольство твоей мамы в первый же день своего пребывания в Харлоу.

Я пообещал и протянул руку:

– Давайте его сюда, мистер Джейкобс.

Он засмеялся и послушался, а потом направился по Методист-роуд в сторону дома, предоставленного общиной, в котором ему с семьей предстояло прожить следующие три года, до увольнения. Я проводил его взглядом и повернулся к Череп-горе.

Однако прежде чем я погрузился в сражение, на поле битвы снова легла тень. На этот раз моего отца. Он осторожно опустился на одно колено, стараясь не раздавить американских солдат.

– Ну, Джейми, как тебе наш новый священник?

– Мне он нравится.

– Мне тоже. И маме. Он очень молод для этой работы, но если справится, мы станем его первой общиной. Мне кажется, у него все получится. Особенно с БММ. Молодым легче найти общий язык друг с другом.

– Посмотри, пап, он показал мне, как делать пещеры. Надо только полить водой, чтобы земля стала мокрой.

– Понятно. – Отец потрепал мои волосы. – Тебе надо хорошенько умыться перед ужином. – Он поднял стакан. – Захватить его домой?

– Да, пожалуйста, и спасибо.

Он взял стакан и направился в сторону дома. Я повернулся к Череп-горе и увидел, что земля успела высохнуть и стенки пещеры обвалились. Солдаты внутри оказались погребены заживо. Но меня это не огорчило – как-никак это были плохие ребята.

Сейчас, когда мы с чрезмерной настороженностью относимся ко всему, что связано с сексом, ни один родитель в здравом уме не отправит своего шестилетнего ребенка к живущему без семьи (пусть даже всего несколько дней) мужчине, с которым едва знаком. Но именно так поступила моя мама в понедельник днем, не испытывая при этом никакой тревоги.

Преподобный Джейкобс – мама сказала, что я должен называть его именно так, а не «мистер», – поднялся на холм и постучал в нашу сетчатую дверь примерно без четверти три. Я устроился с раскраской на полу гостиной, а мама смотрела по телевизору «Призы по телефону». Она послала свое имя на телеканал и надеялась выиграть главный приз месяца – пылесос фирмы «Электролюкс». Мама понимала, что шансов на это мало, однако сказала, что будет «уповать».

– Вы не могли бы одолжить мне своего младшего на полчаса? – попросил преподобный Джейкобс. – У меня в гараже есть нечто, что я хотел бы ему показать.

– А что это? – заинтересовался я, уже поднимаясь с пола.

– Секрет. Ты потом расскажешь о нем маме.

– Мам?

– Ну конечно, – согласилась она, – но сначала смени свою школьную одежду, Джейми. А пока он переодевается, может, выпьете чаю со льдом, преподобный Джейкобс?

– С удовольствием, – ответил он. – И еще: не могли бы вы называть меня Чарли?

Подумав, она ответила:

– Нет, но Чарлзом, наверное, могу.

Я переоделся в джинсы и футболку и спустился вниз. Они говорили о взрослых вещах, и я вышел на улицу подождать школьный автобус. Мы с Коном и Терри посещали школу с одним учебным кабинетом всего в четверти мили по шоссе от нашего дома. Энди записали в общую среднюю школу, а Клэр ездила через реку в среднюю школу в Гейтс-Фоллз. «Только не стань чьей-нибудь первоклассной подружкой», – пошутила мама: учеников младшего класса в этой школе называли «первоклашками». Автобус высаживал Энди и Клэр на пересечении шоссе и Методист-роуд, у подножия Методист-хилл.

Я видел, как они вышли из автобуса и направились вверх по холму, по привычке ругаясь – мне было отлично слышно их от почтового ящика, возле которого я стоял, – и в этот момент появился преподобный Джейкобс.

– Готов? – спросил он и взял меня за руку – совершенно естественно.

– Само собой, – ответил я.

Мы встретили Энди и Клэр на полпути вниз. Энди спросил, куда мы направляемся.

– Домой к преподобному Джейкобсу, – ответил я. – Он собирается показать мне секрет.

– Не задерживайся слишком долго, – сказала Клэр. – Сегодня твоя очередь накрывать на стол. – Она покосилась на Джейкобса и тут же отвернулась, будто не могла на него смотреть. Моя сестра, как и все ее подружки, втюрилась в преподобного по уши еще до конца года.

– Я скоро верну его, – пообещал Джейкобс.

Держась за руки, мы спустились по холму к шоссе номер 9, которое вело в Портленд, если повернуть налево, и в Гейтс-Фоллз, Касл-Рок и Льюистон – если направо. Остановившись, мы убедились в отсутствии машин – что было смешно, поскольку на шоссе номер 9 автомобили появлялись редко, если не считать лета, – а потом зашагали вдоль кукурузного поля. Мягкий осенний ветер раскачивал сухие кукурузные стебли, и они громко трещали. Через десять минут мы добрались до дома священника – аккуратного белого строения с черными ставнями. За ним располагалась Первая методистская церковь Харлоу, что также было смешно, поскольку иные методистские церкви в Харлоу отсутствовали.

Единственным другим молитвенным домом в нашем городке была Церковь Силома. Отец считал ее прихожан людьми с приветом. Хотя они и не ездили в повозках, запряженных лошадьми, все мужчины и мальчики надевали черные шляпы, когда выходили из дома. Женщины и девочки носили платья по щиколотку и белые шапочки. По словам отца, они знали, когда наступит конец света: это было написано в специальной книге. Мама говорила, что в Америке каждый имеет право верить, во что хочет, если это никому не вредит… но не спорила с отцом. Наша церковь по размерам превосходила Церковь Силома, однако была очень простой. И без шпиля. Когда-то он имелся, но в давние времена, году в 1920-м, налетел ураган и сорвал его.

Мы с преподобным Джейкобсом прошли к дому по пыльной подъездной дорожке, и мое внимание привлек стоявший там синий «плимут-бельведер», явно принадлежавший пастору. Очень крутая машина.

– Коробка передач стандартная или кнопочная? – поинтересовался я.

Он удивился, а потом улыбнулся:

– Кнопочная. Это был подарок на свадьбу от моих свойственников.

– Тех, кто больше печется о своем?

– В моем случае – да, – ответил преподобный со смехом. – Ты любишь машины?

– Мы все любим машины, – сказал я, имея в виду всех членов нашей семьи… хотя, наверное, к маме и Клэр это относилось в меньшей степени. Женщины, похоже, вообще не могут оценить автомобиль по достоинству. – Когда «Дорожную ракету» починят, папа хочет испытать ее на гонках в Касл-Роке.

– В самом деле?

– Ну, сам он за руль не сядет. Мама говорит, что ему нельзя, потому что это слишком опасно. Может, это сделает Дуэйн Робишо. Ему с родителями принадлежит магазин «Браунис». Он участвовал в прошлогодней гонке, но у его машины загорелся двигатель. Папа говорит, что он ищет, на чем бы поехать сейчас.

– А Робишо ходят в церковь?

– Ну…

– Полагаю, что нет. Пойдем в гараж, Джейми!

Там было сумрачно и пахло плесенью. От темноты и плесени мне стало немного не по себе, но Джейкобса, казалось, они ничуть не смущали. Он провел меня вглубь и, остановившись, протянул руку, показывая на что-то. Я взглянул и ахнул от восторга.

Джейкобс довольно хмыкнул, как обычно делают люди, когда испытывают чувство гордости.

– Добро пожаловать на Мирное озеро, Джейми.

– Ничего себе!

– Я соорудил это в ожидании приезда Пэтси и Морри. Мне следовало заняться домом, и я действительно много сделал, например, починил насос, но пока Пэт не приедет с мебелью, дел не так уж много. Твоя мама с другими женщинами из группы помощи проделали потрясающую работу по уборке, малыш. Мистер Латур ездил сюда из Оррз-Айленда, так что здесь фактически никто не жил с начала Второй мировой войны. Я уже поблагодарил ее, однако буду признателен, если ты передашь ей мою благодарность еще раз.

– Само собой, – заверил я, но сомневаюсь, что выполнил обещание, потому что толком не слушал. Все мое внимание было приковано к столу, который занимал почти половину гаража. На нем раскинулся зеленый ландшафт, по сравнению с которым Череп-гора выглядела настоящим убожеством. С тех пор я видел немало подобных конструкций – в основном в витринах магазинов игрушек, – однако все они были укомплектованы навороченными электрическими железными дорогами. На столе, созданном трудами преподобного Джейкобса, никаких поездов не было. Это был даже не стол, а листы фанеры, положенные на поставленные рядком козлы. На этих листах располагался миниатюрный участок сельской местности, примерно двенадцать футов в длину и пять в ширину. По диагонали его пересекали высоковольтные опоры высотой восемнадцать дюймов, а главным украшением являлось озеро с настоящей водой, отливавшее синевой даже в сумраке гаража.

– Мне скоро придется это разобрать, – сказал преподобный, – иначе в гараже не будет места для машины, а Пэтси это не понравится.

Он наклонился и, упершись руками в бедра, устремил взгляд на купола холмов, нитевидные линии электропередачи и большое озеро. Возле воды паслись пластмассовые овцы и коровы (они были значительно крупнее, чем следовало, но я этого не заметил, а если бы и обратил внимание, то не придал бы значения). Немного удивляло наличие множества уличных фонарей, поскольку там не было ни города, ни дорог, которые они могли бы освещать.

– Ты бы наверняка смог разыграть тут настоящее сражение со своими солдатами, верно?

– Да, – согласился я, подумав, что мог бы устроить тут целую войну.

Он кивнул:

– Но такому не бывать, потому что это – Мирное озеро. Тут никто не ссорится и нельзя драться. В каком-то смысле оно похоже на небеса. Когда у нас начнутся собрания БММ, я хочу перенести озеро в церковный подвал. Надеюсь, вы с братьями поможете мне. Думаю, ребятам оно понравится.

– Еще бы! – сказал я и добавил фразу, которую часто слышал от отца: – Тут и к гадалке не ходи!

Он засмеялся и хлопнул меня по плечу.

– А хочешь увидеть чудо?

– Наверное, – неуверенно ответил я, не зная, чего ожидать. Это могло быть что-то страшное. Я вдруг отчетливо осознал, что мы одни в старом, пыльном, пустом гараже, в котором пахло так, будто его не открывали годами. Дверь во внешний мир была распахнута, но до нее, казалось, не меньше мили. Преподобный Джейкобс мне действительно нравился, однако я начал жалеть, что не остался дома на полу с раскраской, дожидаясь известий, получилось ли у мамы выиграть пылесос и наконец одержать победу в нескончаемой борьбе с летней пылью.

Затем преподобный Джейкобс медленно провел рукой над Мирным озером, и я забыл о своих страхах. Из-под импровизированного стола донеслось тихое низкое жужжание, похожее на звук, который при нагревании издавал наш телевизор «Филко», и все крохотные уличные фонари зажглись. Они были белыми и светили удивительно ярко, заливая волшебным лунным светом зеленые холмы и голубую воду. Даже пластиковые коровы и овцы стали выглядеть как живые, возможно, потому, что теперь они отбрасывали тени.

– Ух ты! А как вы это сделали?

Он улыбнулся.

– Неплохой фокус, верно? И сказал Бог: да будет свет. И стал свет. И увидел Бог свет, что он хорош[1]. Только я не Бог и потому пользуюсь электричеством. А оно – настоящее чудо, Джейми. Этот подарок от Господа позволяет нам чувствовать себя богоподобными каждый раз, когда мы щелкаем выключателем. Ты согласен?

– Наверное, – согласился я. – Мой дедушка Эймос помнит времена, когда не было электрического освещения.

– Таких людей немало, – сказал Джейкобс, – но пройдет не так много времени, и всех этих людей не станет… А когда это случится, уже никто не будет видеть в электричестве настоящего чуда. И тайны. Мы представляем, как оно действует, но знать, как что-то действует, и знать, чем оно является, – это не одно и то же.

– А как вы включили фонари? – спросил я.

Он показал на полку за столом.

– Видишь эту маленькую красную лампочку?

– Ага.

– Это фотоэлемент. Они продаются, но этот я сделал сам. Он проецирует невидимый луч. Если я проведу рукой на его пути, уличные фонари вокруг Мирного озера зажгутся. А если я сделаю это снова… Вот так… – Он провел рукой над ландшафтом, и свет уличных фонарей стал меркнуть, пока не превратился в едва заметные точки, а потом погас полностью. – Видишь?

– Здорово! – зачарованно выдохнул я.

– Попробуй сам.

Я вытянул руку. Сначала ничего не происходило, а потом я встал на цыпочки и пальцами дотянулся до луча. Жужжание под столом возобновилось, и фонари зажглись снова.

– У меня получилось!

– Тут и к гадалке не ходи, – отозвался Джейкобс и потрепал мои волосы.

– А что это за жужжание? Совсем как у нашего телика.

– Загляни под стол. Сейчас я включу верхний свет, чтобы было видно. – Он щелкнул выключателем на стене, и зажглась пара пыльных лампочек, свисавших с потолка. Они не избавили гараж от запаха плесени (правда, теперь я чувствовал еще какой-то запах, горячий и маслянистый), но мрак немного рассеялся.

Я пригнулся – наклоняться низко мне не пришлось – и заглянул под стол. Увидел несколько коробок, прикрепленных к фанере снизу. Жужжание и запах масла исходили от них.

– Батареи, – пояснил преподобный. – Их я тоже сделал сам. Электричество – мое хобби. И всякие устройства. – Он улыбнулся, как мальчишка. – Обожаю устройства. А жену это сводит с ума.

– А мое хобби – война с фрицами, – сказал я, но, вспомнив его слова про «не очень», добавил: – Я имею в виду немцев.

– Хобби нужно всем, – сказал он. – Как и чудо-другое, чтобы доказать, что жизнь не сводится к изнурительному пути от колыбели до могилы. А хочешь увидеть еще одно чудо, Джейми?

– Еще бы!

В углу стоял второй стол, заваленный инструментами, обрезками проводов, обычными батарейками, какие продаются в магазине, и распотрошенными транзисторными приемниками, похожими на те, что были у Клэр и Энди. И еще там имелся небольшой деревянный ящик. Джейкобс взял его, опустился на одно колено, чтобы мне было видно, открыл и достал маленькую фигурку в белом.

– Ты знаешь, кто это?

Я знал, потому что фигурка очень походила на картинку на моем флуоресцентном ночнике.

– Иисус. Иисус с коробкой на спине.

– Это не просто коробка, а отсек для батарей. Смотри. – Он открыл крышку на маленькой петельке размером со швейную иголку. Внутри я увидел пару кругляшков, похожих на блестящие монетки, с крошечными пятнышками припоя. – Их я тоже сделал сам, потому что в магазинах не продается ничего такого размера и мощности. Наверное, их можно запатентовать, и когда-нибудь, думаю, я так и сделаю, но… – Он покачал головой.

Преподобный закрыл крышку и подошел с Иисусом к ландшафту с Мирным озером.

– Надеюсь, ты обратил внимание, какая голубая тут вода, – сказал он.

– Да! Такого голубого озера я еще не видел!

Он кивнул:

– Тоже можно было бы счесть чудом… если не присмотреться повнимательнее.

– Как это?

– Вообще-то это просто краска. Я иногда размышляю над этим, Джейми. Когда не могу уснуть. Как покрашенное краской дно может заставить мелководье казаться глубоким.

Я подумал, что размышлять над этим глупо, но промолчал. Затем, будто очнувшись, Джейкобс положил Иисуса возле озера.

– Я собираюсь использовать это на собраниях БММ в качестве наглядного пособия, но тебе устрою маленькую демонстрацию сейчас. Согласен?

– Согласен.

– Это иллюстрация того, о чем говорится в главе четырнадцатой Евангелия от Матфея. А ты собираешься следовать Слову Божьему, Джейми?

– Само собой. Наверное, – ответил я, снова начиная чувствовать себя неуютно.

– Не сомневаюсь, что так и будет, – сказал он, – потому что знания, полученные в детстве, – самые прочные. Ладно, тогда слушай внимательно. И тотчас понудил Иисус учеников Своих – то есть приказал им – войти в лодку и отправиться прежде Его на другую сторону, пока Он отпустит народ. И отпустив народ, Он взошел на гору помолиться наедине…[2] А ты молишься, Джейми?

– Да, каждый вечер.

– Хороший мальчик. Вернемся к рассказу. И отпустив народ, Он взошел на гору помолиться наедине; и вечером оставался там один. А лодка была уже на средине моря, и ее било волнами, потому что ветер был противный. В четвертую стражу ночи пошел к ним Иисус, идя по морю. И ученики, увидевши Его идущего по морю, встревожились и говорили: это призрак; и от страха вскричали. Но Иисус тотчас заговорил с ними и сказал: «Ободритесь; это Я, не бойтесь». Вот такая история, да благословит Господь Священное Писание. Хорошая история, верно?

– Верно. А он правда их успокоил?

– Правда. Хочешь увидеть, как Иисус идет по Мирному озеру?

– Еще бы! Конечно!

Джейкобс просунул руку под белое одеяние маленькой фигурки, и та начала двигаться. Добравшись до Мирного озера, фигурка не погрузилась в воду, а продолжила путь, торжественно скользя по ее поверхности. Секунд через двадцать она достигла другого берега. Там был холм, и фигурка попыталась на него подняться, но было видно, что она вот-вот упадет. Преподобный Джейкобс успел вовремя подхватить Иисуса, не дав ему опрокинуться, и выключил.

– У него получилось! – воскликнул я. – Он прошел по воде!

– Ну… – На лице Джейкобса появилась улыбка, но какая-то невеселая. Уголок его губ опустился вниз. – И да, и нет.

– Как это?

– Запомнил место, где он вошел в воду?

– Да…

– Пощупай его. Только постарайся не касаться линий электропередачи, потому что они под напряжением. Оно небольшое, но если дотронуться, тем более мокрой рукой, может стукнуть током.

Я осторожно протянул руку. Я не думал, что он хочет надо мной подшутить, как нередко делали Терри и Кон, но я находился в странном месте и со странным человеком, так что кто его знает… Вода выглядела глубокой, но это была иллюзия, созданная покрашенным дном и отражением света фонарей на поверхности. Мой палец погрузился в воду всего на одну фалангу.

– Ты не там смотришь, – сказал преподобный Джейкобс. – Надо чуть правее. Ты уже знаешь, где правая сторона, а где левая?

Это я умел. Меня научила мама: «Правой рукой мы пишем». Правда, в случае Клэр и Кона это не соответствовало действительности: папа называл их левшами.

Я послушался и нащупал в воде что-то металлическое с желобком посередине.

– Мне кажется, я нашел, – сообщил я преподобному Джейкобсу.

– Мне тоже так кажется. Ты касаешься дорожки, по которой ходит Иисус.

– Так это фокус! – догадался я. Я видел фокусников по телевизору на шоу Эда Салливана, а у Кона был набор фокусника, который ему подарили на день рождения, хотя в нем остались только парящие шары и исчезающее яйцо: все остальное потерялось.

– Верно.

– Как и хождение Иисуса по воде!

– Иногда при такой мысли мне и самому становится страшно, – признался он.

Преподобный задумался и выглядел таким грустным, что я снова немного испугался, но мне стало его жалко. Правда, я не мог понять, как можно огорчаться, имея в гараже такой чудесный игрушечный мир с озером.

– Это и правда отличный фокус, – сказал я, погладив Джейкобса по руке.

Очнувшись, он улыбнулся.

– Ты прав, – сказал он. – Наверное, я просто очень скучаю по жене и сынишке. Потому и одолжил тебя на время, Джейми. Но сейчас я должен вернуть тебя маме.

Когда мы добрались до шоссе номер 9, он снова взял меня за руку, хотя никаких машин поблизости не наблюдалось, и не отпускал до самой Методист-роуд. Я не возражал. Мне нравилось держать его за руку. Я знал, что он обо мне заботится.

Миссис Джейкобс и Моррис приехали через несколько дней. Он был обычным карапузом, зато она – настоящей красавицей. В субботу, за день до того, как преподобный Джейкобс впервые взошел на кафедру нашей церкви, мы с Терри и Коном помогли перенести Мирное озеро в церковный подвал, где каждый четверг проходили собрания Братства методистской молодежи. Без воды было отлично видно, какое озеро мелкое. На виду оказалась и узкая металлическая планка с желобком посередине.

Преподобный Джейкобс взял с Терри и Кона клятву, что они сохранят увиденное в тайне, объяснив, что не хочет лишать малышей ощущения чуда (отчего я почувствовал себя большим, и это мне очень нравилось). Они согласились, и не думаю, что проболтались, но свет в подвале церкви оказался намного ярче, чем в гараже, и если стоять близко к ландшафту и внимательно его разглядывать, было видно, что на самом деле Мирное озеро представляет собой обычную широкую лужу. Да и металлическая планка тоже была заметна. К Рождеству от тайны не осталось ни следа.

– Это полный отстой, – заявил мне однажды в четверг Билли Пэкетт. Они с братом Ронни ненавидели четверговую вечернюю школу, но мать заставляла их туда ходить. – Если он снова начнет им хвастаться и рассказывать про хождение по воде, я точно блевану.

Я хотел его вздуть за эти слова, но он был сильнее. И моим другом. К тому же он был прав.

II. Три года. Голос Конрада. Чудо

Преподобного Джейкобса уволили за проповедь, которую он прочел 21 ноября 1965 года. Это легко было выяснить с помощью Интернета, потому что у меня имелся ориентир: тот день был воскресеньем перед Днем благодарения. Преподобный исчез из нашей жизни через неделю, и ушел один. Пэтси и Моррис – Морри-Хвостик, как прозвали его ребята из БММ, – к тому времени уже покинули нас. Как и «плимут-бельведер» с кнопочной коробкой передач.

Воспоминания о событиях трех лет между днем, когда я впервые увидел Мирное озеро, и Ужасной проповедью отпечатались в моей памяти удивительно ярко, хотя до начала своего повествования я был уверен, что помню мало. В конце концов, кто из нас помнит в подробностях свою жизнь с шести до девяти лет? Но изложение событий на бумаге – это чудесно и жутко в одно и то же время. Оно позволяет проникнуть в глубины памяти, доступ к которым был прежде закрыт.

Мне кажется, что я мог бы отложить в сторону события, о которых решил поведать, и написать целую книгу – и немаленькую – о тех годах и том мире, что так сильно отличается от того, в котором я живу сейчас. Помню, как мама в комбинации гладила белье – потрясающе красивая в утреннем свете. Я помню свои растянутые плавки из некрасивой серо-зеленой грубой ткани и купание с братьями в пруду Гарри. Мы говорили друг дружке, что дно скользкое из-за коровьих лепешек, но это был обыкновенный ил (наверное). Я помню навевавшие сон уроки в нашей школе с одним классным помещением, когда мы в своем углу занимались правописанием и подсказывали несчастному бестолковому Дикки Осгуду, как правильно написать слово «жираф». Я даже помню, как он говорил: «З-з-зачем мне п-п-писать про него, если я никогда его не в-в-видел?»

Я помню паутину грунтовых дорог, опутывавших наш город, и игру в шарики на школьном дворе во время холодных апрельских перемен, и завывание ветра в соснах, когда я лежал в постели после молитвы на ночь и пытался уснуть. Я помню, как отец в надвинутой на лоб бейсболке с надписью «МОРТОН ФЬЮЭЛ ОЙЛ» выходил из гаража с гаечным ключом в руке, а на костяшках его пальцев сквозь грязь проступала кровь. Я помню, как Кен Маккензи представлял на своем шоу «Майти-90» мультфильмы с морячком Папаем и как мне приходилось уступать место перед экраном, когда приходила Клэр с подружками, потому что они хотели смотреть «Американ бэндстенд» и знать, что носят девушки. Я помню багряные закаты, похожие на кровь на отцовских костяшках, и от этих воспоминаний даже сейчас меня пробирает дрожь.

У меня в запасе тысячи других воспоминаний, в основном хороших, но я сел за компьютер вовсе не для того, чтобы взглянуть на мир сквозь розовые очки и предаться ностальгии. Избирательная память – один из главных пороков старости, и у меня нет на это времени. Не все было хорошо. Мы жили в сельской местности, где всем приходилось трудно. Полагаю, сельская жизнь нелегка и сейчас.

Левую руку моего друга Эла Ноулза затянуло в картофельный сортировщик его отца, и Эл потерял три пальца, прежде чем мистер Ноулз сумел выключить норовистый и опасный агрегат. Я был там в тот день и помню, какими красными стали ремни. Я помню, как кричал Эл.

Мой отец (вместе с Терри, своим верным, пусть и не очень умелым помощником) сумел починить «Дорожную ракету» – Господи, как чудесно и мощно ревел двигатель, стоило добавить оборотов! – и передал ее Дуэйну Робишо для участия в гонках в Касл-Роке. Машина была заново покрашена, и на ее борту красовался номер «19». На первом же круге первого заезда этот идиот не справился с управлением и опрокинул «Дорожную ракету». Сам Дуэйн не получил ни единой царапины. «Наверное, педаль газа заклинило», – объяснил он со своей обычной дурацкой ухмылкой, на что мой отец возразил, что если что и заклинило, так это мозги у Дуэйна.

– Это научит вас никогда не доверять Робишо ничего ценного, – заметила мама, на что отец засунул руки в карманы брюк с такой силой, что они немного сползли, и стала видна верхняя часть трусов. Не исключено, что он это сделал, чтобы руки не оказались на свободе и не совершили чего-то нежелательного.

Ленни Макинтош, сын почтальона, потерял глаз, когда наклонился, чтобы посмотреть, почему не сработал фейерверк, который он положил в пустую банку из-под ананасов.

У моего брата Конрада пропал голос.

Нет, не все было хорошо.

В первое воскресенье, когда преподобный Джейкобс приступил к своим обязанностям, в церкви собралось больше людей, чем когда-либо за все годы работы толстого, седого и добродушного мистера Латура, читавшего благонравные, но туманные проповеди. У него неизменно увлажнялись глаза в День матери, который он называл Материнским воскресеньем (эти подробности я узнал от мамы, поскольку годы спустя вообще смутно помнил, каким был мистер Латур). Вместо обычных двадцати прихожан собралось в четыре с лишним раза больше, и я помню, как громко звучал хор голосов, прославлявших Бога: «Хвала Господу, от которого проистекает всякая благодать, хвала Господу от всех, кто здесь собрался». У меня даже мурашки побежали по коже. Миссис Джейкобс отлично играла на органе, а ее светлые волосы, перехваченные простой черной ленточкой, отсвечивали разными цветами, когда на них падал свет сквозь единственное в церкви витражное окно.

Возвращаясь домой из церкви, вся наша нарядная семья поднимала клубы пыли, и я, оказавшись позади родителей, слышал, как мама выражала свое одобрение. И облегчение.

– Я боялась, что раз он такой молодой, нас ждет лекция о гражданских правах, отмене призыва в армию или чем-то в этом роде, – сказала она. – Однако была очень хорошая беседа на библейские темы. Мне кажется, люди будут ходить. Как думаешь?

– Какое-то время, – ответил отец.

– Тоже мне нефтяной магнат! Да к тому же циник! – отозвалась она и шутливо ущипнула его за руку.

Как выяснилось, они оба оказались отчасти правы. Посещаемость церкви никогда не падала до уровня времен мистера Латура, который в зимние дни редко собирал больше дюжины прихожан, жавшихся друг к другу, чтобы согреться: единственным источником тепла в продуваемом сквозняками помещении была дровяная печь. Постепенно количество прихожан сократилось сначала до шестидесяти, потом пятидесяти и, наконец, примерно до сорока человек, на чем и остановилось, колеблясь вокруг этого значения, словно показания термометра в переменчивый летний день. Никто не ставил это в вину мистеру Джейкобсу, чьи ясные и благоугодные проповеди всегда были основаны на Библии и никогда не затрагивали такие противоречивые темы, как атомная бомба или марш свободы. Люди просто потеряли интерес.

– Бог перестал быть важным для людей, – заметила как-то мама после службы, когда прихожан явилось совсем мало. – Но придет день, когда они об этом пожалеют.

* * *

За эти три года наше Братство методистской молодежи тоже пережило скромное возрождение. Во времена Латура по четвергам редко собиралось больше дюжины ребят, и у четырех из них была фамилия Мортон, а звали их Клэр, Энди, Кон и Терри. Я тогда считался слишком маленьким для посещения собраний, за что Энди называл меня счастливчиком и награждал щелбанами. Когда я однажды поинтересовался у Терри, как все проходило, он равнодушно пожал плечами:

– Мы пели песни, изучали Библию и обещали никогда не пить спиртного и не курить. Затем он говорил, что мы должны любить своих мам, а кэтлики отправятся в ад, потому что они поклоняются идолам, и что евреи любят деньги. И еще он говорил, что если кто-то из друзей рассказывает непристойности, надо представить, что Иисус их тоже слышит.

Однако при новом пасторе посещаемость выросла до тридцати с лишним ребят в возрасте от шести до семнадцати лет, что даже вызвало необходимость купить новые складные стулья для церковного подвала. И интерес был вызван вовсе не механическим Иисусом, пробиравшимся через Мирное озеро, – восторг от этого зрелища быстро сошел на нет, даже в моем случае. Не думаю, что ребят привлекали и картинки со Святой землей, которые преподобный развесил на стенах.

Все дело было в его молодости и увлеченности. Кроме чтения проповедей он устраивал игры и разные мероприятия, не уставая повторять, что Иисус нес свое учение в основном на открытом воздухе, а значит, христианство не ограничено стенами церкви. Мы продолжали изучение Библии, но занимались этим, играя в «музыкальные стулья», и нередко кто-то оказывался на полу в поисках стиха 9 главы 14 Второзакония или стиха 12 главы 2 Послания к Тимофею. Было весело. Кон и Энди помогли соорудить бейсбольную площадку позади церкви, и порой по четвергам мальчишки играли в бейсбол, а девчонки за них болели, а порой – девчонки играли в софтбол, и уже мальчишки поддерживали их (надеясь, что кто-то из девочек забудет про игру и явится в юбке).

Интерес преподобного Джейкобса к электричеству нередко находил отражение в его «беседах с молодежью» по вечерам в четверг. Я помню, как однажды он зашел к нам домой и попросил Энди надеть в следующий четверг свитер. Когда мы все собрались, он попросил моего брата выйти на середину и сказал, что хочет продемонстрировать, как выглядит бремя греха.

– Хотя я уверен, что ты не такой уж и грешник, Энди, – добавил он.

Брат нервно улыбнулся и промолчал.

– Это не для того, чтобы вас напугать, ребята, – продолжил Джейкобс. – Некоторые священники верят в полезность страха, но я к ним не отношусь. Я просто хочу, чтобы вы были в курсе.

(Как потом выяснилось, обычно именно эти слова говорят люди перед тем, как напугать вас до смерти.)

Он надул несколько шариков и попросил нас представить, что каждый из них весит двадцать фунтов. Взяв первый, преподобный произнес:

– Это – ложь.

Затем он быстро потер шарик о свою рубашку и поднес к свитеру Энди. Шарик прилип к нему будто приклеенный.

– А вот это – воровство. – Он прикрепил к свитеру еще один шар. – А теперь гнев.

Я точно не помню, сколько всего было шаров, но, кажется, семь по количеству смертных грехов, и они облепили вязаный свитер Энди с оленями.

– Тут больше ста фунтов греха, – подвел итог Джейкобс. – Очень тяжелое бремя! Но кто берет на себя все грехи мира?

– Иисус! – дружно ответили мы хором.

– Правильно. И когда вы молите его о прощении, происходит вот что. – Джейкобс вытащил булавку и проткнул один за другим все шары, включая и тот, что почему-то оторвался, и его пришлось водружать на место.

Мне кажется, что часть с прокалыванием шаров нам всем понравилась гораздо больше, чем со святым статическим электричеством.

Но самое сильное впечатление произвела демонстрация возможностей электричества, устроенная с помощью собственного изобретения Джейкобса, которое он назвал «Лестницей Иакова». Это был металлический ящик размером с бокс, в котором жила моя игрушечная армия. Из него торчали два провода, похожие на комнатную телевизионную антенну. Когда преподобный воткнул вилку в розетку (прибор работал от сети, а не от батареек) и щелкнул выключателем на боку, по проводам поползли вверх длинные искры, причем такие яркие, что резало глаза. Достигнув верхней точки, они исчезали. Когда Джейкобс кинул в воздух над устройством щепотку какого-то порошка, карабкавшиеся вверх искры засветились разными цветами. Девчонки ахнули от восторга.

Этот опыт тоже имел какую-то религиозную подоплеку – во всяком случае, в представлении Чарлза Джейкобса, – но будь я проклят, если помню, какую именно. Может, что-то связанное со Святой Троицей? Без «Лестницы Иакова» перед глазами, без устремляющихся вверх искр и звука работающего прибора, напоминавшего шипение разъяренного кота, такие экзотические ассоциации забывались так же быстро, как обычная простуда.

Однако одну его мини-лекцию я помню очень хорошо. Преподобный устроился верхом на стуле лицом к нам. Жена сидела на скамеечке за фортепиано позади него, скромно сложив руки на коленях и слегка склонив голову. Может, она молилась. А может, просто скучала. Я знаю, что многим из слушателей было скучно – к тому времени основная часть методистской молодежи Харлоу уже начала уставать от электричества и его небывалых возможностей.

– Ребята, наука говорит нам, что электричество есть движение заряженных атомных частиц, называемых электронами. Поток электронов создает ток, и чем быстрее текут электроны, тем выше напряжение. Это – наука, и она очень хороша, но у нее имеются свои пределы. Всегда наступает момент, когда знания иссякают. Чем же в действительности являются электроны? Ученые говорят, что это заряженные атомы. Ладно, отлично, пусть так, но что такое атомы? – Он подался вперед, устремив на нас пристальный взгляд голубых глаз, которые сами казались наэлектризованными. – Никто этого не знает наверняка! И вот тут на сцену выходит религия. Электричество – это один из путей Господа в бесконечность.

– Лучше бы он притащил электрический стул и поджарил белых мышей, – презрительно фыркнул Билли Пэкетт как-то вечером после благословения. – Вот это было бы клево!

Несмотря на частые (и все более скучные) лекции о святом напряжении, большинство из нас с нетерпением ждало занятий в четверговой вечерней школе. Если преподобный Джейкобс не садился на своего любимого конька, его беседы на темы нравственности, которой учит Священное Писание, бывали очень увлекательными и даже веселыми.

Он говорил о реальных проблемах, с которыми мы все сталкивались: от травли одноклассников до соблазна списать во время контрольной. Мы с удовольствием играли, с удовольствием (преимущественно) занимались и с удовольствием пели, потому что миссис Джейкобс была прекрасной пианисткой и никогда не растягивала гимны.

К тому же она умела играть не только гимны. Одним незабываемым вечером она сыграла три песни «Beatles», и мы вместе исполнили «From Me to You», «She Loves You» и «I Want to Hold Your Hand». Мама говорила, что Пэтси Джейкобс играла на пианино в семьдесят раз лучше мистера Латура, и когда жена священника попросила выделить немного церковных денег на настройщика из Портленда, дьяконы единогласно поддержали ее просьбу.

– Но лучше, наверное, все-таки воздержаться от «Beatles», – сказал при этом мистер Келтон. Он был дьяконом методистской церкви Харлоу дольше других. – Дети могут послушать их по радио. Нам бы хотелось, чтобы вы придерживались более… хм… христианских мелодий.

Миссис Джейкобс, застенчиво потупив взгляд, согласилась.

Но и это было не все. Чарлз и Пэтси Джейкобс обладали сексуальной привлекательностью. Я уже упоминал, что в него втрескались Клэр с подружками, а вскоре большинство мальчишек запало на жену священника, потому что Пэтси Джейкобс была потрясающе красивой: светлые волосы, чистая белая кожа, полные губы, большие зеленые глаза. Конни утверждал, что Пэтси обладала колдовскими чарами, потому что каждый раз, когда она смотрела в его сторону, у него подгибались колени. С такой внешностью она наверняка стала бы причиной пересудов, если бы активно пользовалась косметикой, а не ограничивалась легким мазком губной помады. Но в двадцать три года ей ничего больше и не требовалось. Косметикой ей служила молодость.

По воскресеньям она носила подобающие платья до колен или чуть ниже, хотя в эти годы дамские юбки начинали постепенно укорачиваться. На собрания БММ по четвергам она надевала юбки и платья безупречной длины (из «Шип энд Шор», как утверждала мама). Но женская половина паствы все равно смотрела на нее с пристрастием, потому что безукоризненно сидевшая одежда лишь подчеркивала фигуру, и мои братья лишь закатывали глаза или изображали, что отдергивают руку, будто случайно дотронулись до раскаленной плиты. Она играла в софтбол вместе с девчонками в «дамские дни», и однажды я подслушал, как мой брат Энди – думаю, тогда ему было лет четырнадцать – признался, что вид Пэтси Джейкобс, пробегающей базы, вызывает у него чувство, близкое к религиозному экстазу.

Она могла играть на пианино по четвергам и участвовать в большинстве других мероприятий БММ, потому что приводила с собой маленького сынишку. Он был послушным и славным мальчуганом. Морри любили все. Насколько я помню, он нравился даже Билли Пэкетту, чей атеизм в то время начинал набирать силу. Морри почти никогда не плакал. Если он падал и сдирал кожу на коленях, то просто хлюпал носом и тут же успокаивался, стоило одной из девочек постарше взять его на руки и прижать к себе. Когда мы выходили на улицу поиграть, он неизменно следовал за мальчишками, а если не мог за ними угнаться, то за девчонками, которые с удовольствием возились с ним во время изучения Библии или качали его в такт при пении – отсюда и прозвище Морри-Хвостик.

Особенно его любила Клэр. У меня перед глазами до сих пор стоит картина – хотя я понимаю, что она является плодом многих наложенных друг на друга воспоминаний, – как они сидят в углу с игрушками: Морри – на маленьком стульчике, Клэр – на коленях рядом, помогает ему с раскраской или выкладыванием змейки из домино.

– Когда я выйду замуж, то рожу четырех таких детей, – призналась однажды Клэр матери. Думаю, ей тогда было семнадцать и ее пребывание в БММ подходило к концу.

– Удачи тебе, – ответила мама. – Во всяком случае, я надеюсь, что твои дети будут не такими страшненькими, как Морри, этот медвежонок.

При всей своей неделикатности это замечание не было лишено оснований. Хотя Чарлз Джейкобс был красивым мужчиной, а Пэтси Джейкобс – самим совершенством, Морри-Хвостик выглядел заурядно, как картофельное пюре. У него было совершенно круглое лицо, напоминавшее мне Чарли Брауна из комиксов, и тусклые темные волосы. Хотя глаза отца Морри были голубыми, а матери – чарующе зелеными, у самого мальчика они оказались самыми обыкновенными карими. Тем не менее все девчонки его обожали, словно именно такого малыша им хотелось родить в ближайшие десять лет, а мальчишки относились к нему как к младшему брату. Он был нашим талисманом. Он был Морри-Хвостиком.

Как-то вечером в один из февральских четвергов мы впятером возвращались домой, раскрасневшись от катания на санках за церковью (преподобный Джейкобс провел электрическое освещение вдоль всей трассы), распевая «Я Генрих Восьмой» во все горло. Я помню, Энди и Кон были в особенно веселом настроении, потому что привезли наши санки и устроили Морри на подушке впереди, где он бесстрашно восседал, похожий на резную фигуру на носу корабля.

– Вам нравятся эти собрания, верно? – спросил отец. Мне показалось, что в его голосе звучало удивление.

– Да! – подтвердил я. – Мы ответили на тысячу вопросов по Библии, а затем пошли кататься на санках. Миссис Джейкобс тоже каталась, только никак не могла удержаться и все время падала!

Я засмеялся, и отец рассмеялся вместе со мной.

– Это здорово, Джейми, но вы там чему-то учитесь?

– Воля человека должна быть продолжением воли Божьей, – отбарабанил я, цитируя последний урок. – А еще, если соединить положительный и отрицательный полюса аккумулятора проводом, будет короткое замыкание.

– Верно, – согласился отец, – и поэтому надо быть особенно осторожным, когда «прикуриваешь». Но мне непонятно, какое отношение это имеет к уроку по христианству.

– Это к тому, что, когда поступаешь плохо, чтобы сделать что-то хорошее, ничего хорошего не получается.

– Ясно. – Отец взял последний номер журнала «Кар энд драйвер» с крутым «Ягуаром-XK-E» на обложке. – Знаешь, Джейми, есть такое выражение: дорога в ад вымощена благими намерениями. – Он на секунду задумался и добавил: – И освещена электрическими фонарями.

Эта мысль его развеселила, и он засмеялся. Я тоже рассмеялся за компанию, хотя и не понял, в чем заключалась шутка. Если это вообще была шутка.

Энди и Кон дружили с братьями Нормом и Хэлом Фергюсонами. Фергюсоны относились к тем, кого у нас называли «чужаками» или «пришлыми». Они жили в Бостоне, так что общение обычно ограничивалось летними каникулами. Их семья владела загородным домом на озере Лукаут примерно в миле от нашего дома, и две пары братьев познакомились на церковном мероприятии, которое называлось «Библейская школа на каникулах».

У Фергюсонов был семейный абонемент на посещение курорта «Козья гора», и иногда Кон и Энди ездили с ними на их автомобиле-универсале поплавать и пообедать в «клубе». Они рассказывали, что бассейн там в тысячу раз лучше пруда Гарри. Нас с Терри это не очень-то волновало – нам хватало пруда, и у нас были свои друзья, – но Клэр им дико завидовала. Ей хотелось посмотреть, «как живут богатые».

– Да точно так же, как и мы, дорогая, – сказала мама. – Кто говорит, что богатые другие, ошибается.

Клэр, отжимавшая белье в нашей старенькой стиральной машине, недовольно скривилась.

– Сильно сомневаюсь, – ответила она.

– Энди говорит, что девчонки в бассейне плавают в бикини, – вставил я.

– Это все равно что в трусах и лифчике, – фыркнула мама.

– А мне бы хотелось иметь бикини, – заметила Клэр. Думаю, она сказала это нарочно, чтобы позлить мать, как это любят девушки в семнадцать лет.

Мама погрозила ей пальцем с коротко подстриженным ногтем, с которого капала мыльная пена.

– Вот так девушки становятся беременными, юная мисс.

Клэр мастерски отразила этот выпад:

– Тогда ты не должна пускать туда Кона и Энди. Девушки могут забеременеть из-за них.

– Попридержи язык, – сказала мама, показав глазами в мою сторону. – Дети любят слушать то, что им не полагается.

Как будто я не знал, из-за чего девушки беременеют: из-за секса. Парни ложились на них сверху и ерзали, пока не возникало ощущение. А когда это случалось, из их штуковины вытекала какая-то загадочная штука под названием сперма. Она попадала девушкам в живот, и через девять месяцев наступало время пеленок и детских колясок.

Несмотря на все протесты сестры, родители не запретили Кону и Энди ездить летом на курорт раз или два в неделю. Когда Фергюсоны приехали на зимние каникулы в феврале 1965 года и пригласили братьев покататься на лыжах, родители их отпустили, и наши старенькие, исцарапанные лыжи украсили багажник универсала вместе со сверкающими новенькими лыжами Фергюсонов.

Когда они вернулись, на горле Кона красовался багровый рубец.

– Ты что, не удержался на трассе и налетел на ветку? – поинтересовался отец, когда пришел домой и увидел отметину.

– Еще чего, пап! – возмутился Кон, бывший отличным лыжником. – Мы с Нормом гонялись наперегонки. Катились бок о бок, как черти…

Мама предостерегающе подняла вилку.

– Извини, мам. Как бешеные. Норм налетел на кочку и потерял равновесие. Он махнул рукой… – Кон показал как, едва не опрокинув свой стакан с молоком. – И угодил лыжной палкой мне в шею. Было больно, как… в общем, очень сильно, но сейчас полегче.

Но он ошибался. На следующий день багровая полоса поблекла и превратилась в похожий на ожерелье синяк, однако мой брат охрип. К вечеру он мог говорить только шепотом, а через два дня совсем лишился голоса.

* * *

Растяжение гортанного нерва в результате перенапряжения шеи. Такой диагноз поставил доктор Рено. Он сказал, что сталкивался с этим раньше, и через неделю-другую голос Конрада начнет возвращаться. К концу марта с Конни будет полный порядок. Он сказал, что беспокоиться не о чем, и не ошибся. Во всяком случае, в отношении себя самого: с его голосом все было в порядке. Чего нельзя было сказать о моем брате. Шел апрель, а Кон все еще общался при помощи записок и жестов. Он по-прежнему ходил в школу, хотя другие мальчишки начали над ним смеяться. Их особенно веселило, как он решил проблему участия в жизни класса (во всяком случае, отчасти), написав «ДА» на одной ладони и «НЕТ» на другой. У него имелся целый набор карточек с разными сообщениями, написанными печатными буквами. Особый взрыв веселья вызывала карточка с надписью «Можно выйти в туалет?».

Кон, казалось, относился к этому достаточно спокойно, понимая, что любая другая реакция только подольет масла в огонь и раззадорит насмешников, но однажды вечером я зашел в комнату, которую мой брат делил с Терри, и увидел, как он лежит на кровати и беззвучно плачет. Я подошел к нему и спросил, что случилось. Глупый вопрос, ведь ответ был мне известен, но в такой ситуации надо было что-то сказать, и я мог это сделать, потому что это не меня ударили по горлу лыжной палкой Судьбы.

– Убирайся! – произнес он одними губами. Его щеки и лоб в новой россыпи прыщей пылали, а глаза опухли от слез. – Убирайся, убирайся на хрен, урод!

Той весной у мамы в волосах появилась первая седина.

Однажды, когда отец пришел домой, выглядя более уставшим, чем обычно, мама сказала, что надо отвезти Кона в Портленд и показать специалисту.

– Мы ждали достаточно долго, – сказала она. – Этот старый болван Джордж Рено может говорить что угодно, но я знаю, что случилось, и ты тоже знаешь. Тот безрассудный богатенький мальчик порвал нашему сыну голосовые связки.

Отец тяжело опустился за стол. Никто из них не заметил меня в прихожей, где я нарочно задержался, делая вид, что завязываю шнурки на кедах.

– Мы не можем себе это позволить, Лора, – сказал он.

– Но ты же позволил себе закупить топливо в Гейтс-Фоллз! – В ее голосе зазвучали противные, презрительные нотки, которых я раньше никогда не слышал.

Отец сидел, глядя в стол, хотя на нем не было ничего, кроме клеенки в красно-белую клетку.

– Вот поэтому мы и не можем себе это позволить. Мы едва сводим концы с концами. Ты же знаешь, какой была зима.

Мы все это знали. Когда благополучие семьи зависит от продаж печного топлива, со Дня благодарения и до самой Пасхи все домашние будут постоянно смотреть на градусник, надеясь, что красный столбик не поползет вверх.

Мама стояла у раковины, погрузив руки в облако мыльной пены, в глубине которого невидимые тарелки грохотали так, будто она не мыла их, а пыталась разбить.

– По-другому ты никак не мог, верно? – поинтересовалась она тем же противным голосом. Я ненавидел этот голос. Она говорила так, будто нарочно пыталась вывести его из себя. – Тоже мне, нефтяной барон!

– Я заключил сделку до того, как это случилось с Коном, – отозвался он, по-прежнему не глядя на нее и снова засунув руки глубоко в карманы. – Это было в августе. Мы вместе читали «Альманах старого фермера», и там говорилось, что ожидается самая холодная и снежная зима за все послевоенное время. И мы вместе решили, что надо закупать. Ты сама считала на арифмометре.

Тарелки в раковине загремели еще громче.

– Возьми кредит!

– Я бы взял, Лора… послушай. – Наконец он поднял на нее глаза. – Возможно, мне придется его взять, чтобы пережить лето.

– Речь о твоем сыне!

– Я это знаю, черт возьми! – взорвался папа. Это испугало меня и, должно быть, испугало маму, потому что из облака пены послышался грохот бьющихся тарелок. Она вытащила руки из раковины, и на одной из них была кровь.

Мама протянула ее отцу – совсем как мой онемевший брат со своими «ДА» и «НЕТ» – и сказала:

– Посмотри, до чего ты меня до… – Она остановилась на полуслове, заметив, что я сижу в прихожей и смотрю на них. – Убирайся! Ступай на улицу и поиграй!

– Лора, не вымещай это на Дже…

– Убирайся! – закричала она с той же яростью, с какой заорал бы Кон, будь у него голос. – Как не стыдно подслушивать!

Она разрыдалась. Я выскочил из дома, тоже плача, и, не разбирая дороги, бросился бежать, а добравшись до шоссе, перемахнул через него, не глядя по сторонам. Я не стремился к дому священника – я был слишком расстроен, чтобы даже подумать о нем. Если бы Пэтси Джейкобс не вышла на лужайку перед домом, чтобы проверить, не проросли ли цветы, посаженные осенью, я бы, наверное, бежал, пока не упал без сил. Но она вышла и окликнула меня по имени. Мне хотелось бежать дальше, но – я, кажется, уже говорил об этом – я был вежливым мальчиком, пусть и расстроенным. Я остановился.

Она подошла ко мне. Я опустил глаза и тяжело дышал.

– Что случилось, Джейми?

Я промолчал. Она взяла меня за подбородок. Я увидел Морри на ступеньках крыльца в окружении игрушечных грузовиков. Он глазел на меня.

– Джейми? Скажи, что тебя расстроило?

Нас учили не только быть вежливыми, но и не болтать о том, что происходит в семье. Только так ведут себя настоящие янки. Но доброта миссис Джейкобс сняла запреты, и я рассказал обо всем без утайки. О страданиях Кона (глубину которых, по моему убеждению, родители не постигли, хотя и очень переживали), о том, как мама боялась, что у него порваны голосовые связки и он никогда больше не сможет говорить, о том, как настойчиво она просила папу показать его специалисту, на что тот ответил, что у нас на это нет денег. И главное, о криках. Я не рассказал Пэтси о чужом голосе, который появился у мамы, но только потому, что не знал, как это выразить.

Когда я наконец выговорился, она сказала:

– Пойдем к заднему сараю. Тебе нужно поговорить с Чарли.

Поскольку гараж теперь, как и положено, был занят «бельведером», Джейкобс оборудовал мастерскую в заднем сарае. Когда Пэтси завела меня в сарай, он что-то паял в телевизоре без экрана.

– Когда я снова соберу эту штуку, – сказал он, обнимая меня за плечи и доставая платок из заднего кармана, – то смогу ловить телевизионные станции Майами, Чикаго и Лос-Анджелеса. Вытри глаза, Джейми. Да и носу не повредит немного внимания.

Приводя себя в порядок, я с восхищением разглядывал безглазый телевизор.

– Вы и правда сможете ловить станции Чикаго и Лос-Анджелеса?

– Да нет, это была шутка. Я просто пытаюсь подключить усилитель сигнала, который позволит ловить не только восьмой канал.

– У нас ловит шестой и тринадцатый, – сказал я. – Хотя картинка на шестом рябит.

– У вас есть антенна на крыше. А у семьи Джейкобс – только комнатные «усы».

– А почему вы ее не купите? Они продаются в «Вестерн ауто» в Касл-Роке.

Он усмехнулся:

– Отличная идея! На квартальном заседании я выступлю перед дьяконами и скажу, что хочу потратить часть собранных пожертвований на телевизионную антенну, чтобы Морри мог смотреть мультики, а мы с женой – сериал «Станция “Юбочкино”» по вечерам во вторник. Ладно, не обращай внимания, Джейми. Скажи-ка лучше, что тебя так расстроило?

Я оглянулся, ища глазами миссис Джейкобс и надеясь, что она избавит меня от необходимости пересказывать все еще раз, но жена пастора незаметно удалилась. Он взял меня за плечи и подвел к ко́злам. Мне хватило росту, чтобы залезть на них и усесться.

– Это из-за Кона?

Конечно, было несложно догадаться: в ту весну просьба о возвращении Кону голоса каждый четверг была частью заключительной молитвы, как и мольбы за других членов БММ, с которыми что-то случалось (чаще всего переломы, но Бобби Андервуд сильно обжегся, а Кэрри Даути пришлось обрить голову наголо и ополоснуть уксусом, когда ее мать с ужасом обнаружила, что малышка завшивела). Однако ни жена преподобного Джейкобса, ни он сам не имели ни малейшего представления о том, как сильно страдал Кон и как это несчастье сказалось на всей семье, будто особо заразный вирус.

– Летом прошлого года папа купил топливо, – сказал я, снова начав плакать. Я ненавидел слезы: плач был излюбленным приемом малышни, – но сейчас ничего не мог с собой поделать. – Он сказал, что от такой цены грех отказываться, только зима оказалась теплой, и цена печного топлива упала до пятнадцати центов за галлон, а теперь им не по карману обратиться к специалисту. А если бы вы слышали маму, она говорила совсем не как мама, а папа иногда сует руки в карманы, потому что… – Но тут наконец сдержанность янки дала о себе знать, и я закончил: – Потому что я не знаю почему.

Он снова вытащил платок, пока я вытирался, взял с верстака металлический ящик. Из него во все стороны торчали провода, будто клочья нестриженых волос.

– Вот усилитель, – произнес он, – изобретенный вашим покорным слугой. Когда я его закончу, то протяну провод из окна и до карниза. А потом подсоединю… – Он кивнул на угол, где ржавыми металлическими зубьями вверх стояли грабли. – Антенна Джейкобса, штучное изделие.

– А она будет работать? – спросил я.

– Не знаю. Думаю, что да. Но даже если и так, я уверен, что дни телевизионных антенн сочтены. Еще лет десять, и телевизионные сигналы будут передаваться по телефонным проводам, а станций будет намного больше трех. К девяностым годам сигналы будут приходить от спутников. Я знаю, что это звучит как научная фантастика, но такая технология уже существует.

На лице преподобного появилось знакомое мечтательное выражение, и я решил, что он уже забыл о Коне. Теперь я знаю, что это не так. Он просто давал мне время прийти в себя и, возможно, хотел подумать сам.

– Сначала люди сочтут это поразительным, а потом – само собой разумеющимся. Они станут говорить: «Да, у нас есть телефонное телевидение», – или: «У нас есть спутниковое телевидение», – но они будут ошибаться. Все это – дар электричества, которое в наши дни проникло во все аспекты жизни и стало таким привычным, что мы перестали его замечать. Есть такое выражение: слон в гостиной. Так говорят про то, чего нельзя не заметить, но что со временем становится настолько обыденным, что мы перестаем обращать на это внимание.

– Пока не придется убирать за ним какашки.

От этих слов он расхохотался, и я вместе с ним, хотя в моих глазах еще стояли слезы.

Преподобный подошел к окну и посмотрел на улицу, сложив руки за спиной. После долгого молчания повернулся ко мне и сказал:

– Я хочу, чтобы ты привел ко мне вечером Кона. Ты сможешь это сделать?

– Конечно, – ответил я без особого энтузиазма. Я решил, что он хочет еще раз помолиться. Хуже от этого точно не будет, но и лучше вряд ли станет, потому что за Кона уже очень много молились.

Родители не возражали против нашего визита к священнику (мне пришлось спрашивать их по отдельности, потому что в тот вечер они не разговаривали друг с другом). Труднее было уговорить Конни, возможно, потому, что я и сам не очень-то верил в эту затею. Но я обещал преподобному и должен был сдержать слово. Я обратился за помощью к Клэр, которая верила в молитву намного сильнее меня, а кроме того, умела добиваться своего. Думаю, в немалой степени потому, что была единственной девочкой. Из четырех братьев только Энди, самый старший, мог устоять, когда она хлопала ресницами и о чем-то просила.

Мы втроем перешли шоссе номер 9, отбрасывая длинные тени в свете взошедшей полной луны, и Кон, которому в тот год исполнилось тринадцать – темноволосый и стройный, в выцветшей клетчатой куртке, перешедшей к нему от Энди, – вытащил блокнот, который везде носил с собой. Он написал что-то на ходу, поэтому буквы получились неровными. «Это глупо».

– Может быть, – не стала спорить Клэр, – но нас точно угостят печеньем. У миссис Джейкобс всегда есть печенье.

Кроме того, у миссис Джейкобс был Морри, уже пятилетний, одетый в пижаму. Он подбежал к Кону и прыгнул к нему на руки.

– Так и не можешь говорить? – спросил Морри.

Кон покачал головой.

– Папа тебя вылечит, – заверил Морри. – Он работал весь день. – Потом протянул руки к сестре. – Возьми меня, возьми меня, медвежонок Клэр, и я тебя поцелую!

Она засмеялась и забрала его у Кона.

Преподобный Джейкобс ждал в сарае, одетый в выцветшие джинсы и свитер. В углу работал электрообогреватель, его проволочные элементы раскалились докрасна, но в мастерской все равно было холодно. Я подумал, что священник, наверное, слишком поглощен работой над своими проектами, чтобы заняться утеплением. Временно безглазый телевизор был накрыт теплоизоляционным чехлом от газонокосилки.

Джейкобс обнял Клэр и чмокнул ее в щеку, затем пожал руку Кону, который протянул ему блокнот. «НАВЕРНОЕ, СНОВА Молитвы», – было написано на чистой странице.

Я подумал, что это невежливо, и судя по тому, как нахмурилась Клэр, она разделяла мое мнение, но Джейкобс только улыбнулся.

– Возможно, и до них дойдет дело, но сперва я хочу попробовать нечто другое. – Он повернулся ко мне. – Кому помогает Господь, Джейми?

– Тому кто сам о себе заботится, – ответил я.

– Не очень грамотно, но по сути верно.

Он подошел к верстаку и взял предмет, похожий на широкий ремень из ткани или самое узкое в мире электрическое одеяло. Из него торчал шнур, на котором имелась белая пластиковая коробочка с ползунковым переключателем. Джейкобс с поясом в руках устремил на Кона серьезный взгляд.

– Над этим прибором я возился весь прошлый год. Я называю его электрическим стимулятором нервов.

– Одно из ваших изобретений, – сказал я.

– Не совсем. Идея использования электроэнергии для снятия боли и стимулирования мышц очень и очень стара. За шестьдесят лет до рождения Христа римский врач по имени Скрибоний Ларг обнаружил, что боль в ногах можно унять, если поставить страдающего на электрического угря.

– Да вы все выдумали! – не поверила Клэр и рассмеялась. Но Кон не смеялся, устремив зачарованный взгляд на тканевый ремень.

– Вовсе нет, – возразил Джейкобс, – но источником энергии для моего прибора являются маленькие батарейки, которые действительно изобрел я. В центральной части штата Мэн трудно встретить электрических угрей, не говоря уже о том, чтобы обвить их вокруг шеи мальчика. А именно это я и собираюсь сделать при помощи своего самодельного устройства. Дело в том, Кон, что доктор Рено может быть прав, считая, что никакого разрыва голосовых связок нет. Не исключено, что им просто нужен толчок. Я готов провести эксперимент, но все зависит от тебя. Что скажешь?

Кон кивнул. В его глазах я увидел давно забытое выражение: надежду.

– А почему вы никогда не показывали нам это на занятиях БММ? – спросила Клэр с упреком.

Джейкобс удивился и даже немного смутился:

– Думаю, я просто не знал, как связать это с уроком по христианству. До того как Джейми пришел ко мне сегодня, я собирался испытать его на Эле Ноулзе. Вы же знаете, какой с ним произошел несчастный случай?

Мы все кивнули. Он потерял пальцы в картофельном сортировщике.

– Он все еще чувствует пальцы, которых больше нет, и говорит, что они болят. К тому же он стал плохо владеть этой рукой из-за повреждения нерва. Как я уже говорил, мне давно известно, что электричество может помочь в подобных вопросах. А теперь, похоже, моим подопытным кроликом станешь ты, Кон.

– Значит, нам просто повезло, что такой прибор оказался под рукой? – поинтересовалась Клэр. Я не понимал, какое это имело значение, но, видимо, имело. Во всяком случае, для нее.

Джейкобс укоризненно взглянул на нее и сказал:

– Словами «совпадение» и «везение» пользуются неверующие люди, Клэр, когда хотят описать волю Божию.

Она покраснела и, смутившись, опустила глаза. Кон тем временем что-то нацарапал в блокноте: «Это больно?»

– Не думаю, – ответил Джейкобс. – Ток очень слабый, практически незаметный. Я опробовал его на своей руке – как манжету для измерения давления – и почувствовал лишь покалывание, какое бывает, если отлежишь руку или ногу во время сна. Но если вдруг станет больно, просто подними руки, и я сразу все выключу. Сейчас я надену на тебя эту штуку. Она будет плотно облегать, но не давить. И не будет затруднять дыхание. Застежки тут нейлоновые. Металлические не годятся.

Он обернул ремень вокруг шеи Кона, и теперь казалось, будто она обмотана толстым зимним шарфом. В широко раскрытых глазах Кона сквозил испуг, но когда Джейкобс спросил, готов ли он, тот кивнул. Клэр взяла меня за руку и сжала пальцы. Они были холодными. Я подумал, что Джейкобс начнет молиться об успехе. В некотором смысле, наверное, так он и поступил. Наклонившись, чтобы заглянуть Кону прямо в глаза, он произнес:

– Жди чуда.

Кон кивнул. Я видел, как ремень на его шее шевельнулся, когда он с трудом сглотнул.

– Хорошо. Начали.

Преподобный Джейкобс щелкнул переключателем, и послышался слабый гул. Голова Кона дернулась. Губы конвульсивно скривились сначала в одну сторону, потом в другую. Пальцы мелко задрожали, и руки стали подрагивать.

– Больно? – спросил Джейкобс. Указательный палец преподобного застыл над переключателем, готовый в любой момент передвинуть его. – Если больно, вытяни руки.

Кон покачал головой. И произнес глухо и невнятно, будто его рот был набит мелким гравием:

– Не больно… Тепло.

Мы с Клэр обменялись дикими взглядами, в которых читался один и тот же вопрос: мне послышалось? Теперь она сжимала мою руку так сильно, что было больно, но я не обращал внимания. Когда мы посмотрели на Джейкобса, он улыбался.

– Не пытайся говорить. Пока. Я хочу, чтобы прибор поработал еще две минуты, и буду следить по часам. Если станет больно, вытяни руки, и я сразу все выключу.

Кон не стал вытягивать руки, хотя они и продолжали дергаться вверх-вниз, будто он играл на невидимом пианино. Его верхняя губа несколько раз непроизвольно приподнялась, глаза беспорядочно моргали. Он снова произнес трескучим и хриплым голосом:

– Я… опять… могу говорить!

– Молчи! – строго велел Джейкобс. Его указательный палец замер над переключателем, готовый немедленно остановить работу прибора, а глаза неотрывно следили за движущейся секундной стрелкой наручных часов. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем он щелкнул переключателем и слабый гул прекратился. Расстегнув пряжки, он стянул ремень через голову Кона. Кон тут же принялся ощупывать свою шею. Кожа немного покраснела, но скорее всего не от электрического тока, а от давления ремня.

– Послушай, Кон, я хочу, чтобы ты повторил пару строк из старой песенки: «От моей собаки блошки прицепились даже к кошке». Но если горло начнет болеть, сразу же остановись.

– От моей собаки блошки, – произнес Кон своим странным скрипучим голосом, – прицепились даже к кошке. – И добавил: – Мне нужно сплюнуть.

– Больно горлу?

– Нет, просто надо сплюнуть.

Клэр открыла дверь сарая. Кон высунулся и, прокашлявшись (с тем же неприятным металлическим звуком, похожим на скрип ржавых петель), сплюнул комок слизи, как мне показалось, размером почти с кулак. Затем мой брат повернулся к нам, массируя горло одной рукой.

– От моей собаки блошки. – Его голос еще звучал странно, но стал четче и больше походил на человеческий. По щекам Кона текли слезы. – Прицепились даже к кошке.

– Пока достаточно, – сказал Джейкобс. – Сейчас мы пойдем в дом, и ты выпьешь стакан воды. Большой. Тебе нужно пить много воды. Сегодня и завтра. Пока твой голос снова не станет нормальным. Договорились?

– Да.

– Когда вернешься домой, можешь поздороваться с родителями. А потом поднимись к себе в комнату, встань на колени и поблагодари Господа за то, что он вернул тебе голос. Договорились?

Кон с готовностью кивнул. Он рыдал в полную силу, и не он один. Мы с Клэр тоже плакали. Только у преподобного Джейкобса глаза оставались сухими. Мне кажется, он был слишком потрясен, чтобы плакать.

Одна Пэтси ничему не удивилась. Когда мы вошли в дом, она сжала руку Кона и сказала самым будничным голосом:

– Вот и славно.

Морри обнял моего брата, и тот стиснул его в ответ с такой силой, что у малыша округлились глаза. Пэтси налила из крана на кухне стакан воды, и Кон выпил его весь, после чего поблагодарил голосом, уже похожим на его собственный.

– Не за что, Кон. Морри уже давно пора спать, да и вам нужно домой. – Она повела Морри за руку к лестнице и не оборачиваясь добавила: – Думаю, ваши родители очень обрадуются.

«Обрадуются» – это оказалось не то слово.

Они сидели в гостиной и смотрели по телевизору сериал «Виргинцы», по-прежнему не разговаривая друг с другом. Даже переполненный радостью и волнением, я не мог не заметить царившего там напряжения. Энди и Терри шумели наверху, переругиваясь, – в общем, все как всегда. У мамы на коленях лежало вязаное шерстяное покрывало, и она наклонилась, чтобы распутать пряжу в корзинке, когда Кон произнес:

– Привет, мам. Привет, пап.

Отец уставился на него, открыв рот, а мама застыла с вязальными спицами в одной руке, так и не вытащив другую из корзинки. Она очень медленно подняла глаза и спросила:

– Что?..

– Привет, – снова сказал Кон.

Она закричала и вылетела из кресла, отпихнув ногой вязальную корзинку. Схватила Кона так, будто собиралась хорошенько встряхнуть, как наказывала нас в детстве за проступки. Но никакой трепки в тот вечер не было. Мама прижала Кона к себе, не в силах сдержать слез. Я слышал, как Терри и Энди с грохотом мчатся вниз со второго этажа, чтобы выяснить, что случилось.

– Скажи что-нибудь еще! – всхлипывала мама. – Скажи, чтобы я убедилась, что мне не показалось!

– Он не должен… – начала было Клэр, но Кон не дал ей договорить. Потому что теперь мог это сделать.

– Я люблю тебя, мам, – произнес он. – И тебя, пап.

Папа взял Кона за плечи и внимательно осмотрел его горло, но смотреть там было не на что, поскольку краснота прошла.

– Хвала Господу, – сказал он. – Хвала Господу, сынок.

Мы с Клэр переглянулись, опять подумав об одном и том же: преподобный Джейкобс тоже заслуживал благодарности.

Мы объяснили, что Кону в первое время нельзя говорить много, а когда рассказали о питье, Энди вышел на кухню и вернулся с огромной отцовской сувенирной кофейной кружкой (сбоку она была украшена канадским флагом и надписью «ОДИН АНГЛИЙСКИЙ ГАЛЛОН КОФЕИНА»), наполненной водой. Пока Кон пил, мы с Клэр по очереди рассказывали, как все происходило, а Кон пару раз добавлял про покалывание, которое чувствовал, когда ремень был включен. Когда он открывал рот, Клэр ругала его за несдержанность.

– Не могу поверить, – повторяла мама, не сводя глаз с Кона. Несколько раз она обнимала его и прижимала к себе, будто боялась, что у него вырастут крылья и он, обратившись в ангела, улетит.

– Если бы церковь не оплачивала преподобному Джейкобсу его печное топливо, – сказал отец, когда наш рассказ подошел к концу, – ему бы все равно никогда не пришлось за него платить.

– Мы придумаем что-нибудь, – рассеянно сказала мама. – А сейчас будем праздновать. Терри, достань из морозилки мороженое, которое мы приберегали на день рождения Клэр. Это будет хорошо для горла Кона. А вы с Энди накройте на стол. Мы съедим его все, так что доставайте большие миски. Ты не возражаешь, Клэр?

Та покачала головой:

– Это лучше, чем день рождения.

– Я выпил столько воды, что мне надо в туалет, – сказал Конни. – А потом помолиться. Так велел преподобный. И не мешайте мне, пока я это делаю.

Он пошел наверх, а Энди с Терри отправились на кухню, чтобы разложить по мискам мороженое-ассорти (которое мы называли «ван-шок-клуб»… удивительно, как все вспоминается). Родители вернулись в свои кресла и продолжили смотреть телевизор, ничего не видя. Я заметил, как мама протянула руку, а отец взял ее не глядя, будто знал, где она должна быть. Я ощутил себя по-настоящему счастливым.

Затем почувствовал, что меня тянут за рукав, и увидел Клэр. Она провела меня в прихожую через кухню, где Энди и Терри ругались из-за размера порций. Ее широко раскрытые глаза светились.

– Ты видел его? – спросила она требовательно.

– Кого?

– Преподобного Джейкобса, дубина! Ты видел его, когда я спросила, почему он никогда не показывал электрический пояс на собраниях БММ?

– Ну… да…

– Он сказал, что работал над ним целый год, но если так, он бы обязательно похвастался. Он так гордится всем, что делает!

Я вспомнил, как он смутился, будто Клэр поймала его на лжи (я не раз чувствовал и на своем лице подобное выражение в подобные моменты), но…

– Ты хочешь сказать, что он солгал?

Она решительно кивнула:

– Да! Точно! А его жена? Она же обо всем знала! Тебе интересно, что я думаю? Я думаю, что он начал сразу после твоего прихода. Может, у него уже была идея – у него их тысячи, и все связаны с электроприборами. Его голова набита ими, как початок кукурузы зернами, но до сегодняшнего дня он этим прибором вообще не занимался.

– Ничего себе! Знаешь, Клэр, я не думаю…

Она все еще держала меня за руку и теперь резко дернула, будто пыталась вытянуть из грязи, в которой я увяз.

– Ты видел их кухонный стол? Один прибор остался нетронутым, тарелка чистая, стакан тоже. Он пропустил ужин, чтобы успеть. Вкалывал как проклятый, если судить по рукам. Они были красные, а на двух пальцах волдыри.

– И все это ради Кона?

– Не уверена, – сказала она, не сводя с меня глаз.

– Клэр! Джейми! – позвала мама. – Идите есть мороженое!

Клэр даже не обернулась.

– Из всех детей в БММ он встретил тебя первым, и ты ему нравишься больше всех. Он сделал это ради тебя, Джейми. Он сделал это ради тебя.

Она пошла на кухню, оставив меня стоять с открытым ртом. Если бы Клэр чуть дольше задержалась и позволила мне прийти в себя, я бы обязательно поделился с ней своим ощущением: преподобный Джейкобс был удивлен не меньше нас.

Он не ожидал, что это сработает.

III. Авария. Рассказ моей матери. Ужасная проповедь. Прощание

В один из теплых безоблачных дней октября 1965 года Патриция Джейкобс усадила Морри-Хвостика на переднее сиденье «плимута-бельведер», подаренного ее родителями на свадьбу, и отправилась в «Рэд энд уайт маркет» в Гейтс-Фоллз. «За продуктами», как тогда бы сказали.

В трех милях от них фермер по имени Джордж Бартон – убежденный холостяк по прозвищу Одинокий Джордж – выехал из дома на пикапе «Форд F-100», прицепив сзади картофелекопалку. Он направлялся на свое южное поле, лежавшее примерно в миле по шоссе. С картофелекопалкой он не мог ехать быстрее десяти миль в час, поэтому двигался по грунтовой обочине, позволяя другим машинам себя обгонять. Одинокий Джордж был человеком доброжелательным, отличным фермером, хорошим соседом, членом школьного совета и дьяконом нашей церкви. И еще «пилептиком», как он признавался чуть ли не с гордостью. Правда, тут же сразу добавлял, что доктор Рено прописал таблетки, «от которых припадков считай что не бывает». Может, и так, но в тот день припадок случился, когда он был за рулем.

– Наверное, ему вообще нельзя было управлять машиной, а если и ездить, то только по открытому полю, – говорил потом доктор Рено, – но как человеку его профессии отказаться от машины? У него нет ни жены, ни взрослых детей, которых он мог бы посадить за руль. Забрать у него водительские права – все равно что пустить его ферму с молотка.

Вскоре после отъезда Пэтси и Морри в «Рэд энд уайт» миссис Адель Паркер ехала вниз по Сируа-хилл, по узкому, извилистому участку дороги, на котором постоянно случались автомобильные аварии. Миссис Паркер двигалась медленно и потому успела затормозить, едва не наехав на женщину, которая, пошатываясь, брела посередине дороги. Одной рукой женщина прижимала к груди окровавленный сверток. Пэтси Джейкобс могла держать его только одной рукой, потому что вторая была оторвана по локоть. По ее лицу струилась кровь. Содранный с головы клок кожи свисал на плечо, и окровавленные пряди шевелились при дуновении легкого осеннего ветерка. Правый глаз вытек на щеку. Вся ее красота была уничтожена в одно мгновение. Красота вообще очень хрупка.

– Помогите моему ребенку! – вскрикнула Пэтси, когда миссис Паркер остановила свой старенький «студебекер» и выскочила из машины. За спиной покрытой кровью женщины с окровавленным кулем виднелся объятый пламенем «бельведер», лежавший на крыше. В него упирался бампером грузовик Одинокого Джорджа. Сам Джордж лежал на руле и не шевелился. Перевернутая картофелекопалка перегородила шоссе.

– Помогите моему ребенку! – Пэтси протянула сверток, и когда Адель Паркер увидела маленького мальчика с кровавым месивом вместо лица, она закрыла глаза и закричала. Когда она смогла снова открыть их, Пэтси стояла на коленях, будто молясь.

Из-за поворота выехал еще один пикап и едва не налетел на «студебекер» миссис Паркер. Это был Фернальд Девитт, обещавший Джорджу помочь убрать урожай. Он выскочил из кабины, подбежал к миссис Паркер и посмотрел на женщину, стоявшую на коленях. Затем развернулся и бросился к месту аварии.

– Вы куда? – закричала миссис Паркер. – Помогите ей! Помогите этой женщине!

Фернальд, которому довелось воевать морским пехотинцем на Тихом океане и насмотреться там всякого, не остановился, но, обернувшись, крикнул через плечо:

– Они с ребенком уже не жильцы, а что с Джорджем, неизвестно.

Он не ошибся. Пэтси умерла задолго до того, как приехала «скорая помощь» из Касл-Рока, а Одинокий Джордж Бартон дожил до девятого десятка. И больше никогда не садился за руль.

Вы спросите, откуда я могу все это знать? Ведь мне тогда было всего девять лет.

Но я это знаю.

В 1976 году, когда моя мать была еще относительно молодой женщиной, ей поставили диагноз: рак яичников. В то время я учился в Университете Мэна, но на втором семестре второго курса взял академический отпуск, чтобы побыть с ней до конца. Хотя дети в нашей семье уже давно выросли (а Кон вообще находился далеко за горизонтом и занимался исследованием пульсаров в обсерватории Мауна-Кеа на Гавайях), мы все приехали домой, чтобы побыть с мамой и поддержать отца. Он так сильно переживал, что никакой помощи оказать не мог и просто бродил по дому или надолго уходил в лес.

Мама ясно дала понять, что хочет провести свои последние дни дома, и мы по очереди кормили ее, давали лекарство или просто сидели с ней. К тому времени она мало чем отличалась от скелета, обтянутого кожей, и сидела на морфии. Морфий – странная штука. Он снимает барьеры – всю ту сдержанность янки, преодолеть которую иначе просто невозможно. В один из дней во второй половине февраля, примерно за неделю до смерти мамы, была моя очередь сидеть с ней. В тот день мела пурга и стоял сильный мороз, а от резких порывов северного ветра дом дрожал и стонал, но внутри было тепло. Даже жарко. Если помните, отец занимался отопительным бизнесом, и после того ужасного года в середине шестидесятых, когда он оказался на грани банкротства, не просто встал на ноги, но и весьма преуспел.

– Убери одеяла, Теренс, – сказала мама. – Зачем их так много? Я вся горю.

– Это Джейми, мам. Терри сейчас в гараже с отцом. – Я убрал единственное одеяло и увидел на удивление веселенькую ночную рубашку розового цвета, под которой, казалось, ничего не было. Мамины волосы (поседевшие еще до того, как ее поразил рак) почти выпали, губы поджались, обнажив зубы, казавшиеся неестественно большими и похожими на лошадиные, и только глаза остались прежними. Они были по-прежнему молодыми, полными болезненного любопытства: Что со мной такое?

– Джейми, Джейми, я так и сказала. Ты не дашь мне еще одну таблетку? Сегодня боль просто ужасная. Я никогда еще так плохо себя не чувствовала.

– Через пятнадцать минут, мама. – Вообще-то следующий прием должен был быть через два часа, но, на мой взгляд, это ничего не меняло. Клэр предложила дать ей все таблетки разом, что повергло Энди в настоящий шок – он был единственным из нас, кто остался верен строгому религиозному воспитанию.

– Вы хотите отправить ее в ад? – спросил он.

– Она не отправится в ад, потому что таблетки дадим ей мы, – возразила Клэр, с моей точки зрения, вполне резонно. – Она же не будет об этом знать. – И добавила фразу, от которой у меня защемило сердце, потому что ее часто произносила мать: – Она уже не понимает, где белое, а где черное. Не понимает.

– Вы этого не сделаете! – не сдавался Энди.

– Не сделаем, – вздохнув, согласилась Клэр. Ей скоро должно было исполниться тридцать, и она находилась в самом расцвете красоты. Может, потому, что наконец влюбилась? Если так, что за горькая ирония судьбы. – У меня на это не хватит смелости. Ее хватает только на то, чтобы позволить ей страдать.

– На небесах ее страданиям не будет места, – заявил Энди, будто подводя окончательную черту. Наверное, для него так и было.

Ветер завывал, старые стекла в единственном окне спальни дрожали, и мама сказала:

– Господи, какая же я стала худая. Я была такой красивой невестой, все так говорили, а теперь от Лоры Маккензи остались только кожа да кости. – Уголки ее губ опустились, как на раскрашенном лице печального клоуна.

Мне предстояло провести с ней в спальне еще три часа, прежде чем Терри должен был меня сменить. Часть этого времени мама могла проспать, но сейчас она не спала, и я лихорадочно искал любую возможность отвлечь ее от пожирающего само себя тела. Я бы уцепился буквально за любую тему. И так вышло, что этой темой оказался Чарлз Джейкобс. Я спросил, не знает ли она, куда он отправился из Харлоу.

– Ужасное было время, – сказала мама. – То, что случилось с его женой и маленьким сынишкой, просто ужасно.

– Да, – согласился я. – Знаю.

В одурманенном морфием взгляде умирающей матери отразилось недоверие.

– Ты не знаешь. И не понимаешь. Ужас был в том, что в этом не было ничьей вины. И уж конечно, вины Джорджа Бартона. У него просто случился припадок.

От нее я тогда узнал то, о чем уже рассказал вам. А она узнала об этом из уст Адель Паркер, которая говорила, что вид умирающей женщины будет преследовать ее до самой могилы.

– А я никогда не забуду его крика в морге Пибоди, – призналась мама. – Я представить себе не могла, что человек может так кричать.

Жена Фернальда Девитта Дорин позвонила матери и рассказала ей о случившемся. У нее была веская причина позвонить Лоре Мортон первой.

– Ты должна сообщить ему, – сказала она.

Моя мать пришла в ужас:

– О нет! Я не могу!

– Ты должна, – терпеливо повторила Дорин. – О таком не сообщают по телефону, а ты его ближайшая соседка, если не считать этой сплетницы Майры Харрингтон.

И мать, под действием морфия уже не считавшая нужным о чем-то умалчивать, рассказала:

– Я собрала все свое мужество и уже выходила из дома, когда вдруг почувствовала, как у меня схватил живот, и едва успела добежать до туалета, где меня пронесло.

Она спустилась с нашего холма, перешла шоссе номер 9 и добралась до дома священника. Думаю, это был самый долгий путь в ее жизни. Она постучала в дверь, однако преподобный открыл не сразу, хотя было слышно, как в доме играет радио.

– Да и как он мог меня услышать? – спросила она, глядя в потолок. – Сначала я едва коснулась двери костяшками пальцев.

Во второй раз она постучала громче. Джейкобс открыл и посмотрел на нее сквозь сетчатую дверь. В одной руке он держал большую книгу, и даже годы спустя она помнила название: «Протоны и нейтроны. Тайный мир электричества».

– Привет, Лора, – сказал он. – С вами все в порядке? Вы очень бледная. Входите же, входите.

Она вошла. Он спросил, что случилось.

– Произошла страшная авария, – сказала она.

Выражение участия на его лице сменилось тревогой.

– Дик или кто-то из детей? Вы хотите, чтобы я поехал с вами? Садитесь, Лора, на вас лица нет!

– С моими все в порядке, – сказала она. – Это… Чарлз, это Пэтси. И Морри.

Он аккуратно положил большую книгу на стол в гостиной. Думаю, именно тогда мама увидела название, и меня не удивляет, что она его запомнила: в подобных случаях люди замечают и запоминают все. Я знаю это по личному опыту. К сожалению.

– Насколько серьезно они пострадали? – спросил он и добавил, не дав ей ответить: – Они в больнице Святого Стиви? Наверняка там, она ближе всего. Вы можете отвезти меня туда на своей машине?

Больница Святого Стефана находилась в Касл-Роке, но их, конечно, отвезли не туда.

– Чарлз, вы должны проявить мужество.

Преподобный взял ее за плечи – осторожно, как сказала она, и не больно, но когда он наклонился и заглянул ей в лицо, его глаза пылали.

– Что с ними, Лора? Что с ними?

Мама заплакала.

– Они погибли, Чарлз. Мне так жаль.

Он отпустил ее, уронив руки.

– Этого не может быть, – произнес он голосом человека, который не сомневается в своей правоте.

– Мне надо было приехать на машине, – сказала мама. – Да, надо было. Но я не подумала и просто пришла.

– Этого не может быть, – снова повторил он, потом отвернулся и прислонился лбом к стене. – Нет! – Он ударился лбом о стену с такой силой, что висевшая рядом картина Иисуса с ягненком на руках задрожала. – Нет! – Снова ударился о стену, и на этот раз картина сорвалась с крючка и упала.

Мама взяла его за руку, вялую и безжизненную.

– Чарлз, не надо, – сказала она и добавила, будто обращалась к одному из своих детей: – Не надо, милый.

– Нет. – Он снова стукнулся головой. – Нет! – И еще раз: – Нет!

На этот раз она взяла его за обе руки и оттащила от стены.

– Перестаньте! Прекратите немедленно!

Он ошеломленно уставился на нее. На его лбу проступило ярко-красное пятно.

– Этот взгляд, – рассказывала она мне много лет спустя, умирая. – Я не могла его вынести, но должна была. Такие вещи надо доводить до конца.

– Пойдемте со мной к нам, – сказала она. – У Дика есть виски, и я налью вам стаканчик, потому что вам это нужно, а у вас, я уверена, его нет…

Он засмеялся. И его смех звучал жутко.

– …а потом я отвезу вас в Гейтс-Фоллз. Они у Пибоди.

– У Пибоди?

Она подождала, пока он осознает смысл ее слов. Он не хуже ее знал, чем занимались в заведении Пибоди. К тому времени преподобный Джейкобс много раз совершал богослужение на похоронах.

– Пэтси не могла умереть, – произнес он терпеливым, наставительным тоном. – Сегодня среда, а среда – день принца Спагетти, как говорит Морри.

– Пойдемте со мной, Чарлз. – Мама взяла его за руку и вывела во двор, залитый великолепным осенним солнцем. В то утро он проснулся рядом с женой и позавтракал, глядя на сына. Они болтали о всяких пустяках, как обычно делают люди по утрам. Мы не знаем, что ждет нас впереди. Любой день может оказаться последним, и знать об этом никому из нас не суждено.

Когда они добрались до шоссе – залитого солнцем, безмолвного и, как почти всегда, пустынного, – он наклонил голову, прислушиваясь к звуку сирен со стороны Сируа-хилл. Над горизонтом поднимался дым. Преподобный посмотрел на маму.

– Морри тоже? Вы уверены?

– Пойдемте, Чарли. – «Я назвала его так единственный раз в жизни», – призналась она мне. – Пойдемте, мы стоим на дороге.

Они направились в Гейтс-Фоллз на нашем стареньком «форде»-универсале, через Касл-Рок. Это был крюк миль в двадцать, но к тому времени мама сумела взять себя в руки и восстановила способность мыслить ясно. Она не собиралась проезжать через место аварии, каким бы длинным ни оказался объезд.

Похоронное бюро Пибоди находилось на Гранд-стрит. Серый «кадиллак»-катафалк уже стоял на подъездной дорожке, а несколько автомобилей припарковались на обочине. Среди них были массивный «бьюик» Реджи Келтона и грузовой автофургон с надписью «МОРТОН ФЬЮЭЛ ОЙЛ», увидев который мама испытала огромное облегчение.

Отец и мистер Келтон вышли из здания, когда мама вела преподобного Джейкобса по дорожке. К тому времени он притих и напоминал послушного ребенка. Он разглядывал листву, рассказывала мама, будто пытался оценить, когда осенние краски заиграют во всей красе.

Папа обнял Джейкобса, но тот никак не отреагировал и продолжал стоять, сжав руки в кулаки и разглядывая деревья.

– Чарли, я очень сожалею о вашей потере, – пророкотал Келтон. – Мы все сожалеем.

Они проводили его в фойе, наполненное приторным ароматом цветов. Из висевших под потолком динамиков звучала тихая, как шепот, и почему-то зловещая органная музыка. Майра Харрингтон – в Западном Харлоу все называли ее Сплетницей – уже была там. Наверное, она подслушала разговор по общей телефонной линии, когда Дорин звонила маме. Подслушивание являлось ее хобби. Она тяжело подняла свою тушу с дивана в фойе и притянула преподобного Джейкобса к своей огромной груди.

