Владимир Санги

Легенды Ых-мифа

Немного о себе и об этой книге

Сейчас я не помню, что родилось раньше: голод, сказки или я. Но сколько помню себя, помню голод и помню сказки. Была зима, холодная, голодная и потому долгая. Мужчины из нашего рода ушли на войну. Не было видно, чтобы на нартовой дороге поднимали снежный вихрь сильные упряжки. Собаки уже давно но ели наваристой похлебки из нерпичьей требухи и, пожалуй, забыли вкус нежной душистой юколы. У престарелых каюров селения Чайво, что на открытом всем штормам и туманам побережье Пила-керкка (Пила-керкк-«Большое море». Нивхское название Охотского моря.), осталось не много собак — кормить нечем.

Бабушка, мать моей матери (она жила в соседней избушке), держала одну-единственную суку. Иссохшая, как прибрежная ольха, подслеповатая старуха верила, что наступит время, когда ее внукам потребуются сильные псы для упряжек. Верила и делала все, чтобы породистая нартовая сука не подохла с голода. Как-то разыгрался сильный буран. Нашу избушку занесло по крышу. Было темно, и я не знал, когда день, а когда ночь. Больная мать, чтобы как-то отвлечь мои мысли от еды, рассказывала чудесные сказки о таких же маленьких детях, как я, но живших так давно, когда еще не было нашей бабушки.

Летом я часто уходил с бабушкой в бухточку, что за селением. У бабушки с довоенных времен сохранилась сеть, короткая и рваная. Лодки мы не имели. Но бабушка однажды нашла простой и в то же время надежный способ ловить рыбу. В отлив вода отходит, обнажая широкую полосу песчаной косы. И бабушка как-то поставила колья прямо на обнажившуюся полосу и привязала к ним сеть. В прилив вода набежала на берег, затопила колья и сеть. А утром, когда вода отошла, мы нашли в сети несколько кетин, несколько камбал и бычков. Так мы и ловили рыбу.

Сеть часто рвалась. А чинить ее у нас не было суровой нитки. Но и здесь бабушка нашла выход. Вокруг много росло крапивы. Бабушка срезала ее ножом, сушила на солнце и у костра, сучила из нее прочную нитку и чинила сеть.

Вечерами во время прилива густой туман окутывал залив, и тогда становилось зябко. Бабушка разводила долгий ночной костер. Я садился у наветренной стороны, понемногу отогревался и слушал ленивое бормотанье приливной волны. Иногда в звуки прилива вплетался резкий всплеск. Я вздрагивал, настораживался, определяя, крупная ли добыча попала в нашу сеть. Когда раздавался сильный всплеск и сеть гудела от упругого натяжения, бабушка, обычно озабоченная и молчаливая, менялась в лице, облегченно вздыхала и начинала рассказывать чудесные сказки и необыкновенные тылгуры (Т ы л г у р — повествование о необыкновенных событиях из жизни нивхов.). Она рассказывала долго. Рассказывала до тех пор, пока отлив не обнажал берег или я не засыпал утомленный. Мой сон вместе с бабушкой охраняла нартовая сука, которая в будущие лучшие времена должна принести мне целую упряжку могучих псов.

Через несколько лет я пошел в школу. Жили мы в большом, двухэтажном старом здании интерната. Много дров требовалось, чтобы натопить его. А в бураны его продувало насквозь. Мы очень мерзли и спасались тем, что ложились рано — сдвигали кровати, накрывались четырьмя-пятью одеялами. И всегда ссорились за места посередине. Такие вечера мы отдавали сказкам.

В интернат съезжались дети из разных селений и стойбищ. И каждый привозил свои родовые тылгуры. Я же рассказывал мамины и бабушкины сказки.

…Прошло много лет. А любовь к тылгурам и нгастурам (Нгастур — древняя поэма о необыкновенных приключениях и подвигах того или иного безымянного героя.) не угасла. Наоборот, я только и жду, чтобы наступил тиф (Тиф — осень. Буквально: время становления дороги.), запрягаю собачью упряжку, и звонкая длинная песнь полозьев и бодрый ритм соскучившейся по бегу упряжки обещают мне новые предания и легенды моего народа.