– Ваша милая женушка и такой чудесный мальчуган! – завыла она высоким, мяукающим голосом. Мама взглянула на папу, и оба поморщились. – Они сейчас на небесах! Вот в чем утешение! Спасенные кровью Агнца, они обрели вечный покой в Царствии Божием! – По щекам Сплетницы потекли обильные слезы, оставляя следы на толстом слое розовой пудры.

Преподобный Джейкобс не отверг ее объятий и выслушал излияния скорби. Через минуту или две («Я уже начала думать, что она не остановится, пока не задушит его своими огромными грудями», – сказала мне мать) он отстранился, несильно, но решительно оттолкнув Майру. Затем он повернулся к отцу и мистеру Келтону и сказал:

– Я хочу увидеть их прямо сейчас.

– Нет, Чарли, – возразил мистер Келтон. – Надо немного подождать. Пока Мистер Пибоди не приведет их в по…

Джейкобс прошел через комнату, где какая-то старушка в гробу красного дерева ждала своего последнего появления на публике, и направился дальше, в конец коридора. Он лучше других знал, куда идти.

Папа и мистер Келтон поспешили за ним. Мама села, а Сплетница устроилась напротив нее, поблескивая глазками под копной белых волос. Лет ей было немало, за восемьдесят, и когда ее не навещал никто из многочисленных внуков и правнуков, чувствовать себя живой ей помогала только трагедия и скандал.

– Как он это воспринял? – громким шепотом поинтересовалась она. – Как вы его успокаивали?

– Не сейчас, Майра, – ответила мама. – Я абсолютно разбита. Мне просто хочется закрыть глаза и минутку передохнуть.

Но ей это не удалось, потому что из задних комнат похоронного бюро, где готовили для погребения тела умерших, донесся жуткий крик.

– Он был похож на ветер, который дует сегодня, Джейми, – сказала мама, – только в сто раз страшнее. – Наконец она отвела взгляд от потолка. Я пожалел об этом: за светом в ее глазах я различил надвигавшуюся тьму близкой смерти. – Сначала был только душераздирающий вопль. И хотелось бы мне, чтобы этим все и ограничилось. «Где его лицо? – крикнул он. – Где лицо моего малыша?»

Кто будет совершать обряд во время похорон? Этот вопрос (наряду с тем, кто стрижет парикмахера) не давал мне покоя. Потом я узнал, как все проходило, но сам там не присутствовал. Мама сказала, что пойдут только они с папой, Клэр и Кон. Она считала, что для остальных это может оказаться слишком сильным потрясением (наверняка вспомнила жуткий крик в похоронном бюро Пибоди), так что нас с Терри оставили на попечении Энди. Меня это вовсе не обрадовало, потому что Энди мог быть настоящим гаденышем, особенно когда родители уходили из дома. Для истинного христианина он слишком любил выкручивать руки и отвешивать щелбаны, от которых сыпались искры из глаз.

Однако в день похорон Пэтси и Морри, в субботу, никаких выкручиваний рук и щелбанов не было. Энди сказал, что если родители с ребятами не вернутся к ужину, он разогреет нам банку спагетти с мясом. А пока мы должны просто смотреть телевизор и держать рот на замке. Затем он поднялся наверх и больше не возвращался. При всей своей раздражительности и властности он любил Морри-Хвостика не меньше нас, а в Пэтси был влюблен (как и все остальные… за исключением Кона, которого девчонки никогда не интересовали). Он мог пойти наверх, чтобы помолиться – удались в свою обитель и затвори дверь, как советует святой Матфей, – или, возможно, просто хотел побыть один и попытаться понять, как такое возможно. Эти две смерти не отвратили его от веры – он оставался убежденным христианином до конца своих дней, – но наверняка нанесли по ней сильный удар. Мою собственную веру их гибель тоже не разрушила. Это сделала Ужасная проповедь.

Прощальный панегирик Пэтси и Морри прочел в нашей церкви преподобный Дэвид Томас из Гейтс-Фоллз, что никого не удивило. Как сказал папа, между конгрегационалистами и методистами нет никакой разницы. А вот Стивен Гивенс, выбранный Джейкобсом для богослужения на кладбище «Уиллоу-гроув», всех поразил. Гивенс был пастором (он не называл себя преподобным) Церкви Силона, где в то время прихожане еще придерживались верований Фрэнка Уэстона Сэндфорда. Того самого, что пугал апокалипсисом, призывал родителей пороть своих детей за мелкие прегрешения (указывая им, что они «должны нести учение Христа») и настаивал на голодных тридцатишестичасовых постах… даже для младенцев.

После смерти Сэндфорда Церковь Силома сильно изменилась (и сегодня мало чем отличается от других протестантских церковных групп), но в 1965 году слухам верили, тем более что их подпитывало необычное одеяние последователей вкупе с убежденностью в скором конце света, который мог наступить, скажем, на следующей неделе. Как оказалось, наш Чарлз Джейкобс и их Стивен Гивенс были друзьями и часто встречались в Касл-Роке за чашкой кофе. После Ужасной проповеди в городе нашлись люди, которые искренне верили, что преподобного Джейкобса «заразили верой Церкви Силома». Может, и так, но по словам родителей (а также Кона и Клэр, чьим рассказам я доверял больше), во время краткой церемонии у могилы Гивенс держался подобающим образом – успокаивал и утешал.

– Он ни разу не упомянул о конце света, – сказала Клэр. Я помню, какой красивой она была в тот вечер в своем темно-синем платье (в ее гардеробе оно оказалось ближе всего к черному по цвету) и тонких чулках. Я также помню, что она почти ничего не ела за ужином, а бездумно водила вилкой по тарелке, превращая еду в бесформенную мешанину.

– А что Гивенс читал из Писания? – спросил Энди.

– Первое послание к Коринфянам, – ответила мама. – Где мы видим как бы сквозь тусклое стекло.

– Хороший выбор, – одобрительно произнес мой старший брат с умным видом.

– А как он сам? – спросил я у мамы. – Как преподобный Джейкобс?

– Он был… тихим, – ответила она неуверенно. – Наверное, размышлял.

– Нет, не тихим, – возразила Клэр и оттолкнула тарелку. – Он был в трансе. Просто сидел на складном стуле у могилы, и когда мистер Гивенс попросил его первым бросить землю, а потом присоединиться к нему в благословении, продолжал сидеть, зажав руки коленями и свесив голову. – Она заплакала. – Это похоже на сон, дурной сон!

– Но он все-таки поднялся и бросил землю, – уточнил папа, обнимая ее за плечи. – Не сразу, но все равно. По горсти на каждый гроб. Так ведь, Клэр?

– Да, – сказала она, расплакавшись еще сильнее. – После того как этот приглашенный священник взял его за руки и поднял.

Кон ничего не сказал, и я только сейчас обратил внимание, что его нет за столом. Я увидел его на заднем дворе у вяза, возле покрышки, которую мы использовали как качели. Он стоял, упершись головой в ствол и обхватив дерево руками. Его плечи тряслись.

В отличие от Клэр, свой ужин он съел. Я это хорошо помню. Он съел все, что ему положили, и даже попросил добавки звучным и ясным голосом.

В следующие три воскресенья службу проводили приглашенные дьяконами священники, но пастора Гивенса среди них не было. Хотя на похоронах на кладбище «Уиллоу-гроув» он проявил себя с лучшей стороны, подозреваю, что его все равно не позвали. Помимо характерной природной сдержанности и воспитания янки отличает умеренная предвзятость в вопросах религии и расы. Три года спустя я услышал, как один из преподавателей средней школы в Гейтс-Фоллз, где я тогда учился, спросил оскорбленно-удивленным тоном: «Кому это понадобилось стрелять в преподобного Кинга? Он же был хорошим ниггером!»

После аварии занятия БММ прекратились. Я думаю, что этому обрадовались все, даже Энди, которого прозвали Королем библейской зубрежки. Нам было тяжело видеть преподобного Джейкобса, как и ему – нас. Невозможно было посмотреть в сторону угла, где лежали игрушки, там прежде Клэр и другие девочки развлекали Морри (и развлекались сами). А кто будет играть на пианино во время пения? Думаю, что в городе нашлось бы кому это делать, но просить об этом Чарлз Джейкобс не мог, и все равно получилось бы уже не то. Ведь уже не было бы развевающихся светлых волос Пэтси, когда она, раскачиваясь в такт, аккомпанировала таким жизнерадостным гимнам, как «Наш путь на вершину». Теперь ее светлые волосы тускнели на атласной подушке в темноте под землей.

В один из серых ноябрьских дней, когда мы с Терри наносили по трафарету на окна изображения индеек и рогов изобилия, телефон издал один длинный звонок и один короткий: это звонили нам. Мама ответила, немного поговорила и, положив трубку, улыбнулась нам с Терри:

– Звонил преподобный Джейкобс. Он сам будет вести службу в ближайшее воскресенье и прочитает проповедь ко Дню благодарения. Правда, замечательно?

Годы спустя, когда я учился в старших классах, а Клэр приехала домой на каникулы из Массачусетского университета, я спросил у сестры, почему никто не остановил его. Мы были на заднем дворе, раскачивали старую покрышку. Она сразу поняла, что я имел в виду: та воскресная проповедь оставила шрам в душе каждого из нас.

– Мне кажется, потому, что он говорил вполне разумно и казался таким нормальным. А когда люди осознали, что именно он говорит, было уже слишком поздно.

Возможно, но я помнил, как Реджи Келтон и Рой Истербрук прервали его ближе к концу, и сам я понял – что-то не так – еще до того, как он начал. Он не произнес обычного «Да благословит Господь Его Святое слово», которым заканчивалось каждое чтение Библии. Он никогда этого не забывал, даже в тот день, когда мы только познакомились и он показывал мне маленького электрического Иисуса, бредущего по Мирному озеру.

Для чтения в день Ужасной проповеди он выбрал тринадцатую главу Первого послания к Коринфянам, тот же отрывок, что пастор Гивенс читал над расположенными бок о бок большой и маленькой могилами на «Уиллоу-гроув»: «Ибо мы отчасти знаем, и отчасти пророчествуем; когда же настанет совершенное, тогда то, что отчасти, прекратится. Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал; а как стал мужем, то оставил младенческое. Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицем к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан»[3].

Он закрыл большую Библию на кафедре – не резко, но мы все услышали звук. Методистская церковь Западного Харлоу была в то воскресенье заполнена до отказа, все скамьи были заняты, но тишина воцарилась полная, никто даже не кашлянул. Я помню, как молился, чтобы он благополучно провел службу до конца и не разрыдался.

Сплетница Майра Харрингтон сидела в первом ряду, и я видел только ее спину, но отлично представлял, как блестят ее жадные глазки в заплывших жиром желтых глазницах. Наша семья сидела на своих обычных местах в третьем ряду. Лицо мамы было спокойным, но я заметил, как ее руки в белых перчатках сжимают большую Библию в мягком переплете с такой силой, что она почти изогнулась буквой «U». Клэр невольно стерла всю помаду с губ. Молчание после чтения Священного Писания и до начала проповеди, которую в Харлоу потом называли не иначе как Ужасной, вряд ли длилось дольше пяти, максимум десяти секунд, но мне оно показалось целой вечностью. Наш священник склонил голову над огромной кафедральной Библией с блестящим золотым обрезом, а когда наконец поднял глаза, все увидели его ясный взгляд и исполненное покоя лицо, и по залу прокатился слабый вздох облегчения.

– Для меня это было тяжелое, непростое время, – произнес он. – Вам об этом хорошо известно – наша община очень сплоченная, и мы все знаем друг друга. Вы все старались меня поддержать, и я всегда буду вам за это благодарен. Но особую признательность я хотел бы выразить Лоре Мортон, которая сообщила мне известие о потере с таким тактом и таким участием.

Он кивнул ей. Она кивнула в ответ и улыбнулась, а затем подняла руку в белой перчатке, чтобы смахнуть слезу.

– Я провел большую часть времени между днем моей потери и этим воскресным утром в размышлениях и поиске. Мне бы хотелось добавить, и в молитве, но хотя я часто опускался на колени и пытался молиться, я не чувствовал присутствия Бога, так что пустоту заполнили лишь размышления и поиск.

Паства молчала. Все глаза были обращены на него.

– Я отправился в библиотеку Гейтс-Фоллз, чтобы взять подшивку «Нью-Йорк таймс», но там есть только «Уикли энтерпрайз». Тогда я поехал в Касл-Рок, где имеется подшивка на микропленках. «Ищите и обрящете», – учит нас святой Матфей, и он прав.

Раздалось несколько одобрительных смешков, которые тут же стихли.

– Я ходил туда каждый день, прокручивал микрофильмы, пока не начинала болеть голова, и теперь хочу поделиться с вами некоторыми своими открытиями.

Он вытащил из кармана черного пиджака стопку карточек.

– В июне прошлого года три небольших торнадо прокатились по городу Мэй, штат Оклахома. Пострадало имущество, но жертв среди людей не было. Горожане собрались в баптистской церкви, чтобы пропеть хвалебные гимны и вознести благодарственные молитвы. Пока они находились там, на город обрушился четвертый торнадо, на этот раз чудовищной силы – пятой категории по шкале Фудзиты, – и снес церковь. Сорок один человек погиб, а тридцать получили тяжелые увечья, в том числе дети, которым оторвало руки и ноги.

Он убрал карточку вниз стопки и взглянул на следующую.

– А об этом кое-кто из вас может помнить. В августе прошлого года мужчина с двумя сыновьями отправился на водную прогулку по озеру Уиннипесоки в штате Нью-Гэмпшир. В лодке с ними находилась их собака. Собака упала за борт, и оба мальчика бросились в воду, чтобы спасти ее. Увидев, что сыновья могут утонуть, отец тоже прыгнул в воду и случайно опрокинул лодку. Все трое погибли, а собака благополучно доплыла до берега. – Он поднял голову, и на мгновение его лицо озарила улыбка – совсем как луч солнца, неожиданно пробившийся сквозь толщу облаков в холодный январский день. – Я пытался выяснить, что случилось потом с собакой – оставила ли ее женщина, потерявшая мужа и сыновей, или велела умертвить, – но никакой информации так и не нашел.

Я незаметно бросил взгляд на братьев и сестру. Терри и Кон выглядели озадаченными, лицо Энди побелело от ужаса или гнева, а может, от того и другого. Его руки на коленях сжались в кулаки. Клэр молча плакала.

Следующая карточка.

– Октябрь прошлого года. На берег возле Уилмингтона, штат Северная Каролина, обрушился ураган и убил семнадцать человек. В том числе шестерых детей, игравших в детском саду при церкви. Седьмой пропал без вести. Его тело нашли через неделю на дереве.

Другая карточка.

– Этот случай касается миссионерской семьи, которая помогала бедным едой и лекарствами и несла Слово Божие в стране, что раньше называлась Бельгийском Конго, а теперь, насколько мне известно, именуется Заир. Их было пятеро. Всех убили. В статье об этом напрямую не говорилось – как известно, «Нью-Йорк таймс» печатает только подобающие новости, – но намекалось, что убийцы, возможно, являлись каннибалами.

Услышав поднявшийся в зале ропот, главным вдохновителем которого был Реджи Келтон, Джейкобс поднял руку в жесте, похожем на благословение.

– Наверное, не стоит и дальше рассказывать о пожарах, наводнениях, землетрясениях, беспорядках и убийствах, хотя я мог бы. Мир полон ими. Тем не менее чтение подобных сообщений стало для меня определенным утешением, поскольку показывало, что я не одинок в своих страданиях. Однако утешение это весьма слабое, ведь смерти, подобные тем, что постигли мою жену и сына, кажутся жестокими и непонятными. Нам говорят, что Христос вознесся на небеса в своем теле, но мы, бедные земные смертные, слишком часто остаемся с безобразно изуродованной человеческой плотью и мучительным вопросом: почему? почему? почему?

Я читал Священное Писание всю свою жизнь – сначала на коленях матери, потом в Братстве методистской молодежи, затем в семинарии – и могу сказать, друзья мои, что нигде в Писании нет ответа на этот вопрос. Ближе всего Библия подходит к нему в словах апостола Павла в Послании к Коринфянам, где он говорит, обращаясь к братии, что спрашивать не нужно, ибо ответа они все равно не поймут. А когда Иов спросил об этом у самого Бога, то получил еще более резкий ответ: «Где был ты, когда Я полагал основания земли?» Что в переводе на язык наших юных прихожан означает: «Отвяжись, придурок».

На этот раз никто не засмеялся.

Он изучающе разглядывал нас, чуть улыбаясь. На его левой щеке играли два пятнышка синего и красного цвета от лучей солнца, пробившихся сквозь витраж.

– Религия должна приносить нам утешение в трудные времена. В Псалтири говорится, что Бог – наш жезл и наш посох. Он будет с нами, когда мы неизбежно отправимся в Долину смертной тени. Другой псалом утверждает, что Бог – наш заступник и сила, хотя люди, погибшие в той церкви в Оклахоме, могли бы с этим поспорить… если бы у них еще имелся для этого рот… А отец с двумя детьми, утонувшие, спасая домашнего питомца? Спросили ли они у Бога, что происходит? И почему? И ответил ли Он им: «Скажу через пару минут, парни», – в то время как вода заполняла их легкие, а смерть затуманивала сознание?

Давайте честно признаем, что имел в виду апостол Павел, когда говорил о тусклом стекле. Он имел в виду, что мы должны принять все на веру. Если наша вера сильна, мы попадем на небо, где все поймем. Как если бы жизнь была шуткой, соль которой нам предстоит узнать лишь в раю.

Теперь в церкви ясно слышались негромкие женские всхлипывания и недовольный гул мужских голосов. Но в тот момент никто не покинул церковь и не поднялся, требуя от преподобного Джейкобса замолчать и прекратить богохульствовать. Все были слишком потрясены.

– Когда я больше не мог читать про эти, казалось бы, нелепые и зачастую жуткие смерти невинных людей, я занялся различными направлениями христианства. Боже, друзья, вы даже не представляете, как их много! Настоящий оплот вероучения! Католики, Протестантская епископальная церковь, Англиканская церковь в Америке, баптисты как консервативного, так и либерального толка, англиканцы, лютеране, пресвитерианцы, унитарии, Свидетели Иеговы, адвентисты Седьмого дня, квакеры, шекеры, Греческая православная церковь, православные церкви Востока, не говоря уж о Церкви Силома и еще полусотне других.

Здесь, в Харлоу, абоненты пользуются общими телефонными линиями, и мне кажется, что религия является самым мощным проводом коллективного пользования. Только представьте, какие перегрузки эти линии связи с Царством Небесным должны испытывать в воскресенье утром! А вы знаете, что меня поражает больше всего? Что каждая церковь учения Христа уверена, что только она обладает линией прямой связи со Всевышним. И я даже не упомянул о мусульманах, или иудеях, или теософах, или буддистах, или тех, кто поклоняется самой Америке так же горячо, как немцы поклонялись Гитлеру на протяжении восьми или десяти кошмарных лет.

Вот тогда люди и стали выходить из церкви. Сначала немногие с задних рядов, опустив головы и сгорбившись (как будто их высекли), потом еще и еще. Преподобный Джейкобс, казалось, не обратил на них внимания.

– Некоторые из этих сект и конфессий являются мирными, но самые крупные – и самые успешные – построены на крови, костях и криках тех, кто имел наглость не признать их представления о Боге. Римляне скармливали христиан львам; христиане расчленяли тех, кого считали еретиками, колдунами или ведьмами; Гитлер принес миллионы евреев в жертву ложному богу расовой чистоты. Миллионы людей были сожжены, расстреляны, повешены, подвергнуты пыткам, отравлены, казнены на электрическом стуле, затравлены собаками… и все во имя Бога.

Мама уже плакала в голос, но я не смотрел на нее. Я не мог. Я застыл на месте. От ужаса, да, конечно. Мне было всего девять лет. Но во мне зарождалось какое-то дикое ликование от ощущения, что наконец-то я слышу голую, ничем не приукрашенную правду. С одной стороны, мне хотелось, чтобы он остановился, но с другой – я исступленно желал, чтобы он продолжал. И мое желание сбылось.

– Христос учил нас подставлять другую щеку и любить своих врагов. На словах мы с этим согласны, но многие из нас, получив удар, стараются ответить тем же. Христос изгнал менял из храма, но все мы знаем, что эти умельцы сорвать куш никогда не исчезают надолго. И если вам приходилось участвовать в потрясающей игре в бинго, организованной церковью, или вы слышали по радио проповедника, просящего денег, то отлично знаете, что я имею в виду. Исайя пророчествовал, что настанет день, когда мы перекуем мечи на орала, но в наш нынешний темный век мы сумели перековать их лишь в атомные бомбы и межконтинентальные баллистические ракеты.

Реджи Келтон поднялся. Его лицо было настолько же багровым, насколько белым стало лицо Энди.

– Я прошу вас сесть, преподобный. Вы не в себе.

Преподобный Джейкобс не стал садиться.

– И что мы получаем за нашу веру? За все века, что мы отдали этой церкви, за все наши кровавые жертвы и дары? Заверения, что в конце всего этого нас ждет рай, а когда мы там окажемся, нам все объяснят, и тогда мы воскликнем: «О да! Вот теперь мне все понятно». Вот в чем состоит награда. Это вбивается нам в головы с самых ранних дней: Царство Небесное, Царство Небесное, Царство Небесное! Мы увидим своих потерянных детей, наши любимые матери заключат нас в объятия. Это – пряник. А палка, которой нас бьют, это ад, ад, ад! Преисподняя вечного проклятия и мучения. Мы рассказываем детям, столь же юным, как мой любимый утраченный сын, что они рискуют гореть в вечном огне, если украдут грошовый леденец или солгут о том, где промочили новые ботинки.

Не существует никаких доказательств, что после смерти есть только два этих пути, нет никаких научных подтверждений. Имеются только слова, подкрепленные нашим страстным желанием верить, что все это не напрасно. Но когда я стоял в задней комнате похоронного бюро Пибоди и смотрел на изувеченные останки моего мальчика, мечтавшего поехать в Диснейленд гораздо больше, чем попасть в рай, на меня снизошло откровение. Религия является богословским аналогом страхового мошенничества с целью наживы. Это все равно что на протяжении всей своей жизни платить страховые взносы так же исправно, как читаешь «Отче наш» – прошу прощения за каламбур, – а когда настанет время получить страховую премию, узнать, что фирмы, которая взяла ваши деньги, на самом деле не существует.

Вот тогда со своего места в быстро пустеющей церкви поднялся Рой Истербрук. Это был небритый верзила, обитавший в ржавом трейлере в восточной части города, неподалеку от дороги на Фрипорт. Обычно он являлся в церковь только на Рождество, но сегодня сделал исключение.

– Преподобный, – сказал он, – я слышал, что в бардачке вашей тачки была бутыль самогона. И Мерт Пибоди говорил, что, когда он склонился над вашей женой, чтобы привести ее в порядок, от нее разило спиртным. Вот и ответ на все вопросы. У вас кишка тонка принять волю Бога? Ладно, но только не надо грузить других. – С этими словами Истербрук повернулся и, тяжело ступая, вышел.

Джейкобс замер. Он стоял, вцепившись в кафедру, с горящими на бледном лице глазами, сжав губы с такой силой, что рта не было видно.

Тогда поднялся мой папа:

– Чарлз, хватит.

Преподобный Джейкобс тряхнул головой, будто желая обрести ясность мыслей.

– Да, – согласился он. – Вы правы, Дик. Что бы я ни сказал, все равно это ничего не изменит.

Но он ошибался. Во всяком случае, в отношении одного маленького мальчика.

Преподобный сделал шаг назад, окинул зал взглядом, будто не понимая, где находится, а затем снова шагнул вперед, хотя в церкви осталась только наша семья, дьяконы и Сплетница, которая по-прежнему восседала в переднем ряду, поблескивая глазками.

– И последнее. Мы приходим из тайны и в тайну уходим. Может, там действительно что-то есть, но я держу пари, что это не тот Бог, каким Его понимает любая церковь. И грызня соперничающих верований это только подтверждает. Они отрицают друг друга, вот и все. Если вам нужна правда, сила более могущественная, чем вы сами, посмотрите на молнию – миллиард вольт в каждом разряде, сотня тысяч ампер и пятьдесят тысяч градусов по Фаренгейту. Вот где действительно высшая сила, не вызывающая сомнений. Но здесь, в этом здании? Нет. Вы можете верить во что хотите, но говорю вам: за тусклым стеклом апостола Павла нет ничего, кроме лжи.

Он спустился с кафедры и вышел через боковую дверь. Семья Мортон сидела в тишине, словно после взрыва бомбы.

Когда мы вернулись домой, мама ушла в спальню и закрыла дверь, попросив ее не беспокоить. Она провела там всю оставшуюся часть дня. Клэр приготовила ужин, и мы поели, почти не разговаривая. Энди попытался было привести цитаты из Библии, полностью опровергавшие слова преподобного, но папа велел ему «закрыть свою варежку». Увидев, как отец засунул руки глубоко в карманы, Энди прикусил язык.

После ужина папа отправился в гараж, где возился с «Дорожной ракетой II». На этот раз Терри – его неизменный помощник, почти прислужник – не пошел с ним, так что это сделал я… хотя и не без колебаний.

– Пап? Можно задать тебе вопрос?

Он лежал под «Ракетой», держа в руке фонарь в защитном кожухе. Из-под машины торчали только его ноги в рабочих штанах цвета хаки.

– Думаю, что да, Джейми. Но если это по поводу утреннего бесчинства, то лучше не открывай свою варежку. Я не хочу говорить об этом. Не сегодня. Завтра будет достаточно времени. Нам придется подать петицию в Методистскую конференцию Новой Англии с требованием его уволить, а им придется передать дело на рассмотрение епископа Мэтьюса в Бостоне. Это полная хрень, а если ты проболтаешься матери, что я так при тебе выразился, мне влетит по первое число.

Я не знал, имел ли мой вопрос отношение к Ужасной проповеди, но должен был его задать:

– То, что сказал мистер Истербрук, правда? Она пила?

Свет от лампы замер. Потом отец выкатился из-под машины, чтобы видеть меня. Я боялся, что разозлил его, но он не злился. Он печалился.

– Люди шептались об этом, а теперь, когда этот болван Истербрук выложил все прямым текстом, думаю, разговоров станет намного больше. Но вот что я скажу, Джейми: это не имеет значения. У Джорджа Бартона был эпилептический припадок, и он выехал на встречную полосу, а она выезжала из-за слепого поворота. Вот и все. Не имеет значения, была она трезвая или мертвецки пьяная. Такого столкновения не смог бы избежать даже сам Марио Андретти[4]. Но в одном преподобный прав: люди всегда хотят знать причины несчастий. А иногда их просто нет. – Он поднял свободную руку и, ткнув в меня перепачканным смазкой пальцем, добавил: – Все остальное – просто пустая болтовня убитого горем человека, так и знай.

В среду перед Днем благодарения все школы в нашем округе учились полдня, но я обещал миссис Моран, что останусь вымыть доски и убраться в нашей маленькой библиотеке, состоявшей из потрепанных книг. Когда я сообщил об этом маме, она рассеянно махнула рукой и сказала, чтобы я вернулся домой к ужину. Она ставила индейку в духовку, но я знал, что это не для нас: для семи человек индейка была слишком маленькой.

Как выяснилось, Кэти Палмер (истинная учительская любимица) тоже осталась помочь, и вместе мы управились всего за полчаса. Я подумал, не пойти ли домой к Элу или Билли поиграть в войну, но знал, что они заведут разговор об Ужасной проповеди и о том, как миссис Джейкобс убила себя и Морри, будучи в стельку пьяной. К тому времени этот слух уже воспринимался как достоверный факт. Я не хотел вести таких разговоров и потому направился домой. В тот не по сезону теплый день окна в доме были открыты, и я услышал, как спорили мама с сестрой.

– Почему я не могу пойти? – спрашивала Клэр. – Я хочу, чтобы он знал: в нашем глупом городе еще остались люди, которые по-прежнему на его стороне!

– Мы с отцом считаем, что дети должны держаться от него подальше, – ответила мама. Они были на кухне, и я остановился под окном.

– Я больше не ребенок, мама. Мне семнадцать лет!

– Извини, но в семнадцать лет ты все еще ребенок, и визит к нему молодой девушки будет выглядеть неприлично. Просто поверь мне на слово.

– А если пойдешь ты, то это нормально? Ведь тебя наверняка увидит Сплетница и за двадцать минут раззвонит об этом всем по телефону! Если ты собираешься пойти, возьми меня с собой!

– Я сказала нет, и это не обсуждается.

– Но он вернул Кону голос! – не сдавалась Клэр. – Как можно быть такой неблагодарной?

Повисла долгая пауза, а потом мама ответила:

– Вот поэтому я и собираюсь к нему пойти. Не для того, чтобы отнести угощение на завтра, а просто хочу показать, что мы благодарны, несмотря на все те ужасные слова, которые он говорил.

– Ты знаешь, почему он это говорил! Он только что потерял жену и сына и был не в себе!

– Я это знаю. – Теперь мама говорила тише, и мне приходилось напрягаться, чтобы услышать, потому что Клэр плакала. – Но это не меняет того, в какой шок он поверг людей. Он зашел слишком далеко. Слишком. Он уезжает на следующей неделе, и это к лучшему. Если знаешь, что увольнение неизбежно, лучше уволиться самому. Это позволяет сохранить немного самоуважения.

– Уволен дьяконами, полагаю, – почти с издевкой произнесла Клэр. – А это значит, папой тоже.

– У твоего отца не было выбора. Если ты не ребенок, то должна понимать и пожалеть его хоть немного. Это разрывает Дику сердце.

– Что ж, ступай, – сказала Клэр. – Посмотришь, смогут ли несколько кусочков индейки и сладкий картофель компенсировать то, как с ним обращаются. Бьюсь об заклад, он даже к ним не притронется.

– Клэр… медвежонок…

– Не называй меня так! – крикнула сестра, и я услышал, как она бросилась к лестнице. Немного подуется и поплачет у себя в спальне, а потом успокоится, как уже было пару лет назад, когда мама сказала, что в пятнадцать лет девушка еще слишком молода, чтобы ехать с Донни Кантуэллом в кинотеатр под открытым небом.

Я решил ретироваться на задний двор и дождаться ухода мамы. Качался на покрышке, не особо скрываясь, но и не привлекая к себе внимания. Через десять минут я услышал, как хлопнула входная дверь. Выглянул из-за угла дома и увидел на дороге маму с закрытым фольгой подносом. Фольга сверкала на солнце. Потом я вошел в дом, поднялся по лестнице и постучал в дверь комнаты сестры, украшенную большим постером с Бобом Диланом.

– Клэр?

– Уходи! – крикнула она. – Я не хочу с тобой разговаривать! – Поставила пластинку «Yardbirds» и включила проигрыватель на полную громкость.

Мама вернулась примерно через час – довольно долгий визит для простой передачи угощения, – и хотя мы с Терри уже были в гостиной и смотрели телевизор, воюя за лучшее место на стареньком диване (в самой середине, где пружины не впивались в зад), она, казалось, нас не замечала. Кон наверху играл на гитаре, которую ему подарили на день рождения. И пел.

* * *

Провести службу в воскресенье после Дня благодарения прислали Дэвида Томаса из Гейтс-Фоллз. Церковь снова заполнилась до отказа, возможно, потому, что людям было интересно, не появится ли преподобный Джейкобс, чтобы сказать еще пару-другую ужасных вещей. Но он не появился. Не сомневаюсь, что, если бы он это сделал, его бы немедленно заставили замолчать, а то и вытолкали из церкви. Янки относятся к религии серьезно.

На следующий день, в понедельник, я вернулся домой из школы не шагом, как обычно, а пробежал всю четверть мили бегом. У меня возник план, и я хотел оказаться дома до появления школьного автобуса. Увидев Кона, я схватил его и затащил на задний двор.

– Какая муха тебя укусила? – спросил он.

– Ты должен пойти со мной в дом священника, – ответил я. – Преподобный Джейкобс скоро уезжает, может, даже завтра, и нам надо с ним увидеться до отъезда. Мы должны ему сказать, что по-прежнему любим его.

Кон отстранился от меня и даже отряхнул спереди свою футболку в стиле «Лиги плюща», словно боялся, что я оставил на ней заразу.

– Ты спятил? Я не пойду. Он сказал, что никакого Бога нет.

– Но он вылечил тебя электричеством и вернул тебе голос.

Кон неуверенно пожал плечами:

– Он бы все равно вернулся. Так сказал доктор Рено.

– Он сказал, что через неделю или две. И это было в феврале. А в апреле ты по-прежнему не мог говорить. Два месяца спустя.

– И что? Просто немного затянулось, вот и все.

Я не верил своим ушам.

– Ты что, сдрейфил?

– Еще раз так скажешь, и я тебе врежу!

– Неужели так трудно хотя бы поблагодарить?

Он залился краской и уставился на меня, поджав губы.

– Мы не должны с ним встречаться. Так сказали родители. Он сумасшедший, а может, и пьяница, как его жена.

Я лишился дара речи. К глазам подступили слезы, но не от горя, а от ярости.

– И потом, – добавил Кон, – мне надо натаскать дров, иначе попадет. Так что заткнись, Джейми.

С этими словами он ушел. Мой брат, ставший одним из самых известных астрономов мира – в 2011 году он открыл четвертого двойника Земли, планету, на которой может быть жизнь, – ушел, оставив меня одного. И больше никогда не упоминал о Чарлзе Джейкобсе.

На следующий день, во вторник, я снова побежал к шоссе, как только нас отпустили из школы. Но бежал я не домой.

Возле дома священника стоял новый автомобиль. Вообще-то не совсем новый – «форд-фэйрлейн» 1958 года, с ржавыми порожками и треснутым боковым стеклом. Крышка багажника была поднята, и, заглянув туда, я увидел два чемодана и громоздкое устройство, которое преподобный Джейкобс показывал нам на одном из вечерних четверговых заседаний БММ, – осциллограф. Сам Джейкобс находился в сарае-мастерской. Оттуда доносился шум.

Я стоял возле его нового старого автомобиля, вспоминая о «бельведере», который теперь превратился в груду обгоревшего металла, и почти решился рвануть домой. Интересно, что в моей жизни сложилось бы иначе, если бы я так и сделал? Писал бы я сейчас эти строки? Но знать это никому не дано. Апостол Павел был прав, когда говорил о тусклом стекле. Мы смотрим сквозь него всю свою жизнь и не видим ничего, кроме собственного отражения.

Вместо того чтобы убежать, я собрался с духом и направился в сарай. Преподобный укладывал электрооборудование в деревянный ящик от апельсинов, заполняя пустоты большими листами мятой коричневой бумаги, и сначала меня не заметил. Он был одет в джинсы и простую белую рубашку. Пасторский воротничок исчез. Как правило, дети редко замечают изменения во внешности взрослых, но даже мне, девятилетнему мальчику, бросилось в глаза, как сильно похудел Джейкобс. Он стоял в колонне солнечного света и, услышав, как я вошел, поднял глаза. На его лице появились новые морщины, но при виде меня он улыбнулся, и морщины исчезли. Улыбка была такой печальной, что у меня защемило сердце.

Не размышляя, я бросился к нему. Он открыл объятия, подхватил меня, поднял и поцеловал в щеку.

– Джейми! – воскликнул он. – Ты – Альфа и Омега!

– Чего?

– Откровение святого Иоанна Богослова, глава первая, стих восьмой. «Я есмь Альфа и Омега, начало и конец». Ты был первым ребенком, которого я встретил, когда приехал в Харлоу, и ты – последний. Как же я рад тебя видеть!

Я расплакался. Я не хотел, но ничего не мог с собой поделать.

– Мне так жаль, преподобный Джейкобс. Так жаль. Вы были правы в церкви: это несправедливо.

Он поцеловал меня в другую щеку и опустил на землю.

– Не думаю, что выразился столь однозначно, но суть ты уловил верно. Однако не надо принимать все, что я тогда сказал, всерьез. Я был не в себе. И твоя мама это знала. Она сказала мне об этом, когда принесла чудесное угощение на День благодарения. И пожелала мне всего самого доброго.

От этих слов мне стало легче.

– И она дала мне хороший совет: уехать подальше от Харлоу, штат Мэн, и начать все сначала. Она сказала, что я могу снова обрести веру на новом месте. В этом я сильно сомневаюсь, но в отношении отъезда она точно права.

– Я больше никогда вас не увижу.

– Не говори так, Джейми. В нашем мире пути постоянно пересекаются, иногда в самых неожиданных местах. – Он вынул из заднего кармана носовой платок и вытер слезы с моего лица. – В любом случае я буду помнить тебя. Надеюсь, что и ты будешь вспоминать обо мне время от времени.

– Обязательно, – пообещал я и добавил: – Тут и к гадалке не ходи.

Джейкобс вернулся к верстаку – печально опустевшему – и закончил паковать последние устройства – пару больших квадратных батарей, которые он называл «сухими элементами». Закрыв крышку ящика, он принялся перевязывать его двумя прочными веревками.

– Конни хотел прийти со мной, чтобы сказать спасибо, но у него сегодня… хм… кажется, футбольная тренировка. Что-то вроде этого.

– Все в порядке. Не думаю, что я чем-то ему помог.

Я был потрясен.

– Да вы же вернули ему голос! С помощью своего прибора!

– Ах да. Мой прибор. – Преподобный завязал узел на второй веревке и затянул. Его рукава были закатаны, и я увидел, как под кожей играют накачанные мышцы. Я никогда не замечал их раньше. – Электрический стимулятор нервов.

– Вам надо продать его, преподобный Джейкобс! И заработать кучу денег!

Он облокотился на ящик, подпер рукой подбородок и посмотрел на меня.

– Ты так считаешь?

– Да!

– Я сильно в этом сомневаюсь. Как и в том, что мой прибор излечил твоего брата. Видишь ли, я собрал его в тот самый день. – Он засмеялся. – И снабдил очень маленьким японским моторчиком, который позаимствовал у игрушечного робота Морри.

– Правда?

– Правда. Сама идея наверняка стоящая, я в этом не сомневаюсь. Но приборы, построенные в спешке, без проведения проверочных экспериментов на разных этапах, крайне редко бывают успешными. И все же я верил, что у нас есть шанс, потому что никогда сомневался в первоначальном диагнозе доктора Рено. Это было простое растяжение нерва, не более того.

– Но…

Джейкобс поднял ящик. Мышцы на руках напряглись, а вены вздулись.

– Пойдем, малыш. Проводи меня.

Я последовал за ним к машине. Он поставил ящик возле заднего крыла, осмотрел багажник и сказал, что чемоданы надо переложить на заднее сиденье.

– Можешь захватить маленький, Джейми? Он не тяжелый. Дальнее путешествие лучше совершать налегке.

– А куда вы едете?

– Понятия не имею, но я думаю, что пойму: вот то самое место – когда окажусь там. Если, конечно, машина не сломается раньше. Она пьет столько масла, что может выпить весь Техас.

Мы пристроили чемоданы на заднем сиденье «форда». Преподобный Джейкобс с кряхтением водрузил большой ящик в багажник. Захлопнув крышку, оперся на нее и внимательно на меня посмотрел.

– У тебя замечательная семья, Джейми, и замечательные родители, которым вы по-настоящему дороги. Если бы я попросил их описать вас, они бы наверняка сказали, что Клэр заботливая, Энди любит командовать…

– В самую точку!

Он усмехнулся.

– В каждой семье есть такой. Они бы сказали, что Терри любит технику, а ты – фантазер. А что бы они сказали о Коне?

– Ученый. Или, может, певец, с тех пор как у него появилась гитара.

– Возможно, но я уверен, что родители вряд ли подумают об этом в первую очередь. Ты видел ногти Кона?

Я засмеялся.

– Он грызет их как псих. Однажды папа обещал ему доллар, если он не будет грызть их неделю, но он не смог!

– Кон очень нервный, Джейми, вот что скажут твои родители, если будут до конца честными. Такие, как он, к сорока годам зарабатывают язву. Получив удар палкой по шее и потеряв голос, он начал переживать, что это навсегда. И когда голос долго не восстанавливался, он внушил себе, что уже никогда не заговорит.

– Но доктор Рено сказал…

– Доктор Рено – хороший врач. Добросовестный. Он приезжал сюда по первому зову, когда Морри заболел корью, и потом, когда у Пэтси… в общем, были женские проблемы. Лечил их обоих, как настоящий профи. Но у него нет той ауры уверенности, какой обладают лучшие врачи. Которым достаточно сказать, что все это чепуха и быстро пройдет.

– Но он действительно это говорил!

– Да, но Конрад не поверил, потому что Рено не умеет убеждать. Он умеет лечить тело, но не голову. А именно в голове происходит половина исцеления. Если не больше. Кон думал: «Он сейчас лжет, чтобы я привык к жизни без голоса. А потом скажет правду». Вот как устроен твой брат, Джейми. Именно так. Он живет на нервных окончаниях, а против таких людей может обернуться их собственный разум.

– Он отказался идти сегодня со мной, – признался я. – Я солгал насчет него.

– Правда? – Джейкобс не выглядел удивленным.

– Да. Я предлагал ему, но он испугался.

– Не сердись на него за это, – сказал Джейкобс. – Испуганные люди живут в своем собственном аду. Можно сказать, они создают его сами – как Кон со своей немотой, – но не могут ничего с этим поделать. Так уж они устроены и заслуживают за это сочувствия и сострадания.

Он бросил взгляд на дом, который уже выглядел заброшенным, и вздохнул. Затем повернулся ко мне:

– Не исключено, что ЭСН действительно что-то сделал – у меня есть все основания полагать, что сама идея верна, – но я правда в этом сомневаюсь. Джейми, я думаю, что обманул твоего брата. Развел его, если хочешь. Этим приемам обучают в семинарии, только там их называют укреплением веры. У меня всегда это здорово получалось, вызывая одновременно и стыд, и восторг. Я сказал твоему брату ждать чуда, а потом пустил ток и привел в действие свой хваленый чудо-прибор. Как только я увидел, что у него задергались губы, он заморгал, я понял, что это сработает.

– Потрясающе! – изумился я.

– Да уж! И довольно мерзко.

– Что?

– Не важно. Главное, ты никогда не должен ему об этом рассказывать. Скорее всего это не лишит его голоса, но такая вероятность существует. – Джейкобс взглянул на часы. – Ну вот! Похоже, время нашей беседы подошло к концу, иначе я не успею добраться до Портсмута к вечеру. А тебе лучше вернуться домой. И пусть твой сегодняшний приход ко мне останется нашим маленьким секретом. Договорились?

– Договорились.

– Ты же не проходил мимо дома Сплетницы, верно?

Я закатил глаза, будто удивляясь глупости вопроса, и Джейкобс снова рассмеялся. Мне нравилось, что я мог заставить его смеяться, несмотря ни на что. – Я срезал путь через поле Марстеллара.

– Молодец!

Я не хотел уходить сам и не хотел, чтобы уезжал он.

– А можно задать еще один вопрос?

– Давай, только быстро.

– Когда вы читали… хм… – Я запнулся, поскольку произносить слово «проповедь» почему-то казалось мне опасным. – Когда вы выступали в церкви, то сказали, что у молнии пятьдесят тысяч градусов. Это правда?

Его лицо оживилось, как бывало всякий раз, когда речь заходила об электричестве. Его коньке, как сказала бы Клэр. И навязчивой идее, по мнению папы.

– Чистая правда! Если не считать землетрясения и цунами, удар молнии является, наверное, самой мощной силой в природе. Мощнее торнадо и намного мощнее ураганов. Ты когда-нибудь видел, как молния бьет в землю?

Я покачал головой:

– Только в небе.

– Это красиво. Красиво и страшно. – Он взглянул на небо, будто хотел увидеть молнию, но оно в тот день было синим – лишь похожие на комья ваты маленькие редкие облачка медленно плыли на юго-запад. – Если когда-нибудь тебе захочется увидеть молнию вблизи… Ты знаешь, где находится Лонгмидоу?

Конечно, я знал. На полпути вверх по дороге, ведущей к курорту «Козья гора», располагался общественный парк. Это и был Лонгмидоу. Оттуда открывался вид на восток. В особенно ясный день можно было разглядеть пустыню штата Мэн неподалеку от Фрипорта. А иногда даже Атлантический океан за ней. Наша группа БММ каждый август отправлялась в Лонгмидоу и устраивала там пикник.

Он продолжил:

– Если направиться вверх по дороге в Лонгмидоу, то там будет сторожка у ворот курорта «Козья гора»…

– …куда пускают только членов клуба и их гостей.

– Верно. Классовая система в действии. Но чуть не доезжая сторожки есть гравийная дорога, уходящая налево. Ездить по ней может каждый, потому что она проходит по общественной земле. Примерно через три мили она упирается в смотровую площадку, которая называется «Крыша неба». Я никогда не водил вас туда, потому что там опасно – гранитный склон, а за ним обрыв с пропастью глубиной две тысячи футов. Там нет никакого ограждения, есть только знак, предупреждающий, что следует держаться подальше от края. На вершине «Крыши неба» установлен железный штырь высотой двадцать футов, прочно вбитый в скалу. Я понятия не имею, кто его установил и зачем, но это было очень и очень давно. Казалось бы, он должен был насквозь проржаветь, но это не так. А знаешь почему?

Я покачал головой.

– Потому что в него много-много раз ударяла молния. «Крыша неба» – особое место. Оно притягивает молнии, и этот стержень является центром притяжения.

Он мечтательно смотрел в сторону Козьей горы. Конечно, она была не такой высокой, как Скалистые горы (или даже Белые горы в штате Нью-Гэмпшир), но возвышалась над холмами Западного Мэна.

– Раскаты грома там сильнее, Джейми, а облака ближе. Наползающие грозовые тучи заставляют человека чувствовать себя совсем маленьким, а когда его одолевают проблемы… или мучают сомнения… чувствовать себя маленьким и незаметным не так уж плохо. Ты понимаешь, что вот-вот ударит молния, когда вдруг перестает хватать воздуха для дыхания. Не знаю, как описать это чувство… это как… горение без пламени. Волосы встают дыбом, на грудь наваливается тяжесть. Кожа начинает подрагивать. Ты ждешь, а когда раздается гром, он не грохочет, а трещит, словно ветки, ломающиеся под тяжестью снега, только в сто раз громче. Наступает тишина… а затем раздается щелчок, похожий на те, что издают старомодные выключатели. Рев грома раскатывается, и появляется молния. Смотреть на нее надо искоса, иначе вспышка ослепит тебя, и ты не увидишь, как железная мачта из черной становится пурпурной, сначала раскалившись добела, а потом постепенно краснея, будто подкова в кузнице.

– Ничего себе! – воскликнул я.

Он моргнул и очнулся. Затем пихнул ногой колесо своей новой старой машины.

– Извини, малыш. Иногда я увлекаюсь.

– Звучит удивительно.

– Это более чем удивительно. Поднимись туда, когда подрастешь, и увидишь сам. Только будь осторожен рядом с мачтой. От ударов молнии там полно мелкой щебенки, и если начнешь скользить, то можешь и не остановиться. А теперь, Джейми, мне действительно пора в путь.

– Жаль, что вам надо уезжать. – Слезы вновь подступили к глазам, но я удержался и не расплакался.

– Я понимаю и очень тронут, но ты и сам знаешь – если бы да кабы… – Он развел руки. – А теперь обними меня на прощание.

Я крепко обнял его, глубоко вдыхая и стараясь запомнить запах мыла и средства для укрепления волос «Виталис», каким пользовался и мой отец. А теперь еще и Энди.

– Ты был моим любимцем, – прошептал он мне на ухо. – Это еще один секрет, о котором тебе не стоит никому рассказывать.

Я только кивнул. Говорить, что Клэр уже знала, я не счел нужным.

– Я оставил для тебя кое-что в подвале, – сказал он. – Если захочешь. Ключ под ковриком на пороге.

Он опустил меня на землю, поцеловал в лоб и открыл водительскую дверцу.

– Эта тачка хромает на четыре колеса, приятель, – сказал он, подражая янки, заставив меня невольно улыбнуться, хотя на душе было очень тяжело. – Но есть надежда, что она меня не угробит и дотащит до места.

– Я люблю вас, – сказал я.

– Я тоже тебя люблю, – отозвался он. – И больше не плачь обо мне, Джейми. У меня и так сердце разбито.

Я не плакал, пока он не уехал. Я стоял и смотрел, как его машина выезжает на дорогу, и провожал ее взглядом, пока она не скрылась из виду. А потом пошел домой. В то время у нас на заднем дворе еще стояла ручная помпа, и я умылся ледяной водой, прежде чем войти в дом. Я не хотел, чтобы мама заметила, что я плакал, и стала спрашивать почему.

Полностью убраться и подготовить дом для нового священника, удалив все следы пребывания в нем семейства Джейкобсов, надлежало женщинам из группы помощи, но папа сказал, что никакой спешки нет. Колеса Методистской епархии Новой Англии крутились медленно, и нам повезет, если нового священника назначат к будущему лету.

– Пусть все немного уляжется, – попросил папа, и женская группа с удовольствием откликнулась на просьбу. Они приступили к работе метлами, щетками и пылесосами только после Рождества (проповедь мирянина в том году доверили читать Энди, и родители сияли от гордости). Дом священника все это время стоял пустым, и ребята в школе даже стали поговаривать, что в нем поселились призраки.

Однако один посетитель в него наведался. Им был я. Как-то в субботу я снова прошел через кукурузное поле Дорранса Марстеллара, чтобы избежать бдительного ока Сплетницы Харрингтон. Достал из-под коврика ключ и открыл дверь. Было страшно. Я смеялся над рассказами о живущих в доме привидениях, но, оказавшись внутри, вдруг представил, что сейчас обернусь и увижу взявшихся за руки Пэтси и Морри-Хвостика, пучеглазых и разлагающихся.

Не будь дураком, сказал я себе. Они сейчас либо в другом месте, либо вообще нигде, как говорил преподобный Джейкобс. Так что перестань бояться и не будь трусом.

Но я не мог перестать по-дурацки трусить, как не мог унять боль в желудке, когда объедался хот-догами субботним вечером. Однако я не убежал. Я хотел посмотреть, что он мне оставил. Я должен был это узнать. Так что я подошел к двери, на которой все еще висел плакат (на нем Иисус держал за руки детей, похожих на Дика и Джейн из моего старого учебника для первого класса) с надписью «Пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне».

Я включил свет, спустился вниз по лестнице и окинул взглядом сложенные у стены стулья, пианино с опущенной крышкой и игровой уголок, где на маленьком столике теперь не было ни домино, ни книжек-раскрасок с фломастерами. Но Мирное озеро красовалось на своем месте, а с ним и маленький деревянный ящичек с электрическим Иисусом внутри. Преподобный оставил мне их, и я был ужасно разочарован. И все же я открыл ящичек и достал электрического Иисуса. Я поставил его на край озера, туда, где, как я знал, начиналась металлическая планка с желобком, и сунул руку ему под одежду, чтобы включить. И тут меня захлестнула такая волна ярости, какой я еще не испытывал в своей недолгой жизни. Она была похожа на удар молнии в «Крышу неба», как об этом рассказывал преподобный Джейкобс. Я размахнулся и со всей силы кинул фигурку в стену.

– Ты ненастоящий! – крикнул я. – Ты ненастоящий! Это все одни фокусы! Будь ты проклят, Иисус! Будь ты проклят! Проклят, проклят, проклят!

Я рванулся вверх по лестнице, почти ничего не видя от слез.

Нового священника нам так и не прислали. Некоторые местные пасторы пытались организовать замену, но посещаемость упала почти до нуля, и в тот год, когда я учился в выпускном классе, нашу церковь заперли и заколотили. Но меня это не волновало. Моя вера исчерпала себя. Я понятия не имею, что стало с Мирным озером и электрическим Иисусом. В следующий раз, когда я оказался в подвале дома священника, где проходили наши собрания БММ – а это случилось через очень много лет, – он был абсолютно пустым. Таким же пустым, как небо.

IV. Две гитары. «Chrome Roses». Молния на «Крыше неба»

Когда мы окидываем взглядом прожитую жизнь, нам кажется, что ее течение было закономерным. Каждое событие начинает выглядеть логичным, будто что-то или кто-то заранее расписал все наши поступки (и проступки). Взять хотя бы старика-сквернослова, который, сам того не ведая, предрешил то, чем я стану заниматься целую четверть века. Это Провидение или просто случай? Я не знаю. Как я могу знать? Я там даже не был в тот вечер, когда Гектор-Цирюльник отправился искать свою старую гитару «Силвертон». Раньше я бы сказал, что наши жизненные пути определяет случай: сначала произошло одно, затем другое, и потому случилось третье. Теперь я знаю – это не так.

Нами движут Силы.

В 1963 году, до того как на сцену ворвались «Beatles», Америку охватил короткий, но бурный период настоящей одержимости фолк-музыкой. Столь вовремя появившееся телешоу «Хутенэнни» устраивало встречи с такими белыми исполнителями музыки черных, как «Chad Mitchell Trio» и «New Christy Minstrels». (Белых комми вроде Пита Сигера и Джоан Баэз туда не приглашали.) Мой брат Конрад был лучшим другом старшего брата Билли Пэкетта Ронни, и каждую субботу вечером они вместе смотрели это шоу дома у Пэкеттов.

В то время дед Ронни и Билли жил с ними. Все знали его как Гектора-Цирюльника, потому что он занимался этим ремеслом почти пятьдесят лет, хотя представить его в этой роли было довольно трудно. Считается, что парикмахеры, как и бармены, отличаются располагающей к себе общительностью, а Гектор-Цирюльник редко открывал рот. Он просто сидел в гостиной, потягивая кофе, в который подливал виски, и курил сигары «Типарилло». Их запахом пропитался весь дом. Если он что-то и говорил, то обязательно приправлял свою речь какой-нибудь непристойностью.

Но шоу «Хутенэнни» ему нравилось, и он всегда смотрел его с Коном и Ронни. Однажды вечером, когда какой-то белый парень пел, что ему грустно, поскольку от него ушла подружка, Гектор-Цирюльник фыркнул и сказал:

– Дерьмо, ребята, ни хрена это не блюз.

– Ты это о чем, дед? – поинтересовался Ронни.

– Блюз – музыка изгоев. А парень поет так, будто только что надул в кровать и теперь боится, что мать узнает.

Мальчишки засмеялись, отчасти от восхищения, отчасти от изумления, что Гектор выступил в роли музыкального критика.

– Сейчас, – сказал он и медленно поднялся по лестнице, подтягиваясь за перила шишковатой рукой. Он отсутствовал так долго, что ребята почти забыли о нем, но вернулся с видавшей виды гитарой «Силвертон» на шее. Потертый корпус был перехвачен лохматым соломенным жгутом, колки погнуты. Дед с ворчанием сел, громко испортив воздух, и пристроил гитару на костлявых коленях.

– Выключи это дерьмо, – велел он Ронни.

Ронни послушался, тем более что передача все равно заканчивалась.

– А я и не знал, что ты умеешь играть, дед, – сказал он.

– Не играл уже давно, – ответил Гектор. – Перестал, когда артрит начал доставать. Даже не знаю, смогу ли настроить эту суку.

– Следи за языком, папа! – крикнула из кухни миссис Пэкетт.

Гектор-Цирюльник не обратил на нее никакого внимания – он вообще редко замечал ее, разве что когда просил передать картофельное пюре. Он медленно настраивал гитару, бормоча проклятия, потом взял аккорд, который действительно напоминал музыку.

– Было видно, что гитара еще не настроена, – рассказывал мне потом Кон, – но звучало уже круто.

– Ничего себе! – восхитился Ронни. – Это что за аккорд, дед?

– Ми. Вся эта хрень начинается с ми. Но погоди, я еще не начал. Сейчас посмотрим, помню ли я, куда что совать.

– Язык, папа! – опять послышалось с кухни.

Он снова никак не отреагировал и начал перебирать струны старой гитары, используя жесткий, пожелтевший от никотина ноготь в качестве медиатора. Сначала бренчал неуверенно, бормоча ругательства, но постепенно поймал устойчивый, урчащий ритм, заставивший ребят изумленно переглянуться. Пальцы старика заскользили по грифу вверх и вниз, сначала неуклюже, потом – с пробуждением синапсов памяти – более гладко: от си к ля, потом к соль и обратно к ми. Эту последовательность я впоследствии играл не меньше сотни тысяч раз, хотя в 1963 году не отличил бы аккорда от фиорда.

Высоким плаксивым голосом, совершенно не похожим на свой обычный (когда он действительно говорил), дед Ронни затянул:

– «Почему б не дать мне взглядом окинуть всю тебя… То, что прячешь, крошка, лишает меня сна…»

Миссис Пэкетт вышла из кухни, вытирая руки кухонным полотенцем, с таким видом, будто встретила какую-то экзотическую птицу вроде страуса, разгуливавшую по шоссе номер 9. Билли и маленькая пятилетняя Ронда Пэкетт остановились на середине лестницы, опираясь на перила и не сводя со старика изумленных глаз.

– Этот ритм, – делился со мной позже Кон, – был точно не похож на то, что играют на «Хутенэнни».

Гектор-Цирюльник теперь стучал ногой в такт и ухмылялся. Кон сказал, что никогда раньше не видел на лице старика даже подобия улыбки, и это немного пугало, будто тот превратился в какого-то поющего вампира.

– «Мама не дает мне развлекаться всю ночь… Боится, девочки опять… – И протяжно: – Начнут мной помыкать».

– Давай, дед! – кричал Ронни, смеясь и хлопая в ладоши.

Гектор начал второй куплет, в котором бубновый валет говорит даме пик, что она может браться за свое коварное дело, но тут порвалась струна.

– Ах ты, грязная стерва! – выругался он, и на этом импровизированный концерт Гектора-Цирюльника завершился. Миссис Пэкетт вырвала у него гитару (порванная струна чудом не угодила ей в глаз) и велела ему убираться из дома и сидеть на крыльце, пока он не прекратит так разговаривать.

Гектор-Цирюльник на крыльцо не пошел, но вновь погрузился в привычное молчание. Ребята больше никогда не слышали, как он поет и играет. Гектор умер следующим летом, и богослужение на его похоронах совершал Чарлз Джейкобс, бывший в 1964 году – году «Beatles» – еще в полном порядке.

На следующий день после этой сокращенной версии блюза Артура «Биг-Боя» Крудапа «My Mama Don’t Allow Me» Ронни Пэкетт нашел гитару в одной из бочек на заднем дворе, куда ее запихнула разъяренная мать. Ронни отнес гитару в школу, где учительница английского миссис Калаун, которая также вела уроки музыки, показала ему, как поставить новую струну и настроить гитару, напев три первые ноты сигнала отбоя. Она также снабдила Ронни журналом фолк-музыки «Синг аут!» с текстами песен и аккордами хитов вроде «Barb’ry Allen».

Следующие пару лет (с кратким перерывом на время, когда лыжная палка Судьбы лишила Конни голоса) оба подростка заучивали одну песню за другой, передавая друг другу старую гитару и осваивая те же основные аккорды, что и мотавший срок в тюрьме Ледбелли[5]. Оба так и не научились толком играть, но у Кона был неплохой голос, пусть и слишком приторный для исполнения блюзов, которые он обожал. Несколько раз они выступали на публике как «Кон и Рон», предварительно бросив монетку, чье имя будет стоять первым.

В конце концов Кон обзавелся собственной акустической гитарой – «Гибсоном» с вишневой отделкой. Она была на порядок лучше древнего «Силвертона» Гектора-Цирюльника, и именно с ней они исполняли такие вещи, как «Seventh Son» и «Sugarland», когда выступали на шоу талантов в «Юрика-грэйндж». Наши родители и родители Ронни их поддерживали, но принцип «мусор на входе – мусор на выходе» срабатывал в мире гитар так же безотказно, как и в мире компьютеров.

Я обращал мало внимания на попытки Кона и Рона стать местными звездами и прославиться как фолк-дуэт, а потому не заметил, когда интерес брата к гитаре стал угасать. После отъезда преподобного Джейкобса из Харлоу на новом старом автомобиле в моей жизни образовалась пустота. Я потерял и Бога, и единственного взрослого друга и довольно долго пребывал в унынии, испытывая смутный страх. Мама и Клэр пытались поднять мне настроение. Такую попытку предпринял даже папа. Я и сам хотел снова стать счастливым, и в конце концов мне это удалось. Но когда 1965 год уступил место 1966-му, а затем и 1967-му, я никак не отреагировал на то, что сверху больше не доносятся звуки скверно исполненных песен вроде «Don’t Think Twice».

К тому времени Кон увлекся спортом (в чем преуспел на порядок больше, чем в игре на гитаре), что же касается меня… в городе появилась новая девочка – Астрид Содерберг. У нее были шелковистые светлые волосы, васильковые глаза и маленькие бугорки, обещавшие со временем превратиться в настоящие груди. Не думаю, что в первые годы учебы в школе она меня вообще замечала, если не считать случаев, когда ей надо было списать домашнюю работу. Я же думал о ней постоянно. Мне казалось, что если она позволит дотронуться до своих волос, у меня точно случится сердечный приступ. Однажды я взял с полки справочной литературы в классе словарь Вебстера, принес на свой стол и аккуратно написал печатными буквами «АСТРИД» поверх определения слова «поцелуй». Сердце у меня бешено колотилось, по коже бежали мурашки. «Втрескаться» – хорошее слово для описания той страстной влюбленности, что захлестнула меня с головой, поскольку я чувствовал себя оглушенным.

Мне никогда не приходило в голову попросить у Кона гитару, если я хотел послушать музыку, то включал радио. Однако талант – странная штука и умеет заявлять о себе ненавязчиво, но решительно, когда приходит время. Как и наркотики, ты долго считаешь талант другом, пока вдруг не понимаешь: он превратился в тирана. Я понял это, когда мне исполнилось тринадцать.

Сначала произошло одно, затем другое, и потому случилось третье.

Мой музыкальный талант не был выдающимся, но намного превосходил талант Кона… да и всех остальных членов нашей семьи, если на то пошло. Я выяснил это в унылую пасмурную субботу осенью 1969 года. Все – и даже Клэр, приехавшая домой на выходные, – отправились в Гейтс-Фоллз на футбольный матч. Кон тогда учился в предпоследнем классе и был начинающим тейлбеком[6] в команде «Гейтс-Фоллз гэйторз». Я остался дома, потому что у меня болел живот. Правда, болел не так сильно, как я делал вид, просто я не особый поклонник футбола, и к тому же собирался дождь.

Я немного посмотрел телевизор, но по двум каналам показывали тот же футбол, а по третьему – гольф, что еще хуже. Старая спальня Клэр теперь перешла к Конни, но в шкафу остались кое-какие ее книжки в мягкой обложке, и я решил почитать Агату Кристи. Клэр говорила, что она писала простым языком, и было интересно вести расследование вместе с мисс Марпл или Эркюлем Пуаро. Я вошел и увидел в углу гитару Кона в окружении разбросанных старых выпусков журнала «Синг аут!». Посмотрев на гитару, которую уже давно не брали в руки, я подумал: Интересно, а получится ли у меня сыграть на ней «Cherry, Cherry»?

Я помню этот момент так же ясно, как свой первый поцелуй, потому что сама мысль показалась какой-то нелепой и совершенно не связанной с тем, о чем я думал, когда входил в комнату Кона. Я мог бы поклясться в этом на стопке Библий. Это даже не было похоже на мысль. Это было похоже на голос.

Я взял гитару и сел на кровать Кона. Сначала не притрагивался к струнам, а просто подумал об этой песне еще немного. Я знал, что на акустической гитаре Конни это будет звучать хорошо, потому что «Cherry, Cherry» строится на акустическом риффе (хотя самого этого слова я тогда не знал). Я прокрутил эту песню в голове и поразился тому, что понимаю, где меняются аккорды, и даже слышу их. Я знал о них все, за исключением того, где они прятались на грифе.

Я схватил наугад экземпляр «Синг аут!» и принялся искать блюз, причем не важно какой. Нашел один под названием «Turn Your Money Green», увидел, как взять аккорд ми («Вся эта хрень начинается с ми», – сказал Гектор-Цирюльник Кону и Ронни), и сыграл его на гитаре. Струны звучали глухо, но без фальши. «Гибсон» был отличным инструментом и держал настройку даже после долгого перерыва. Я прижал струны сильнее первыми тремя пальцами левой руки. Было больно, но я не обращал внимания. Потому что ми подходил идеально. Ми был божественным. И точно соответствовал звуку у меня в голове.

Кон осваивал аккорды «The House of the Rising Sun» полгода, но так и не научился переходить с ре на фа без заминки, когда переставлял подушечки пальцев на другие струны. Я выучил трехаккордный рифф «Cherry, Cherry» – от ми к ля, потом к ре и обратно к ля – за десять минут и понял, что могу использовать те же три аккорда, чтобы сыграть «Gloria» группы «Shadows of Knight» и «Louie, Louie» группы «Kingsmen». Я играл, пока левая рука не онемела, а пальцы не заныли от боли. Наконец я остановился, но не потому, что хотел, а потому, что больше не мог продолжать. И не мог дождаться, когда смогу начать снова. Меня не волновали ни «New Christy Minstrels», ни «Ian», ни «Sylvia», ни другие дебилы, исполнявшие фолк, но я мог играть «Cherry, Cherry» день напролет, потому что эта песня меня заводила.

Если я научусь прилично играть, думал я, не исключено, что Астрид Содерберг начнет видеть во мне не только источник списывания домашней работы. Но даже это соображение отошло на второй план, ибо игра наполнила мою жизнь смыслом. Она была самоценной и эмоционально правдивой. Игра позволила мне вновь почувствовать себя настоящим человеком.

Три недели спустя, тоже в субботу после обеда, Кон рано вернулся домой после игры, решив не оставаться на традиционный пикник, который устраивали после матча болельщики. Я сидел на верхней ступеньке лестницы и наигрывал «Wild Thing»[7]. Я думал, что он взбесится и отнимет гитару, да еще обвинит меня в святотатстве за игру трехаккордного идиотизма группы «Troggs» на инструменте, предназначенном для таких душевных протестных песен, как «Blowin’ in the Wind».

Но Кон в тот день сделал три тачдауна, да еще установил рекорд школы по дистанции, которую сумел пробежать с мячом в руках; к тому же его команда пробилась в плей-офф группы C. И он ограничился тем, что сказал:

– Это, наверное, самая тупая песня из тех, что крутят по радио.

– Нет, – не согласился я. – Самая тупая – «Surfin’ Bird». Если хочешь, могу сыграть и ее.

Кон послал меня к черту. Он мог себе это позволить, потому что мама была в саду, отец с Терри трудились в гараже над «Дорожной ракетой III», а наш старший религиозный брат больше не жил дома. Как и Клэр, Энди теперь учился в Университете Мэна (который, по его словам, кишел «бесполезными хиппи»).

– Но ты не против, если я на ней поиграю, Кон?

– Отрывайся! – разрешил он, обходя меня. На его щеке красовался большой синяк, и от него пахло по́том. – Но если сломаешь, то мало не покажется.

– Не сломаю.

Гитаре я действительно ничего не сделал, а вот струн порвал немало. В отличие от фолк-музыки, рок-н-ролл со струнами не дружит.

В 1970 году я перешел в среднюю школу, расположенную за рекой Андроскоггин в Гейтс-Фоллз. Кон, уже учившийся в выпускном классе, стал важной персоной благодаря спортивным успехам и включению в почетный список лучших учеников; он меня просто не замечал. Это было хорошо и ничуть меня не огорчало. К сожалению, не замечала меня и Астрид Содерберг, хотя сидела за мной в классе подготовки домашних заданий и рядом со мной – на уроках английского. Она носила конский хвост и юбки как минимум на два дюйма выше колена. Каждый раз, когда она клала ногу на ногу, я умирал. Моя одержимость ею усилилась, но как-то во время обеденного перерыва я подслушал ее разговор с девчонками, когда они сидели на трибунах болельщиков в спортзале. Я узнал, что их интересуют только старшеклассники, а я был просто никем в великой эпопее новой жизни в новой школе.

Однако кое-кто обратил на меня внимание. Этим человеком оказался долговязый длинноволосый старшеклассник, похожий на одного из бесполезных хиппи Энди. Он разыскал меня во время обеда, который я поглощал в спортзале, где устроился двумя рядами выше Астрид, сидевшей со стайкой своих подружек.

– Ты Джейми Мортон? – поинтересовался он.

Я с опаской подтвердил. Он был одет в мешковатые джинсы с заплатами на коленях, а под глазами у него темнели круги, будто он спал не больше двух-трех часов. Или много онанировал.

– Пошли в музыкальный класс, – сказал он.

– Зачем?

– Затем, что я так сказал, мелкий.

Я пошел за ним, прокладывая путь сквозь толпу учеников, которые смеялись, кричали, толкались и хлопали дверцами своих шкафчиков. Я надеялся, что меня не собираются бить. Я допускал, что ребята на год старше могут запросто отлупить из-за какого-то пустяка – хотя им и запрещалось обижать младших, на деле такое происходило сплошь и рядом. Но чтобы этим занимались ученики выпускного класса? Они вообще не замечали существования первогодков, и мой брат был тому ярким примером.

В музыкальном классе никого не было. Мне немного полегчало. Если этот парень и собирался меня вздуть, то хотя бы не прибегая к помощи приятелей. Однако вместо того чтобы бить, он протянул мне руку. Я пожал ее. Пальцы у него были вялыми и влажными.

– Норм Ирвинг.

– Рад знакомству. – На самом деле я не был в этом уверен.

– Я слышал, ты играешь на гитаре, мелкий.

– От кого?

– От твоего брата, мистера Футбола.

Норм Ирвинг открыл шкаф для хранения инструментов, в котором лежали гитары в чехлах. Он вытащил одну, щелкнул замками и продемонстрировал мне потрясающую черную электрическую «Ямаху».

– «Эс-эй тридцать», – коротко бросил он. – Купил два года назад. Все лето красил дома с отцом. Вруби тот усилок. Нет, не тот большой, а «Буллноуз» прямо перед тобой.

Я подошел к мини-усилителю, но не увидел на нем ни кнопки, ни выключателя.

– Он сзади, парень.

– Понятно.

Я нашел тумблер и щелкнул. Зажглась красная лампочка, и послышался низкий гул. Я сразу влюбился в него. Это был звук мощи.

Норм вытащил из шкафа шнур от гитары и подсоединил. Потом провел пальцами по струнам, и маленький усилитель отозвался могучим звуком. Атональным, немузыкальным и абсолютно потрясающим. Затем Норм передал гитару мне.

– Что? – спросил я, испытывая одновременно смятение и азарт.

– Твой брат говорит, ты умеешь играть. Играй.

Я взял гитару, и из маленького усилителя у моих ног снова раздался уже знакомый звук. Гитара оказалась намного тяжелее, чем акустическая моего брата.

– Я никогда не играл на электрической, – признался я.

– Это то же самое.

– А что сыграть?

– Как насчет «Green River»? Сможешь? – Он сунул руку в маленький карманчик джинсов и извлек оттуда медиатор.

Мне удалось его взять, не уронив.

– В тональности ми мажор? – Как будто и так не было ясно. «Вся эта хрень начинается с ми».

– Сам решай, мелкий.

Я перекинул ремень через голову и поправил на плече. «Ямаха» висела очень низко – Норман Ирвинг был намного выше меня, – но я слишком нервничал, чтобы думать о подгонке ремня. Я сыграл аккорд ми и даже подпрыгнул от громкости звука в закрытом помещении. Норман ухмыльнулся, продемонстрировав зубы, которые в будущем могли доставить ему много проблем, если не заняться ими сейчас, и от этой ухмылки мне сразу стало легче.

– Двери закрыты, парень. Вруби погромче и валяй.

Громкость стояла на цифре «5», и я увеличил ее до «7», удовлетворенно выслушав оглушительное завывание.

– Только петь я ни черта не умею, – признался я.

– Тебе и не придется. Петь буду я. От тебя требуется играть ритм.

Ритм «Green River» – базовый в рок-н-ролле, но не совсем такой, как в «Cherry, Cherry», хотя и похож. Я снова взял аккорд ми, мысленно прислушиваясь к первой фразе песни, и решил, что все в порядке. Норман начал петь. Рев гитары почти полностью заглушал его голос, но я слышал достаточно, чтобы понять, что петь он умел.

– «Отвези меня туда, где холодные воды…»

Я перешел на ля, и он остановился.

– По-прежнему ми, верно? – сказал я. – Извини.

Первые три строки были в ми, но когда я снова перешел на ля – такой переход в роке встречается чаще всего, – то опять не попал.

– Где? – спросил я у Нормана.

Он молча смотрел на меня, держа руки в карманах. Я снова прислушался к мелодии в своей голове, а потом начал заново. Когда мы добрались до четвертой строчки, я перешел на до, и на этот раз все было правильно. Мне пришлось опять начать сначала, но после этого все пошло как по маслу. Нам не хватало только ударных и, понятно, соло-гитары. Джон Фогерти из «Creedence» пилил соло так, как я и мечтать не мог.

– Дай-ка мне, – велел Норман.

Я с сожалением передал ему гитару.

– Спасибо, что дал поиграть на ней, – сказал я и направился к двери.

– Погоди, Мортон. – Во всяком случае, он больше не называл меня «мелкий». – Прослушивание еще не закончилось.

Прослушивание?

Он вынул из шкафа чехол поменьше, открыл его и достал поцарапанную полуакустическую «Кей-900G», если вам это о чем-то говорит.

– Подключись к большому усилителю, но убавь звук до четырех. Эта «Кей» фонит как падла.

Я так и сделал. «Кей» подходила мне по размерам лучше «Ямахи» – при игре на ней не приходилось горбиться. Между струнами был заткнут медиатор, и я взял его.

– Готов?

Я кивнул.

– И раз… и два… и три… и…

Я нервничал, когда играл простой ритм из «Green River», но если бы знал, как классно играет Норман, то вряд ли смог бы вообще сыграть и просто бы сбежал. Он один в один копировал игру Фогерти с точно такими же запилами, как на старом сингле «Fantasy». Музыка захлестнула меня.

– Громче! – крикнул он. – Врубай, и хрен с ним, с фоном!

Я увеличил громкость на большом усилителе до восьми. Голос Норма почти утонул в реве обеих гитар и свисте, похожем на вой полицейской сирены. Музыка несла меня, и я просто следовал за соло Норма, будто скользил на доске по гребню ровной волны длиной в две с половиной минуты.

Песня закончилась, и на нас обрушилась тишина. В ушах звенело. Норм уставился в потолок, размышляя, потом кивнул:

– Не фонтан, но прилично. Немного практики, и ты переплюнешь Нюхача.

– А Нюхач – это кто? – спросил я, чувствуя, что уши все еще заложены.

– Парень, который переезжает в Массачусетс, – пояснил он. – Давай попробуем «Needles and Pins». Группу «Searchers» знаешь?

– Начинать с ми?

– Нет, на этот раз с ре, но не совсем. Вот так. – Он показал, как брать ми с мизинцем, и у меня сразу получилось. Звучало не совсем так, как на записи, но похоже. Когда мы закончили, я взмок от пота.

– Ладно, – сказал он, снимая гитару. – Пойдем в сачок. Мне надо курнуть.

Место для курения располагалось позади здания технической школы. Там ошивались наркоманы и хиппи вместе с сильно накрашенными девчонками, носившими узкие юбки и висячие серьги. В конце слесарного цеха сидели на корточках два парня. Как и Нормана, я видел их раньше, но не знал. У одного были соломенного цвета волосы и много прыщей, а у другого торчали во все стороны курчавые рыжие космы. Они выглядели неудачниками, однако это не имело значения. Норман Ирвинг тоже так выглядел, но оказался лучшим гитаристом, которого я когда-либо слышал вживую.

– И как он? – поинтересовался блондин. Как выяснилось, его звали Кенни Лофлин.

– Лучше, чем Нюхач, – ответил Норман.

Рыжий с безумной прической ухмыльнулся:

– Это ни хрена не значит.

– Да, но нам нужен кто-то, иначе мы не сможем играть в «Грэйндж» в субботу вечером. – Он вытащил пачку сигарет и протянул мне: – Куришь?

– Нет, – ответил я и добавил, не в силах удержаться, хотя и понимал, как глупо это звучит: – Извини.

Норман не обратил на это внимания и прикурил от «Зиппо», на которой была выгравирована змея с надписью «НЕ НАСТУПИ НА МЕНЯ».

– Это Кенни Лофлин. Играет на басе. А рыжий – Пол Бушард, ударные. А этот шкет – брат Конни Мортона.

– Джейми, – представился я. Мне ужасно хотелось понравиться этим парням, чтобы они приняли меня в свой круг, но я не желал, чтобы они с самого начала воспринимали меня всего лишь как младшего брата мистера Футбола. – Меня зовут Джейми, – повторил я, протягивая руку.

Их рукопожатия оказались такими же вялыми, как у Нормана. После этого прослушивания в школьном музыкальном классе я выступал с тысячами гитаристов, и почти все жали руку, как зомби. Словно берегли силы для работы.

– Так что скажешь? – повернулся ко мне Норман. – Хочешь играть в группе?

Хочу ли я? Да если бы он велел мне съесть свои шнурки в качестве обряда посвящения, я бы немедленно их вытащил и начал жевать.

– Конечно, но только мне нельзя играть там, где продают спиртное. Мне четырнадцать лет.

Они удивленно переглянулись и рассмеялись.

– О выступлениях в «Холли» и «Дьюс-фор» начнем беспокоиться, когда прославимся, – сказал Норман, выпуская дым из ноздрей. – Сейчас мы просто играем на танцах для молодежи. Вроде тех, что устраивают в «Юрика-грэйндж». Ты же оттуда, верно? Из Харлоу?

– Из Хари, как мы говорим, – хохотнул Кенни Лофлин.

– Слушай, ты хочешь играть или нет? – оборвал его Норм. Он заначил бычок, аккуратно затушив сигарету о подошву своего разбитого битловского сапога. – Твой брат говорит, что ты играешь на его «Гибсоне», у которого нет звукоснимателя, но ты можешь взять «Кей».

– А начальство школы не будет против?

– Начальство ничего не узнает. Приходи в «Грэйндж» в четверг вечером. Я привезу «Кей». Только постарайся не сломать эту долбаную фонящую суку. Устроим репетицию. Захвати тетрадь, чтобы записать аккорды.

Прозвенел звонок. Школьники потушили сигареты и потянулись обратно к школе. Одна из проходивших мимо девушек поцеловала Нормана в щеку и шлепнула сзади по мешковатым джинсам. Он не обратил на нее никакого внимания, что показалось мне невероятно крутым. Мое уважение к нему выросло еще больше.

Мои новые товарищи по группе никак не отреагировали на звонок, и я направился в школу один. Но тут мне в голову пришла мысль, заставившая обернуться.

– А как называется группа?

– Раньше мы назывались «Gunslingers», но народу это казалось слишком милитаристским. Так что теперь мы «Chrome Roses»[8]. Название придумал Кенни, когда мы под кайфом смотрели по ящику дома у отца передачу про садоводство. Круто, верно?

В следующие двадцать пять лет я играл в «J-Tones», «Robin and the Jays» и «Hay-Jays» (каждую из которых возглавлял харизматичный гитарист по имени Джей Педерсон). Я играл с «Heaters», «Stiffs», «Undertakers», «Last Call» и «Andersonville Rockers». В годы расцвета панка я играл с «Patsy Cline’s Lipstick», «Test Tube Babies», «Afterbirth» и «The World Is Full of Bricks». Я даже играл кантри-рок в группе под названием «Duzz Duzz Call the Fuzz». Но, на мой взгляд, название «Chrome Roses» было лучшим на все времена.

* * *

– Ну, не знаю, – сказала мама. Она не рассердилась, но выглядела так, словно у нее разболелась голова. – Тебе всего четырнадцать лет, Джейми. Конрад говорит, что эти мальчики гораздо старше. – Мы сидели за обеденным столом, который без Клэр и Энди казался намного больше. – Они курят?

– Нет, – заверил я.

Мама повернулась к Кону:

– Они курят?

Кон, передававший Терри кукурузу со сливками, не подвел:

– Нет.

Я был готов его расцеловать. Как и все братья, мы с ним не всегда ладили, пока росли, но в решающий момент братья готовы подставить друг другу плечо.

– Это не в барах или чем-то таком, мам, – сказал я, интуитивно чувствуя, что бары обязательно будут и скорее всего намного раньше, чем самому юному члену «Chrome Roses» исполнится двадцать один год. – Всего лишь в «Грэйндж». В четверг у нас репетиция.

– Тебе их понадобится много, – съязвил Терри. – А дайте мне еще свиную котлету.

– Скажи «пожалуйста», – машинально произнесла мама.

– Пожалуйста, дайте мне еще одну котлету.

Папа передал блюдо с котлетами. Он не проронил ни слова. Это могло быть как хорошим, так и плохим признаком.

– А как ты будешь добираться до места репетиции? А заодно и этих… выступлений?

– У Норма есть микроавтобус «фольксваген». Вообще-то он его отца, но тот разрешил Норму написать на боку название группы.

– Этому Норму вряд ли больше восемнадцати, – сказала мама, перестав есть. – Откуда нам знать, что ездить с ним за рулем безопасно?

– Мам, я им нужен! Их ритм-гитарист переехал в Массачусетс. А без ритм-гитары они не смогут выступить в субботу вечером! – Меня вдруг пронзила мысль, что на этих танцах может появиться Астрид Содерберг. – А это важно! И даже очень!

– Мне это не нравится, – заключила мама, потирая виски.

Наконец в разговор вступил отец:

– Пусть съездит, Лора. Я понимаю, что ты переживаешь, но играть он умеет.

– Что ж, пускай, – вздохнув, согласилась мама.

– Спасибо, мам! Спасибо, пап!

Мама взяла вилку, затем положила опять.

– Обещай мне, что не будешь курить ни сигареты, ни марихуану и что не будешь пить.

– Обещаю, – сказал я и не нарушал обещания два года.

Или около того.

Из воспоминаний о том первом концерте в «Юрика-грэйндж» сильнее всего мне врезался в память запах собственного пота, которым я обливался, когда мы вчетвером поднимались на эстраду. В способности потеть четырнадцатилетние подростки просто не имеют себе равных. Перед своим первым выступлением я двадцать минут стоял под душем, пока не кончилась горячая вода, но когда наклонился, чтобы взять свою позаимствованную гитару, от меня опять разило по́том. Я перекинул ремень через плечо, и мне показалось, что «Кей» весила не меньше двухсот фунтов. Для страха у меня имелись все основания. Даже учитывая присущую рок-н-роллу простоту, выучить за полтора дня до субботы тридцать песен, которыми меня озадачил Норм Ирвинг, было просто невозможно, и я честно в этом признался.

Он пожал плечами и дал мне самый ценный совет, какой только можно дать музыканту: сомневаешься – молчи.

– И потом, – ухмыльнулся он, показав гнилые зубы, – я буду играть так громко, что тебя все равно никто не услышит.

Пол выдал короткую дробь на барабанах, чтобы привлечь внимание публики, и завершил ее ударом по тарелке. Раздались жидкие приветственные аплодисменты, и на маленькую сцену, где мы стояли под лучами прожекторов, устремились взгляды миллионов, как мне показалось, глаз. Помню, как невероятно глупо я чувствовал себя в жилете, расшитом стразами (жилеты остались в наследство от того короткого периода, когда «Chrome Roses» были «Gunslingers»), и боялся, что меня вот-вот вырвет. Потом я сообразил, что это вряд ли возможно, поскольку к обеду я едва притронулся, а за ужином вообще был не в состоянии проглотить хоть что-то. Тем не менее меня тошнило. А потом я подумал: Нет, меня не вырвет. Я просто вырублюсь. Вот и все.

Это было вполне реально, но тут Норм произнес:

– Мы – «Chrome Roses», ясно? А вы поднимайтесь и танцуйте. – После чего повернулся к нам: – Раз… два… три… начали.

Пол Бушард отбил на барабане вступление, с которого начинается песня, и мы начали. Все песни пел Норм, за исключением пары композиций, когда его сменял Кенни. Мы с Полом были на подпевке. Сначала я очень стеснялся, но это чувство прошло, стоило мне услышать, как сильно аппаратура меняла мой голос, делая его похожим на взрослый. Позже я узнал, что на бэк-вокалистов все равно никто не обращает никакого внимания… хотя их отсутствие сразу становится заметным.

Я видел, как пары потянулись на танцплощадку и занялись тем, ради чего явились, но в глубине души никак не мог поверить, что они станут танцевать под музыку, частью которой был я. Когда стало ясно, что нас не собираются освистать и прогнать со сцены, я ощутил необычайную эйфорию, почти экстаз. С тех пор я принял столько наркотиков, что хватило бы пустить ко дну целый линкор, но даже самые лучшие из них не могли вызвать того упоения, которое я тогда испытал. Мы играли. Они танцевали.

Мы играли с семи до половины одиннадцатого с двадцатиминутным перерывом около девяти, когда Норм и Кенни сняли гитары, выключили усилители и рванули на улицу покурить. Для меня эти часы прошли как в тумане, поэтому я даже не удивился, когда во время одной из медленных композиций – кажется, «Who’ll Stop the Rain» – заметил танцующих родителей.