Бабушка — она не дождалась, когда внук закончит учебу, «ушла» в Млых-во (Млых-во — потусторонний мир.) — верила, что наступит время, когда ее внук сможет заиметь большую, сильную упряжку. И такое время пришло…

В течение нескольких лет я разъезжаю по местам расселения моих сородичей. Пожалуй, нет на Ых-мифе (Ых-миф — так нивхи называли Сахалин.) селения или стойбища, куда бы я не заезжал. Если соединить все мои поездки — это обернется в тысячи километров пути и полные рюкзаки записей наблюдений.

А мои сородичи живут на Ых-мифе и в низовьях реки Амур. Плохо изучено прошлое моего народа, его культура.

Нивхи принесли в наш век первобытнородовые отношения. И эта особенность привлекала и привлекает ученых. Еще Фридрих Энгельс интересовался нивхами. Он с большим интересом прочитал работу профессора Л. Штернберга «Сахалинские пляки», высоко оценил ее и написал автору письмо. Именно у нивхов профессор Штернберг обнаружил классификаторскую систему родства и групповой брак и этим подкрепил и развил теорию знаменитого английского этнографа Я. Моргана, заново открывшего, по словам Ф. Энгельса, материалистическое понимание истории.

Едва ли не самым прекрасным в духовной жизни моего четырехтысячного народа являются сказки, тылгуры и нгастуры. В них раскрываются его думы, чаяния, устремления, прошлое и настоящее. В них можно найти многое из того, что безвозвратно кануло в Лету.

Первобытному человеку ничего не давалось легко. На каждом шагу его подстерегали трудности, опасности, часто стоившие жизни. А он боролся за свое существование, изобретал новые орудия промысла, приручал животных, обращая их в своих помощников.

Древний человек по-своему осмысливал явления природы, различные случаи из жизни племени. Все злое относил к козням милков (М и л к — злой дух.) и кинров (К и н р — злой дух, более могущественный, чем милк.) — злых сил, все доброе — к воле курнга (К у р н г — всевышний дух.) или разных ызнгов (Ы з н г — добрый дух.).

Длинными зимними вечерами под завывание пурги в одном из то-рафов (Т о — р а ф — зимник. Деревянное жилище, полузасыпанное землей, крытое корьем, с дымовым отверстием в потолке.) кто-то из местных или приезжих тылгуков(Тылгук — рассказывающий тылгуры.) повествует тылгур о человеке из какого-нибудь рода, о его необыкновенных похождениях. В нем много таинственного. В трудных для объяснения моментах рассказчика выручают воображение, фантазия, соответствующие его первобытному мышлению.

В тылгурах легко прослеживается действительное начало. Не зря сказители говорят: «Тылгур. — правда. Сочинять от себя — грех».

В тылгурах воспевается ум человека, его стремление к добру; зло высмеивается и наказывается. Во многих тылгурах можно найти попытку объяснить мир.

Когда жители стойбища узнают, что к ним приехал нгастук (Н г а с т у к — рассказывающий нгастуры.), они на время оставляют сопки и распадки, реки или заливы, чтобы собраться в просторном то-рафе и послушать нгастур.

Излюбленным мотивом нгастуров являются долгие походы героя в отдаленные края, чаще всего за невестами. В древней поэме причудливо переплетаются быль и небыль, действительное начало и выдумка. Сказитель — нгастук прибегает к невероятным преувеличениям, фантазии. И это делается преднамеренно, что недопустимо в тылгурах. Нгастур исполняется пением и речитативом. И от нгастука требуется не только захватить слушателя необычностью рассказа о похождении героя, но и поласкать его слух приятным красивым голосом.

Мне сейчас трудно вспомнить какое-нибудь селение или стойбище, где бы не рассказали тылгур или нгастур. В любом селении, в любом стойбище, в любом месте, где живет нивх, и сегодня можно услышать старинные тылгуры и нгастуры. И не только сказители могут поведать свои чудесные тайны. Пройдитесь по нивхским урочищам, всмотритесь в лиственничные рощи, оцепеневшие от какого-то страха, изогнутые какой-то злой силой, распростершие к небу искривленные руки — ветви; прислушайтесь к ночному разговору струй нерестовых рек; осмотрите обомшелые останки древних стойбищ — они поведуют вам свои таинственные истории. Только умейте слушать.

Почему хохочет куропатка

Когда ты пойдешь по тундре, обязательно где-нибудь поднимешь быстрокрылую суетливую куропатку. Она взлетит с шумным фурканьем и окатит тебя таким хохотом, что ты от неожиданности можешь свалиться с с ног. Но ты не подумай, что над тобой хохочет куропатка. Она смеется вот над чем.

Жила-была ворона. Жила себе и горя не знала. В ее долгой жизни было немного лет, когда она голодала — падали и отбросов вокруг всегда достаточно. Жила, жила себе ворона, но вдруг какой-то ветер сорвал ее с места, и полетела она в дальние края, туда, где не бывал ни один ее сородич. Летала она, летала и увидела цветущую долину и реку с множеством притоков — нерестилищ. На берегу реки ворона увидела какие-то сооружения — настилы, а на них положены тонкие шесты. А с шестов свисают гирлянды чего-то красного, солнечного, аппетитно пахнущего. Сделала ворона над берегом круг, села на крайний настил. Склонила голову набок — сверкнула голодным глазом, склонила голову на другой бок — сверкнула жадным глазом. И вспомнила ворона — в каком-то далеком году в ее долгой жизни от кого-то она слышала, что есть таинственная земля Ых-миф и жители ее едят необыкновенную пищу — юколу.

«Это и есть юкола! — возликовала ворона. — Я первая увидела ее!» Подскочила к шесту, сверху клюнула не саму красную юколу, а маккрма-воти. Откуда вороне знать, что жители Ых-мифа никогда не едят маккрма-воти — твердую, как дерево, постную хвостовую часть рыбины, с помощью которой подвешивают юколу к шесту. Колупнула маккрма-воти здесь, колупнула в другом месте, перелетела к следующему х'асу (X' а с — сооружение для вяления рыбы.) и там поклевала маккрма-воти.

В долине много х'асов, много разнообразной и вкусной юколы развешено на них. А вороне уж невтерпеж вернуться домой и похвастаться своим открытием. И в то же время ей хотелось отпробоватъ юколу во всей долине. И она только и знала, что перелетала с х'аса на х'ас, ковырялась в маккрма-воти.

И вот ворона взлетела над долиной и поспешила в свой край. Прилетела она в свой край, крикнула, чтобы все слышали:

— Кар-р-р, я ела юколу! Я ела юколу! Услышали жители того края неслыханную весть, окружили ворону. И потребовали показать юколу. Победно оглядела ворона присутствующих, нагнула голову, поднатужилась и изрыгнула какую-то массу. Потом на кончике клюва дала отведать каждому сородичу. Заахали сородичи, стали благодарить ворону, расхваливать ее на все лады и подняли такой шум, что он дошел и до Ых-мифа. Жители Ых-мифа поймали ветер с вороньего края, уловили запах того, что изрыгнула ворона, и сказали:

— Нет, это не юкола.

Первой об этом случае узнала куропатка. И ее охватил такой неудержимый смех, что она хохочет и по сей день.

Кыкык

Говорят, раньше лебеди были немыми птицами и лапки у всех были черными. Теперь всякий знает, что они кричат «кы-кы, кы-кы», за что и получили название «кыкык», и лапки у многих — красные. Почему лебеди стали такими? В стойбище, на берегу залива, жила маленькая девочка. Она очень любила играть на ровной песчаной косе: с утра до вечера рисовала прутиком разные узоры, строила из песка маленькие домики.

Еще она подолгу любовалась красивыми птицами, которые, как молчаливые белые облака, проплывали над ее стойбищем. Девочка ложилась на теплый песок и смотрела вслед стаям до тех пор, пока они не исчезали вдали.

Родители девочки очень любили свою Дочь. Но однажды летом умерла мать. Отец и дочь сильно горевали. Через месяц отец уехал в дальнее стойбище за новой мамой для своей маленькой дочери.