Мама склонила голову на плечо отца. Глаза ее были закрыты, а на губах застыла мечтательная улыбка. Отец же глаз не закрывал и даже подмигнул мне, когда они оказались рядом с эстрадой. Их присутствия я ничуть не стеснялся. Танцы для старшеклассников на катке для роликовых коньков «Льюистон» устраивались исключительно для молодежи, но когда мы играли в «Юрика-грэйндж» или «Элкс энд амветс» в Гейтс-Фоллз, там всегда было много взрослых. Единственным минусом этого первого концерта явилось то, что на него не пришла Астрид, хотя некоторые ее подружки присутствовали.

Мои родители уехали рано, и Норм отвез меня домой в стареньком микроавтобусе. Мы были возбуждены успехом, смеялись, вспоминали выступление, и, когда Норм протянул мне десять долларов, я не понял, что это.

– Твоя доля, – пояснил он. – Нам за выступление заплатили пятьдесят. Двадцать получаю я, потому что автобус мой и я играю соло. И по десятке на каждого из вас, ребята.

Я взял купюру, все еще чувствуя себя как во сне, и открыл боковую дверцу болевшей левой рукой.

– Репетиция в следующий четверг, – напомнил Норм. – На этот раз в музыкальном классе школы. Правда, я не смогу отвезти тебя домой. Отец просил помочь покрасить дом в Касл-Роке.

Я заверил, что все в порядке. Если меня не сможет подбросить Кон, я поймаю попутку. Большинство людей, ездивших по шоссе между Гейтс-Фоллз и Харлоу, знали меня и наверняка не откажутся подвезти.

– Тебе надо поработать над «Brown-Eyed Girl». Ты здорово отставал.

Я сказал, что поработаю.

– И знаешь что, Джейми?

Я посмотрел на него.

– В остальном ты молодец.

– Лучше, чем Нюхач, – признал Пол.

– Намного лучше того придурка, – добавил Кенни.

Это почти компенсировало отсутствие на танцах Астрид.

Папа уже лег спать, а мама сидела на кухне с чашкой чая. Она переоделась во фланелевую ночную рубашку, но была все еще накрашена, и я подумал, что она очень красивая. Она улыбнулась, и я увидел в ее глазах слезы.

– Мам? Ты в порядке?

– Да, – ответила она. – Я просто очень за тебя рада, Джейми. И немного боюсь.

– Не бойся, – сказал я и обнял ее.

– Ты же не начнешь курить с этими ребятами? Обещай мне.

– Я уже обещал, мам.

– Пообещай еще раз.

Я пообещал. В четырнадцать дать обещание легче легкого.

Наверху Кон лежал на кровати, читая какую-то научную книгу. У меня в голове не укладывалось, как можно читать подобные книги для удовольствия (особенно при таких достижениях в футболе), но Конни их читал. Он отложил ее и сказал:

– Ты был хорош.

– С чего ты взял?

Он улыбнулся:

– Я заскочил посмотреть. Буквально на минутку. Вы играли ту дебильную песню.

«Wild Thing». Кто бы сомневался.

* * *

В следующую пятницу мы играли в «Амветс», а в субботу – на танцах для старшеклассников. И на выступлении в субботу Норм вместо «Я больше не стану терзать свое сердце» нарочно спел «Я больше не стану терзать свою телку». Взрослые, присматривавшие за молодежью, ничего не заметили, они никогда не обращали внимания на слова песен. Но ребята услышали и были в восторге. Спортзал Гейтс-Фоллз в силу своих размеров сам служил усилителем и отлично разносил звук, и наша музыка, особенно на таких громких песнях, как «Good Lovin’», оглушала. Перефразируя строчку из известной песни группы «Slade», можно сказать, что «парни славно пошумели». Во время перерыва Кенни с Нормом и Полом отправились покурить, и я пошел с ними.

Там было несколько девушек, в том числе и Хэтти Гриэр, та самая, что шлепнула Норма в день прослушивания. Она обняла его за шею и прильнула к нему. Он сунул руки в задние карманы ее брюк и прижал к себе. Я старался не глазеть.

Сзади послышался робкий голос:

– Джейми?

Я обернулся. Это была Астрид в прямой белой юбке и голубой блузке без рукавов. В отличие от строгого конского хвоста в школе, ее волосы были распущены и обрамляли лицо.

– Привет, – сказал я. Но это прозвучало как-то уж очень коротко, и я добавил: – Привет, Астрид, а я тебя не видел в зале.

– Я пришла поздно, потому что ехала с Бонни и ее отцом. Ребята, а вы и правда очень классные.

– Спасибо.

Норм и Хэтти вовсю целовались. Норм целовался громко и издавал звуки, похожие на гудение маминого пылесоса. Целовались и другие, правда, потише, но Астрид, казалось, ничего не замечала. Она не сводила с меня сияющих глаз. В ушах у нее поблескивали сережки в форме лягушат. Голубые лягушата под цвет блузки. В такие моменты замечаешь все мелочи.

Мне показалось, она ждет от меня продолжения, и я добавил к уже сказанному:

– Большое спасибо.

– Ты собираешься курить?

– Я? – Мне вдруг подумалось, что она шпионит для моей мамы. – Я не курю.

– Может, тогда проводишь меня?

Я проводил ее. От места для курения до задней двери в спортзал было четыреста ярдов. Я пожалел, что не четыре мили.

– Ты здесь с кем-то? – спросил я.

– С Бонни и Карлой, – ответила она. – Не с парнем. Мама с папой не отпускают меня гулять с мальчиками, пока не исполнится пятнадцать лет.

И затем, будто желая показать, что она думает о таком дурацком запрете, взяла меня за руку. Когда мы добрались до задней двери зала, она подняла на меня глаза. Я чуть было не поцеловал ее, но не хватило духу.

Мальчишки бывают такими кретинами.

Когда после танцев мы загружали ударную установку Пола в заднюю часть микроавтобуса, Норм заговорил со мной строгим, почти отеческим тоном:

– После перерыва ты все время сбивался с ритма. В чем дело?

– Не знаю, – ответил я. – Извини. В следующий раз исправлюсь.

– Надеюсь. Если мы играем хорошо, нас приглашают. Если плохо – нет. – Он похлопал ржавый микроавтобус по борту. – Эта малышка Бетси работает не на воздушных пузырьках, и я тоже.

– Все дело в девчонке, – пояснил Кенни. – Той маленькой блондиночке в белой юбке.

Норм просветлел. Он взял меня за плечи и, в дополнение к отеческому тону, по-отечески немного встряхнул:

– Разберись с ней, приятель. И не затягивай. Будешь играть лучше.

В тот вечер он дал мне пятнадцать долларов.

В канун Нового года мы играли в «Грэйндж». Шел снег. Астрид, одетая в куртку с меховым капюшоном, была там. Я завел ее под пожарную лестницу и поцеловал. Ее губная помада на вкус напоминала клубнику. Когда я оторвался от Астрид, она посмотрела на меня своими большими глазищами.

– Я думала, ты никогда не решишься, – сказала она и хихикнула.

– Тебе понравилось?

– Повтори, тогда скажу.

Мы целовались под пожарной лестницей, пока Норм не похлопал меня по плечу.

– Хорош. Пора играть музыку.

Астрид чмокнула меня в щеку.

– Сыграйте «Wild Thing». Я ее обожаю, – попросила она и побежала к задней двери, то и дело поскальзываясь в туфельках для танцев. Мы с Нормом направились за ней.

– Яйца не распухли? – поинтересовался он.

– Чего?

– Не важно. Мы сыграем ее песню первой. Ты знаешь, как это делается, верно?

Я знал, поскольку мы играли много песен по заявкам. И был счастлив это сделать, чувствуя себя гораздо увереннее с гитарой, подключенной к усилителю.

Мы вышли на сцену. Пол отбил традиционную барабанную дробь, сигнализируя, что группа вернулась и готова зажигать дальше. Поправив ремень гитары у меня на плече, в чем не было абсолютно никакой необходимости, Норм мне кивнул. Я подошел к центральному микрофону и проревел:

– А это для Астрид, по ее просьбе, и потому… дикарка, мне кажется, что я тебя люблю!

И хотя обычно сигнал к началу песни подавал Норм как лидер группы, сейчас это сделал я:

– Раз… два… три… начали.

Подружки Астрид начали ее пихать и завизжали, а она стояла вся пунцовая.

И послала мне воздушный поцелуй.

У ребят из «Chrome Roses» были подружки. Или поклонницы. А может, они это совмещали. Находясь в группе, трудно отделить одно от другого. У Норма была Хэтти. У Пола – Сьюзен Фурнье. У Кенни – Кэрол Пламмер. А у меня – Астрид.

Хэтти, Сьюзен и Кэрол иногда забивались к нам в автобус по пути на концерт. Астрид этого не позволяли, но зато отпускали с девушками, если родители Сьюзен разрешали той взять машину.

Иногда они выходили в зал и танцевали друг с другом, но чаще просто стояли тесной группкой и наблюдали. Во время перерыва мы с Астрид в основном целовались, и я стал замечать в ее дыхании запах табака. Меня это не смущало. Поняв это (у девчонок есть талант понимать), она начала курить уже при мне, и пару раз при поцелуе вдыхала мне в рот немного дыма. От этого у меня возникала убойная эрекция.

Через неделю после того, как Астрид исполнилось пятнадцать лет, ей разрешили поехать с нами в микроавтобусе на танцы в Льюистон. Всю дорогу домой мы целовались, и когда я просунул руку ей под куртку, чтобы нащупать грудь, которая стала намного больше прежних комочков, Астрид не оттолкнула ее, как всегда делала раньше.

– Это приятно, – прошептала она мне на ухо. – Я знаю, что это нехорошо, но все равно приятно.

– Может, как раз поэтому, – сказал я. Иногда мальчишки – не такие уж кретины.

Еще через месяц она позволила моей руке забраться ей в лифчик, а еще через два – под юбку. Когда я наконец залез ей в трусики, она призналась, что это тоже приятно. Но большего не позволила.

– Я знаю, что сразу забеременею, – прошептала она мне на ухо однажды вечером, когда мы особенно распалились.

– Я могу кое-что купить в аптеке. И съездить для этого в Льюистон, где меня никто не знает.

– Кэрол говорит, что иногда эти штуки рвутся. Как однажды у них с Кенни, когда они были вместе. Она целый месяц переживала, думала, что месячные так и не наступят. Но она мне сказала, что есть многое другое, что мы можем делать.

Это «многое другое» оказалось очень даже ничего.

Я получил водительские права, когда мне исполнилось шестнадцать, и был единственным из всей семьи, кому удалось сдать экзамен по вождению с первого раза. Этим я был обязан отчасти автошколе, но главным образом – Цицерону Ирвингу. Норм жил со своей матерью, добродушной крашеной блондинкой, в их доме в Гейтс-Фоллз, однако большинство выходных проводил с отцом, обитавшим в потрепанном трейлере на стоянке в Моттоне, на границе с Харлоу.

Если мы выступали в субботу вечером, группа – включая подружек – часто собиралась днем у трейлера Цицерона на пиццу. Скручивались и выкуривались косяки с марихуаной – я почти год отказывался, но потом все-таки сдался и попробовал. Сначала мне было трудно удерживать в себе дым, но – как многие из читателей наверняка знают по себе – я постепенно приспособился. В те дни я никогда не курил много марихуаны, так, по чуть-чуть, для концерта. Я играл лучше, когда выступал немного под кайфом, и в этом старом трейлере мы всегда непрерывно смеялись.

Когда я сказал Цицерону, что на следующей неделе собираюсь сдавать на права, он спросил, куда меня распределили – в Касл-Рок или Льюистон-Обэрн. Узнав, что в Льюистон-Обэрн, он глубокомысленно кивнул:

– Значит, к Джо Кэфферти. Он занимается этим уже двадцать лет. Мы с ним часто выпивали в «Меллоу-тайгер» в Касл-Роке, когда я служил там констеблем. Еще до того, как город разросся и в нем появилось свое отделение полиции.

Было трудно представить, что Цицерон Ирвинг – седой, тощий, с красными глазами, в неизменных армейских штанах цвета хаки и вытянутых футболках – когда-то был блюстителем закона, но люди меняются; иногда они идут по лестнице вверх, а иногда спускаются вниз. Последним часто помогают разные вещества, вроде тех косячков, что Цицерон с удовольствием раскуривал с приятелями своего сына-подростка.

– Старине Джоуи почти никто не сдает с первого захода, – заметил Цицерон. – Для него это вроде как дело принципа.

Это я знал и сам – с Джо Кэфферти имели проблемы и Клэр, и Энди, и Кон. Терри сдавал не ему (возможно, Кэфферти в тот день просто болел), но хотя отлично водил машину с самого первого дня, как сел за руль, брат так нервничал, что умудрился наехать задним ходом на пожарный гидрант, когда демонстрировал параллельную парковку.

– Три момента, если хочешь сдать, – сказал Цицерон, передавая Бушарду только что скрученный косяк. – Первое: держись от этого дерьма подальше, пока не сдашь вождение.

– Ладно. – Я даже испытал облегчение. Мне нравилась марихуана, но при каждой затяжке я вспоминал обещание, данное матери… хотя и утешал себя тем, что до сих пор не курил сигарет и не пил, а значит, не поддался искушению.

– Второе: называй его «сэр». «Спасибо, сэр», когда садишься в машину, и «спасибо, сэр», когда из нее выбираешься. Он это любит. Понял?

– Понял.

– Третье, и самое важное: подстриги свои чертовы космы. Джо Кэфферти ненавидит хиппи.

Этот совет мне совсем не понравился. С тех пор как я стал играть в группе, я подрос на три дюйма, но с волосами дело шло туго. Мне потребовался целый год, чтобы отрастить их до плеч. Из-за волос я не раз ругался с родителями, которые говорили, что я стал похож на бродягу. А Энди вообще заявил, что если я хочу выглядеть как девчонка, то должен носить платья. Черт побери, разве так должны отстаивать свое мнение цивилизованные христиане?

– Господи, если я отрежу волосы, то стану похож на придурка!

– Ты и так на него похож, – возразил Кенни, и все засмеялись. Даже Астрид (потом она положила руку мне на бедро, чтобы я не обижался).

– Да, – согласился Цицерон Ирвинг. – Ты будешь выглядеть как придурок с водительскими правами. Поли, ты зажжешь косяк или так и будешь сидеть и на него любоваться?

Я перестал курить марихуану. Я называл Кэфферти сэром. Я подстриг волосы, что разбило сердце мне и согрело матери. При параллельной парковке я задел бампер стоявшего позади автомобиля, но Кэфферти все равно принял у меня экзамен, и я получил права.

– Я верю в тебя, сынок, – сказал он.

– Спасибо, сэр, – ответил я. – Я вас не подведу.

Празднование моего семнадцатого дня рождения состоялось в нашем доме, который стоял теперь на мощеной дороге – верном признаке прогресса. Астрид, конечно, тоже пригласили, и она подарила мне свитер, который сама связала. Я тут же натянул его на себя, хотя стоял теплый августовский день.

Мама вручила мне собрание исторических романов Кеннета Робертса в твердом переплете (которые я действительно прочитал). От Энди я получил Библию в кожаном переплете (которую тоже прочитал, главным образом чтобы его позлить), с моим именем, вытисненным золотом на обложке. На форзаце имелась цитата из главы 3 Откровения Иоанна Богослова: «Се, стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему, и буду вечерять с ним, и он со Мною». Намек на то, что «дела мои не совершенны пред Богом», не был лишен оснований.

От Клэр – ей уже исполнилось двадцать пять, и она преподавала в школе в Нью-Гэмпшире – я получил классный пиджак. Кон, всегда отличавшийся прижимистостью, подарил мне шесть наборов гитарных струн, правда, приличных.

Мама вынесла праздничный торт, и все запели традиционное поздравление. Окажись там Норм, свечи наверняка погасли бы от его мощного голоса, но Норма не было, так что задувать их мне пришлось самому. Пока мама раскладывала торт по тарелкам, я вдруг сообразил, что отец с Терри ничего мне не подарили, даже такой ерунды, как галстук в цветочек.

После торта и мороженого (ассорти «ван-шок-клуб», разумеется) я увидел, как Терри вопросительно взглянул на отца. Тот посмотрел на маму, и она нервно улыбнулась. Только теперь, оглядываясь назад, я понимаю, как часто видел эту нервную улыбку на лице матери, когда ее взрослые дети начали покидать родное гнездо.

– Подойди к сараю, Джейми, – сказал отец, поднимаясь. – У нас с Теренсом есть для тебя небольшой подарок.

Этим «небольшим подарком» оказался «форд-гэлакси» 1966 года. Вымытый, отполированный и белый, как лунный свет на снегу.

– О Боже, – с трудом выговорил я, и все рассмеялись.

– Кузов был хорошим, но с двигателем пришлось повозиться, – сказал Терри. – Мы с папой расточили клапаны, поменяли цилиндры, поставили новый аккумулятор… В общем, сделали все как надо.

– Новые покрышки, – добавил папа, показывая на них, – не восстановленные. Нравится, сын?

Я обнял его. Я обнял их обоих.

– Только обещай нам с мамой никогда не садиться за руль, если выпьешь. Чтобы нам не пришлось смотреть друг на друга и думать, что это мы подарили тебе вещь, из-за которой ты пострадаешь сам или покалечишь кого-то еще.

– Я обещаю, – сказал я.

Астрид, с которой я собирался разделить остаток косячка, когда повезу домой на своей новой машине, схватила меня за руку:

– А я прослежу, чтобы он не нарушил обещание.

После двух поездок до пруда Гарри (мне пришлось всех прокатить) история повторилась. Я почувствовал, что меня тянут за руку, обернулся и увидел Клэр. Она увела меня в прихожую, как в тот памятный день, когда преподобный Джейкобс вернул Конни голос своим электростимулятором нервов.

– Мама хочет, чтобы ты пообещал еще кое-что, но ей неловко говорить об этом. Я сделаю это за нее.

Я ждал.

– Астрид – хорошая девушка, – продолжила Клэр. – Она курит, это чувствуется по запаху табака, но от этого не становится плохой. У нее хороший вкус. И то, что она встречается с тобой три года, это доказывает.

Я ждал, что будет дальше.

– И умная тоже. Впереди ее ждет колледж. Итак, обещание, Джейми. Не заделай ей ребенка на заднем сиденье этой машины. Ты можешь это обещать?

Я едва сдержал улыбку. И улыбка эта была в равной степени и веселой, и горькой. Последние два года мы с Астрид пользовались кодовым словом «отдушина». Оно означало взаимную мастурбацию. После того первого раза я еще несколько раз поднимал вопрос о презервативах, и мы даже приобрели пачку из трех штук (один я держал в бумажнике, а два других спрятал за плинтусом у себя в комнате). Однако она не сомневалась, что первый же презерватив, который мы используем, либо порвется, либо окажется дырявым. Оставалась… «отдушина».

– Ты не злишься на меня? – спросила Клэр.

– Нет, – заверил я. – Я никогда на тебя не злюсь, Клэр.

И это была правда. Мой гнев будет вызывать только монстр, за которого она выйдет замуж. И этот гнев никогда не утихнет.

Я обнял сестру и пообещал, что не сделаю Астрид ребенка. Это обещание я сдержал, хотя до того памятного дня в лачуге на «Крыше неба» был не раз близок к тому, чтобы его нарушить.

В те годы мне иногда снился Чарлз Джейкобс – он тыкал пальцем в мою игрушечную гору, чтобы сделать пещеры, или читал Ужасную проповедь, а над головой у него сияло голубое пламя электрической короны. Но в жизни я о нем практически не вспоминал до одного чудесного дня в июне 1974 года. Мне было восемнадцать. Как и Астрид.

Школа закончилась. Выступления «Chrome Roses» были расписаны на все лето (в том числе пара концертов в барах, на что мои родители неохотно дали письменное согласие), а днем я должен был работать на фермерском рынке, где уже трудился в предыдущем году. Бизнес отцовской компании «Мортон фьюэл ойл» шел совсем неплохо, и родители могли позволить себе оплатить мое обучение в Университете Мэна, но я должен был внести свой вклад. Работа на рынке начиналась через неделю, и мы с Астрид проводили вместе много времени. Иногда мы приезжали ко мне домой, иногда к ней. После обеда мы часто колесили по проселочным дорогам на моем «форде». Там мы находили укромное место для парковки и потом… «отдушина».

В тот день мы заехали в заброшенный гравийный карьер неподалеку от шоссе номер 9 и по очереди затягивались не очень хорошей местной травкой. Было душно, и на западе собирались грозовые тучи. Послышался раскат грома, и наверняка сверкнула молния, но я ее не видел, хотя разряд электричества на мгновение заглушил песню «Smokin’ in the Boys’ Room», которую как раз крутили по радио. В том году мы исполняли ее на всех концертах.

Именно в этот момент я вдруг вспомнил преподобного Джейкобса, как вспоминают о давно исчезнувшем знакомом, и завел машину.

– Туши косяк, – сказал я. – Поехали прокатимся.

– Куда?

– В одно место, о котором мне когда-то давно рассказывали. Если там ничего не изменилось.

Астрид убрала бычок в коробочку из-под пастилок от кашля и засунула под сиденье. Я проехал пару миль по шоссе, а затем свернул на дорогу, которая вела на Козью гору. Деревья росли совсем близко к обочине, и сгустившиеся грозовые тучи скрыли последние проблески солнечных лучей.

– Если ты думаешь о курорте, то нас туда не пустят, – сказала Астрид. – Мои предки отказались от членства. Сказали, что надо экономить, если я собираюсь в колледж в Бостоне. – Она недовольно сморщила носик.

– Мы едем не туда, – заверил я.

Мы миновали Лонгмидоу, куда наша группа БММ каждый год приезжала на пикник. Отдыхавшие там люди торопливо собирали и укладывали в машины одеяла и сумки-холодильники, бросая тревожные взгляды на небо. Раскаты грома звучали громче, по небу неслись набухшие тучи, и я увидел, как по другую сторону «Крыши неба» сверкнула молния. Чарлз Джейкобс сказал тогда, что это красиво. Красиво и страшно.

Мы проехали мимо таблички с надписью «ВЪЕЗД НА ТЕРРИТОРИЮ КУРОРТА «КОЗЬЯ ГОРА» ЧЕРЕЗ 1 МИЛЮ. ПОЖАЛУЙСТА, ПРИГОТОВЬТЕ ПРОПУСК».

– Джейми…

– Тут должна быть дорожка, которая ведет к «Крыше неба», – пояснил я. – Может, ее уже и нет, но…

Дорожка была по-прежнему покрыта гравием. Я свернул на нее слишком резко, и машина вильнула.

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, – сказала Астрид. В ее голосе звучал не страх, а интерес и азарт.

– Я тоже на это надеюсь.

Подъем стал круче. Задние колеса иногда пробуксовывали на неукатанном гравии, но в целом машина шла ровно. Через две с половиной мили от поворота деревья расступились, и мы выехали на «Крышу неба». Астрид ахнула и выпрямилась на сиденье. Я нажал на тормоз, и машина резко остановилась.

Справа от нас стояла старая лачуга с провисшей замшелой крышей и разбитыми стеклами. Серые стены с облупившейся краской покрывали граффити, многие из которых сильно выцвели и почти стерлись. Впереди возвышался большой гранитный утес, в который, как полжизни назад говорил преподобный Джейкобс, была вбита устремленная в небо железная мачта. Казалось, она почти достает до нависших над ней черных туч. Слева, куда смотрела Астрид, до самого океана простирались холмы, поля и бесконечные серо-зеленые массивы лесов. Там еще светило солнце, озаряя все яркими лучами.

– Боже, и это было здесь всегда? И ты мне не показывал?

– Я сам тут никогда не был, – пояснил я. – Наш прежний священник рассказал мне…

Больше я ничего не успел сказать. С неба сорвалась сверкающая стрела молнии. Астрид вскрикнула и закрыла голову руками. На мгновение – странное, ужасное и чудесное – мне показалось, что воздух превратился в наэлектризованное масло. Я почувствовал, как встали дыбом волосы по всему телу, даже самые мелкие в носу и ушах. Потом раздался щелчок, будто невидимый великан щелкнул пальцами. Вспыхнула вторая молния и тут же ударила в железный стержень, заливая его ярко-голубым нимбом, какой я видел во сне вокруг головы Чарлза Джейкобса. Мне пришлось закрыть глаза, чтобы не ослепнуть. Когда я открыл их снова, мачта светилась вишнево-красным. «Будто подкова в кузнице», – сказал он тогда, и это было именно так. Проревел раскат грома.

– Хочешь уехать отсюда? – прокричал я. Из-за звона в ушах я сам себя едва слышал.

– Нет! – крикнула Астрид в ответ. – Туда! – И показала на жалкую лачугу.

Я хотел сказать ей, что в машине будет безопаснее – я смутно помнил, что резиновые шины защищают от молнии, – но над «Крышей неба» прогремели тысячи гроз, а старая лачуга все еще стояла на месте. Когда мы бежали к ней, взявшись за руки, я сообразил почему. Железный стержень притягивал молнию. По крайней мере до сих пор.

Едва мы домчались до распахнутой двери, как по граниту громко забарабанил крупный град.

– Ой-ой-ой! – в страхе закричала Астрид… смеясь. Она кинулась внутрь, и я метнулся за ней в тот самый миг, когда молния сверкнула снова, будто артиллерийский выстрел в какой-то апокалипсической битве. На этот раз ей предшествовал не щелчок, а треск. Астрид схватила меня за плечо.

– Смотри!

Я не видел, как молния ударила в железную мачту во второй раз, зато хорошо разглядел, что за этим последовало. По каменистому склону запрыгали и покатились с полдюжины огней святого Эльма и один за другим растворились в воздухе.

Астрид обняла меня, но этого ей показалось мало. Обхватив руками мою шею, она запрыгнула на меня и обвила мои бедра ногами.

– Фантастика! – кричала она.

Град превратился в дождь, а дождь, в свою очередь, в потоп. «Крышу неба» скрыли потоки воды, но железную мачту мы видели, потому что в нее то и дело били молнии. Она вспыхивала голубым, затем становилась пурпурной и, наконец, просто красной, но окончательно погаснуть не успевала, потому что в нее ударяла очередная молния.

Такой ливень редко продолжается долго. Когда он начал стихать, мы поняли, что гранитный склон под железной мачтой превратился в реку. Гром продолжал грохотать, но уже не так яростно; теперь он скорее напоминал ворчание. Мы слышали, как журчали бегущие потоки воды, будто земля о чем-то шептала. На востоке по-прежнему светило солнце, заливавшее лучами Брансвик, Фрипорт и Салемс-Лот, над которыми сияли, накладываясь друг на друга, как олимпийские кольца, целых шесть радуг.

Астрид повернула меня к себе.

– Я должна тебе что-то сказать, – произнесла она тихим голосом.

– Что? – Я вдруг испугался, что она испортит этот потрясающий момент и скажет, что мы должны расстаться.

– В прошлом месяце мама водила меня к врачу. Она сказала, что не хочет знать, как далеко зашли наши отношения, что это не ее дело, но она должна быть уверена, что я проявляю благоразумие. Так она выразилась и добавила: «Ты должна лишь сказать врачу, что у тебя болезненные, нерегулярные месячные. Поскольку мы придем вместе, этого будет достаточно».

Я никак не мог взять в толк, к чему она клонит, и она с досадой ткнула меня кулачком в грудь.

– Противозачаточные таблетки, глупый. Оврал. Сейчас можно, потому что у меня прошли месячные после того, как я начала их принимать. Я ждала подходящего момента, а лучше, чем сейчас, невозможно представить. – Она не сводила с меня сияющего взгляда. Потом опустила глаза и закусила губу. – Просто… не увлекайся, ладно? Думай обо мне и будь нежным. Потому что мне страшно. Кэрол сказала, что в первый раз ей было жутко больно.

Пока мы раздевали друг друга – впервые полностью, – облака на небе начали рассеиваться, позволяя пробиться лучам солнца, а журчание ручейков бегущей воды стихло. Ее кожа была белой как снег, если не считать загара на руках и ногах. Золотистые волосы на лобке скорее подчеркивали, чем скрывали женское естество. В углу, где крыша еще держалась, лежал старый матрац – мы не первые воспользовались этой хижиной в подобных целях.

Она направила меня и попросила подождать. Я спросил, все ли в порядке. Она сказала, что да и что сама этого хотела.

– Просто не шевелись, милый. Не двигайся.

Я застыл. Не шевелиться было мучительно трудно, но в то же время потрясающе. Она приподняла бедра, и я вошел чуть глубже. Она снова подалась вперед, позволяя мне продвинуться еще немного. Я помню, как смотрел на матрац и видел старый выцветший рисунок, грязные пятна и бегущего по своим делам одинокого муравья. Затем она снова подняла бедра, и я вошел полностью, заставив ее вскрикнуть:

– О Боже!

– Больно? Астрид, тебе…

– Нет, все замечательно. Мне кажется… теперь ты можешь это сделать.

Я сделал. Мы оба это сделали.

Это было наше лето любви. Мы занимались ею в разных местах – один раз даже в спальне Норма в трейлере Цицерона Ирвинга, где сломали кровать, и нам пришлось ее чинить, – но в основном в хибаре на «Крыше неба». Это было наше место, и мы написали свои имена на одной из стен, где уже значилось полсотни других. Однако гроз больше не случалось. Во всяком случае, в то лето.

Осенью я отправился в Университет Мэна, а Астрид – в бостонский Университет Суффолка. Я полагал, что наше расставание будет временным: мы будем видеться на каникулах и когда-нибудь в туманном будущем, когда оба получим дипломы, поженимся. С тех пор я узнал, что одним из главных различий между полами является то, что мужчины склонны прикидывать, что и как, а женщины – нет.

Когда мы возвращались обратно в тот ненастный день, Астрид сказала:

– Я рада, что ты был моим первым.

Я сказал, что тоже рад, даже не подумав, что это могло означать.

Никаких тяжелых сцен расставания не было. Мы просто разошлись, и если угасание наших отношений и явилось плодом чьих-то усилий, то исключительно Делии Содерберг – красивой и сдержанной матери Астрид. Она была неизменно приветлива, но всегда смотрела на меня с тем же выражением, с каким хозяин магазина разглядывает подозрительную двадцатидолларовую купюру. «Может, с ней и все в порядке, – думает он, – но что-то меня… смущает». Если бы Астрид забеременела, мои мысли насчет будущего вполне могли бы превратиться в реальность. А что, мы даже могли бы быть счастливы: трое детей, гараж на две машины, бассейн позади дома и все такое. Но это вряд ли. Скорее всего бесконечные выступления и девчонки, которые постоянно крутятся возле рок-групп, привели бы к нашему разрыву. Оглядываясь назад, я вынужден признать, что опасения Делии Содерберг были оправданны. Я оказался фальшивой «двадцаткой». Вполне приличной, чтобы сойти за настоящую во многих местах, но не в ее магазине.

Расставание с «Chrome Roses» тоже обошлось без слез. Когда я приехал домой с учебы в Ороно на первый уикенд, мы отыграли в пятницу в «Амветс», а в субботу вечером – в «Скутерз-паб» в Норт-Конуэе. Мы играли так же здорово, как и прежде, и теперь нам платили по сто пятьдесят долларов за выступление. Помню, что я спел «Shake Your Moneymaker» и сыграл очень приличное соло на губной гармонике.

Но когда я приехал домой на День благодарения, то узнал, что Норм взял нового ритм-гитариста и изменил название группы на «Norman’s Knights».

– Извини, друг, – объяснил он, пожимая плечами. – У нас много заказов, а я не могу работать трио. Рок-н-ролл – это барабаны, бас и две гитары.

– Все в порядке, – заверил я. – Я понимаю.

И я не кривил душой, потому что он был прав. Или почти прав. Барабаны, бас, две гитары – и все начинается в тональности ми.

– Завтра вечером мы играем в «Рэггид-поуни» в Уинтропе, если хочешь поучаствовать. Типа приглашенный гость?

– Я пас, – ответил я. Я слышал нового ритм-гитариста. Он был на год моложе меня, но уже играл лучше и мог лабать как заведенный. К тому же это означало, что я мог провести субботний вечер с Астрид. Что я и сделал. Думаю, что она уже тогда начала встречаться с другими парнями – она была слишком красивой, чтобы сидеть дома, – но ничего об этом не рассказывала. И была нежной и любящей. Это был хороший День благодарения. Я не скучал по «Chrome Roses» (или «Norman’s Knights» – название, к которому мне не требовалось привыкать, что меня вполне устраивало).

Ну, вы понимаете.

Почти не скучал.

Однажды, незадолго до рождественских каникул, я заскочил в кафе «Бэарз» нашего студенческого союза, чтобы перекусить гамбургером с колой. На выходе я остановился у доски объявлений. Среди множества сообщений о продаже учебников, автомобилей и поиске попутчиков для поездок в разные города мне попалось такое:

ХОРОШАЯ НОВОСТЬ! Cumberlands снова воссоединяются! ПЛОХАЯ НОВОСТЬ! Нам не хватает ритм-гитариста! Мы – ГРОМКАЯ И КРУТАЯ КАВЕР-ГРУППА! Если ты играешь «Beatles», «Stones», «Badfinger», «McCoys», «Barbarians», «Standells», «Byrds» и т. д., приходи в комнату 421 Камберленд-холла со своей бренчалкой. Если тебе нравится «Emerson, Lake & Palmer» или «Blood, Sweat & Tears», то можешь идти… сам знаешь куда.

К тому времени у меня уже был собственный ярко-красный «Гибсон», и после занятий я отправился с ним в Камберленд-холл, где познакомился с Джеем Педерсоном.

Поскольку шуметь в учебное время не разрешалось, мы играли в его комнате без усилителей. Вечером того же дня мы подключились к усилителям в зоне отдыха общаги и в течение получаса отрывались по полной, после чего меня приняли. Он играл намного лучше меня, но мне было не привыкать – в конце концов, я начинал свою рок-н-ролльную карьеру с Нормом Ирвингом.

– Я хочу изменить название группы на «Heaters», – сказал Джей. – Что скажешь?

– Если это не будет мешать моей учебе и ты будешь делиться честно, назови хоть «Адские придурки», мне без разницы.

– Хорошее название, в духе «Даг и горячие яйца», но с ним нас вряд ли позовут играть на школьные танцы. – Он протянул руку, и мы обменялись вялым рукопожатием. – Добро пожаловать на борт, Джейми. Репетиция в среду вечером. Будь там или катись ко всем чертям.

Мне довелось работать в разных местах, но никогда не приходилось катиться ко всем чертям. Почти за двадцать лет я сыграл в дюжине групп в сотне городов. Ритм-гитарист всегда может найти себе дело, даже если он под таким кайфом, что едва держится на ногах. В принципе все сводится к двум моментам: нужно вовремя появляться и уметь брать ми.

Мои проблемы начались, когда я перестал появляться.

V. Живое течение времени. «Портреты-молнии». Моя проблема с наркотиками

Я окончил Университет Мэна (со средним баллом 2,9, мне не хватило сущей ерунды, чтобы войти в список лучших студентов) в двадцать два года. Во время нашей второй встречи с Чарлзом Джейкобсом мне стукнуло тридцать шесть. Он выглядел моложе своего возраста, возможно, потому, что в последний раз я видел его сильно похудевшим и осунувшимся от горя. Я же в 1992 году выглядел намного старше своих лет.

Я всегда любил ходить в кино. В 1980-х я, в основном в одиночестве, пересмотрел кучу фильмов. Иногда я дремал (например, на «Смертельном влечении» – вот снотворное так снотворное), но обычно смотрел на экран, под каким бы кайфом ни находился, захваченный магией шума, и цвета, и невероятно красивых женщин в легкомысленных одеяниях. Книги мне тоже нравились, и я их прочел немало, да и телепередачи были делом подходящим, особенно в номере мотеля, когда за окном бушевал ливень с ураганом. И все-таки для Джейми Мортона не было ничего лучше фильма на большом экране, где компанию мне составляли только попкорн и большой стакан кока-колы. И, само собой, героин. Я брал у торговца еще одну соломинку, перекусывал ее пополам и с помощью этих половинок вдыхал порошок в обе ноздри с тыльной стороны ладони. Я сел на иглу только в 1990-м или 1991-м, но все равно это случилось. Как случается с большинством из нас. Можете поверить мне на слово.

В кино меня больше всего привлекает скорость, с которой происходят метаморфозы. Можно начать с занудного подростка без друзей, без денег, с никчемными родителями, и вдруг он сразу превращается в Брэда Питта в расцвете сил. И отделяет этого чудика от бога всего лишь титр «14 ЛЕТ СПУСТЯ».

– Торопить время – большой грех, – не уставала говорить нам мама в детстве. Обычно это случалось, к примеру, в феврале, когда мы мечтали, чтобы поскорее наступили летние каникулы, или когда мы никак не могли дождаться Хэллоуина. Наверное, мама была права, однако я не могу отделаться от мысли, что такие прыжки во времени пришлись бы очень по вкусу тем, кто живет неправильно. А в период между приходом к власти администрации Рейгана в 1980 году и ярмаркой штата в Талсе в 1992-м я жил очень неправильно. Провалы во времени были, а вот нужные титры так и не появились. Мне приходилось проживать каждый день, а без дозы день растягивался на сотню часов.

Съемка «из затемнения» показывает, как «Camberlands» превратились в «Heater» s, а «Heaters» – в «J-Tones». Нашим последним выступлением как группы колледжа был грандиозный и шумный выпускной бал 1978 года в зале студенческого союза. Мы играли с восьми вечера до двух часов ночи. Вскоре после этого Джей Педерсон привлек к нашим выступлениям вокалистку, которая была довольно известна в округе и умела потрясно играть на саксофоне. Ее звали Робин Сторрз. Она идеально подошла нам, и к августу «J-Tones» превратились в «Robin and the Jays». Мы стали одной из самых востребованных групп штата Мэн. Приглашения поступали со всех сторон, и жизнь была хороша.

Дальше все расплывается.

* * *

Четырнадцать лет спустя Джейми Мортон проснулся в городе Талса. Не в хорошем отеле и даже не в мотеле средней руки, а в дыре под названием «Фэйрграундз инн». Подобные места соответствовали представлениям Келли ван Дорна об экономии. Одиннадцать утра, и кровать мокрая от мочи. Я не удивился. Если провести в постели девятнадцать часов под воздействием дури, не обмочиться почти невозможно. Думаю, ты это сделаешь, даже если умрешь в наркотическом забытьи, хотя есть и свои плюсы: в таком случае ты уже никогда не проснешься на мокрой от мочи простыне.

Я как зомби потащился в ванную комнату, стаскивая с себя трусы, хлюпая носом и протирая глаза. Сперва я добрался до набора для бритья – но не для того, чтобы побриться. Там хранился мой шприц и пара граммов в отдельной коробочке для сандвичей. Причин считать, что кто-то мог вломиться в номер, чтобы украсть столь мизерную дозу, не имелось, но проверять – вторая натура любого торчка.

Разобравшись с этим, я перешел к унитазу и опорожнил мочевой пузырь от всего, что в нем накопилось со времени ночного конфуза. Стоя у унитаза, я вдруг сообразил, что у меня из головы вылетело нечто очень важное. В то время я играл с кантри-рок-группой, и мы должны были открывать концерт Сойера Брауна на большой «Оклахома-стейдж», на ярмарке штата в Талсе. Настоящий прорыв для «White Lightning», малоизвестной группы из Нэшвилла.

– Саундчек в пять часов, – сообщил мне Келли ван Дорн. – Ты точно будешь?

– Конечно, – заверил я. – Обо мне не беспокойся.

И такой облом!

Выйдя из ванной, я увидел свернутый листок, подсунутый под дверь. Я подозревал, что там написано, но все равно поднял его и прочитал, просто чтобы быть уверенным. Записка была короткой и безрадостной.

Я связался с сотрудниками департамента музыки и с их помощью нашел парня, который умеет играть на ритм-и слайд-гитаре достаточно прилично, чтобы выручить нас. Он был рад заработать твои 600 долларов. Когда ты будешь это читать, мы уже будем на пути в Уайлдвуд-Грин. Даже не думай нас догонять. Ты уволен. Мне чертовски жаль, но с меня хватит.

Келли.

PS: Наверное, ты не очень расстроишься, Джейми, но если не возьмешься за ум, то через год окажешься в тюрьме. Это если повезет. А если нет – то на том свете.

Я сунул записку в задний карман, но она упала на потертый зеленый ковер – я и забыл, что на мне ничего не было. Я поднял ее, бросил в мусорную корзину и выглянул в окно. На парковке во внутреннем дворике было пусто, если не считать старенького «форда» и видавшего виды пикапа какого-то фермера. «Форд-эксплорер», на котором перемещалась группа, и автобус с оборудованием, который водил наш звукорежиссер, исчезли. Келли не шутил. Эти шизики меня бросили. А может, оно и к лучшему. Мне иногда казалось, что если придется сыграть еще один опус в стиле кантри, то я точно лишусь последних мозгов, от которых и так почти ничего не осталось.

Я решил, что сначала надо обязательно оплатить номер. У меня не было никакого желания провести в Талсе еще одну ночь, особенно в самый разгар ярмарки, но требовалось время, чтобы определиться с планами на будущее. К тому же я должен был ширнуться, а не найти на ярмарке дозу мог только совсем ленивый.

Отпихнув мокрые трусы ногой в угол (и со злорадством подумав, что это чаевые для горничной), я расстегнул сумку. Там лежала только грязная одежда (я собирался вчера наведаться в прачечную самообслуживания, но тоже забыл), зато она была сухой. Я оделся и поплелся в офис мотеля через дворик, покрытый растрескавшимся асфальтом. Постепенно моя походка обретала уверенность, и теперь я мог не только переставлять ноги, как зомби, но уже и продвигаться вперед, правда, тоже, как зомби. Каждый раз, когда я сглатывал, в горле саднило. Для полного счастья.

За конторкой портье сидела сурового вида деревенская тетка лет пятидесяти, чья жизнь в данный момент протекала под копной начесанных рыжих волос. На экране маленького телевизора ведущий ток-шоу флиртовал с Николь Кидман. Над телевизором в рамке висело изображение Иисуса, который дарил мальчику и девочке щенка. Меня это ничуть не удивило. В провинции нередко путают Христа с Санта-Клаусом.

– Ваша группа уже съехала, – сказала она, отыскав мое имя в регистрационной книге. Ее голос напоминал звук плохо настроенного банджо. – Пару часов назад. Сказали, что едут в Северную Каролину.

– Я в курсе, – ответил я. – Я больше не с ними.

Она приподняла бровь.

– Творческие разногласия, – пояснил я.

Бровь поднялась еще выше.

– Я останусь еще на одну ночь.

– Ладно. Наличные или кредитка?

У меня имелось порядка двухсот долларов наличными, но большая часть этой ликвидности предназначалась для приобретения дури на ярмарке, поэтому я дал ей свою кредитку. Она позвонила, сообщила номер и теперь ждала подтверждения, прижав трубку к уху мясистым плечом и слушая рекламу бумажных полотенец, которые, судя по всему, могли бы вытереть насухо даже озеро Мичиган. Я смотрел вместе с ней. Когда на экран снова вернулось ток-шоу, к Николь Кидман присоединился Том Селлек, а женщина за конторкой все еще ждала ответа. В отличие от меня, ее, похоже, это не сильно напрягало. Я чувствовал нарастающий зуд и пульсацию в больной ноге. Когда началась новая реклама, сельская тетка оживилась. Она повернулась в кресле к окну, посмотрела на невероятно голубое оклахомское небо и после короткой беседы повесила трубку и вернула мою кредитную карту.

– Отклонено. И у меня большие сомнения, стоит ли вас селить за наличные. Если, конечно, они у вас есть.

Это была явная издевка, но я все равно приветливо улыбнулся:

– С картой все в порядке. Это ошибка. Так часто бывает.

– Тогда вы сможете устранить ее в другом мотеле, – отозвалась она. (Устранить! Вот уж не ожидал услышать это слово от деревенской тетки!) – Вниз по кварталу есть еще четыре, но они так себе.

Не то что этот придорожный «Ритц-Карлтон», подумал я, но ограничился тем, что попросил:

– Попробуйте карту еще раз.

– Дорогуша, – сказала она, – я смотрю на тебя и вижу, что в этом нет необходимости.

Я чихнул, повернув голову, чтобы прикрыть рот коротким рукавом футболки с изображением «Charlie Daniels Band». Что было не страшно, учитывая, что одежду мою давно не стирали. Даже очень давно.

– Что вы хотите этим сказать?

– Я хочу этим сказать, что бросила первого мужа, когда он и оба его брата пристрастились к героину. Без обид, но я знаю, с кем имею дело. За прошлую ночь оплачено кредитной картой группы, но теперь, когда ты, что называется, выступаешь соло, номер надо освободить в час дня.

– На двери написано три.

Она показала пальцем со сломанным ногтем на объявление, висевшее слева от календаря с Иисусом и щенком: «ВО ВРЕМЯ ЯРМАРКИ ШТАТА, С 25 СЕНТЯБРЯ ПО 4 ОКТЯБРЯ, РАССЧЕТНЫЙ ЧАС 13.00».

– Слово «расчетный» написано с ошибкой, – сказал я. – Вам надлежит ее устранить.

Она посмотрела на объявление, потом повернулась ко мне.

– Верно, но в той части, где говорится о часе дня, все написано правильно. – Она взглянула на часы. – У тебя есть еще полтора часа. Не заставляй меня звонить в полицию, дорогуша. Во время ярмарки копы слетаются быстрее, чем мухи на свежее собачье дерьмо, так что вмиг явятся.

– Что за бардак! – возмутился я.

Я тогда плохо соображал, но ее ответ помню так же ясно, как будто услышал его пару минут назад:

– Да, дорогуша, такова жизнь.

После чего она повернулась к телевизору, где какой-то болван отбивал чечетку.

Я не собирался принимать дозу днем, даже на ярмарке, поэтому задержался в «Фэйрграундз инн» до половины второго (исключительно назло сельской тетке). Потом с сумкой в одной руке и гитарой в другой отправился на ярмарку пешком. Сделал остановку на заправке «Тексако», где Норт-Детройт-авеню переходила в Саут-Детройт. К тому времени я уже здорово хромал и сильно припадал на левую ногу, а каждый удар сердца отзывался мучительной болью в бедре. В мужском туалете я вколол себе половину заначки в левую подмышку. По телу разлилось тепло, а боль в горле и ноге начала стихать.

Моя здоровая левая нога стала больной в один солнечный летний день 1984 года. Я ехал на мотоцикле «кавасаки», а какой-то старый дебил двигался навстречу на «шевроле» размером с прогулочную яхту. Он забрался на мою полосу, поставив меня перед выбором: либо грунтовая обочина, либо лобовое столкновение. Я сделал очевидный выбор и благополучно разъехался с этим дебилом. Ошибка заключалась в попытке вернуться обратно на шоссе на скорости сорок миль в час. Совет всем начинающим байкерам: никогда не поворачивайте на гравии на скорости сорок. Я разбил мотоцикл и сломал ногу в пяти местах. И получил тяжелый ушиб бедра. Вскоре после этого я познал всю прелесть морфия.

* * *

Боль в ноге утихла, ломка больше не сводила с ума, поэтому я покинул бензоколонку и продолжил путь, двигаясь быстрее. Добравшись до автовокзала, я уже задавался вопросом, какого черта так долго тусовался с Келли ван Дорном и его долбаной кантри-группой. Играть сентиментальные медляки (да еще в тональности до!) – вовсе не мое призвание. Я был рокером, а не кантри-быдлом.

Я купил билет на автобус до Чикаго, уходивший на следующий день в полдень. Билет давал право на место в камере хранения, и я оставил там свою сумку и «Гибсон» – единственную еще имевшуюся у меня ценную вещь. Билет обошелся в двадцать девять долларов. Я закрылся в кабинке туалета и пересчитал оставшиеся деньги. Выходило сто пятьдесят девять баксов, примерно как я и рассчитывал. Будущее просветлело. Я отоварюсь на ярмарке, найду, где перекантоваться – может, в местном приюте для бездомных, а может, и на улице, – а завтра уже буду мчаться на огромном сером автобусе в Город ветров. Там, как и в большинстве крупных городов, имелась биржа музыкантов, где они собирались, чтобы потравить анекдоты, обменяться сплетнями и найти работу. Для кого-то это представляло большую проблему (например, для аккордеонистов), но на толковых ритм-гитаристов всегда имелся спрос, а я был не просто «толковым». К 1992 году я мог даже запилить соло, если требовалось. И если еще соображал. Важно было добраться до Чикаго и найти работу раньше, чем Келли ван Дорн раззвонит о моей ненадежности.

До темноты оставалось не меньше шести часов, и, чтобы скоротать время, я использовал остатки дури по ее прямому назначению. После чего купил в газетном киоске дешевую книжку, устроился на скамейке и, открыв роман на середине, закемарил. Очнулся я потому, что на меня напал чих, но уже наступил вечер – самое время бывшему ритм-гитаристу «White Lightning» отправиться на поиски приличного зелья.

* * *

Когда я добрался до ярмарки, закат померк – на западе осталась лишь одна яркая оранжевая полоска. Хотя я намеревался потратить почти все деньги на дурь, мне пришлось разориться на такси, потому что чувствовал я себя совсем плохо. На этот раз дело не ограничилось обычными волнами боли, которые прокатывались по всему телу. В ушах тонко и противно звенело, и я чувствовал, что весь горю. Я объяснял этот жар тем, что предыдущей ночью слишком сильно подогрелся. Что до остального, то я не сомневался, что шесть-семь часов сна наверняка поставят меня на ноги. Это время у меня будет в автобусе. Мне хотелось прийти в форму, прежде чем снова записаться добровольцем в армию рок-н-ролла.

Я миновал главный вход на ярмарку, потому что только недоумки будут пытаться купить героин на выставке ремесел или домашнего скота. За ним располагался вход в развлекательный парк «Беллз». Теперь ярмарки штата в Талсе обходятся без него, однако в сентябре 1992 года «Беллз» не только являлся обязательным атрибутом, но и переживал свой расцвет. Обе «американские горки» – деревянная «Зинго» и более современная «Уайлдкэт» – кружились спиралями, и на каждом крутом повороте или смертельном падении вниз из проносившихся мимо вагончиков неслись крики восторга и страха. Стояли длинные очереди на водные горки, «Музыкальный экспресс» и «Фантасмагорию» – щекочущую нервы поездку по дому с привидениями.

Меня все это не интересовало, и я прошел по центральной аллее мимо ларьков и киосков, торговавших сандвичами. От обычно аппетитного запаха свежей выпечки и жареных сосисок меня слегка затошнило. Возле аттракциона с бросанием колец околачивался парень, по виду из тех, кого я искал. Когда я подошел к нему вплотную, чутье наркомана послало сигнал тревоги. На парне была футболка с надписью «Кокаин! Завтрак чемпионов!», что было чересчур. Я продолжил свой путь мимо тира, детского кегельбана, игровых автоматов и «Колеса фортуны». Мне становилось все хуже и хуже. Кожа горела, а звон в ушах нарастал. Горло драло так, что, сглатывая, я всякий раз невольно морщился.

Впереди показалась площадка с мини-гольфом. Там было полно веселящихся подростков, и я решил, что наконец-то добрался до цели. В местах, где вечером собираются подростки, чтобы хорошо провести время, обязательно крутятся дилеры, которые рады помочь оторваться по полной. И точно: я заметил пару нужных мне ребят. Распознать их можно по вечно бегающим глазам и сальным волосам.

Центральная аллея заканчивалась за площадкой минигольфа Т-образным разветвлением: одна дорожка вела обратно к выставочным павильонам ярмарки, а вторая – к гоночному треку. У меня не было желания продолжить путь ни по одной из них, но тут справа послышался странный электрический треск, за которым последовали аплодисменты, смех и крики изумления. Я подошел ближе и увидел, что каждый разряд сопровождался яркой синей вспышкой, напомнившей мне молнию. Молнию на «Крыше неба», если быть точным. Я не вспоминал о ней много лет. Чем бы там ни развлекали людей, толпа собралась приличная. Я решил, что барыги, околачивавшиеся возле площадки для гольфа, могут подождать пару-тройку минут. Эти ребята никогда не уходят до закрытия. Мне хотелось посмотреть, кто там извергает молнии в теплую и ясную оклахомскую ночь.

Из усилителя загремел голос:

– А теперь, когда вы видели всю силу моего «Метателя молний» – единственного в мире, уверяю вас, – я хочу показать вам необыкновенный портрет, который вы можете увидеть всего за одну купюру с портретом Александра Гамильтона из своего кошелька. Потрясающая демонстрация до открытия моей «Электрической студии», возможность увидеть самую поразительную фотосессию в жизни! Но мне понадобится доброволец, чтобы вы узнали, что именно получите за свои десять долларов, которые еще никогда не тратили с такой пользой. Есть желающие? Кто готов рискнуть? Это совершенно безопасно, уверяю вас! Давайте, ребята, мне говорили, что жители Оклахомы всегда славились храбростью!

Перед находившейся на возвышении эстрадой собралась довольно приличная толпа – не меньше полусотни человек. На полотняном заднике шириной шесть и высотой порядка двадцати футов размещалась фотография почти такого размера, как экран в кинотеатре. На ней была изображена очень красивая молодая женщина, стоявшая, судя по всему, на полу танцевального зала. Ее черные волосы были уложены в необыкновенно сложную прическу, на создание которой наверняка ушло несколько часов. Вечернее платье было очень открытым и без бретелек, а низкие чашечки, поддерживавшие грудь, акцентировали внимание на соблазнительных формах. Довершали картину бриллиантовые серьги в ушах и алая губная помада.

Перед фотографией женщины в танцевальном зале стояла допотопная камера на треноге, с черной тканью, чтобы накрывать голову, похожая на те, что использовали в девятнадцатом веке. Размещена она была так, что объектив захватывал, как казалось со стороны, только ноги женщины ниже колен. Рядом на подставке стоял лоток с порошком для вспышки. На камеру небрежно опирался одетый в черное мужчина в цилиндре, и я сразу его узнал.

Все это я помню хорошо, но в том, что происходило затем, не могу с уверенностью полагаться на свою память – и открыто признаю это. Я был наркоманом со стажем, уже два года сидевшим на игле; начинал с подкожных доз, но постепенно все чаще и чаще стал колоться в вену. Я здорово исхудал. Вдобавок ко всему у меня была высокая температура. Я подхватил грипп, который скрутил меня моментально. Поднявшись в то утро, я решил, что это просто обычный насморк от наркоты, в худшем случае, простуда, но к тому времени, когда я увидел Чарлза Джейкобса возле старинной камеры на штативе перед огромной фотографией девушки с надписью «Портреты-молнии», у меня перед глазами все плыло. Я не удивился, что снова вижу того же священника, чьи виски чуть тронула седина, а в уголках рта появились морщинки (правда, едва заметные). Я бы не удивился, если бы рядом с ним на сцене оказались мои покойные мать и сестра, наряженные плейбоевскими зайчиками.

Двое мужчин откликнулись на призыв Джейкобса и подняли руки, но он засмеялся и указал на портрет красавицы за своей спиной:

– Я не сомневаюсь, что вы, ребята, в субботнюю ночь не уступите в храбрости самому дьяволу, но платье без бретелек вас точно не украсит.

Толпа отозвалась добродушным смехом.

– Мне нужна девушка, – объявил человек, который показывал мне Мирное озеро, когда я был карапузом в коротких штанишках.

– И красивая! Хорошенькая юная жительница Оклахомы. Что скажете? Согласны со мной?

Все снова захлопали, выражая полное согласие.

И Джейкобс, который уже наверняка выбрал себе объект, ткнул беспроводным микрофоном в сторону кого-то в первых рядах толпы.

– Как насчет вас, мисс? Своей красотой вы вряд ли кому уступите!

Я стоял в задних рядах, но толпа, казалось, вдруг начала расступаться передо мной, как будто я обладал какой-то магической силой. Наверное, я просто проложил себе путь, но это не отложилось в моей памяти, и если кто и толкал меня локтем в ответ, я этого не помню. Мне казалось, что меня просто несет вперед. Все краски сделались ярче, а гудки карусельной каллиопы и крики с горки «Зинго» – громче. Гул в ушах перерос в мелодичный перезвон, похожий, кажется, на доминантсептаккорд. Я пробрался через завесу аромата духов, лосьона после бритья и уцененного лака для волос.

Миловидная девушка с длинными светлыми волосами отказывалась, но друзья не обращали на это внимания и вытолкнули ее вперед. Она поднялась по ступенькам с левой стороны сцены, продемонстрировав загорелые бедра под подолом короткой джинсовой юбки. На девушке была зеленая блузка под горло, такая короткая, что кокетливо оставляла неприкрытой полоску живота не меньше дюйма шириной. Несколько человек одобрительно присвистнули.

– Каждая красавица несет в себе положительный заряд, – сообщил Джейкобс толпе и снял цилиндр.

Я видел, как сжалась его рука, державшая шляпу. На мгновение я испытал те же ощущения, что и в памятный день на «Крыше неба», которые с тех пор не испытывал ни разу. По коже побежали мурашки, волосы на шее зашевелились, а легкие заполнил тяжелый, будто пропитанный маслом воздух. Затем на лотке рядом с камерой что-то взорвалось, но явно не порошок для вспышки, и висевший сзади холст залило ослепительное синее сияние. Лицо девушки в вечернем платье исчезло. Когда сияние стало тускнеть, я увидел на фотографии – или так мне показалось – ту самую деревенскую тетку лет пятидесяти, что выставила меня из мотеля несколько часов назад. Затем снова появилась девушка в вечернем платье с блестками и низким вырезом.

Это ошеломило толпу, да и на меня произвело сильное впечатление… хотя я и ожидал чего-то подобного. Преподобный Джейкобс со своими обычными фокусами, вот и все. Я даже не удивился, что, когда он положил девушке руку на плечо и повернул ее лицом к нам, на мгновение я увидел на ее месте шестнадцатилетнюю Астрид Содерберг, которая боялась залететь. Ту самую Астрид, что иногда вдыхала мне в рот дым своей тонкой сигареты, от чего я возбуждался так, что и передать невозможно.

А затем девушка снова превратилась в маленькую провинциалку, приехавшую в город повеселиться от души.

Ассистент Джейкобса – прыщавый парень с плохой стрижкой – вынес обычный деревянный стул. Он поставил его перед камерой и театрально стряхнул соринки со старомодного сюртука Джейкобса.

– Присядьте, дорогая, – сказал Джейкобс, подводя девушку к стулу. – Я обещаю, что вас ждет потрясающее приключение.

Он шевельнул бровями, и его молодой помощник нервно дернулся. Публика весело загудела. Взгляд Джейкобса скользнул по толпе и на мгновение остановился на мне – я теперь стоял в первом ряду. Затем он снова посмотрел на меня и после короткого раздумья отвернулся.

– А это не больно? – поинтересовалась девушка, и теперь я видел, что она совсем не похожа на Астрид. Ну конечно, нет. Моя первая любовь сейчас намного старше… и, где бы она ни находилась, ее фамилия почти наверняка не Содерберг.

– Ни капельки, – заверил Джейкобс. – И в отличие от всех других леди, которые не побоятся выйти сюда, ваш портрет будет…

Он отвернулся от нее обратно к толпе и на этот раз нашел взглядом именно меня.

– …абсолютно бесплатным.

Он усадил ее в кресло, продолжая болтать, но теперь казался слегка неуверенным, как будто потерял нить. Пока помощник завязывал девушке глаза белым шелковым платком, Джейкобс несколько раз смотрел на меня. Если его мысли и занимало что-то другое, зрители ничего не заметили: маленькая красивая девушка собиралась сфотографироваться у ног гигантской красивой девушки – причем не как-нибудь, а с завязанными глазами, – что вызывало немалый интерес. Как и то, что живая девушка демонстрировала всю прелесть своих ножек, а та, что на фотографии, – своей груди.

– А кому… – начала девушка, и Джейкобс тут же поднес микрофон к ее губам, чтобы вопрос могли слышать все присутствующие, – нужна моя фотка с повязкой на глазах?

– У тебя не все прикрыто повязкой, дорогуша! – крикнул кто-то из толпы, что вызвало одобрительный смех. Девушка на стуле крепко сжала коленки, но тоже слабо улыбнулась. Так улыбаются люди, которым ничего другого не остается.

– Дорогая, я думаю, что вас ждет удивительный сюрприз, – пообещал Джейкобс и повернулся к толпе. – Электричество! Хотя мы все воспринимаем его как нечто само собой разумеющееся, оно является самым большим чудом природы. По сравнению с ним пирамида Хеопса – просто муравейник! Электричество – основа нашей современной цивилизации! Кое-кто считает, что понимает его суть, но позвольте вас заверить, леди и джентльмены, что никто не может постичь тайны электричества, той силы, что связывает саму Вселенную в единое гармоническое целое. Понимаю ли его я? Нет. Во всяком случае, не до конца. Но зато мне известна его сила разрушения, исцеления и создания волшебной красоты! Как вас зовут, мисс?

– Кэти Морс.

– Кэти, есть старинное изречение: красота – в глазах смотрящего. Сегодня вечером мы и все присутствующие убедимся в его справедливости, а когда вы отсюда уйдете, у вас будет портрет, который вы сможете показать своим внукам. А они – своим! И если эти пока еще нерожденные потомки не станут им восхищаться, мое имя – не Дэн Джейкобс.

А оно действительно другое, подумал я.

Меня уже шатало из стороны в сторону, как будто в такт доносившейся с каруселей музыке и звону в ушах. Я пытался остановиться, но понял, что не могу. Меня не покидало странное ощущение, будто из ног вытягивали по одной все косточки, превращая их в бесполезные куски плоти.

Ты – Чарлз, а не Дэн. Неужели ты думаешь, что я не знаю человека, который вернул моему брату голос?

– А теперь, леди и джентльмены, я попрошу вас на мгновение закрыть глаза!

Помощник театрально закрыл ладонью свои. Джейкобс крутанулся на месте, приподнял черную ткань на задней панели камеры и набросил себе на голову.

– Закройте глаза, Кэти! – скомандовал он. – Электрический импульс настолько мощный, что может на время даже ослепить! Считаю до трех! Один… два… и три!

Я снова ощутил, как воздух вдруг стал удивительно плотным, и окружающие, похоже, тоже это заметили, потому что толпа отшатнулась назад. Затем послышался громкий треск, будто кто-то щелкнул пальцами возле моего правого уха. Все озарилось яркой синей вспышкой.

– О-о-о… – охнули зрители. А когда все увидели, что стало с фотографией на большом полотне, над толпой пронесся крик изумления:

– А-А-А-А-А!

Вечернее платье осталось прежним – очень открытое, усыпанное серебряными блестками. Кокетливое очертание чашечек и сложная прическа не изменились. Однако грудь стала меньше, а волосы – светлыми. Перемены коснулись и лица. Теперь на полу танцевального зала стояла Кэти Морс. Я моргнул, и юная оклахомка исчезла, а на ее месте оказалась Астрид. Точно такая, как в шестнадцать лет, когда я изнывал от любви к ней днем и от похоти – в конце концов утоленной – ночью.

Ошеломленная толпа выдохнула, и мне пришла в голову дикая мысль, которая тем не менее казалась верной: все присутствующие видели кого-то из своей прожитой жизни – навсегда канувшего в Лету или измененного живым течением времени.

А потом на фотографию снова вернулась Кэти Морс, но это было не менее изумительным. Кэти Морс ростом двадцать футов, в дорогом платье, которого у нее никогда не будет в реальной жизни. Бриллиантовые серьги никуда не делись, и хотя помада на губах сидевшей на стуле девушки была розовой, на огромной фотографии она стала ярко-алой.

Никаких следов повязки на глазах.

Все тот же преподобный Джейкобс, подумал я, хотя за это время он и освоил куда более впечатляющие трюки, чем электрический Иисус, идущий по воде Мирного озера, или лента из ткани с игрушечным моторчиком внутри.

Он отбросил черную ткань и вытащил пластинку из своей камеры. Показал ее зрителям, и по толпе снова прокатился изумленный гул. Затем Джейкобс поклонился и повернулся к Кэти, явно не понимавшей, что происходит. Он протянул ей пластинку со свовами:

– Снимите повязку с глаз, Кэти. Теперь уже можно.

Она стянула повязку и увидела снимок: провинциальная девчушка превратилась в блистательную французскую куртизанку. Она прикрыла руками рот, но Джейкобс успел поднести микрофон прямо к ее губам, и все услышали, как она простонала:

– Боже ты мой!

– А теперь повернитесь! – скомандовал Джейкобс.

Девушка поднялась, обернулась, посмотрела и отшатнулась от своего портрета, на котором она была высокой, невероятно ухоженной и в потрясающем наряде. Джейкобс обнял ее за талию, чтобы поддержать. Он снова сжал руку, в которой держал микрофон – наверняка в ней было спрятано какое-то устройство дистанционного управления, – и на этот раз толпа не просто охнула, а разразилась криками восхищенного изумления.

Гигантская Кэти Морс стала нарочито медленно поворачиваться, демонстрируя спинку платья, гораздо более откровенную. Она посмотрела через плечо… и подмигнула.

Джейкобс не забыл о микрофоне – было видно, что он уже набил на этом руку, – и по толпе разнеслось так же отчетливо, как и в первый раз:

– Охренеть можно!

Все засмеялись и захлопали. Щеки Кэти залил малиновый румянец, и смех только усилился. А портрет над ней и Джейкобсом стал меняться. Светлые полосы начали темнеть, а черты лица расплываться, и только алая помада оставалась ярким пятном, как улыбка Чеширского кота в «Алисе в Стране чудес».

На полотне снова появилась первоначальная девушка. Образ Кэти Морс исчез без следа.

– Но это изображение никогда не исчезнет, – заверил Джейкобс, поднимая старомодную пластинку. – Мой помощник напечатает его и вставит в рамку, и вы сможете забрать его сегодня вечером, когда отправитесь домой.

– Эй, парень, гляди! – крикнул кто-то из первого ряда. – Она сейчас упадет!

Но ничего подобного не случилось – она лишь покачнулась.

А вот я действительно потерял сознание.

Когда я открыл глаза, то обнаружил, что лежу на двуспальной кровати под одеялом, натянутым до самого подбородка. Я повернул голову вправо и увидел стену, обшитую панелями под дерево. Слева располагался хорошо оборудованный кухонный уголок с холодильником, раковиной и микроволновкой. Дальше стоял диван, обеденный стол с четырьмя стульями и даже мягкое кресло перед встроенным телевизором. Я не мог вытянуть шею и увидеть водительское место, но как гастролирующий музыкант, проехавший десятки тысяч миль в кемперах (хотя и не таких навороченных), точно знал, где нахожусь. В большом жилом автофургоне, не исключено, что в «баундере». Чьем-то доме вдали от дома.

У меня был жар, я весь горел. Во рту пересохло, а горло драло так, будто его терли наждаком. И к тому же подкрадывалась ломка. Я сбросил одеяло, и меня мгновенно пробрала дрожь. Заметив тень, я повернул голову и увидел Джейкобса. В руках он держал нечто чудесное – высокий стакан с апельсиновым соком и торчащей из него соломинкой. Лучше мог быть только заряженный шприц, но всему свое время. Я протянул руку за стаканом.

Джейкобс накинул на меня одеяло и опустился возле кровати на колено.

– Потихоньку, Джейми. Боюсь, тебя здорово прихватило.

Я сделал глоток – изумительное ощущение. Попытался взять стакан и осушить его залпом, но Джейкобс мне не позволил:

– Сказал же, потихоньку.

Я опустил руку, и он дал мне еще один глоток. Этот прошел хорошо, но от третьего живот скрутило спазмом, и дрожь вернулась. Причиной тому был не грипп.

– Мне нужна дурь, – признался я. Мне не хотелось возобновлять знакомство со священником, которого я знал в детстве, со своим первым взрослым другом, таким образом, но наркоманы лишены стыда. К тому же у него самого могло быть рыльце в пушку. А иначе зачем ему представляться Дэном Джейкобсом вместо Чарлза?

– Да, – сказал он. – Я видел следы. И намерен поддерживать тебя, по крайней мере пока ты не справишься с болезнью. Иначе тебя будет рвать при каждом приеме пищи. А до нормального веса тебе надо набрать минимум фунтов пятьдесят.

Он достал из кармана коричневый пузырек с маленькой ложечкой, прикрепленной к крышке. Я потянулся за ним. Он покачал головой и отвел руку:

– Те же правила. Из моих рук.

Он отвинтил крышку, вытряхнул на ложку крошечную порцию грязно-белого порошка и поднес мне к носу. Я втянул порошок правой ноздрей. Он насыпал новую порцию, и я втянул ее левой. Этого количества мне было явно недостаточно, однако дрожь потихоньку утихала, и вид холодного апельсинового сока уже не вызывал позывов к рвоте.

– Теперь можешь подремать, – сказал Джейкобс. – Или покемарить, как у вас это зовется. Я собираюсь приготовить тебе куриный бульон. Не такой, конечно, как варила твоя мама, а «Кемпбеллз», но другого у меня нет.

– Боюсь, что не смогу, и меня вырвет, – предупредил я, но, как выяснилось, смог. Выпив из его рук всю кружку, я попросил еще дури. Он дал мне вдохнуть пару крошечных доз.

– Откуда у тебя это? – поинтересовался я, когда он засунул пузырек в передний карман джинсов, в которые успел переодеться.

Он улыбнулся. Эта улыбка осветила его лицо, и я вновь увидел перед собой того двадцатипятилетнего мужчину, который любил свою жену и обожал маленького сына.

– Джейми, – ответил он, – я работаю в парках развлечений и на карнавалах уже очень давно. И если бы я не мог найти наркотики, то был бы либо слепцом, либо идиотом.

– Мне нужно больше. Я должен уколоться.

– Нет, уколоться ты хочешь, и дозы для этого ты от меня не получишь. Я не стану помогать тебе ловить кайф. Я просто не хочу, чтобы ты корчился в судорогах и умер в моем доме. А теперь поспи. Уже почти полночь. Если завтра тебе станет полегче, мы о многом поговорим, в частности, о том, как тебе избавиться от зависимости. Если нет, я отвезу тебя в больницу Святого Франциска или в университетский медицинский центр.

– Желаю удачи в попытке меня туда пристроить, – отозвался я. – Я на грани разорения, а вся моя медицинская страховка – тайленол в ночной аптеке.

– Как говорила Скарлетт О’Хара, мы подумаем об этом завтра, поскольку завтра будет другой день.

– Бред собачий! – прохрипел я.

– Как скажешь.

– Дай мне еще. – Две крошечные щепотки, на которые он расщедрился в прошлый раз, были мне как слону дробина, но все же лучше, чем ничего.

Он подумал и дал еще две щепотки. Даже меньше предыдущих.

– Давать героин человеку с тяжелым гриппом… – сказал он и усмехнулся. – Я, должно быть, совсем спятил.

Ощупав себя под одеялом, я понял, что раздет до трусов.

– Где моя одежда?

– В шкафу. Боюсь, что положил ее отдельно от своей. Она с душком.

– Мой бумажник в переднем кармане джинсов. Там квитанция на сумку и гитару. Одежда – чепуха, но гитара – нет.

– Автовокзал или железнодорожный?

– Авто. – Хотя дурь поступала в виде порошка и в микроскопических количествах, она была либо отличного качества, либо действовала на мой истощенный организм особенно сильно. От выпитого бульона по животу разливалось тепло, и веки налились свинцом.

– Спи, Джейми, – сказал он и слегка сжал мне плечо. – Если хочешь выздороветь, надо спать.

Я откинулся на подушку. Она оказалась намного мягче, чем в мотеле «Фэйрграундз инн».

– А почему ты называешь себя Дэном?

– Потому что так меня зовут. Чарлз Дэниел Джейкобс. А теперь спи.

Я собирался последовать его совету, но была одна вещь, про которую я должен был спросить. Взрослые, понятно, меняются, но если их не уродует несчастный случай или изнурительная болезнь, обычно их можно узнать. Детей же, с другой стороны…

– Ты узнал меня. Я видел это. Как?

– Ты похож на свою мать, Джейми. Надеюсь, с Лорой все в порядке.

– Она умерла. И Клэр тоже. Их обеих больше нет.

Я не видел, как он воспринял эту новость. Я закрыл глаза и через десять секунд отключился.

* * *

Я проснулся, чувствуя себя лучше, но меня снова сильно трясло. Джейкобс положил мне на лоб температурную полоску, купленную в аптеке, подержал около минуты, после чего кивнул.

– Ты можешь выкарабкаться, – сказал он и дал мне вдохнуть еще две крошечные щепотки из коричневого пузырька. – Можешь встать и съесть омлет?

– Сначала в ванную.

Он показал, куда идти, и я добрался до маленькой кабинки, держась за стену. Мне требовалось отлить, но сил, чтобы стоять, не было, и пришлось садиться на унитаз, как девчонке. Когда я вышел, Джейкобс взбивал яйца и насвистывал. В животе у меня заурчало. Я попытался припомнить, когда в последний раз ел что-то кроме суповых консервов. На ум пришло только мясное ассорти за кулисами перед концертом пару дней назад. Было ли после этого хоть что-нибудь, я не помнил.

– Не торопись, – сказал он, ставя тарелку на столик. – Иначе тебя снова может вырвать, а это никому не нужно, верно?

Я медленно съел все, что было на тарелке. Он сидел напротив меня, потягивая кофе. Когда я попросил себе порцию, он налил мне полкружки, сильно разбавив сливками.

– Тот фокус с картиной, – спросил я. – Как ты это сделал?

– Фокус? Ты меня обижаешь. Изображение на заднике покрыто фосфоресцирующим веществом. А камера – электрический генератор…

– Это я понял.

– Вспышка – особое устройство большой мощности. Она проецирует изображение предмета на ту девушку в вечернем платье. Держится оно недолго – слишком велика площадь. С другой стороны, фотографии, которые я продаю, держатся гораздо дольше.

– И она правда сможет показать ее своим внукам? В самом деле?

– Нет, – признался он.

– Сколько она продержится?

– Два года. Плюс-минус.

– А к тому времени ты уже будешь далеко.

– Верно. И картинки, которые действительно имеют значение… – он постучал себя пальцем по виску, – здесь, в голове. Для всех нас. Ты не согласен?

– Но… Преподобный Джейкобс…

Я увидел, как на мгновение он снова превратился в человека, читавшего Ужасную проповедь в далекие времена президентства Линдона Джонсона.

– Пожалуйста, не называй меня так. Достаточно просто Дэн. Это мое нынешнее имя. Дэн – Творец портретов-молний. Или Чарли, если так тебе проще.

– Но она обернулась. Девушка на том заднике сделала полный оборот на триста шестьдесят градусов.

– Простой трюк с прокручиванием кинопленки. – Произнося эти слова, он отвернулся, а затем снова посмотрел на меня. – Ты хочешь поправиться, Джейми?

– Я уже поправляюсь. Должно быть, обычная болячка из тех, что проходят за сутки.

– Нет, у тебя настоящий грипп, и если ты сейчас отправишься на автовокзал, то к полуночи снова свалишься. Оставайся здесь, и, думаю, через несколько дней тебе действительно станет лучше. Но я спрашивал не о гриппе.

– Я в порядке, – произнес я, но теперь настала моя очередь отвернуться. Однако, заметив в его руках маленький коричневый пузырек, я уже не мог отвести от него глаз. Джейкобс держал его за ложечку и раскачивал на маленькой серебряной цепочке, будто гипнотизер – свой маятник. Я потянулся к пузырьку. Он убрал руку.

– Как давно ты подсел?

– На героин? Года три назад. – На самом деле я принимал его уже шесть лет. – Я попал в аварию на мотоцикле. Размозжил к чертям и бедро, и голень. Мне стали давать морфий…

– Это понятно.

– …а потом перевели на кодеин. Но он ни хрена не помогал, поэтому я начал запивать таблетки сиропом от кашля. Терпингидрат. Слышал о нем когда-нибудь?

– Смеешься? Его еще называют «армейским джином».

– Нога зажила, но не до конца. Тогда – в то время я играл в группе «Andersonville Rockers», а может, они уже успели переименоваться в «Georgia Giants» – один парень познакомил меня с гидрокодоном. Это был большой шаг в нужном направлении, поскольку гидрокодон действительно снимал боль. Послушай, тебе охота все это слушать?

– Не сомневайся!

Я пожал плечами, будто мне все равно, но на самом деле был рад, что могу с кем-то откровенно поговорить. До того дня в фургоне Джейкобса я никому об этом не рассказывал. В группах, с которыми я играл, все просто пожимали плечами и отворачивались. От меня требовалось только являться вовремя и помнить аккорды «In the Midnight Hour», что – уж поверьте мне на слово – не требует семи пядей во лбу.

– Это еще один сироп от кашля. Он сильнее терпингидрата, но надо знать, как добраться до нужного компонента. Для этого нужно привязать к горлышку веревку и раскрутить на ней бутылку с бешеной скоростью. Центробежная сила разделяет сироп на три фракции. Нужное вещество – гидрокодон – находится в середине и потребляется с помощью соломки.

– Потрясающе.

Как сказать, подумал я.

– Через некоторое время, когда боль вернулась, я снова обратился к морфию. А потом выяснил, что героин действует не хуже, но зато вдвое дешевле. – Я улыбнулся. – Знаешь, это похоже на фондовый рынок наркотиков. Когда все перешли на кристаллический кокаин, цены на гирик обвалились.

– На мой взгляд, твоя нога зажила хорошо, – мягко сказал он. – Там некрасивый шрам, и видно, что какую-то часть мышечной массы пришлось удалить, но не много. Какой-то доктор отлично над тобой поработал.

– Я могу ходить, верно. Но попробуй простоять на ноге, в которой полно металлических скоб и винтов, три часа подряд под палящими лучами юпитеров, с девятифунтовой гитарой на плече. Ты можешь наставлять меня сколько угодно, потому что подобрал, когда я был никакой, и, думаю, теперь я твой должник, но только не надо рассказывать мне о боли. О ней нельзя судить со стороны.

Он кивнул:

– Как человек, которому довелось пережить… потери… я понимаю это. Но есть нечто, и я уверен, тебе это известно, что запрятано глубоко внутри. Источником боли является твой мозг, который обвиняет во всем твою ногу. Мозг в этом плане – большой искусник выдавать одно за другое.

Он убрал пузырек обратно в карман (я проводил его взглядом, полным глубокого сожаления) и наклонился вперед, глядя мне прямо в глаза.

– Я думаю, что смогу тебе помочь электротерапией. Никаких гарантий, и лечение может не избавить тебя навсегда от психической тяги, но не сомневаюсь, что дам тебе то, что в американском футболе называют «свободным пространством».

– То же лечение, что и с Конни? Когда он получил удар по горлу лыжной палкой.

Он явно удивился, а потом рассмеялся:

– Ты это помнишь!

– Еще бы! Такое не забывается! – И еще я помнил, как Кон отказался пойти со мной попрощаться с Джейкобсом после Ужасной проповеди. Конечно, это было не то же самое, что отречение Петра от Иисуса, но близко.

– То лечение было в лучшем случае сомнительным, Джейми. Скорее, эффектом плацебо. Тебе же я предлагаю реальную терапию, которая закоротит – по крайней мере я в это верю – синдром отмены.

– Ничего другого ты и не мог сказать, верно?

– Ты судишь обо мне по сценическому образу, Джейми. Но это всего лишь образ. Когда я не в сюртуке и не зарабатываю на жизнь, я пытаюсь говорить правду. На самом деле и во время представления я обычно говорю правду. Та фотография действительно будет поражать друзей мисс Кэти Морс.

– Да, – согласился я. – В течение двух лет. Плюс-минус.

– Хватит юлить, ответь на мой вопрос. Ты хочешь поправиться?

Я вспомнил приписку в послании Келли ван Дорна, которое тот подсунул под дверь. Он написал, что если я не возьмусь за ум, то через год окажусь в тюрьме. Если повезет.

– Три года назад я завязывал. – Это было полуправдой, поскольку тогда я пытался перейти на марихуану, чтобы избавиться от героиновой зависимости по образу и подобию тех, кто хотел с помощью травки уйти от тяги к алкоголю. – Прошел через все – и судороги, и жар, и понос. С ногой стало так плохо, что я едва ковылял. Какое-то повреждение нерва.

– Думаю, смогу решить и эту проблему тоже.

– Ты кто – чудотворец? И хочешь, чтобы я в это поверил?

Он сидел на ковре возле кровати. После этих слов он поднялся.

– На сегодня достаточно. Тебе надо поспать. До выздоровления еще далеко.

– Тогда дай мне то, что точно поможет.

Он не стал спорить и выполнил просьбу. И это помогло. Но не в полной мере. В 1992 году в полной мере мне могла помочь только игла. Другого варианта не имелось. Нельзя было просто махнуть на это дерьмо волшебной палочкой и заставить его исчезнуть.

Во всяком случае, я так думал.

Я провел в его фургоне несколько дней, поддерживая жизнь супом, сандвичами и назальными дозами героина, которых хватало только для снятия приступов сильной трясучки. Он принес мою гитару и сумку. В сумке я припрятал запасной шприц, но найти его мне не удалось (это произошло на второй день, когда он уехал на ярмарку проводить свое шоу с портретами-молниями). Я умолял его вернуть мне шприц и дать героина, чтобы я мог нормально подзарядиться.

– Нет, – сказал он. – Если ты хочешь уколоться в вену…

– Я вводил только под кожу!

Он понимающе усмехнулся:

– Если хочешь этого, тебе придется доставать все нужное самому. Если сегодня на это нет сил, они появятся завтра, и тут, на территории парка, ты быстро решишь все свои проблемы. Только обратно тогда не возвращайся.

– А когда мы займемся этим так называемым чудо-лечением?

– Когда ты достаточно окрепнешь, чтобы выдержать небольшую электростимуляцию лобной доли головного мозга.

Я похолодел. Я лежал на его кровати (сам он спал на выдвижной кушетке), но при этих словах спустил ноги на пол и смотрел, как он снимает костюм, в котором выступал, аккуратно его вешает и переодевается в простую белую пижаму, похожую на те, в которые наряжают статистов, играющих пациентов психушки в фильмах ужасов. Иногда мне казалось, что ему и вправду место в сумасшедшем доме, и вовсе не потому, что он устроил столь необычное шоу. Иногда – особенно при рассказах о целебных свойствах электричества – в его глазах появлялось нечто, заставлявшее усомниться в здравости его ума. Вспыхивал тот же самый огонь, что при чтении проповеди, лишившей его работы в Харлоу.

– Чарли… – Так я теперь к нему обращался. – Ты говоришь о шоковой терапии?

Он серьезно посмотрел на меня, застегивая пуговицы своей белой больничной пижамы.

– И да, и нет. В общепринятом смысле – безусловно, нет, потому что я не собираюсь лечить тебя обычным электричеством. Мои разглагольствования перед публикой особого доверия не вызывают, но таков запрос клиентов. Им не нужна реальность, Джейми, – они приезжают за чудом. Но тайное электричество действительно существует, и его возможности весьма многообразны. Я еще не узнал их все, включая и ту, что меня интересует больше всего.

– Поделишься?

– Нет. Я дал несколько представлений, устал, и мне нужно поспать. Надеюсь, завтра утром ты все еще будешь здесь, а если нет – это твой выбор.

– В свое время ты бы сказал, что у человека нет выбора, а есть только воля Божья.

– Тогда я был другим человеком. Молодым парнем с наивными представлениями. Пожелаешь мне спокойной ночи?

Я пожелал, а потом лег в кровать, которую он мне уступил. Он больше не был проповедником, но во многих отношениях оставался добрым самаритянином. Меня не раздели донага, как случилось с человеком, которого ограбили разбойники по пути в Иерихон, но героин наверняка взял свою долю. Джейкобс накормил меня, предоставил приют и поддержал героином, давая ровно такую дозу, какая позволяла не сорваться и не свихнуться окончательно. Теперь возникал вопрос, стоит ли мне рискнуть и позволить ему отутюжить мои мозговые импульсы. Или убить меня мегавольтным разрядом «особого электричества» в голову.

Раз пять, если не все десять, я собирался подняться, дотащиться до центральной аллеи и найти там человека, который продаст мне все, что нужно. Потребность в дозе сверлила мой мозг, проникая все глубже и глубже. Вдыхание героина через нос меня не удовлетворяло. Мне нужно было доставить наркотик – причем в недетском количестве – прямо в центральную нервную систему. Один раз я даже спустил ноги с кровати и потянулся к рубашке, преисполненный решимости сделать это и закрыть вопрос, но потом снова лег, обливаясь потом и пытаясь унять дрожь и судороги.

Наконец я начал отключаться. Я не стал этому препятствовать, решив отложить все на следующий день. Завтра. Я уйду завтра. Но я остался. И на пятый день утром – мне кажется, это был пятый день – Джейкобс сел за руль автокемпера, завел двигатель и сказал:

– Давай прокатимся.

У меня не осталось выбора, разве что открыть дверь и выпрыгнуть на ходу, потому что мы уже ехали.

VI. Электролечение. Ночная экскурсия. Разъяренный оклахомец. Билет на «Маунтин-экспресс»

Электротехническая мастерская Джейкобса находилась в западной части города. Я не знаю, как этот район Талсы выглядит сейчас, но в 1992 году там была практически заброшенная промзона, где большинство предприятий либо уже умерли, либо находились на последнем издыхании. Джейкобс зарулил на парковку пустынного стрип-молла на Олимпия-авеню и остановился перед дверью с надписью «Автомобильные кузова Уилсона».

– Риелтор мне сказал, что помещение давно пустует, – пояснил Джейкобс. На нем были выцветшие джинсы и голубая рубашка поло, волосы вымыты и причесаны, а глаза горели от возбуждения. Один его вид заставлял меня нервничать. – Мне пришлось оплатить годовую аренду, но деньги все равно смешные. Заходи.

– Тебе надо снять старую вывеску и повесить свою, – предложил я и показал руками какую. Руки дрожали, но несильно. – «Портреты-молнии Ч. Д. Джейкобса». Будет хорошо смотреться.

– Я не задержусь в Талсе надолго, – объяснил он, – а портреты – всего лишь способ заработать на жизнь, пока я провожу свои опыты. Я проделал долгий путь со времен своего пастырства, но пройти предстоит еще много. Ты даже представить себе не можешь. Заходи, Джейми. Смелее.

Он отпер дверь и провел меня через офис, в котором не было никакой мебели, хотя на грязном линолеуме виднелись светлые пятна, оставленные ножками некогда стоявшего там стола. На стене висел календарь со звездами керлинга, открытый на апреле 1989 года.

Крыша была покрыта гофрированными металлическими листами, и я подумал, что сентябрьское солнце раскалило воздух внутри как в духовке, однако там царила чудесная прохлада. Слышался тихий гул кондиционеров. Джейкобс щелкнул тумблерами блока переключателей – недавно усовершенствованного, судя по новым проводам, выходившим из дыр, зиявших на месте старых заглушек, – и помещение осветил десяток ярких ламп. Если бы не бетонный пол с застарелыми масляными пятнами и прямоугольные углубления, где когда-то стояли подъемники, его запросто можно было принять за операционную.

– Должно быть, кондиционирование воздуха обходится тут в целое состояние, – заметил я. – Особенно если включен весь этот свет.

– Напротив, очень дешево. Кондиционеры – моей собственной конструкции и потребляют очень мало энергии, основную часть которой я генерирую сам. Я мог бы вообще обойтись без сторонних источников, но не хочу, чтобы здесь рыскали представители Электроэнергетической компании Талсы, пытаясь понять, к кому я незаконно подключился. Что же касается лампочек… можешь потрогать любую и при этом не обожжешься. И даже не почувствуешь, что они вообще греются, если на то пошло.

Наши шаги разносились по просторному помещению гулким эхом. И голоса тоже. Будто мы очутились в обществе призраков. Это все из-за ломки, решил я.

– Послушай, Чарли, а ты, часом, не связался с радиацией?

Он поморщился и покачал головой:

– Радиоактивность меня не интересует. Это энергия для идиотов. Тупик.

– Тогда как же ты генерируешь ток?

– Электричество порождает электричество, если знаешь, что делаешь. Не будем об этом. Подойди сюда, Джейми.

В конце помещения стояли три или четыре длинных стола с электрооборудованием. Я узнал осциллограф, спектрометр и пару приборов, похожих на усилители «Маршалл», которые вполне могли оказаться чем-то вроде аккумуляторов. Еще там была разобранная плата управления и несколько сложенных стопкой пультов с темными дисплеями. Повсюду вились толстые электрические шнуры, которые либо исчезали в закрытых металлических контейнерах, напоминавших ящики для инструментов «Крафтсмен», либо входили обратно в темные приборы.

Все это может быть его фантазией, подумал я. Оборудование, которое оживает только в его воображении.

Однако портреты-молнии были вполне реальными. Я понятия не имел, как он их делал, а его объяснение было в лучшем случае туманным, но он действительно их делал. И хотя я стоял прямо под одной из ярких ламп, от нее и в самом деле не исходило никакого тепла.

– Как-то не впечатляет, – с сомнением произнес я. – Я ожидал большего.

– Переливающиеся огни! Научно-фантастические хромированные рубильники! Телеэкраны, как в сериале «Звездный путь»! Может, даже камера телепортации или голограмма Ноева ковчега в диффузионной камере! – Он весело расхохотался.

– Ничего подобного, – возразил я, хотя он попал в самую точку. – Просто тут… как-то пустовато.

– Так и есть. На сегодняшний момент я сделал все, что мог. Какую-то часть оборудования продал. Другую – не совсем обычную – разобрал и поместил на склад. Я хорошо поработал в Талсе, учитывая, как мало времени у меня было. Заставить тело и душу жить в согласии – задача не из легких, как ты, полагаю, знаешь по себе.

Конечно, я знал.

– Но да, я добился определенного прогресса в достижении своей конечной цели. Теперь мне нужно подумать, а вряд ли это возможно, когда даешь по несколько представлений за вечер.

– И в чем заключается эта конечная цель?

Он снова не ответил.

– Подойди сюда, Джейми. Хочешь немного взбодриться перед тем, как мы начнем?

Я не был уверен, что хочу начать, но взбодриться хотел точно. Уже не в первый раз я всерьез подумывал о том, чтобы выхватить у него маленький коричневый пузырек и сделать ноги. Но он скорее всего догонит меня. Я был моложе и почти выздоровел от гриппа, однако все равно не мог составить ему конкуренцию. Хотя бы потому, что он не попадал в аварию на мотоцикле, не ломал ногу и не калечил бедро.

Он взял заляпанный краской деревянный стул и поставил перед одним из черных ящиков, похожих на усилитель «Маршалл».

– Садись сюда.

Но я опустился на стул не сразу. На столе я заметил фотографию в рамке. Джейкобс увидел, как я потянулся к ней, и дернулся, словно желал остановить меня, но передумал.

Звучащая по радио песня может вернуть прошлое с жестокой (пусть и милосердно мимолетной) непосредственностью: первый поцелуй, отдых с друзьями или неприятное событие в жизни. Когда я слышу «Go Your Own Way» группы «Fleetwood Mac», то непременно вспоминаю о последних неделях матери, полных боли: той весной эту песню, казалось, крутили по радио постоянно. Фотография может обладать таким же свойством. Я взглянул на фото – и вновь превратился в восьмилетнего мальчика. Сестра помогает Морри складывать домино в углу с игрушками, а Пэтси Джейкобс играет на пианино протестантский гимн «Несем снопы», и ее гладкие светлые волосы раскачиваются из стороны в сторону в такт музыке.

Фотография была сделана в фотоателье. Пэтси в давно вышедшем из моды платье с длинной широкой юбкой, которое ей очень идет. У нее на коленях – малыш в коротких штанишках и вязаном жилете. На голове у него вихор, который я отлично помнил.

– Мы звали его Морри-Хвостик, – произнес я, осторожно проводя пальцами по стеклу.

– Правда?

Я не поднял головы. Голос Джейкобса дрогнул, и я боялся увидеть его глаза.

– Да. И все мальчишки были влюблены в твою жену. И Клэр тоже. Мне кажется, она хотела быть такой, как миссис Джейкобс.

При мысли о сестре к моим глазам подступили слезы. Я мог бы сказать, что причиной слез была слабость от болезни и ломка, и это действительно правда, но только не вся.

Я провел рукой по лицу и поставил фотографию на место. Когда перевел взгляд на Джейкобса, тот возился с регулятором напряжения, с которым, похоже, все было в порядке.

– Ты так и не женился?

– Нет, – ответил он. – Даже мысли такой не было. Пэтси и Морри были всем, что мне было нужно. Я думаю о них каждый день, и каждый месяц мне снится, что с ними все в порядке. И что авария мне только приснилась. А потом я просыпаюсь. Скажи мне, Джейми. Твоя мать и сестра… Ты никогда не задумывался, где они сейчас? И есть ли вообще?

– Нет. – Остатки моей веры, еще сохранившиеся после Ужасной проповеди, исчезли в старших классах школы и колледже.

– Понятно. – Он поставил регулятор на место и включил прибор, похожий на усилитель «Маршалл», который мои бывшие группы редко могли себе позволить. Этот прибор тоже гудел, но не так, как «Маршалл». Звук был низкий, почти музыкальный.

– Ладно, давай тогда приступать.

Я посмотрел на стул, но садиться не стал.

– Ты обещал сначала дать мне кое-что.

– Верно, обещал. – Он достал коричневый пузырек, посмотрел на него и протянул мне. – Поскольку есть надежда, что эта доза окажется последней, может, окажешь мне честь?

Просить дважды ему не пришлось. Я втянул в нос внушительные порции и повторил бы еще, но он забрал пузырек. И все же в моей голове распахнулось окно на тропический пляж. Лицо ласкал мягкий ветерок, и мне вдруг стало все равно, что случится с моими мозговыми импульсами. Я сел на стул.

Он открыл один из стенных шкафов и достал пару потрепанных, обмотанных изолентой наушников с металлической сеткой на подушечках. Затем подключил их к устройству, похожему на усилитель, и протянул мне.

– Если там играет «In-A-Gadda-Da-Vida», я уйду! – сообщил я.

Он улыбнулся, но ничего не сказал.

Я надел наушники. Сетка холодила уши.

– Ты уже пробовал это на ком-нибудь? – поинтересовался я. – Будет больно?

– Больно не будет, – заверил он, полностью проигнорировав мой первый вопрос. И будто в насмешку дал мне капу, которой иногда пользуются баскетболисты. Заметив, как вытянулось мое лицо, Джейкобс улыбнулся. – Простая предосторожность. Вставь ее в рот.

Я послушался.

Он вытащил из кармана белую пластиковую коробочку размером с дверной звонок.

– Думаю, что ты… – Он нажал кнопку на маленькой коробочке, и продолжения фразы я не услышал.

Я не отключился, и не было никакого ощущения, что обычное течение времени вдруг неожиданно прервалось. Просто раздался очень громкий щелчок, как будто Джейкобс щелкнул пальцами прямо у меня над ухом, хотя он стоял не меньше чем в пяти футах. И все же он почему-то сразу наклонился ко мне, хотя должен был находиться рядом с прибором, точно не являвшимся усилителем «Маршалл». Маленькой белой коробки нигде не было видно, и с моей головой что-то случилось. Мозг заклинило.

– Что-то, – произнес я. – Что-то, что-то, что-то. Случилось. Случилось. Что-то случилось. Что-то случилось. Что-то случилось, случилось, что-то случилось. Случилось. Что-то.

– Прекрати. Ты в порядке. – Однако в его голосе не было уверенности. В нем звучал страх.

Наушников не было. Я попытался встать и поднял руку, как делают второклассники, когда знают правильный ответ и умирают от нетерпения, чтобы их вызвали.

– Что-то. Что-то. Что-то. Случилось. Случилось, случилось. Что-то случилось.

Он залепил мне сильную пощечину. Я дернулся назад и наверняка опрокинулся бы, если бы стул не упирался в металлическую стойку.

Я опустил голову, перестал повторять одно и то же и взглянул на Джейкобса.

– Как тебя зовут?

Я подумал, что скажу: Что-то случилось. Имя – Что-то, фамилия – Случилось.

Но не сказал.

– Джейми Мортон.

– Второе имя?

– Эдвард.

– Как зовут меня?

– Чарлз Джейкобс. Чарлз Дэниел Джейкобс.

Он вытащил маленький пузырек с героином и протянул мне. Я посмотрел на пузырек и отказался.

– Пока не надо. Ты мне только что давал.

– Разве? – Он показал мне свои часы. Мы приехали утром, а сейчас часы показывали четверть третьего пополудни.

– Но это невозможно.

– Почему? – спросил он, явно заинтересовавшись.

– Да потому, что столько времени пройти просто не могло. Или… все-таки могло?

– Могло. Мы о многом поговорили, и очень подробно.

– О чем?

– О твоем отце. О братьях. О том, как умирала твоя мать. И о смерти Клэр.

– Что я говорил о смерти Клэр?

– Что она вышла замуж за негодяя и три года молчала, потому что стыдилась. А потом рассказала вашему брату Энди и…

– Его звали Пол Овертон, – сказал я. – Он преподавал английский в элитной подготовительной школе в Нью-Гэмпшире. Энди поехал туда и дождался на стоянке, когда Овертон выйдет. А потом избил его до полусмерти. Мы любили Клэр – ее все любили, полагаю, даже Пол Овертон любил ее по-своему, – но они с Энди были старшими и были особенно близки. Я это рассказал?

– Почти слово в слово. Энди предупредил: «Если хоть еще раз поднимешь на нее руку, я тебя убью».

– А что еще я рассказал?

– Что Клэр его оставила, получила охранный судебный приказ и подала на развод. Она переехала в Норт-Конуэй и нашла новую работу преподавателя. Через полгода после развода Овертон туда приехал и застрелил ее прямо в классе, когда она после уроков проверяла домашние работы. А потом застрелился сам.

Да. Клэр умерла. На ее похороны все, кто остался от нашей некогда большой, шумной и счастливой семьи, в последний раз собрались вместе. А после похорон я уехал во Флориду, потому что никогда там не был. Месяц спустя я играл с «Patsy Cline’s Lipstick» в Джексонвилле. Цены на бензин подскочили, климат был теплый, и я обменял свою машину на «кавасаки». Как выяснилось, зря.

В углу стоял маленький холодильник. Джейкобс открыл его и достал бутылку яблочного сока. Я осушил ее за пять больших глотков.

– Попробуй встать.

Я поднялся со стула и покачнулся. Джейкобс поддержал меня за локоть и помог выпрямиться.

– Пока все хорошо. А теперь пройдись немного.

Первые шаги я сделал, шатаясь как пьяный, но на обратном пути уже шел абсолютно уверенно.

– Хорошо, – удовлетворенно кивнул он. – Никакого следа хромоты. А теперь пора возвращаться на ярмарку. Тебе надо отдохнуть.

– Что-то действительно случилось, – сказал я. – Что именно?

– Полагаю, небольшая реструктуризация импульсов твоего мозга.

– Полагаешь?

– Да.

– Но не уверен?

Он немного помолчал, наверное, всего несколько секунд, которые показались мне целой вечностью – ощущение реального времени вернулось ко мне только через неделю. Наконец ответил:

– Некоторые книги чрезвычайно трудно достать, и поэтому мне еще предстоит проделать долгий путь в своих исследованиях. Иногда это означает определенный риск. Но только оправданный. С тобой же все в порядке, верно?

Я подумал, что еще рано судить, но промолчал. В конце концов, что сделано, то сделано.

– Пойдем, Джейми. Мне еще предстоит работать вечером, и я должен отдохнуть.

Когда мы подошли к автофургону, я протянул руку к дверце, но рука неожиданно снова взметнулась вверх. В локте что-то заклинило, он перестал сгибаться, будто сделанный из цельного куска металла. Я с ужасом замер, представив, что рука больше никогда не опустится, навеки останется в положении «Ну пожалуйста, учитель, ну вызовите меня!». Затем судорога миновала, я открыл дверцу и залез в машину.

– Это пройдет, – заверил Джейкобс.

– Откуда ты знаешь, если сам точно не понимаешь, что именно сделал?

– Я такое уже наблюдал.

Когда мы вернулись на ярмарку и припарковались на прежнем месте, он снова показал мне пузырек с героином.

– Можешь взять его, если хочешь.

Но я не взял. Я смотрел на героин, как смотрят на банан с мороженым, едва осилив последнее из девяти блюд праздничного ужина на День благодарения. Ты знаешь, что это сладкое лакомство вкусное, и при других обстоятельствах с удовольствием бы им угостился, но не после такого плотного ужина. После него банан с мороженым – не предмет вожделения, а просто предмет.

– Может, потом, – отказался я, но «потом» так и не наступило. Сейчас, когда эти строки о давно минувших днях пишет уже начинающий стареть человек с первыми признаками артрита, я знаю, что это «потом» не наступит. Он вылечил меня, но лечение было опасным, и он это понимал; когда говорят об оправданном риске, всегда встает вопрос: оправданном для кого? Чарли Джейкобс был добрым самаритянином. Но еще он был полубезумным ученым, и в тот день я оказался его последним подопытным кроликом в бывшей кузовной мастерской. Он мог убить меня, и иногда – а вернее, очень часто – я жалею, что остался жив.

* * *

Я проспал остаток дня, а когда проснулся, то чувствовал себя заново родившимся Джейми Мортоном – полным жизни и с ясной головой. Я свесил ноги с кровати и наблюдал, как Чарли одевается для представления.

– Можно задать тебе вопрос? – спросил я.

– Если о нашем маленьком приключении в западном районе, то мне бы не хотелось о нем говорить. Давай лучше подождем и узнаем, останешься ли ты таким, как сейчас, или тебя снова потянет к наркотикам… Проклятый галстук! Мне никогда не удается завязать его правильно, а от Бриско никакого толка.

Бриско звали парня, который работал его ассистентом и отвлекал внимание публики, когда требовалось.

– Подожди, – сказал я, – ты неправильно все делаешь. Дай я тебе помогу.

Я встал у него за спиной, протянул руки и завязал галстук. Теперь, когда меня больше не трясло, это было легче легкого. Стоило шоку от электротерапии сойти на нет, и руки стали такими же послушными, как и ноги.

– Где ты этому научился?

– После аварии, когда я смог стоять и играть пару часов, не боясь упасть, я работал с группой, которая называлась «Undertakers»[9]. – Группа была так себе, как и остальные, в которых я играл лучше всех. – Мы выступали в сюртуках, цилиндрах и галстуках-ленточках. Потом ударник подрался с басистом из-за девушки, и группа распалась, но я приобрел в ней новое умение.

– Ну… Спасибо. Так о чем ты хотел меня спросить?

– О представлении с портретами-молниями. Ты снимаешь только женщин. Мне кажется, ты лишаешь себя половины клиентов.

На его лице появилась та самая мальчишеская улыбка, с которой он проводил игры в церковном подвале.

– Когда я изобрел портретную камеру, которая, по сути, совмещает в себе генератор и проектор, я пытался снимать и мужчин, и женщин. Это было в небольшом приморском парке развлечений в Северной Каролине, который назывался «Страна радости». Сейчас он закрылся, но там было чудесно, Джейми. Мне очень нравилось. Мой аттракцион был на центральной аллее – она называлась авеню Радости, – где рядом с «Особняком кривых зеркал» располагалась «Галерея разбойников». В ней стояли картонные фигуры людей в натуральную величину с вырезанными лицами. Там были пират, гангстер с пистолетом, крутая Джейн с автоматом, Джокер и Женщина-кошка из комиксов про Бэтмена. Люди вставляли свои лица в проделанные отверстия, и их фотографировали специально прогуливавшиеся по парку голливудские девушки.

– И это подало тебе идею?

– Да. В то время я был мистером Электрико, отдавая дань Рэю Брэдбери, но сомневаюсь, что местная публика имела о нем хоть какое-то представление. Я уже изобрел первый вариант своего нынешнего проектора, однако мысль ввести его в шоу мне в голову не приходила. Я использовал главным образом трансформатор Теслы и генератор зажигания, «Лестницу Иакова». Я показывал вам маленькую «Лестницу Иакова», когда был вашим священником, Джейми. Я применял химические вещества, чтобы поднимающиеся искры имели различный цвет. Помнишь такое?

Я помнил.

– «Галерея разбойников» показала мне возможности, которые открывались с помощью моего проектора, и я создал аттракцион «Портреты-молнии». Просто еще один дешевый трюк, как ты говоришь… Но он помог мне продолжить свои исследования и помогает до сих пор. В «Стране радости» я использовал на заднике в качестве фона фотографию мужчины в дорогом смокинге и красивой девушки в бальном платье. Некоторые мужчины заказывали у меня фото, но не многие. Думаю, их поднимали на смех сельские приятели, когда видели в щегольском наряде. А вот женщины над этим никогда не смеются, потому что обожают одеваться красиво, даже роскошно. И после демонстрации выстраиваются в очередь.

– И долго ты этим занимаешься?

Он прищурил один глаз, прикидывая, а потом от удивления широко раскрыл оба.

– Почти пятнадцать лет.

Я покачал головой, улыбаясь:

– Ты променял проповеди на впаривание.

Еще не закончив фразу, я понял ее бестактность, но сама мысль, что бывший священник зарабатывает аттракционом, не укладывалась у меня в голове. Однако Джейкобс не обиделся. В последний раз полюбовавшись в зеркале своим безупречно завязанным галстуком, он подмигнул мне.

– Никакой разницы, – пояснил он. – И то и другое сводится к разводу лохов. А теперь прошу меня извинить, так как мне пора идти продавать молнии.

Он оставил героин на маленьком столике в центре фургона. Время от времени я бросал на него взгляд и один раз даже взял пузырек в руки, но никакого желания принять дозу у меня не было. Если честно, я не понимал, почему отправил из-за этого на помойку столько лет своей жизни. Безумная тяга к наркотику теперь казалась мне чем-то вроде сна. Интересно, все ли, кому удается преодолеть свою зависимость, чувствуют то же самое. Я не знал ответа на этот вопрос.

И не знаю до сих пор.

Бриско внезапно сорвался с места и отправился колесить по стране, следуя примеру многих ему подобных. Я спросил у Джейкобса, могу ли занять его место, и он тут же согласился. Работа была самой что ни на есть простой, и ему не пришлось искать какого-нибудь местного недотепу, чтобы выносить камеру на сцену и уносить ее, подавать цилиндр и делать вид, будто получил удар электрическим током. Джейкобс даже предложил мне играть на «Гибсоне» музыкальное сопровождение.

– Что-нибудь тревожное, – попросил он. – Чтобы публика всерьез запереживала, как бы девчонку не поджарили на электрическом стуле.

Это было просто. Переход с ля минор на ми (основные аккорды «The House of the Rising Sun» и «The Springhill Mining Disaster», если интересно) всегда создает атмосферу обреченности. Мне это нравилось, правда, я был уверен, что медленный барабанный бой усилил бы эффект еще больше.

– Только не рассчитывай, что это надолго, – сразу предупредил меня Чарли Джейкобс. – Я здесь не задержусь. Когда ярмарка закроется, посещаемость упадет до нуля.

– А куда ты потом отправишься?

– Пока не знаю, но я привык ездить один. – Он похлопал меня по плечу. – Просто чтобы ты был в курсе.

Меня это не удивило. После смерти жены и ребенка Чарли Джейкобсу никто не был нужен. Его поездки в мастерскую становились все короче. Он начал привозить кое-какое оборудование и укладывать в небольшой автоприцеп, который во время переездов таскал с собой на буксире. Псевдоусилители он так и не привез, как и два из четырех длинных металлических ящиков. Я решил, что он намеревался начать все заново. Словно прошел по одной дороге сколько смог и теперь собирался попробовать другую.

Я понятия не имел, чем хочу заниматься в жизни, лишенной наркозависимости (и хромоты), но точно знал, что не сопровождением Короля высокого напряжения. Я был благодарен ему, но, поскольку уже не мог в полной мере вспомнить все ужасы героиновой зависимости (наверное, точно так же, как женщина, родившая ребенка, не может вспомнить всю боль, которую испытала при родах), все-таки не настолько благодарен, как можно подумать. К тому же он меня пугал. Он работал над своим тайным электричеством. Он говорил о нем нелепыми терминами – тайна мироздания, путь к высшему знанию, – но знал об электричестве не больше, чем малыш о ружье, на которое наткнулся в отцовском шкафу.

Кстати, о шкафах… Признаюсь, я все обыскал. И нашел альбом с фотографиями Пэтси, Морри и всей семьи в сборе. По следам пальцев на страницах и ветхому переплету было видно, что альбом часто листали. Чтобы догадаться, что Чарли часто разглядывал фотографии, совсем не требовались детективные навыки Сэма Спейда из романов Хэммета, но я никогда не видел его за этим занятием. Альбом был тайной.

Как и его электричество.

Рано утром 3 октября, незадолго до закрытия ярмарки штата в Талсе, я столкнулся с еще одним последствием электротерапии мозга, устроенной Джейкобсом. За работу Джейкобс мне платил (причем гораздо больше, чем мои услуги стоили), и я снял комнату в четырех кварталах от парка развлечений. Было ясно, что, как бы хорошо он ко мне ни относился (если это соответствовало действительности), ему хотелось остаться в одиночестве, и я понимал, что мне уже давно следовало вернуть кровать истинному владельцу.

Я пришел домой в полночь, примерно через час после последнего представления, и сразу заснул. Я почти всегда засыпал быстро. С очищенным от дури организмом я спал хорошо. Но в ту ночь я проснулся через два часа на заросшем сорняками заднем дворе меблированных комнат. Над головой висела ледяная корка луны. Под ней стоял Джейми Мортон, абсолютно голый, если не считать одного носка и куска резиновой трубки, перетягивавшей бицепс. Я понятия не имею, откуда взялась эта трубка, но любой из набухших под ней кровеносных сосудов идеально подходил для укола. Предплечье ниже онемело и было белым и холодным.

– Что-то случилось, – произнес я. В одной руке я держал вилку (бог весть откуда она взялась) и тыкал ею в набухшее плечо снова и снова. Проколов было не меньше десятка, и на каждом собирались бисеринки крови.

– Что-то. Случилось. Что-то случилось. Боже мой, что-то случилось. Что-то, что-то.

Я велел себе прекратить, но сразу не смог. Я не был неуправляемым в полном смысле слова, но сам себя не контролировал. Мне вспомнился электрический Иисус, пересекавший озеро по скрытой от глаз металлической рейке. Я был похож на него.

– Что-то.

Удар.

– Что-то случилось.

Два удара.

– Что-то…

Я высунул язык и укусил его. Снова раздался щелчок, но не возле уха, а где-то в мозгу. Непреодолимое желание говорить и колоть себя вдруг исчезло без следа. Вилка выпала из руки. Я развязал шнур, и затекшее предплечье заныло от устремившейся в него крови.

Я поднял глаза на луну, дрожа и спрашивая себя, кто или что управляло мной. Потому что мной действительно управляли. Добравшись до своей комнаты (и радуясь, что никто не видел меня в чем мать родила), я обнаружил, что где-то наступил на разбитое стекло и довольно сильно порезался. Это должно было меня разбудить, но не разбудило. Почему? Потому что я не спал. Я не сомневался в этом. Что-то подавило мою волю и управляло мной, как водитель автомобилем.

Я вымыл ногу и вернулся в постель. Я никогда не рассказывал об этом Джейкобсу – к чему? Он бы ответил, что порез на ноге во время небольшой ночной прогулки – пустяковая плата за чудодейственное избавление от героиновой зависимости, и был бы прав. И все-таки…

Что-то случилось.

* * *

В тот год ярмарка штата в Талсе закрывалась десятого октября. Я пришел в автофургон Джейкобса около половины шестого. Времени, чтобы настроить гитару и завязать ему галстук – это уже стало традицией, – было больше чем достаточно. Пока я этим занимался, послышался стук в дверь. Чарли нахмурился и пошел открыть. В тот вечер мы должны были дать шесть представлений, включая заключительное в полночь, и он не хотел, чтобы его беспокоили по пустякам.

Он открыл дверь со словами: «Если это не срочно, то попрошу зай…» – но договорить не успел, потому что стоявший за дверью фермер в полукомбинезоне и бейсболке (истинный разъяренный оклахомец) нанес ему удар в челюсть. Джейкобс отлетел назад, запутался в собственных ногах и упал, едва не ударившись головой о столик, отчего бы точно потерял сознание.

Наш гость ворвался в фургон и, наклонившись, схватил Джейкобса за лацканы. Визитер был примерно одного с ним возраста, но гораздо крупнее. И пребывал в бешенстве. Я подумал, что добром это вряд ли кончится. Конечно, хорошего уже было мало, но я боялся, что дальнейшее общение может привести Джейкобса в больницу, причем он останется там надолго.

– Это из-за тебя она загремела в полицию! – проревел он. – Будь ты проклят! Теперь у нее есть привод, с которым ей жить всю жизнь! Как с консервной банкой на хвосте у кошки!

Я не раздумывая выхватил из раковины пустую кастрюлю и трахнул его по затылку. Удар получился не сильным, но фермер отпустил Джейкобса и изумленно на меня посмотрел. По складкам вдоль его массивного носа потекли слезы.

Чарли отпрянул, оттолкнулся руками и вскочил на ноги. Из его нижней губы, разбитой в двух местах, сочилась кровь.

– Дерешься с тем, кто не может дать сдачи? – спросил я. Я понимал, что затевать дискуссию было не очень-то уместно, но при подобных обстоятельствах детские дворовые разборки волей-неволей дают о себе знать.

– Ее теперь ждет суд! – проревел он со своим оклахомским выговором – голос звучал, как расстроенное банджо. – И все из-за долбаного придурка, который теперь корчится, как пиявка!

Он именно так и выразился.

Я поставил кастрюлю на плиту, продемонстрировал ему свои пустые руки и произнес самым умиротворяющим тоном, на какой был способен:

– Понятия не имею, о ком ты говоришь, и я уверен, что… – «Чарлз», – чуть не сорвалось у меня с губ, – Дэн тоже.

– Моя доча! Моя доча Кэти! Кэти Морс! Он сказал, что картинка будет бесплатно – потому как на сцене, – а что вышло? А вышло – о-го-го! Картинка ей поломала всю жизнь – вот что вышло!

Я осторожно положил руку ему на плечо. Я боялся, что он меня ударит, но фермер выпустил пар, как-то сник и обмяк.

– Пойдем на улицу, – предложил я. – Мы найдем скамейку в тени, и ты мне все расскажешь.

– А ты кто?

Я хотел сказать, что его ассистент, но это прозвучало бы не очень внушительно. Прошлое музыканта дало о себе знать.

– Его агент.

– Правда? Может, заплатишь компенсацию? Потому как она мне нужна. Только на адвоката надо столько, что мама не горюй. – Он ткнул пальцем в Джейкобса. – И все из-за тебя! Это ты виноват, будь ты проклят!

– Я… я понятия не имею… – Чарли вытер кровь с подбородка. – Я понятия не имею, о чем вы говорите, мистер Морс. Уверяю вас.

Я уже довел Морса до дверей и намеревался развить успех.

– Давай выйдем на свежий воздух и все обсудим.

Мне удалось вывести его на улицу. На углу служебной парковки стоял ларек с сильно обшарпанными столиками под не менее потрепанными зонтиками. Я купил большой стакан кока-колы и вручил фермеру. Он пролил часть на стол, а потом за несколько глотков осушил половину. Затем поставил стакан и приложил ко лбу тыльную сторону ладони.

– Так и не научился правильно пить такую холодную, – пояснил он. – Как будто в лоб забили гвоздь, верно?

– Да, – согласился я и вспомнил, как стоял голым в скудных лучах лунного света и тыкал вилкой в залитое кровью предплечье. Что-то случилось. Со мной – и, похоже, с Кэти Морс тоже.

– Расскажи мне, в чем проблема.

– Та картинка, что он ей дал, – вот в чем чертова проблема. Она ходила с ней везде. Подружки уже начали над ней потешаться, но ей было все равно. И всем говорила: «Вот какая я на самом деле». Как-то вечером я попытался выбить из нее эту дурь, но мать меня остановила, сказав, что все само пройдет. И вроде так и вышло. Она оставляла картинку у себя в комнате, не знаю, два дня или три. Ходила на курсы парикмахеров без нее. Мы уже решили, что все прошло.

Но они ошибались. 7 октября, то есть три дня назад, она вошла в ювелирный магазин Дж. Дейвида в Броукен-Эрроу – маленьком городке к юго-востоку от Талсы. У нее была хозяйственная сумка. Оба продавца ее узнали, потому что она уже заходила туда несколько раз после того вечера, когда оказалась в центре внимания на сцене аттракциона Джейкобса. Один из них спросил, может ли ей помочь. Кэти молча проскользнула мимо него к витрине, где хранились самые дорогие побрякушки. Достала из сумки молоток и разбила стекло. Не обращая внимания на вой охранной сигнализации и два глубоких пореза, на которые пришлось накладывать швы («И от них останутся шрамы», – сокрушался отец), достала пару бриллиантовых сережек.

– Это мое, – сказала она. – Они подойдут к моему платью.

Морс едва успел закончить рассказ, как появились два дюжих парня в черных футболках с надписью «Охрана».

– Есть проблемы? – спросил один из них.

– Нет, – ответил я и не солгал. Получив возможность выговориться, мистер Морс окончательно выпустил пар, и это было хорошо. Но при этом он совсем сник, что было не очень хорошо. – Мистер Морс как раз собирался уходить.

Он поднялся, сжимая в кулаке стакан с остатками колы. На его костяшках подсыхала кровь Джейкобса. Он смотрел на нее, будто не мог взять в толк, как она там оказалась.

– Заявлять на него в полицию без толку, верно? – спросил Морс. – Там скажут, что он только сделал фотку. Черт, и к тому же бесплатно.

– Пойдемте, сэр, – сказал один из охранников. – Если желаете посетить ярмарку, я с удовольствием поставлю вам на руку штемпель, который служит пропуском.

– Нет, сэр, – отказался тот. – С моей семьи хватило этой ярмарки выше крыши. Я иду домой. – Он сделал несколько шагов, обернулся: – Скажите, мистер, он уже проделывал такое раньше? Сбивал людей с панталыку, как мою Кэти?

Что-то случилось, подумал я. Что-то, что-то, что-то.

– Нет, – ответил я. – Никогда.

– Как будто ты бы признался. Ты же его агент и все такое.

И он ушел, опустив голову и не оглядываясь.

Я вернулся в фургон. Джейкобс уже успел сменить свою заляпанную кровью рубашку и теперь прижимал к распухшей нижней губе полотенце со льдом. Выслушав мой рассказ о том, что я узнал от Морса, он сказал:

– Ты не завяжешь мне галстук еще раз? Мы уже опаздываем.

– Постой, постой! Ты должен ей помочь. Как помог мне. С наушниками.

Он смерил меня взглядом, в котором явно сквозило презрение.

– Ты думаешь, что этот любящий папочка позволит мне подойти к ней ближе, чем на милю? И потом, ее проблема… ее одержимость… пройдет сама собой. С ней все будет в порядке, а любой адвокат, достойный своего заработка, легко убедит судью, что она была не в себе. Она отделается легким испугом.

– Тебя это не удивило, верно?

Он пожал плечами, продолжая смотреть на меня, но не в глаза.

– Время от времени побочные эффекты встречались, хотя и не столь впечатляющие, как попытка грабежа мисс Морс.

– Ты занимаешься самообразованием, верно? А клиенты – всего лишь подопытные кролики. Просто они не знают об этом. Таким же кроликом был я.

– Тебе полегчало или нет?

– Полегчало. – Если, конечно, не считать того, что время от времени по утрам у меня в голове крутилась навязчивая фраза.

– Тогда завяжи мне, пожалуйста, галстук.

Я чуть не отказался. Я был зол на него – вдобавок ко всему, он выбрался через черный ход и вызвал охранников, – но я был ему обязан. Он спас мне жизнь, что было хорошо. И теперь я жил правильной жизнью, что было еще лучше.

Поэтому я завязал ему галстук. Мы провели целых шесть выступлений. Когда в честь закрытия начался фейерверк, толпа ахнула, но далеко не так громко, как при виде волшебства, устроенного Дэном – Творцом портретов-молний. И каждый раз при виде девушек, мечтательно разглядывавших себя на полотне задника, пока я переходил с ля на ми, я задавался вопросом, скольким из них суждено утратить в какой-то степени разум.

* * *

Под дверью в мою комнату лежал конверт. Как сказали бы йоги, снова дежа-вю. Только на этот раз я не обмочился в постели, моя собранная хирургом нога не ныла, я не болел гриппом, и меня не колотило от отсутствия дозы. Я наклонился, поднял конверт и вскрыл его.

Мой «пятый персонаж» не любил долгих прощаний – в этом надо отдать ему должное. В конверте лежал билет на поезд с приколотым блокнотным листком. На нем были написаны имя и адрес в городе Недерленд, штат Колорадо. Ниже Джейкобс нацарапал три предложения. «Этот человек даст тебе работу, если захочешь. Он мой должник. Спасибо за галстуки. ЧДД».

Я посмотрел на билет – он был в один конец, на «Маунтин-экспресс» из Талсы в Денвер. Я долго его разглядывал, прикидывая, не стоит ли его сдать и получить деньги. Или использовать и добраться до биржи музыкантов в Денвере. Только на восстановление былого мастерства потребуется время. Без нагрузки и постоянных упражнений пальцы утратили прежние навыки и легкость. Еще надо решить, как быть с наркотой. Во время гастролей она была повсюду. Джейкобс говорил, что волшебные портреты держатся года два или около того. Откуда мне знать, что лечение не будет действовать столько же? Откуда мне это знать, если этого не знает даже он сам?

В тот же день я взял такси до автомастерской, которую он арендовал в западной части города. Помещение стояло совершенно пустым, с голыми стенами. Там не осталось ничего, даже обрывка провода на темном от застарелых пятен масла полу.

Со мной здесь что-то случилось, подумал я. Вопрос заключался в том, решился бы я надеть эти усовершенствованные наушники снова, если бы можно было переиграть все заново? Я решил, что да, и каким-то непонятным образом это помогло мне сделать выбор. Я использовал билет, добрался до Денвера и пересел на автобус до Недерленда на западном склоне Скалистых гор. Там я познакомился с Хью Йейтсом и начал свою жизнь в третий раз.

VII. Возвращение домой. Ранчо «Волчья пасть». Бог исцеляет как молния. Глухота в Детройте. Призматики

Отец умер в 2003 году, пережив жену и двоих детей. Клэр Мортон Овертон не было и тридцати, когда бывший муж лишил ее жизни. Мать и мой старший брат умерли в возрасте пятидесяти одного года.

Вопрос: Смерть, где твое жало?

Ответ: Да везде, мать твою!

Я приехал домой в Харлоу на похороны отца. Теперь почти все дороги в городе были асфальтовыми, не только наша и шоссе номер 9. Там, куда мы бегали купаться, возводили жилой квартал, а в полумиле от Церкви Силома появился круглосуточный универсам. Но во многих отношениях город не изменился. Наша церковь по-прежнему стояла вниз по дороге от дома Майры Харрингтон (хотя сама Сплетница уже подсоединилась к линии связи коллективного пользования на небесах), а на дереве в нашем дворе все еще висела старая покрышка. Думаю, на ней качались дети Терри, хотя теперь они уже выросли из таких забав; потертая веревка побурела от времени.

Может, я ее заменю, подумал я… но зачем? Для кого? Понятно, что не для моих детей, поскольку у меня их не было, да и сам дом уже перестал быть моим.

На дорожке у дома стоял единственный автомобиль – потрепанный «форд» 1951 года. Он был здорово похож на первый вариант «Дорожной ракеты», хотя и не мог быть им – Дуэйн Робишо разбил ту машину на первом же круге гонки в Касл-Роке, единственной, в которой она приняла участие. И все же на стекле виднелась наклейка «Делко бэттериз», а на борту кроваво-алой краской было выведено число «19». С дерева слетела ворона и устроилась на капоте. Я вспомнил, как отец учил нас знакам, защищавшим от зла при встрече с вороной («В них нет ничего особенного, но вреда точно не будет», – говорил он), и подумал: Мне это не нравится. Тут что-то не так.

Я понимал, почему мог не приехать Кон – как-никак до Гавайев отсюда намного дальше, чем до Колорадо, – но почему нет Терри? Он по-прежнему жил здесь с женой Аннабель. А где Боуи? Клаки? Пэкетты? Девитты? Где сотрудники «Мортон фьюэл ойл»? Отец, конечно, уже отошел от дел, но он ведь не мог пережить всех, с кем работал.

Я припарковался, вылез из автомобиля и вдруг увидел, что это не «форд-фокус», который я взял напрокат в Портленде. Это был «гэлакси» 1966 года, который отец с братом подарили мне на семнадцатый день рождения. На пассажирском сиденье лежала стопка романов Кеннета Робертса в твердом переплете, подаренных мамой: «Оливер Уисвелл», «Арундел» и другие.

Это сон, подумал я. Такой же, как и раньше.

Но от этой мысли стало не легче, а только страшнее.

На крышу дома, где я вырос, села другая ворона. Еще одна устроилась на ветке с качелями, которая походила на кость – так сильно веревка стерла кору.

Я не хотел заходить в дом, потому что знал, что там увижу. Но ноги сами несли меня вперед. Я поднялся по ступенькам, и хотя Терри восемь (а может, и все десять) лет назад присылал мне фотографию перестроенного крыльца, старая – вторая сверху – доска издала знакомый с детства противный пронзительный скрип, стоило мне на нее наступить.

Они ждали меня в столовой. Не вся семья, а те, кто умер. Мать, похожая на мумию, в которую превратилась, доживая последние дни в том холодном феврале. Отец, бледный и высохший, как на рождественской фотографии, которую Терри прислал мне незадолго до своего последнего сердечного приступа. Дородный Энди – мой тощий брат сильно раздобрел в среднем возрасте, – но его нездоровый румянец сменился могильной восковой бледностью. Хуже всех выглядела Клэр. Она бросила мужа, и просто убийства этому психу оказалось мало. Он выстрелил ей в лицо три раза, причем последние два – когда она уже лежала мертвой на полу в классе, и только потом пустил себе пулю в лоб.

– Энди, – спросил я, – что с тобой произошло?

– Простата, – ответил он. – Мне надо было послушать тебя, мой младший братишка.

На столе стоял покрытый плесенью торт. Пока я его разглядывал, глазурь на нем стала набухать и лопнула, и из трещины вылез черный муравей размером с перечницу. Он заполз на руку покойного брата, промаршировал на плечо, а затем добрался до лица. Мать повернула голову. Я слышал, как заскрипели сухие сухожилия – совсем как ржавая пружина на старой кухонной двери.

– С днем рождения, Джейми, – произнесла она скрипучим, безучастным голосом.

– С днем рождения, сын, – сказал отец.

– С днем рождения, малыш, – повторил Энди.

Клэр повернулась ко мне, хотя у нее была только одна пустая глазница. Молчи, мысленно взмолился я. Если ты заговоришь, я сойду с ума.

Но она заговорила, извлекая звуки из бесформенного отверстия со сломанными зубами:

– Не заделай ей ребенка на заднем сиденье этой машины.

Мать согласно кивала, будто кукла чревовещателя, а из заплесневелого торта выползали все новые и новые огромные муравьи.

Я попытался закрыть глаза руками, но они меня не слушались и бессильно висели по бокам. С улицы послышался противный скрип ступеньки крыльца. Не один, а два раза. Пришли еще двое, и я знал, кто они.

– Нет, – взмолился я. – Больше не надо. Пожалуйста, больше не надо.

Но тут мне на плечо легла рука Пэтси Джейкобс, а Морри-Хвостик обхватил мою ногу чуть выше колена.

– Что-то случилось, – прошептала мне Пэтси на ухо. Ее волосы щекотали мою щеку, и я знал, что они висят на куске кожи, сорванном с головы во время аварии.

– Что-то случилось, – согласился Морри, обнимая меня за ногу еще крепче.

А потом все начали петь. На мотив «С днем рожденья тебя», но другие слова.

– Что-то случилось… С ТОБОЙ! Что-то случилось… С ТОБОЙ! Что-то случилось… милый Джейми! Что-то случилось С ТОБОЙ!

И в этот момент я не выдержал и закричал.

В первый раз этот сон приснился мне в поезде, который вез меня в Денвер, хотя, к счастью для людей, ехавших со мной в одном вагоне, в реальной жизни мои истошные крики звучали как простое клокотанье где-то глубоко в горле. На протяжении следующих двадцати лет сон повторялся пару десятков раз. Я всегда просыпался в панике с одной и той же мыслью: Что-то случилось.

В то время Энди был еще жив. Я начал звонить ему и уговаривать пойти проверить простату. Сначала он просто смеялся надо мной, потом начал раздражаться и приводить в пример отца, который был по-прежнему здоров как бык и мог прожить еще лет двадцать.

– Может быть, – соглашался я, – но мама умерла от рака, и умерла молодой. Как и ее мать.

– Если ты обратил внимание, у них не было простаты.

– Не думаю, что это имеет значение для богов наследственности, – возразил я. – Они просто шлют рак туда, где ему проще зацепиться. Бога ради, в чем проблема? Ну засунут тебе палец в задницу, и через пару-тройку секунд все кончено! А за свою девственность можешь не переживать, пока доктор не ухватит тебя за плечи обеими руками.

– Я займусь этим, когда мне стукнет полтинник, – сказал он. – Так советуют врачи, я их послушаю, и закончим на этом. Я рад, что ты завязал. Рад, что больше не имеешь дела с тем, что считается нормальным среди музыкантов. Но это не дает тебе права указывать мне, как жить. Для этого есть Бог.

В пятьдесят будет слишком поздно, подумал я. В пятьдесят уже ничего нельзя будет изменить.

Поскольку я любил брата (хотя, по моему скромному мнению, он чересчур много внимания уделял вере), то сделал ход конем и обратился к его жене Франсин. Ей я мог сказать то, над чем Энди наверняка бы только посмеялся: что меня мучает ужасно сильное нехорошее предчувствие. Пожалуйста, Фрэнси, сделай так, чтобы он сходил и проверил свою предстательную железу.

Энди неохотно («Просто, чтобы вы оба отстали») согласился сделать тест на ПСА[10], когда ему исполнится сорок семь лет, не переставая ворчать, что этот метод все равно ни черта не надежен. Может, и так, однако даже моему религиозному и не доверяющему врачам брату было трудно оспорить результат анализа. Ему пришлось нанести визит к урологу в Льюистон, затем последовала операция, и три года спустя врачи констатировали отсутствие рака.

Через год после этого – когда ему исполнился пятьдесят один – во время поливки газона у него случился инсульт, и он оказался в руках Господа, так и не успев добраться на «скорой» до больницы. Это произошло в северной части штата Нью-Йорк, и похороны состоялись там же. В Харлоу панихиды не устраивали, что меня порадовало. Я слишком часто оказывался дома в снах, и это наверняка было побочным эффектом лечения Джейкобсом моей наркозависимости. В этом я не сомневался.

В очередной раз я очнулся от этого сна в июньский понедельник 2008 года и десять минут лежал не шевелясь, чтобы просто прийти в себя. Наконец дыхание выровнялось, и страх, что стоит мне открыть рот, как я начну повторять как заведенный «Что-то случилось», ушел. Я напомнил себе, что больше не употребляю наркоту, и это по-прежнему являлось самым важным событием, изменившим мою жизнь к лучшему. Подобные сны теперь посещали меня реже, и прошло не меньше четырех лет с тех пор, как при пробуждении я тыкал себе чем-то в руку (в последний раз этим предметом оказалась кухонная лопатка, так что никакого вреда я себе не причинил). Это то же самое, что маленький шрам, который остается после операции, напомнил я себе – обычно это меня успокаивало. Но в первые секунды после пробуждения я чувствовал, что за сном скрывалось нечто зловещее. Имевшее женскую природу. Даже тогда я был в этом уверен.

К тому времени как я принял душ и оделся, сон уже превратился в туманное воспоминание. Скоро от него не останется и следа. Я знал это по опыту.

Я жил в квартире на втором этаже дома на Боулдер-Кэнион-драйв в Недерленде. К 2008 году я мог позволить себе приобрести дом, но это означало ипотеку, а мне не хотелось с ней связываться. Я был холостяком, и квартира меня вполне устраивала. Кровать была большой, как в автофургоне Джейкобса, и все эти годы я не испытывал недостатка в принцессах, желавших разделить ее со мной. Но постепенно их визиты становились все реже, что меня не удивляло. Мне скоро исполнялось пятьдесят два года, и через пару-тройку лет наступит возраст, когда бравые ходоки начинают неизбежно превращаться в мохнатых старых козлов.

Кроме того, мне нравилось видеть, как неуклонно растут мои сбережения. Меня никак нельзя назвать скрягой, но и равнодушием к деньгам я не отличаюсь. Я отлично помнил, как проснулся в «Фэйрграундз инн», разбитый и без денег. Помнил лицо той рыжей деревенской тетки, когда она возвращала мне карточку с превышенным лимитом. «Попробуйте еще раз», – попросил я ее. И она мне ответила: «Дорогуша, я смотрю на тебя и вижу, что в этом нет необходимости».

Да, но посмотри-ка на меня сейчас, дорогуша, думал я за рулем внедорожника на Карибу-роуд. За время, прошедшее после встречи с Чарлзом Джейкобсом в Талсе, я прибавил сорок фунтов, но считал, что при росте шесть футов один дюйм сто девяносто фунтов – это вполне приличный вес. Пусть живот у меня начал выпирать, а уровень холестерина в крови мог бы быть и получше, но тогда я вообще выглядел как узник Дахау. Я не собирался выступать в Карнеги-холл или на площадках с «E Street Band», но по-прежнему играл – и много, – и у меня была работа, которую я любил и умел делать хорошо. Я часто говорил себе, что желать большего означает испытывать терпение богов. Так что не искушай их, Джейми. И если ты услышишь, как Пегги Ли исполняет печальную классику Джерри Либера и Майка Столлера «Is That All There Is», просто найди другую станцию, где играют старый добрый рок.

Проехав четыре мили по Карибу-роуд до места, где дорога начинает подниматься в горы, я свернул под знак с надписью «Ранчо «Волчья пасть», 2 мили». Набрав свой личный код на кнопочной панели домофона, припарковался на гравийной стоянке «Для сотрудников и талантов». Я видел эту стоянку забитой до отказа только один раз – когда Рианна приезжала записать миньон. В тот день машины стояли почти до самых ворот даже на подъездной дороге. Эта подруга передвигалась с серьезным эскортом.

Пэйган Старшайн (настоящее имя – Хиллари Кац) должна была покормить лошадей два часа назад, но я все равно прошел через конюшню, угощая их яблоками и морковкой. Большинство лошадей были крупными и красивыми и иногда ассоциировались у меня с четвероногими лимузинами. Однако мой любимец скорее походил на потрепанный «шевроле». Когда я приехал с одной гитарой, сумкой и расстроенными нервами, серый в яблоках Бартлби без всякой родословной жил на ранчо – и уже тогда был немолод. Почти всех зубов он давно лишился, но жевал ломтик яблока немногими оставшимися, лениво водя челюстями из стороны в сторону и не сводя с меня взгляда добрых темных глаз.

– Ты хороший парень, Барт, – произнес я, поглаживая его морду. – Таких я люблю.

Он кивнул, будто говоря, что знает это.

Пэйган Старшайн – Пэйг для друзей – кормила кур из своего передника. Она не могла махнуть мне рукой, поэтому встретила хриплым «Привет», за которым последовали две первые строки из «Mashed Potato Time». Следующие две строчки, «самый последний, самый чудесный…» и так далее, мы пропели вместе. В свое время она работала на подпевке и в лучшие годы пела, как одна из «Pointer Sisters». Еще она курила как паровоз, и к сорока годам ее голос мало отличался от голоса Джо Кокера на фестивале «Вудсток».

«Студия-1» была закрыта и погружена в темноту. Я зажег свет и проверил доску объявлений с расписанием на сегодня. Четыре сессии: в десять, в два, в шесть и последняя в девять, которая запросто может затянуться далеко за полночь. «Студия-2» будет загружена не меньше. Недерленд – это крошечный городок на западном склоне, где постоянно проживают всего полторы тысячи человек. Однако в мире музыки он занимает исключительное место. Надпись на бамперных наклейках «НЕДЕРЛЕНД! ОТ НЕГО БАЛДЕЕТ ДАЖЕ НЭШВИЛЛ!» – отнюдь не такое преувеличение, как можно подумать. В «Студии-1» Джо Уолш записал свой первый альбом, когда на ранчо заправлял еще отец Хью Йейтса, а в «Студии-2» Джон Денвер записал свой последний. Хью как-то прокрутил мне кусок записи, где Денвер рассказывал своим музыкантам, что купил какой-то экспериментальный самолет. Слушая его, я чувствовал, как по коже у меня бегают мурашки[11].

В городе имелось девять баров, где каждый вечер играла живая музыка, и три студии звукозаписи, помимо нашей. Но «Волчья пасть» была самой крупной и самой лучшей. В тот день, когда я робко вошел в офис Хью и сказал, что меня прислал Чарлз Джейкобс, на стенах кабинета висело не меньше двух десятков фотографий, включая Эдди ван Халена и Эксла Роуза (в расцвете сил), группы «Lynyrd Skynyrd» и «U2». Но больше всего он гордился фотографией – единственной, на которой присутствовал сам – «Staple Singers».

– Мэвис Стейплз – это богиня, – заявил он мне. – Лучшая певица Америки. Рядом с ней никто даже близко не стоит.

В период разъездов по стране с гастролями я не раз участвовал в записи дешевых синглов и откровенно слабых альбомов, но впервые сыграть на первоклассной студии мне довелось, когда у Нила Даймонда ритм-гитарист свалился с мононуклеозом. В тот день я пережил жуткий страх, опасаясь, что меня просто скрутит и начнет рвать. Потом я принимал участие в самых разных концертах либо временно заменяя кого-то, либо по специальному приглашению. Деньги платили небольшие, но и не смешные. В выходные я играл в местном баре «Комсток Лоуд» и изредка подрабатывал на концертах в Денвере. Еще я давал уроки музыки старшеклассникам на летних курсах, которые организовал Хью после смерти отца. Они называлась «Рок-атомик».

– Не могу, – запротестовал я, когда Хью предложил мне этим заняться. – Я не умею читать музыку!

– Ты хочешь сказать, что не знаешь нотной грамоты, – поправил он. – Но аппликатурой аккордов владеешь отлично, а большего им и не требуется. К счастью для нас, и для них тоже. В нашей глуши запросы весьма скромные.

В этом он оказался прав, и как только мой страх прошел, уроки даже стали мне нравиться. С одной стороны, они напоминали о временах «Chrome Roses». С другой… может, и нехорошо в этом признаваться, но от общения с подростками «Рок-атомик» я получал такое же удовольствие, как от угощения Бартлби по утрам и поглаживания его по носу. Эти мальчишки просто хотели играть рок, и многие из них вдруг поняли, что могут это делать… если, конечно, освоят аккорд ми.

В «Студии-2» тоже было темно, но Муки Макдоналд оставил включенным микшер. Я все выключил и решил поговорить с ним. Он был хорошим звукорежиссером, но сорок лет курения травки стали сказываться на памяти. Мой «Гибсон» стоял вместе с другими инструментами, потому что в тот день я собирался поиграть на пробной записи местной группы «Gotta Wanna», работавшей в стиле кантри-рок. Минут десять я сидел на табурете, наигрывая для разминки такие вещи, как «Hi-Heel Sneakers» и «Got My Mojo Working». Теперь я играл лучше, чем во времена гастролей по стране, гораздо лучше, но до Эрика Клэптона мне было еще ой как далеко.

Зазвонил телефон. Вообще-то телефон в студии не звонил – его края вспыхивали синим. Я отложил гитару и взял трубку.

– «Студия-2». Кертис Мэйфилд[12] у аппарата.

– Как там жизнь после смерти, Кертис? – поинтересовался Хью Йейтс.

– Темно. Но плюс в том, что я могу ходить.

– Рад это слышать. В таком случае приходи в большой дом. Я хочу тебе кое-что показать.

– У меня через полчаса запись. Кажется, той подруги с длинными ногами, что работает в стиле кантри-вестерн.

– Муки ею займется.

– Нет, не займется. Он еще не пришел. И к тому же оставил включенным микшер во второй студии. Опять.

– Я поговорю с ним, – вздохнул Хью. – А ты все равно приходи.

– Ладно, только одна просьба. Я сам поговорю с ним. Это моя работа, верно?

– Я иногда задумываюсь, куда делся тот мрачный парень, из которого нельзя было выдавить ни слова, когда я его нанимал, – засмеялся Хью. – Приходи. Ты точно обалдеешь!

Большим домом называлось внушительное ранчо, возле которого на кругу стоял винтажный «линкольн» Хью. Йейтс был неравнодушен ко всему, что глотало только высокооктановый бензин, но мог себе это позволить. Сама «Волчья пасть» едва окупала свое содержание, но семья Йейтс издавна владела солидным пакетом акций первоклассных компаний. Детей у Хью не было, он был дважды разведен – в обоих браках заключал брачный контракт – и на генеалогическом древе Йейтсов являлся последним побегом. Он продолжал держать лошадей, кур, овец и несколько свиней, но это было скорее хобби. То же самое относилось к легковым автомобилям и коллекции пикапов с мощными двигателями. Настоящей его страстью стала музыка. Он утверждал, что некогда и сам был музыкантом, но я никогда не видел, чтобы он брал в руки гитару или трубу.

– Музыка – вот что имеет значение, – объяснил он мне как-то. – Всякие телешоу канут в небытие, и бьюсь об заклад, что ты не вспомнишь, что видел в кино два года назад. Но музыка продолжает жить, даже поп-музыка. Особенно поп-музыка. Можно сколько угодно смеяться над «Raindrops Keep Fallin’ on My Head», но люди будут продолжать слушать эту незамысловатую фигню и через пятьдесят лет.

Я вспомнил день, когда познакомился с ним, потому что «Волчья пасть» выглядела точь-в-точь как сейчас. Даже темно-синий «континентал» с небольшими задними окнами точно так же стоял перед домом. Изменился только я. Той осенью 1992 года Хью встретил меня у двери, пожал руку и провел в свой кабинет. Там он устроился в кресле с высокой спинкой за письменным столом, на который вполне мог приземлиться легкий двухместный самолет. Идя за ним, я здорово нервничал, а когда увидел фотографии всех этих знаменитостей на стенах, во рту у меня пересохло окончательно.

Окинув меня взглядом с ног до головы – на мне была грязная футболка «AC/DC» и еще более грязные джинсы, – он сказал:

– Мне звонил Чарли Джейкобс. Несколько лет назад он оказал мне настолько большую услугу, что рассчитаться за нее просто невозможно. Он сказал, что если я тебя возьму, мы будем в расчете.

Я стоял перед столом, не в силах выдавить ни слова. Я знал, как вести себя при прослушивании, но тут было нечто иное.

– Он сказал, ты был наркоманом.

– Да, – подтвердил я. Отрицать не имело смысла.

– Он сказал, что ты кололся героином.

– Да.

– Но теперь ты чист?

– Да.

Я подумал, он спросит, давно ли, но ошибся.

– Да сядь ты, ради Бога. Хочешь кока-колу? Пиво? Лимонад? Может, чай со льдом?

Я сел, но так и не расслабился.

– Холодный чай, пожалуйста.

Он нажал кнопку интеркома на столе:

– Джорджия! Два чая со льдом, милая. – Потом повернулся ко мне: – Тут настоящее ранчо, Джейми, но меня интересуют только те животные, что являются со своими инструментами.

Я попытался улыбнуться, но почувствовал себя полным идиотом и оставил дальнейшие попытки сделать это.

Он, казалось, ничего не заметил.

– Рок-группы, кантри-группы, сольные исполнители. Они – наш хлеб с маслом, но еще мы делаем коммерческие музыкальные заставки для радиостанций Денвера и каждый год записываем двадцать или тридцать книг. Майкл Дуглас записал в «Волчьей пасти» роман Фолкнера, и Джорджия чуть не описалась. На публике он держится этаким рубахой-парнем, а в студии – настоящий педант.

Я не знал, что на это сказать, и продолжал молчать, с нетерпением ожидая чая со льдом. Во рту пересохло, как в настоящей пустыне. Он наклонился вперед:

– Ты знаешь, что для нормальной работы ранчо нужно больше всего?

Я мотнул головой, но не успел он продолжить, как в кабинет вошла молодая миловидная негритянка с двумя высокими запотевшими от льда стаканами чая. В каждом плавала веточка мяты. Я выжал в чай два ломтика лимона, но сахар класть не стал. В свои героиновые годы я обожал сахар, однако после того дня с наушниками в кузовном цехе все сладкое казалось мне приторным. Выехав из Талсы, я купил в вагоне-ресторане плитку шоколада «Херши», но быстро понял, что не могу его есть. Один лишь запах вызывал у меня тошноту.

– Спасибо, Джорджия, – сказал Йейтс.

– Не за что. Не забудь о времени посещения. Оно начинается в два, и Лес будет тебя ждать.

– Не забуду.

Она вышла, тихо закрыв за собой дверь, и он повернулся ко мне:

– Для нормальной работы ранчо нужен бригадир. Все вопросы, связанные с сельским хозяйством, в «Волчьей пасти» закрывает Руперт Холл. С ним все хорошо, и он в порядке, но мой бригадир по музыке сейчас приходит в себя в больнице «Боулдер коммьюнити». Лес Кэллоуэй. Наверное, это имя тебе ни о чем не говорит?

Я покачал головой.

– А «Excellent Board Brothers»?

Про них я слышал.

– Инструментальная группа, верно? Типа «Dick Dale and His Del-Tones»? Серф-музыка.

– Да, они самые. Просто удивительно, что все они родом из Колорадо, от которого до обоих океанов путь неблизкий. В хит-парад сорока лучших композиций вошла их «Aloona Ana Kaya». Что на очень плохом гавайском означает «Давай займемся сексом».

– Конечно, я помню его. – Я действительно знал эту композицию – сестра крутила ее миллион раз. – Там еще девчонка смеется всю дорогу.

Йейтс усмехнулся:

– Этот смех стал их билетом наверх, и вставить его в запись предложил я. Но это так, к слову. Тогда еще студией управлял мой отец. А девчонка, которая смеется как заведенная, тоже работает здесь. Хиллари Кац. Правда, теперь она называет себя Пэйган Старшайн. Сейчас она больше не принимает никакой дури, но тогда была под жутким кайфом от веселящего газа и не могла удержаться от смеха. Я записал ее прямо там, в кабинке, – она и понятия не имела. Но она сделала композицию хитом, и с ней по-честному поделились – заплатили семь штук баксов.

Я кивнул. История рока знает немало подобных счастливых случайностей.

– Как бы то ни было, «Excellent Board Brothers» провели один тур гастролей, а потом были два «р». Знаешь, что это такое?

Я знал, причем по личному опыту.

– Разорились и распались.

– Точно. Лес вернулся домой и начал работать на меня. Как продюсер он намного лучше, чем музыкант, вот и был у меня главным по музыкальной части пятнадцать лет. Когда позвонил Чарли Джейкобс, я подумал, ты можешь стать его дублером и, пока набираешься опыта, подрабатывать выступлениями на стороне и все такое. Я не отказался от этой идеи, но учиться, сынок, тебе придется в ускоренном режиме, потому что на прошлой неделе у Леса случился сердечный приступ. Как мне сказали, он будет в порядке, но ему придется здорово похудеть и глотать кучу таблеток. Он собирается уйти на пенсию через год или около того. Так что у меня достаточно времени, чтобы понять, годишься ли ты для этой работы.

Я почувствовал, что меня охватывает паника.

– Мистер Йейтс.

– Хью.

– Хью, я понятия не имею, как искать новых исполнителей и как их продвигать. Со звукозаписывающими студиями я общался только во время записи групп, в которых играл. И оплата была почасовой за время аренды.

– А счета в основном оплачивали родители соло-гитариста, – понимающе кивнул он. – Или жена барабанщика, вкалывавшая официанткой по восемь часов в день, чтобы заработать чаевые на больных ногах.

Да, примерно так все и было. Пока жена не становилась умнее и не выставляла муженька за дверь.

Он наклонился вперед, сложив руки.

– Ты либо научишься, либо нет. Преподобный считает, что научишься. Меня это устраивает. Да и как иначе? Я в долгу перед ним. Пока же все, что тебе надо делать, это включать свет в студиях и следить за РИ. Ты знаешь, что это такое?

– Расписание исполнителей.

– Правильно, и закрывать все на ночь. У меня есть парень, который покажет, что к чему. Его зовут Муки Макдоналд. Если будешь внимательно следить за тем, что Муки делает правильно, а что – нет, то научишься многому. Не позволяй ему вести журнал, чем бы ты ни занимался. И еще одно. Если ты куришь травку, то меня это не волнует, пока ты являешься на работу вовремя и не устраиваешь здесь пожар. Но если я услышу, что ты снова сел на героин…

Я заставил себя посмотреть ему в глаза.

– Все это в прошлом.

– Смелое заверение, которое я слышал не раз, в том числе и от ныне покойных. Однако иногда такое случается. Надеюсь, что в твоем случае так и будет. Но чтобы между нами не было недомолвок: начнешь принимать, и мы расстаемся. И не важно, чем и кому я обязан. Это понятно?

Еще бы. Понятнее некуда.

В 2008 году Джорджия Донлин была так же красива, как и в 1992-м, но прибавила несколько фунтов, а в ее темных волосах появились серебряные пряди. Теперь она носила бифокальные очки.

– Ты, случайно, не знаешь, какая муха его с утра укусила? – спросила она.

– Понятия не имею.

– Он сначала ругался, потом немного посмеялся, потом снова начал ругаться. Сказал, что так и думал, потом обозвал кого-то сукиным сыном, а затем чем-то запустил в стену со злости. Мне так показалось. Я хочу знать только одно: не собирается ли он кого-нибудь уволить. Если да, то я беру больничный. Не выношу скандалов.

– И это я слышу от женщины, которая зимой швырнула кастрюлю в поставщика мяса.

– Так то другое дело. Тупой сукин сын пытался ущипнуть меня за задницу.

– У этого тупицы хороший вкус, – заметил я и, увидев, как сверкнули ее глаза, поспешно добавил: – Просто вырвалось.

– Ладно. Последние несколько минут там было тихо. Надеюсь, у него не случился сердечный приступ.

– Может, он что-то увидел по телевизору? Или прочитал в газете?

– Телевизор выключился минут через пятнадцать после того, как я пришла, а «Камеру» и «Пост» он не смотрит уже два месяца. Сказал, что узнает все по Интернету. Я ему говорю: «Хью, все эти новости по Интернету готовят парни, которые еще не бреются, и девчонки, у которых и грудь толком не выросла. Им нельзя верить». Но он считает меня просто невежественной старухой. Конечно, он этого не говорит, но я вижу по глазам. Как будто у меня нет дочери, которая изучает компьютеры в Колорадском университете. И это Бри мне сказала, что доверять всему этому дерьму в блогах нельзя. А теперь ступай. Но если он уже задохнулся от злости, не проси меня сделать ему искусственное дыхание.

Она отошла, высокая и царственная. Ее скользящая походка ничуть не изменилась за шестнадцать лет, что прошли с того памятного дня, когда молодая женщина принесла в кабинет Хью холодный чай.

Я постучал в дверь. Хью не умер, а сидел за своим необъятным столом, откинувшись назад и потирая виски, будто его мучил приступ мигрени. Перед ним стоял раскрытый ноутбук.

– Собираешься кого-то уволить? – поинтересовался я.

Он поднял глаза.

– Что?

– Джорджия говорит, что если ты собираешься кого-нибудь уволить, то она берет больничный.

– Я никого не собираюсь увольнять. Что за бред!

– Она говорит, что ты что-то швырнул.

– Чушь! – Он помолчал. – Я просто пнул ногой мусорную корзину, когда увидел этот бред про святые кольца.

– Расскажи мне о святых кольцах. Я тоже проделаю ритуал с мусорной корзиной и пойду работать. У меня сегодня миллион дел, включая разучивание пары мелодий для «Gotta Wanna». Пас корзиной для бумаг наверняка поможет настроиться на нужный лад.

Хью снова принялся тереть виски.

– Я ждал чего-нибудь в этом роде, в нем это было с самого начала, но чтобы… с таким размахом. Правду говорят: если уж что-то делать, то по-крупному.

– Я все равно ни черта не понимаю.

– Сейчас поймешь, Джейми, сейчас поймешь.

Я присел на угол стола.

– Каждое утро я смотрю шестичасовые новости, пока грызу сухарики и кручу педали на велотренажере, так? Главным образом потому, что вид красотки, рассказывающей о погоде, придает мне сил. И сегодня утром я увидел рекламу, но не магического крема от морщин и не золотого сборника старых шлягеров. Я не мог в это поверить. Твою мать, я не мог в это поверить! И в то же время мог. – Он засмеялся, но не весело, а горько. – Тогда я выключил ящик для идиотов, чтобы узнать, что к чему, в Интернете.

Я начал было обходить его стол, но он поднял руку и остановил меня.

– Сначала я должен спросить тебя, не составишь ли ты мне компанию, чтобы повидать одного человека, Джейми. Того, кто после нескольких неудачных попыток наконец обрел себя.

– Конечно, без проблем. Если только это не концерт Джастина Бибера. Я уже не в той возрастной категории.

– О, это намного круче Биба. Взгляни сам. Только не слети с катушек.

Я обошел стол и встретил своего «пятого персонажа» в третий раз. Первым, что обращало на себя внимание, был его театральный гипнотический взгляд. Руками он обхватывал лицо, и на обоих безымянных пальцах красовалось по массивному золотому кольцу.

Передо мной была афиша на веб-сайте с надписью «ТУР ИСЦЕЛЕНИЯ ПАСТОРА Ч. ДЭННИ ДЖЕЙКОБСА, 2008 ГОД».

ВОЗРОЖДЕНИЕ СЕАНСОВ ПАЛАТОЧНОГО ИСЦЕЛЕНИЯ

13–15 ИЮНЯ 2008 ГОДА

ВЫСТАВОЧНЫЙ КОМПЛЕКС ОКРУГА НОРРИС

20 МИЛЬ К ВОСТОКУ ОТ ДЕНВЕРА

ВЫСТУПАЕТ БЫВШАЯ ЗВЕЗДА СОУЛ – ЭЛ СТАМПЕР

ВЫСТУПАЮТ «GOSPEL ROBINS» С ДЕВИНОЙ РОБИНСОН

А ТАКЖЕ

ПРОПОВЕДНИК-ЕВАНГЕЛИСТ Ч. ДЭННИ ДЖЕЙКОБС, ВЕДУЩИЙ ТЕЛЕПЕРЕДАЧИ ОБ ИСЦЕЛЯЮЩЕЙ СИЛЕ ЕВАНГЕЛИЯ

ВОЗРОДИТЕ СВОЮ ДУШУ ЧЕРЕЗ ПЕСНЬ

ВОЗРОДИТЕ СВОЮ ВЕРУ ЧЕРЕЗ ИСЦЕЛЕНИЕ

ПОРАЗИТЕСЬ ИСТОРИИ СВЯТЫХ КОЛЕЦ, РАССКАЗАННОЙ ТАК, КАК УМЕЕТ ТОЛЬКО ПАСТОР ДЭННИ!

«Приведи сюда нищих, увечных, хромых и слепых, и убеди прийти, чтобы наполнился дом мой».

(Евангелие от Луки. 14:21 и 14:23)

ПОСМОТРИТЕ, КАК ВОЛЯ БОЖИЯ ИЗМЕНИТ ВАШУ ЖИЗНЬ!

ПЯТНИЦА 13-е – 19.00

СУББОТА 14-е – 14.00 и 19.00

ВОСКРЕСЕНЬЕ 15-е – 14.00 и 19.00

«ПОСЛЕ ОГНЯ ВЕЯНИЕ ТИХОГО ВЕТРА, И ТАМ ГОСПОДЬ».

(Третья книга Царств. 13:12)

«БОГ ИСЦЕЛЯЕТ КАК МОЛНИЯ».

(Евангелие от Матфея. 24:27)

Приходи каждый!

Приходите все!

Возродитесь духовно!

Внизу была фотография мальчика, отбрасывающего костыли, а на лицах окружавших его людей отражались радостное изумление и трепет. Подпись под фотографией гласила: «Роберт Ривард, исцеленный от мышечной дистрофии 30 мая 2007 года в Сент-Луисе, штат Миссури».

Я был ошеломлен. Наверное, то же чувствуют люди, увидев старого знакомого, которого считали умершим или осужденным за совершение тяжкого преступления. Тем не менее в глубине души – измененной и исцеленной – я ничуть не удивился. Словно ждал чего-то подобного все это время.

Хью засмеялся и сказал:

– У тебя такой вид, будто ты проглотил залетевшую к тебе в рот птичку. – И он высказал единственную связную мысль из всех, что вертелись у меня в голове: – Похоже, преподобный вернулся к своим старым фокусам.

– Да, – согласился я и указал на цитату из Евангелия от Матфея. – Но в этом стихе говорится не об исцелении.

Он удивленно приподнял брови:

– Я и не подозревал, что ты знаток Библии.

– Ты о многом не подозреваешь, – ответил я, – потому что мы никогда о нем не говорили. Но я знал Чарли Джейкобса задолго до Талсы. В годы моего детства он был священником нашей церкви. Это была его первая пасторская работа – и последняя, как я думал, до сего момента.

Улыбка сползла с его лица.

– Не может быть! Сколько ему тогда было? Восемнадцать?

– Думаю, около двадцати пяти. А мне – шесть или семь.

– И он уже тогда исцелял людей?

– Вовсе нет. – Если, конечно, не считать моего брата Конни. – В те дни он был самым что ни на есть праведным методистом, вплоть до использования виноградного сока вместо вина при причастии. Его все любили. – По крайней мере до Ужасной проповеди. – Он уехал, когда в автомобильной аварии погибли его жена и сын.

– Преподобный был женат? И у него был сын?

– Да.

Хью помолчал, размышляя:

– Тогда у него есть право носить по крайней мере одно из этих колец, если они обручальные. В чем я сомневаюсь. Посмотри сам.

Он навел курсор на «Свидетельства чуда» и кликнул. На экране появились ссылки на ролики «Ю-тьюба».

– Хью, если ты собираешься поехать посмотреть на Чарли Джейкобса, буду рад составить тебе компанию, но сегодня утром у меня совершенно нет времени обсуждать его.

Он внимательно на меня посмотрел.

– Нет, ты не похож на человека, проглотившего птичку. Скорее на получившего удар под дых. Посмотри один ролик, и я тебя отпущу.

Где-то в середине находился ролик про мальчика с фотографии. Хью кликнул на него, и я увидел клип продолжительностью не больше минуты, который собрал не меньше сотни тысяч просмотров. Не сверхпопулярный, но близко к этому. Когда картинка начала двигаться, кто-то поднес к лицу Роберта Риварда микрофон с логотипом телестанции Сент-Луиса, и невидимая женщина произнесла:

– Расскажи, что происходило во время этого так называемого исцеления, Бобби.

– Ну, мэм, – ответил Бобби, – когда он взял меня за голову, я чувствовал святые обручальные кольца по бокам. Прямо здесь. – Он показал на свои виски. – Потом я услышал щелчок, похожий на треск сухой ветки, если ее сломать. Может, я отключился на секунду или две. А потом… даже не знаю… по ногам потекло тепло… и… – Мальчик уже не мог сдержать слез. – …Я смог встать на них. Я смог пойти! Меня исцелили! Да благословит Господь пастора Дэнни!

Хью откинулся на спинку кресла.

– Я посмотрел не все, но то, что успел, примерно в этом духе. Тебе это ничего не напоминает?

– Возможно, – ответил я уклончиво. – А тебе?

Мы никогда не говорили об услуге, которую «преподобный» оказал Хью. Услуге настолько серьезной, что хозяин ранчо «Волчья пасть» взял на работу по одному телефонному звонку только что завязавшего героинового наркомана.

– Нет, если ты спешишь. А какие планы на обед?

– Закажу доставку пиццы. После той девчушки с кантри-вестерн у меня записан парень из Лонгмонта… В сопроводиловке говорится, что он исполняет баритоном популярные песни…

Хью озадаченно на меня посмотрел, а потом стукнул себя по лбу ребром ладони:

– Господи, неужели Джордж Дэймон?

– Да, так его зовут.

– Боже, а я думал, что этот зануда давно помер. Это было за много лет до твоего появления. Первая запись, которую он сделал у нас, называлась «Дэймон исполняет Гершвина». Задолго до компакт-дисков, хотя восьмиканальная запись уже, наверное, была. Каждая песня, и я имею в виду каждую долбаную песню без исключения, звучала как «Боже, храни Америку» в исполнении Кейт Смит. Пусть им займется Муки. Они старые знакомые. А если Мукстер облажается, ты все исправишь в миксе.

– Уверен?

– Если мы собираемся посетить чертов сеанс преподобного, я хочу сначала узнать все, что тебе о нем известно. Наверное, нам следовало об этом поговорить еще много лет назад.

Я обдумал его слова.

– Ладно… только если хочешь что-то получить, надо что-то отдать. Честный обмен информацией.

Он сплел пальцы, сложил руки на животе и откинулся на спинку кресла.

– Мне нечего стыдиться, если ты об этом. Просто… в это невозможно поверить.

– Я поверю, – пообещал я.

– Может быть. Но прежде чем уйти, скажи, о чем был тот стих в Евангелии от Матфея и откуда ты его знаешь.

– После стольких лет я не могу процитировать его точно, но там говорится, что пришествие Иисуса будет похоже на молнию через все небо с востока до запада. Стих не об исцелении, а об апокалипсисе. А помню я его потому, что он был одним из любимых стихов преподобного Джейкобса.

Я взглянул на часы. Длинноногая исполнительница кантри – ее звали Мэнди – была хроническим жаворонком и наверняка уже поджидала на крыльце «Студии-1» со своей гитарой. Но кое о чем я должен был спросить прямо сейчас:

– А почему ты засомневался, что эти кольца обручальные?

– А как он снимал твою зависимость от наркоты? Не кольцами?

Я вспомнил заброшенную кузовную мастерскую.

– Нет. Он использовал наушники.

– И когда это было? В девяносто втором?

– Да.

– А мой опыт общения с преподобным был в восемьдесят третьем. За это время он, должно быть, усовершенствовал свою методу. А потом, судя по всему, вернулся к кольцам, поскольку они больше вяжутся с религией, чем наушники. Не сомневаюсь, что он здорово продвинулся в своей работе с моих пор… да и с твоих тоже. Это у него в крови, верно? Не останавливаться на достигнутом и идти дальше.

– Ты называешь его преподобным. Он все еще был священником, когда вы встретились?

– И да, и нет. Тут не все так просто. Ладно, ступай. Девчонка, наверное, заждалась. И может, она в мини-юбке. Это отвлечет тебя от мыслей о пасторе Дэнни.

Как выяснилось, она действительно была в мини-юбке, открывавшей потрясающие ноги. Но я не мог сосредоточиться ни на них, ни на песнях, которые она пела. Все мои мысли крутились вокруг Чарлза Дэниела Джейкобса, известного как «преподобный», а теперь и пастор Дэнни.

Нагоняй за невыключенный микшер Муки Макдоналд выслушал, понурив голову и молча кивая, пообещав в конце, что такого больше не повторится. Я не сомневался, что неделю или две он действительно будет все выключать, а потом я опять найду утром работающий микшер в «Студии-1» или «Студии-2», а то и в обеих сразу. Думаю, идея сажать людей в тюрьму за курение травки – абсолютно дурацкая, но у меня нет никаких сомнений, что ежедневное курение марихуаны на протяжении долгих лет – отличный способ добиться того, чтобы человек ни хрена не помнил.

Узнав о предстоящей записи Джорджа Дэймона, Муки оживился.

– Я всегда его обожал! – воскликнул он. – Все, что он пел, звучало как…

– «Боже, храни Америку» в исполнении Кейт Смит. Я знаю. Желаю приятно провести время.

В ольховой роще за домом была небольшая живописная полянка, оборудованная для пикников. Там расположились на обед Джорджия и две девушки, работавшие в офисе. Хью подвел меня к дальнему столику и достал пару завернутых сандвичей и две банки «Доктор Пеппер».

– Один с куриным салатом, а второй с тунцовым. Заказал в «Таббиз». Выбирай.

Я выбрал тунца. Какое-то время мы молча жевали, отдыхая в тени больших гор, а затем Хью сказал:

– Знаешь, когда-то я тоже играл на ритм-гитаре, причем получше тебя.

– Ты такой не один.

– В конце карьеры я играл в группе из Мичигана, которая называлась «Johnson Cats».

– В семидесятых? Ребята в армейских рубашках? Похожие на «Eagles»?

– Вообще-то мы распались в начале восьмидесятых, но да, ты угадал. Четыре наших сингла стали хитами, и все с первого альбома. А знаешь, почему этот альбом вообще заметили? Из-за названия и обложки. И придумал их я. Альбом назывался «Твой дядя Джек исполняет все хиты Монстров», а на обложке красовался мой собственный дядя Джек Йейтс, сидящий в своей гостиной и тренькающий на укулеле[13]. Музыка – сплошь тяжелятина с чудовищным овердрайвом. Неудивительно, что этот альбом не взял «Грэмми». Тогда царствовал Тото. Его гребаная «Africa» – полный отстой.

Он помолчал.

– Как бы то ни было, я отыграл в «Johnson Cats» два года, и самый успешный альбом был записан со мной. А после двух гастрольных туров я ушел.

– Почему? – поинтересовался я, думая, что наверняка из-за наркотиков. В те времена это была главная причина. Но его ответ удивил меня.

– Я оглох.

Тур «Johnson Cats» начался в «Сэркус уан» в Блумингтоне, а продолжился в «Конгресс-театр» Оук-Парка. Небольшие площадки, местные группы на разогреве. Затем Детройт, которым открывался большой тур: тридцать городов с «Johnson Cats» на разогреве у Боба Сигера и «Silver Bullet Band». Рок-арены, все по-взрослому. О таком можно только мечтать.

Звон в ушах у Хью начался в Блумингтоне. Сначала он не обращал на него внимания, посчитав за неизбежную плату, которую приходится платить всем, кто продал душу за рок-н-ролл. Какой уважающий себя музыкант время от времени не страдал от звона в ушах? Посмотрите на Пита Таунсенда, Эрика Клэптона, Нила Янга. Но в Оук-Парке начались головокружение и тошнота. В середине выступления Хью ушел со сцены, и за кулисами его вырвало в ведро с песком.

– Я до сих пор помню надпись на табличке над этим ведром, – сказал он мне. – «ИСПОЛЬЗОВАТЬ ТОЛЬКО ПРИ НЕБОЛЬШИХ ВОЗГОРАНИЯХ».

С большим трудом ему все-таки удалось довести выступление до конца, раскланяться и, пошатываясь, уйти за кулисы.

– Что с тобой? – спросил Феликс Грэнби. Поскольку он был соло-гитаристом и пел почти все песни, широкая публика – во всяком случае, та ее часть, что увлекалась роком, – воспринимала как «Johnson Cats» именно его. – Ты что, пьяный?

– Просто отравился, – ответил Хью. – Сейчас уже лучше.

Он думал, что так оно и есть – при выключенных усилителях звон в ушах, казалось, начал стихать. Но на следующее утро он вернулся, и Хью уже практически ничего не слышал, кроме этого жуткого звона.

Полностью масштаб надвигающейся катастрофы сознавали только два члена группы: Феликс Грэнби и сам Хью. Через три дня их ждало выступление на «Силвердоме» в Понтиаке. Он вмещал девяносто тысяч человек. С любимцем Детройта Бобом Сигером аншлаг был практически обеспечен. «Johnson Cats» стояли на пороге славы, а в рок-н-ролле такой шанс редко выпадает дважды. И Феликс Грэнби поступил с Хью так же, как Келли ван Дорн из «White Lightning» – со мной.

– Я не держу на него зла, – сказал Хью. – Будь я на его месте, сделал бы то же самое. Он нанял замену в детройтской «Лямур студио», и в «Силвердоме» вместо меня вышел другой.

Грэнби лично сообщил Хью, что группа с ним расстается, но не говорил, а писал на листках бумаги и давал их Хью прочитать. Он заметил, что в отличие от остальных членов группы, являвшихся выходцами из среднего класса, Хью был из богатой семьи. Он мог вылететь домой в Колорадо первым классом и обратиться к лучшим врачам. Последним, что Грэнби написал заглавными буквами, было: «Ты вернешься к нам, даже не успев соскучиться».

– Его бы устами, – заметил Хью, пока мы жевали сандвичи из «Таббиз».

– Тебе до сих пор этого недостает, верно? – спросил я.

– Нет. – И после долгой паузы: – Да.

Он не вернулся в Колорадо.

– Но даже если бы я решил вернуться, то точно не самолетом. Мне казалось, что при подъеме выше двадцати тысяч футов у меня голова просто лопнет. К тому же я не хотел возвращаться домой. Я хотел только зализать раны, которые по-прежнему кровоточили, а Детройт для этого годился не хуже других мест. Во всяком случае, так я себе говорил.

Однако симптомы никуда не делись: головокружение, тошнота, от умеренной до сильной, и постоянный адский звон, иногда потише, а иногда такой громкий, что голова, казалось, вот-вот расколется. Время от времени все эти симптомы отступали, подобно отливу, и Хью спал десять или даже двенадцать часов подряд.

Он мог позволить себе номер в хорошем отеле, но остановился в дешевом клоповнике на Гранд-авеню. Две недели он откладывал визит к врачу из страха, что узнает о злокачественной и неоперабельной опухоли мозга. Наконец сделал над собой усилие и зашел в небольшую клинику на Инкстер-роуд. Там молодой врач-индус – лет семнадцати на вид – выслушал его, покивал, сделал несколько тестов и посоветовал пройти серьезное обследование в клинике, а также попробовать экспериментальный препарат от тошноты, который он сам, к сожалению, выписать не мог.

Вместо того чтобы отправиться в клинику, Хью начал совершать долгие, бессмысленные прогулки (понятно, когда головокружение позволяло) по легендарной детройтской улице «Восьмая миля». Однажды он проходил мимо магазина и за пыльным стеклом увидел приемники, гитары, проигрыватели, магнитофоны, усилители и телевизоры. «Новая и подержанная электроника Джейкобса», – гласила вывеска, хотя, на взгляд Хью Йейтса, нового там не было ничего, а основная часть товаров являлась хламом, заезженным до невозможности.

– Я не могу сказать точно, почему решил зайти. Может, из-за странной ностальгии по всему этому аудиоизобилию. Может, из-за самобичевания. А может, потому, что хотел передохнуть от жары и рассчитывал на кондиционер – правда, его там не оказалось. Или из-за таблички над дверью.

– И что на ней было написано? – поинтересовался я.

– «Доверьтесь преподобному», – улыбнулся Хью.

Он оказался единственным клиентом. Полки были завалены оборудованием куда экзотичнее того, что лежало на витрине. Кое-что он узнал: счетчики, осциллографы, вольтметры и стабилизаторы, реостаты, выпрямители, усилители мощности. Другие приборы были ему незнакомы. На полу переплетались электрические шнуры, и повсюду тянулись провода.