Отец привез красивую женщину с черными соболиными бровями и ресницами, похожими на кисточки ушей зимней белки, с толстыми, подобно хвосту черно-бурой лисицы, косами.

Мачеха сверху вниз посмотрела на девочку и ничего не сказала.

На другой день отец ушел на охоту. Девочка встала с восходом солнца и пошла на берег залива играть с волнами. Она играла долго, а когда солнце высоко поднялось над лесом, побежала домой завтракать. Вошла в дом и увидела: мачеха еще спит. Девочка тихо вздохнула, вернулась на берег и снова стала играть.

У самой воды она строила домик из морского песка. Набежавшая волна смывала его. Но когда волна отходила, девочка успевала построить новый домик. Так она и не заметила, как наступил полдень. Спохватилась, когда солнце стало сильно печь голову, побежала домой.

Мачеха еще спала. Наконец встала, принесла из амбара белую мягкую юколу и стала есть. Она даже не замечала стоявшую рядом девочку.

Мачеха прожевала последний кусок юколы, облизала жирные пальцы и, не глядя на девочку, бросила ей хвостик вяленой кеты. Девочка съела этот хвостик. И ей еще больше захотелось есть. Мачеха зевнула, отвернулась, снова легла спать.

Так настали для маленькой девочки тяжелые дни.

Отец добывал много зверя и дичи. Приходил домой только для того, чтобы принести добычу, и снова надолго уходил в тайгу. Все вкусные куски мачеха съедала сама.

Однажды отец спросил у жены:

— Жена моя, что-то дочь сильно похудела. Может быть, она больна?

Женщина ответила:

— Нет, здорова. Она уже большая, а по хозяйству ничего не делает, не помогает мне. Только знает целыми днями бегать! Бездельница! Как ее ни корми, она будет худой — так много бегает!

Как-то осенним вечером, когда птицы большими стаями улетали в сторону полудня, отец вернулся с охоты и лег отдыхать. Мать принесла жирную юколу и стала резать ее на тонкие ломтики. Девочка не ела с утра. Она подошла к столу, стала просить мачеху дать поесть. Мачеха молчала, как будто и не видела девочки.

— Дай мне поесть! — просила маленькая девочка.

— Отойди от стола! — был ответ.

— Дай мне поесть! — просила маленькая девочка.

— Отстань! — был ответ.

У девочки совсем стянуло животик. Голод так сосал ее, что она протянула руку за розовым кусочком. Когда ее рука дотронулась до юколы, мачеха ударила по ней острым ножом. Кончики пальцев так и остались на столе. Девочка убежала на теплый песчаный бугор, стала громко плакать. Из пальцев струйками стекала кровь. Девочка всхлипывала:

— Кы-кы, кы-кы!

В это время над заливом пролетали лебеди. Они услыхали голос плачущей девочки и сделали круг. Потом сели рядом с ней, окружили ее и принялись разглядывать. Когда они заметили, что из ее пальцев струится кровь, им стало очень жалко бедную девочку. Жалость птиц была так велика, что у них на глазах выступили слезы. Лебеди заплакали молча. Слезы росинками капали на песок. И там, где сидели лебеди, песок от слез стал мокрый. Большие белые птицы плакали все сильнее и сильнее, и вдруг у них пробился голос:

— Кы-кы, кы-кы, кы-кы!

Услышав их голоса, отец девочки вышел из дому, увидел, что его дочь со всех сторон окружили лебеди, бросился за луком и стрелами: хотел убить больших птиц.

Лебеди взмахнули крыльями. В тот же миг и у девочки из плеч выросли крылья — она превратилась в стройную лебедь с красными лапками.

Когда охотник выбежал из дому, стая лебедей уже поднялась в небо. В самой середине стаи летела молодая птица.

Все лебеди кричали:

— Кы-кы, кы-кы, кы-кы! Только молодая птица молчала.

Охотник схватился за голову, крикнул вслед улетающей стае:

— Дочь! Вернись! Ты будешь хорошо жить! В ответ раздалось только:

— Кы-кы, кы-кы, кы-кы!