Владелец появился из двери, обрамленной рождественской гирляндой. («Наверное, когда я вошел, звякнул колокольчик, но я точно его не слышал», – сказал Хью.) Мой «пятый персонаж» был одет в потертые джинсы и простую белую рубашку, застегнутую до воротничка. Его губы зашевелились – видимо, он здоровался и спрашивал, чем может помочь. Хью махнул ему рукой, покачал головой и прошел вдоль полок. Затем взял с одной электрогитару «Стратокастер» и провел по струнам, гадая, настроена ли она.

Джейкобс наблюдал за Хью с интересом, но без заметного беспокойства, хотя немытые космы музыканта свисали до плеч, да и одежда была не чище. Минут через пять Хью уже собирался двинуться обратно в клоповник, служивший ему пристанищем, но тут в глазах у него потемнело. Он пошатнулся, махнул рукой и опрокинул разобранную стереоколонку. Он довольно быстро пришел в себя, хотя в последние дни мало ел, а мир потерял краски и стал серым, а потом и черным, еще до того, как Хью растянулся на деревянном полу. В точности моя история. Только другой антураж.

Он очнулся в офисе Джейкобса с холодным компрессом на лбу. Хью извинился и сказал, что оплатит все, что сломал. Джейкобс отстранился и с удивлением на него посмотрел. В последние недели Хью часто наблюдал подобную реакцию.

– Извините, если я говорю слишком громко, – сказал Хью. – Я сам себя не слышу. Я глухой.

Джейкобс достал блокнот из верхнего ящика стола, заваленного всякой всячиной (я отлично представлял его стол с обрывками проволоки, аккумуляторами и прочим). Он что-то написал и показал мне: «Недавно? Я видел тебя с гитарой».

– Недавно, – согласился Хью. – У меня синдром Меньера. Я музыкант. – Потом подумал и рассмеялся… беззвучно, как ему казалось, но Джейкобс улыбнулся в ответ. – Во всяком случае, был им.

Джейкобс перевернул страницу блокнота, что-то быстро написал и показал Хью: «Если это Меньер, возможно, я сумею тебе помочь».

– Судя по всему, сумел, – заметил я.

Обеденный перерыв закончился, и девушки вернулись в дом. Работы у меня было выше крыши, но я не собирался уходить, так и не узнав, чем закончилась история Хью.

– Мы долго сидели в его офисе. Разговор тянется медленно, если одному из собеседников приходится писать то, что он хочет сказать. Я спросил, чем, по его мнению, он мог бы мне помочь. Он написал, что в последнее время экспериментировал с чрескожной электростимуляцией нервов, сокращенно ЧЭСН. По его словам, идея использования электричества для стимулирования поврежденных нервов была высказана тысячи лет назад одним рим…

У меня в голове распахнулась покрытая паутиной времени дверь в глубины памяти.

– …одним древним римлянином по имени Скрибоний. Он заметил, что, когда человек с больной ногой наступал на электрического угря, боль иногда уходила. А насчет того, что «в последнее время», Хью, это все туфта. Твой преподобный занимался ЧЭСН задолго до того, как ее официально открыли.

Он уставился на меня, изумленно приподняв брови.

– Продолжай, – попросил я.

– Хорошо, но мы вернемся к этому, ладно?

Я кивнул:

– Мы договорились поменяться баш на баш. Пока скажу только, что в моей истории тоже был обморок.

– Что ж… Я сказал ему, что болезнь Меньера – загадка, и врачи не знают ее природы. То ли она связана с нервами, то ли причина в вирусе, вызывающем хроническое накопление жидкости в среднем ухе, или это что-то бактериальное, а может, все дело в наследственности. Он написал, что все болезни имеют электрическую природу. Я ответил, что это безумие. Он только улыбнулся, открыл новую страницу и писал довольно долго. А потом показал мне. Я не могу процитировать точно – прошло уже много времени, – но никогда не забуду первое предложение: «Электричество – основа всей жизни».

Так мог написать только Джейкобс. Эти строчки выдавали его лучше отпечатков пальцев.

– Остальное было примерно так. «Взять хотя бы сердце. Оно работает на микровольтах. Этот ток вырабатывает калий, выполняющий роль электролита. Тело преобразует калий в ионы – электрически заряженные частицы, – которые использует для регулирования не только сердца, но и мозга и всего остального».

– Последние слова были написаны заглавными буквами. И обведены. Когда я вернул ему блокнот, он что-то быстро в нем начертил и показал на мои глаза, уши, грудь, живот и ноги. А потом продемонстрировал рисунок. Это была молния.

Кто бы сомневался.

– Давай ближе к делу, Хью.

– Ну…

Хью сказал, что должен поразмыслить. Чего он не сказал (но наверняка подумал), так это того, что Джейкобс был для него незнакомцем. И вполне мог оказаться одним из психов, которых хватает в любом большом городе. Джейкобс написал, что понимает колебания Хью, да и сам испытывает сомнения.

– Я подвергаюсь большому риску, просто делая тебе это предложение. Ведь я знаю тебя не больше, чем ты меня.

– Это опасно? – поинтересовался Хью голосом, который уже утрачивал все интонации.

Преподобный снова пожал плечами и написал: «Не стану кривить душой: есть определенный риск в воздействии электричеством непосредственно на уши. Но речь идет о НИЗКОМ НАПРЯЖЕНИИ. Полагаю, в самом худшем случае ты просто обмочишься».

– Это безумие, – сказал Хью. – Сам факт, что мы это обсуждаем, уже ненормален.

Преподобный снова пожал плечами, но на этот раз писать ничего не стал. И только молча смотрел.

Хью сидел в офисе, сжимая в руке компресс (еще влажный, но уже теплый), и серьезно раздумывал над предложением Джейкобса. Несмотря на столь краткое знакомство, значительная часть его сознания считала вполне нормальным отнестись к сделанному предложению весьма серьезно. Он был музыкантом, потерявшим слух и выброшенным из группы, одним из основателей которой являлся. И теперь эта группа стояла на пороге национального успеха. Конечно, имелись примеры музыкантов и по крайней мере одного великого композитора – Бетховена, – которые жили с глухотой, но потерей слуха проблемы Хью не ограничивались. Помимо приступов головокружения и дрожи, он периодически страдал потерей зрения. Плюс тошнота, рвота, понос и лихорадочный пульс. Но хуже всего был почти непрерывный звон в ушах. Хью всегда считал, что глухота означала тишину. Но это было не так, по крайней мере в его случае. У Хью Йейтса в голове постоянно ревела сирена охранной сигнализации.

Имелось и еще одно соображение. Мысль, которую он гнал от себя, но которая возвращалась. Он остался в Детройте, чтобы набраться решимости. На «Восьмой миле» имелось много ломбардов, и во всех продавались стволы. Было ли предложение этого парня хуже револьвера 38-го калибра, купленного через третьи руки? Револьвера, который так легко сунуть себе в рот?

И он произнес громким механическим голосом:

– Какого хрена! Я согласен.

Рассказывая остальное, Хью смотрел на горы и поглаживал рукой правое ухо. Мне кажется, он этого не замечал.

– Он повесил табличку на дверь «Закрыто», запер ее и опустил жалюзи. Потом усадил меня на деревянный стул у кассового аппарата и поставил на прилавок металлический ящик размером с бокс для инструментов. Внутри были два металлических кольца, обернутых чем-то вроде золотой сетки. Размером с большие серьги, которые Джорджия надевает, когда куда-то собирается. Знаешь, о чем я?

– Конечно.

– К каждому кольцу была прикреплена резиновая штуковина, из которой шел провод. Эти провода соединялись с блоком управления размером не больше дверного звонка. Он открыл дно ящика и показал мне нечто похожее на мизинчиковую батарейку. Я расслабился. Это не может причинить большого вреда, подумал я. Однако когда он надел резиновые перчатки – знаешь, типа тех, в которых моют посуду, – и взял кольца щипцами, я снова занервничал.

– Думаю, пальчиковые батарейки Чарли отличаются от тех, что продаются в магазине, – сказал я. – Они гораздо мощнее. Разве он не говорил с тобой о тайном электричестве?

– Господи, сколько раз! Это же его конек. Но это было после, и я ни черта не мог понять. Мне кажется, он и сам не понимал. Однако в его глазах появлялось такое выражение…

– Озадаченности, – подсказал я. – Озадаченности, тревоги и волнения одновременно.

– Да, типа того. Он приставил кольца мне к ушам – по-прежнему держа их щипцами – и попросил нажать кнопку на блоке управления, потому что у него самого руки были заняты. Я почти передумал, но потом перед глазами мелькнули револьверы в витрине ломбарда, и я нажал.

– После чего отключился, – констатировал я, поскольку не сомневался, что так и произошло.

– Верно, я действительно отключался, и вдобавок было то, что я назвал призматиками, но позже. А тогда в голове что-то щелкнуло, и мои руки потянулись вверх, как у школьника, который отчаянно хочет к доске.

Это мне было знакомо.

– И во рту появился привкус. Как от медных монеток. Я попросил Джейкобса дать мне воды, услышал себя и разревелся. Я никак не мог остановиться, и он обнял меня, успокаивая. – Хью наконец повернулся и посмотрел на меня. – После этого я готов был сделать для него все, что угодно, Джейми. Абсолютно все.

– Я понимаю, о чем ты.

– Когда я взял себя в руки, он отвел меня обратно в торговый зал и надел наушники. Потом подключил их к радиостанции и стал потихоньку убавлять звук, спрашивая, слышу ли я музыку. Он дошел почти до нуля, и я готов был поклясться, что слышал даже тогда. Он не только вернул мне способность слышать, но мой слух стал гораздо острее, чем в четырнадцать лет, когда я начал играть в группе.

Хью спросил у Джейкобса, как его отблагодарить. Преподобный посмотрел на грязного парня, которому явно не помешала бы ванна и стрижка, и задумался.

– Знаешь что, – произнес он наконец, – район тут не ахти, и сюда наведывается немало очень сомнительных типов. Я хочу перевезти все на склад на севере города и подумать, что делать дальше. Ты мог бы мне помочь.

– У меня есть предложение получше, – сказал Хью, по-прежнему наслаждаясь звуком собственного голоса. – Я сам арендую склад и найму бригаду грузчиков все перевезти. По моему виду не скажешь, но мне это по карману. Можешь поверить.

Джейкобс, казалось, пришел в ужас от такого предложения.

– Вот уж точно нет! Для продажи тут главным образом хлам, но мое оборудование представляет большую ценность. А то, что в задней комнате – моей лаборатории, – еще и хрупкое. Так что твоей помощи будет более чем достаточно. Но сначала тебе надо немного отдохнуть. И поесть. Набрать пару фунтов. Тебе пришлось немало пережить. Не хотите пойти ко мне в помощники, мистер Йейтс?

– Как скажете, мистер Джейкобс, – ответил Хью. – Я до сих пор не могу поверить, что слышу вас.

– Через неделю ты перестанешь это замечать, – отозвался Джейкобс со вздохом. – С чудесами всегда так. И изменить этого нельзя – такова человеческая природа. Но раз мы стали свидетелями чуда в этом заброшенном уголке Автограда, перестань обращаться ко мне «мистер Джейкобс». Для тебя я буду просто «преподобный».

– Преподобный?

– Именно так, – подтвердил он и улыбнулся. – Преподобный Чарлз Д. Джейкобс, в настоящее время – верховный прелат Первой церкви электричества. И обещаю не особо загружать тебя работой. Никакой спешки нет, так что не будем никуда торопиться.

– И ты, конечно, согласился, – сказал я.

– В смысле?

– Он не хотел, чтобы ты нанял грузчиков, и не взял твоих денег. Ему было нужно твое время. Я думаю, что он тебя изучал. Хотел узнать побочные эффекты. А ты что тогда подумал?

– Тогда? Ничего. Я был вне себя от радости. Если бы преподобный попросил меня ограбить «Первый банк Детройта», я бы, наверное, попытался. Но сейчас, оглядываясь назад, думаю, что ты, похоже, прав. Работы там было мало, потому что продавать ему было почти нечего. В задней комнате стояло оборудование, но если нанять вместительный фургон, за пару дней удалось бы перевезти все полностью. А он растянул этот процесс на неделю с лишним. – Хью задумался. – Да, ты прав. Он за мной наблюдал.

– Изучал. Определяя побочные эффекты. – Я бросил взгляд на часы. Через пятнадцать минут мне надо быть в студии. Если задержусь на поляне еще, точно опоздаю. – Проводи меня до студии. И расскажи о побочных эффектах.

Мы тронулись в путь, и Хью рассказал, что в первые два дня после электротерапии часто отключался, правда, совсем ненадолго. Причем у него не было ощущения потери сознания, просто он приходил в себя уже в другом месте, и выяснялось, что прошло минут пять. Максимум десять. Дважды такое случалось, когда они с Джейкобсом перетаскивали оборудование и товар в потрепанный грузовичок для сантехнических работ, который Джейкобс у кого-то одолжил (не исключено, что у одного из своих чудесным образом исцеленных, хотя Хью так и не удалось это выяснить – преподобный умел держать язык за зубами).

– Я спрашивал его, что происходило во время отключений, но он отвечал, что ничего, что мы просто продолжали погрузку и разговаривали.

– И ты ему верил?

– Тогда – да. А теперь – не знаю.

Хью рассказал, что как-то вечером, дней через пять или шесть после электролечения, он сидел у себя в номере и читал книгу, а потом вдруг очнулся в углу, глядя на стену.

– Ты что-нибудь говорил? – спросил я и подумал: Что-то случилось. Что-то, что-то, что-то.

– Нет, – ответил он, – но…

– Что «но»?

Хью, вспоминая, покачал головой:

– Я снял с себя брюки, а потом опять надел кроссовки. И стоял в одних трусах и кроссовках. Представляешь?

– Представляю, – кивнул я. – И как долго продолжались эти мини-отключения?

– Во вторую неделю их было всего несколько. К концу третьей они исчезли. Но кое-что продлилось дольше. Что-то с глазами. Эти… события. Призматики. Не знаю, как их еще назвать. За пять следующих лет они случались раз десять. А потом прекратились совсем.

Мы добрались до студии. Муки нас ждал. В бейсболке с надписью «Бронкос», повернутой козырьком назад, он был похож на старейшего в мире скейтбордиста.

– Группа там. Репетирует. – И добавил, понизив голос: – Парни, они полный отстой!

– Скажи им, что мы начнем позже, – попросил я. – Добавим время в конце, чтобы компенсировать задержку.

Муки перевел взгляд с Хью на меня, потом обратно на Хью, чтобы понять настрой.

– Послушайте, никого ведь не увольняют, верно?

– Если ты не оставишь снова микшер включенным, – ответил Хью. – А теперь ступай и не мешай взрослым разговаривать.

Муки козырнул и ушел.

Хью повернулся ко мне:

– С призматиками все еще непонятнее, чем с отключениями. Я даже не знаю, как их описать. Как говорится, это надо пережить самому.

– Попробуй все же.

– Я всегда чувствовал их приближение. Все идет как обычно, я занимаюсь своими делами, и вдруг зрение как бы обостряется.

– Как слух после восстановления?

Он покачал головой:

– Нет, со слухом все реально. Я по-прежнему слышу лучше, чем до терапии преподобного, и знаю, что любая проверка это подтвердит, так что никогда не заморачивался. Нет, с видениями было… знаешь, как эпилептики чувствуют приближение припадка покалыванием в запястьях или появлением фантомного запаха?

– Предвестники.

– Именно. Такое обострение зрения и было моим предвестником. А после него был… цвет.

– Цвет, – повторил я.

– Все предметы по краям вдруг начинали светиться красным, синим и зеленым, и цвета постоянно менялись. Как будто ты смотришь через призму, но такую, что она одновременно и увеличивает, и разбивает предметы на части. – Он сокрушенно постучал себя ладонью по лбу. – Лучше объяснить не смогу. И за тридцать – сорок секунд, пока это происходит, тебе кажется, будто ты смотришь сквозь наш мир, а за ним есть мир другой. Причем реальнее нашего.

Его взгляд был серьезен.

– Я назвал это призматиками. И никогда о них никому не говорил до сегодняшнего дня. Они наводили на меня ужас.

– И ты никогда не рассказывал о них преподобному?

– Я бы рассказал, но когда они случились в первый раз, он уже уехал. Никаких долгих прощаний, просто записка, что он собирается заняться бизнесом в Джоплине. Примерно через полгода после чудесного исцеления я вернулся сюда, в Недерленд. Призматики… они были так красивы, что невозможно описать, но я надеюсь, что больше не увижу их никогда. Потому что если тот, другой мир действительно существует, я не хочу его видеть. А если это плод моего воображения, то пусть им и останется.

Вышел Муки.

– Им не терпится, Джейми. Если хочешь, я начну записывать. Я точно ни хрена не испорчу, потому что на их фоне «Dead Milkmen» звучат как «Beatles».

Может, и так, но за сессию они платили наличными.

– Нет, я уже иду. Скажи им, еще пару минут.

Муки исчез.

– Итак, – сказал Хью, – свое обещание я сдержал, теперь дело за тобой. И я жду.

– Сегодня вечером около девяти у меня будет час. Я приду в большой дом и все расскажу. Это не займет много времени. Моя история во многом похожа на твою: лечение, исцеление, побочные эффекты, которые постепенно сходили на нет, а потом исчезли. – Это было не совсем так, но меня ждала запись.

– И никаких призматиков?

– Нет. Нечто другое. В числе прочего – синдром Туретта, но без сквернословия. – Я решил, что о снах с мертвыми родственникам я рассказывать не буду, по крайней мере пока. Может, они были моими видениями из того, другого мира Хью.

– Мы должны съездить посмотреть на него. – Хью схватил меня за руку. – Просто обязаны.

– Согласен.

– Но никаких посиделок, ладно? Я вообще не хочу с ним разговаривать. Только посмотреть, и все.

– Ладно, – согласился я и кинул взгляд на его руку. – А теперь отпусти, пока не оставил синяк. И мне пора записывать музыку.

Он отпустил. Я направился в студию, где какая-то местная панк-группа играла то, что «Ramones» исполняли куда лучше еще в семидесятых. Обернулся и увидел, что Хью остался стоять на месте, глядя на горы.

Мир за нашим миром, подумал я и, выкинув эту мысль из головы – по крайней мере попытавшись это сделать, – пошел работать.

Перерыв я себе устроил только в районе пяти. Ноутбуком я обзавелся примерно через год, но в 2008 году в обеих студиях было полно вычислительного оборудования, и мы почти все записывали с помощью программ для «Макинтоша». Я набрал в «Гугле» «Ч. Дэнни Джейкобс» и получил тысячи ссылок. Судя по всему, я много пропустил, поскольку «Ч. Дэнни» впервые вышел на национальный уровень десять лет назад. Я не большой фанат телевидения, мой интерес к массовой культуре ограничивался музыкой, а церковь я перестал посещать давным-давно. Неудивительно, что я пропустил появление человека, которого «Википедия» в посвященной ему статье назвала «Оралом Робертсом[14] XXI века».

Хотя число его адептов и не зашкаливало, еженедельный «Час целительной силы Евангелия» транслировался кабельными каналами по всей стране, что стоило дешево, а доход в виде «добровольных пожертвований» давало немаленький. Выступления в передвижной палатке устраивались практически везде (за исключением Восточного побережья, где люди, похоже, были менее доверчивыми) и записывались на пленку. На снимках, сделанных за долгие годы, я видел, как стареет и седеет Джейкобс, но его взгляд остался прежним: фанатичным и словно уязвленным.

Примерно за неделю до того, как мы с Хью отправились посмотреть на Джейкобса в его естественном окружении, я позвонил Джорджии Донлин и попросил номер телефона ее дочери – той самой, что изучала компьютеры в Колорадском университете. Дочь звали Брианна.

У нас с Бри состоялась очень интересная беседа.

VIII. Палаточное представление

Выставочный комплекс округа Норрис расположен в семидесяти милях от Недерленда, так что времени поговорить у нас с Хью было предостаточно, однако до самого Денвера мы в основном молчали и смотрели по сторонам. Если не считать вечной полосы смога над Арвадой, ничто не нарушало красоты чудесного летнего вечера.

Мы находились уже к востоку от Денвера, когда Хью выключил радио, настроенное на станцию со старыми хитами, и спросил:

– А твой брат Конрад долго страдал от побочных эффектов после того, как преподобный вылечил ему горло, или что там у него было?

– Нет, но это и неудивительно. Джейкобс говорил, что лечения никакого не было, просто эффект плацебо, и я всегда считал, что это правда. Думаю, что так и есть. Тогда он начинал и основной задачей ставил улучшение приема телесигнала. Мозгу Конрада требовалось простое разрешение снять блокировку.

– Вера обладает большой силой, – согласился Хью. – Достаточно посмотреть на группы и солистов, что выстраиваются к нам в очередь записать диск, который вряд ли кто купит. Ты пытался что-нибудь разузнать о Ч. Дэнни Джейкобсе?

– И очень активно. Мне помогает дочь Джорджии.

– Я тоже провел раскопки и держу пари, что большинство его исцелений – примерно то же, что он проделал с твоим братом. Люди с психосоматическими заболеваниями считают, что исцеляются, когда пастор Дэнни касается их своими волшебными Божьими кольцами.

Это могло быть правдой, но я видел, как Джейкобс работал на ярмарке в Талсе, и был уверен, что он постиг секрет коммерческого успеха: чтобы люди купились, им надо предложить не только запах жареного мяса, но и кусочек бифштекса, пусть даже самый маленький. Женщины, избавившиеся от мигрени, и мужчины, исцелившиеся от радикулита, – это, конечно, хорошо, но не очень наглядно. Не то что «портреты-молнии».

Имелось по меньшей мере два десятка разоблачительных сайтов, один из которых так и назывался: «Ч. ДЭННИ ДЖЕЙКОБС: МОШЕННИК НА ВЕРЕ». Сотни людей писали на нем сообщения, что «злокачественные опухоли», которые удалял пастор Дэнни, были свиными печенками или козьими кишками. Хотя на службах Ч. Дэнни любая съемка была запрещена и охранники отбирали пленку, если замечали, что кто-то снимал, фотографий имелось немало. Некоторые, казалось, только подтверждали правдивость официальных видео, размещенных на веб-сайте Ч. Дэнни. Однако на других противная блестящая масса в руках пастора Дэнни и впрямь походила на козьи кишки. Лично я считал, что опухоли на самом деле являлись фальшивкой – слишком уж это отдавало театром. Но вовсе не означали, что все чудеса Джейкобса были липой. И два человека, сидевшие в огромном, как корабль, «линкольне-континентале», могли это засвидетельствовать.

– Ты страдал лунатизмом и неконтролируемыми движениями, – сказал Хью, – что, согласно медицинскому онлайн-справочнику, называется миоклонией. В твоем случае временной. К тому же ты тыкал в себя предметами, что может объясняться подсознательным желанием уколоться.

– Все верно.

– У меня случались отключки, во время которых я говорил и двигался. Такое бывает от спиртного, но я не пил.

– И призматики, – добавил я.

– Ну да. Еще есть девушка из Талсы, о которой ты мне рассказывал. Та, что украла серьги. Самое дурацкое ограбление в мире.

– Она считала, что эти серьги принадлежат ей, потому что они были на ее фотографии. Держу пари, что она моталась по бутикам в Талсе, разыскивая платье.

– Она помнила, что разбила витрину?

Я покачал головой. Когда Кэти предстала перед судом, меня уже давно не было в Талсе, но Брианна Донлин разыскала маленькую заметку о ней в Интернете. Девушка утверждала, что ничего не помнит, и судья ей поверил. Он вынес решение о психологической экспертизе и отпустил Кэти под присмотр родителей. После этого о ней ничего не было слышно.

Хью задумался. Я тоже ничего не говорил. Мы молча смотрели на дорогу. Теперь, когда мы выбрались из гор, она убегала к горизонту, прямая, как натянутая струна.

– Зачем ему все это, Джейми? – спросил наконец Хью. – Ради денег? Покрутился несколько лет на ярмарках, а потом решил, что все это чепуха, и лучше податься в миссионеры-целители, чтобы грести деньги лопатой?

– Возможно, но мне никогда не казалось, что Чарли Джейкобса интересовали большие деньги. Бог его тоже не интересует, если, конечно, он не изменился полностью с тех пор, как послал свое служение куда подальше, а в Талсе я не замечал в нем никакой религиозности. Его волновали только жена и сын – я нашел у него в фургоне альбом с их фотографиями, его явно так часто перелистывали, что он едва не разваливался в руках. И еще исследования, в этом я уверен. Когда дело доходит до тайного электричества, он напоминает мистера Жабба с его машиной[15].

– Не понял.

– Одержимого. Думаю, что деньги ему нужны для продолжения исследований. Причем больше денег, чем приносил ярмарочный аттракцион.

– Выходит, что исцеление – не конечная точка? И цель у него другая?

Я мог ошибаться, но считал, что исцеление не являлось его целью. Затея с целительством была циничной издевкой над религией и возможностью быстро заработать на пожертвованиях, однако меня Джейкобс вылечил не за деньги. Это был жест христианского милосердия человека, который отказался от вывески, но не от двух постулатов учения Иисуса: благотворительности и сострадания.

– Я не знаю, чего он добивается, – признался я.

– А сам он, по-твоему, знает?

– Думаю, что да.

– Это тайное электричество. Интересно, понимает ли он, что это такое.

Я сомневался, что его это волновало. И эта мысль меня пугала.

Ярмарка в округе Норрис проходила во второй половине сентября. Я был на ней с одной подружкой пару лет назад и видел, с какой помпой там все устраивали. Сейчас шел июнь, и территория выставочного комплекса пустовала, если не считать гигантской брезентовой палатки. Она размещалась на том участке центральной аллеи, где во время ярмарки располагались весьма сомнительные развлечения – игорные заведения и шоу со стриптизом. Большая парковка была забита легковыми автомобилями и потрепанными пикапами с наклейками на бамперах вроде «ИИСУС УМЕР ЗА МЕНЯ, Я ЖИВУ ДЛЯ НЕГО». Палатку венчал огромный электрический крест, закрепленный, судя по всему, на центральной опоре и переливавшийся красными, белыми и синими полосами. Из палатки доносилось усиленное громкоговорителями пение хора, исполнявшего религиозные гимны, и ритмичное хлопанье собравшейся публики. Люди продолжали прибывать. Основная масса была уже в возрасте, но хватало и молодежи.

– Похоже, народу нравится, – заметил Хью.

– Да. «Передвижное спасительное шоу брата Любовь»[16].

С равнин тянул прохладный ветерок, и на свежем воздухе было вполне комфортно – градусов шестьдесят пять[17], – но в палатке оказалось минимум на двадцать градусов теплее[18]. Среди собравшихся я увидел фермеров в полукомбинезонах и их немолодых жен с раскрасневшимися, счастливыми лицами. Мужчины в строгих костюмах и нарядно одетые женщины, похоже, явились сюда прямо с работы из денверских офисов. Были здесь и чиканос с местных ранчо, в джинсах и рубашках с закатанными рукавами; некоторые щеголяли татуировками, явно напоминавшими тюремные. Я увидел, как кое-кто вытирает слезы. Впереди расположилась бригада колясочников. Группа из шести музыкантов раскачивалась и заводила публику импровизациями. Перед ними, переступая в такт с ноги на ногу, сверкали зубами и хлопали над головой в ладоши с полдюжины дородных женщин в объемистых бордовых балахонах: Девина Робинсон и «Gospel Robins».

Сама Девина с беспроводным микрофоном в руке выдвинулась, пританцовывая, вперед, взяла высокую ноту, совсем как Арета Франклин в лучшие свои годы, и запела:

В моем сердце Иисус,

О да, о да, о да,

Я попаду на Небеса,

И ты спеши Туда.

Ибо все прегрешенья

Он взял на себя.

В моем сердце Иисус, о да!

Она призвала верующих присоединиться к пению, что те охотно сделали. Мы с Хью устроились сзади, потому что в палатке, вмещавшей, наверное, тысячу человек, остались только стоячие места. Хью наклонился ко мне и прокричал в ухо:

– Я балдею! Она изумительна!

Кивнув, я захлопал. В песне было пять куплетов с множеством «о да»; когда Девина закончила, по ее лицу катились капельки пота, и всеобщему ажиотажу поддались даже колясочники. В конце она воздела ввысь микрофон и снова взяла высокую ноту в стиле Ареты, а клавишник и соло-гитарист продержали последний аккорд целую вечность.

Когда песня наконец закончилась, Девина крикнула:

– Скажите мне «аллилуйя», добрые люди!

Слушатели сказали.

– А теперь скажите так, словно познали любовь нашего Господа!

Все присутствовавшие выполнили просьбу, словно познали любовь Господа.

Оставшись довольной, Девина спросила, готовы ли они встретить Эла Стампера. Публика подтвердила ответным ревом, что очень даже готова.

Музыканты заиграли нечто медленное и обволакивающее. Публика заняла свои места на складных стульях. На сцену быстро выкатился тучный лысый негр весом не меньше трехсот фунтов, двигавшийся с удивительной легкостью.

Хью наклонился ближе и сказал, уже не так напрягая голос:

– В семидесятых он выступал с «Vo-Lites». Был тощим как жердь и носил прическу «афро», в которой можно было спрятать журнальный стол. Я думал, он давно сыграл в ящик. С таким количеством кокаина люди не живут.

Стампер тут же это подтвердил.

– Я был большим грешником, – признался он толпе. – А теперь, хвала Господу, я большой обжора.

Все засмеялись, и он засмеялся вместе с ними, а потом посерьезнел:

– Меня спасло милосердие Иисуса, а пастор Дэнни Джейкобс излечил от пагубного пристрастия. Кое-кто из вас еще может помнить мирские песни, что я пел с «Vo-Lites», и даже те, что пел один. Сегодня я пою другие песни. Песни, посланные Господом, которые я раньше отвергал…

– Хвала Иисусу! – крикнул кто-то из зала.

– Верно, брат, восславим имя Его, и именно это я и хочу сделать прямо сейчас.

И он запел «Пусть горят огни земные» – гимн, который я помнил с детства, – так проникновенно, что во рту у меня пересохло. Конец песни подхватил хор из большинства верующих, их глаза светились восторгом.

Эл спел еще две песни (мелодия и фоновый ритм второй подозрительно напоминали «Let’s Stay Together» Эла Грина), а потом вновь представил «Gospel Robins». Те запели, он присоединился к ним, и вместе они довели присутствующих до состояния, близкого к религиозному экстазу. Когда толпа вскочила, продолжая бить в покрасневшие ладони, свет в палатке вдруг начал меркнуть, и слева на сцене в ярком пятне прожектора появился Ч. Дэнни Джейкобс. Это, несомненно, был мой Чарли и преподобный Хью Йейтса, но как он изменился со времени нашей последней встречи!

Просторное черное пальто, похожее на то, в котором выступал на сцене Джонни Кэш, частично скрывало худоб у, но ее выдавало изможденное лицо. Было видно и другое. Я думаю, что большинство людей, которым довелось пережить в своей жизни великие трагедии, оказываются на перепутье. Возможно, не сразу, а когда боль немного притупится, может, через несколько месяцев, а то и лет. Они либо полнеют от переживаний, либо, наоборот, иссыхают. Если это звучит эзотерически – а я полагаю, что так оно и есть, – извиняться мне не за что. Я знаю, о чем говорю.

Чарлз Джейкобс иссох. Его рот превратился в бледную полоску. Голубые глаза сверкали, но их окружала паутина морщин, отчего они казались меньше. Казались экранированными. Веселый молодой человек, помогавший шестилетнему мальчугану делать пещеры в Череп-горе, человек, который с таким сочувствием выслушал мой рассказ о немоте Кона… теперь стал похож на учителя из Новой Англии прежних времен, готового высечь непослушного ученика розгами.

Потом он улыбнулся, и у меня по крайней мере затеплилась надежда, что молодой человек, который подружился со мной, никуда не исчез, а просто скрывается где-то в глубине устроителя этого карнавального религиозного действа. Улыбка озарила его лицо. Толпа зааплодировала. Думаю, что больше от облегчения. Он поднял руки и опустил их ладонями вниз.

– Садитесь, братья и сестры. Садитесь, мальчики и девочки. Давайте объединимся и станем единым целым.

По залу прокатился легкий гул, и все сели. В палатке стало тихо. Все глаза устремились на него.

– Я принес вам добрую весть, которую вы уже слышали. Господь любит вас. Да, каждого из вас. И тех, кто жил праведной жизнью, и тех, кто погряз в грехе. «Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него не погиб, но имел жизнь вечную». Евангелие от Иоанна, глава третья, стих шестнадцатый. Перед распятием Сын Божий молил Господа, чтобы Он сохранил вас от зла. Евангелие от Иоанна, глава семнадцатая, стих пятнадцатый. Когда Господь нас наставляет, Он посылает нам тяготы и страдания, но делает это из любви. Деяния, глава семнадцатая, стих одиннадцатый. А разве не может Он из той же любви избавить от этих тягот и лишений?

– Да, хвала Господу! – ликующе выкрикнул кто-то из колясочников.

– Я стою перед вами, странник на земле Америки и сосуд Божьей любви. Примете ли вы меня, как я принимаю вас?

Все закричали, что примут. У меня по лицу, как у Хью и всех людей по обе стороны от нас, струился пот, но лицо Джейкобса оставалось сухим и блестящим, хотя под лучом прожектора ему наверняка было еще жарче. Ведь он был к тому же в черном пальто.

– В свое время я был женат, и у меня был маленький сын, – продолжал он. – Но случилась ужасная трагедия, и они оба утонули.

На меня это подействовало как ушат холодной воды. Он лгал, причем лгал без всякой причины; во всяком случае, я ее не видел.

По залу прокатился шум, похожий на стон. Многие женщины плакали, некоторые мужчины тоже.

– Я отвернулся тогда от Господа и проклял его в сердце. Я бродил по пустыне. О, это были города – Нью-Йорк и Чикаго, Талса и Джоплин, Даллас и Тихуана; это были Портленд штата Мэн и Портленд штата Орегон, – но все равно пустыня. Я ушел от Бога, но не мог изгладить память о своей жене и маленьком сынишке. Я отказался от учения Иисуса, но никогда не мог отказаться от этого.

Он поднял левую руку, показывая золотое кольцо, которое выглядело шире и толще обычного обручального.

– Меня искушали женщины – конечно, ведь я мужчина, а искусительницы, подобные жене Потифара, по-прежнему среди нас, – но я остался верен.

– Хвала Господу! – закричала какая-то женщина, видимо, считавшая, что сразу распознает бесстыдную блудницу, даже если та прикинется добропорядочной женой.

– А потом однажды, когда я поборол искушение особой силы… и особой привлекательности… мне было ниспослано откровение, как Саулу по пути в Дамаск.

– Слово Божье! – крикнул мужчина, воздевая руки к небесам (по крайней мере к крыше палатки).

– Бог сказал мне, что у меня есть работа и что заключаться она будет в избавлении от тягот и страданий других людей. Он пришел ко мне во сне и сказал, чтобы я надел еще одно кольцо, означающее мой брак с учением Господа через Его Святое Слово и учением Сына Его, Иисуса Христа. В то время я находился в Финиксе, выступал в безбожном карнавальном представлении, и Бог велел мне отправиться странствовать в пустыню без пищи и воды, подобно ветхозаветному паломнику. Он сказал мне, что в этой пустыне я обрету кольцо моего второго, и последнего, брака. Сказал, что если я не нарушу обетов этого брака, то принесу много добра и воссоединюсь со своей женой и сыном на небесах, и наш истинный брак будет вновь освящен у Его святого престола и в Его святом свете.

Послышались новые крики и восклицания. Женщина в строгом деловом костюме, колготках и стильных туфлях на низком каблуке упала в проходе и начала бормотать что-то на языке, состоявшем, казалось, из одних гласных. Ее спутник – муж или любовник – опустился на колени рядом и, поддерживая ей голову, нежно улыбался и успокаивал.

– Он сам не верит ни единому своему слову, – произнес я изумленно. – Это все ложь. Неужели они не видят?

Но они не видели, а Хью меня не слышал. Он замер с зачарованным, остановившимся взглядом. Людей в палатке переполняло восторженное смятение, голос Джейкобса разносился, перекрывая осанну благодаря силе электричества (и беспроводному микрофону).

– Я шел весь день. На площадке для отдыха я нашел еду, выброшенную кем-то в урну, и съел ее. Я нашел полбутылки колы рядом с тропинкой и выпил ее. И тогда Бог сказал мне, чтобы я сошел с пути, и хотя к тому времени начало темнеть, а в пустыне терялись и погибали куда более опытные путники, я сделал так, как Он сказал.

Должно быть, к тому времени ты уже давно добрался до пригорода, подумал я. Не исключено, что до Норт-Скоттсдейла, где живут богачи.

– Ночь была темной, небо покрыто облаками, прятавшими звезды. Но после полуночи облака вдруг разошлись, и на россыпь камней упал луч лунного света. Я разгреб их и нашел… вот это.

Он поднял правую руку. На безымянном пальце было еще одно толстое золотое кольцо. Зал взорвался аплодисментами и приветственными криками. Я все время пытался понять, как такое возможно, и не находил ответа. Здесь собрались люди, которые постоянно пользуются компьютером, чтобы поддерживать связь с друзьями или узнавать новости. Они воспринимают метеорологические спутники и пересадку легких как нечто само собой разумеющееся и проживут на тридцать – сорок лет дольше своих предков. И вот они здесь, купились на историю, по сравнению с которой Санта-Клаус и Зубная Фея выглядят заурядной реальностью. Он скармливал им полное дерьмо, и они с удовольствием его заглатывали. Меня пугала мысль, что, хуже того, ему это тоже нравилось. На сцене стоял не тот человек, которого я знал в Харлоу или который подобрал меня тем вечером в Талсе. Хотя если припомнить, как он обошелся с растерянным, убитым горем отцом Кэти Морс, следовало признать: в Джейкобсе это было уже тогда.

Не знаю, ненавидит ли он всех этих людей, подумал я, но презирает точно.

А может, и нет. Может, ему на них было просто наплевать. А интересовало его только одно: сколько они оставят после представления в корзине для пожертвований.

Между тем он продолжал свою исповедь. Группа начала играть, и музыка завела толпу еще сильнее. «Gospel Robins» раскачивались в такт и хлопали, а зрители к ним присоединились.

Джейкобс рассказал о своих первых неуверенных исцелениях с помощью двух обручальных колец – символов брака мирского и брака сакрального. О том, как понял, что Господь хотел через него передать послание любви и принести исцеление многим. О том, как часто опускался на колени и молил освободить себя от столь великой миссии, потому что он недостоин. И как Господь отвечал, что никогда бы не наделил его кольцами, если бы сомневался. Джейкобс преподнес это так, будто они с Господом вели долгие беседы где-то в небесной курилке, возможно, пуская клубы дыма и любуясь небесным ландшафтом.

Его нынешний вид вызывал во мне отвращение – узкое учительское лицо и горящий взгляд голубых глаз. И это черное пальто. Ярмарочные артисты называют такую одежду «рабочей». Я узнал это, когда был его ассистентом на аттракционе «Портреты-молнии».

– Я прошу вас помолиться со мной, – призвал Джейкобс собравшихся и опустился на колени, чуть поморщившись от боли. Ревматизм? Артрит? Пастор Дэнни, исцели себя самого, подумал я.

Паства опустилась на колени, и по залу прокатилась волна шелеста и экзальтированного бормотания. Зрители в задней части палатки тоже встали на колени. Я не хотел этого делать – даже мне, бывшему методисту, все это казалось циничным богохульством, – но я не желал привлекать к себе его внимание, как получилось в Талсе.

Он спас тебе жизнь, подумал я. Не забывай об этом.

Да. И годы, прошедшие с тех пор, были хорошими. Я закрыл глаза, не в молитве, а в замешательстве. Я пожалел, что приехал, хотя в действительности выбора у меня не было. И уже не в первый раз пожалел, что попросил Джорджию Донлин связать меня с ее дочерью, компьютерным профи.

Теперь слишком поздно.

Пастор Дэнни помолился за присутствующих. Помолился о лежачих больных, мечтавших оказаться здесь, но лишенных такой возможности. Помолился за мужчин и женщин доброй воли. Помолился за Соединенные Штаты Америки и просил Господа наделить руководителей страны Своей мудростью. Затем он перешел к делу и помолился о том, чтобы Бог наделил даром исцеления его руки и святые кольца, ибо такова Его воля.

А музыканты продолжали играть.

– Есть ли среди вас те, кто пришел за исцелением? – спросил он, поднимаясь с колен и снова морщась от боли. Эл Стампер направился к нему, чтобы помочь, но он махнул рукой, отсылая певца. – Есть ли среди вас те, кто несет тяжелое бремя? Кто страдает от тяжкого недуга, от которого хотел бы избавиться?

Паства вновь согласилась – и громко, – что такие имелись. Колясочники и хроники из первых двух рядов не сводили с Джейкобса восторженного взгляда. Как и те, кто размещался позади них. У многих был изнуренный вид, и они казались смертельно больными. Белели бинты, бросались в глаза физические уродства, кислородные маски, высохшие конечности и скобы. Кто-то дергался или беспомощно раскачивался, подчиняясь слышному только ему ритму.

Девина и «Gospel Robins» тихо запели «Выходи, сказал Иисус», и их пение напоминало дуновение ласкового весеннего ветерка в пустыне. Как по волшебству, появились служители в отглаженных джинсах, белых сорочках и зеленых жилетах. Часть из них начала выстраивать в очередь желавших исцелиться. Остальные – и их было много больше – рассеялись по толпе с плетеными корзинами для сбора пожертвований, больше похожими на большие короба. Слышался звон монет, но довольно редко; большинство пришедших бросали сложенные купюры – «навар», как говорили на ярмарках. Женщине, лепетавшей на непонятном языке, помог вернуться на складной стул ее муж или любовник. Растрепанные волосы свисали вокруг раскрасневшегося, возбужденного лица, пиджак был испачкан.

Я чувствовал себя так, будто меня самого вываляли в грязи, но наступал момент, ради которого я пришел сюда. Я достал из кармана блокнот и шариковую ручку. В нем уже имелось несколько записей – что-то я нашел сам, но в основном информацию собрала Брианна Донлин.

– Что ты делаешь? – поинтересовался Хью вполголоса.

Я покачал головой. Процесс исцеления должен был вот-вот начаться, а я просмотрел достаточно видеороликов на сайте пастора Дэнни, чтобы знать, как все произойдет. «Это старая школа», – сказала Бри, ознакомившись с несколькими роликами.

Женщина в инвалидной коляске выкатилась вперед. Джейкобс поинтересовался ее именем и поднес микрофон ей к лицу. Дрожащим голосом та назвалась Ровеной Минтур, школьной учительницей, проделавшей дальний путь из Де-Мойна. Она страдала от ужасного артрита и не могла ходить.

Я записал ее в блокноте как Мейбл Джергенс, исцелившуюся месяц назад в Альбукерке от травмы спинного мозга.

Джейкобс сунул микрофон в наружный карман своего «рабочего» пальто, обхватил голову женщины руками и, прижав ее лицо к своей груди, приставил кольца к ее вискам. Потом закрыл глаза. Его губы двигались в безмолвной молитве… Хотя могли и напевать «Here We Go Round the Mulberry Bush», кто знает. Внезапно женщина дернулась. Ее руки взлетели и забились, как крылья. Она не отрываясь смотрела в лицо Джейкобсу, широко раскрыв глаза от изумления или электрошока.

А потом она встала.

Толпа разразилась восторженными криками. Женщина обняла Джейкобса и покрыла его щеки поцелуями, а несколько мужчин от избытка чувств подбросили в воздух свои шляпы – я видел такое в кино, но не в жизни. Джейкобс взял женщину за плечи, повернул лицом к публике – всем, и мне в том числе, не терпелось на нее взглянуть – и вытащил из кармана микрофон с ловкостью бывалого ярмарочного шоумена.

– Подойдите к своему мужу, Ровена! – прогремел Джейкобс в микрофон. – Идите к нему и славьте Иисуса при каждом шаге! Славьте Господа при каждом шаге! Славьте святое имя Его!

Она медленно двинулась к мужу, неуверенно передвигая ноги и расставив руки, не переставая плакать. Служитель в зеленом жилете вез за женщиной инвалидное кресло, чтобы успеть его подставить, если ее ноги вдруг подкосятся… Но они не подкосились.

Это продолжалось в течение часа. Все время играла музыка, и служители с большими корзинами для пожертвований непрерывно сновали в толпе. Джейкобс вылечил не всех, но могу с уверенностью утверждать, что команда сборщиков выпотрошила присутствующих по максимуму. На многих колясочников прикосновение святых колец так и не оказало никакого действия, но с полдюжины смогли подняться. Я записал все имена, зачеркивая тех, кого терапия Джейкобса не смогла вытащить из задницы.

Там была женщина с катарактой, заявившая, что снова может видеть, и при ярком свете казалось, что молочная пленка у нее на глазах действительно рассосалась. Скрюченная рука вновь выпрямилась. Постоянно скуливший младенец с каким-то сердечным заболеванием вдруг перестал плакать, будто щелкнули выключателем. Человек, который подошел, свесив голову, на костылях, сорвал с шеи корсет для фиксации позвонков и отбросил костыли в сторону. Женщина, страдавшая хронической обструктивной болезнью легких, сняла кислородную маску. Она заявила, что может свободно дышать, а в груди ничего не давит.

Точно сосчитать все случаи исцеления не представлялось возможным, тем более что во время «сеанса» вполне могли быть и инсценировки. Например, мужчина с язвой, заявивший, что впервые за три года не чувствует боли в желудке. Или женщина с сахарным диабетом, у которой одна нога была ампутирована ниже колена и которая сказала, что снова чувствует свои руки и пальцы на оставшейся ноге. Пара хроников с мигренью заявили, что боль, хвала Господу, исчезла совсем.

Я все равно записал все имена, которые назывались, а также города и штаты, откуда приехали исцеленные Чарли люди. Бри Донлин знала свое дело и заинтересовалась проектом, поэтому я хотел собрать как можно больше информации для ее дальнейшей работы.

В тот вечер Джейкобс удалил всего одну опухоль, но имя счастливца я не записал, поскольку видел, как рука преподобного скользнула под пальто как раз перед тем, как он приложил свои волшебные кольца. То, что он продемонстрировал задыхавшейся от восторга публике, подозрительно напоминало телячью печенку из супермаркета. Джейкобс передал ее одному из служителей в зеленом жилете, а тот сунул «опухоль» в банку и поспешно удалился.

Наконец преподобный заявил, что его целительная сила на сегодняшний вечер исчерпана. Про силу ничего сказать не могу, но выглядел он выжатым как лимон. Даже смертельно усталым. Лицо по-прежнему оставалось сухим, но рубашка спереди прилипла к телу. Отходя от неохотно рассеивавшейся толпы верующих, не дождавшихся исцеления (многие из них, несомненно, последуют за ним на следующий сеанс возрождения), он споткнулся. Эл Стампер подскочил, чтобы поддержать Джейкобса, и на этот раз он принял помощь.

– Давайте помолимся, – сказал Джейкобс. Он с трудом дышал, и я всерьез испугался, что он рухнет в обморок или у него случится остановка сердца. – Давайте вознесем Господу хвалу за избавление от мучившего нас бремени. А после этого, братья и сестры, Эл, Девина и «Gospel Robins» проводят вас песней.

На этот раз он не пытался встать на колени, но все прихожане опустились, в том числе и немногие, считавшие, что с ними такого в их земной жизни больше не случится никогда. Шорох одежды почти заглушил звуки рвоты, и я повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как в дверях мелькнула клетчатая рубашка Хью.

Я нашел его у фонарного столба в пятнадцати футах от входа в палатку. Он стоял, согнувшись пополам и держась за колени. Вечером сильно похолодало, и от лужи между его ногами поднимался легкий пар. Когда я подошел, его снова вывернуло, и лужа увеличилась. Я коснулся его руки, и он дернулся, едва не упав в собственную блевоту, отчего наше возвращение домой было бы весьма ароматным.

Он посмотрел на меня с паническим ужасом, словно животное, оказавшееся в кольце лесного пожара. Потом расслабился и выпрямился. Вытянул из заднего кармана старомодную фермерскую бандану и вытер рот. Его рука дрожала, а лицо было мертвенно-бледным. Отчасти из-за резкого света фонаря – но лишь отчасти.

– Извини, Джейми. Ты меня напугал.

– Я так и понял.

– Наверное, это из-за духоты. Давай уберемся отсюда, что скажешь? Пока толпа не повалила.

Он зашагал к «линкольну». Я дотронулся до его локтя, и он отстранился. Точнее, шарахнулся в сторону.

– Что это было на самом деле?

Сначала он не ответил, продолжая идти в конец парковки, где был пришвартован детройтский аналог его прогулочной яхты. Я шел рядом. Он добрался до машины и положил руку на покрытый росой капот, будто ища поддержки.

– Это был призматик. Первый за долгое, долгое время. Я почувствовал его приближение во время последнего исцеления – того, где парень рассказывал, что его по пояс парализовало в автокатастрофе. А когда он поднялся с кресла, все вокруг вдруг стало резким. И очень четким. Понимаешь, о чем я?

Я не понимал, но кивнул. Сзади паства радостно пела во весь голос «Как я люблю моего Иисуса».

– А потом, когда преподобный начал молиться… цвета. – Он посмотрел на меня – его губы дрожали, он словно постарел лет на двадцать. – Они были необыкновенно яркими. И все разбивали вдребезги на мельчайшие осколки.

Он протянул руку и ухватил меня за рубашку с такой силой, что оторвал пару пуговиц. Так хватаются утопающие. Его огромные глаза переполнял ужас.

– А потом эти осколки вновь соединились, но цвета не исчезли. Они танцевали и переливались, как северное сияние зимней ночью. А люди… они больше не были людьми.

– А кем они были, Хью?

– Муравьями, – прошептал он. – Гигантскими муравьями. Такие живут, наверное, только в тропиках. Коричневые, черные и красные, они смотрели мертвыми глазами, и яд, муравьиная кислота, сочился из их ртов. – Он судорожно вдохнул. – Если снова увижу нечто подобное, то покончу с собой.

– Но видение исчезло, верно?

– Да. Исчезло. Слава Богу.

Он вытащил ключи из кармана и уронил в грязь. Я поднял их.

– Я сяду за руль.

– Конечно. Садись. – Он направился было к пассажирской дверце, потом посмотрел на меня. – Ты тоже, Джейми. Я повернулся к тебе, и там стоял огромный муравей. Ты повернулся… посмотрел на меня…

– Хью, я не поворачивался. Я едва успел заметить тебя на выходе из палатки.

Он словно не слышал.

– Ты повернулся… посмотрел на меня… и, мне кажется, попытался улыбнуться. Вокруг тебя все было расцвечено красками, но глаза у тебя были мертвыми. А рот – полон яда.

По дороге обратно он не проронил ни слова, пока мы не добрались до больших деревянных ворот, ведущих к ранчо. Ворота оказались закрытыми, и, когда я начал вылезать из машины, чтобы открыть их, он меня окликнул:

– Джейми!

Я повернулся и посмотрел на него. Лицо Хью уже не было таким бледным, но и обычным не стало.

– Никогда не упоминай при мне его имя. Никогда. Если ты это сделаешь, я тебя уволю. Ты меня понял?

Я понял. Но это вовсе не означало, что я отказался от своих планов.

IX. Чтение некрологов в постели. Снова Кэти Морс. «Засовы»

Воскресным утром в начале августа 2009 года мы с Брианной Донлин просматривали в постели некрологи. Благодаря разного рода ухищрениям, доступным только истинным компьютерным фанатам, Бри смогла извлечь некрологи из десятка крупнейших американских газет и расположить их в алфавитном порядке.

Мы занимались этим в столь приятных условиях не первый раз, но оба понимали, что скоро этому придет конец. В сентябре она отправится в Нью-Йорк на собеседование по поводу работы в сфере информационных технологий. В ее услугах были заинтересованы фирмы, предлагавшие только для начала жалованье, которое выражалось шестизначными числами, и в календаре Бри имелись даты уже четырех таких встреч. Свои планы были и у меня. Но проводить время с ней мне нравилось, и я верил ее словам, что она тоже этому рада.

Я не первый мужчина, который завел интрижку с женщиной вдвое моложе себя, и если вы скажете, что нет хуже дурака, чем старый дурак, а козла – чем старый козел, то спорить я не стану, но иногда такие романы очень даже ничего, по крайней мере в краткосрочной перспективе. Ни она, ни я не чувствовали себя связанными и не питали никаких иллюзий насчет будущего. Просто так получилось, причем первый шаг сделала сама Брианна. Это произошло примерно через три месяца после палаточного возрождения в округе Норрис (четыре, если считать от начала нашей совместной компьютерной слежки). Когда однажды вечером в своей квартире она сбросила блузку и юбку, меня не пришлось особо уговаривать.

– Ты уверена, что хочешь этого? – спросил я.

– Абсолютно, – сверкнула она улыбкой. – Скоро я выйду в большой мир, и мне кажется, что первым делом надо закрыть все вопросы с папочкой.

– Выходит, твой папочка был белым экс-гитаристом?

Она засмеялась:

– Ночью все кошки серы, Джейми. Так мы займемся делом или как?

Мы занялись делом, и это было потрясающе. Я солгал бы, сказав, что ее молодость меня не возбуждала – ей было двадцать четыре года, – и солгал бы, заявив, что ни в чем ей не уступал. В первую ночь, вытянувшись с ней рядом почти без сил после второго захода, я спросил, как на это отреагирует Джорджия.

– От меня она ничего не узнает. А от тебя?

– От меня тоже, но Недерленд – маленький город.

– Это правда, и в маленьких городах, наверное, трудно что-либо сохранить в тайне. Но если она захочет поговорить со мной на эту тему, я просто напомню ей, что с Хью Йейтсом она некогда занималась не только бухгалтерией.

– Ты серьезно?

Она захихикала:

– Вы, белые мальчики, можете быть удивительно глупыми.

Сейчас, с чашкой кофе на ее стороне кровати и чая на моей, мы сидели, опираясь на подушки, и смотрели на экран ее ноутбука, стоявшего между нами. Лучи летнего солнца – утром особенно ласкового – отбрасывали на пол длинные тени. На Бри была моя футболка – и больше ничего. Ее короткие волосы покрывали голову курчавой черной шапочкой.

– Ты отлично справишься и без меня, – сказала она. – Думаю, что ты прикидываешься компьютерным неумехой, чтобы держать меня рядом и приставать по ночам. Не нужно быть гением, чтобы пользоваться поисковой системой. И потом, сдается мне, материала у тебя уже достаточно.

Вообще-то она была права. Мы начали с трех имен со страницы «Подтверждения Чуда» сайта Ч. Дэнни Джейкобса. Первым в списке шел Роберт Ривард – мальчик, излечившийся от мышечной дистрофии в Сент-Луисе. К этим трем Бри добавила имена тех, в чьем исцелении на представлении в округе Норрис сомневаться не приходилось, – например, Ровены Минтур. Если ее слезливое ковыляние к мужу было подстроено, то за такую игру надо сразу давать «Оскара».

Бри полностью отследила «Тур возрождающего исцеления пастора Дэнни Джейкобса» от Колорадо до Калифорнии – всего десять остановок. Мы вместе просматривали новые ролики с «Ю-тьюба», добавленные на страницу «Подтверждения Чуда», с жадностью морских биологов, изучающих только что открытые виды рыб. Мы обсуждали каждый ролик (сначала у меня в гостиной, а потом в этой же кровати) и в конечном итоге распределяли их по четырем категориям: полная чушь; видимо, чушь; трудно сказать и трудно не поверить.

В результате этого процесса постепенно составился основной список. В то солнечное августовское утро в спальне моей квартиры на втором этаже этот список включал пятнадцать имен. Это были исцеления, в достоверности которых мы не сомневались почти на сто процентов, отобранные из семи с половиной сотен случаев. В списке были и Роберт Ривард, и Мейбл Джергенс из Альбукерке, и Ровена Минтур, и Бен Хикс, который сорвал с шеи корсет для фиксации позвонков и отбросил костыли во время выступления Джейкобса в округе Норрис.

Хикс был интересным случаем. Они с женой засвидетельствовали подлинность исцеления в статье «Денвер пост», опубликованной через пару недель после отъезда передвижного шоу Джейкобса. Хикс работал профессором истории в Муниципальном колледже Денвера и имел безупречную репутацию. Он назвал себя религиозным скептиком и описал свой приезд и участие в мероприятии в округе Норрис как «жест отчаяния». Его жена подтвердила это. «Мы поражены и благодарны», – сказала она и добавила, что они снова начали посещать церковь.

Ривард, Джергенс, Минтур, Хикс и все остальные из нашего основного списка получили прикосновение «святых колец» Джейкобса в период с мая 2007 года по декабрь 2008 года, когда «Тур возрождающего исцеления» завершился в Сан-Диего.

Бри занялась работой с этими именами с легким сердцем, но к октябрю 2008 года ее отношение изменилось. Это случилось после того, как она наткнулась на маленькую заметку в «Уикли телеграм» округа Монро. В ней говорилось, что «чудо-мальчик» был помещен в детскую больницу Сент-Луиса «по причинам, не связанным с мышечной дистрофией, от которой он раньше страдал».

Бри навела справки по компьютеру и телефону. Родители Риварда отказались с ней разговаривать, но одна медицинская сестра в больнице согласилась, узнав, что Бри хочет уличить Ч. Дэнни Джейкобса в мошенничестве. Получив заверения Бри, что ее имя не будет упомянуто ни в статьях, ни в книгах, медсестра сообщила, что Бобби Ривард был помещен в больницу из-за постоянных головных болей и прошел обследование, исключившее опухоль мозга. В конце концов мальчика перевели в лечебное учреж дение «Гэдз-ридж» в Оквилле, штат Миссури.

– Что это за учреждение? – поинтересовалась Бри.

– Психиатрическое, – ответила медсестра. И пока Бри переваривала услышанное, добавила: – Большинство из тех, кто туда попадает, уже никогда не выходит.

Попытки Бри разузнать больше в самой клинике «Гэдзридж» натолкнулись на каменную стену. Считая Риварда нашим особым клиентом, я вылетел в Сент-Луис, взял напрокат автомобиль и добрался до Оквилла. После нескольких вечеров, проведенных в ближайшем к клинике баре, я нашел санитара, согласившегося побеседовать за небольшое вознаграждение в шестьдесят долларов. Роберт Ривард по-прежнему мог ходить, но, по словам санитара, добирался только до угла своей палаты, где стоял, как ребенок, которого наказали за плохое поведение, пока его не отводили обратно к постели или не сажали на ближайший стул. В хорошие дни он ел сам, а в плохие, которые бывали все чаще, его приходилось кормить принудительно. Считалось, что у него разновидность кататонии.

– Полудурок, одним словом, – заключил санитар.

– А он по-прежнему страдает от головных болей? – поинтересовался я.

– Кто знает? – пожал массивными плечами санитар.

Действительно, кто?

Насколько мы могли судить, с девятью исцеленными из нашего основного списка все было в порядке. В том числе с Ровеной Минтур, вернувшейся к преподаванию, и Беном Хиксом, с которым я беседовал лично в ноябре 2008 года, то есть через пять месяцев после исцеления. Я не говорил ему всего (в частности, об электричестве – как обычном, так и тайном), но рассказал достаточно, чтобы вызвать на откровенность. Рассказал, что Джейкобс излечил меня от героиновой зависимости в начале девяностых, после чего у меня были побочные эффекты, которые постепенно сошли на нет и затем исчезли полностью. И что мне хотелось бы узнать, страдал ли он от каких-то последствий, например, отключек, мигающих разноцветных огней, лунатизма или, скажем, зацикливания речи, как при синдроме Туретта.

Он заверил, что ничего такого не испытывал. И чувствовал себя отлично.

– Не знаю, был он орудием Бога или нет, – сказал мне Хикс за чашкой кофе в своем кабинете. – Жена считает, что да, и пусть, но меня это совершенно не волнует. Я не чувствую боли и прохожу пешком по две мили в день. Рассчитываю, что через два месяца мне разрешат играть в теннис, пока, правда, только в паре, когда бегать почти не нужно. Вот это меня действительно волнует. Если он сделал для вас то, о чем вы рассказали, то вы меня поймете.

Я понял – но я знал больше.

Я знал, что Роберт Ривард наслаждался исцелением в психиатрической клинике, потягивая не кока-колу со своими друзьями, а глюкозу через капельницу.

Что Патриция Фармингдейл, излечившаяся от периферической нейропатии в Шайенне, штат Вайоминг, попыталась ослепить себя, насыпав соли в глаза. Потом она не могла вспомнить, что сделала это, и тем более не знала почему.

Что Стивен Дрю из Солт-Лейк-Сити после излечения от предполагаемой опухоли головного мозга страдал от приступов необоримого стремления отправиться куда-то пешком. Его прогулки нередко становились пятнадцатимильными марафонами, и совершал он их в полном сознании. Стивен рассказывал, что просто внезапно ощущал необходимость куда-то пойти – и отправлялся в путь.

Что Вероника Фримонт из Анахайма страдала от «перебоев с видением», как она выразилась. Во время одного из них ее машина столкнулась с другим автомобилем, правда, на малой скорости. Хотя тесты показали отсутствие в ее крови наркотиков или алкоголя, она все равно сдала права, опасаясь повторения инцидента.

Что после чудодейственного исцеления травмы шеи Эмиль Кляйн из Сан-Диего стал периодически испытывать сильнейшее стремление выйти во двор своего дома и начать есть землю.

И что еще был Блейк Гилмор из Лас-Вегаса, который утверждал, будто Ч. Дэнни Джейкобс излечил его от лимфомы в конце лета 2008 года. Месяцем позже он потерял работу крупье, когда начал осыпать клиентов грубой бранью: «Делай ставку, козел, делай гребаную ставку, трусливый педик». Когда он попытался разговаривать подобным образом с тремя своими детьми, жена выгнала его из дома. Он переехал в захудалый мотель к северу от Фэшн-Шоудрайв. Две недели спустя его нашли мертвым на полу в ванной с тюбиком суперклея в руке. Гилмор использовал его, чтобы заклеить себе ноздри и рот. Он был не единственным, кому посвящались некрологи, найденные Бри, и кто был как-то связан с Джейкобсом. Но только его кончина не оставляла у нас никаких сомнений в прямой причастности к ней преподобного.

Во всяком случае, до Кэти Морс.

Несмотря на выпитый черный чай, меня снова клонило в сон. Причиной тому я считал автоматическую прокрутку на ноутбуке Бри. Я сказал Бри, что эта функция очень полезна, но вгоняет в гипнотический транс.

– Милый, если мне позволено перефразировать Эла Джолсона, ты еще ни черта не видел, – ответила она. – В следующем году компания «Эппл» собирается выпустить планшетный компьютер, который произведет настоя… – Она не успела закончить фразу, потому что ноутбук издал мелодичный сигнал, и прокрутка остановилась. Бри взглянула на экран, где мерцала красным какая-то строка. – Ой-ой. Это имя ты мне дал, когда мы только начинали.

– Что? – спросил я, имея в виду – кто. Вначале я назвал ей всего несколько имен, в том числе моего брата Кона. Джейкобс заверял, что в его случае это было просто плацебо, но…

– Держи свою чашку и дай мне нажать ссылку.

Я наклонился, чтобы посмотреть. Сначала я испытал облегчение: не Кон, конечно, нет. А затем меня охватил ужас.

В некрологе из «Талса уорлд» сообщалось о Кэтрин Энн Морс, тридцати восьми лет. В некрологе говорилось, что она скоропостижно скончалась. И еще: «Скорбящие родители Кэти просят друзей и знакомых покойной направить вместо цветов пожертвования в Фонд по предупреждению самоубийств. Эти пожертвования не облагаются налогом».

– Бри, – сказал я, – давай посмотрим…

– Я знаю, что делать, так что не мешай. – Потом, взглянув на меня еще раз, она спросила: – С тобой все в порядке?

– Да, – ответил я, хотя и не был в этом уверен. Я вспоминал, как много лет назад выглядела Кэти Морс, поднимаясь на сцену аттракциона «Портреты-молнии». Симпатичная юная оклахомка с загорелыми ногами в короткой джинсовой юбке с неподшитым подолом. «Каждая красивая девушка несет в себе положительный заряд», – сказал тогда Джейкобс, но где-то в пути заряд Кэти стал отрицательным. Никаких упоминаний о муже, хотя у такой привлекательной девушки поклонников наверняка хватало. И о детях тоже ни слова.

Может, ей нравились женщины, подумал я, сам в это не веря.

– Смотри, милый, – сказала Бри и повернула ноутбук, чтобы мне было лучше видно. – Та же газета.

«ЖЕНЩИНА ПОКОНЧИЛА ЖИЗНЬ САМОУБИЙСТВОМ, ПРЫГ НУВ С МОСТА ИМЕНИ САЙРУСА ЭВЕРИ» – гласил заголовок. Кэти Морс не оставила предсмертной записки, и ее скорбящие родители не могли объяснить случившееся. «Может, ее столкнули», – высказала предположение миссис Морс, но в статье говорилось, что это было исключено, хотя и не объяснялось почему.

«Скажите, мистер, он уже проделывал такое раньше? – спросил меня Морс в 1992 году. После того как ударил моего «пятого персонажа» в лицо и разбил ему губу. – Сбивал людей с панталыку, как мою Кэти?»

Да, сэр, подумал я теперь. Да, сэр, это так.

– Джейми, ты не можешь знать наверняка, – сказала Бри, коснувшись моего плеча. – Шестнадцать лет – большой срок. Причина может оказаться совсем иной. Например, она узнала, что у нее неоперабельный рак или другая смертельная болезнь. Смертельная и мучительная.

– Это из-за него, – сказал я. – Я это знаю и думаю, что теперь ты тоже знаешь. Со многими его пациентами потом все в порядке, но кое-кто уходит с бомбой замедленного действия в голове. Кэти Морс была одной из них, и теперь эта бомба взорвалась. Сколько еще человек столкнутся с этим в ближайшие десять – двадцать лет?

Я подумал, что могу быть одним из них, и Бри, конечно, тоже это понимала. Она ничего не знала про Хью, поскольку это была не моя тайна. После того вечера с палаточным сеансом возрождения призматики его больше не мучили – да и причиной последнего приступа мог послужить стресс, – но все могло повториться. Хотя мы с Хью об этом не говорили, я не сомневался, что он понимает это не хуже меня.

Бомбы замедленного действия.

– Значит, ты собираешься найти его.

– Еще бы! – Некролог Кэтрин Энн Морс стал последней каплей, последним доказательством, необходимым для принятия решения.

– И убедить его прекратить все это.

– Если мне удастся.

– А если он не согласится?

– Тогда я не знаю.

– Я поеду с тобой, если хочешь.

Но она не хотела. Это было написано на ее лице. Она взялась помогать из естественного интереса умной молодой женщины к исследованиям, а занятия любовью придали процессу некую пикантность. Однако теперь исследование вышло за обычные рамки, и она узнала достаточно, чтобы испугаться.

– Не вздумай даже близко к нему подходить, – предупредил я. – Он исчез из поля зрения восемь месяцев назад, а в привычное время его еженедельной телепередачи крутят повторы. Мне нужно знать, где он сейчас обитает.

– Это я могу выяснить. – Она отставила ноутбук в сторону и сунула руку под простыню. – Но прежде я хотела бы заняться другим, если ты в настроении.

Я был в настроении.

Незадолго до Дня труда мы с Бри Донлин попрощались на той же самой кровати. Прощание вышло очень чувственным и принесло обоим не только удовлетворение, но и грусть. Думаю, в большей степени мне, чем ей. Будучи красивой и свободной деловой женщиной, она предвкушала жизнь в Нью-Йорке; я же страшился наступления знаковой даты в пятьдесят пять, до которой оставалось меньше двух лет. Я думал, что у меня уже никогда не будет молодых и полных жизни женщин, и, как выяснилось, на этот счет оказался абсолютно прав.

Она выскользнула из постели, длинноногая и потрясающе красивая в своей наготе.

– Я нашла то, что ты просил, – сказала она и начала рыться в сумочке на комоде. – Это оказалось труднее, чем я думала, потому что теперь он живет под вымышленным именем Дэниел Чарлз.

– Это он. Имя не совсем вымышленное, но близко к тому.

– Полагаю, что больше из предосторожности. Так знаменитости регистрируются в отеле под чужим именем или изменяют одно из настоящих, чтобы обмануть охотников за автографами. Он арендовал место, где живет как Дэниел Чарлз, что вполне законно, пока у него есть счет в банке и он не влезает в долги, но иногда человек просто вынужден использовать настоящее имя, если не хочет нарушать закон.

– И о каком «иногда» идет речь?

– В прошлом году он купил автомобиль в городе Покипси, штат Нью-Йорк. Причем не какой-то крутой, а самый что ни на есть банальный «форд-таурус», и зарегистрировал его на свое настоящее имя. – Она вернулась в постель и протянула мне листок бумаги. – Вот его данные, красавчик.

На листке было написано: «Дэниел Чарлз (он же Чарлз Джейкобс, он же Ч. Дэнни Джейкобс), «Засовы», Лэчмор, Нью-Йорк 12561».

– А что имеется в виду под «Засовами»?

– Особняк, который он снимает. Точнее говоря, поместье. Причем, к слову сказать, огороженное. Лэчмор находится немного севернее Нью-Палца, и у него тот же почтовый индекс. Это в Кэтскиллс, где Рип ван Винкль играл в шары с карликами. Правда, тогда – м-м-м, какие у тебя ласковые и теплые руки – игра называлась «кегли».

Она прижалась ко мне, и я сказал то, что с возрастом мужчины произносят все чаще и чаще: что мне нравится ее предложение, но воспользоваться им прямо сейчас у меня вряд ли получится. Оглядываясь назад, я очень жалею о том, что не постарался напоследок. Еще один раз точно ничего бы не испортил.

– Все в порядке, милый. Просто обними меня.

Я обнял ее. Мне кажется, мы задремали, потому что когда я снова открыл глаза, солнце сползло с кровати на пол. Бри вскочила и начала одеваться.

– Надо бежать. У меня еще куча дел сегодня.

Она застегнула бюстгальтер и посмотрела на меня в зеркало.

– Когда ты собираешься к нему поехать?

– Раньше октября вряд ли получится. Хью пригласил одного парня из Миннесоты меня подменить, но до октября тот не освободится.

– Обязательно держи связь. По электронной почте и телефону. Если не будешь проявляться каждый день, когда окажешься там, я начну волноваться. И могу даже сорваться и приехать, чтобы убедиться, что с тобой все в порядке.

– Вот этого не надо, – попросил я.

– Тогда просто будь на связи, белый мальчик.

Одевшись, она подошла и села на кровать.

– Ты ведь можешь вообще туда не ехать. Такая мысль тебе не приходила в голову? Никаких новых туров у него не запланировано, сайт давно не обновлялся, а по телевизору крутят одни повторы. На днях я наткнулась на форум, озаглавленный «Куда делся пастор Дэнни?». Обсуждение на много страниц.

– К чему ты клонишь?

Она взяла меня за руку и сплела наши пальцы.

– Мы знаем, ну, не знаем, но уверены, что, помогая одним, другим он причиняет вред. Ладно, что сделано, то сделано. Но если он прекратил свои сеансы исцеления, то больше уже не может никому навредить. В чем тогда смысл визита?

– Если он перестал исцелять, то лишь потому, что набрал достаточно денег, чтобы двигаться дальше.

– Куда?

– Я не знаю, но, судя по его послужному списку, это может быть опасно. И, Бри, послушай… – Я сел и взял ее другую руку. – Кто-то должен призвать его к ответу за то, что он натворил.

Она поднесла мои руки к губам и поцеловала сначала одну, потом другую.

– Но почему этим кем-то должен быть ты, милый? В конце концов, твой случай – одна из его удач.

– Вот именно поэтому. К тому же мы с Чарли… давно знакомы. Очень и очень давно.

Я не провожал ее в аэропорт Денвера – это было правом ее матери, – но она позвонила мне, когда приземлилась, переполненная эмоциями и взволнованная. Вся в мыслях о будущем, а не о прошлом. Я был рад за нее. Когда мой телефон снова зазвонил двадцать минут спустя, я решил, что это опять она. Но ошибся. Звонила ее мать. Джорджия спросила, не могли бы мы поговорить. Скажем, за обедом.

Ой-ой-ой, подумал я.

Мы встретились в заведении «Макги» – обед был милым, а беседа приятной, в основном о музыкальном бизнесе. Когда мы отказались от десерта и согласились на кофе, Джорджия навалилась своей солидной грудью на стол и перешла к делу:

– Итак, Джейми. Вы расстались?

– Я… м-м-м… Джорджия…

– Господи, перестань мямлить. Ты отлично понимаешь, что я имею в виду, и я не собираюсь отрывать тебе голову. Если бы это входило в мои планы, я бы устроила это в прошлом году, когда она впервые оказалась в твоей постели. – Увидев выражение моего лица, она улыбнулась. – Нет, она мне ничего не говорила, а я не спрашивала. Зачем? Я могу читать ее как книгу. Бьюсь об заклад, она даже сказала тебе, что мы с Хью в свое время тоже этим грешили. Верно?

Я провел рукой по губам, будто застегивал молнию, и она рассмеялась.

– О, чудесно. Мне это нравится. И ты мне нравишься, Джейми. Ты мне понравился чуть ли не с самого первого дня, когда был тощим как жердь и старался очиститься от той заразы, что еще оставалась у тебя в организме. Ты был похож на Билли Айдола, которого вываляли в канаве. Я ничего не имею против романов людей разных рас. Или разного возраста. Ты знаешь, что подарил мне отец, когда я получила водительские права?

Я покачал головой.

– «Плимут» шестидесятого года с разбитой решеткой радиатора, лысой резиной, ржавыми порогами и двигателем, жравшим масло. Он называл его бомбовозом. Сказал, что каждый водитель-новичок должен начинать со старой развалюхи, прежде чем сесть за руль машины, которая благополучно пройдет техосмотр. Улавливаешь мою мысль?

Еще бы! Бри не была монахиней и до встречи со мной уже успела накопить некий сексуальный опыт, но со мной у нее сложились первые длительные отношения. В Нью-Йорке она продолжит свой путь – необязательно с человеком своей расы, но обязательно с тем, кто будет ей ближе по возрасту.

– Я просто хочу, чтобы между нами не было недомолвок, прежде чем скажу то, что собиралась. – Джорджия еще сильнее подалась вперед, едва не опрокинув грудью чашку с кофе и стакан с водой. – Она старалась не говорить об исследовании, которое делала по твоей просьбе, но я знаю, что оно ее пугало, а когда я как-то спросила про это у Хью, он чуть не оторвал мне голову.

Муравьи, подумал я. В его глазах вся паства выглядела муравьями.

– Все дело в священнике. Больше я ничего не знаю.

Я молчал.

– Ты что, язык проглотил?

– Можно и так сказать.

Она кивнула и откинулась на спинку стула.

– Все в порядке. Все хорошо. Но я хочу, чтобы с этого момента Брианна не имела с этим ничего общего. Обещаешь? Хотя бы потому, что я не просила тебя держать свой старый агрегат подальше от трусов моей дочери?

– Она больше этим не занимается. Мы договорились об этом.

Джорджия удовлетворенно кивнула.

– Хью говорит, ты берешь отпуск.

– Да.

– Собираешься навестить священника?

Я промолчал, что было равносильно подтверждению, и она это знала.

– Будь осторожен. – Она потянулась через стол и, взяв мою руку, переплела наши пальцы, совсем как ее дочь. – Что бы вы там с Бри ни искали, ее это ужасно расстраивало.

Я вылетел в аэропорт Стюарта в Ньюберге в начале октября. Деревья меняли цвет, и дорога в город Лэчмор была очень красивой. К тому времени как я добрался до места, начало темнеть, и я снял номер в мотеле. Там не было телефона, не говоря уже о Wi-Fi, что исключало возможность использовать ноутбук для связи с внешним миром. Но чтобы найти «Засовы», Интернет мне не требовался – Бри уже все для меня разузнала. Поместье располагалось на шоссе номер 27 в четырех милях к востоку от города Лэчмор, и его владельцем некогда являлся потомственный богач по имени Вандер Занден. На рубеже двадцатого века деньги, видимо, закончились, поскольку «Засовы» были проданы, и поместье превратилось в дорогой санаторий для грузных женщин и мужчин, питавших слабость к спиртному, чем и оставалось на протяжении почти целого столетия. На рубеже двадцать первого века поместье выставили для продажи или аренды.

Я боялся, что долго не смогу заснуть, однако сон пришел практически сразу, едва я стал размышлять, что скажу Джейкобсу, когда увижу его. Если увижу. Проснувшись ранним утром погожего осеннего дня, я решил, что лучше всего действовать по обстоятельствам. Если у тебя нет никакого плана, рассудил я (возможно, самонадеянно), то никто его и не нарушит.

В девять часов я сел в арендованный автомобиль, проехал четыре мили и ничего не нашел. Проехав еще с милю, я остановился у ларька, торговавшего последними плодами нынешнего урожая. Картофель показался мне, сельскому парню, слишком мелким, а вот тыквы были отличные. При ларьке сидели два подростка – судя по внешнему сходству, брат и сестра. На их лицах была написана смертельная скука. Я спросил, как добраться до «Засовов».

– Вы их проехали, – ответила девочка. Она была постарше.

– Это я и сам понял. Непонятно другое. Как я мог проскочить, если дорогу мне хорошо объяснили, да и само поместье немаленькое?

– Там раньше стоял знак, – сказал мальчик, – но арендатор велел его убрать. Отец говорит, что ему никого неохота видеть, а мама – что он просто выпендривается.

– Заткнись, Вилли. Мистер, а вы собираетесь что-нибудь купить? Отец не велит нам закрываться, пока мы не продадим на тридцать долларов.

– Я куплю тыкву. Если вы расскажете, как туда добраться.

Девочка демонстративно громко вздохнула:

– Одну тыкву. Доллар пятьдесят. Тоже мне, сделка!

– А как насчет одной тыквы за пять долларов?

Вилли с сестрой обменялись взглядами, и она улыбнулась:

– Договорились.

Пристроив дорогую тыкву на заднем сиденье – теперь она напоминала искусственный спутник Земли, выкрашенный в оранжевый цвет, – я поехал обратно. В качестве ориентира девочка назвала нанесенную краской из баллончика надпись «METALLICA – ЭТО КРУТО» на большой каменной плите. Я заметил надпись и сбавил скорость до десяти миль в час. Через пару минут увидел поворот, который проскочил раньше. Это была дорога с покрытием, но съезд на нее зарос и был сплошь покрыт опавшей листвой. Как мне показалось, неспроста. Когда я спросил ребят у ларька, чем занимается новый арендатор, те просто пожали плечами.

– Отец считает, что он, наверное, разбогател на бирже, – сказала девочка. – Чтобы жить в таком месте, надо иметь кучу денег. Мама говорит, что там, должно быть, комнат пятьдесят, не меньше.

– А зачем он вам нужен? – поинтересовался мальчик.

Сестра толкнула его локтем в бок:

– Как тебе не стыдно!

– Если он тот, кто я думаю, – ответил я, – то мы с ним старые знакомые. И спасибо за то, что у меня теперь есть для него подарок. – Я постучал по тыкве.

– Из нее получится много пирогов, это точно, – согласился мальчик.

Или фонарь на Хэллоуин, подумал я, сворачивая на узкую дорожку, ведущую к «Засовам». Ветки царапнули бока машины. С ярким электрическим огоньком вместо свечи. Сразу за глазницами.

Дорога – которая после съезда оказалась широкой и ровной – поднималась вверх и сильно виляла. Дважды мне пришлось остановиться, чтобы пропустить оленей. Они смотрели на машину без всякого страха. Было видно, что в этих лесах никто не охотился уже очень давно.

Через четыре мили я добрался до запертых кованых ворот. Слева висел знак «Частная собственность», а справа – «Посторонним вход воспрещен». На стойке возле ворот имелся домофон с прикрепленной сверху видеокамерой, направленной на посетителей. Я нажал кнопку на домофоне. Мое сердце учащенно билось, на коже выступил пот.

– Алло? Есть кто-нибудь?

Сначала ответа не последовало, потом раздался голос:

– Чем я могу вам помочь, сэр?

Звук был намного чище, чем обычно слышится из динамика домофона – можно сказать, потрясающе чистый, – однако, принимая во внимание хобби Джейкобса, меня это ничуть не удивило. Голос принадлежал не Чарлзу, но казался знакомым.

– Я приехал повидать Дэниела Чарлза.

– Мистер Чарлз никого не принимает без предварительной записи, – сообщил домофон.

Я немного подождал и снова нажал кнопку «ВЫЗОВ».

– А как насчет Дэна Джейкобса? Под этим именем он был известен в Талсе, когда устраивал аттракцион «Портреты-молнии».

– Я понятия не имею, о чем вы говорите, – отозвался голос из домофона, – и уверен, что мистер Чарлз тоже.

Я наконец сообразил, кому принадлежал этот знакомый певучий тенор.

– Скажите ему, что это Джейми Мортон, мистер Стампер. И напомните, что я был свидетелем его первого чуда исцеления.

Последовала долгая-долгая пауза. Я подумал, что разговор окончен и мне придется уехать ни с чем. Если, конечно, я не попытаюсь снести ворота своим скромным автомобилем. Однако не было никаких сомнений, что в этом случае уцелеют именно ворота.

Я уже собрался уходить, когда Эл Стампер спросил:

– И какое это было чудо?

– Мой брат Конрад потерял голос. Преподобный Джейкобс вылечил его.

– Посмотрите в камеру.

Я посмотрел. Через несколько секунд послышался новый голос.

– Проезжай, Джейми, – произнес Чарлз Джейкобс. – Очень рад тебя видеть.

Тихонько заурчал мотор, и ворота раздвинулись в стороны по невидимым рельсам. Как Иисус, идущий по водам Мирного озера, подумал я и, сев в машину, въехал внутрь. Ярдов через пятьдесят оказался еще один крутой поворот, и, добравшись до него, я успел заметить, как закрываются ворота. Возникшая ассоциация – изгнание первых обитателей Эдема за то, что они съели не то яблоко, – меня не удивила. Как-никак я вырос на Библии.

Особняк «Засовы» представлял собой огромное здание, судя по всему, изначально бывшее викторианским, а затем превратившееся в мешанину архитектурных экспериментов. Четырехэтажная махина с многочисленными фронтонами и полукруглой застекленной пристройкой к западному торцу, откуда открывался вид на низины, лощины и озера Гудзонской долины. Шоссе темной нитью пролегало через пейзаж, расцвеченный осенними красками. Главное здание было светло-коричневым с белой отделкой, как и несколько крупных хозяйственных построек неподалеку. Интересно, в какой из них Джейкобс разместил свою лабораторию? Что она есть, я не сомневался. За зданиями склон уходил вверх, и там начинались леса.

Под портиком, где некогда служители встречали роскошные автомобили любителей водных процедур и алкоголя, стоял скромный «форд-таурус», который Джейкобс зарегистрировал на свое имя. Я припарковался позади него и поднялся по ступенькам на веранду размером с футбольное поле. Потянулся к колокольчику, но не успел позвонить, как дверь открылась и показался Эл Стампер в расклешенных по моде семидесятых брюках и полосатой «вареной» футболке. Со времени, когда я видел его в палатке, он раздался еще больше и стал похож на фургон, в котором перевозят мебель.

– Здравствуйте, мистер Стампер. Я – Джейми Мортон. Большой почитатель ваших ранних песен. – Я протянул ему.

Он не пожал ее.

– Я не знаю, что вам нужно, но мистера Джейкобса нельзя отвлекать. У него много работы, и он не очень хорошо себя чувствует.

– Вы имеете в виду пастора Дэнни? – уточнил я. Поддразнивая.

– Проходите на кухню. – Голос был мягким и звучным, каким и подобает говорить «Лучшему соул-исполнителю», но на лице читалось, что кухня – самое место таким, как я.

Я не возражал – на кухне таким, как я, было действительно неплохо, – но тут раздался другой голос, столь хорошо мне знакомый:

– Джейми Мортон! Ты появился в самое подходящее время!

Он прошел по коридору, слегка прихрамывая и припадая на правую ногу. Его волосы, теперь почти совсем белые, отступили с висков. Однако взгляд голубых глаз был по-прежнему проницательным. Губы раздвинулись в улыбке, которая показалась мне хищной. Он прошел мимо Стампера, будто не замечая этой большой туши, и протянул мне правую руку. Никаких колец на ней не было, зато на левой поблескивало поцарапанное тонкое золотое колечко. Я не сомневался, что второе, парное ему, покоилось под землей на кладбище в Харлоу, на пальце, который давно истлел.

Я пожал протянутую руку.

– После Талсы много воды утекло, Чарли, верно?

Он кивнул, тряся мою руку, словно политик, надеявшийся привлечь избирателя.

– Очень, очень много. Сколько тебе сейчас лет, Джейми?

– Пятьдесят три.

– А как твои родные? С ними все в порядке?

– Мы редко видимся, но Терри по-прежнему в Харлоу и занимается горючим. У него трое детей – два мальчика и девочка. Сейчас уже большие. Кон по-прежнему смотрит на звезды на Гавайях. Энди умер несколько лет назад. Сердечный приступ.

– Мне очень жаль. Но ты выглядишь отлично. В полном порядке.

– Ты тоже. – Это было грязной ложью. Я вспомнил о трех возрастах настоящего американца: юность, зрелые годы и «ты выглядишь потрясно».

– А тебе, должно быть… Сколько? Семьдесят?

– Около того. – Он все еще пожимал мне руку. Рукопожатие было крепким, но я ощутил слабую дрожь. – А как Хью Йейтс? Ты по-прежнему работаешь на него?