Отец долго стоял у дома и, ссутулившись, печально смотрел вслед улетающей стае. Вот лебеди бисером повисли над морем. Вскоре они растаяли в лазурной дали.

Каждую весну над стойбищем у залива пролетали лебеди. И громко плакали: «Кы-кы, кы-кы, кы-кы!»

Медведь и бурундук

Ты, наверно, видел бурундука — маленького лесного зверька. И заметил: по всей его спине проходит пять черных полос. И конечно же, встав ранним июньским утром, едва солнце коснется своими еще не горячими лучами вершин деревьев, ты мог слышать этого зверька. Он обычно сидит на верхней ветке высокой ольхи и, совеем по-беличьи закинув пушистый хвост на спину, негромко зовет:

— Тут… тут… тут.

Если ты не замышляешь ничего плохого, бурундук поприветствует тебя наклоном головы, спустится на нижнюю ветку и скажет:

— Тут… тут… тут… А если ты вздумаешь поймать его, он пронзительно заверещит и, показав полосатую спину, юркнет в кусты. И вокруг станет настороженно-тихо: все лесные жители — зверье и птицы-попрячутся в дуплах, норах, расщелинах. Но стоит тебе уйти, как бурундук вскочит на ту же ветку и опять возьмется за свое:

— Тут… тут… тут.

Жил в лесу бурундук, пушистый желтенький зверек. Жил один. Всякий знает, что одному в лесу — невыносимо тоскливо.

Бурундук и подумал: если мне тяжело, то наверно, есть еще кто-нибудь другой, который тоже умирает с тоски.

И пошел бурундук по лесу искать себе друга.

Скачет бурундук от дерева к дереву, от куста к кусту, заглядывает под коряги и валежины, в расщелины и норы.

Встречает горностая. Спрашивает:

— Горностай, горностай! Тебе не скучно одному? Давай дружить.

Горностай отвечает:

— Нет, бурундук, мне не скучно. А ты все равно умрешь с тоски. Приходи ко мне завтра: я тебя съем.

Бурундук подумал: «Чем гнить в земле, уж пусть лучше съест меня горностай».

А так как до завтра было далеко, бурундук снова поскакал от дерева к дереву, от куста к кусту, заглядывая под коряги и валежины, в расщелины и норы.

Встречает лису. Спрашивает:

— Лиса, лиса! Тебе не скучно одной? Давай дружить. Лиса отвечает:

— Нет, бурундук, мне не скучно. А ты все равно умрешь с тоски. Лучше приходи ко мне завтра: я тебя съем.

Бурундук подумал: «Чем гнить в земле, уж пусть лучше съест меня лиса».

А так как до завтра было далеко, бурундук вновь поскакал от дерева к дереву, от куста к кусту, заглядывая под коряги и валежины, в расщелины и норы.

Встречает соболя. Спрашивает:

— Соболь, соболь! Тебе не скучно одному? Давай дружить.

Соболь отвечает:

— Нет, бурундук, мне не скучно. А ты все равно умрешь с тоски. Лучше приходи ко мне завтра: я тебя съем.

Бурундук подумал: «Чем гнить в земле, уж пусть лучше съест меня соболь».

А так как до завтра было далеко, поскакал бурундук от дерева к дереву, от куста к кусту, заглядывая под коряги и валежины, в расщелины и норы.

И вот бурундук встретил медведя. Медведь спал в тени под кустом кедрового стланика.

Бурундук схватил его за ухо и стал тормошить. Кое-как разбудил. Тот недовольно рявкнул:

— Чего тебе надо? Бурундук говорит:

— Медведь, медведь! Тебе не скучно одному? Давай дружить.

Медведь лениво поднял голову, зевнул и, не глядя на бурундука, вяло-сонно спросил:

— А зачем нам дружить-то? Бурундук отвечает:

— Вдвоем нам будет лучше. Ты большой, неуклюжий. А я маленький, ловкий. Я буду сидеть на дереве, сторожить тебя, когда ты спишь — а вдруг какая опасность идет.

— А я никого не боюсь, — говорит медведь.

— Тогда вместе будем собирать орехи. Медведь глянул на бурундука:

— Орехи, говоришь?..

— Да, орехи. И ягоду будем вместе собирать.

— Ягоду, говоришь?..

— Да, ягоду. И муравьев будем вместе ловить.

— И муравьев, говоришь?.. — Медведь окончательно проснулся, сел. — И орехи, и ягоду, и муравьев, говоришь?

— Да, и орехи, и ягоду, и муравьев. Медведь довольно отвечает:

— Я согласен дружить с тобой.

Бурундук нашел себе друга. Большого, сильного. Никто в лесу не мог похвастаться таким другом.

Как-то встретил бурундук горностая. Тот обрадовался:

— А-а, пришел. Теперь я тебя съем. Бурундук говорит:

— А я дружу с медведем. Горностай испугался:

— С медведем?!

Поскакал бурундук дальше. Встречает лису. Та заплясала от радости:

— Наконец я дождалась. Теперь я тебя съем. Бурундук говорит:

— Я дружу с медведем. У лисы дух перехватило:

— С медведем?!

Поскакал бурундук дальше. Встречает соболя. Тот обрадовался:

— А я тебя давно жду. Теперь я тебя съем. Бурундук говорит:

— А я дружу с медведем.

Соболь так испугался, что птицей взлетел на дерево и уже оттуда спросил:

— С медведем?!

Живут себе бурундук и медведь. Быстрый бурундук находит богатые ягодные места и кусты кедрового стланика, сплошь усыпанные шишками.

Медведь радуется не нарадуется таким другом.

Вскоре медведь ожирел настолько, что ему стало трудно ходить. Он теперь больше отдыхал. И лишь изредка повелевал:

— Эй, бурундук, принеси-ка мне брусники. Или:

— Эй, бурундук, почеши мне спину.

Наступила осень. Впереди зима, долгая, холодная.

Бурундук беспокоится:

— Слушай, медведь, скоро зима. Нам надо сделать запасы.

Медведь лениво отвечает:

— Правильно говоришь, бурундук. Давай делай запасы! — а сам как лежал, так и лежит.

— Как же я один насобираю столько орехов и ягод? Ты ведь очень много ешь, — чуть не плачет бурундук.

— Сказано тебе, делай запасы! — сердится медведь. — А я выкопаю берлогу. Просторная она. Вот будет настоящее жилье! Не то что твоя нора.

И бурундук понуро поплелся заготовлять орехи. Но тут в небе появилась снежная туча. И бурундук стремительно поскакал по кустам — надо успеть заготовить орехи, а то снег спрячет их.

Бурундук сделал запасы.

А медведь залег в берлогу, подложил под голову лапу и заснул. Спал месяц, спал два — проснулся. Говорит бурундуку:

— Подай-ка мне орехи.

Наевшись досыта, медведь опять завалился спать. А запасов осталось немного. И бурундук стал экономить. Недоедает, чтобы дотянуть до весны. Съест один орешек, подойдет к выходу берлоги, вылижет иней, и ему покажется, что он сыт. Бурундук и не заметил, как он сильно отощал.

Кое-как дотянул бурундук до весны. Когда снег начал таять, медведь проснулся. Он потянулся, довольный, и сказал бурундуку:

— А здорово, братец, мы с тобой перезимовали! Потом похвалил бурундука:

— Молодец! — и провел лапой по его спине. Так и остались на желтой спине бурундука пять черных полос — следы медвежьей дружбы.

Когда снег сошел с земли, бурундук ушел от медведя. Медведь и не жалел: вокруг много сладких кореньев и муравьев.

Но в конце лета медведь вспомнил бурундука: пора готовить запасы. Он стал звать бурундука. Но тот не откликался.

— Изменник! — на всю тайгу заревел возмущенный медведь.

С той поры медведь всячески преследует бурундука. Он никогда не упустит случая разрыть бурундучью нору и разорить. Все мстит.