– Да, он в порядке. Слышит, как в соседней комнате падает булавка.

– Отлично. Отлично. – Он наконец отпустил мою руку. – Эл, нам с Джейми надо о многом поговорить. Ты не принесешь нам лимонад? Мы будем в библиотеке.

– Надеюсь, вы не собираетесь переутомляться? – Стампер смотрел на меня с недоверием и неприязнью. Он ревнует, подумал я. После окончания последнего тура Джейкобс принадлежал ему одному, и ему это очень нравилось. – Вам нужно поберечь силы для работы.

– Со мной все будет в порядке. Нет лучшего лекарства, чем встреча со старым другом. Ступай за мной, Джейми.

Он повел меня по главному коридору мимо располагавшейся слева столовой, длинной, как пульмановский вагон, и трех гостиных справа. Во второй висела огромная люстра, похожая на остатки реквизита для фильма «Титаник» Джеймса Кэмерона. Мы прошли через ротонду, где полированное дерево сменилось полированным мрамором, а шаги отдавались эхом. Хотя день выдался теплым, температура в доме была комфортной. Слушая шелковистый шепот кондиционеров, я невольно задался вопросом, сколько стоит охладить это место в августе, когда за окном не просто тепло, а жарко. Но вспомнив мастерскую в Талсе, решил, что сущие пустяки.

Библиотека оказалась круглой комнатой в дальнем конце дома. На изогнутых полках стояли тысячи книг, но я не мог представить, как тут можно читать, если отсюда открывается такой вид. Западная стена была полностью стеклянной, и за ней раскинулись бескрайние просторы Гудзонской долины с поблескивавшей вдалеке синей полоской реки.

– Исцеление хорошо оплачивается. – Я вспомнил о Козьей горе, где отдыхали богатые люди, отгородившись забором от простолюдинов вроде семьи Мортон. Такие виды можно купить только за деньги.

– Во всех смыслах, – согласился он. – Мне нет необходимости спрашивать, удержался ли ты от наркотиков. Вижу, что да, по твоей коже. И глазам. – Напомнив таким образом, что я его должник, он предложил мне сесть.

Теперь, встретившись с ним, я не знал, как или с чего начать. Тем более что Эл Стампер, выполнявший обязанности и помощника, и дворецкого, должен был вот-вот явиться с лимонадом. Но проблема разрешилась сама собой. Прежде чем я успел решить, на какую тему поболтать, чтобы потянуть время, в библиотеку вошел бывший солист «Vo-Lites» с недовольной гримасой на лице. Он поставил поднос между нами на столик вишневого дерева.

– Спасибо, Эл, – поблагодарил Джейкобс.

– Не за что, – отозвался тот, повернувшись к боссу и полностью игнорируя меня.

– Хорошие брюки, – заметил я. – Напоминают о временах, когда «Bee Gees» бросили метафизику и переключились на диско. Но к ним так и просятся винтажные туфли на платформе.

Он смерил меня не очень душевным (или не вполне христианским, если на то пошло) взглядом и вышел. Точнее, протопал к выходу.

Джейкобс взял лимонад и сделал глоток. Судя по плававшим на поверхности кусочкам мякоти, напиток был домашнего приготовления. И судя по тому, как постукивали один о другой кубики льда, когда Джейкобс ставил стакан на место, мне не почудилось, что руки у него дрожат. Шерлок мог бы мной гордиться.

– Это было некрасиво, Джейми, – упрекнул меня Джейкобс, но в его голосе звучало веселье. – Особенно со стороны гостя, причем незваного. Лоре было бы стыдно.

Я оставил упоминание о матери – наверняка не случайное – без внимания.

– Пусть и незваного, но мне показалось, что ты рад меня видеть.

– Конечно. А почему нет? Попробуй лимонад. Судя по виду, тебе жарко. И к тому же, если я могу быть откровенным, немного не по себе.

Это была правда, но зато я больше не чувствовал страха. Я разозлился. Я сидел в огромном доме на огромной территории поместья, где наверняка имелся огромный бассейн и поле для игры в гольф, возможно, сейчас неухоженное, но тем не менее. Роскошное пристанище Чарлза Джейкобса для опытов с электричеством на закате лет. А где-то в другом месте Роберт Ривард стоял в углу скорее всего в памперсах, потому что отправление естественных надобностей теперь волновало его меньше всего. Вероника Фримонт ездила на автобусе, потому что боялась садиться за руль, а Эмиль Кляйн вполне мог пережевывать землю. И еще была Кэти Морс, юная, хорошенькая жительница Оклахомы, которая теперь лежала в гробу.

Спокойно, белый мальчик, услышал я голос Бри. Не теряй самообладания.

Я сделал глоток лимонада и поставил стакан на поднос. Не хотелось портить дорогой лак на вишневом дереве – чертов столик, похоже, был антикварным. И ладно, может, я все-таки испытывал небольшой страх, но в моем стакане кубики льда не стучали один о другой. Джейкобс между тем положил правую ногу на левую, и я заметил, что это далось ему нелегко.

– Артрит?

– Да, но не особо серьезный.

– Я удивлен, что ты не излечил его святыми кольцами. Или это квалифицируется как злоупотребление?

Он молча смотрел на потрясающий вид. Косматые брови стального цвета сдвинулись над пронзительными голубыми глазами.

– А может, ты боишься побочных эффектов. В этом причина?

Он поднял руку, останавливая меня:

– Довольно инсинуаций, Джейми. Со мной в этом нет необходимости. Наши судьбы слишком переплелись для этого.

– Я верю в судьбу не больше, чем ты в Бога.

Он повернулся ко мне, снова сверкнув зубастой, холодной улыбкой.

– Я повторяю: хватит! Скажи мне, зачем ты пришел, и я скажу, почему рад тебя видеть.

Выбора у меня не было, и я произнес:

– Я пришел сказать, чтобы ты прекратил исцеления.

Он сделал еще глоток лимонада.

– А почему я должен прекратить, Джейми, когда это помогло стольким людям?

Ты знаешь, зачем я пришел, подумал я. И вдруг с тревогой понял: Ты ждал меня!

Я прогнал эту мысль.

– Не для всех из них это кончилось добром. – В заднем кармане брюк у меня был приготовлен наш основной список, но доставать его не было никакой необходимости. Имена и побочные эффекты я помнил наизусть. Я начал с Хью и его призматических приступов, добавив мучения после сеанса в округе Норрис.

Джейкобс пожал плечами:

– Стресс, вызванный обстановкой. У него повторялись эти приступы?

– Мне он об этом не говорил.

– Думаю, что сказал бы, раз вы были вместе во время последнего приступа. С Хью все в порядке, я уверен. А как ты, Джейми? Есть побочные эффекты?

– Плохие сны.

Он хмыкнул с насмешкой:

– Они бывают у всех, и у меня в том числе. Но отключки, которыми ты страдал, больше не повторяются, верно? Больше нет зацикленного повторения одной и той же фразы, миоклонических движений, тычков в собственную кожу?

– Нет.

– Ну вот. Видишь? Не хуже боли в руке после прививки.

– А мне кажется, что побочные эффекты для некоторых из твоих исцеленных оказались посерьезнее этого. Взять хотя бы Роберта Риварда. Помнишь такого?

– Имя кажется знакомым, но я исцелил так много людей.

– Из Миссури? С мышечной дистрофией? Его видео было на твоем сайте.

– Да, теперь вспоминаю. Его родители сделали очень щедрое пожертвование.

– Он избавился от мышечной дистрофии, но при этом потерял рассудок. Он в больнице, про которую говорят, что там содержатся овощи.

– Мне очень жаль слышать это, – сказал Джейкобс и перевел взгляд на расцвеченный ландшафт готовящейся к зиме природы штата Нью-Йорк.

Я рассказал про других, хотя было видно, что многое он уже знал. Я удивил его только один раз, сообщив в самом конце о смерти Кэти Морс.

– Господи! – воскликнул он. – Девушка с рассерженным отцом.

– Думаю, что на этот раз рассерженный отец вряд ли ограничился бы простым ударом в челюсть. Если бы, конечно, смог тебя разыскать.

– Наверное, но, Джейми, ты не видишь картины в целом. – Он наклонился вперед, сложив руки между костлявыми коленями и глядя мне в глаза. – Я исцелил великое множество бедных душ. Кое-кто – с психосоматическими проблемами – на самом деле исцелил себя сам, что ты, не сомневаюсь, знаешь. Но другие исцелились благодаря тайному электричеству. Хотя про Бога тоже не нужно забывать. – Он растянул губы в безрадостной улыбке. – Давай представим ситуацию. Допустим, я нейрохирург, и ты обращаешься ко мне со злокачественной опухолью мозга, которую можно удалить, но очень трудно. И очень рискованно. Допустим, я говорю тебе, что шансы умереть во время операции составляют… м-м… скажем, двадцать пять процентов. Разве ты не согласишься, зная, что альтернативой является неизбежный период страданий, за которым последует верная смерть? Конечно, согласишься. И будешь умолять меня сделать операцию.

Я промолчал, потому что возразить было нечего.

– Скажи, сколько, по-твоему, людей я исцелил с помощью электротерапии?

– Я не знаю. Мы с помощником отслеживали только тех, в исцелении которых не сомневались. Этот список довольно короткий.

– Разумный подход, – одобрительно кивнул он.

– Рад, что он тебе нравится.

– У меня есть свой список, и он гораздо больше. Потому что я, видишь ли, знаю, когда это происходит. Когда это срабатывает. Без малейших сомнений. И данные, которые я собрал, свидетельствуют о том, что от неблагоприятных последствий в дальнейшем страдают очень и очень немногие. Три процента, может, пять. По сравнению с примером про опухоль головного мозга, который мы только что рассматривали, я бы расценил шансы на успех просто потрясающими.

Меня ошарашила фраза о сборе данных. Мне помогала только Брианна. У него же имелись сотни или даже тысячи фанатов, которые с радостью были готовы присматривать за исцеленными, стоило ему попросить об этом.

– Не считая Кэти Морс, ты уже знал про все, о чем я рассказывал, верно?

Он не ответил. Только смотрел на меня. Его лицо выражало абсолютную уверенность, лишенную всяких сомнений.

– Ну конечно, ты знал. Потому что следил за ними. Для тебя они всего лишь подопытные кролики, а кого волнует, если кто-то из них заболеет? Или умрет?

– Это ужасно несправедливо.

– А я так не думаю. Ты работаешь под прикрытием религии, потому что если бы занимался этим прямо здесь, в «Засовах» – а я не сомневаюсь, что тут оборудована лаборатория, – то тебя арестовали бы за опыты над людьми… и убийство некоторых из них. – Я подался вперед, глядя ему прямо в глаза. – В газетах тебя бы прозвали Йозефом Менгеле.

– А кто-нибудь называет Йозефом Менгеле нейрохирурга только потому, что он иногда теряет своих пациентов?

– Они не приходят к тебе с опухолью головного мозга.

– Приходили и такие, и многие из них сегодня продолжают жить и радоваться жизни, а не лежат в земле. Показывал ли я поддельные опухоли, когда выступал на публике? Да, и не горжусь этим, но так было нужно. Невозможно показать то, что исчезло только что. – Он помолчал. – Это правда, большинство людей, приезжавших на мои выступления, не страдали неизлечимыми болезнями, но по-своему в каком-то смысле их физические недуги были еще хуже. Они обрекали на долгую жизнь, наполненную страданием и болью. В отдельных случаях – на агонию. А ты тут сидишь и позволяешь себе осуждать. – Он печально покачал головой, но в его глазах была не печаль. В них клокотала ярость.

– Кэти Морс ничем не болела и не вызывалась идти на сцену. Ты выбрал ее за привлекательность. Чтобы толпе было приятно на нее глазеть.

Как в свое время Бри, Джейкобс ответил, что у девушки могли быть другие причины совершить самоубийство. Прошло шестнадцать лет, а это долгий период. За это время могло случиться всякое.

– Ты сам знаешь, что это не так, – возразил я.

Он отпил из стакана и поставил его, при этом рука заметно дрожала.

– Этот разговор не имеет смысла.

– Потому что ты не перестанешь?

– Потому что я уже перестал. Ч. Дэнни Джейкобс больше никогда не разобьет палатку возрождения. Сейчас этого парня активно обсуждают в Интернете, но внимание к нему падает. И скоро окончательно сойдет на нет.

Если так, то я, выходит, ломился в открытую дверь. Однако это не только не успокоило меня, а, наоборот, усилило тревогу.

– Через полгода, может, через год на сайте появится объявление, что пастор Джейкобс отошел от дел по состоянию здоровья. После этого сайт будет удален.

– Почему? Потому что твое исследование закончено? – Только я не верил, что Чарли Джейкобс мог прекратить свои исследования.

Он вновь перевел взгляд на вид за окном. Наконец выпрямил ноги и поднялся, опираясь на подлокотники кресла.

– Пойдем со мной, Джейми. Я хочу тебе кое-что показать.

Эл Стампер сидел за кухонным столом – настоящая гора жира в клешах 70-х – и сортировал почту. Перед ним стояла тарелка с вафлями, сочившимися маслом и сиропом. Рядом – картонная коробка из-под спиртного. На полу возле стула – три пластиковых почтовых контейнера, доверху набитых письмами и бандеролями. У меня на глазах Стампер разорвал конверт и вытряхнул на стол написанное от руки письмо, фотографию мальчика в инвалидной коляске и десятидолларовую купюру. Он бросил десятку в картонную коробку и пробежал глазами письмо, предварительно засунув в рот очередную вафлю. Его необъятные габариты подчеркивали худобу Джейкобса. На этот раз я подумал не об Адаме и Еве, а о супругах Спрэт из детского стишка.

– Палатка, может, и сложена, – заметил я, – а пожертвования, как я вижу, продолжают поступать.

Стампер бросил на меня взгляд, полный злобного безразличия – если такое в принципе возможно, – и вернулся к вскрытию конвертов и сортировке. Не говоря уже о поглощении вафель.

– Мы читаем каждое письмо, – пояснил Джейкобс. – Правда, Эл?

– Да.

– И отвечаете на каждое? – поинтересовался я.

– Должны бы, – ответил Стампер. – Во всяком случае, я так считаю. И могли бы, будь у меня помощник. Одного человека было бы достаточно, плюс компьютер на место того, что пастор Дэнни взял для работы в мастерской.

– Мы уже это обсуждали, Эл, – вмешался Джейкобс. – Если мы начнем отвечать просителям…

– …то никогда не остановимся, я знаю. Я просто не могу понять, что случилось с работой Господа.

– Ты выполняешь ее, – мягко ответил Джейкобс. Однако в его глазах читался снисходительный интерес – с таким выражением человек смотрит, как собачка выполняет трюк.

Стампер промолчал и вскрыл следующий конверт. В нем не было фотографии – только письмо и купюра в пять долларов.

– Пойдем, Джейми, – сказал Джейкобс, – не будем ему мешать.

С подъездной дороги хозяйственные постройки казались опрятными и ухоженными, но вблизи было видно, что в отдельных местах доски потрескались и требовали ремонта. Газон из бермудской травы, по которому мы шли, наверняка обошелся хозяевам в кругленькую сумму при последнем благоустройстве, однако теперь нуждался в срочной стрижке. Если не сделать этого в самое ближайшее время, два акра задней лужайки превратятся в обыкновенный луг.

Джейкобс остановился.

– Как думаешь, в каком здании моя лаборатория?

Я указал на амбар. Это было самое большое строение размером с кузовной цех в Талсе.

Он улыбнулся.

– Ты в курсе, что персонал, участвовавший в Манхэттенском проекте, неуклонно сокращался до испытания первой атомной бомбы в Уайт-Сэндз?

Я покачал головой.

– К моменту испытаний несколько общежитий, построенных для рабочих, уже пустовали. В научных исследованиях действует правило, которое мало кому известно: при приближении к конечной цели необходимое материальное обеспечение имеет тенденцию сокращаться.

Он подвел меня к скромному строению, напоминавшему сарай для инструментов, достал ключи и отпер дверь. Я думал, что внутри будет жарко, но там оказалось так же прохладно, как и в большом доме. Слева располагался рабочий стол, на котором стояли несколько ноутбуков и компьютер «Макинтош». По экрану последнего скакал бесконечный табун лошадей. Кресло перед компьютером выглядело эргономично и дорого.

Справа висели полки, забитые коробками, похожими на посеребренные блоки сигарет… только блоки сигарет не гудят, как усилители в режиме ожидания. На полу стоял еще один ящик, окрашенный в зеленый цвет, размером с гостиничный мини-холодильник. На нем был телемонитор. Джейкобс негромко хлопнул в ладоши, и экран монитора осветился – возникли красные, синие и зеленые столбики, которые поднимались и опускались, навевая ассоциации с дыханием. Едва ли это зрелище могло составить конкуренцию реалити-шоу «Большой брат».

– Ты работаешь здесь?

– Да.

– А где оборудование? Приборы?

Он указал сначала на «Макинтош», потом на монитор.

– Вот и вот. Но самая важная часть… – он приставил к виску палец, словно пистолетное дуло, – вот тут. Ты стоишь в самом продвинутом в мире научном центре электронных исследований. Открытия Эдисона в Менло-Парке бледнеют по сравнению с тем, что я открыл в этой комнате. Они могли бы изменить мир.

Но будут ли эти изменения к лучшему? Мне не понравилось мечтательное, собственническое выражение его лица, когда он смотрел на предметы, казавшиеся мне самыми обычными. Однако относиться к его словам как к причудливой фантазии я не мог. В серебряных слитках и зеленом контейнере ощущалась некая дремлющая сила. Находясь в этом сарае, я словно стоял рядом с электростанцией, работающей на полную мощь, где высокое напряжение заставляет вибрировать металлические пломбы в зубах.

– Сейчас я вырабатываю электричество с помощью геотермальной энергии. – Джейкобс похлопал по зеленому ящику. – Это геосинхронный генератор. Он соединен с трубчатым колодцем, по размеру вроде тех, что бывают на небольших молочных фермах. Тем не менее на половинной мощности этот генератор способен создать достаточно перегретого пара для питания не только «Засовов», но и всей Гудзонской долины. А на полной мощности может вскипятить весь водоносный горизонт, как воду в чайнике. Что может все испортить. – Он от души рассмеялся.

– Но это невозможно, – не поверил я. Однако таким же невозможным являлось исцеление святыми кольцами опухолей головного мозга и поврежденных участков спинного.

– Уверяю тебя, что возможно, Джейми. С помощью чуть большего генератора, собрать который я мог бы из деталей, заказанных по почте, я способен снабдить электричеством все Восточное побережье. – Он произнес это спокойно, не хвастаясь, а лишь констатируя факт. – Я не делаю этого потому, что создание энергии меня не интересует. Пусть мир захлебнется в собственных стоках – по мне, он лучшего и не заслуживает. Но для моих целей, боюсь, геотермальная энергия – тупик. Ее мне недостаточно. – Он задумчиво посмотрел на лошадей, скачущих по экрану компьютера. – Я ожидал большего от этого места, особенно летом, когда… но это не важно.

– И все это работает не на том электричестве, о каком мы знаем?

Он смерил меня снисходительным взглядом.

– Разумеется, не на том.

– Значит, на тайном электричестве.

– Да. Так я его называю.

– На электричестве, которого никто не открыл за все века, начиная со Скрибония. Пока не появился ты. Священник, который раньше увлекался созданием детских игрушек на батарейках.

– О, об этом электричестве известно. Или было известно. В трактате «De Vermis Mysteriis, или Тайны Червя», написанном в конце пятнадцатого века, Людвиг Принн упоминает о нем. Он называет его potestas magnum universum, или «силой, питающей Вселенную». Вообще-то Принн цитирует Скрибония. С тех пор как я покинул Харлоу, potestas universum – поиск ее самой и возможности ее использовать – стал целью моей жизни.

Мне хотелось думать, что все это полный бред, однако исцеления и странные трехмерные портреты, которые он создавал в Талсе, свидетельствовали об обратном. Может, все это не имело значения. Может, важным было только то, что Ч. Дэнни Джейкобс больше не собирался никого исцелять. Если он действительно завязал с чудесными исцелениями, то моя миссия выполнена. Разве не так?

Он продолжил лекторским тоном:

– Чтобы понять, как мне удалось продвинуться так далеко и столько открыть самостоятельно, ты должен понимать, что наука во многом столь же причудлива, как и мода. Первое в мире испытание ядерного оружия произошло в тысяча девятьсот сорок пятом году. Четыре года спустя русские взорвали свою первую атомную бомбу в Семипалатинске. Первый ядерный реактор, выработавший электричество, был создан в Арко, штат Айдахо, в тысяча девятьсот пятьдесят первом году. За прошедшие с тех пор полвека электричество превратилось в нелюбимую падчерицу, а чудесной принцессой, по которой все вздыхают, стала атомная энергетика. Вскоре падчерицей станет расщепление ядра, а принцессой назначат ядерный синтез. Когда речь заходит об исследованиях в сфере теории электричества, то грантов и субсидий на это не находится. И что еще важнее, интереса к электричеству больше нет. Электричество теперь рассматривают как антиквариат, хотя любой современный источник энергии должен быть преобразован в амперы и вольты!

Теперь в его голосе слышалось негодование.

– Несмотря на огромные возможности электричества убивать и лечить, несмотря на то, что оно изменило жизнь каждого человека на нашей планете, несмотря на то, что мы по-прежнему не понимаем его природы, к научным исследованиям в этой области относятся со снисходительным презрением! Нейтроны – это круто! А электричество – скучная материя вроде пыльной кладовки, откуда вынесли все ценное и оставили ненужный хлам. Но кладовка вовсе не пуста. Сзади есть никем не замеченная дверца, ведущая в чертоги, которые видели лишь единицы, и заполнены они предметами неземной красоты. И конца этим чертогам нет.

– Ты начинаешь меня пугать, Чарли. – Я сказал это в шутку, но слова прозвучали совершенно серьезно.

Он не обратил внимания и принялся расхаживать, прихрамывая, между рабочим столом и полками, уставившись в пол и касаясь зеленого контейнера всякий раз, когда проходил мимо, будто удостоверяясь, что тот по-прежнему на месте.

– Да, кое-кто уже посещал эти чертоги. Я не первый. В частности, Скрибоний. Или Принн. Но большинство из них ни с кем не делились своими открытиями, точно так же, как и я. Потому что сила эта огромна. И, по сути, непознаваема. Ядерная энергия? Тьфу! Мелочевка! – Он коснулся зеленого контейнера. – То, что здесь заключено, при подсоединении к достаточно мощному источнику превратит ядерную энергию в игрушечный пистолет, стреляющий пистонами.

Я пожалел, что не захватил с собой лимонад, потому что в горле пересохло. И прежде чем что-то произнести, мне пришлось откашляться.

– Чарли, предположим, все, что ты говоришь, правда. Но ты понимаешь, с чем имеешь дело? Как это работает?

– Хороший вопрос. Позволь мне задать встречный. А ты понимаешь, что происходит, когда ты щелкаешь выключателем на стене? Ты можешь перечислить последовательность событий, которые завершаются тем, что в комнате загорается свет, рассеивающий тьму?

– Нет.

– Ты хоть знаешь, что делаешь движением пальца: замыкаешь цепь или, наоборот, размыкаешь?

– Понятия не имею.

– Однако это никогда не мешало тебе включать свет, не так ли? Или свою электрогитару, когда наступало время играть?

– Это так, но я никогда не подключался к усилителю, мощность которого позволяет осветить все Восточное побережье.

Он с подозрением взглянул на меня, и непонимание в его глазах было сродни безумию.

– Если это объяснение, то его смысл от меня ускользает.

Я видел, что он говорит правду, и это, возможно, было страшнее всего.

– Не важно. – Я удержал его за плечи, чтобы остановить беспрестанное хождение, и дождался, пока он посмотрел на меня.

– Чарли, если ты покончил с исцелением людей и не собираешься прекращать свои исследования, то чего ты добиваешься?

Сначала он ничего не ответил. Словно впал в транс. Затем освободился от меня и стал ходить снова, вернувшись к «профессорской лекции»:

– Передаточные устройства – те, что я использовал на людях, – претерпели ряд изменений. При лечении Хью Йейтса от глухоты я использовал большие кольца, покрытые золотом и палладием. Теперь они кажутся мне смехотворно старомодными, как видеокассеты в эпоху компьютерных файлов. Наушники, которые я использовал на тебе, были меньше и мощнее. К тому времени как ты явился с героиновой зависимостью, я заменил палладий осмием. Осмий дешевле, и это плюс для человека, стесненного в средствах, как я тогда. Наушники были эффективнее, но вряд ли хорошо смотрелись бы на сеансе возрождения, верно? Разве Иисус носил наушники?

– Думаю, что нет, – отозвался я, – но сомневаюсь, что он носил обручальные кольца, поскольку был холостяком.

Джейкобс пропустил это мимо ушей. Он расхаживал взад-вперед, будто заключенный в камере. Или сумасшедший, каких хватает в любом большом городе. Из тех, что любят поговорить о ЦРУ, международном еврейском заговоре и тайнах розенкрейцеров.

– Так что я вернулся к кольцам и придумал историю, которую… могли должным образом воспринять… мои прихожане.

– Туфту, другими словами.

Это привело его в чувство. Он улыбнулся – и на мгновение превратился в преподобного Джейкобса из моего детства.

– Ну да, туфту. К тому времени я уже использовал сплав рутения и золота, так что кольца были намного меньше. И намного мощнее. Может, нам лучше уйти отсюда, Джейми? Тебе здесь явно не по себе.

– Так и есть. Может, я и не понимаю, в чем смысл твоего электричества, но я его чувствую. Как будто у меня пузырится кровь.

Он рассмеялся:

– Точно! Можно сказать, что атмосфера здесь наэлектризована. Ха! Мне это нравится, и к тому же я привык к ней. Пошли, выйдем наружу и подышим свежим воздухом.

Никогда еще свежий воздух не пах так сладко, как в тот день по пути к большому дому.

– У меня есть еще один вопрос, Чарли. Если ты не против.

– С удовольствием отвечу, если смогу.

– Ты говоришь толпе, что твоя жена и сын утонули. Зачем ты лжешь? Я не понимаю, что это дает.

Он остановился и опустил голову. Когда он поднял ее, я увидел, что адекватность – если она и была – вновь его покинула. Ярость на его лице была такой всепоглощающей и черной, что я невольно отступил. От ветра прядь его поредевших волос упала на лоб. Он откинул ее и прижал ладони к вискам, как человек, страдающий чудовищной головной болью. Когда он заговорил, его голос звучал глухо и низко. И все было бы вполне нормально, если бы я не видел его лица:

– Они не заслуживают правды. Ты назвал их толпой, и это очень точно. Они отбросили в сторону разум – а у многих из них мозги есть, и очень даже неплохие – и купились на россказни гигантской обманной страховой компании под названием «религия». Она обещает им вечную радость в следующей жизни, если они проживут эту по определенным правилам, и многие из них пытаются, но этого мало. Когда приходит боль, они хотят чуда. Для них я, по сути, колдун, только с магическими кольцами, а не костяной погремушкой.

– Неужели никто из них не узнал правду?

Поиски с Бри убедили меня в правоте слов Фокса Малдера[19]: истина где-то рядом, и в наше время, когда почти все мы живем в стеклянном доме, ее можно отыскать с помощью компьютера, подключенного к Интернету.

– Ты слышишь меня? Они не заслуживают правды, и это нормально, потому что она им не нужна. – Он улыбнулся, показав стиснутые зубы. – Им не нужны и заповеди блаженства из Песни Песней. Они жаждут только исцеления.

Когда мы проходили через кухню, Стампер не поднял глаз. Два почтовых контейнера опустели, и он работал с третьим. Картонная коробка заполнилась примерно до половины. Там попадались и чеки, но в основном – мятые купюры. Я вспомнил слова Джейкобса о колдунах. Будь мы в Сьерра-Леоне, клиенты выстраивались бы перед его дверью в очередь с подношениями в виде овощей и кур. Суть одна: все это ради наживы. Барыша. Сбора.

Вернувшись в библиотеку, Джейкобс опустился в кресло с гримасой боли и допил оставшийся лимонад.

– Теперь придется весь день бегать в туалет, – сказал он. – В этом проклятие старости. А причина, по которой я был рад тебя видеть, Джейми, заключается в том, что я хочу тебя нанять.

– Ты хочешь – что?

– Ты меня слышал. Эла здесь скоро не будет. Не знаю, в курсе ли он сам, но это так. Он не хочет иметь абсолютно ничего общего с моей научной работой… Хотя знает, что это основа моего метода лечения, но считает ее мерзостью.

У меня едва не сорвалось с языка: А что, если он прав?

– Ты можешь выполнять его работу – обрабатывать ежедневную почту, вносить в каталог имена и жалобы корреспондентов, отбирать пожертвования, раз в неделю ездить в Лэчмор депонировать чеки. Будешь отвечать посетителям – их количество падает, но каждую неделю по-прежнему приходит не меньше дюжины – и отсылать их.

Он повернулся и посмотрел мне в глаза.

– И ты можешь делать то, от чего Эл отказался: помогать мне на заключительном этапе в достижении моей цели. Я подошел совсем близко, но силы уже не те. Помощник для меня крайне важен, а мы хорошо работали вместе. Я не знаю, сколько Хью тебе платит, но буду платить вдвое, нет, втрое больше. Что скажешь?

Сначала я не мог вымолвить ни слова, настолько был ошарашен.

– Джейми, я жду.

Я взял лимонад, и на этот раз остатки полурастаявших кубиков льда застучали один о другой. Сделал глоток и поставил стакан на место.

– Ты говоришь о цели. Расскажи мне о ней.

Он задумался. Или сделал вид.

– Пока не могу. Приходи ко мне на работу и узнай силу и красоту тайного электричества немного лучше. Возможно, тогда.

Я поднялся и протянул руку.

– Было приятно снова с тобой повидаться. – Еще одна фраза, которую зачастую произносят просто из вежливости, но в данном случае я лгал куда больше, чем когда заявлял, что он отлично выглядел.

– Береги себя. И будь осторожен.

Он встал, но руки не протянул.

– Ты меня разочаровал. И, признаюсь, разозлил. Ты проделал долгий путь, чтобы отругать уставшего старика, который однажды спас тебе жизнь.

– Чарли, а если это тайное электричество выйдет из-под твоего контроля?

– Не выйдет.

– Держу пари, что люди, отвечавшие за Чернобыль, тоже так считали.

– Это уже выходит за все рамки. Я впустил тебя в свой дом, поскольку рассчитывал на благодарность и понимание. Вижу, что ошибся. Эл проводит тебя. А мне нужно прилечь. Я очень устал.

– Чарли, я искренне тебе благодарен. Я очень ценю то, что ты для меня сделал. Но…

– Но. – Его лицо превратилось в серую маску. – Всегда есть «но».

– Даже если бы не было тайного электричества, я не могу работать на человека, который мстит сломленным людям, потому что не может отомстить Богу за убийство жены и сына.

Его лицо из серого стало белым.

– Да как ты смеешь? Как ты смеешь?

– Ты можешь исцелять в отдельных случаях, – продолжил я, – но все люди для тебя – просто мусор. Я ухожу. И мистеру Стамперу нет необходимости показывать мне дорогу.

Я направился к входной двери и уже пересекал ротонду, слыша стук своих каблуков по мрамору, когда он крикнул мне вслед. Его слова, усиленные пустым пространством, догнали меня:

– У нас с тобой еще не все кончено, Джейми. Обещаю тебе это. Даже не надейся.

С воротами я справился без Стампера – они автоматически раскрылись при приближении моего автомобиля. У выезда на шоссе я остановился, увидел на дисплее мобильника пропущенные вызовы и позвонил Бри. Она ответила после первого гудка и, прежде чем я успел открыть рот, спросила, все ли со мной в порядке. Я ответил, что да, и рассказал о предложении Джейкобса поработать на него.

– Ты серьезно?

– Да. И я отказался…

– Черт, конечно, ты оказался!

– Но это не самое важное. Он сказал, что покончил с турами возрождения и исцелениями. И судя по недовольству мистера Эла Стампера, бывшего солиста «Vo-Lites», а ныне личного помощника Чарли, так оно и есть.

– Значит, все закончилось?

– Как говорил Одинокий рейнджер своему верному индейскому другу Тонто, наша работа здесь закончена. – Если, конечно, он не взорвет мир своим тайным электричеством.

– Позвони мне, когда вернешься в Колорадо.

– Обещаю, дорогая. Как Нью-Йорк?

– Потрясно! – От энтузиазма в ее голосе я почувствовал себя намного старше своих пятидесяти трех лет.

Мы еще немного поболтали о ее новой жизни в большом городе, а затем я перевел рычаг коробки-автомата в режим «драйв» и направился по шоссе в аэропорт. Проехав несколько миль, обернулся и увидел на заднем сиденье оранжевый спутник.

Я забыл отдать Чарли его тыкву.

X. Свадебные колокола. Как сварить лягушку. Вечер встречи. «Ты сам будешь жалеть, если не прочтешь»

На протяжении двух следующих лет мы с Бри много общались по телефону, но увидел я ее снова только 19 июня 2011 года, когда в церкви на Лонг-Айленде она стала Брианной Донлин-Хьюз. Обычно мы говорили о Чарлзе Джейкобсе и его злосчастных исцелениях – мы нашли еще с полдюжины людей, которые, судя по всему, страдали от побочных эффектов. Но с течением времени темой для наших разговоров все чаще становились ее работа и Джордж Хьюз, которого она встретила на вечеринке и с которым вскоре стала вместе жить. Он был преуспевающим корпоративным юристом, афроамериканцем, и ему только что исполнилось тридцать. Я не сомневался, что мать Бри это полностью устраивало… во всяком случае, в той степени, в какой мать-одиночку может устраивать партия ее единственного ребенка.

Между тем сайт пастора Дэнни перестал работать, а разговоры о нем сошли на нет. Высказывались предположения, что он либо умер, либо страдает от болезни Альцгеймера и помещен в частную клинику, скорее всего под вымышленным именем. К концу 2010 года я располагал только двумя непреложными фактами – интересными, но мало что проясняющими. Эл Стампер выпустил евангелистский компакт-диск под названием «Благодарю Тебя, Иисус» (среди приглашенных артистов была кумир Хью Йейтса Мэвис Стейплз), а «Засовы» вновь сдавались в аренду «достойным частным лицам или организациям».

Чарлз Дэниел Джейкобс исчез из поля зрения.

Для участия в свадьбе Хью Йейтс арендовал самолет бизнес-класса и взял на борт всех работников ранчо. На бракосочетании Муки Макдоналд представлял шестидесятые годы, нарядившись в рубашку с узором пейсли и объемными рукавами, брюки-дудочки, замшевые битловские сапоги и психоделический головной платок. Мать невесты в винтажном платье от знаменитого дизайнера Энн Лоу, купленном по случаю в комиссионном, выглядела просто потрясающе и залила слезами весь корсаж, когда молодые обменивались клятвами. Жених был похож на героя романа Норы Робертс: высокий, смуглый и красивый. Мы с ним по-дружески поболтали на приеме, перед тем как торжество начало традиционно переходить от хмельной болтовни к пьяным танцам. У меня не сложилось ощущения, что Бри рассказала ему, как я был старым ржавым драндулетом, с которым она набиралась опыта, хотя я и не сомневался, что рано или поздно это всплывет. Скорее всего в постели после особенно хорошего секса. Меня это вполне устраивало, поскольку избавляло от необходимости участвовать в неизбежных мужских разборках.

Наша недерлендская команда вернулась в Колорадо рейсом «Американ эйрлайнз», поскольку подарком Хью молодоженам на свадьбу был полет на арендованном им самолете на Гавайи. Когда он объявил об этом во время поздравлений, Бри завизжала от восторга, как девятилетний ребенок, вскочила и обняла его. Не сомневаюсь, что в этот момент она напрочь забыла о существовании Чарлза Джейкобса, и неудивительно. Но я продолжал о нем помнить.

Когда торжество было в самом разгаре, я увидел, как Муки подошел к лидеру группы – очень приличной команды рок-н-блюза с сильным вокалистом и хорошим багажом старых хитов – и начал о чем-то с ним шептаться. Руководитель группы кивнул и, обратившись ко мне, спросил, не хочу ли я к ним присоединиться и сыграть на гитаре пару композиций. Я действительно хотел, но здравомыслие взяло верх, и я отказался. Для рок-н-ролла старости не существует, однако с годами профессиональные навыки утрачиваются, а шансы выставить себя дураком на публике растут.

Я не считаю, что уже вышел в тираж, но не играл перед аудиторией более года и за последнее время всего три или четыре раза участвовал в записи, да и то в силу крайней необходимости. Во всех случаях я выступил не лучшим образом. Исполняя одну композицию, я даже увидел, как морщится барабанщик, будто откусил что-то кислое. Поймав мой взгляд, он смутился и сказал, что у басиста расстроилась гитара. Это было не так, и мы оба это знали. Если человек лет пятидесяти выглядит смешно в постели с женщиной, годящейся ему в дочери, то не менее комично он смотрится бегающим по сцене с электрогитарой под «Dirty Water». И все же я смотрел, как эти ребята дают жару, с тоской и немалой ностальгией.

Почувствовав, как кто-то взял меня за руку, я обернулся и увидел Джорджию Донлин.

– Сильно по этому скучаешь, Джейми?

– Не так сильно, как уважаю, – ответил я. – Потому и сижу здесь. Эти парни умеют играть.

– А ты уже нет?

Я вспомнил день, когда вошел в комнату Кона и услышал, как его акустический «Гибсон» шепчет мне, что я смогу сыграть «Cherry, Cherry».

– Джейми! – Она щелкнула пальцами перед моим лицом. – Очнись, Джейми.

– Теперь я играю только для собственного удовольствия, – сказал я. – Мои выступления с гитарой на публике остались в прошлом.

Как выяснилось, я ошибался.

В 2012 году мне исполнилось пятьдесят шесть. Хью со своей старинной подругой пригласили меня на ужин. По дороге домой я вспомнил древнюю байку – может, вы ее тоже слышали – о том, как сварить лягушку. Кладете ее в холодную воду, а потом начинаете греть. Если делать это постепенно, лягушка ни за что не сообразит, что надо выскакивать. Не знаю, соответствует ли это действительности, но, на мой взгляд, лучшей метафоры для описания старения не найти.

Когда я был подростком, то смотрел на тех, кому за пятьдесят, с жалостью и беспокойством. Они ходили слишком медленно, слишком медленно говорили, смотрели телевизор вместо того, чтобы отправиться в кино или на концерт; их представление о хорошей вечеринке сводилось к потреблению рагу в компании соседей и отходу ко сну после одиннадцатичасовых новостей. Но, как и большинство людей, кому за пятьдесят, шестьдесят и семьдесят и кто при этом сумел сохранить относительное здоровье, я не имел ничего против своего возраста, когда подошла моя очередь. Потому что мозг не стареет, хотя его представления о мире могут стать иными, и все больше хочется поговорить о том, как хороши были старые добрые деньки. (По крайней мере от последнего я был избавлен, поскольку большинство своих так называемых старых добрых деньков прожил в наркотическом дурмане.) Мне кажется, что большинство людей после пятидесяти начинают избавляться от ложных представлений о жизни. Дни ускоряются, болячек становится больше, а походка замедляется, но есть и свои плюсы. Со спокойствием приходит желание – а в моем случае решимость – вести себя в оставшиеся годы жизни как можно добропорядочнее. Для меня это проявлялось в разливании супа раз в неделю в приюте для бездомных в Боулдере, а также в поддержке избирательной кампании трех или четырех политиков, отстаивавших радикальную идею, что Колорадо не следует асфальтировать.

Я продолжал изредка встречаться с женщинами. По-прежнему два раза в неделю играл в теннис и проезжал на велосипеде не меньше шести миль в день, что не давало животу расти и вырабатывало эндорфины. Конечно, я замечал, когда брился, новые морщины вокруг рта и глаз, но в целом, мне казалось, выглядел примерно так же, как всегда. Приятная иллюзия зрелых лет. Потребовалось приехать в Харлоу летом 2013 года, чтобы осознать правду: я – еще одна лягушка в кастрюле. Хорошая новость заключалась в том, что до сих пор температуру подняли лишь до отметки «терпимая». Плохая – в том, что этот процесс не остановить. Три истинных возраста человека: молодость, зрелость и «когда, черт возьми, я успел так постареть?».

19 июня 2013-го, через два года после бракосочетания Бри и Джорджа Хьюза и через год после рождения их первенца, я вернулся домой после далеко не звездной записи и нашел в своем почтовом ящике конверт, весело украшенный воздушными шариками. Обратный адрес был мне знаком: п/я № 2, Методист-роуд, Харлоу, штат Мэн. Я вскрыл конверт и увидел самостоятельно изготовленное приглашение с фотографией семьи моего брата Терри и подписью: «ДВА ЛУЧШЕ ОДНОГО! ПРИГЛАШАЕМ НА ПРАЗДНИК!»

Я не сразу раскрыл его, разглядывая поседевшего Терри, располневшую Аннабель и их взрослых детей. Маленькая девочка, которая когда-то, хихикая, прыгала через ороситель на газоне в одних мокрых трусиках с веселыми человечками, теперь превратилась в симпатичную молодую женщину с малышкой на руках – моей внучатой племянницей Карой Линн. Один из моих племянников, худой, был похож на Кона. А здоровяк удивительно напоминал нашего отца… и немного меня, бедолага. Я раскрыл приглашение.

ПРИГЛАШАЕМ ОТПРАЗДНОВАТЬ ВМЕСТЕ С НАМИ 31 АВГУСТА 2013 ГОДА ДВА ВАЖНЫХ СОБЫТИЯ!

35-Ю ГОДОВЩИНУ СВАДЬБЫ ТЕРЕНСА И АННАБЕЛЬ!

ПЕРВЫЙ ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ КАРЫ ЛИНН!

Время: С ПОЛУДНЯ И ДО…

Место: НАЧАЛО В НАШЕМ ДОМЕ, ЗАТЕМ В «ЮРИКА-ГРЭЙНДЖ»

Еда: НАВАЛОМ!

Музыка: «THE CASTLE ROCK ALL-STARS»

Выпивка: НИЧЕГО С СОБОЙ НЕ ПРИНОСИТЕ! ПИВА И ВИНА БУДЕТ ВДОВОЛЬ!

Внизу брат приписал от руки несколько строк. Хотя до шестидесятилетия Терри оставалось всего несколько месяцев, он писал теми же каракулями, что и в начальной школе. Учителя неизменно прикрепляли к его табелю об успеваемости записку для родителей: «Теренс ДОЛЖЕН поработать над почерком».

Привет, Джейми! Пожалуйста, приезжай на вечеринку, ладно? Никакие оправдания не принимаются, потому что у тебя есть два месяца, чтобы уточнить свой график. Раз Конни прилетает с Гавайских островов, то ты точно можешь выбраться из Колорадо! Мы соскучились по тебе, маленький братишка!

Я бросил приглашение в плетеную корзинку за кухонной дверью. Я называл ее корзинкой «На потом», потому что там скапливались письма, на которые я планировал ответить когда-нибудь… то есть никогда, как вы наверняка догадываетесь. Я сказал себе, что возвращаться в Харлоу у меня нет никакого желания, и это, наверное, было правдой, но родственные узы тоже никуда не делись. Прав был Брюс Спрингстин: нигде не чувствуешь себя так хорошо, как в кругу родных.

Раз в неделю ко мне приходила убираться женщина по имени Дарлин (мне до сих пор стыдно, что я не делаю этого сам, как меня приучали с детства). Она была мрачной пожилой теткой, и я старался с ней не пересекаться. Но однажды я пришел домой после ее уборки и нашел на кухонном столе открытое приглашение, которое она выудила из корзины. Она никогда не делала ничего подобного прежде, и я воспринял это как знак. Тем же вечером я сел за компьютер и, вздохнув, отправил Терри электронное письмо из двух слов: «Я приеду».

Уикенд на День труда удался на славу. Я отлично провел время и не мог поверить, что едва не отказался… или, того хуже, вообще не ответил, что наверняка окончательно разорвало бы наши и без того ослабевшие семейные связи.

В Новой Англии было жарко, и посадка в аэропорту Портленда в пятницу днем сопровождалась непривычной болтанкой из-за переменчивого воздуха. Путь на север округа Касл занял много времени, но вовсе не потому, что на дороге было полно машин. Я разглядывал старые приметные места – фермы, каменные утесы, магазин «Брауни», теперь закрытый и темный, – и удивлялся. Как будто смотрел на свое детство, едва различимое сквозь исцарапанный, пыльный, помутневший от времени кусок оргстекла.

В седьмом часу я добрался до нашего дома. Как оказалось, к нему добавилась пристройка, увеличившая его почти в два раза. На подъездной дорожке возле дома стояла красная «мазда» (явно взятая напрокат в аэропорту, как и мой «мицубиси-эклипс»), а на газоне рядом – грузовик «Мортон фьюэл». Грузовик был украшен гирляндами из гофрированной бумаги и цветами, словно для парада. Прислоненный к передним колесам большой транспарант гласил: «СЧЕТ: ТЕРРИ И АННАБЕЛЬ – 35, КАРА ЛИНН – 1! ПОБЕДИЛА ДРУЖБА!!! ВЫ ПРИШЛИ НА ПРАЗДНИК! ЗАХОДИТЕ!» Я припарковался, поднялся по ступенькам, занес руку, чтобы постучать, подумал: какого черта, я здесь вырос, – и просто вошел.

На мгновение мне показалось, будто я перенесся во времени в те годы, когда мой возраст выражался одной цифрой. Вся семья собралась вокруг обеденного стола, совсем как в шестидесятых, все говорили одновременно, смеялись и шутливо переругивались, передавая свиные отбивные, картофельное пюре и блюдо под влажным кухонным полотенцем: кукуруза в початках, накрытая, чтобы не остыла, как всегда делала мама.

Сначала я не узнал представительного седовласого мужчину в конце стола, равно как и не понял, что это за темноволосый красавец рядом с ним. Когда этот импозантный человек заметил меня и встал, его лицо озарилось улыбкой, и я понял, что это мой брат Кон.

– Джейми! – закричал он и бросился мне навстречу, едва не опрокинув со стула Аннабель. Он заключил меня в медвежьи объятия и осыпал поцелуями. Я засмеялся и хлопнул его по спине. Затем подскочил Терри, обнял нас обоих, и мы неуклюже заскакали по полу, будто танцуя мицву. Я видел, что Кон плачет, и чувствовал, как у меня самого к глазам подступили слезы.

– Хватит, парни! – сказал Терри, продолжавший подпрыгивать от радости. – Мы же все провалимся в подвал!

Но мы остановились не сразу. Мне казалось, что так нужно. И это было правильно. Это было хорошо.

Кон представил парня, который был лет на двадцать моложе его, как своего «хорошего друга с кафедры ботаники Гавайского университета». Я пожал ему руку, невольно подумав о том, потрудились ли они снять в «Касл-Рок инн» два отдельных номера. Вряд ли, в наше-то время и в нашем возрасте. Я не помню, когда впервые осознал, что Кон гей. Наверное, когда он учился в аспирантуре, а я еще играл «Land of 1000 Dances с Cumberlands» в Университете штата Мэн. Не сомневаюсь, что родители узнали об этом гораздо раньше. Они не придавали этому большого значения, и мы, соответственно, тоже. Дети больше учатся на примерах, нежели на словах, во всяком случае, так мне кажется.

Я услышал от отца намек на сексуальную ориентацию его второго сына только один раз. В конце восьмидесятых. Должно быть, это произвело на меня большое впечатление, ведь я мало что помню о том периоде, поскольку постоянно был под кайфом и звонил домой крайне редко. Я просто хотел, чтобы отец знал, что я еще жив, но боялся, что он может услышать в моем голосе приближающийся конец, с неизбежностью которого я сам уже практически смирился.

– Я молюсь за Конни каждый вечер, – сказал он тогда. – Этот чертов СПИД. Как будто они специально дают ему распространяться.

Кон этого избежал и сейчас выглядел на редкость хорошо, но сомнений насчет его ориентации не оставалось никаких, особенно в присутствии друга с кафедры ботаники. У меня перед глазами промелькнула картинка: Кон и Ронни Пэкетт сидят плечом к плечу на диване в гостиной и пытаются спеть в унисон «The House of the Rising Sun»… Попытка, заведомо обреченная на провал.

Кое-что из этого, должно быть, отразилось на моем лице, потому что Кон ухмыльнулся, вытирая глаза, и сказал:

– Много воды утекло с тех пор, как мы спорили, чья очередь снимать белье и нести маме, верно?

– Много, – согласился я и снова подумал о лягушке, у которой не хватает ума заметить, что вода в ее кастрюле-пруде становится все теплее.

Дон – дочь Терри и Аннабель – подошла к нам с Карой Линн на руках. Глаза у малышки были того цвета, который мама называла «мортоновским голубым».

– Привет, дядя Джейми. Вот твоя внучатая племянница. Ей завтра исполнится год, и в честь этого события у нее режется новый зубик.

– Она просто прелесть. А можно подержать?

Дон застенчиво улыбнулась незнакомцу, которого в последний раз видела, когда была совсем крошкой.

– Попробуй, правда, она обычно поднимает дикий крик, если не знает человека.

Я взял девочку, готовый при первом же вопле сразу вернуть ее обратно. Но она не заплакала. Кара Линн посмотрела на меня, протянула ручку и ущипнула за нос. А потом засмеялась. Все родственники одобрительно ахнули и зааплодировали. Малышка изумленно огляделась, потом снова посмотрела на меня – я готов был поклясться, что глаза у нее мамины.

И снова засмеялась.

В самом торжестве на следующий день участвовал тот же состав, но прибавились второстепенные персонажи. Одних я узнал сразу, другие казались смутно знакомыми, и я сообразил, что это дети тех, кто когда-то работал на моего отца. Теперь они трудились в компании Терри, чья империя выросла. Помимо нефтяного бизнеса он владел сетью мини-маркетов «Мортон фаст-шопс» по всей Новой Англии. Плохой почерк не помешал ему преуспеть.

Персонал службы питания из Касл-Рока хлопотал у четырех грилей, раздавая гамбургеры и хот-доги с умопомрачительным набором салатов и десертов. Пиво лилось рекой из стальных бочонков, а вино – из деревянных. Пока я на заднем дворе перекусывал калорийной бомбой, заряженной беконом, один из подвыпивших продавцов Терри – веселый и разговорчивый – поведал мне, что Терри также владеет аквапарком во Фрайбурге и гоночным треком в Литлтоне, штат Нью-Гэмпшир.

– Этот трек не приносит ни цента дохода, – сообщил продавец, – но вы же знаете Терри – он всегда любил гонки и машины.

Я вспомнил, как они с отцом трудились в гараже над перевоплощениями «Дорожной ракеты», оба в заляпанных маслом футболках и обвисших сзади комбинезонах, и вдруг осознал, что мой брат-тихоня вовсе не беден. Возможно, даже богат.

Каждый раз, когда Дон с Карой Линн оказывались рядом, малышка тянулась ко мне. Кончилось тем, что она не слезала с моих рук большую часть дня, пока наконец не заснула у меня на плече. Увидев это, ее отец освободил меня от бремени.

– Я потрясен, – сказал он, укладывая малютку на одеяло в тени большого дерева на заднем дворе. – Ей никто никогда так не нравился.

– Я польщен, – признался я и поцеловал раскрасневшуюся детскую щечку.

Было много воспоминаний о старых добрых временах – потрясающе интересных для очевидцев и невероятно скучных для всех остальных. Я не пил ни пива, ни вина, поэтому, когда настало время перебраться в «Юрика-грэйндж» – в четырех милях от дома, – меня назначили одним из водителей. Коробка передач в огромном пикапе, принадлежавшем нефтяной компании, была механической, а последние лет тридцать я ездил только с автоматической. Я не сразу разобрался в переключении скоростей, и мои подвыпившие пассажиры, а их было больше десятка, включая семерых в кузове, заходились от смеха всякий раз, когда я дергал за рычаг, и машина дергалась в ответ. Чудо, что при этом никто не вывалился.

Персонал, отвечавший за питание, прибыл в «Юрика-грэйндж» раньше нас, и вдоль стен такой знакомой танцплощадки уже расположились накрытые столы. Я стоял, разглядывая зал, пока Кон не сжал мое плечо.

– Нахлынули воспоминания, братишка?

Мне вспомнилось, как я вышел на сцену в первый раз, до смерти перепуганный и мокрый от пота, волны которого исторгали мои подмышки. И как потом мама с папой танцевали под наше исполнение «Who’ll Stop the Rain?».

– Даже не можешь себе представить, – ответил я.

– Думаю, могу, – возразил он и обнял меня. И снова повторил, уже шепотом на ухо: – Думаю, что могу.

Днем в праздновании участвовало человек семьдесят, а к семи вечера в «Юрика-грэйндж» народу собралось в два раза больше. Вот где точно пригодились бы чудо-кондиционеры Чарли Джейкобса: потолочные вентиляторы явно не справлялись. Я взял порцию десерта, который по-прежнему являлся фирменным блюдом Харлоу – лаймового желе с кусочками консервированных фруктов, – и вышел на улицу. Свернул за угол здания, отправляя десерт в рот пластмассовой ложечкой, – и увидел пожарную лестницу, под которой впервые поцеловал Астрид Содерберг. Я вспомнил, как мех куртки обрамлял идеальный овал ее лица. Вспомнил вкус ее клубничной помады.

«Тебе понравилось?» – спросил я, и она ответила: «Повтори, тогда скажу».

– Эй, мелкий, – послышался голос сзади, и от неожиданности я вздрогнул. – Хочешь поиграть сегодня вечером?

Сначала я его не узнал. Долговязый длинноволосый подросток, который завербовал меня играть на ритм-гитаре в «Chrome Roses», превратился в толстяка с нависавшим над туго затянутым ремнем животом, с лысиной на макушке и сединой на висках. Я смотрел на него, застыв на месте, позабыв про тающее в бумажном стаканчике желе.

– Норм? Норм Ирвинг?

Он широко ухмыльнулся, продемонстрировав золотые зубы в глубине рта. Я бросил желе и обнял его. Он рассмеялся и обнял меня в ответ. Мы сказали друг другу, что отлично выглядим. Сказали, что очень давно не виделись. И, конечно, вспомнили старые времена. Норм сообщил, что Хэтти Гриэр забеременела от него и он на ней женился. Брак просуществовал всего несколько лет, а когда страсти послеразводного периода улеглись, они решили не вспоминать прошлое и остаться друзьями.

Их дочери Дениз скоро исполнялось сорок лет, и у нее был свой салон-парикмахерская в Вестбруке.

– Долгов нет, все кредиты погашены. От второго брака у меня два сына, но, между нами, Дини – моя любимица. У Хэтти от второго брака один ребенок. – Он наклонился ближе и мрачно усмехнулся. – Постоянно попадает за решетку. На этого отморозка даже жаль динамита, чтобы отправить его в ад.

– А как насчет Кенни и Пола?

Кенни Лофлин, наш бас-гитарист, также женился на своей подруге времен «Chrome Roses», и они до сих пор были вместе.

– У него свое страховое агентство в Льюистоне. Дела идут отлично. Он здесь сегодня вечером. Ты его еще не видел?

– Нет. – Хотя не исключено, что я его просто не узнал. А может, он не узнал меня.

– А Пол Бушард… – Норм покачал головой. – Он занимался скалолазанием в Акадии и сорвался. Прожил два дня, а потом умер. В девяностом году. Наверное, к лучшему. Врачи говорили, если бы остался жить, был бы парализован от шеи вниз. Тетраплегия.

На мгновение я представил, каким был бы наш старый барабанщик, если бы выжил. Лежал бы в постели с аппаратом для вентиляции легких и смотрел пастора Дэнни по телевизору. Я прогнал эту мысль.

– А что с Астрид? Ты знаешь, где она?

– Где-то на юге. Кастин? Рокленд? – Он покачал головой. – Не помню. Я знаю, что она бросила колледж, чтобы выйти замуж, и родители были вне себя. А потом еще больше обозлились, когда она развелась. Мне кажется, у нее небольшой ресторанчик – из тех, что специализируются на омарах, – но точно не скажу. А у вас все было круто, верно?

– Да, – подтвердил я, – круче не бывает.

Он кивнул:

– Первая любовь. С ней ничто не сравнится. Не уверен, что хотел бы увидеть ее сейчас, потому что тогда она была потрясной красоткой. Настоящей секс-бомбой. Верно?

– Да, – согласился я, думая о полуразрушенном сарае на «Крыше неба». И железной мачте. Как она светилась красным, когда в нее ударила молния. – Да, именно так.

Мы немного помолчали, а потом он хлопнул меня по плечу:

– Ну, что скажешь? Сыграешь с нами? Лучше соглашайся, потому что без тебя у нас ни хрена не выйдет.

– Ты в группе? «The Castle Rock All-Stars»? И Кенни тоже?

– Само собой. Сейчас мы уже выступаем редко, не то что в былые времена, но от такого отказаться не могли.

– Так это мой брат Терри все придумал?

– Он, возможно, и предполагал, что ты сыграешь пару вещей, но нет. Он просто хотел группу из тех времен, а мы с Кенни – единственные, кто еще жив, еще отирается в этой богом забытой глухомани и еще играет. Наш ритм-гитарист – плотник из Лисбон-Фоллз, в прошлую среду он упал с крыши и сломал обе ноги.

– Не повезло.

– Кому не повезло, а кому счастье привалило, – возразил Норм. – Мы собирались играть трио, ведь это круто. Трое из четырех участников «Chrome Roses» – это тоже круто, учитывая, что последний свой концерт мы отыграли тридцать пять лет назад. Так что соглашайся. Тур воссоединения и все такое.

– Норм, у меня даже гитары нет.

– У меня три в машине, – ответил он. – Выбирай любую. Просто запомни: начинаем с «Hang On Sloopy».

Мы вышли на сцену под восторженные аплодисменты разгоряченной выпивкой публики. Кенни Лофлин, такой же худой, как и прежде, но теперь щеголявший неприглядными родинками на лице, оторвался от ремня своей бас-гитары и ободряюще похлопал меня по плечу. Я не нервничал, как в первый раз, когда стоял на этой сцене с гитарой в руках, но мне все время казалось, будто я нахожусь во сне, который удивительно похож на реальность.

Норм поправил микрофон – как всегда, одной рукой – и обратился к аудитории, нетерпеливо ожидавшей старых рок-н-ролльных хитов:

– Люди! На ударной установке написано «The Castle Rock All-Stars», но сегодня на ритм-гитаре с нами играет особый гость, и на следующие пару часов мы снова станем «Chrome Roses». Командуй, Джейми.

Я подумал о поцелуе с Астрид под пожарной лестницей. О ржавом микроавтобусе Норма и его отце Цицероне на продавленном диване в старом трейлере, Цицероне, который сворачивал косяк с марихуаной и учил меня, что надо подстричь гребаные волосы, если я хочу сдать экзамен на права с первой попытки. О том, как мы играли для подростков на «Обэрн роллодром» и не останавливались, когда начинались традиционные потасовки между ребятами из «Эдвард литл» и «Лисбон хай» или «Льюистон хай» и «Сент домз», а просто прибавляли звук. Я подумал о том, какой была жизнь прежде, и понял, что ничем не отличаюсь от лягушки в кастрюле.

– Раз… два… три… начали! – прокричал я.

И мы врубили.

В тональности ми.

«Вся эта хрень начинается с ми».

В семидесятых мы могли играть до часа ночи – комендантского часа, однако семидесятые остались в прошлом, и к одиннадцати мы уже обливались по́том и чувствовали, что выбились из сил. Но это было не страшно: по распоряжению Терри пиво и вино увезли в десять, и без «огненной воды» толпа быстро начала редеть. Большинство оставшихся расселись по своим местам, готовые слушать, но не танцевать.

– Ты ощутимо прибавил в игре, мелкий, – заметил Норм, когда мы укладывали инструменты.

– Ты тоже. – Что было такой же ложью, как и «ты отлично выглядишь». В четырнадцать лет я бы ни за что не поверил, что придет день, когда я стану лучшим рок-гитаристом, чем Норман Ирвинг, но этот день пришел. Норм улыбнулся, и было видно, что он все понял правильно. К нам присоединился Кенни, и три члена «Chrome Roses» заключили друг друга в объятия – «как педики», наверняка сказали бы мы в семидесятых.

Подошел Терри со своим старшим сыном, Терри-младшим. Брат выглядел усталым, но ужасно счастливым.

– Послушай, Кон со своим приятелем захватили пару человек, которые слишком набрались, чтобы самостоятельно добраться до Касл-Рока. Может, и ты подбросишь в пикапе кого-нибудь до Харлоу, если я выделю тебе Терри-младшего вторым пилотом?

Я сказал, что с удовольствием, и после окончательного прощания с Нормом и Кенни (сопровождавшегося, как водится, вялым рукопожатием, присущим музыкантам) собрал свою команду выпивох и тронулся в путь. Сначала мой племянник подсказывал дорогу, в чем я вряд ли нуждался даже в темноте, но когда я высадил последние две или три пары на Стэкпоул-роуд, он замолчал. Я повернулся и увидел, что он крепко спит, прильнув к окну пассажирской дверцы. Я разбудил его, когда мы вернулись домой на Методист-роуд. Он поцеловал меня в щеку (что очень меня тронуло) и побрел домой, чтобы лечь спать и проснуться, как свойственно юности, не раньше воскресного полудня. Я задумался, живет ли он в моей старой комнате, и решил, что вряд ли. Скорее всего он обитал в новой пристройке. Время меняет все, и это, наверное, правильно.

Я повесил ключи от пикапа на вешалку в прихожей и направился к своей машине, но вдруг заметил в сарае свет. Подошел, заглянул и увидел Терри. Он переоделся, сменив выходной костюм на комбинезон. Его новейшая игрушка, «Шеви-SS» конца шестидесятых или начала семидесятых, сияла в ярком свете, подобно голубой жемчужине. Терри натирал ее воском.

Когда я вошел, он поднял голову.

– Все равно не смогу уснуть. Слишком много волнений. Отполирую эту малышку, а потом и поковыляю в постель.

Я провел рукой по крыше машины.

– Она прекрасна.

– Это сейчас, а видел бы ты ее на аукционе в Портсмуте. Большинство покупателей и не смотрели на эту груду ржавого железа, но я подумал, что смогу ее восстановить.

– Возродить, – поправил я, обращаясь не совсем к Терри.

Он задумчиво посмотрел на меня, потом пожал плечами:

– Наверное, можно и так выразиться. Когда заменю трансмиссию, будет почти как новая. Не особо похожа на наши «Дорожные ракеты», верно?

Я рассмеялся.

– А помнишь, как первая перевернулась на трассе?

Терри закатил глаза.

– На первом же круге. Кретин Дуэйн Робишо! Наверняка купил права в магазине.

– Он еще жив?

– Нет, лет десять как умер. Не меньше. Рак мозга. Когда поставили диагноз, у бедняги уже не было ни единого шанса.

Допустим, я нейрохирург, сказал Джейкобс при нашей встрече в «Засовах». Допустим, я говорю тебе, что шансы умереть во время операции составляют двадцать пять процентов. Разве ты не согласишься?

– Печально.

Терри кивнул:

– А помнишь, как мы говорили в детстве? «Что печально? Жизнь. А что такое жизнь? Журнал. А сколько он стоит? Пятнадцать центов. А у меня только десять. Печально. Что печально? Жизнь…» И так по кругу.

– Помню, конечно. Только тогда мы считали, что это шутка. – Я помолчал. – Ты часто вспоминаешь Клэр, Терри?

Он бросил тряпку в ведро и направился к раковине вымыть руки. Раньше там была только холодная вода, а теперь появилась и горячая. Терри пустил воду, взял кусок мыла и начал намыливать руки. До самых локтей, как учил отец.

– Каждый божий день. Энди я тоже воспоминаю, но реже. Его смерть была вполне естественной, хотя мне думается, он прожил бы дольше, если бы меньше жрал. Что до Клэр… это ужасно несправедливо! Понимаешь?

– Понимаю.

Терри, задумавшись, облокотился на крышу автомобиля.

– Помнишь, какая она была красивая? – Он медленно покачал головой. – Наша чудесная сестричка. А этот ублюдок – это животное – отнял у нее все оставшиеся годы, а потом трусливо лишил себя жизни. – Он вытер рукой лицо. – Не будем говорить о Клэр. Меня это выбивает из колеи.

Меня тоже. Клэр для меня была второй матерью. Наша чудесная сестричка, которая никогда в жизни никого не обидела.

Мы шли через двор, слушая трели сверчков в высокой траве. В конце августа и начале сентября они всегда поют громче, будто знают, что лето кончается.

Терри остановился у крыльца, и я увидел, что его глаза по-прежнему блестят от слез. День удался на славу, но потребовал от него много сил. Напрасно я напомнил ему о Клэр.

– Останься на ночь, братишка. У нас есть раскладной диван.

– Не могу, – отказался я. – Я обещал Конни позавтракать с ним и его партнером утром в гостинице.

– «Партнером», – повторил Терри, закатывая глаза. – Ну конечно.

– Да ладно тебе, Теренс. Не будь старомодным. В наши дни они могут сочетаться браком в дюжине штатов, если захотят. В том числе и в нашем.

– Да мне все равно, кто на ком женится, это не мое дело, только этот парень вовсе не «партнер», как думает Конни. Он просто нахлебник, и я таких вижу за версту. Господи, он же вдвое моложе Кона!

Я вспомнил о Брианне, которая была моложе меня больше, чем вдвое.

Обняв Терри, я чмокнул его в щеку.

– До завтра. Мы пообедаем вместе, а потом я поеду в аэропорт.

– Договорились. И, Джейми… Ты сегодня играл действительно круто.

Я поблагодарил его и направился к машине. Уже открывал дверцу, когда брат окликнул меня. Я обернулся.

– Ты помнишь то воскресенье, когда преподобный Джейкобс читал свою последнюю проповедь? Которую мы потом называли Ужасной?

– Да, – подтвердил я. – Отлично помню.

– Для всех нас это был настоящий шок, и мы объясняли это потрясением от гибели его жены и сына. Но знаешь что? Когда я думаю о Клэр, мне хочется разыскать его и пожать руку. – Руки Терри – такие же мускулистые, как у нашего отца, – были сложены на груди. – Потому что сейчас я думаю, что для подобного выступления нужно мужество. И что он был прав абсолютно во всем.

Терри, может, и разбогател, но остался прижимистым, и в воскресенье на обед мы довольствовались тем, что осталось от вчерашней трапезы. Кара Линн почти все время сидела у меня на коленях, и я давал ей крошечные кусочки. Когда настало время прощаться, я передал ее обратно Дон, но малышка снова потянулась ко мне.

– Нет, милая, – сказал я ей, целуя в невероятно гладкий лобик. – Мне пора ехать.

Она знала всего дюжину слов, теперь включая и мое имя, но я где-то читал, что понимают дети гораздо больше, и она знала, о чем я говорил. Она снова протянула ручки, ее маленькое личико сморщилось, а глаза наполнились слезами. Глаза точно такого же цвета, как у моей мамы и погибшей сестренки.

– Уезжай быстрее, – посоветовал Кон, – а не то тебе придется ее удочерить.

И я уехал. Добрался на машине до Портленда, потом долетел до Денвера и, наконец, оказался в Недерленде. Но продолжал думать о протянутых пухленьких ручках и наполненных слезами мортоновских голубых глазах. Ей был всего один годик, и она хотела, чтобы я остался. Мне кажется, вот так и узнаешь, что ты действительно дома, и не важно, как далеко уезжал или как долго отсутствовал.

Дом – это место, где тебе рады.

В марте 2014 года, когда большинство лыжников уже покинули Вэйл, Аспен, Стимбоут-Спрингз и нашу Элдора-Маунтин, пришло сообщение, что к нам приближается чудовищная снежная буря. Она уже завалила Грили четырехфутовыми сугробами.

Почти весь день я провел в «Волчьей пасти», помогая Хью и Муки подготовить к буре обе студии и большой дом. Я оставался там, пока ветер не начал усиливаться, а со свинцового неба не посыпались первые хлопья. Затем вышла Джорджия в теплой куртке, теплых наушниках и фирменной бейсболке «Волчьей пасти». Было видно, что она не в самом благодушном настроении.

– Отпусти ребят домой, – сказала она Хью. – Если, конечно, не хочешь, чтобы они застряли на дороге до самого июня.

– Как группа Доннера[20], – поддержал я. – Но Муки я точно есть не стану. Он слишком жесткий.

– Вы двое можете убираться, – сказал Хью. – Но по дороге проверьте еще раз двери студий.

Мы так и сделали, а заодно, на всякий случай, проверили еще и конюшню. Я даже успел раздать лошадям кусочки яблока, хотя мой любимец Бартлби умер три года назад. К тому времени как я высадил Муки у его меблированных комнат, уже валил сильный снег, а скорость ветра достигала тридцати миль в час. Центр города обезлюдел, светофоры раскачивались, возле дверей рано закрывшихся магазинов уже наметало сугробы.

– Быстрее поезжай домой! – крикнул Муки. Он повязал бандану, закрыв нос и рот, отчего стал похож на пожилого преступника.

Я последовал его совету, чувствуя, как ветер без устали толкает машину в бок, будто назойливый хулиган. Толчки стали ощутимее, когда я шел к дому по дорожке, закрывая воротником чисто выбритое лицо, беззащитное перед разбушевавшейся колорадской зимой. Закрывать дверь мне пришлось обеими руками.

Я проверил почтовый ящик и увидел там одинокое письмо. Взял его и сразу понял, от кого оно: почерк Джейкобса стал неуверенным, но по-прежнему легко узнавался. Меня удивил обратный адрес: Моттон, штат Мэн, до востребования. Не мой родной город, но очень близко от него. Даже слишком близко, на мой взгляд.

Я нерешительно постучал конвертом по ладони и едва не поддался желанию разорвать его в клочки, открыть дверь и выбросить их на улицу. Я до сих пор представляю, что так и поступил, и каждый день, а бывает, и час, задаюсь вопросом, как бы тогда все сложилось. Я перевернул конверт и увидел на обратной стороне одно-единственное предложение, написанное той же нетвердой рукой. Ты сам будешь жалеть, если не прочтешь.

Я не хотел читать, однако вскрыл конверт и вытащил лист бумаги с завернутым в него конвертом поменьше. На втором конверте было написано: Прежде чем вскрыть, прочти мое письмо.

Храни меня Господь, так я и сделал.

4 марта 2014 г.

Дорогой Джейми!

У меня есть оба адреса твоей электронной почты – для деловой и личной переписки (ты знаешь, какими возможностями я располагаю), – но теперь я старик со своими стариковскими причудами и считаю, что личное дело заслуживает изложения в обычном письме, желательно написанном собственноручно. Как видишь, я все еще могу писать, но как долго это продлится, неизвестно: осенью 2012 года у меня был микроинсульт, а летом прошлого года – еще один, гораздо более серьезный. Надеюсь, ты извинишь меня за отвратительные каракули.

У меня есть и еще одна причина написать это письмо от руки и отправить по обычной почте. Электронное сообщение очень легко удалить, а с письмом, над которым человек трудился с пером и чернилами, так поступить сложнее. Я добавлю строчку на обратной стороне конверта, чтобы увеличить шансы. Если я не получу ответа, то придется направить эмиссара, чего мне делать никак не хочется, потому что времени остается мало.

Слово «эмиссар» мне совсем не понравилось.

Во время нашей последней встречи я попросил тебя поработать моим помощником. Ты отказался. Я снова прошу об этом и на этот раз уверен, что ты согласишься. Ты должен согласиться, ибо моя работа находится в завершающей стадии. Остается один последний эксперимент. В его успехе я не сомневаюсь, но в одиночку провести его не смогу. Мне нужна помощь – и, что не менее важно, мне нужен свидетель. Поверь, что твоя заинтересованность в этом эксперименте почти не уступает моей.

Ты думаешь, что откажешься, но я достаточно хорошо тебя знаю, мой старый друг, и не сомневаюсь, что, прочитав это письмо, ты изменишь свое мнение.

С наилучшими пожеланиями,

Чарлз Д. Джейкобс.

На улице яростно завывал ветер, снег шуршал по двери, словно песок. Дорогу в Боулдер скоро закроют, если уже не закрыли. Я держал маленький конверт и думал: что-то случилось. Я не хотел знать, что именно, но чувствовал, что пути назад уже нет. Сидя на лестнице, ведущей к моей квартире, я вскрыл конверт, и в этот момент особенно сильный порыв ветра сотряс все здание. Почерк был таким же неуверенным, как и у Джейкобса, а строчки – неровными и сползавшими вниз, но я сразу его узнал. Еще бы! Сколько любовных записок, в том числе весьма страстных, было написано мне этой рукой. Внутри у меня что-то оборвалось, и я подумал, что вот-вот потеряю сознание. Я опустил голову, закрыл свободной рукой глаза и сжал виски. Когда слабость прошла, я почти пожалел об этом. Я прочитал письмо.

25 февраля 2014 г.

Уважаемый пастор Джейкобс!

Вы – моя последняя надежда.

Я чувствую, что писать это глупо, но так оно и есть. Обращаюсь к Вам по настоянию своей подруги Дженни Ноултон. Она дипломированная медсестра и говорит, что никогда не верила в чудесные исцеления (хотя в Бога верит). Несколько лет назад она посетила одно из Ваших выступлений с исцелениями в Провиденсе, штат Род-Айленд, и Вы вылечили ее артрит, который практически не позволял ей двигать руками, в результате чего она в прямом смысле «подсела» на оксиконтин. Она сказала мне: «Себе я говорила, что поехала исключительно послушать Эла Стампера, потому что у меня были все его записи с «Vo-Lites», но в глубине души знала истинную причину, потому что когда он спросил, есть ли желающие исцелиться, я встала в очередь». Она сказала, что когда Вы коснулись ее висков кольцами, исчезла не только боль в руках, но и тяга к оксиконтину. Поверить в последнее мне было даже труднее, чем в излечение артрита, потому что там, где я живу, этот препарат принимают многие, и я знаю, как трудно избавиться от этой «привычки».

Пастор Джейкобс, у меня рак легких. После облучения у меня выпали все волосы, а химиотерапия вызывала постоянную рвоту (я потеряла 60 фунтов), но, несмотря на эти адские средства, избавиться от рака так и не удалось. Теперь мой врач предлагает сделать операцию и вырезать одно легкое, но моя подруга Дженни усадила меня и сказала: «Я не хочу скрывать от тебя правду, милая. Обычно врачи делают такое предложение, когда уже слишком поздно, и они это знают, но ничего другого все равно предложить не могут».

Я перевернул листок, чувствуя, как голова начинает пульсировать болью. Впервые за многие годы я пожалел, что больше не колюсь. Под кайфом я мог бы взглянуть на подпись внизу, не боясь закричать от ужаса.

Дженни говорит, что она посмотрела материалы на Вашем сайте, и там очень много подтверждений, что люди действительно исцелялись. Я знаю, что Вы больше не ездите по стране. Вы могли уйти на покой, могли заболеть и даже умереть (хотя я молюсь, чтобы Вы были живы, ради Вас самого и себя тоже). Но даже если с Вами все в порядке, Вы можете просто не читать письма, которые Вам приходят. Поэтому мое послание – как записка в бутылке, которую в отчаянии бросают в море. Но я пишу не только потому, что об этом просит Дженни. Что-то внутри говорит мне, что я должна попробовать. В конце концов, бывает же, что какую-нибудь бутылку выбрасывает на берег и кто-то читает вложенное в нее послание.

От операции я отказалась. Вы действительно моя последняя надежда. Я знаю, она призрачная и даже глупая, но в Библии сказано: «Если сколько-нибудь можешь веровать, все возможно верующему»[21]. Я буду ждать ответа… или его отсутствия. В любом случае пусть Господь благословит и сохранит Вас.

С уважением и надеждой,

Астрид Содерберг.

17 Морган-Питч-роуд, Дезерт-Айленд,

штат Мэн 04660

Тел. (207) 555–6454

Боже милостивый! Астрид!

Снова Астрид, спустя столько лет. Я закрыл глаза и увидел ее стоящей под пожарной лестницей, увидел ее красивое юное лицо в капюшоне куртки. Я открыл глаза и прочел то, что написал Джейкобс под ее адресом.

Я видел ее анализы и последние рентгеновские снимки. Не сомневайся – возможности, о которых я упомянул в сопроводительном письме, позволили получить к ним доступ. Облучение и химиотерапия уменьшили, но не уничтожили опухоль в ее левом легком, а в правом появились новые пятна. Ее состояние тяжелое, но я могу ее спасти. Поверь мне и в этом тоже. Однако подобные раковые опухоли похожи на огонь в сухостое и распространяются так же быстро. Ее время истекает, и ты должен принять решение незамедлительно.

Если времени осталось так мало, какого черта ты не позвонил или хотя бы не отправил свое дьявольское предложение курьерской почтой?

Но я знал ответ. Он хотел, чтобы времени осталось мало, потому что беспокоился не об Астрид. Астрид для него была лишь пешкой. Я же, напротив, был одной из крупных фигур. Я понятия не имел почему, только знал, что это так. Листок дрожал у меня в руке, когда я дочитывал последние строки.

Если ты согласишься помочь мне предстоящим летом, пока я заканчиваю свою работу, твоя старинная подруга (и, возможно, любовница) будет спасена и навсегда избавлена от рака. Если ты откажешься, я позволю ей умереть. Конечно, для тебя это звучит жестоко и даже чудовищно, но если бы ты знал всю важность моей работы, то считал бы по-другому. Да, даже ты! Номера своих телефонов – домашнего и сотового – я прилагаю. Телефон мисс Содерберг лежит возле меня, пока я пишу эти строки. Если ты мне позвонишь – разумеется, с положительным ответом, – я тут же наберу ее номер.

Выбор за тобой, Джейми.

Несколько минут я сидел на лестнице, делая глубокие вдохи и стараясь умерить сердцебиение. Я вспоминал, как она прижималась ко мне бедрами, как внизу моего живота все начинало пульсировать, превращая восставшую плоть в кремень, как она ласкала рукой мой затылок, выдыхая мне в рот сигаретный дым.

Наконец я встал и начал подниматься к своей квартире, продолжая держать оба письма в руке. Лестница не была ни крутой, ни длинной, а езда на велосипеде помогала мне поддерживать форму, но я дважды останавливался перевести дух. Рука с ключом дрожала так сильно, что пришлось поддержать ее.

Из-за разыгравшейся пурги в квартире было темно, но свет включать я не стал. Требовалось действовать быстро. Я снял с ремня сотовый, опустился на кушетку и набрал номер мобильного Джейкобса. После первого гудка он снял трубку.

– Привет, Джейми, – сказал он.

– Ах ты, ублюдок! – не сдержался я. – Какая же ты сволочь!

– Я тоже рад тебя слышать. Что ты решил?

Откуда он так много знал про нас? Разве я когда-нибудь ему рассказывал? Может, Астрид? А если нет, то как он все это раскопал? Ответа у меня не было, но это не имело значения. По его тону я понял, что он спрашивал для проформы.

Я ответил, что приеду как можно скорее.

– Ну разумеется, если ты сам этого хочешь. Буду рад тебя видеть, но мне ты понадобишься только в июле. Если ты предпочтешь не встречаться с ней… учитывая ее состояние…

– Я сяду в самолет, как только погода улучшится. Если ты можешь сделать что-то до моего приезда… сделай… вылечи ее… а потом занимайся чем хочешь. Но ни при каких обстоятельствах не отпускай ее, пока я с ней не увижусь. Ни под каким предлогом.

– Ты мне не доверяешь, так ведь? – спросил он печально, но я не обратил на это внимания. Он был мастером изображать эмоции.

– А с чего бы, Чарли? Я видел тебя в деле.

Он вздохнул. Очередной порыв ветра сотряс дом, завывая в трубах.

– Где ты остановился в Моттоне? – спросил я… как и Джейкобс, скорее для проформы. Жизнь – колесо и всегда возвращается к началу.

XI. Козья гора. Она ждет. Плохие вести из Миссури

Итак, немногим больше чем через полгода после краткой реинкарнации «Chrome Roses» я снова приземлился в аэропорту Портленда и совершил поездку на север округа Касл. Однако на этот раз моей целью являлся не Харлоу. Не доезжая пяти миль до отчего дома, я свернул с шоссе на дорогу, ведущую к Козьей горе. День выдался теплый, но незадолго до этого штат Мэн пережил весеннюю метель, и теперь повсюду слышалось веселое журчание ручейков. Сосны и ели с провисшими под тяжестью разбухшего снега ветками жались к дороге, но само полотно было расчищено и блестело влагой, отражая лучи полуденного солнца.

Я остановился на пару минут в Лонгмидоу, куда наша группа Братства методистской молодежи так часто приезжала на пикник, и задержался чуть подольше у съезда на дорогу, ведущую к «Крыше неба». У меня не было времени, чтобы вновь посетить полуразрушенную лачугу, в которой мы с Астрид потеряли девственность, но я в любом случае не смог бы этого сделать. Гравийную дорогу заасфальтировали, однако теперь ее преграждали крепкие деревянные ворота на замке размером с кулак орка. Для тех, кому этого было мало, установили большой щит с надписями «ПРОХОД ЗАПРЕЩЕН!» и «НАРУШИТЕЛИ БУДУТ НАКАЗАНЫ ПО ВСЕЙ СТРОГОСТИ ЗАКОНА».

Проехав еще милю, я остановился у сторожки перед въездом в курортный комплекс «Козья гора». Ворота были распахнуты, но рядом стоял охранник в легкой куртке поверх коричневой формы. Куртка была не застегнута, возможно, потому, что день выдался теплым, а может, чтобы все видели на бедре охранника кобуру с пистолетом. По виду весьма внушительным.

Я опустил стекло, но прежде чем охранник успел спросить мое имя, дверь сторожки открылась, и из нее показался Чарли Джейкобс. Мешковатая парка не могла скрыть, как сильно он сдал. Когда мы виделись в последний раз, он был просто худым. Теперь же напоминал скелет. Мой старый «пятый персонаж» сильно хромал и хотя, наверное, собирался поприветствовать меня теплой улыбкой, вышло иначе: левая сторона его лица осталась практически неподвижной, и улыбка превратилась в кривую ухмылку. Инсульт, подумал я.

– Джейми, рад тебя видеть! – Он протянул руку, и я пожал ее… хотя и не сразу. – Я ждал тебя не раньше завтрашнего дня.

– В Колорадо после бурь аэропорты открывают быстро.

– Ну да, ну да. Ты не захватишь меня с собой? – Он кивнул в сторону охранника. – Сэм привез меня на гольф-мобиле, и в сторожке есть обогреватель, но теперь я сильно мерзну даже в такой весенний день. А ты помнишь, как мы называли весенний снег, Джейми?

– Удобрением бедняка, – ответил я. – Давай садись.

Хромая, он обошел машину спереди, а когда Сэм попытался поддержать его, резко оттолкнул охранника. Лицо Джейкобса не подчинялось командам, хромота походила на крен, но в нем осталась та же целеустремленность. Человек, выполняющий миссию, подумал я.

Он со вздохом облегчения устроился на сиденье, включил обогреватель и потер скрюченные руки перед вентиляционной решеткой, как человек, греющий руки у открытого огня.

– Надеюсь, ты не возражаешь.

– Валяй.

– Тебе это не напоминает путь к «Засовам»? – спросил он, продолжая потирать руки. Звук был неприятный, как от шуршащей бумаги. – Мне – да.

– Ну… за исключением этого. – Я показал налево, где некогда располагалась лыжная трасса среднего уровня под названием «Смоуки-трейл». А может, «Смоуки-твист». Теперь один из кабелей подъемника оборвался, и пара кресел лежала, наполовину зарывшись в сугроб, который, вероятно, не растает еще недель пять, если, конечно, не установится совсем теплая погода.

– Бардак, – согласился он, – но чинить нет никакого смысла. Я распоряжусь демонтировать все подъемники, как только сойдет снег. Времена моих лыжных прогулок остались в прошлом. Тебе доводилось здесь бывать в детстве, Джейми?

Я был тут с полдюжины раз, увязавшись за Коном с Терри и их друзьями из долины, но поддерживать светскую беседу больше не мог.

– Она здесь?

– Да, приехала около полудня. Ее привезла подруга, Дженни Ноултон. Они надеялись прибыть еще вчера, но их задержала буря. И пока ты не задал следующий вопрос, отвечаю на него: нет, я ее еще не лечил. Бедная женщина совсем обессилена. Завтра будет время и для лечения, и для вашей встречи. Но ты, если хочешь, можешь увидеть ее сегодня, когда она будет клевать те жалкие крохи, которые еще в состоянии съесть. Ресторан оборудован системой видеонаблюдения.

Едва я попытался высказать свое мнение на этот счет, он поднял руку:

– Спокойствие, мой друг. Эти камеры ставил не я – они уже были здесь, когда я купил комплекс. Полагаю, это сделала прежняя администрация, чтобы следить, как работает персонал.

Сейчас его кривая улыбка еще сильнее напоминала ухмылку. Может, мне так только казалось, но вряд ли.

– Злорадствуешь? – спросил я. – Раз уж заманил меня сюда?

– Ну что ты. – Он перевел взгляд на тающие сугробы, мимо которых мы проезжали, затем снова посмотрел на меня. – Впрочем, если только чуть-чуть. В прошлый раз в тебе было столько заносчивости. Столько спеси.

Теперь я не чувствовал никакой заносчивости, не говоря уже о спеси. Я чувствовал себя загнанным в угол. В конце концов, я оказался здесь из-за девушки, которой не видел больше сорока лет. Той, что сама выбрала такую судьбу, покупая сигареты пачку за пачкой в ближайшем магазине. Или в аптеке в Касл-Роке, где они продавались прямо на центральном прилавке. Для настоящей терапии нужно вернуться в прошлое. Один из парадоксов жизни. Я представил себе, что довезу Джейкобса до дома, высажу его там, а потом развернусь и просто уеду. В этой мысли была какая-то отталкивающая привлекательность.

– Ты и вправду позволил бы ей умереть?

– Да. – Он продолжал греть руки перед вентиляционной решеткой. Теперь мне представилось, как я хватаю одну из них и сжимаю, ломая эти скрюченные пальцы, будто хлебные палочки.

– Но почему? Почему, черт возьми, тебе нужен именно я?

– Потому что ты моя судьба. Мне кажется, я это почувствовал, когда впервые увидел тебя во дворе, где ты, стоя на коленках, делал земляную горку. – Он говорил с убежденностью истинно верующего. Или сумасшедшего. Хотя кто знает, может, это одно и то же. – И убедился окончательно, когда ты появился в Талсе.

– Чем ты занимаешься, Чарли? Зачем я тебе понадоблюсь летом? – Я спрашивал об этом не в первый раз, но были и другие вопросы, задать которые я не решался. Насколько это опасно? Ты знаешь? Тебя это волнует?

Он, казалось, задумался, стоит ли мне сказать… правда, я никогда не знал наверняка, о чем он думает. Тут показался жилой комплекс – по размерам он даже превосходил «Засовы», но был модернистским и некрасивым. Фрэнк Ллойд Райт[22] в плохом исполнении. Наверное, в глазах людей, приезжавших сюда отдохнуть в шестидесятых, комплекс выглядел современным и даже футуристическим. Теперь он казался динозавром со стеклянными глазами в стиле кубизма.

– Ох! – произнес Джейкобс. – Вот мы и приехали. Тебе надо привести себя в порядок и немного отдохнуть. Мне, например, отдых точно не повредит. Твой приезд, Джейми, меня радует, но и отнимает много сил. Я распорядился разместить тебя в люксе на четвертом этаже. Руди тебя проводит.

Руди Келли оказался мужчиной огромных размеров в потертых джинсах, свободной серой толстовке и белых туфлях на мягкой каучуковой подошве, в каких обычно ходят медсестры. Он сказал, что ухаживает за мистером Джейкобсом и работает его личным помощником. А также, возможно, его телохранителем, подумал я. Руку он жал совсем не так вяло, как музыканты.

В детстве я несколько раз бывал в фойе этого здания, а один раз даже обедал здесь в компании Кона и семьи его друга (и все время боялся взять не ту вилку или испачкать одежду), но на верхние этажи не поднимался. Лифт представлял собой древнее лязгающее ведро, из тех, что в романах-ужастиках постоянно застревают между этажами, и я решил, что буду ходить исключительно по лестнице.

В здании было тепло (наверняка благодаря тайному электричеству Чарли Джейкобса), и кое-где виднелись следы ремонтных работ, правда, бессистемных. Все лампочки горели, половицы не скрипели, но это не развеивало витавшего в воздухе ощущения пустынности и заброшенности. Мой номер-люкс располагался в конце коридора, и из просторной гостиной открывался почти такой же красивый вид, как и с «Крыши неба», но на обоях были водяные потеки, а вместо запаха мастики и свежей краски, который чувствовался в вестибюле, тут царил слабый аромат плесени.

– Мистер Джейкобс просил вас разделить с ним ужин в его апартаментах в шесть часов, – сообщил Руди. Его голос был мягким и почтительным, но сам он напоминал заключенного из фильма про тюрьму, причем не того, кто планирует побег, а громилу, убивающего охранников, которые пытаются остановить беглецов. – Вас это устроит?

– Вполне, – сказал я и после его ухода запер дверь.

Я принял душ – горячая вода пошла сразу – и разложил свои вещи. Покончив с этим, решил убить время и прилег на огромную кровать, накрытую покрывалом. Я плохо спал ночью – и никогда не сплю в самолете, – так что сон мне бы явно не повредил. Но заснуть так и не смог. Продолжал думать об Астрид – какой она была и какой стала. Об Астрид, находившейся в том же здании, что и я, только тремя этажами ниже.

Когда Руди без двух минут шесть осторожно постучал в дверь, я был полностью готов. На мою просьбу спуститься пешком он ответил снисходительной улыбкой.

– Лифт абсолютно безопасен, сэр. Мистер Джейкобс лично руководил отдельными видами ремонтных работ, и лифтовая кабина была одним из его приоритетов.

Я не стал спорить. Я думал о том, что мой давний «пятый персонаж» больше не был ни преподобным, ни пастором. В конце своей жизни он превратился в обычного «мистера», давление которому мерил парень, похожий на Вина Дизеля после неудачной подтяжки лица.

Апартаменты Джейкобса размещались в западном крыле второго этажа. Он переоделся в темный костюм и белую рубашку с открытым воротом. Поднялся поприветствовать меня, демонстрируя свою кривую улыбку.

– Спасибо, Руди. Ты не передашь Норме, что можно подавать через пятнадцать минут?

Руди кивнул и вышел. Джейкобс повернулся ко мне, по-прежнему улыбаясь, и потер руки с тем же неприятным шуршащим звуком. За окном виднелся горнолыжный склон, который без освещения и без лыжников, укатывающих весенний снег, казался лестницей, ведущей в никуда.

– Боюсь, что нам придется довольствоваться только супом и салатом. Я отказался от мяса два года назад. От него в мозгу образуются жировые отложения.

– Суп и салат меня устроят.

– Еще будет хлеб, который Норма печет сама. Он превосходен.

– Звучит аппетитно. Я хотел бы повидать Астрид, Чарли.

– Норма начнет кормить их около семи. Их – это Астрид и ее подругу Дженни Ноултон. Как только они поедят, мисс Ноултон даст Астрид обезболивающее и поможет с ванной. Я сказал мисс Ноултон, что Руди вполне мог бы оказать необходимую помощь, но она и слышать об этом не хочет. Увы, Дженни Ноултон, похоже, перестала мне доверять.

Я вспомнил письмо Астрид.

– Даже несмотря на то, что ты вылечил ее от артрита?

– Ну, тогда я был пастором Дэнни. Теперь, когда я отказался от религиозной атрибутики – я сказал им об этом, чувствовал, что так нужно, – мисс Ноултон относится ко мне с подозрением. Так что правда, Джейми, делает людей подозрительными.

– А у Дженни Ноултон есть какие-нибудь неприятные последствия терапии?

– Абсолютно никаких. Ей просто не по себе, потому что она не может больше опереться на явление чуда как такового. Но раз ты поднял тему последствий, давай пройдем в мой кабинет. Я хочу тебе кое-что показать, и у нас как раз есть время до начала трапезы.

Кабинет располагался в алькове гостиной его апартаментов. Там работал компьютер с очень большим монитором, на котором светилась знакомая заставка с бесконечно скачущими лошадьми. Поморщившись, Джейкобс опустился в кресло и нажал клавишу. Лошади исчезли, экран стал синим, и на нем появились две папки, озаглавленные буквами «А» и «Б».

Он кликнул на «А», и открылся список имен и адресов, расположенных в алфавитном порядке. Джейкобс нажал кнопку, и список начал прокручиваться на средней скорости.

– Ты знаешь, что это такое?

– Полагаю, исцеления.

– Подтвержденные исцеления, вызванные воздействием на мозг электрического тока, хотя это и не тот ток, с которым имеет дело обычный электрик. Три тысячи сто с лишним. Поверишь мне на слово?

– Да.

Он повернулся, чтобы взглянуть на меня, хотя движение явно причинило ему боль.

– Честно?

– Да.

С удовлетворенным видом он закрыл папку «А» и открыл «Б». Снова имена и адреса в алфавитном порядке, только на этот раз прокрутка шла медленно, и я смог выхватить несколько знакомых имен. Стивен Дрю, компульсивный ходок; Эмиль Кляйн, пожиратель земли; Патриция Фармингдейл, которая сыпала себе соль в глаза. Этот список был намного короче первого. Прежде чем он закончился, я успел заметить имя Роберта Риварда.

– Это те, кто после исцеления страдал от значительных побочных эффектов. Всего восемьдесят семь человек. Я, кажется, уже говорил тебе в прошлый раз, что это меньше трех процентов от общего количества. Сначала в списке «Б» было более ста семидесяти имен, но постепенно он сокращался из-за исчезновения проблем или, как принято говорить у медиков, ввиду отсутствия патологии. Как в твоем случае. Я перестал отслеживать исцеленных восемь месяцев назад, но если бы продолжил, то, не сомневаюсь, это список стал бы еще короче. Способность организма к восстановлению после травмы поразительна. При правильном воздействии этой новой электроэнергии на кору головного мозга и нервную систему она фактически безгранична.

– Кого ты пытаешься убедить? Меня или себя?

Он раздраженно хмыкнул:

– Я просто пытаюсь восстановить в твоей душе мир и покой. Я бы предпочел иметь добровольного помощника, а не вынужденного.

– Я здесь. И сделаю то, что обещал… если ты вылечишь Астрид. Давай на этом и остановимся.

– Войдите, – сказал Джейкобс.

Появилась женщина в простом черном платье, с пышной фигурой доброй бабушки из сказки и цепкими глазами-бусинками охранника из супермаркета. Она опустила поднос на стол в гостиной и замерла рядом, сцепив пальцы перед собой. Джейкобс поднялся, снова поморщившись, и пошатнулся. Моим первым действием в качестве помощника – по крайней мере на этой стадии наших отношений – было подхватить его под руку и помочь восстановить равновесие. Он поблагодарил меня, и мы вышли из кабинета.

– Норма, я хотел бы познакомить вас с Джейми Мортоном. Он пробудет с нами по крайней мере до завтрашнего дня, а потом приедет на более длительный срок этим летом.

– Рада знакомству, – сказала она и протянула руку. Я пожал ее.

– Ты не представляешь, какой победой для Нормы является рукопожатие, – заметил Джейкобс. – Она с детства испытывала глубочайшее отвращение к прикосновениям людей, верно, дорогая? Заметь, это проблема не физическая, а психологическая. И все-таки она излечилась. Мне кажется, это любопытно, не так ли?

Я сказал Норме, что также рад знакомству, задержав ее руку в своей чуть дольше принятого. Увидел, как в глазах женщины мелькнуло беспокойство, и тут же ее отпустил. Излечилась, но, судя по всему, не до конца. Это тоже было любопытно.

– Мисс Ноултон сказала, что привезет вашу пациентку на ужин чуть раньше, мистер Джейкобс.

– Хорошо, Норма. Спасибо.

Она вышла. Мы начали есть. Пища была легкой, но камнем падала в мой желудок. Напряженные до предела нервы покалывали кожу. Джейкобс ел медленно, будто издеваясь надо мной, однако в конце концов отодвинул пустую тарелку. Он хотел было взять еще кусок хлеба, но, посмотрев на часы, передумал.

– Пойдем со мной, – сказал он. – Думаю, тебе пора увидеть свою старую знакомую.

На двери на другой стороне коридора висела табличка «ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА КУРОРТА». Джейкобс провел меня через большой кабинет с пустыми столами и полками. Дверь во внутреннюю часть офиса была заперта.

– Помимо сотрудников охранной фирмы, которые находятся здесь круглосуточно семь дней в неделю, мой штат состоит только из Руди и Нормы, – объяснил он. – И хотя я доверяю им обоим, не вижу необходимости вводить их в искушение. А искушение подсматривать за ничего не подозревающим человеком весьма сильно, не так ли?

Я не ответил. Не был уверен, что смогу. Мой язык напоминал кусок старого пыльного ковра. В комнате находилась дюжина мониторов, расположенных тремя рядами по четыре в каждом. Джейкобс нажал кнопку с надписью «РЕСТОРАН, КАМЕРА 3».

– Мне кажется, нам нужна именно она, – произнес он жизнерадостным голосом. Эдакий гибрид пастора Дэнни и хозяина ярмарочного аттракциона.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем на экране появилось черно-белое изображение. Ресторан был большой, столов на пятьдесят, но занят оказался только один. За ним сидели две женщины, однако сначала я мог видеть только Дженни Ноултон, потому что другую женщину загораживала Норма, которая, наклонившись, разливала по тарелкам суп. Дженни оказалась красивой темноволосой женщиной лет пятидесяти пяти. Я заметил, как ее губы шевельнулись, произнося слова благодарности. Норма кивнула, выпрямилась и отошла от стола, и тогда я увидел, что стало с моей первой любовью.

Если бы я писал роман, то мог бы сказать нечто вроде: «Хотя годы не могли не изменить ее и тяжелый недуг не мог не оставить своей печати, ее красота никуда не исчезла». Мне жаль, что я не могу этого написать, потому что если я начну лгать, то все рассказанное мной до этого потеряет смысл.

Астрид была старухой в инвалидной коляске, с бледным лицом, обтянутым кожей, и застывшим взглядом темных глаз, равнодушно взиравших на еду. Ее спутница прикрыла голову подруги большой вязаной шапкой вроде шотландского берета, но та соскользнула набок, обнажив лысый череп с пробивающимся белым пушком.

Астрид взяла ложку костлявой рукой, состоявшей, казалось, из одних сухожилий, и снова ее положила. Темноволосая женщина что-то сказала, и бледное существо кивнуло. От этого движения берет съехал в сторону еще сильнее, но Астрид, судя по всему, ничего не заметила. Она зачерпнула ложкой суп и медленно поднесла ко рту. Вытянула губы, чем напомнила мне покойного Бартлби, который так брал у меня с ладони кусочки яблока, и втянула в себя из ложки то немногое, что удалось донести, не пролив.

Мои колени подогнулись. Если бы перед мониторами не стоял стул, я бы точно грохнулся на пол. Джейкобс стоял рядом, сцепив скрюченные руки за спиной, и покачивался вперед-назад с легкой улыбкой.

И поскольку я пишу не роман, а скорее правдивый отчет о событиях, свидетелем которых стал, должен признаться, что испытал тайное облегчение. Мне не придется выполнять свое обещание дьяволу, поскольку ничто не могло вернуть к жизни женщину в инвалидной коляске. Рак, этот питбуль, вцепился в нее мертвой хваткой и уже не отпустит, пока не порвет на куски.

– Выключи, – прошептал я.

Джейкобс наклонился ко мне:

– Прошу прощения? Мои уши не так хорошо слышат, как рань…

– Ты меня отлично слышал, Чарли. Выключи это.

Он выключил.

Мы целовались под пожарной лестницей «Юрика-грэйндж», и снежинки, кружась, падали вниз. Астрид вдувала мне в рот сигаретный дым, игриво скользя кончиком языка по моей верхней губе, а потом по десне под ней. Я сжимал рукой ее грудь, хотя толстая куртка мешала что-то нащупать.

Целуй меня вечно, подумал я. Целуй меня вечно, чтобы мне никогда не пришлось узнать, что с нами сделали годы и во что тебя превратили.

Но ни один поцелуй не длится вечно. Она отстранилась, и я увидел пепельное лицо, обрамленное мехом капюшона, мутные глаза и вялый рот. Язык, который ласкал мне губы, был черным и шелушащимся. Я целовал труп.

А может, и нет, потому что губы раздвинулись в улыбке.

– Что-то случилось, – сказала Астрид. – Правда, Джейми? Что-то случилось, и Царица скоро будет здесь.

Я дернулся и, задыхаясь, проснулся. Я ложился спать в нижнем белье, а теперь стоял голым в углу. В правой руке я держал ручку, которая раньше лежала на тумбочке у кровати, и тыкал себя в левое предплечье, где разрасталось небольшое созвездие синих точек. Я бросил ручку на пол.

Это все из-за стресса, подумал я. Из-за стресса у Хью случился приступ призматиков в округе Норрис, а сегодня стресс испытал я. К тому же я не сыпал соль себе в глаза. И не очнулся с забитым землей ртом.

Четверть пятого утра. Самое плохое время: слишком поздно, чтобы вернуться в постель, и слишком рано, чтобы вставать. Я привез с собой две сумки, и из той, что поменьше, вытащил книгу, а затем, устроившись у окна, открыл ее. Подобно тому, как я ел суп и салат Нормы, не чувствуя вкуса, глаза заскользили по строчкам, не понимая их смысла. В конце концов я отложил книгу и просто уставился в темноту, дожидаясь рассвета.

До которого было еще далеко.

Я позавтракал в апартаментах Джейкобса… если один тост и полстакана чая можно назвать завтраком. Чарли, напротив, разделался с фруктовым салатом, омлетом и красивой горкой жареной картошки. При его-то худобе, даже странно, куда все девалось. На столике у двери стояла шкатулка красного дерева. В ней, как он сказал, лежали его исцеляющие инструменты.

– Я больше не использую кольца. В них нет необходимости, раз моя артистическая карьера закончена.

– И когда ты собираешься начать? Я хочу покончить с этим и убраться отсюда.

– Очень скоро. Твоя старинная подруга много дремлет днем, но плохо спит ночью. Вчерашняя ночь была для нее особенно трудной, потому что я сказал мисс Ноултон не давать ей лекарства, которые она принимает, поскольку они подавляют мозговые импульсы. Мы все сделаем в Восточном зале. В это время суток мне там нравится больше всего. Если бы мы с тобой не знали, что Бог – это доходный и самодостаточный конструкт мировых церквей, то утреннего света было бы почти достаточно, чтобы снова обратить нас в веру.

Он наклонился вперед, пристально глядя на меня.

– Ты вовсе не обязан участвовать во всем этом. Я видел, как ты расстроился вчера вечером. Твоя помощь понадобится летом, а сейчас мне вполне достаточно Руди или мисс Ноултон. Почему бы тебе не уехать? Поезжай в Харлоу. Навести брата и его семью. А когда вернешься завтра, увидишь совершенно другую Астрид Содерберг.

В некотором смысле именно этого я и боялся, потому что после отъезда из Харлоу Чарли Джейкобс построил свою карьеру на обмане. Пастор Дэнни показывал свиные печенки и выдавал их за извлеченные опухоли. Подобный послужной список не располагал к доверию. Мог ли я быть абсолютно уверен, что изможденная старуха в инвалидной коляске действительно была Астрид Содерберг?

Сердце подсказывало, что да, но голова призывала сердце проявить бдительность и ничего не принимать на веру. Эта женщина Ноултон могла оказаться сообщницей – зазывалой, к чьим услугам часто прибегают на аттракционах. Следующие полчаса должны были стать тяжелым испытанием, но я не собирался уклоняться и позволить Джейкобсу смухлевать. Конечно, чтобы провернуть подобную аферу, ему понадобится помощь реальной Астрид, но долгие тучные годы туров исцеления делали такую возможность вполне реальной, особенно если моя старинная подруга оказалась на старости лет в трудном финансовом положении.

Конечно, все это маловероятно. Но я чувствовал себя обязанным пройти весь путь до самого горького конца.

– Я останусь.

– Как хочешь. – Он улыбнулся, и хотя одна сторона его лица по-прежнему не двигалась, на этот раз в улыбке не было и тени насмешки. – Будет приятно поработать с тобой снова. Как в старые добрые времена в Талсе.

Послышался тихий стук в дверь. Пришел Руди.

– Женщины в Восточном зале, мистер Джейкобс. Мисс Ноултон говорит, что они готовы. И что чем раньше вы начнете, тем лучше, потому что мисс Содерберг совсем плохо.

До Восточного крыла я прошагал по коридору бок о бок с Джейкобсом, зажав под мышкой шкатулку красного дерева. Однако у самых дверей выдержка мне изменила, и я пропустил его вперед.

Он не заметил. Все свое внимание он сосредоточил на женщинах.

– Дженни и Астрид! – приветливо произнес он. – Две мои любимые дамы!

Дженни Ноултон дотронулась до его руки в формальном приветствии, и я увидел, что ее пальцы были прямыми и, казалось, никогда не знали артрита. Астрид даже не попыталась ответить на рукопожатие. Она сидела, сгорбившись, в инвалидном кресле и смотрела на Джейкобса снизу вверх. Нижнюю половину ее лица закрывала кислородная маска, рядом на тележке стоял баллон.

Дженни что-то сказала Джейкобсу, но слишком тихо, чтобы я мог разобрать, и он энергично кивнул:

– Да, мы не должны терять время. Джейми, ты не… – Он обернулся и, увидев, что меня нет рядом, в нетерпении махнул мне рукой.

До середины комнаты, залитой ярким солнечным светом, было не больше десятка шагов, но они дались мне с огромным трудом. Как будто я шагал под водой.

Астрид взглянула на меня с безразличием человека, все силы которого направлены на то, чтобы справиться с болью. Она не узнала меня и опустила голову, и я с облегчением перевел дух. Потом ее голова дернулась вверх, и рот под прозрачной маской приоткрылся. Она закрыла лицо руками, маска съехала в сторону. Думаю, Астрид сделала это не столько от удивления, сколько от ужаса, что я вижу ее в таком состоянии.

Она бы, наверное, и дальше продолжала закрывать лицо руками, но сил у нее не было, и ладони упали на колени. Она плакала. Слезы промыли глаза, вернув им молодость. Любые сомнения в том, что передо мной именно Астрид, исчезли. Все та же юная девушка, которую я любил, сейчас жила в разбитом теле больной старухи.

– Джейми? – Ее голос был хриплым, как у галки.

Я опустился на одно колено, будто поклонник, предлагающий руку и сердце.

– Да, милая. Это я. – Я взял ее руку, повернул и поцеловал ладонь. Кожа была холодной.

– Ты должен уйти. Я не хочу, чтобы ты… – она со свистом вдохнула, – чтобы ты видел меня такой. Я хочу, чтобы никто не видел меня такой.

– Все в порядке. – Я собирался добавить, что Чарли ее вылечит, но не смог. Потому что помочь Астрид было уже нельзя.

Джейкобс отвел Дженни в сторону и разговаривал с ней, давая нам возможность побыть наедине. Иногда этот чертов старик умел быть тактичным.

– Сигареты, – произнесла она тем же хриплым птичьим голосом. – Что за глупый способ убить себя. И я это знала, отчего все становится еще глупее. Все знают. Хочешь услышать кое-что забавное? Мне по-прежнему хочется курить. – Она засмеялась и тут же зашлась в кашле, явно причинявшем ей сильную боль. – Я тайком привезла три пачки. Дженни их нашла и забрала. Как будто это может что-то изменить.

– Не говори так, – сказал я.

– Я бросала курить. Держалась семь месяцев. Если бы ребенок выжил, я бы не начала снова. Что-то… – она снова со свистом вдохнула, – что-то нами играет. Я в этом уверена.

– Я так рад тебя видеть.

– Ты великолепный лжец, Джейми. Что у него на тебя есть?

Я промолчал.

– Ладно, не важно. – Астрид дотронулась рукой до моего затылка, как делала раньше, когда мы целовались, и я с ужасом подумал, что она захочет поцеловать меня этим умирающим ртом. – Ты не полысел. Все те же чудесные, густые волосы. А мои выпали. Химиотерапия.

– Они снова вырастут.

– Нет, уже не вырастут. Это… – Она обвела комнату взглядом. Каждый вдох и выдох сопровождались свистом, похожим на писк детской игрушки. – Дурацкая затея. И сама я дура.

Джейкобс подвел Дженни обратно.

– Пора заняться делом. – Он повернулся к Астрид: – Это не займет много времени, моя дорогая, и не будет никакой боли. Думаю, что вы на время лишитесь чувств, но обычно люди этого даже не замечают.

– Я с нетерпением жду момента, когда отключусь навсегда, – отозвалась Астрид и слабо улыбнулась.

– Ну-ну, не говорите так. Я никогда не даю абсолютных гарантий, но уверен, что очень скоро вы почувствуете себя намного лучше. Начнем, Джейми. Открой шкатулку.

Я послушался. Внутри на бархатной подкладке в специальных отделениях лежали два коротких стальных стержня с наконечниками из черного пластика и белый пульт управления с ползунковым переключателем. В точности такой же, как был у Джейкобса, когда мы с Клэр привели к нему Кона. Я подумал, что из четырех человек в комнате трое были идиотами, а один – сумасшедшим.

Джейкобс вынул стержни из шкатулки и приставил черные пластиковые наконечники друг к другу.

– Джейми, возьми пульт и немного сдвинь переключатель. Чуть-чуть. Ты услышишь щелчок.

Когда я это сделал, он развел стержни в стороны. Между ними проскочила ослепительная синяя искра, послышалось короткое, но мощное гудение. Звук исходил не от стержней, а с противоположной стороны комнаты, будто на сеансе необыкновенного электрического чревовещания.

– Отлично, – удовлетворенно кивнул Джейкобс. – Мы готовы. Дженни, вам надо положить руки на плечи Астрид. У нее будет спазм, а мы не хотим, чтобы она оказалась на полу, верно?

– А где ваши святые кольца? – поинтересовалась Дженни. Было видно, что ее сомнение нарастает с каждой секундой.

– Это лучше, чем кольца. Гораздо более мощные. Более святые, если угодно. Руки на плечи, пожалуйста.

– Не смейте убивать ее током!

– Это меня волнует меньше всего, Джен, – сказала Астрид скрипучим голосом.

– Это исключено, – произнес Джейкобс лекторским тоном. – Просто невозможно. При электроконвульсивной терапии – или, как говорят в народе, электрошоке – врачи используют до ста пятидесяти вольт, провоцируя сильный судорожный припадок. Но это… – он постучал стержнями один о другой, – даже при максимальной мощности вряд ли сдвинуло бы с места стрелку обычного амперметра. Энергия, которую я намерен задействовать – энергия, присутствующая в этом зале и вокруг нас, в этот самый момент, – не может быть измерена обычными приборами. По существу, это непознанная энергия.

«Непознанная» было не тем словом, которое я хотел бы услышать.

– Пожалуйста, просто сделайте это, – попросила Астрид. – Я очень устала, и у меня в груди поселилась крыса. Которая мечется в огне.

Джейкобс посмотрел на Дженни. Та колебалась.

– На сеансе возрождения все было иначе. Абсолютно все.

– Возможно, – согласился Джейкобс, – но сейчас вы действительно присутствуете при возрождении. Сами увидите. Положите руки ей на плечи, Дженни. И будьте готовы ее удержать. Вы не причините ей боль.

Она повиновалась.

Джейкобс повернулся ко мне:

– Когда я дотронусь кончиками стержней до висков Астрид, сдвинь ползунок переключателя. Считай щелчки. Когда услышишь четвертый, остановись и жди дальнейших указаний. Готовы? Начали.

Он приложил кончики стержней к выемкам на висках, где пульсировали нежные синие вены.

– Я очень рада, что увидела тебя, Джейми, – произнесла Астрид тихим голосом и закрыла глаза.

– У нее могут быть судороги, так что приготовьтесь ее держать, – сказал Джейкобс, обращаясь к Дженни. Потом: – Давай, Джейми.

Я сдвинул ползунок переключателя. Щелчок… другой… еще один… и четвертый.

Ничего не произошло.

Это все старческий маразм, подумал я. Что бы он ни делал раньше, все осталось в прошл…

– Добавь еще два щелчка. – Голос Джейкобса звучал сухо и уверенно.

Я послушался. Никаких изменений. С руками Дженни на плечах Астрид сгорбилась еще сильнее. Свистящее дыхание было больно слушать.

– Еще один, – скомандовал Джейкобс.

– Чарли, я почти дошел до кон…

– Ты слышал? Еще один!

Я повиновался. Раздался еще один щелчок, и на этот раз гул на другой стороне комнаты стал намного громче и заполнил все пространство. Я не видел вспышки света (по крайней мере я ее не помню), но на мгновение меня что-то ослепило. Как будто в голове взорвалась глубинная бомба. Кажется, Дженни Ноултон вскрикнула. Я смутно видел, как Астрид дернулась в инвалидной коляске с такой силой, что отбросила назад Дженни – даму совсем не хрупкого телосложения, – и та едва не упала. Ноги Астрид взбрыкнули, вернулись на место и снова взбрыкнули. По дому разнесся вой охранной сигнализации.

Руди ворвался в комнату, ему на пятки наступала Норма.

– Я же велел отключить сирену перед тем, как мы начнем! – закричал Джейкобс на Руди.

Астрид взмахнула руками прямо перед лицом Дженни, когда та снова положила руки ей на плечи.

– Извините, мистер Джейкобс…

– Выключи ее, идиот!

Чарли выхватил у меня из рук пульт и вернул ползунок в начальное положение. Астрид издавала рвотные звуки.

– Пастор Дэнни, она задыхается! – крикнула Дженни.

– Не будьте дурой! – отрезал Джейкобс. Его щеки раскраснелись, глаза горели. Он помолодел лет на двадцать. – Норма! Позвони на охрану! Скажи, что тревога была ложной!

– Мне…

– Ступай, иди же, черт тебя побери!

Она вышла.

Астрид открыла глаза, только самих глаз не было – одни выпученные белки. Ее снова скрутила миоклоническая судорога, а потом она сползла вперед, суча ногами и брыкаясь. Руки били по воздуху, как у утопающей. Сирена продолжала реветь. Я обхватил Астрид за бедра и затолкал обратно в кресло, не дав упасть. Ткань ее брюк в промежности потемнела, и я чувствовал сильный запах мочи. Подняв глаза, я увидел, что в углу ее рта пузырится пена. Пена стекла с подбородка на воротник блузки и расплылась темным пятном.

Сирена смолкла.

– Хвала Господу хоть за это, – сказал Джейкобс. Он наклонился вперед, уперев руки в бедра, и наблюдал за конвульсиями Астрид с интересом, но без малейшего беспокойства.

– Нам нужен врач! – закричала Дженни. – Я не могу удержать ее!

– Глупости! – отозвался Джейкобс. На его лице блуждала полуулыбка – на большее он не был способен. – А вы думали, что будет легко? Это же рак, в конце концов! Дайте ей минуту, и она придет…

– Там дверь в стене, – произнесла Астрид. Ее голос больше не был хриплым. Глаза стали прежними… но не одновременно, а по одному. И теперь смотрели на Джейкобса. – Вы не можете ее видеть. Она маленькая и покрыта плющом. Уже сухим. Она ждет по ту сторону, над разрушенным городом. Выше бумажного неба.

Хотя кровь не может застыть в жилах, мне показалось, что моя застыла. Что-то случилось, подумал я. Что-то случилось, и Царица скоро будет здесь.

– Кто? – спросил Джейкобс. Он взял ее за руку. Уже не улыбаясь. – Кто ждет?

– Да. – Она смотрела прямо ему в глаза. – Она.

– Кто, Астрид? Кто?

Она молчала, но ее рот вдруг растянулся в жуткой ухмылке, обнажившей все зубы.

– Не та, кого ты хочешь увидеть.

Он залепил ей пощечину. Голова Астрид дернулась в сторону, с ее губ сорвался сгусток слюны. Вскрикнув от удивления, я схватил его за запястье, когда он занес руку для нового удара. Мне едва удалось удержать его. Он оказался гораздо сильнее, чем следовало. Такую силу придает только истерика. Или дикая ярость.

– Вы не смеете ее бить! – закричала Дженни, отпустив плечи Астрид и выходя из-за кресла. – Вы псих, прекратите бить…

– Перестань, – произнесла Астрид слабым, но ясным голосом. – Перестань, Дженни.

Дженни обернулась. Ее глаза расширились от изумления: на бледных щеках Астрид начал проступать розовый румянец.

– Почему ты кричишь на него? Что-то случилось?

Да, подумал я. Что-то случилось. Что-то точно случилось.

Астрид повернулась к Джейкобсу:

– Когда вы начнете? Лучше поторопиться, потому что боль очень… очень…

Мы втроем уставились на нее. Нет, нас было уже пятеро, потому что Руди с Нормой вернулись и застыли в дверях, глядя во все глаза.

– Погодите, – сказала Астрид. – Погодите минутку.

Она прикоснулась к своей грудной клетке. Ощупала обвисшие остатки грудей. Надавила на живот.

– Вы уже все сделали, верно? Я знаю, что вы сделали, поскольку не чувствую никакой боли! – Она глубоко вдохнула и выдохнула с недоверчивым смехом. – И я могу дышать, Дженни. Я снова могу дышать!

Дженни Ноултон опустилась на колени, воздела руки вверх и принялась читать «Отче наш» с такой скоростью, будто пластинку-сорокапятку запустили на семидесяти восьми оборотах в минуту. К ней присоединился другой голос – Нормы. Она тоже стояла на коленях.

Джейкобс бросил на меня взгляд, смысл которого не вызывал сомнений: Видишь, Джейми? Все сделал я, а благодарят Господа.

Астрид попыталась выбраться из коляски, но ослабевшие ноги подогнулись. Я подхватил ее, не дав упасть лицом вниз, и обнял.

– Пока еще рано, милая, – сказал я. – Ты слишком слаба.

Пока я устраивал ее в кресле, она не сводила с меня изумленного взгляда. Кислородная маска соскочила и теперь бесполезно болталась на левой стороне шеи.

– Джейми? Это ты? Что ты здесь делаешь?

Я посмотрел на Джейкобса.

– Кратковременная потеря памяти после лечения случается часто, – объяснил он. – Астрид, вы можете сказать, кто сейчас президент?

Она растерялась, услышав столь неожиданный вопрос, но ответила без колебаний:

– Обама. А Байден – вице-президент. Мне правда лучше? Это надолго?

– Да, и это надолго, но сейчас важно другое. Скажите…

– Джейми, это правда ты? Какой ты стал седой!

– Да, – согласился я, – с этим не поспоришь. Послушай Чарли.

– Я с ума по тебе сходила, – призналась она. – Но хотя ты умел играть, а вот танцором никогда хорошим не был, разве что под кайфом. У нас был ужин в «Старленде» после выпускного, и ты заказал… – Она замолчала и облизнула губы. – Джейми!

– Слушаю тебя.

– Я могу дышать. Я на самом деле снова могу дышать. – Она расплакалась.

Джейкобс щелкнул перед ее глазами пальцами, как гипнотизер на сцене.

– Сосредоточьтесь, Астрид. Кто вас сюда привез?

– Дж… Дженни.

– Что вы ели вчера на ужин?

– Шуп. Шуп и салат.

Он снова щелкнул пальцами перед ее бегающими глазами. Она моргнула и отшатнулась. Казалось, что мышцы под кожей наливались силой и крепли буквально на глазах. Это было замечательно и жутко.

– Суп. Суп и салат.

– Очень хорошо. А что это за дверь в стене?

– Дверь? Я не…

– Вы сказали, что она покрыта плющом. И что по ту сторону лежит разрушенный город.

– Я… не помню этого.

– Вы сказали, что она ждет. Сказали… – Он заглянул в ее непонимающее лицо и вздохнул. – Не важно. Вам нужно отдохнуть, моя дорогая.

– Наверное, – согласилась Астрид, – но больше всего мне сейчас хочется танцевать. От радости.

– Со временем вы сможете, – заверил Джейкобс, похлопав ее по руке. Он улыбался, но я видел, как сильно он расстроен тем, что она не смогла вспомнить про дверь и город. В отличие от меня. Я не хотел знать, что она увидела, когда тайное электричество Чарли проникло в самые глубины ее мозга. Я не хотел знать, что ждет за потайной дверью, о которой она говорила. И я боялся, что на самом деле знаю.

Царица.

Над бумажными небесами.

Астрид проспала весь день и проснулась к вечеру. Проснувшись, она заявила, что умирает от голода. Это обрадовало Джейкобса, и он велел Норме Голдстоун принести «нашей пациентке» подогретый сандвич с сыром и небольшой кусок пирога без глазури. Глазурь, по его словам, могла оказаться слишком тяжелой для ее пустого желудка. Мы с Джейкобсом и Дженни смотрели, как она съела весь сандвич и половину пирога, после чего отложила вилку в сторону.

– Мне хочется доесть, – объяснила она, – но больше просто не могу.

– Не спеши, – сказала Дженни. Она расстелила на коленях Астрид салфетку и разглаживала ее, не поднимая глаз. Она старалась смотреть на Астрид пореже, а на Джейкобса – не смотреть вообще. Приезд сюда был ее идеей, и я не сомневаюсь, что она радовалась внезапному выздоровлению подруги, но случившееся в Восточном зале откровенно потрясло ее.

– Хочу домой, – призналась Астрид.

– Дорогая, я не знаю…

– Я чувствую себя достаточно хорошо. Правда. – Астрид с извиняющимся видом посмотрела на Джейкобса. – Не потому, что не чувствую благодарности – я буду благословлять вас в своих молитвах до конца жизни, – но мне хочется оказаться дома. Если, конечно, вы не считаете, что…

– Нет-нет, – быстро ответил Джейкобс.

Я подозревал, что он очень хотел поскорее избавиться от Астрид.

– Я не могу представить лучшего способа выздороветь окончательно, чем сон в собственной постели, и если вы поторопитесь, то сможете оказаться дома вскоре после наступления темноты.

Дженни больше не возражала и снова опустила голову, продолжая теребить салфетку. Но я успел заметить, как на ее лице промелькнуло облегчение. Ей не меньше Астрид хотелось поскорее убраться отсюда, хотя, возможно, по совсем другим причинам.

Хороший цвет лица был лишь одной из замечательных перемен, произошедших в Астрид. Она сидела в инвалидном кресле прямо, ее взгляд стал ясным и живым.

– Не знаю, как могу отблагодарить вас, мистер Джейкобс, и возможно ли это в принципе, но я готова отдать вам все, чем располагаю, стоит только попросить.

– Вообще-то есть кое-что, о чем мне действительно хочется вас попросить. – Перечисляя, он загибал скрюченные пальцы правой руки. – Еда. Сон. И физическая нагрузка, чтобы вернуть утраченные силы. Вы можете это обещать?

– Да. Я все сделаю. И никогда не прикоснусь к сигарете.

Он махнул рукой:

– Вам и не захочется. Правда, Джейми?

– Думаю, что нет, – подтвердил я.

– Мисс Ноултон?

Дженни дернулась, будто он ущипнул ее за ягодицу.

– Астрид должна пригласить физиотерапевта, или вам надо сделать это для нее. Чем раньше она встанет с инвалидной коляски, тем лучше. Я прав? Возражений нет?

– Нет, пастор Дэнни.

Он нахмурился, но поправлять не стал.

– И еще одно милые дамы могут для меня сделать, и это крайне важно. Ни в коем случае не упоминайте мое имя. В ближайшие месяцы мне предстоит очень много важной работы, и увидеть здесь орды больных людей, жаждущих исцеления, совсем не входит в мои планы. Договорились?

– Да, – подтвердила Астрид.

Дженни кивнула, не поднимая головы.

– Астрид, когда вы обратитесь к врачу и он поразится – а это случится обязательно, – скажите ему, что молились за ремиссию и ваши молитвы были услышаны. Его собственная вера – или ее отсутствие – в действенность молитвы не имеет никакого значения. Так или иначе против данных МРТ ему возразить будет нечего, а самым лучшим доказательством станет счастливая и здоровая улыбка на вашем лице.

– Да, обещаю. Как скажете.

– Давай я отвезу тебя в номер, – сказала Дженни. – Если мы уезжаем, то мне надо упаковать вещи. – Было ясно, что ей не терпится убраться отсюда. В этом они с Чарли оказались единомышленниками – их желания полностью совпадали.

– Джейми, ты не принесешь мне кока-колу? Я бы хотела с тобой поговорить.

– Конечно.

Джейкобс смотрел, как Дженни везет Астрид в кресле через пустой ресторан к дальней двери. Когда они ушли, он повернулся ко мне:

– Итак, наша договоренность в силе?

– Да.

– И ты меня не кинешь?

Кидалами на ярмарках называли мошенников, надувавших партнеров и клиентов.

– Нет, Чарли. Я тебя не кину.

– Вот и отлично. – Он смотрел на двери, через которые женщины покинули зал. – Мисс Ноултон теперь обо мне не очень высокого мнения, раз я больше не в команде Иисуса.

– Она просто тебя боится, вот и все.

Он равнодушно пожал плечами. Как и улыбка, это движение вышло кривым.

– Десять лет назад я бы не смог вылечить нашу мисс Содерберг. Возможно, даже пять лет назад. Но наука не стоит на месте. К лету…

– Что – к лету?

– Кто знает, – сказал он и повторил: – Кто знает.

Ты знаешь, подумал я. Ты уже все знаешь, Чарли.

– Посмотри, Джейми, – сказала Астрид, когда я явился к ней с кока-колой.

Она встала с кресла и сделала три неуверенных шага к стулу у окна своей спальни. Ухватившись за спинку, обошла вокруг и села со вздохом облегчения и удовольствия.

– Не бог весть что, я знаю…

– Ты смеешься? Да это поразительно! – Я протянул ей стакан, в котором плавали кубики льда. Я даже нацепил на ободок дольку лайма – на удачу. – И с каждым днем ты будешь становиться сильнее.

Кроме нас, в номере никого не было. Дженни извинилась и ушла собирать вещи, хоть я и подозревал, что все уже давно собрано. Пальто Астрид лежало на кровати.

– Я думаю, что обязана тебе не меньше, чем мистеру Джейкобсу.

– Это не так.

– Не ври, Джейми, а то нос вырастет. Он должен получать тысячи писем с мольбой об исцелении, даже сейчас. Не думаю, что он выбрал мое по чистой случайности. Это ты отвечал за их чтение?

– Нет, этим занимался Эл Стампер, давнишний кумир твоей подружки Дженни. Чарли связался со мной позже.

– И ты приехал. После стольких лет ты приехал. Почему?

– Я не мог иначе. Другого объяснения у меня нет, разве что в свое время ты была для меня всем миром.

– Ты ничего ему не обещал? Не было… как там говорят… quid pro quo[23]?

– Ничего такого. – Я и глазом не моргнул. За годы наркомании я научился врать без запинки, а такие навыки, к сожалению, не теряются.

– Подойди ко мне. Встань рядом.

Я послушался. Без малейшего смущения и колебания она накрыла рукой мой пах.

– Ты был нежен, – сказала она. – А этим могут похвастаться очень и очень немногие. У тебя не было опыта, но ты знал, как быть нежным. И ты тоже был для меня всем миром. – Она опустила руку и посмотрела на меня уже не тусклыми глазами смертельно больного человека, которого мучает боль. Теперь в ее глазах светилась жизненная сила. И тревога. – Ты обещал. Я знаю, что это так. Не буду спрашивать, что именно, но если ты любил меня, будь с ним осторожен. Я обязана ему жизнью и от этих слов чувствую себя ужасно, но я думаю, он опасен. И не сомневаюсь, что ты тоже так считаешь.

Не такой уж я искусный лжец. А может, исцелившись, она стала видеть больше.

– Астрид, тебе абсолютно не о чем волноваться.

– Я подумала… ты можешь меня поцеловать, Джейми? Пока мы одни? Я знаю, что выгляжу ужасно, но…

Я снова опустился на одно колено, будто воздыхатель из романа, и поцеловал ее. Да, она была не в лучшей форме, но по сравнению с тем, что было утром, выглядела просто потрясающе. И все же наш поцелуй вышел чисто дружеским, внутри ничего не дрогнуло. Что ушло, то ушло. Во всяком случае, для меня. Однако мы все равно были связаны друг с другом. И узлом являлся Джейкобс.

Она погладила мой затылок.

– Такие чудесные волосы, и не важно, седые или нет. Жизнь забирает почти все, однако это тебе оставила. Прощай, Джейми. И – спасибо.

По дороге я остановился поговорить с Дженни – хотел узнать, достаточно ли близко она живет от Астрид, чтобы присматривать за ней.

– Мы с Астрид – разведенки и дружим на этой почве, – улыбнулась она. – Вот уже десять лет, с тех пор как я переехала в Рокленд и начала работать в больнице. Когда Астрид заболела, я стала жить у нее.

Я дал ей номера своего мобильного и телефона на ранчо.

– Могут быть побочные эффекты.

Она кивнула:

– Пастор Дэнни говорил об этом. Я хотела сказать – мистер Джейкобс. Никак не могу привыкнуть к этому имени. Он сказал, что пока ее мозговые импульсы не придут в норму, возможны проявления лунатизма. По его словам, на это может уйти от четырех до шести месяцев. Я наблюдала подобное у людей, которые слишком увлекались приемом амбиена и лунесты.

– Да, это наиболее вероятно. – Хотя встречались и поедание земли, и компульсивная ходьба, и синдром Туретта, и клептомания, и призматики. Насколько я знал, амбиен ничего подобного не вызывал. – Но если появится что-нибудь… позвоните.

– Что вас тревожит? – спросила она. – Скажите, чего мне ждать?

– Я действительно не знаю и надеюсь, что с ней все будет в порядке. – В конце концов, большинство исцеленных ничем таким не страдали, если верить Джейкобсу. И хотя верил я ему слабо, приходилось полагаться на его слова, тем более что все уже произошло, и дело было сделано.

Дженни встала на мысочки и поцеловала меня в щеку.

– Ей действительно лучше. Это истинная милость Божья, Джейми, пусть даже мистер Джейкобс и считает, что это не так. Без нее – без него – она бы не прожила и шести недель.

Астрид съехала вниз по пандусу в инвалидном кресле, но в «субару» Дженни села сама. Джейкобс захлопнул за ней дверцу. Она потянулась через открытое окно, взяла его за руку и снова поблагодарила.

– Я и сам очень рад, – ответил он. – И не забывайте о своем обещании. – Джейкобс высвободил свою руку и приложил палец к ее губам. – Никому ни слова!

Я наклонился и поцеловал ее в лоб.

– Ешь, – сказал я. – Отдыхай. Занимайся физиотерапией. И наслаждайся жизнью.

– Слушаюсь! – отозвалась она и проводила взглядом Джейкобса, медленно поднимавшегося по ступенькам на крыльцо. Затем посмотрела на меня и повторила: – Будь осторожен.

– Не волнуйся.

– Я все равно буду. – Она смотрела на меня, и ее взгляд был полон глубокой тревоги. Как и я, она постарела, но теперь, когда болезнь больше не разъедала ее изнутри, я снова видел девушку, которая пританцовывала у сцены вместе с Хэтти, Кэрол и Сьюзен под «Knock on Wood» или «Nutbush City Limits» в исполнении «Chrome Roses». Девушку, которую я поцеловал под пожарной лестницей. – Я буду волноваться.

Я поднялся к Чарли Джейкобсу на крыльцо, и мы вместе проводили взглядом аккуратную маленькую «субару» Дженни Ноултон, ехавшую по дороге к воротам. На улице было тепло, и на проталинах зазеленела трава. Удобрение бедняка, подумал я. Так мы называли весенний снег.

– Будут ли эти женщины держать язык за зубами? – спросил Джейкобс.

– Да. – Во всяком случае, пока он не закончит свои исследования, завершение которых, по его словам, уже близко. – Они обещали.

– А ты, Джейми? Ты выполнишь свое обещание?

– Да.

Похоже, мой ответ его удовлетворил.

– Останься на ночь.

Я покачал головой:

– Я забронировал номер в «Эмбасси-суитс». Мой рейс рано утром.

И я не мог дождаться, когда отсюда выберусь. Совсем как из «Засовов».

Я не сказал этого, но не сомневался, что он знает.

– Хорошо. Просто будь готов, когда я позвоню.

– Чего ты хочешь, Чарли? Письменной клятвы? Я сказал, что приеду, значит, приеду.

– Ладно. Мы почти всю жизнь отскакивали друг от друга, как бильярдные шары, но скоро все закончится. К концу июля – самое позднее, к середине августа – мы окончательно разойдемся.

В этом он был прав. Да поможет ему Бог.

При условии, конечно, что Он существует.

Даже с пересадкой в Цинциннати я приземлился в Денвере на следующий день чуть позже полудня – в плане передвижения ничто не сравнится с реактивным самолетом. Я включил мобильник и увидел два сообщения. Первое – от Дженни. Она написала, что перед тем как лечь спать, заперла дверь спальни Астрид, но ночью «радионяня» не пищала, и в полседьмого Астрид еще спала.

«Проснувшись, она съела яйцо всмятку и два тоста. А выглядит… Мне все время приходится напоминать себе, что это не сон».

Это была хорошая новость. А плохая поступила от Брианны Донлин – ныне Брианны Донлин-Хьюз. Она отправила сообщение за несколько минут до моего приземления. «Роберт Ривард умер. Подробностей не знаю». Но к вечеру она все выяснила.

Медсестра говорила Бри, что большинство пациентов клиники «Гэдз-ридж» никогда из нее больше не выходят, и в отношении мальчика, которого пастор Дэнни исцелил от мышечной дистрофии, это было именно так. Его нашли в палате болтающимся в петле, которую он соорудил из джинсов. Он оставил записку: «Я постоянно вижу проклятых. Их ряды бесконечны».

XII. Запретные книги. Мой отпуск в Мэне. Печальная история Мэри Фэй. Приближение грозы

Примерно через полтора месяца я получил по электронной почте письмо от своей бывшей напарницы по расследованию.

Кому: Джейми

От кого: Бри

Тема: Для информации

После посещения резиденции Джейкобса на севере штата Нью-Йорк ты написал, что он упоминал книгу под названием «De Vermis Mysteriis». Это название застряло у меня в голове, наверное, потому, что школьных знаний латыни хватило, чтобы перевести его как «Тайны Червя». Похоже, от привычки изучать все, что связано с Джейкобсом, трудно избавиться, и я решила в этом покопаться. Должна добавить, втайне от мужа, который уверен, что все мои подобные изыскания остались в прошлом.

Как бы то ни было, это весьма примечательный трактат. Католическая церковь относит «Тайны Червя» к полудюжине так называемых запретных книг. Это гримуары. К ним относятся «Книга Аполлония» (он был врачом во времена Христа), «Книга Альберта Великого» (заклинания, талисманы, беседы с мертвыми), «Малый ключ Соломона» и «Большой ключ Соломона» (предположительно написанные царем Соломоном) и, наконец, «Пикатрикс». Считается, что последняя книга и «Тайны Червя» легли в основу придуманного Лавкрафтом гримуара «Некрономикон».

Все эти «запретные книги» доступны, КРОМЕ «Тайн Червя». Согласно «Википедии», к началу XX века тайные эмиссары католической церкви (см. Дэна Брауна) сожгли все экземпляры «De Vermis», за исключением шести или семи штук. (Кстати, представители папы теперь вообще отрицают само существование такой книги.) О других экземплярах ничего не известно – считается, что их либо нет вообще, либо они находятся в частных коллекциях.

Джейми, все запрещенные книги имеют отношение к МОГУЩЕСТВУ и тому, как его получить средствами, сочетающими алхимию (которую мы теперь называем «наукой»), математику и некоторые малоприятные оккультные ритуалы. Все это, вероятно, полная чепуха, но мне все равно не по себе. Ты говорил, что Джейкобс посвятил свою жизнь изучению электрических явлений, и, судя по его успехам в исцелении, он, похоже, получил доступ к поистине удивительной силе. Невольно приходит на ум старинная мудрость: тот, кто схватил тигра за хвост, боится его отпустить.

И еще пара моментов, над которыми стоит поразмыслить.

Первое. До середины семнадцатого века католиков, изучавших potestas magnum universum (силы, управляющие Вселенной), отлучали от церкви.

Второе. «Википедия» утверждает (правда, без уточнения источников), что рифмованное двустишие, которое большинство людей помнит по «Некрономикону» Лавкрафта, заимствовано им из экземпляра «Тайн Червя», к которому он имел доступ (своего у него точно не было – он для этого был слишком беден). Вот это двустишие: Мертвец покой и сон не обретет, / Ведь смерть конец однажды тоже ждет. У меня от него мурашки бегут по коже. Честно.

Ты иногда называл Чарлза Дэниела Джейкобса своим «пятым персонажем». Джейми, надеюсь, что он наконец остался в прошлом. Раньше я бы посмеялась над всем этим, но когда-то я смеялась и над чудесными исцелениями.

Позвони мне как-нибудь, ладно? И скажи, что Джейкобса в твоей жизни больше нет.

Как всегда с любовью,

Бри.

Я распечатал письмо и два раза перечитал. Затем набрал в «Гугле» «Тайны Червя» и нашел не только то, о чем говорила Бри, но и еще одну вещь. В блоге ценителей антикварных книг «Темные тома магии и заклинаний» кто-то назвал запрещенный гримуар «Тайны Червя» Людвига Принна «самой опасной из всех написанных когда-либо книг».

Я вышел из квартиры, прошел квартал и впервые после краткого баловства с курением в колледже купил пачку сигарет. В доме, где я жил, курить было запрещено, поэтому я устроился с сигаретой на ступеньках. После первой же затяжки закашлялся, голова закружилась, и я подумал, что именно это убило бы Астрид, не вмешайся Чарли.

Да. Чарли и его чудесные исцеления. Чарли, который не желал отпускать тигриный хвост.

Что-то случилось, сказала мне Астрид во сне с усмешкой, в которой не осталось следа от ее былой мягкости. Что-то случилось, и Царица скоро будет здесь.

И потом, когда Джейкобс обработал ей мозг своим тайным электричеством: Там дверь в стене. Дверь покрыта плющом. Уже сухим. Она ждет. А когда Джейкобс спросил, о ком она говорила, Астрид ответила: Не та, кого ты хочешь увидеть.

Я могу нарушить обещание, подумал я, выбрасывая сигарету. Не в первый раз.

Но не в этом случае. Не это обещание.

Я вернулся в дом, смял пачку сигарет и выбросил в мусорную корзину возле почтовых ящиков. Добравшись до квартиры, позвонил Бри на сотовый, готовясь оставить сообщение, но она ответила. Я поблагодарил ее за письмо и заверил, что не собираюсь больше никогда видеться с Чарлзом Джейкобсом. Солгал, не испытывая ни малейших угрызений совести. Муж Бри был прав: ей следовало навсегда выкинуть Джейкобса из своей жизни. А когда придет время вернуться в Мэн и исполнить свое обещание, я солгу Хью Йейтсу по той же причине.

Давным-давно два подростка полюбили друг друга так пылко, как бывает только в юности. Через несколько лет они занялись любовью в развалившейся лачуге, под раскаты грома и отблески молний – совсем как в любовных романах Виктории Холт. Со временем Чарлз Джейкобс спас их обоих от уплаты высокой цены за свои пагубные пристрастия. Я обязан ему дважды. Не сомневаюсь, что вы это понимаете, и я бы вполне мог больше к этому не возвращаться, но это означало бы утаить главное. Меня донимало любопытство. Боже милостивый, мне хотелось посмотреть, как он приподнимет крышку на ящике Пандоры и заглянет внутрь.

– Надеюсь, это не дурацкий способ сообщить мне о своем уходе? – спросил Хью, пытаясь придать вопросу шутливый тон, но глядя на меня с тревогой.

– Вовсе нет. Мне просто нужно сделать перерыв на пару месяцев. Может, на полтора, если станет скучно. Я хочу побыть с родными в Мэне, пока еще могу. Ведь я не становлюсь моложе.

Конечно, я не собирался навещать своих родных в штате Мэн. Они и так жили слишком близко к Козьей горе.

– Ты еще дитя, – недовольно пробурчал он. – Осенью мне исполнится столько лет, сколько тромбонов в оркестре на парадном шествии. Уход Муки этой весной и так стал ударом. Если сбежишь ты, мне, похоже, придется прикрыть лавочку. – Он вздохнул. – Мне следовало завести детей, чтобы было кому передать дело, но разве это гарантия? Такое редко случается. Когда ты говоришь, что надеешься передать им семейный бизнес, они отвечают: «Извини, пап, но мы с тем парнем, который курит травку и с которым ты запрещал дружить в школе, едем в Калифорнию, чтобы сделать доску для серфинга с беспроводным доступом в Интернет».

– А теперь, когда ты выговорился…

– Ну да ладно, возвращайся к своим корням. Поиграй в куличики с маленькой племяшкой и помоги брату восстановить его последний классический автомобиль. Ты же знаешь, как тут летом.

Конечно, я знал: не ахти. Лето означает полную занятость даже для самых паршивых групп. Они играют живую музыку в барах и выступают на четырех десятках фестивалей в Колорадо и Юте, а не покупают время для записи.

– Джордж Дэймон приедет, – сказал я. – Он возвращается из небытия с помпой.

– Да уж, – согласился Хью. – Единственный парень в Колорадо, который может исполнить «I’ll Be Seeing You» как «Боже, храни Америку».

– Может, единственный во всем мире. Хью, у тебя больше не было призматиков?

Он с удивлением посмотрел на меня:

– Нет. А почему ты спрашиваешь?

Я молча пожал плечами.

– Да нет, я в порядке, – продолжил он. – Просыпаюсь пару раз каждую ночь и выдавливаю из себя полчашки мочи, но в моем возрасте это, похоже, в порядке вещей. Хотя… Хочешь услышать кое-что забавное? Правда, меня это скорее пугает.

Я не хотел, но подумал, что должен. Только что начался июнь, и Джейкобс еще не объявлялся, однако я не сомневался, что он даст о себе знать. Обязательно.

– Мне часто снится один и тот же сон. В нем я нахожусь не здесь, на ранчо, а в нашем доме в Арваде, где прошло мое детство. Кто-то стучит в дверь, и не просто стучит – барабанит. Я не хочу открывать, потому что знаю, что это моя мама, которая умерла. Довольно глупо, потому что в Арваде она была жива и абсолютно здорова, но я точно знаю, что это она, мертвая. Я спускаюсь в гостиную против своей воли, потому что ноги сами меня туда несут – знаешь, как это бывает во сне. Она уже колотит в дверь кулаками со всей силы, ну точно как в ужастике, что мы читали на уроках литературы в старших классах. По-моему, он назывался «Августовская жара».

Нет, не «Августовская жара», подумал я. «Обезьянья лапка»[24]. Это в нем стучат в дверь.

– Я тянусь к ручке и просыпаюсь весь в поту. Что ты об этом думаешь? Подсознание готовит меня к большому выходу на сцену?

– Не исключено, – согласился я, но мои мысли витали в ином месте. Я вспомнил другую дверь. Маленькую, покрытую сухим плющом.

Джейкобс позвонил первого июля. Я находился в одной из студий, обновлял программное обеспечение. Услышав его голос, я опустился на стул перед пультом управления и посмотрел в окно звуконепроницаемой комнаты, которая сейчас пустовала, если не считать разобранной ударной установки.

– Пришло время исполнить свое обещание, – сказал он. Слова звучали невнятно, словно он был навеселе, но я никогда не видел, чтобы он пил что-то крепче черного кофе.

– Хорошо, – ответил я спокойно. Почему бы и нет? Я ведь ждал этого звонка. – Когда мне приехать?

– Завтра. Самое позднее – послезавтра. Думаю, ты не захочешь остановиться у меня, хотя бы на первое время…

– Ты думаешь правильно.

– …но ты должен остановиться там, откуда сможешь прибыть не позже, чем через час. Я звоню – ты приезжаешь.

Это напомнило мне другую страшную историю: «Ты свистни – тебя не заставлю я ждать…»[25].

– Ладно, – согласился я. – Но, Чарли…

– Да?

– У тебя ровно два месяца моего времени, ни днем больше. После Дня труда мы с тобой в расчете, что бы ни случилось.

Возникла пауза, но я слышал его дыхание. Оно было затрудненным и напомнило мне об Астрид в инвалидном кресле.

– Это… приемлемо. – Приефлемо.

– Ты в порядке?

– Еще один инсульт. – Иншульт. – Говорю я не очень хорошо, но уверяю тебя, мой ум ясен как никогда.

Пастор Дэнни, исцели себя самого, подумал я, и уже не в первый раз.

– У меня для тебя новость, Чарли. Роберт Ривард мертв. Помнишь того мальчика из Миссури? Он повесился.

– Мне ишкренне жаль. – По голосу этого не чувствовалось, и тратить время на выяснение деталей он тоже не стал. – Когда доберешься, позвони и скажи, где расположился. Напоминаю: не дальше чем в часе езды.

– Хорошо, – ответил я и повесил трубку.

Несколько минут я сидел в неестественно тихой студии и молча разглядывал рамки с обложками записанных на ранчо альбомов на стенах, а потом набрал телефон Дженни Ноултон в Рокленде. Она ответила после первого же гудка.

– Как дела у нашей девушки? – спросил я.

– Хорошо. Набирает вес и проходит по миле в день. Выглядит на двадцать лет моложе.

– Побочных эффектов нет?

– Никаких. Ни судорог, ни лунатизма, ни амнезии. Она мало что помнит о случившемся в «Козьей горе», но я думаю, это даже к лучшему, верно?

– А вы, Дженни? У вас все в порядке?

– Да, но мне надо бежать. Сегодня в больнице настоящая запарка. Слава Богу, у меня скоро отпуск.

– Но вы же не уедете и не оставите Астрид одну? Мне кажется, это не…

– Разумеется, нет! – В ее голосе было что-то странное. Какая-то тревога. – Джейми, меня вызывают. Мне надо бежать.

Я сидел перед выключенным пультом и смотрел на обложки альбомов, а точнее, компакт-дисков – маленьких, размером с открытку. Я вспоминал не столь уж давние времена, когда на день рождения получил в подарок свой первый автомобиль – «форд-гэлакси» 1966 года выпуска. Вспоминал, как мы ездили с Нормом Ирвингом. Как он подначивал меня выжать газ до упора на двухмильном участке шоссе номер 27, который мы называли «прямой Харлоу». Чтобы узнать, на что машина способна, говорил он. На восьмидесяти капот завибрировал, но я не хотел выглядеть слабаком – в семнадцать необыкновенно важно не выглядеть слабаком, – поэтому не стал убирать ногу с педали. На восьмидесяти пяти дрожь исчезла. А на девяноста «гэлакси» полетела с опасной легкостью, поскольку шины едва касались полотна дороги. Я понял, что она вот-вот потеряет управление. Осторожно, чтобы не задеть тормоз – я знал от отца, что на высокой скорости это может привести к катастрофе, – я убрал ногу с педали газа, и машина начала замедлять свой стремительный бег.

Жаль, что я не мог поступить так же сейчас.

* * *

Отель «Эмбасси-суитс» возле аэропорта показался мне вполне приличным, когда я ночевал там перед вылетом после чудесного исцеления Астрид, поэтому я остановился в нем снова. Сначала намеревался снять номер в «Касл-Рок инн», но потом сообразил, что шансы натолкнуться там на какого-нибудь старого знакомого, например Норма Ирвинга, слишком велики. И тогда мне почти наверняка пришлось бы объясняться со своим братом Терри. Он пожелал бы знать, что я делал в штате Мэн и почему не остановился у него. А отвечать на эти вопросы я не хотел.

Время шло. В День независимости 4 июля я смотрел фейерверк на набережной Портленда вместе с тысячами других зрителей, охавших и ахавших от восторга при виде распускавшихся в небе пионов, хризантем и корон, которые отражались в водах Каско и качались на волнах. В последующие дни я посетил зоопарк в Йорке, музей трамваев в Кеннебанкпорте и маяк Пемакуид-Пойнт. Я побывал в портлендском Музее искусств, где выставлены полотна Уайетов трех поколений, и посмотрел дневной спектакль «История Бадди Холли» в театре «Оганкуит-плейхаус» – главный актер был хорош, но все-таки не Гэри Бьюзи. Я съел столько омаров, что уже не мог на них смотреть. Много гулял вдоль скалистого берега. Дважды в неделю заходил в книжный магазин в «Мэйн-молл» и покупал книжки в мягкой обложке, которые читал в номере, пока не наваливался сон. Я постоянно носил с собой сотовый в ожидании звонка Джейкобса, но он не звонил. Пару раз мне приходила в голову мысль позвонить самому, но я тут же ее прогонял: надо быть не в своем уме, чтобы даже думать об этом. Зачем будить спящую собаку?

Погода стояла сказочная – низкая влажность, ясное небо и чуть выше семидесяти градусов[26]. Иногда проливались дожди, как правило, ночью. Однажды вечером я услышал, как телевизионный синоптик Джо Купо назвал один из таких дождей «деликатным». И добавил, что выдалось самое чудесное лето за те тридцать пять лет, что он рассказывает о погоде.

В Миннеаполисе прошел «Матч всех звезд», бейсбольный сезон был в разгаре, и к началу августа я даже стал надеяться, что вернусь в Колорадо, так и не увидев Чарли. Я не исключал, что у него случился четвертый инсульт, на этот раз с фатальным исходом, и регулярно просматривал страницу некрологов в «Портленд-пресс геральд». Не совсем надеясь, но…

Какого черта, чего уж там! Я действительно на это надеялся.

Двадцать пятого июля Джо Купо с сожалением сообщил в местных новостях мне и всем своим слушателям в Южном Мэне, что все хорошее когда-нибудь заканчивается и фронт раскаленного воздуха, испепелявший Средний Запад, к выходным подойдет к Новой Англии. Температура поднимется до девяноста пяти градусов[27] и продержится всю последнюю неделю июля. Начало августа тоже не предвещало перемен к лучшему.

– Проверьте свои кондиционеры, – советовал Купо. – Такие дни не зря называют пеклом.

Джейкобс позвонил в тот же вечер.

– Воскресенье, – сказал он. – Ты должен быть не позже девяти утра.

Я сказал, что буду.

Джо Купо не ошибся в своих прогнозах. Жара наступила в субботу днем, и в половине восьмого утра в воскресенье, когда я садился в арендованный автомобиль, воздух уже раскалился. На дорогах было пусто, до Козьей горы я добрался быстро. Подъезжая к курортному центру, я обратил внимание, что массивные деревянные ворота, закрывавшие проезд к «Крыше неба», распахнуты.

Меня ждал охранник Сэм, но на этот раз не в форме. Он сидел в джинсах на откинутом заднем борте пикапа и ел рогалик. Когда я подъехал, он аккуратно завернул его в салфетку, поднялся и подошел к моей машине.

– Здравствуйте, мистер Мортон. Вы рано.

– Дороги пустые, – отозвался я.

– Да, летом это лучшее время дня для разъездов. Южане потянутся на пляжи позже. – Он взглянул на небо, синева которого уже блекла, превращаясь в подернутую дымкой белизну. – Пусть их жарятся и зарабатывают рак кожи. Я же собираюсь сидеть дома и смотреть «Сокс» в кондиционированном холодке.

– Конец смены?

– Тут больше никто не дежурит, – ответил он. – Я должен позвонить мистеру Джейкобсу, сказать, что вы подъезжаете, и после этого свободен. Работа закончена.

– Что ж, желаю хорошо провести остаток лета. – Я высунул руку из машины, и он пожал ее.

– Есть идеи, что у него на уме? Я умею хранить секреты. По службе.

– Я сам знаю не больше вашего.

Он подмигнул, давая понять, что не очень-то поверил, и махнул рукой на прощание. Добравшись до первого поворота, я увидел в зеркале, как он взял свой рогалик, захлопнул борт кузова и сел за руль пикапа.

Вот оно. Работа закончена.

Жаль, что я не мог сказать то же самое о себе.

Джейкобс медленно и осторожно спустился вниз по ступенькам крыльца, чтобы встретить меня. В левой руке он держал палку. Его рот искривился еще сильнее. На подъездной дорожке стоял автомобиль, и я сразу его узнал: аккуратный маленький «субару». «СПАС ОДНУ ЖИЗНЬ – ГЕРОЙ, СПАС ТЫСЯЧИ – МЕДСЕСТРА» – гласила наклейка на заднем стекле. Внутри у меня все оборвалось.

– Джейми! Как же я рад тебя видеть! – произнес Джейкобс, сильно шепелявя, и протянул свободную руку. Было видно, что усилие далось ему нелегко, но я ее проигнорировал.

– Если Астрид здесь, то она уезжает, причем немедленно. И если ты думаешь, что я блефую, то сильно ошибаешься.

– Успокойся, Джейми. Астрид сейчас за сто тридцать миль отсюда, продолжает восстанавливаться в своем уютном гнездышке к северу от Рокленда. Ее подруга Дженни любезно согласилась помочь мне завершить работу.

– Сомнительно, что по доброте душевной. Поправь, если ошибаюсь.

– Заходи. Тут жарко. Потом переставишь машину на стоянку.

Даже опираясь на палку, Джейкобс поднимался по ступенькам с трудом, и мне пришлось поддержать его за руку – кость, обтянутая кожей, – когда он пошатнулся. К тому времени как мы добрались до верха, он задыхался.

– Мне надо минутку отдышаться, – сказал он и опустился в одно из кресел-качалок, стоявших в ряд на крыльце.

Я присел на перила, не сводя с него глаз.

– Где Руди? Я думал, он твоя сиделка.

Джейкобс ответил, улыбнувшись своей кривой улыбкой:

– Вскоре после сеанса с мисс Содерберг в Восточном зале Руди и Норма уволились. В наши дни просто невозможно найти хороших помощников, Джейми. За исключением присутствующих, разумеется.

– И ты нанял Ноултон.

– Да, и поверь, что только выиграл. В своем деле она превосходит Руди. Ты не поможешь мне встать?

Я помог ему подняться, и мы вошли в дом, где было прохладно.

– На кухне есть сок и выпечка. Поешь и присоединяйся ко мне в большой гостиной.

Я не стал пробовать выпечку, но налил себе немного апельсинового сока из графина, который достал из огромного холодильника. Ставя графин обратно, я осмотрел запасы и увидел, что их там дней на десять. Две недели максимум. Мы пробудем здесь не дольше этого срока? Или Дженни Ноултон либо мне самому придется наведаться за продуктами в Ярмут, ближайший город, в котором есть супермаркет?

Охрану распустили. Джейкобс заменил Руди на мисс Ноултон – неудивительно, учитывая ухудшение его состояния, – но не нанял новую экономку. Это означало (среди прочего), что Дженни придется готовить ему еду и, вероятно, менять постель. Выходило, что нас здесь всего трое. По крайней мере я так подумал.

Как потом выяснилось, нас было четверо.

Северная стена большой гостиной оказалась полностью застекленной, открывая вид на Лонгмидоу и «Крышу неба». Лачуги отсюда не было видно, однако хорошо различимая железная мачта устремлялась в подернутое дымкой небо. Пока я смотрел на нее, многое начало проясняться в моем сознании… но даже тогда не до конца, поскольку Джейкобс скрыл важную деталь, которая сразу расставила бы все по местам. Вы можете сказать, что мне следовало сразу обо всем догадаться, ведь все подсказки имелись в моем распоряжении, но я гитарист, а не детектив, и никогда не отличался особыми успехами в дедукции.

– Где Дженни? – поинтересовался я. Джейкобс сидел на диване, и я устроился в мягком кресле напротив, в котором сразу утонул.

– Она занята.

– Чем?

– Пока не могу сказать, но скоро узнаешь. – Он наклонился вперед, опираясь на ручку палки, отчего стал похож на хищную птицу, которая от старости скоро не сможет летать. – Я понимаю, что у тебя есть вопросы, Джейми. И понимаю это лучше, чем ты можешь себе представить. Я знаю, что своим появлением здесь ты во многом обязан своему любопытству. И в свое время ты получишь ответы, но не сегодня.

– Когда?

– Трудно сказать, но скоро. А пока ты будешь готовить нам еду и являться по моему звонку.

Он показал мне белую коробочку, похожую на ту, что я использовал в Восточном зале, только на этой была кнопка, а не ползунок, и имелся выгравированный фирменный знак «Нотифлекс». Он нажал кнопку, и раздался мелодичный звон, отозвавшийся гулким эхом в просторных помещениях первого этажа.

– Мне не понадобится твоя помощь, чтобы ходить в туалет – с этим я еще справляюсь сам, – но когда я буду принимать душ, боюсь, тебе придется находиться рядом. На случай, если я поскользнусь. Мне выписали специальный гель, которым тебе придется растирать мне спину, бока и бедра два раза в день. Да, и ты будешь приносить мне еду в номер. Не потому, что я ленюсь или хочу сделать тебя своим дворецким, но я быстро утомляюсь и должен беречь силы. Мне предстоит еще одно дело. Очень серьезное и чрезвычайно важное, и когда придет время, у меня должно быть для него достаточно сил.

– Я не против готовить и подавать еду, Чарли, но что касается ухода, мне кажется, что Дженни Ноултон…

– Я уже сказал, что она занята, поэтому этим займешься ты… Что ты на меня так смотришь?

– Я вспомнил день, когда впервые увидел тебя. Мне было шесть лет, но я отлично все помню. Я делал гору из земли…

– Верно. Я тоже это отлично помню.

– …и играл в солдатики. На меня упала тень. Я поднял взгляд и увидел тебя. И сейчас я подумал, что твоя тень лежала на мне всю мою жизнь. И мне следовало бы просто уехать отсюда прямо сейчас, чтобы выйти из этой тени.

– Но ты этого не сделаешь.

– Нет. Не сделаю. Но я скажу тебе кое-что. Я помню человека, которым ты был раньше. Когда опустился рядом со мной на колени и включился в игру. Я помню твою улыбку. А когда ты улыбаешься сейчас, я вижу только ухмылку. Когда ты говоришь, я слышу одни приказы: сделай то, сделай это, а зачем, я скажу потом. Что с тобой случилось, Чарли?

Он с трудом поднялся с дивана, а когда я сделал движение помочь, отмахнулся.

– Если ты задаешь этот вопрос, то из умного мальчика вырос глупый взрослый. После потери жены и сына я хотя бы не стал искать утешения в наркотиках.

– У тебя имелось твое тайное электричество. Оно было твоим наркотиком.

– Спасибо за ценное наблюдение, но поскольку эта дискуссия не имеет никакого смысла, давай ее прекратим. Несколько номеров на третьем этаже готовы для проживания. Не сомневаюсь, что в одном из них тебе будет удобно. На обед я хотел бы сандвич с яйцом, стакан обезжиренного молока и овсяное печенье с изюмом. Мне сказали, оно полезно для пищеварения.

– Чарли…

– Ни слова больше, – прервал он меня, ковыляя к лифту. – Скоро ты все узнаешь. А пока попридержи свои обывательские суждения при себе. Обед в полдень. Принесешь его в люкс.

Он ушел, а я был слишком потрясен, чтобы сказать хоть слово.

Прошло три дня.

На улице царило настоящее пекло, и горизонт расплывался в раскаленном мареве. Внутри здания было прохладно и комфортно. Я готовил нам еду, и хотя на второй вечер Джейкобс присоединился ко мне за ужином внизу, все остальные трапезы он проводил в одиночестве в своем люксе. Принося блюда, я отмечал, как громко работает телевизор – видимо, слух тоже стал его подводить. Судя по всему, ему особенно нравился канал с погодой, однако стоило мне постучать в дверь, как он всегда выключал его и только потом разрешал войти.

За эти дни я получил начальные навыки ухода за больным. Джейкобс все еще мог раздеться сам и включить воду для утреннего душа – у него имелось специальное инвалидное кресло для водных процедур, в котором он сидел, пока намыливался и смывал с себя пену. Я устраивался на кровати и ждал, когда он меня позовет. Тогда я выключал воду, помогал ему подняться и вытирал его полотенцем. Его тело превратилось в печальное воспоминание о том, каким Джейкобс был во времена работы священником или, позже, ярмарочным артистом. Бедра торчали, как у общипанной на День благодарения индейки, ребра выпирали, ягодицы усохли. Когда я помогал ему добраться до постели, он сильно кренился вправо – последствие инсульта.

Я натирал его гелем «Вольтарен» для снятия боли и приносил таблетки в пластиковом футляре, в котором отделений было больше, чем клавиш на пианино. К тому времени как он принимал их все, «Вольтарен» начинал действовать, и Джейкобс мог одеться сам, если не считать носка на правой ноге. Носок приходилось натягивать мне, но я всегда дожидался, пока он наденет трусы. У меня не было ни малейшего желания лицезреть перед своим носом его старческие гениталии.

– Хорошо, – говорил он, когда я подтягивал носок на его тощей голени. – С остальным я разберусь сам. Спасибо, Джейми.

Он всегда благодарил за помощь и, как только за мной закрывалась дверь, сразу включал телевизор.

Это были долгие, долгие дни. Воду из бассейна спустили, а для прогулок по территории было слишком жарко. На курорте имелся тренажерный зал, и если я не читал (так называемая библиотека представляла собой собрание трудов Эрла Стенли Гарднера и Луиса Ламура, а также старых компактных изданий «Ридерз дайджест»), то занимался в одиночестве в его кондиционированном великолепии. Я пробегал мили по беговой дорожке, крутил педали на велотренажере, вышагивал на тренажере-лестнице, качал мышцы рук.

Телевизор в моем номере принимал только «Канал-8» из Поланд-Спринг, но изображение расплывалось, и смотреть было невозможно. В Закатной гостиной имелся телевизор во всю стену, однако и там картинка оказалась не лучше. Я полагал, что где-то была спутниковая тарелка, но пользовался ею только Чарли Джейкобс. Я хотел попросить его подключить и меня, однако потом передумал. Он мог согласиться, а я и так уже вдоволь попользовался его подарками. За них приходилось расплачиваться.

Несмотря на физические нагрузки, спал я отвратительно. Вернулись старые кошмары, не мучившие меня уже много лет. Покойные члены моей семьи сидели дома за обеденным столом вокруг заплесневелого торта, из которого вылезали огромные насекомые.

Тридцатого июля в шестом часу утра меня разбудили какие-то звуки снизу. Сначала я решил, что мне показалось или просто приснилось. Лег и закрыл глаза. Уже снова засыпая, услышал шум, похожий на звяканье кастрюль.

Я встал, натянул джинсы и поспешил вниз. На кухне уже никого не было, но я заметил в окно, как кто-то спускался по лестнице со стороны пандуса. Я выскочил на улицу и увидел Дженни Ноултон – она садилась за руль гольф-мобиля с надписью «КУРОРТ “КОЗЬЯ ГОРА”». На сиденье рядом лежала миска с четырьмя яйцами.

– Дженни! Подождите!

Она завела двигатель, но, увидев, что это я, улыбнулась. Она очень старалась, однако улыбка все равно вышла жалкой. Казалось, что со времени нашей последней встречи Дженни постарела лет на десять, а темные круги под ее глазами говорили о том, что нарушениями сна страдал не я один. Она перестала красить волосы, и отросшие корни были седыми.

– Я вас разбудила, извините. Но я не виновата – в сушилке очень много кастрюль и сковородок, и я задела ее локтем. Разве мама не научила вас пользоваться посудомоечной машиной?

Я бы мог ответить, что нет, потому что у нас никогда не было посудомоечной машины. А научила меня мама тому, что если посуды немного, лучше оставить ее высохнуть на воздухе. Но поговорить я хотел совсем о другом.

– Что вы тут делаете?

– Я приехала за яйцами.

– Вы же понимаете, что я спрашиваю не об этом.

Она отвернулась.

– Я не могу вам сказать. Я дала обещание. А по сути, заключила сделку. – Она невесело рассмеялась. – Сомневаюсь, что ее признают в суде, но я все равно намерена выполнить все условия. Я в долгу, как и вы. К тому же вы и так все скоро узнаете.

– Я хочу узнать сейчас.

– Мне надо идти, Джейми. Он против того, чтобы мы общались. Если узнает, жутко разозлится. Я просто взяла несколько яиц. От одного вида «Чириоз» или «Фростед флейкс» меня уже тошнит.

– Если аккумулятор на вашей машине не разряжен, вы могли бы съездить в Ярмут и купить там в магазине сколько угодно яиц.

– Я не могу уехать, пока все не закончится. Вы тоже. И не спрашивайте меня больше ни о чем. Я должна сдержать обещание.

– За Астрид.

– Ну… Он платит огромные деньги за небольшие услуги по уходу. Их хватит, чтобы больше никогда не работать, но в основном да, из-за Астрид.

– За ней кто-то присматривает, пока вы здесь? Надеюсь, что да. Не знаю, что вам наговорил Чарли, но побочные эффекты действительно бывают, и они могут…

– О ней хорошо заботятся, так что не беспокойтесь. У нас есть… хорошие друзья.

Она улыбнулась – на этот раз искренне и естественно. И по крайней мере одна вещь прояснилась.

– Так вы с Астрид любовницы! Верно?

– Партнеры, – поправила она. – Вскоре после того, как в нашем штате разрешили однополые браки, мы выбрали день, чтобы узаконить отношения. А потом она заболела. Больше я ничего не могу сказать. Мне пора ехать. Я не могу надолго отлучаться. А яиц у вас осталось еще много, так что не беспокойтесь.

– А почему вы не можете надолго отлучаться?

Она покачала головой, отводя взгляд:

– Мне пора ехать.

– Вы уже были здесь, когда мы говорили по телефону?

– Нет… но я знала, что буду.

Я смотрел, как гольф-мобиль спускался по склону, оставляя ровные полосы на сверкавшей росой траве. От росы скоро не останется и следа – день только начался, а у меня от жары уже выступил пот на лбу и руках. Гольф-мобиль скрылся за деревьями. Я знал, что если отправлюсь за ним, то увижу дорожку. А если пройду по ней, то доберусь до лачуги на «Крыше неба». Где совсем в другой жизни мы с Астрид лежали, тесно прижавшись друг к другу.

Вскоре после десяти утра, когда я читал «Загадочное происшествие в Стайлзе» Агаты Кристи (один из любимых романов моей покойной сестры), по первому этажу разнесся мелодичный перезвон сигнала вызова. Я подошел к люксу, надеясь, что не увижу Джейкобса на полу со сломанной шейкой бедра. Но волновался я напрасно. Он был полностью одет и стоял, глядя в окно и опираясь на трость.

Он повернулся ко мне, и я увидел, что его глаза горят от возбуждения.

– Возможно, сегодня наш день, – сказал он. – Будь наготове.

Но его ожидания не оправдались. Когда я принес ему ужин – ячменный суп и сандвич с сыром, – телевизор молчал, и дверь Джейкобс не открыл. Он крикнул, чтобы я уходил, и в его голосе звучало раздражение, как у капризного ребенка.

– Тебе нужно поесть, Чарли.

– Мне нужна тишина и покой. Уходи!

Я снова наведался к его номеру около десяти, чтобы послушать, работает ли телевизор. Если да, то я бы спросил, не хочет ли он съесть перед сном хотя бы тост. Телевизор был выключен, но Джейкобс не спал и громко разговаривал по телефону – обычное дело для людей с не очень хорошим слухом.

– Она никуда не уйдет, пока я не буду готов! Проследите за этим! Именно за это я и плачу, так что будьте любезны!

Проблемы, и скорее всего с Дженни, решил я. Она была близка к тому, чтобы все бросить и куда-то уехать. Наверное, домой, к Астрид. Но потом сообразил, что Джейкобс вполне мог разговаривать с самой Дженни. И что тогда? Единственное, что приходило на ум, так это смысл, который люди в возрасте Чарлза Джейкобса часто вкладывают в слово «уйти».

Я не стал стучать в дверь.

То, чего он ждал – чего мы все ждали, – произошло на следующий день.

Мелодичный сигнал вызова разнесся по первому этажу в час дня, вскоре после того, как я принес Джейкобсу обед. Когда я подошел, дверь в люкс была распахнута настежь, и я услышал слова какого-то синоптика о том, как прогрелся Мексиканский залив и как это отразится на предстоящем сезоне ураганов. Затем голос синоптика перекрыло громкое гудение. Войдя в номер, я увидел в нижней части экрана красную полосу. Я не успел прочитать, что на ней написано, но этого и не требовалось: штормовое предупреждение.

Штормовое предупреждение во время затяжной жары означало грозы, грозы означали молнию, а для меня молнии означали «Крышу неба». И я не сомневался, что для Джейкобса тоже.

Он снова был полностью одет.

– Сегодня не будет ложной тревоги, Джейми. Сейчас грозы бушуют на севере штата Нью-Йорк, но они движутся на восток и постоянно усиливаются.

Снова раздалось гудение, и на это раз я смог прочитать сообщение. «Штормовое предупреждение для округов Йорк, Камберленд, Андроскоггин, Оксфорд и Касл до 2 часов ночи 1 августа. Вероятность сильных гроз 90 процентов. Возможны проливные дожди, штормовой ветер, очень крупный град. Просим воздержаться от отдыха на природе».

Все по-взрослому, Шерлок, подумал я.

– Грозовые образования не смогут рассеяться или изменить курс, – произнес Чарли удивительно спокойным тоном. Так мог говорить либо безумец, либо абсолютно уверенный в чем-то человек. – Это просто невозможно. Она долго не протянет, а я слишком стар, чтобы начинать сначала с кем-то другим. Я хочу, чтобы ты подогнал гольф-мобиль к пандусу и был готов отправиться в любой момент.

– На «Крышу неба», – сказал я.

Он криво улыбнулся.

– Теперь ступай. Мне нужно следить за продвижением грозового фронта. В районе Олбани частота молний достигает сотни в час. Чудесно, правда?

Я бы не стал использовать это слово. Я не помнил, сколько вольт он называл, говоря про одну молнию, но число было впечатляющее.

Миллионы.

* * *

Вызов от Чарли поступил в шестом часу.

Я поднялся наверх. С одной стороны, я надеялся застать его разочарованным и злым, с другой – сгорал от любопытства. Я думал, что скорее всего мое любопытство будет удовлетворено: запад быстро темнел, и уже слышались отдаленные, но приближавшиеся раскаты грома. Небесное воинство.

Джейкобс по-прежнему кренился на правый борт, но от волнения – а оно его переполняло – даже помолодел. На краю стола стояла шкатулка красного дерева. Он выключил телевизор и сосредоточился на ноутбуке.

– Посмотри на это, Джейми! Просто потрясающе!

На экране была онлайн-трансляция погоды, предоставленная НУОАИ[28]. Сужавшийся оранжево-красный конус проходил прямо через округ Касл. Шкала времени предсказывала наибольшую вероятность погодных катаклизмов в период от семи до восьми вечера. Я взглянул на часы и увидел, что была четверть шестого.

– Правда? Разве это не чудесно?

– Как скажешь, Чарли.

– Сядь, но сначала дай мне, пожалуйста, стакан воды. Мне нужно кое-что объяснить, и сейчас самое время. Хотя нам надо поторопиться. Да, мы поедем уже совсем скоро. Чтобы всех кинуть, как говорится. – Он закудахтал от смеха.

Я достал из барного холодильника бутылку воды и налил в стакан из уотерфордского хрусталя: для постояльцев люкса – только самое лучшее. Джейкобс сделал глоток и причмокнул в знак признательности, без чего я вполне мог бы обойтись. Прогремел раскат грома. Он обернулся на звук и улыбнулся, будто ждал прибытия старого друга. Затем снова переключил внимание на меня.

– Как тебе известно, я заработал кучу денег, играя роль пастора Дэнни. Но вместо того чтобы тратить их на частные самолеты, подогрев собачьих будок или золоченую фурнитуру в ванной, я тратил их на две вещи. Одна из них – уединение: мне за глаза хватило общения с язычниками, выкрикивающими имя Христа. Другая – дюжина самых лучших частных детективных агентств из дюжины крупнейших городов Америки. Я поручил им разыскивать и отслеживать определенных людей, страдающих от определенных заболеваний. Достаточно редких. В общей сложности – восьми.

– Больных людей? Не своих исцеленных? Мне ты говорил про них.

– Ну, они, конечно, отслеживали и другую группу исцеленных – побочные эффекты интересовали не одного тебя, Джейми, – но не это являлось их основной работой. Лет десять назад они нашли несколько сотен таких несчастных и регулярно присылали отчеты с последними данными. Их обработкой занимался Эл Стампер, когда трудился на меня, а потом я сам. Многие страдальцы уже умерли, им на смену пришли другие, ибо человек рождается для болезней и печалей, как тебе известно.

Я не ответил, но за меня это сделал гром. Небо на западе угрожающе потемнело.

– По мере продвижения моих исследований…

– А книга под названием «Тайны Червя» входила в их число, Чарли?

Он вздрогнул от неожиданности, но тут же расслабился:

– Я впечатлен! «Тайны Червя» были не просто частью моих исследований – они легли в их основу. Ты знаешь, что Принн сошел с ума? Он закончил свои дни в немецком замке, изучая эзотерическую математику и поедая жуков. Отрастил ногти и однажды ночью разорвал себе ими горло и умер в возрасте тридцати семи лет, продолжая кровью писать уравнения на полу.

– В самом деле?

Джейкобс пожал плечами, вернее, одним плечом, и криво усмехнулся:

– Кто может знать наверняка? Поучительная история, если это правда, но истории таких прорицателей писались людьми, не желавшими, чтобы кто-нибудь пошел по их стопам. По большей части религиозными субъектами, блюстителями Небесной страховой компании. Но сейчас это не важно, о Принне мы поговорим в другой раз.

Сомневаюсь, подумал я.

– По мере продвижения моих исследований детективы приступили к процессу отсеивания. Сотни превратились в десятки. В начале этого года в списке осталось всего десять, а в июне – три. – Он наклонился вперед. – Я искал одного, которого считал своим пациентом «Омега».

– Твое последнее исцеление?

Мои слова, похоже, его позабавили.

– Можно и так выразиться. Ну да, а почему бы и нет? Что приводит нас к печальной истории Мэри Фэй, которую я как раз успею рассказать, прежде чем мы отправимся в мою мастерскую. – Он хрипло рассмеялся, напомнив мне Астрид до исцеления. – Мастерскую «Омега», можно сказать. Только это еще и первоклассно оборудованная больничная палата.

– Находящаяся в ведении медсестры Дженни.

– Она стала для меня настоящей находкой, Джейми! Руди Келли точно бы не справился… Или сбежал, скуля, как щенок, которому в ухо залетела оса.

– Объясни мне, в чем дело, – сказал я. – Я хочу знать, во что ввязался.

Джейкобс выпрямился:

– Давным-давно, в семидесятые годы, человек по имени Франклин Фэй женился на женщине по имени Дженис Шелли. Они учились в аспирантуре английского отделения Колумбийского университета и начали вместе преподавать. Франклин писал стихи, и его печатали – я читал его сборник, он весьма хорош. Со временем он вполне мог бы стать великим поэтом. Его жена защитила диссертацию по Джеймсу Джойсу и преподавала английскую и ирландскую литературу. В восьмидесятом году у них родилась дочь.

– Мэри.

– Да. В восемьдесят третьем году им предложили преподавательскую работу в американском колледже в Дублине в рамках двухлетней программы обмена. Пока все понятно?

– Да.

– Летом восемьдесят пятого, когда ты выступал на концертах, а я – на ярмарках с аттракционом «Портреты-молнии», супруги Фэй решили попутешествовать по Ирландии, прежде чем вернуться в Штаты. Они арендовали жилой трейлер, который наши британские и ирландские кузены называют автоприцепом, – и двинулись в путь. В один прекрасный день они пообедали в пабе в графстве Оффали, после чего столкнулись лоб в лоб с грузовиком, перевозившим овощи. Мистер и миссис Фэй погибли на месте, а ребенок, ехавший на заднем сиденье и пристегнутый ремнем, получил тяжелые травмы, но выжил.

Эта авария очень напоминала ту, что унесла жизни его жены и сына. Тогда я решил, что он тоже это заметил, но теперь сомневаюсь. Иногда мы за деталями не видим целого.

– Дело в том, что они ехали на неправильной стороне дороги. Лично я думаю, что Франклин выпил лишний бокал пива или вина, забыл, что он в Ирландии, и по привычке поехал по правой стороне. Нечто подобное, кажется, произошло с одним американским актером, хотя я и не помню его имя.

Я помнил, но не счел нужным сказать об этом.

– В больнице маленькой Мэри Фэй сделали несколько переливаний крови. Ты понимаешь, к чему я клоню? – Я отрицательно покачал головой, и он продолжил: – В крови оказался инфекционный прион, вызывающий болезнь Крейтцфельдта-Якоба – ее обычно называют «коровьим бешенством».

Снова зарокотал гром. Теперь гораздо ближе.

– Мэри вырастили ее дядя и тетя. Она хорошо училась в школе, стала секретарем суда и поступила в колледж, чтобы получить юридическое образование. Однако проучилась всего два семестра и вернулась к работе секретаря. Это было в две тысячи седьмом году. Ее болезнь никак себя не проявляла до лета прошлого года. Затем у нее появились симптомы, характерные для наркомании и психических расстройств. Она ушла с работы. С деньгами стало совсем плохо, а к октябрю две тысячи тринадцатого года возникли и физические симптомы: миоклония, атаксия, судороги. Прион окончательно проснулся и принялся пожирать ее мозг. Спинномозговая пункция и МРТ выявили наконец причину недуга.

– Господи! – не удержался я. Перед глазами промелькнули кадры новостей, которые я видел по телевизору в мотеле или еще где-то, когда ездил по стране с гастролями. Корова в грязном стойле – ноги разъезжаются, голова свернута набок, глаза выпучены, – которая отчаянно мычит, пытаясь сохранить равновесие.

– Иисус не может помочь Мэри Фэй, – произнес Джейкобс.

– Но ты можешь.

Он ответил мне непроницаемым взглядом. Затем повернул голову и стал разглядывать потемневшее небо.

– Помоги мне подняться. Я не собираюсь пропустить свидание с молнией, которого ждал всю свою жизнь. – Он указал на шкатулку красного дерева на краю стола. – И захвати ее. Мне нужно то, что лежит внутри.

– Волшебные палочки вместо волшебных колец.

Но он покачал головой:

– Не в этот раз.

* * *

Мы спустились на лифте. Джейкобс сам прошел через фойе и упал в одно из кресел возле холодного камина.

– Сходи в кладовку в конце коридора в восточном крыле. Там ты найдешь оборудование, которым я старался не пользоваться.

«Оборудованием» оказалось старинное инвалидное кресло с плетеным сиденьем и отчаянно скрипевшими железными колесами. Я прикатил его и помог ему сесть. Он протянул руки к шкатулке, и я нехотя отдал ее. Джейкобс прижал шкатулку к груди, как младенца, и по дороге через ресторан и пустую кухню вернулся к рассказу, начав с вопроса:

– А почему, по-твоему, мисс Фэй бросила учебу в колледже?

– Потому что заболела.

– Ты меня не слушаешь? – Он с неодобрением покачал головой. – Прион в это время еще не дал о себе знать.

– Ей разонравилась юриспруденция? Она плохо успевала?

– Ни то ни другое. – Он повернулся ко мне и поиграл бровями, будто старый повеса. – Мэри Фэй – типичный продукт наших дней, мать-одиночка. Ее сына зовут Виктор, и сейчас ему семь лет. Я никогда не встречался с ним – Мэри не хотела, – но она показывала мне много его фотографий, когда мы обсуждали его будущее. Он напомнил мне о моем собственном маленьком мальчике.

Мы подошли к двери на эстакаду, но я не стал ее открывать.

– А у ребенка есть эта болезнь?

– Нет, по крайней мере сейчас.

– А будет?

– Невозможно сказать наверняка, но проведенные обследования не выявили у него приона. Во всяком случае, пока. – Новые раскаты грома. Ветер усиливался и уже начал завывать под карнизами. – Давай, Джейми. Нам действительно пора ехать.

Лестница на эстакаде оказалась слишком крутой, чтобы он мог спуститься самостоятельно, даже опираясь на палку, поэтому я перенес его на руках. Меня поразило, каким легким он был. Устроив Джейкобса на пассажирском сиденье, я сел за руль. Пока мы ехали по гравийной дорожке и спускались по лужайке, прогремел еще один раскат грома. От надвигавшихся с запада туч небо стало фиолетово-черным, и я видел, как в разных местах сверкнули три молнии. Теперь не оставалось сомнений, что гроза идет прямо на нас, и когда она начнется, мир вздрогнет.

– Много лет назад я рассказал тебе, что железная мачта на «Крыше неба» притягивает молнии, – сказал Чарли. – Гораздо сильнее, чем обычный громоотвод. Ты помнишь?

– Да.

– Ты когда-нибудь приезжал сюда, чтобы посмотреть самому?

– Нет. – Я солгал без малейших колебаний. То, что произошло на «Крыше неба» летом тысяча девятьсот семьдесят четвертого года, принадлежало мне и Астрид. Думаю, что Бри я сказал бы, если бы она спросила меня о первом сексуальном опыте, – но не Чарли Джейкобсу. Только не ему.

– В «Тайнах Червя» Принн говорит об огромном механизме, запускающем мельницу Вселенной, и потоке силы, питающей его. Он называет этот поток…

– Potestas magnum universum, – закончил я.

Он изумленно посмотрел на меня, его густые брови поползли вверх.

– Я был не прав. Ты совсем неглуп.

Ветер налетал порывами. По высокой, давно не стриженной траве пробегала рябь. Горячий воздух обжигал щеки. Когда он станет прохладнее, начнется ливень.

– Это молния, верно? – спросил я. – Та сила, что управляет Вселенной?

– Нет, Джейми. – Он говорил почти ласково. – Несмотря на все свое напряжение, молния – лишь один из многочисленных ручейков, что питают силу, которую я называю тайным электричеством. Но и само тайное электричество, при всей своей поразительности, может оказаться только притоком. Что питает энергию, постичь которую человеческому разуму просто не под силу. Это и есть potestas magnum universum, о которой писал Принн и к которой я рассчитываю сегодня прикоснуться. А молния и… это, – он поднял шкатулку в костлявых руках, – помогут мне.

Мы въехали в перелесок, повторяя путь, проделанный Дженни. Над нами качались ветки, листья, которые вскоре мог сорвать ветер и град, оживленно о чем-то перешептывались. Я резко убрал ногу с педали газа, и машина тут же остановилась, как это умеют электромобили.

– Если ты собираешься приобщиться к тайнам Вселенной, Чарли, то на меня лучше не рассчитывай. Мне хватает твоих жутких исцелений. Ты говоришь о… не знаю… о двери.

Маленькой, подумал я. Покрытой сухим плющом.

– Успокойся, – ответил он. – Да, там есть дверь – о ней говорил Принн, и Астрид, полагаю, тоже, – но я не собираюсь ее открывать. Я хочу просто заглянуть в замочную скважину.

– Боже милостивый, зачем?

Он посмотрел на меня и произнес с невыразимым презрением:

– Неужели ты все-таки глуп? Как назвать дверь, которая закрыта для всего человечества?

– И как, по-твоему?

Он удрученно вздохнул, будто осознав бессмысленность дальнейших разговоров:

– Поехали, Джейми.

– А если я не поеду?

– Тогда я пойду пешком, а когда ноги откажут, поползу.

Он, конечно, блефовал. Он не мог обойтись без меня. Но тогда я этого не знал, и мы продолжили путь.

Лачуга, в которой мы с Астрид занимались любовью, исчезла. На месте покосившегося сарая с полуразрушенными стенами, разрисованными граффити, стоял аккуратный беленький домик с зеленой отделкой. На квадратной лужайке росли яркие летние цветы – к концу дня их сметет ураганом. К востоку от домика асфальтированная дорога сменялась гравийной, которую я помнил еще со времен наших с Астрид поездок сюда. Она упиралась в выпуклый гранитный купол, где железная мачта стремилась в черное небо.

Дженни, одетая в блузку с цветочным принтом и белые нейлоновые брюки, в каких ходит медперсонал, стояла на крыльце, обхватив себя руками, будто замерзла. На шее у нее висел стетоскоп. Я остановился у ступенек и обошел машину, чтобы помочь Джейкобсу выйти. Дженни спустилась, и вдвоем мы поставили его на ноги.

– Слава Богу, вы приехали! – Из-за рева ветра, сгибавшего в почтительном поклоне сосны и ели, ей приходилось кричать. – Я уже думала, что никогда не дождусь!

По небу прокатился раскат грома, сверкнула молния. Дженни съежилась.

– В дом! – крикнул я ей. – Быстрее!

Ветер стал холодным, и моя мокрая от пота кожа ощутила перемену не хуже термометра. До бури оставалось буквально несколько минут.

Мы подхватили Джейкобса с двух сторон и подняли вверх по ступенькам. Ветер разметал остатки его волос. Он по-прежнему не выпускал из рук палку и прижимал к груди свою драгоценную шкатулку. Услышав рокот, я обернулся и увидел, как ветер гонит вниз по склону щебень – кусочки гранита, отколотые молниями былых гроз. Они тут же исчезали, срываясь с обрыва.

Оказавшись внутри, Дженни не смогла закрыть дверь, и я помог ей, для чего пришлось приложить силу. После этого шум ветра немного стих. Я слышал, как скрипели деревянные кости дома, но они казались достаточно прочными. Вряд ли нас могло сдуть, а железная мачта перехватит все молнии. По крайней мере я на это надеялся.

– Там на кухне есть полбутылки виски. – Джейкобс запыхался, но выглядел совершенно спокойным. – Если, конечно, вы ее не прикончили, мисс Ноултон.

Медсестра покачала головой. На ее бледном лице сверкали огромные глаза, наполненные не слезами, а ужасом. Она вздрагивала при каждом ударе грома.

– Налей мне немного, – попросил меня Джейкобс. – С палец будет достаточно. А также себе и мисс Ноултон. Мы выпьем за успех нашего предприятия.

– Я не хочу пить, тем более за что бы то ни было, – отказалась Дженни. – Я просто хочу, чтобы все это поскорее закончилось. Я была не в себе, когда согласилась.

– Давай, Джейми, – поторопил Джейкобс. – Принеси нам троим. И побыстрее. Tempus fugit[29].

Бутылка стояла на столешнице рядом с раковиной. Я взял три стакана для сока и плеснул в каждый виски. Я пил очень редко, так как боялся, что спиртное может снова вернуть меня к наркотикам, но сейчас выпить было необходимо.

Когда я вернулся в гостиную, Дженни вышла. За окном сверкали синим молнии, при каждой вспышке лампочки мигали, а потом снова горели ровно.

– Ей надо проверить нашу пациентку, – объяснил Джейкобс. – Я выпью за нее. Если ты сам не хочешь.

– Ты отослал меня на кухню, чтобы поговорить с ней, Чарли?

– Глупости! – На одной половине его лица играла улыбка, а другая оставалась серьезной и настороженной. Ты знаешь, что я вру, казалось, говорила эта половина, но пути назад уже нет, не так ли?

Я передал ему один стакан, а тот, что предназначался Дженни, поставил на журнальный столик возле кушетки. Мне вдруг пришло в голову, что я впервые вошел в тело Астрид на том самом месте, где сейчас стоял этот столик. «Просто не шевелись, милый, – сказала она тогда и добавила: – Все замечательно».

Джейкобс поднял свой стакан.

– Выпьем за…

Я залпом опрокинул свой стакан, не дав Джейкобсу договорить.

Он укоризненно посмотрел на меня и полностью выпил свое виски – если не считать капли, скатившейся вниз из застывшего уголка рта.

– Я тебе отвратителен, верно? Мне очень жаль, что это так. Больше, чем ты можешь представить.

– Нет, ты меня пугаешь. Меня пугают люди, которые играют с силами выше своего понимания.

Он взял стакан, предназначенный для Дженни, и поднес к глазам. Стекло увеличило застывшую часть его лица.

– Я мог бы возразить, но зачем? Буря уже совсем рядом, а когда небеса вновь прояснятся, между нами будет все кончено. Однако хотя бы найди в себе силы признать, что тебе любопытно. Ты оказался здесь во многом потому, что хочешь узнать. Так же, как и я. Как и в свое время Принн. Единственный человек, который находится здесь против воли, это бедная Дженни. Она пришла, чтобы заплатить долг любви. Что наделяет ее помыслы благородством, чем мы с тобой в данном случае похвастаться не можем.

Дверь за ним открылась. До меня донеслись запахи больничной палаты – мочи, лосьона для тела, дезинфицирующего средства. Дженни закрыла дверь, увидела в руке Джейкобса стакан и забрала его. Она проглотила содержимое с гримасой, от которой у нее на шее вздулись сухожилия.

Джейкобс подался вперед, опираясь на палку, и внимательно на нее посмотрел:

– Могу ли я полагать, что…

– Да. – Раздался оглушительный раскат грома, Дженни вскрикнула и выпустила пустой стакан. Упав на ковер, он откатился в сторону.

– Возвращайтесь к ней, – сказал Джейкобс. – Мы с Джейми скоро к вам присоединимся.

Дженни молча вернулась в комнату. Джейкобс повернулся ко мне:

– Слушай меня очень внимательно. Когда мы войдем, ты увидишь слева конторку. В верхнем ящике лежит револьвер. Его для меня приобрел охранник Сэм. Не думаю, что тебе придется стрелять, но если вдруг придется, Джейми… сделай это без колебаний.

– Боже милостивый! А с чего вдруг мне…

– Мы говорили о некой двери. Это дверь к смерти. Рано или поздно от каждого из нас не останется ничего, кроме разума и духа, и в таком усеченном виде мы пройдем через эту дверь, оставив свои тела, как пустые перчатки. Иногда смерть естественна и является милостью, прекращающей наши мучения. Но слишком часто она приходит как убийца, бессмысленно жестокий и лишенный какого бы то ни было сострадания. Мои жена и сын, погибшие в глупой и бессмысленной аварии, являются прекрасным тому примером. Твоя сестра – еще одним. Они – трое из миллионов. Большую часть своей жизни я выступал против тех, кто пытался объяснить эту глупость и бессмысленность разглагольствованиями о вере и детскими сказками о небесах. Подобные фантазии меня никогда не утешали, и не сомневаюсь, что и тебя тоже. И все же… в этом что-то есть.

Да, подумал я, и в этот момент дом содрогнулся от раската грома, стекла в оконных рамах жалобно задребезжали. За той дверью что-то есть, и что-то случится. Что-то очень страшное. Если я не положу этому конец.

– В своих исследованиях я сталкивался с проявлениями этого. Я видел это в каждом исцелении тайным электричеством. Даже в побочных эффектах, о которых тебе известно. Они – остаточные фрагменты какой-то неизвестной формы существования вне нашей жизни. Каждый из нас рано или поздно задается вопросом, что лежит за стеной смерти. Сегодня, Джейми, мы это узнаем. Я хочу знать, что случилось с моей женой и сыном. Я хочу знать, что приготовила нам Вселенная после окончания жизни, и я намерен это выяснить.

– Но нам нельзя этого знать. – Мой голос стал очень тихим от потрясения, и я не думал, что за воем ветра Джейкобс меня услышит. Но он услышал.

– Ты хочешь сказать, что не вспоминаешь каждый день свою сестру Клэр? Что не задумываешься, существует ли она где-то?

Я промолчал, и он кивнул, будто я ответил:

– Конечно, задумываешься, и совсем скоро мы получим ответ. Его нам даст Мэри Фэй.

– Каким образом? – Мои губы онемели, но не от спиртного. – Как она даст ответ, если ты ее вылечишь?

Он выразительно посмотрел на меня, удивляясь моей недогадливости.

– Я не могу вылечить ее. Эти восемь болезней, о которых я говорил, выбраны потому, что не поддаются лечению тайным электричеством.

Ветер уже ревел, и первые капли дождя ударили в окна на западной стороне дома с такой силой, будто в них швырнули горсть камней.

– Мисс Ноултон отключила аппарат искусственного дыхания Мэри Фэй, когда мы ехали сюда. Она мертва уже почти пятнадцать минут. Ее кровь остывает. Компьютер внутри ее черепа, пораженный болезнью, которую она носила в себе с детства, но по-прежнему удивительный, отключился.

– Ты думаешь… Ты на самом деле думаешь… – Я не мог закончить. Я был в шоке.

– Да. Чтобы добиться нужного результата, потребовались годы исследований и экспериментов – но да. Используя молнию как тропинку к тайному электричеству, а тайное электричество – как шоссе к potestas magnum universum, я намерен вернуть Мэри Фэй обратно к какой-то форме жизни. Я намерен узнать правду о том, что находится по ту сторону двери, ведущей в Царство смерти. Я узнаю это из уст человека, который там побывал.

– Ты сошел с ума. – Я повернулся к двери. – Я не собираюсь в этом участвовать.

– Я не могу остановить тебя, если ты действительно хочешь уйти, – сказал он, – хотя выходить в такой ураган было бы верхом безрассудства. Изменится ли что-нибудь, если я скажу, что не остановлюсь и все сделаю без тебя, хотя это и поставит под угрозу жизнь мисс Ноултон и мою собственную? Разве не обидно, что она умрет так быстро после спасения Астрид?

Я обернулся. Мои пальцы уже лежали на ручке; дождь барабанил в дверь снаружи. Молния высветила на ковре синий прямоугольник.

– Ты сможешь узнать, что случилось с Клэр. – Сейчас его голос был низким, мягким и обволакивающим, голос пастора Дэнни во всей своей убедительности.

Голос соблазняющего дьявола.

– Ты сможешь даже поговорить с ней… Услышать, что она по-прежнему тебя любит. Разве это не замечательно? При условии, что она существует где-то там как разумное существо… неужели ты не хочешь узнать?

За окном сверкнула молния, и замочная скважина на шкатулке красного дерева подмигнула мне зеленовато-фиолетовым лучом, вспыхнувшим и мгновенно погасшим.

– Если тебе станет легче, то мисс Фэй согласилась на этот эксперимент. Документы в идеальном порядке, в том числе заверенный нотариусом аффидевит, дающий мне право положить конец так называемым героическим усилиям по собственному усмотрению. В обмен на мое краткое и исключительно уважительное использование останков Мэри о ее сыне будут заботиться на средства щедрого целевого фонда, которых хватит до его совершеннолетия и даже дольше. Тут нет жертв, Джейми.

Это ты так считаешь, подумал я. Это ты так считаешь.

Прогрохотал гром. На этот раз перед ударом молнии я услышал слабый щелчок. Джейкобс тоже.

– Время настало. Следуй за мной или уходи.

– Я пойду с тобой, – сказал я. – И буду молиться, чтобы ничего не вышло. Потому что это не эксперимент, Чарли. Это дьявольский промысел.

– Думай что хочешь и молись о чем угодно. Может, тебе повезет больше, чем мне… хотя я в этом сильно сомневаюсь.

Он открыл дверь, и я проследовал за ним в комнату, где умерла Мэри Фэй.

XIII. Возрождение Мэри Фэй

В камере смерти Мэри Фэй имелось большое окно, выходившее на восточную сторону, но буря уже набрала полную силу, и в него была видна только серебряная завеса дождя. Хотя здесь горела настольная лампа, комната напоминала гнездо теней. Левым плечом я натолкнулся на конторку, о которой говорил Джейкобс, но о револьвере в верхнем ящике даже не вспомнил. Все мое внимание было приковано к неподвижной фигуре на больничной койке. Ничто не преграждало взгляд – все мониторы уже отключили, а капельницу переставили в угол.

Мэри Фэй была красива. Смерть стерла все признаки болезни, поразившей мозг, и теперь лицо с матовой кожей, которую оттеняла копна пышных темно-каштановых волос, казалось безупречной камеей. Веки с густыми ресницами были сомкнуты. Губы слегка приоткрыты. Простыня натянута до плеч. Сложенные руки покоились на высокой груди. Мне вдруг вспомнились обрывки стихотворения, которое мы проходили на литературе в выпускном классе: …Но классический лик твой, с загадкою грез, с красотой гиацинтовых нежных волос… Ты как статуя в нише окна предо мной…[30]

Дженни Ноултон стояла возле теперь уже бесполезного аппарата искусственной вентиляции легких и нервно стискивала руки.

Сверкнувшая молния на мгновение высветила железный шест, водруженный на «Крыше неба» бог знает когда, провоцировавший бури показать себя во всей красе.

Джейкобс протянул мне шкатулку.

– Помоги мне, Джейми. Мы должны торопиться. Возьми ее и открой. Я сделаю все остальное.

– Не надо, – попросила Дженни из своего угла. – Бога ради, пусть она покоится с миром.

Джейкобс, возможно, даже не слышал ее из-за бушевавшего за окном ливня и рева ветра. Я слышал, но предпочел промолчать. Вот так мы зачастую и навлекаем на себя собственную погибель, не внемля голосу, призывающему нас остановиться. Остановиться, пока не стало поздно.

Я открыл шкатулку. В ней не было ни стержней, ни пульта управления. Там лежала металлическая лента, узкая, как ремешок на выходных туфлях молоденькой девушки. Джейкобс осторожно – и даже благоговейно – достал ее и развернул. При следующей вспышке молнии, которой вновь предшествовал знакомый слабый щелчок, по ленте пробежало зеленоватое сияние, отчего она стала похожа не на мертвый металл, а на нечто другое. Возможно, змею.

– Мисс Ноултон, поднимите ей голову, – распорядился Джейкобс.

Дженни так отчаянно замотала головой, что ее волосы разлетелись в стороны.

Он вздохнул:

– Джейми, сделай это.

Я подошел к кровати, двигаясь будто во сне. Я вспомнил о Патриции Фармингдейл, сыплющей себе соль в глаза. И Эмиле Кляйне, запихивающем в рот землю. И Хью Йейтсе, видящем вместо верующих в палатке возрождения пастора Дэнни огромных муравьев. Каждое исцеление имеет свою цену, подумал я.

Снова раздался щелчок, сменившийся вспышкой молнии. Гром ревел, сотрясая дом. Прикроватная лампа погасла. На мгновение комната погрузилась во мрак, и тут же включился генератор.

– Быстрее! – почти простонал Джейкобс. На его ладонях появились ожоги. Но ленту он не выпустил. Это был его последний проводник, его канал связи с potestas magnum universum, и я понял (в чем не сомневаюсь до сих пор), что даже смерть от удара током не заставила бы его бросить эту ленту. – Быстрее, пока молния не ударила в столб!

Я поднял голову Мэри Фэй. Ее каштановые волосы отхлынули на подушку, открыв идеальное (и совершенно неподвижное) лицо. Чарли стоял рядом со мной, нагнувшись, и я слышал его неровное, возбужденное дыхание. У него изо рта пахло старостью и болезнями. Я подумал, что он вполне мог подождать несколько месяцев и лично увидеть, что скрывается за дверью. Но он, конечно, хотел не этого. В основе каждой религии лежит священная тайна, которая поддерживает веру и преданность, вплоть до мученичества. Хотел ли он знать, что лежит за порогом смерти? Да. Но еще больше ему хотелось – и в этом у меня нет никаких сомнений – уничтожить эту тайну. Вытащить ее на свет божий и всем показать: Вот она! Вот ради чего совершались все ваши Крестовые походы и убийства во имя Господа! Оно того стоило?

– Ее волосы… Помоги убрать волосы. – Он со злостью повернулся к женщине, съежившейся в углу. – Черт возьми, я же велел их состричь!

Дженни ничего не ответила.

Я убрал волосы со лба Мэри Фэй. Они были мягкими и тяжелыми, как рулон шелка, и я понял, почему Дженни их не состригла. У нее не поднялась рука.

Джейкобс положил тонкую полоску металла на лоб Мэри Фэй и плотно прижал к впадинам на висках.

– Хорошо, – сказал он и выпрямился. Я осторожно вернул голову покойной на подушку, и при виде сомкнутых темных ресниц мне вдруг пришла в голову обнадеживающая мысль. У Джейкобса ничего не выйдет. Исцелять – это одно, а возродить к жизни женщину, умершую пятнадцать минут (нет, теперь уже почти полчаса) назад – совсем другое. Это просто невозможно. И если удар молнии с напряжением в миллионы вольт действительно окажет какое-то действие – заставит пальцы дернуться или голову повернуться, – то это будет то же самое, что дерганье лапки мертвой лягушки, когда к ней подключают батарейку. На что он рассчитывает? Даже если бы ее мозг был совершенно здоров, теперь он уже разлагается. Смерть мозга нельзя повернуть вспять – это знал даже я.

Я отступил назад.

– Что теперь, Чарли?

– Ждем, – ответил он. – Теперь уже скоро.

Секунд через тридцать прикроватная лампа погасла во второй раз – и больше не зажглась. Я уже не различал гудения генератора за ревом ветра. Закрепив на лбу Мэри Фэй металлическую ленту, Джейкобс словно потерял к мертвой женщине всякий интерес. Он смотрел в окно, заложив руки за спину, как капитан корабля на мостике. Железную мачту скрыла стена дождя, но когда в нее ударит молния, мы ее увидим. Если ударит. До сих пор этого не произошло. Возможно, Бог все-таки существовал и теперь выступил против Чарлза Джейкобса.

– А где пульт управления? – поинтересовался я. – Как все это связано с мачтой снаружи?

Он посмотрел на меня как на полного идиота.

– Нет никакого способа контролировать силу, лежащую в основе молнии. Она испепелит в золу даже титановую оболочку. Что касается связи… Это ты, Джейми. Неужели ты еще не догадался, зачем ты здесь? Неужели думаешь, что понадобился мне, чтобы готовить еду?

Когда он это произнес, я удивился, почему не понимал этого раньше. Почему так долго не замечал очевидного.

Тайное электричество постоянно оставалось во мне и во всех, кого исцелил пастор Дэнни. Иногда оно спало, как болезнь, которая так долго скрывалась в мозгу Мэри Фэй. Иногда просыпалось, заставляя есть землю, сыпать соль в глаза или вешаться на брюках. Чтобы открыть эту маленькую дверь, требовались два ключа. Мэри Фэй была одним. Я – другим.

– Чарли, ты должен остановиться.

– Остановиться? Ты спятил?

Нет, подумал я, это ты спятил. А я прозрел.

Я только надеялся, что еще не слишком поздно.

– Что-то ждет по ту сторону двери. Астрид назвала это Царицей. Вряд ли тебе хочется ее увидеть, а мне и подавно.

Я наклонился, чтобы снять со лба Мэри Фэй металлическую ленту. Джейкобс обхватил меня обеими руками и оттащил назад. Руки его были худыми и костлявыми, и я должен был бы без труда освободиться от их объятий, однако не смог. Во всяком случае, сразу. Одержимость придавала ему силы.

Пока мы боролись в мрачной, заполненной тенями комнате, ветер внезапно стих. Дождь ослабел. В окно я увидел мачту и потоки воды, струившиеся по морщинам выпуклого гранитного лба «Крыши неба».

Слава Богу, подумал я. Буря проходит.

Я перестал сражаться с Чарли, хотя почти вырвался, и упустил шанс положить конец всей мерзости того дня, не дав ей возможности начаться. Буря не стихла, а только взяла передышку, чтобы обрушиться на нас со всей мощью. Ветер снова набрал силу и стал ураганным. За доли секунды до удара молнии я опять испытал то же ощущение, что пережил вместе с Астрид: волоски на коже поднялись, воздух в комнате словно превратился в масло. И на этот раз щелчок был не тихим, а громким, будто пистолетный выстрел. Дженни закричала от ужаса.

Из туч вырвалась корявая яркая молния и ударила в железную мачту на «Крыше неба», окрасив ее в синий цвет. У меня в голове зазвучал жуткий мощный хор кричащих голосов, и я понял, что они принадлежали всем тем, кого Чарлз Джейкобс исцелял или снимал на камеру в «Портретах-молниях». Причем не только пострадавшим от последствий – там были все без исключения, и их были тысячи. Продлись их вой еще несколько секунд, и я бы точно лишился рассудка. Но синева на железной мачте стала исчезать, уступая место темно-вишневому цвету, похожему на тот, что бывает у раскаленного клейма, когда его вытаскивают из огня, и хор мучительных криков в голове тоже начал стихать.

Прогремел раскат грома, с небес обрушились потоки ливня, и по крыше забарабанил град.

– Господи Боже! – вскрикнула Дженни. – Господи Боже! Посмотрите на нее!

Полоска металла на лбу Мэри Фэй светилась ярким пульсирующим зеленым цветом. Я видел это не только глазами – я ощущал это всем мозгом, поскольку являлся связующим звеном. Проводником. Свечение начало тускнеть, и в этот момент в мачту ударила новая молния. Хор в голове снова завопил от ужаса. На этот раз полоска вспыхнула не зеленым, а ослепительно белым, так ярко, что обожгло глаза. Я прижал к ушам ладони и зажмурился. В темноте остаточное изображение на сетчатке сияло синевой.

Хор в голове затих. Я открыл глаза и увидел, что свечение на ленте тоже гаснет. Джейкобс не сводил с тела Мэри Фэй зачарованного взгляда широко раскрытых глаз. Из неподвижного уголка его рта стекала струйка слюны.

Град напоследок яростно проскрежетал по крыше и прекратился. Дождь тоже пошел на убыль. Я увидел, как молния врезалась в группу деревьев за «Крышей неба», но буря уже уходила на восток.

Неожиданно Дженни выскочила из комнаты, оставив дверь открытой. Я услышал, как она на что-то налетела в гостиной и как с треском врезалась в стену. Дженни нас покинула.

Джейкобс никак на это не отреагировал. Он склонился над мертвой женщиной, лежавшей с закрытыми глазами и сомкнутыми черными ресницами. Металлическая лента снова обрела прежний цвет. В темной комнате она даже не блестела. Если металл и опалил кожу на лбу, то скрывал след от ожога. Но я так не думаю – запаха горелой плоти не чувствовалось.

– Просыпайся, – произнес Джейкобс. Не дождавшись ответа, крикнул: – Просыпайся, ну же! – Он потряс ее руку – сначала осторожно, потом сильнее. – Проснись! Проснись, черт тебя побери, просыпайся!

Он схватил Мэри Фэй за плечи и принялся трясти изо всех сил – ее голова болталась из стороны в сторону, будто отказываясь подчиниться.

– ПРОСНИСЬ ЖЕ ТЫ, СУКА!

Если он продолжит в том же духе, то непременно сдернет тело на пол, а подобного осквернения я уже допустить не мог. Я ухватил его за правое плечо и оттащил. Мы закружились в каком-то неуклюжем танце и врезались в конторку. Джейкобс повернулся ко мне, на его лице были написаны ярость и разочарование.

– Отпусти меня! Отпусти! Я спас твою жалкую бесполезную жизнь и требую…

А потом что-то произошло.

С кровати послышался звук, похожий на тихое гудение. Я ослабил хватку и обернулся. Труп лежал в том же положении, только теперь из-за тряски, устроенной Чарли, руки Мэри Фэй были раскинуты в стороны.

Это просто ветер, подумал я. Не сомневаюсь, что со временем я бы убедил себя в этом, но звук повторился – его издавала женщина на кровати.

– Она возвращается, – прошептал Чарли. Его глаза широко раскрылись и выпучились, как у жабы, которую изо всех сил сдавил жестокий ребенок. – Она возрождается. Она жива.

– Нет, – возразил я.

Если он и услышал, то никак не отреагировал. Все его внимание было приковано к лежавшей на кровати женщине, чей бледный овал лица терялся в сумраке. Джейкобс рванулся к ней, как Ахав по палубе «Пекода», волоча больную ногу и высунув язык с той стороны рта, что не была парализована. Он задыхался.

– Мэри, – позвал он. – Мэри Фэй.

Гудение раздалось снова, низкое и немелодичное. Ее глаза оставались закрытыми, но, объятый холодным ужасом, я понял, что они шевелятся под веками, будто, умерев, женщина видела какой-то сон.

– Ты меня слышишь? – Его голос, хриплый и почти страстный. – Если ты меня слышишь, дай знак.

Снова гудение. Джейкобс положил ладонь на ее левую грудь и повернулся ко мне. Невероятно, но он улыбался. Во мраке он был похож на маску смерти.

– Сердце не бьется, – констатировал он. – И все же она живет. Она жива!

Нет, подумал я. Она ждет. Но скоро ожидание закончится.

Джейкобс снова повернулся и низко склонился над ней, так, что их лица – его, наполовину застывшее, и ее, мертвое, – разделяло всего несколько дюймов: Ромео со своей Джульеттой.

– Мэри! Мэри Фэй! Вернись к нам! Вернись и скажи, где ты была!

Мне трудно вспоминать, что случилось дальше, не говоря уже о том, чтобы писать об этом. Но я должен – хотя бы ради того, чтобы предостеречь всех тех, кто попытается затеять нечто подобное, и я надеюсь, что, прочитав эти строки, они откажутся от своих планов.

Она открыла глаза. Мэри Фэй открыла глаза, однако они больше не были человеческими. Молния разбила замок на двери, которую нельзя было открывать, и сквозь нее прошла Царица.

Сначала глаза были голубыми. Ярко-голубыми. И абсолютно пустыми. Глаза смотрели в потолок, не замечая нетерпеливого лица Джейкобса, сквозь потолок – и дальше, сквозь затянутое облаками небо. Потом взгляд стал более осмысленным. Он остановился на Джейкобсе, и в нем промелькнуло понимание, или, точнее, осознание. Она снова издала звук, похожий на гудение, но я не видел, чтобы она при этом вздохнула. Да и зачем? Она была мертва… если, конечно, не считать этих нечеловеческих пристальных глаз.

– Где ты была, Мэри Фэй? – Его голос дрожал. Слюна продолжала капать с парализованной стороны рта, оставляя мокрые пятна на простыне. – Где ты была, что там видела? Что ждет после смерти? Что по ту сторону? Скажи мне!

Ее голова начала пульсировать, будто мертвый мозг перестал помещаться в черепной коробке. Глаза потемнели, став сначала бледно-лиловыми, затем фиолетовыми и, наконец, темно-синими. Губы раздвинулись в улыбке и продолжали движение, пока не превратились в оскал, обнаживший все зубы. Пальцы одной руки по-паучьи пробежали по одеялу и схватили Джейкобса за запястье. Он охнул от ледяного прикосновения и взмахнул свободной рукой, чтобы сохранить равновесие. Я поддержал его, и мы втроем – двое живых и одна мертвая – оказались в одной связке. Ее голова билась по подушке. И росла. Раздувалась. Лицо утратило красоту. Она перестала быть человеком.

Комната не исчезла – она осталась на своем месте, – но я видел, что это иллюзия. И домик был иллюзией, и «Крыша неба», и курортный комплекс. Весь живой мир являлся иллюзией. То, что я принимал за реальность, на самом деле оказалось миражом, всего лишь маскировочной сеткой толщиной со старый нейлоновый чулок.

Настоящая реальность пряталась за этой ширмой.

Базальтовые блоки устремлялись в черное небо с воющими звездами. Я думаю, что эти блоки были руинами огромного разрушенного города. Он стоял посреди бесплодной равнины. Бесплодной, но не пустой. Широкая, бесконечная колонна обнаженных людей брела через нее, опустив головы и едва волоча ноги. Это кошмарное шествие тянулось от самого горизонта. Колонной управляли похожие на муравьев существа, в основном черные, но были там и темно-красные, цвета венозной крови. Когда люди падали, эти существа набрасывались на них, кусали и били, пока упавшие не поднимались. Я видел молодых мужчин и старух. Я видел подростков с младенцами на руках. Я видел детей, пытающихся помочь друг другу. И на каждом лице – застывшее выражение неимоверного ужаса.

Они брели под печальными звездами, падали, получали наказание и снова вставали с зияющими, но бескровными ранами от укусов на руках, ногах и животе. Бескровными, потому что все они были мертвы. Глупый мираж земной жизни развеялся, и вместо небес, обещанных проповедниками всех мастей, их ждал мертвый город с циклопическими каменными блоками под небом, которое само являлось лишь ширмой. Воющие звезды были вовсе не звездами, а воронками, и вой, исходивший из них, издавала истинная potestas magnum universum. За небом находились сущности. Живые, всемогущие и совершенно безумные.

«Побочные эффекты – остаточные фрагменты какого-то неизвестного существования вне нашей жизни», – сказал Чарли. И это существование находилось рядом с бесплодным местом, призматическим миром безумной истины, способной с первого взгляда свести любого человека с ума. Похожие на муравьев существа служили этим великим сущностям точно так же, как колонна шагающих голых мертвецов служила этим муравьям.

Возможно, этот город был вовсе не городом, а своего рода муравейником, куда попадали в рабство все мертвые жители Земли и где их в конце концов съедали. И когда это происходило, они что – умирали навсегда? Возможно, что и нет. Я не хотел вспоминать двустишие, которое Бри процитировала в своем письме, но строчки сами всплыли в памяти: Мертвец покой и сон не обретет, ведь смерть конец однажды тоже ждет.

Где-то в этой бесконечной колонне брели Пэтси Джейкобс и Морри-Хвостик. Где-то шагала Клэр, которая заслуживала рая, а вместо него получила стерильный мир под полыми звездами, в котором охранники-муравьи иногда ползли, а иногда поднимались во весь рост, и их морды казались жуткими пародиями на человеческие лица. Этот ужас был загробной жизнью, ожидавшей не грешников, а абсолютно всех без исключения.

Я чувствовал, что начинаю терять рассудок. От этого становилось легче, и я почти не сопротивлялся. Меня удерживала только одна мысль, за которую я продолжаю цепляться до сих пор: а вдруг эта кошмарная картина тоже всего лишь мираж?

– Нет! – закричал я.

Марширующие мертвые оглянулись на мой голос. Похожие на муравьев существа тоже – их челюсти заскрежетали, а омерзительные (омерзительные, но разумные) глаза уставились на меня. Небо начало расходиться с оглушительным треском, и из образовавшегося отверстия показалась исполинская черная конечность, покрытая пучками колючей шерсти, оканчивавшаяся огромной клешней из человеческих лиц. Ее обладатель хотел только одного: заставить бунтовщика замолчать.

Это была Царица.

– Нет! – снова закричал я. – Нет, нет, нет, нет!

Все эти видения вызывала наша связь с возрожденной мертвой женщиной, и даже будучи вне себя от ужаса, я это понимал. Рука Джейкобса держала меня, будто кольцо наручников. Вцепись он своей рабочей правой рукой, я бы ни за что не смог освободиться вовремя. Но он держал меня слабой левой. Я дернул изо всех сил, а отвратительная лапа потянулась ко мне, и клешня из кричащих лиц зашевелилась, чтобы подхватить меня и унести в неизведанный мир вселенского ужаса, простиравшийся по ту сторону черного бумажного неба. Теперь, через дыру в своде, я видел свет и краски, которые не предназначались для глаз смертных. Краски были живые. Я чувствовал, как они меня ощупывают.

Я изо всех сил дернул рукой и, наконец освободившись от захвата Чарли, повалился назад. Пустынная равнина, огромный разрушенный город, шевелящаяся клешня – все это исчезло. Я лежал, растянувшись на полу, в спальне. Мой старый «пятый персонаж» стоял возле кровати. Мэри Фэй – или темное существо, которое Джейкобс вселил своим тайным электричеством в ее тело и мертвый мозг, – стискивала его руку. Ее голова превратилась в пульсирующую медузу с грубо нацарапанным человеческим лицом. Тусклые глаза отливали черным. Ее оскал… никто в реальности не может ухмыляться от уха до уха, но у этой мертвой женщины, которая перестала быть мертвой, рот действительно разъехался до ушей. Нижняя половина лица стала черной воронкой, дрожавшей и пульсировавшей.

Джейкобс смотрел на нее выпученными глазами. Его лицо стало желто-белым, как сыр.

– Патриция? Пэтси? Где ты? Где Морри?

Существо заговорило, в первый и единственный раз:

– Они ушли служить Великим в Небытии. Ни смерти, ни света, ни покоя.

– Нет, – задохнулся он и крикнул: – Нет!

Он попытался вырваться. Но она, вернее, оно крепко держало его. Из зияющей пасти мертвой женщины высунулась лапа с шевелящейся клешней на конце. Клешня была живой, и на ней было лицо. Я узнал его. Морри-Хвостик, и он кричал. С омерзительным шелестом, который до сих пор мерещится мне в кошмарах, лапа начала вылезать изо рта Мэри Фэй, протискиваясь сквозь губы. Она лезла и лезла, растягиваясь, пока не добралась до простыни, по которой принялась скрести, словно лишенные кожи пальцы, оставляя дымящиеся подпалины. Черные глаза существа, когда-то бывшего Мэри Фэй, выпучивались и росли. Они соединились на переносице и слились в огромный шар, взиравший на мир с бессмысленной жадностью.

Голова Чарли откинулась назад, он издавал булькающие звуки. Преподобный встал на цыпочки, словно в последней попытке освободиться от захватившего его руку существа, явившегося из безумной преисподней, которая, как я теперь знаю, соседствует с нашим миром. Затем он рухнул на колени и уткнулся лбом в кровать. Со стороны могло показаться, что он молится.

Тварь отпустила его и переключила свое внимание на меня. Она откинула простыню и попыталась подняться, причем конечность черного насекомого по-прежнему торчала из ее зияющей пасти. Теперь к Морри добавилась Пэтси. Их лица слились и извивались.

Я поднялся, упираясь спиной в стену и отталкиваясь обеими ногами. Раздутое, пульсирующее лицо Мэри Фэй потемнело, будто забравшееся внутрь существо душило ее. Гладкий черный глаз смотрел на меня, и мне казалось, что в нем отражается исполинский город и бесконечная колонна марширующих мертвецов.

Я не помню, как выдергивал верхний ящик конторки – только помню, что в руке у меня оказалось оружие. Думаю, если бы оно было автоматическим и с предохранителем, я бы так и остался стоять, давя на заблокированный спусковой крючок, пока существо не поднялось, не проковыляло через комнату и не схватило бы меня. Эта клешня затащила бы меня сквозь отверстую пасть в тот, другой мир, где я подвергся бы какой-нибудь немыслимой каре за то, что дерзнул произнести слово «нет».

К счастью, это был револьвер. Я выстрелил пять раз, и четыре пули попали в существо, пытавшееся подняться со смертного одра Мэри Фэй. Я точно знаю, сколько сделал выстрелов. Я слышал хлопки, видел вспышки в полумраке, чувствовал отдачу в руке, но все это было как бы со стороны. Существо пошатнулось и упало. Сплавленные лица завопили слившимся ртом. Я помню, как подумал: Царицу нельзя убить пулями, Джейми. Только не ее.

Но существо не шевелилось. Вылезшая изо рта мерзость тоже не двигалась и лежала на подушке. Лица жены и сына Джейкобса стали расплываться. Я закрыл глаза руками и испустил истошный вопль, потом еще и еще. Я кричал, пока не охрип. Когда я опустил руки, клешни не было. Царица тоже исчезла.

Если она вообще была, скажете вы, и я вас не виню – я бы сам ни за что не поверил, если бы не видел собственными глазами. Но я там был. И мертвые там были. И Царица тоже была.

Однако теперь в комнате находилась только Мэри Фэй, женщина, чей смертный покой нарушили четыре пули, выпущенные в труп. Ее рот открылся, волосы растрепались, и сама она лежала неровно. Я видел два пулевых отверстия на ночной рубашке и еще два на простыне, которая обмоталась вокруг бедер. Видел подпалины, оставленные той страшной клешней, но никаких других следов ее пребывания не было.

Джейкобс начал очень медленно оседать влево. Я протянул руку, но движение вышло каким-то заторможенным, и я не успел подхватить его. Он упал на бок, так и не распрямив колен. Его глаза были широко открыты и уже стекленели. На лице застыло выражение неописуемого ужаса.

Чарли, ты сейчас похож на человека, которого здорово долбануло током, подумал я, и меня разобрал смех. Как же я смеялся! Я согнулся пополам. Я хохотал почти беззвучно – после крика у меня пропал голос, – но зато от всей души. Потому что это было смешнее некуда, разве нет? Электрический шок! Шокирующее развитие событий! Можно лопнуть от смеха!

Но даже содрогаясь в конвульсиях, я невольно продолжал держать Мэри Фэй в поле зрения, боясь, что мохнатая черная конечность опять полезет из ее рта, возвращая к жизни искаженные криком лица.

Наконец я, шатаясь, покинул камеру смертников и прошел через гостиную. На полу валялись сломанные ветки, занесенные ветром в распахнутую Дженни дверь. Они захрустели под ногами, как кости, и я едва не вскрикнул, но сил на это у меня не осталось. Господи, как же я устал!

Спрессованные грозовые тучи уходили на восток, изредка метая молнии. Скоро на улицах Брансуика и Фрипорта будет потоп, потому что ливневые стоки забьет градом. Но между темными тучами и местом, где я стоял, раскинулась огромная разноцветная радуга, под которой уместился весь округ Андроскоггин. А разве в тот день, когда мы с Астрид сюда приезжали, не было радуг?

«Бог Ною даровал знамение радуги», – распевали мы во время собраний Братства методистской молодежи по четвергам, и нам аккомпанировала Пэтси Джейкобс, кивая в такт головой с собранными в конский хвост волосами. Предполагалось, что радуга – это хороший знак, означавший, что буря прошла, но сейчас, глядя на радугу, я ощутил, как меня снова наполняют ужас и отвращение, потому что она напомнила мне о Хью Йейтсе. О Хью и его призматиках. О Хью, который видел существ, похожих на муравьев.

В глазах вдруг потемнело. Я понял, что вот-вот лишусь сознания, и это было хорошо. Не исключено, что когда я очнусь, мой разум сотрет все воспоминания. Так даже лучше. Даже безумие лучше… лишь бы в нем не осталось места для Царицы.

Но самым лучшим выходом была смерть. Роберт Ривард знал это, и Кэти Морс тоже. Я вспомнил о револьвере. Наверняка в его барабане осталась пуля и для меня, однако решит ли это проблему? Меня остановили слова, сказанные Царицей Джейкобсу: Ни смерти, ни света, ни покоя.

Только Великие, сказала она.

В Небытии.

Мои колени подогнулись, и я сполз на землю, упираясь спиной в косяк двери. Мое сознание погрузилось во тьму.

XIV. Последствия

С тех пор прошло три года. Сейчас я живу в Каилуа, неподалеку от своего брата Конрада. Это живописный прибрежный городок на острове Гавайи. Моя квартира находится на Онеава-стрит, в квартале, расположенном вдалеке от пляжа и престижной части города, но зато она просторная и, во всяком случае для Гавайев, недорогая. Кроме того, она совсем близко от Куулеи-роуд, а это немаловажный плюс. Там размещается психиатрический центр Брэндона Л. Мартина, где практикует мой психиатр.

По словам Эдварда Брейтуэйта, ему сорок один год, но для меня он выглядит на тридцать. Когда вам шестьдесят один – а в августе мне исполнится именно столько, – все мужчины и женщины в возрасте от двадцати пяти до сорока пяти кажутся тридцатилетними. Трудно воспринимать всерьез того, кто по виду едва пережил бурную молодость (во всяком случае, мне), но в случае с Брейтуэйтом я стараюсь изо всех сил, потому что он мне здорово помог… хотя, признаюсь, антидепрессанты помогли еще больше. Я знаю, что некоторые их не любят. Утверждают, что таблетки притупляют мышление и эмоции, и я могу подтвердить, что это правда.

И слава Богу!

Выйти на Эда мне помог Кон, который в свое время променял гитару на спорт, а спорт – на астрономию… хотя в волейболе ему по-прежнему нет равных, да и на теннисном корте тоже.

Я рассказал доктору Брейтуэйту все, что вы прочитали на этих страницах. Ничего не утаил. Понятно, что он многому не верит, да и кто в здравом уме поверит? Однако какое облегчение приносит возможность выговориться! И кое-что в моем рассказе поколебало его неверие, потому что некоторые факты легко подтвердить. Например, связанные с пастором Дэнни. Даже сейчас запрос в «Гугле» дает почти миллион ссылок – можете проверить сами. Какие из его исцелений были истинными, до сих пор остается предметом дискуссий, но то же самое можно сказать и о папе римском Иоанне Павле II, который, предположительно, исцелил французскую монахиню от болезни Паркинсона при жизни, а коста-риканскую женщину от аневризмы сосудов головного мозга – через шесть лет после своей смерти. (Хороший трюк!) То, что произошло со многими исцеленными Чарли – то, что они сделали с собой или другими, – тоже скорее относится к фактам, а не домыслам. Эд Брейтуэйт считает, что я вплел эти факты в канву своего повествования, чтобы придать ему достоверность. В конце прошлого года он практически признался в этом, процитировав Юнга: «Самые блестящие рассказчики в мире содержатся в сумасшедших домах».

Но я живу не в сумасшедшем доме и после сеансов в психиатрической клинике Мартина могу вернуться в свою тихую, залитую солнечным светом квартиру, за что искренне благодарен. Как и за то, что до сих пор жив, потому что многие из исцеленных пастором Дэнни похвастаться этим не могут. В период с лета 2014 года до осени 2015-го они кончали с собой десятками. А может, и сотнями, кто знает… Не могу не думать о том, как они очнулись в том, другом мире и побрели, голые, под воющими звездами, подгоняемые жуткими муравьями-охранниками. В такие моменты я очень рад, что еще жив. Мне кажется, что благодарность за жизнь, независимо от причины, указывает на то, что человек сумел сохранить здравость рассудка. А с тем, что часть моего рассудка утрачена навеки – ампутирована, как рука или нога, увиденным у смертного одра Мэри Фэй, – я научился жить.

И пятьдесят минут с двух до двух пятидесяти пополудни, каждый вторник и каждый четверг, я разговариваю.

Наутро после бури я проснулся на кушетке в вестибюле главного здания курорта. Все лицо горело, а мочевой пузырь готов был лопнуть, но идти в туалет напротив ресторана я не хотел. Там висели зеркала, и мне не хотелось даже мельком увидеть в них свое отражение.

Я вышел на улицу помочиться и наткнулся на гольф-мобиль, врезавшийся в ступеньки крыльца. Сиденье и простенькая приборная панель были заляпаны кровью. Я опустил взгляд на рубашку и увидел, что она тоже вся в бурых пятнах. Провел рукой по распухшему носу, и на пальце остались темно-бордовые крапинки. Значит, я приехал на гольф-мобиле, врезался на нем в крыльцо и разбил лицо, но совершенно этого не помнил.

Излишне говорить, как сильно мне не хотелось возвращаться в домик на «Крыше неба», но сделать это было необходимо. Однако сесть в гольф-мобиль оказалось самым простым. Проехать на нем через лес обернулось задачей посложнее, и каждый раз, когда мне приходилось останавливаться, чтобы убрать с дороги упавшие ветки, я с колоссальным трудом заставлял себя двигаться дальше. Разбитый нос ныл от боли, а голова раскалывалась от напряжения.

Дверь была распахнута. Я остановился, вылез из гольф-мобиля и сначала просто стоял и тер свой бедный распухший нос, пока из него опять не пошла кровь. День выдался солнечный и чудесный – буря смыла жару и влажность, – но комната за раскрытой дверью напоминала темную пещеру.

Нет никаких причин волноваться, говорил я себе. Больше ничего не может произойти. Все кончено.

А что, если нет? А что, если не все кончено?

Что, если меня поджидает она, с клешней из человеческих лиц наготове?

Я заставил себя подняться на крыльцо, останавливаясь на каждой ступеньке, а когда в лесу за моей спиной неожиданно каркнула ворона, я съежился и, вскрикнув, закрыл голову руками. От бегства меня удержала только уверенность, что если я не войду, комната, в которой умерла Мэри Фэй, будет преследовать меня до конца жизни.

Никакой пульсирующей мерзости с единственным черным глазом там не оказалось. Пациентка «Омега» лежала в том же положении, в каком я видел ее в последний раз: два пулевых отверстия на ночной рубашке и еще два на простыне, обернутой вокруг бедер. Рот женщины был открыт, и хотя ужасная черная конечность бесследно исчезла, я даже не пытался убедить себя, что мне все это померещилось. Я знал правду.

Металлическая лента – сейчас темная и тусклая – по-прежнему обхватывала лоб Мэри Фэй.

Положение тела Джейкобса изменилось. Оно уже не лежало на боку возле кровати с подогнутыми коленями, а сидело на другой стороне комнаты, опираясь на конторку. Сначала я подумал, что он все-таки сразу не умер. Пережитый ужас вызвал новый инсульт, Джейкобс очнулся, сумел доползти до конторки и там скончался.

Вполне возможно, если бы не пистолет в его руке.

Я долго смотрел на него, хмурясь и вспоминая. Но вспомнить все мне так и не удалось, и я отказался от предложения Эда Брейтуэйта восстановить память с помощью гипноза. Отчасти из страха перед тем, что именно может всплыть из темных глубин моего сознания, но в основном потому, что не сомневаюсь, как все было на самом деле.

Я отвернулся от тела Чарли (на его лице застыло выражение неописуемого ужаса) и перевел взгляд на Мэри Фэй. Я был уверен, что сделал пять выстрелов, и в нее попали только четыре пули. Одна пролетела мимо, что неудивительно, учитывая мое состояние. Но, посмотрев на стену, я увидел в ней два пулевых отверстия.

Неужели вчера вечером я уехал в курортный центр, а потом вернулся сюда? В принципе исключать этого было нельзя, но не думаю, что смог бы заставить себя это сделать, даже в состоянии шока. Нет, я все устроил перед отъездом. После чего отправился в центр, наехал на крыльцо гольф-мобилем, поднялся, шатаясь, по ступенькам и заснул в фойе.

Чарли не полз по комнате – это я перетащил его. Это я пристроил его тело возле конторки, вложил ему в правую руку пистолет и выстрелил в стену. Копы, которые рано или поздно обнаружат эту безумную сцену, могут и не проверить наличие на руке Чарли следов пороховых газов, но если проверят, то найдут их.

Мне хотелось прикрыть лицо Мэри Фэй, однако все должно было оставаться нетронутым, и больше всего на свете я желал поскорее убраться из этой комнаты теней. Однако я задержался еще ненадолго. Я опустился на колени рядом со своим «пятым персонажем» и коснулся его тонкого запястья.

– Ты должен был остановиться, Чарли, – сказал я. – И остановиться давно.

Однако мог ли он? Сказать да – проще всего, потому что это позволит возложить на него всю вину. Только вина лежала и на мне, ведь я тоже не остановился. Любопытство – ужасная вещь, но оно так свойственно людям.

Всем без исключения.

– Меня там вообще не было, – рассказывал я доктору Брейтуэйту. – Вот какой версии я решил придерживаться, и опровергнуть ее мог только один человек.

– Медсестра, – догадался Эд. – Дженни Ноултон.

– Я решил, что у нее нет другого выбора, кроме как помочь мне. Мы должны были обеспечить алиби друг другу и могли это сделать, заявив, что уехали из «Козьей горы» вместе, когда Джейкобс начал нести бред об отключении системы жизнеобеспечения Мэри Фэй. Я не сомневался, что Дженни согласится, хотя бы ради того, чтобы я молчал о ее участии во всем этом. У меня не было номера ее сотового, но я знал, что у Джейкобса он точно есть. Его записная книжка лежала в люксе, и там наверняка имелся ее номер. Я позвонил – и включилась голосовая почта. Я попросил Дженни мне перезвонить. Номер Астрид тоже там был, и я набрал его.

– И вас снова переключили на голосовую почту.

– Да. – Я закрыл лицо руками. К тому времени Астрид уже не могла прослушивать голосовые сообщения. – Да, все верно.

А случилось вот что. Дженни на гольф-мобиле добралась до курортного центра, там пересела в свой «субару» и помчалась не останавливаясь в Маунт-Дезерт. Она хотела побыстрее вернуться домой. То есть к Астрид, которая, конечно же, ждала ее. Их тела нашли у входной двери. Судя по всему, Астрид перерезала горло своей «партнерше» ножом для разделки мяса, как только Дженни вошла. А потом этим же ножом полоснула себя по запястьям. Крест-накрест, совсем не оптимальным способом… но с такой силой, что достала до кости. Я представляю их тела в лужах крови, представляю, как сначала зазвонил телефон Дженни в сумочке, а потом телефон Астрид возле подставки для ножей. Я не хочу видеть эту картину, но ничего не могу с собой поделать.

Не все исцеленные Джейкобсом убили себя в следующие два года, но очень многие. Не все забрали с собой близких, однако человек пятьдесят это сделали – я знаю это благодаря расследованию, которое мы провели вместе с Эдом Брейтуэйтом. Он хотел бы считать это простым совпадением. Но не может, хотя не соглашается с моим выводом из этой череды безумия, самоубийств и убийств: Царица требует жертв.

Патриция Фармингдейл, та женщина, что сыпала себе соль в глаза, восстановила зрение в достаточной степени, чтобы задушить своего престарелого отца в постели, а затем пустить пулю в лоб сначала мужу, а потом и себе. Пожиратель земли Эмиль Кляйн застрелил жену и сына, после чего пошел в гараж, облился бензином из газонокосилки и чиркнул спичкой. Алиса Адамс, исцеленная от рака на сеансе возрождения в Кливленде, зашла в мини-маркет с винтовкой AR-15, позаимствованной у своего парня, и открыла стрельбу, убив трех случайных покупателей. Когда в магазине винтовки кончились патроны, она вытащила из кармана короткоствольный револьвер 38-го калибра и выстрелила себе в рот. Маргарет Тремэйн, одна из исцеленных пастором Дэнни в Сан-Диего (от болезни Крона), выбросила маленького сына с балкона своей квартиры на девятом этаже и прыгнула вниз сама. По словам свидетелей, во время полета она не издала ни звука.

А затем пришла очередь Эла Стампера. О нем вы, наверное, знаете – не заметить кричащих заголовков таблоидов в супермаркетах было просто невозможно. Он пригласил обеих бывших жен на ужин, но одна из них – по-моему, вторая – задержалась из-за пробок, что и спасло ей жизнь. Когда она вошла в открытую дверь дома Стампера в Уэстчестере, то увидела жену номер один привязанной к стулу с размозженной головой. Бывший солист группы «Vo-Lites» вышел из кухни, размахивая окровавленной бейсбольной битой, к которой прилипли волосы. Жена номер два с криком бросилась из дома, а Стампер погнался за ней. На середине улицы он упал и скончался от сердечного приступа. Что неудивительно при его комплекции.

Я уверен, что знаю далеко не обо всех случах, поскольку «исцеленные» разбросаны по всей стране и все эти случаи вписываются в картину бессмысленного насилия, захлестнувшего повседневную жизнь Америки. Бри, возможно, обнаружила бы и другие, но она бы не стала мне помогать, даже если бы не была замужем и жила в Колорадо. Бри Донлин-Хьюз больше не хочет иметь со мной ничего общего, и я ее понимаю.

Накануне прошлого Рождества Хью позвонил матери Бри и попросил ее зайти к нему в офис в большом доме. Он сказал, что приготовил для нее сюрприз, и не обманул. Он задушил свою старую любовницу шнуром от настольной лампы, притащил тело в гараж и усадил на пассажирское сиденье винтажного «линкольна-континентала». Потом сел за руль, завел двигатель, включил радиостанцию с роком и покончил с собой, надышавшись угарным газом.

Бри знает, что я обещал держаться от Джейкобса подальше… И знает, что я солгал.

– Допустим, все это правда, – сказал Эд Брейтуэйт на одной из наших последних встреч.

– Весьма благородно с вашей стороны, – отозвался я.

Он улыбнулся и продолжил:

– Из этого все равно не следует, что ваше видение той адской загробной жизни было истинным. Я знаю, что оно до сих пор мучает вас, Джейми, но подумайте о людях – включая автора книги Откровение Иоанна Богослова с острова Патмос, – которым являлись видения ада и рая. Старики… старухи… и даже дети рассказывают о том, что им удалось увидеть по ту сторону. «Рай и правда существует» – вот что сказал ребенок, который едва не умер в четырехлетнем возрасте…

– Колтон Берпо, – согласился я. – Я читал про это. Он рассказывает о лошадке, на которой может ездить только Иисус.

– Можете смеяться сколько угодно, – пожал плечами Брейтуэйт. – Видит Бог, это и правда может показаться смешным… Но Берпо встретил там сестру, умершую при рождении, о существовании которой ничего не знал. Это достоверные данные. Такие же достоверные, как и все эти убийства-самоубийства.

– Многочисленные убийства-самоубийства, – поправил я, – а в случае с Колтоном речь идет только о его сестре. Вся разница в порядке чисел. Я никогда не изучал статистику, но знаю об этом.

– Я с удовольствием соглашусь, что видение малыша – эти сцены из загробной жизни – было ложным, поскольку это подтверждает мой тезис, что ваше видение разрушенного города, существ, похожих на муравьев, черного бумажного неба было таким же ложным. Вы понимаете, к чему я клоню?

– Да. И я бы многое отдал, чтобы вы оказались правы.

Еще бы! Да и кто бы на моем месте поскупился? Потому что каждого мужчину и каждую женщину ждет смерть, и сама мысль о том, что мы попадем в место, которое я видел, не просто омрачила мою жизнь – она сделала ее эфемерной и не важной. Причем не только мою, а жизнь каждого человека. И я не устаю повторять мантру, которой начинаю и заканчиваю каждый прожитый день.

Царица солгала.

Царица солгала.

Царица солгала.

Иногда я даже начинаю в это верить… но есть причины, по которым не могу поверить окончательно.

На то есть основания.

Перед возвращением в Недерленд, где я узнал, что Хью покончил с собой после убийства матери Бри, я заехал в отчий дом в Харлоу. На то имелись две причины. Когда полиция обнаружит тело Джейкобса, она может связаться со мной, чтобы выяснить, как я проводил время в штате Мэн. Это казалось важным (хотя полиция так этого и не сделала), но главной причиной было другое – я надеялся найти утешение в родном для меня месте среди любящих людей.

Как выяснилось, напрасно.

Помните Кару Линн? Мою внучатую племянницу? Ту, что я таскал на руках на вечеринке в День труда в 2013 году, пока она не уснула у меня на плече? Ту, что при виде меня каждый раз тянула ко мне ручки? Когда я вошел в дом, где вырос, Кара Линн сидела между отцом и матерью на старомодном высоком стуле, на котором, не исключено, в свое время сидел и я. Увидев меня, малышка закричала и стала раскачиваться из стороны в сторону с такой силой, что наверняка упала бы на пол, не успей отец подхватить ее. Она уткнулась лицом ему в грудь, не переставая визжать от ужаса. И затихла, только когда дедушка Терри вывел меня на крыльцо.

– Что, черт возьми, это значит? – спросил он, лишь отчасти шутливо. – В прошлый раз ее нельзя было оттянуть от тебя за уши.

– Понятия не имею, – ответил я, но, конечно, я знал ответ. Я надеялся остаться у них на ночь, а может, и на пару ночей, и подзарядиться их нормальностью, будто вампир, сосущий кровь, однако этим планам не суждено было сбыться. Я не знаю, что именно Кара Линн почувствовала во мне, но я вовсе не хотел видеть неподдельный ужас на ее детском личике.

Я сказал Терри, что заехал просто поздороваться и не мог даже остаться на ужин, потому что спешил на самолет в Портленде. Сказал, что ездил в Льюистон послушать группу, о которой узнал от Норма Ирвинга. У них якобы большой потенциал.

– И как? – спросил Терри.

– Фуфло, – ответил я и демонстративно посмотрел на часы.

– Да ладно тебе, – махнул рукой Терри. – Полетишь на следующем. Оставайся на ужин, братишка. А Кара успокоится.

Я так не думал.

Я сказал Терри, что обязательно должен вернуться на ранчо, потому что никак не могу пропустить запланированную запись. И пообещал приехать в другой раз. А когда он протянул руки, крепко прижал его к себе, понимая, что скорее всего мы с ним больше никогда не увидимся. Я тогда ничего не знал ни об убийствах, ни о самоубийствах, но знал, что во мне сидела какая-то порча, от которой вряд ли удастся избавиться. А заразить ею своих близких мне совсем не хотелось.

Направляясь к машине, я остановился и посмотрел на полоску грунта между газоном и Методист-роуд. Дорогу давно заасфальтировали, но полоска земли, где я когда-то играл с игрушечными солдатиками, подаренными сестрой на мой шестой день рождения, осталась нетронутой. Я стоял там на коленках и играл одним чудесным днем осенью 1962 года, когда на меня упала тень.

Эта тень по-прежнему лежит на мне.

– Вы кого-нибудь убили?

Этот вопрос Эд Брейтуэйт уже задавал мне несколько раз. Кажется, это называется инкрементальный повтор. Я всегда улыбаюсь и отвечаю, что нет. Да, я выпустил четыре пули в бедную Мэри Фэй, но женщина к тому моменту уже была мертва, а Чарлз Джейкобс скончался от инсульта. Если бы этого не произошло в тот самый день, то случилось бы в другой, и скорее всего до конца года.

– И вы явно не покончили с собой, – продолжал Эд, улыбаясь своим мыслям. – Если, конечно, вы не моя галлюцинация.

– Нет, не галлюцинация.

– И мысли о самоубийстве вас не посещают?

– Нет.

– Даже как теоретическая возможность? Например, глухой ночью, когда мучает бессонница?

– Нет.

Моя жизнь отнюдь не прекрасна, но антидепрессанты дали мне точку опоры. О самоубийстве я не думаю. И учитывая, что может ждать после смерти, я хочу жить как можно дольше. К тому же есть еще одно обстоятельство. Я чувствую – обоснованно или нет, – что мне надо многое искупить. И стараюсь делать добрые дела. Я готовлю суп для бездомных на Аупупу-стрит. Два дня в неделю работаю волонтером в приюте на Кеолу-драйв возле пекарни «Не-не-гуз». А если ты мертв, то уже ничего не сможешь искупить.

– Скажите, Джейми, а что делает вас этаким особенным леммингом, не желающим спрыгнуть с обрыва? Откуда такой иммунитет?

Я просто улыбаюсь и пожимаю плечами. Я мог бы ответить ему, но он все равно не поверит. Мэри Фэй была дверью Царицы в наш мир, однако я был ключом. Стрельба по трупу никого не убила – хотя бессмертных существ вроде Царицы в принципе нельзя убить, – но своим выстрелом в тот день я запер дверь. Я сказал нет не просто словами. Если бы я сообщил своему психиатру, что какое-то потустороннее существо, одно из Великих, берегло меня ради некоего конечного и апокалиптического акта мести за слово «нет», он бы наверняка диагностировал подсознательную зацикленность. Я этого не хочу, потому что у меня есть еще один долг, который я считаю гораздо более важным, чем помощь в приюте или сортировка одежды, отданной на благотворительные цели.

После каждого сеанса с Эдом я выписываю чек в его приемной. Я могу себе это позволить, поскольку бывший рок-гитарист, который сначала колесил по стране, а потом переквалифицировался в студийного звукоинженера, стал богатым человеком. Смешно, правда? Хью Йейтс умер, оставив приличное состояние (сколоченное его отцом, дедом и прадедом), но не оставив потомства. Он завещал какие-то деньги разным людям, в том числе Милкольму «Муки» Макдоналду и Хиллари Кац (она же Пэйган Старшайн), но большую часть имущества разделил между мной и Джорджией Донлин.

Поскольку Джорджия умерла от руки Хью, это конкретное положение завещания могло бы позволить адвокатам состязаться в юридическом крючкотворстве и получать солидные гонорары лет двадцать. Однако желающих дать ход делу не нашлось (я определенно не собирался этим заниматься), так что предмет иска отсутствовал. Адвокаты Хью связались с Бри и сообщили, что, раз покойная была ее матерью, она вполне могла претендовать на получение доли.

Только Бри отказалась. Адвокат, представлявший мои интересы, рассказал, что Бри назвала деньги Хью «порчеными». Может, и так, но я не испытывал никаких угрызений совести на этот счет. Отчасти потому, что не имел отношения к исцелению Хью, но главным образом в силу того, что уже считаю себя «порченым», и лучше жить «порченым» в комфорте, чем в нищете. Я понятия не имею, какова судьба нескольких миллионов, причитавшихся Джорджии, и не хочу это выяснять. Слишком большое знание никогда не приносило человеку добра. Теперь я в этом убедился на собственном опыте.

Выписав по окончании сеанса счет, я выхожу из приемной Эда Брейтуэйта в широкий, устланный коврами коридор, по обе стороны которого располагаются двери в другие кабинеты. Если повернуть направо, окажешься в вестибюле, откуда можно выйти на Куулеи-роуд. Но я сворачиваю не направо. Я иду налево. Я попал к Эду, можно сказать, случайно: изначально я пришел в психиатрический центр Брэндона Л. Мартина совершенно по другому делу.

Я иду по коридору, затем пересекаю благоухающий, ухоженный сад – зеленое сердце этого большого комплекса. Здесь пациенты сидят, принимая ванны ласкового гавайского солнца. Многие одеты полностью, но встречаются и в пижамах или халатах и даже (думаю, новоприбывшие) в больничных сорочках. Одни погружены в беседу с другими пациентами или с невидимыми спутниками. Другие просто сидят, уставившись на деревья и цветы бездумным взглядом, какой бывает у людей, накачанных транквилизаторами. Двух или трех сопровождают служители, чтобы в случае обострения не дать им поранить себя и других. Когда я прохожу, дежурные обычно приветствуют меня, обращаясь по имени. Они меня хорошо знают.

По ту сторону этого атриума под открытым небом расположен «Косгроув-холл» – один из трех стационаров центра Мартина. Два других – для краткосрочного пребывания, в основном людей, имеющих проблемы с алкоголем или наркотиками. Обычно сюда помещают на двадцать восемь дней. «Косгроув-холл» – для тех, чье лечение затягивается на больший срок. А то и навсегда.

Как и в главном здании, коридор в «Косгроув-холл» широкий и покрыт коврами. И точно так же воздух здесь охлаждается до комфортной температуры. Но тут нет картин на стенах и не играет музыка, потому что в ней отдельные пациенты слышат голоса, нашептывающие непристойности или отдающие зловещие приказы. В коридоре главного здания есть открытые двери. Тут все двери закрыты. Мой брат Конрад живет в «Косгроув-холл» уже почти два года. Администрация и лечащий психиатр центра Мартина хотят перевести его в другое специализированное учреждение – они упоминали «Алоха-виллидж» на острове Мауи, – но я пока сопротивляюсь. Здесь, в Каилуа, я могу посещать его после встреч с Эдом и благодаря щедрости Хью оплачивать его содержание.

Хотя, должен признаться, этот проход по коридору «Косгроув-холл» дается мне нелегко.

Я стараюсь идти по нему, не поднимая глаз. Это не так сложно, потому что от дверей атриума до небольшой палаты-люкс, которую занимает Кон, ровно сто сорок два шага. Сделать это удается не всегда – иногда я слышу голос, зовущий меня по имени, – но обычно получается.

Вы помните партнера Кона, не так ли? Того парня с кафедры ботаники Гавайского университета? Я не назвал его имени тогда и не назову сейчас, хотя и мог бы, если бы он навещал Конни. Но он не был ни разу. Если его спросить, он наверняка ответит: «С какой стати мне навещать человека, который пытался меня убить?»

Мне кажется, на то есть две причины.

Во-первых, Кон был не в себе… вообще не в своем уме, если на то пошло. Ударив «партнера» по голове лампой, мой брат побежал в ванную, заперся там и проглотил горсть таблеток валиума – небольшую горсть. Когда ботаник пришел в себя (из раны на голове шла кровь, и потребовалось наложить швы, но в остальном ничего страшного), он набрал 911. Приехала полиция и взломала запертую дверь. Кон отключился и храпел в ванне. Прибывшие медики даже не потрудились промыть ему желудок.

Во-вторых, Кон не очень-то хотел убивать ботаника или себя. Правда, он был одним из первых исцеленных Джейкобсом. Не исключено, что вообще самым первым. В тот день, когда Джейкобс покидал Харлоу, он сказал, что Кон почти наверняка вылечил себя сам, а остальное было фокусом, самовнушением. «Этим приемам обучают в семинарии, только там их называют укреплением веры, – сказал он. – У меня всегда это здорово получалось».

Но он солгал. Лечение было таким же реальным, как и нынешняя полукататония Кона. Теперь я это знаю. Я был тем, кого Чарли одурачил, и не один, а много-много раз. И все же давайте посчитаем плюсы. Конрад Мортон провел много счастливых лет, наблюдая за звездами, пока я не разбудил Царицу. И надежда на выздоровление сохраняется. В конце концов, он играет в теннис (хотя и не разговаривает), и, как я уже отмечал, на волейбольной площадке ему нет равных. Доктор говорит, что он начал проявлять повышенные внешние реакции (что бы это ни означало), а медсестры и санитары все реже видят его стоящим в углу и тихонько бьющимся головой о стену. Эд Брейтуэйт заверяет, что со временем Конрад может пройти весь путь обратно, может возродиться. Мне хочется верить, что так и будет. Люди говорят, что пока есть жизнь, есть и надежда, и я с этим не спорю. Но я считаю, что верно и обратное.

Раз есть надежда, значит, есть жизнь.

Два раза в неделю после встречи с Эдом я сижу в гостиной брата и разговариваю. Часть из того, что я ему рассказываю, – вполне реальные события: драка в приюте, из-за которой даже пришлось вызывать полицию; на редкость большая партия почти новой одежды, отданной на благотворительные цели; то, что я наконец нашел время посмотреть все пять сезонов сериала «Прослушка». А часть я придумываю, как, например, историю про официантку из пекарни «Нене-гуз», с которой якобы встречаюсь, или продолжительные разговоры с Терри по «Скайпу». Наши встречи – скорее монологи, а не беседы, и без вымысла никак нельзя. О моей реальной жизни рассказывать просто нечего, потому что событий в ней – как мебели в скудно обставленном номере дешевой гостиницы.

Я всегда заканчиваю словами, что он слишком худой, что надо есть больше и что я его люблю.

– А ты любишь меня, Кон? – спрашиваю я.

Пока он не отвечает, но иногда еле заметно улыбается. Это ведь тоже ответ, не правда ли?

В четыре часа, когда наша встреча заканчивается, я шагаю обратно в атриум, где начинают расти тени – от пальм, авокадо и огромной смоковницы с искривленным стволом.

Я считаю шаги и изредка бросаю взгляд на дверь впереди, а так стараюсь смотреть только под ноги. Если не слышу голос, который шепчет мое имя.

Иногда мне удается не обращать на него внимания.

А иногда нет.

Иногда я против воли поднимаю глаза и вижу, как больничные стены, окрашенные в спокойный желтый цвет, превращаются в серые камни, скрепленные древним строительным раствором и увитые плющом. Плющ давно засох, а ветви похожи на скрюченные руки скелетов. Маленькая дверь прячется в стене – Астрид была права, и эта дверь существует. Голос звучит из-за нее и проникает сквозь древнюю, ржавую замочную скважину.

Я продолжаю решительно идти вперед. А как же иначе! По ту сторону двери – ужас, не поддающийся пониманию. Не просто земля смерти, но земля вне смерти, место, заполненное безумными красками, сумасшедшими фигурами и бездонными пропастями, где Великие проводят свою бесконечную, чуждую жизнь и обдумывают свои бесконечные, злобные мысли.

За той дверью лежит Небытие.

Я продолжаю идти и вспоминаю двустишие из последнего письма Бри: Мертвец покой и сон не обретет, / Ведь смерть конец однажды тоже ждет.

– Джейми, – слышится старушечий шепот из замочной скважины в двери, которая видна только мне, – приходи ко мне и живи вечно.

И я отвечаю ей так же, как ответил в своем видении. Нет.

И пока… пока все хорошо. Но настанет день, когда что-то случится. Что-то всегда случается. И когда это произойдет…

Я приду к Царице.

6 апреля 2013 – 7 декабря 2013 г.

От автора

Чак Веррилл – мой агент. Он пристроил книгу и постоянно оказывал мне помощь и поддержку.

Нэн Грэм редактировала книгу. У нее острый глаз и не менее острый синий карандаш.

Расс Дорр, мой неутомимый исследователь, всегда находил информацию, в которой возникала необходимость. Если я в чем-то напортачил, то исключительно по своему недомыслию. И вина за это целиком лежит на мне.

Сьюзен Молдоу всегда отвечала на мои звонки, даже когда я был занозой в заднице, и подстегивала меня в работе.

Марша Де Филиппо и Джули Югли берут на себя решение всех моих повседневных проблем, что позволяет мне жить в мире фантазий.

Табита Кинг, моя жена и лучший критик, указывала на слабые места и заставляла их исправлять. Что я и делал, в меру своих способностей. Я очень ее люблю.

Спасибо всем вам, и отдельное спасибо «The Rock Bottom Remainders». В этой рок-группе я убедился, что рок-н-роллу все возрасты покорны, и с 1992 года продолжаю ликовать в душе при исполнении «In the Midnight Hour». В тональности ми. Вся эта хрень начинается с ми.

Бангор, штат Мэн

Сноски

1

Быт. 1.

2

Мф. 14.

3

1 Кор. 13.

4

Марио Андретти (р. 1940) – американский автогонщик итальянского происхождения, чемпион мира по автогонкам в классе «Формула-1».

5

Ледбелли (наст. имя Хадди Уильям Ледбеттер, 1888–1949) – американский певец и композитор.

6

В американском футболе игрок, замыкающий линию нападения.

7

Дикарка. Букв.: дикая штучка (англ.).

8

«Стрелки́» и «Хромированные розы» соответственно (англ.).

9

«Гробовщики» (англ.).

10

Специфический антиген простаты.

11

Джон Денвер погиб в 1997 г. при катастрофе находившегося под его управлением экспериментального самолета.

12

Кертис Мэйфилд (1942–1999) – музыкант и идеолог афроамериканской музыки. В 1990 г. на Мэйфилда упала осветительная установка, и его парализовало.

13

Укулеле – гавайский четырехструнный музыкальный инструмент.

14

Орал Робертс (1918–2009) – христианский проповедник, основатель Евангелистской ассоциации, один из пионеров «телевизионного евангелизма».

15

Персонаж сказочной повести Кеннета Грэма «Ветер в ивах».

16

«Brother Love’s Travelling Salvation Show» (1969) – название четвертого альбома и одноименного хита Нила Даймонда.

17

По Фаренгейту. Примерно 18 °С.

18

То есть 29 °С.

19

Персонаж телесериала «Секретные материалы», специальный агент ФБР, который занимается делами, связанными с паранормальными явлениями.

20

Зимой 1846–1847 гг. 87 переселенцев под предводительством Дж. Доннера были отрезаны от мира снегами в горах Сьерра-Невада. Когда у них закончилась пища, 40 человек умерли от голода, а оставшиеся в живых стали каннибалами. Спасти удалось только половину группы.

21

Мк. 9:23.

22

Фрэнк Ллойд Райт (1867–1959) – американский архитектор-новатор. Создал «органическую архитектуру» и пропагандировал открытый план в архитектуре.

23

Услуга за услугу (лат.).

24

Речь идет о рассказах Уильяма Фрайера Харви (1885–1937) и Уильяма Уаймарка Джейкобса (1863–1943) соответственно.

25

Имеется в виду рассказ Монтегю Р. Джеймса (1862–1936).

26

По Фаренгейту; чуть выше 20 °С.

27

По Фаренгейту; примерно 35 °С.

28

Национальное управление океанических и атмосферных исследований США.

29

Время летит (лат.).

30

Эдгар Алан По. «К Елене». – Пер. К. Бальмонта.

Content

Стивен Кинг
Возрождение

I. «Пятый персонаж». Череп-гора. Мирное озеро

II. Три года. Голос Конрада. Чудо

III. Авария. Рассказ моей матери. Ужасная проповедь. Прощание

IV. Две гитары. «Chrome Roses». Молния на «Крыше неба»

V. Живое течение времени. «Портреты-молнии». Моя проблема с наркотиками

VI. Электролечение. Ночная экскурсия. Разъяренный оклахомец. Билет на «Маунтин-экспресс»

VII. Возвращение домой. Ранчо «Волчья пасть». Бог исцеляет как молния. Глухота в Детройте. Призматики

VIII. Палаточное представление

IX. Чтение некрологов в постели. Снова Кэти Морс. «Засовы»

X. Свадебные колокола. Как сварить лягушку. Вечер встречи. «Ты сам будешь жалеть, если не прочтешь»

XI. Козья гора. Она ждет. Плохие вести из Миссури

XII. Запретные книги. Мой отпуск в Мэне. Печальная история Мэри Фэй. Приближение грозы

XIII. Возрождение Мэри Фэй

XIV. Последствия

От автора

Сноски