Как ни странно, бурундук жив и по сей день. Я его видел сегодня утром, когда шел опушкой леса. Он сидел на верхней ветке ольхи и, совсем по-беличьи закинув пушистый хвост на спину, призывно кричал:

— Тут… тут… тут.

Наверно, он думал, что кто-нибудь ищет дружбы с ним.

«Мудрая» нерпа

Жила в заливе нерпа. Жила и горя не знала. Днем она выходила на песчаный берег и сладко дремала под теплыми лучами летнего солнца. Выспавшись, она влезала в воду, долго резвилась в свое удовольствие. Потом ловила самых вкусных рыб — благо в заливе много всякой рыбы. Раздобрела нерпа от сытой жизни и стала поучать других зверей уму-разуму. Говорила вороне:

— Эх, ворона-ворона, голодные глаза. Живешь ты много лет, а ни разу не вкусила живой трепещущей рыбы. Все пользуешься падалью, несчастная. Мне жаль тебя. Надо было тебе родиться нерпой. Говорила зайцу:

— Эх, заяц-заяц, неспокойные ноги. Так много бегаешь по тайге за корьем. И все равно ты тощий, как сук ольхи. Мне жаль тебя. Надо было тебе родиться нерпой. Так и жила нерпа и поучала зверей и птиц.

Как-то поселилась в прибрежных кустах лиса.

Нерпа несколько раз видела лису, пыталась заговорить с ней, но та все уходила от разговора. И нерпа невзлюбила за это лису.

Все лето лиса кормилась мышами, ягодой, разоряла птичьи гнезда. Осенью она ловила мышей, подстерегала молодых, еще глупых птиц, грызла орехи. Зиму она пережила трудно. Кое-как дотянула до весны.

И вот голодной весной лиса вспомнила о нерпе. Вышла на берег залива и увидела: нерпа плавает в разводье. Облизнулась лиса. Но разве справиться ей с нерпой: та большая и сильная! И плавает нерпа в ледяной воде, где лиса не может продержаться и один миг. Но тут увидела лиса нерпенка. Жирного, беленького, еще совсем беспомощного. Нерпенок лежал на льдине невдалеке от берега.

Лиса выскочила на припай, заплясала, будто обрадовалась встрече с нерпой.

— Ты чего это пляшешь? — спросила нерпа.

— Как же мне не радоваться! Ведь я давно ищу встречи с тобой, мудрая нерпа! — А сама так и приплясывает, так и приплясывает. От голодного нетерпения конечно.

— Зачем я тебе? — спрашивает нерпа.

— Я очень прошу тебя, мудрая нерпа, научи меня счет вести.

— А зачем тебе еще счет вести? — удивляется нерпа. И, польщенная вниманием лисы, подумала: «Вот какая я мудрая — сама лиса пришла ко мне учиться».

— А затем, чтобы знать, сколько у меня друзей. Ты мой друг. И других нерп я хочу взять в свои друзья.

— Ну ладно, научу, — сказала нерпа. — Давай повторяй за мной.

Лиса пригнулась над кромкой припая, приготовилась.

— Раз, — сказала нерпа.

— Раз, — повторила лиса и коснулась лапой головы нерпы.

— Два, — сказала нерпа.

— Два, — повторила лиса, пронесла лапу от головы нерпы и коснулась воды. — Ой-ой-ой! — закричала лиса, затрясла лапой.

— Ты чего кричишь? — спросила нерпа.

— Лапу обмочила, — жалуется лиса.

— Встряхни ее, подержи на ветру, — посоветовала нерпа. — Тоже мне, воды боится. Надо было тебе родиться нерпой.

Долго ждала нерпа, когда просохнет шерсть на лапе лисицы. Дождалась и говорит:

— Давай по новой. Значит, раз… Лиса повторяет:

— Раз…

— Два…

Лиса повторяет:

— Два… — коснулась опять воды.

— Ой-ой-ой! — закричала она, затрясла лапой.

— Экая ты неловкая. Зачем же мочить лапу? — недовольно ворчит нерпа.

— Как же я могу не коснуться воды, когда никого там нет. Ведь ты — «раз», а на «два» никого нет. Получается не «два», а пустое место.

— Вот оно что! — усмехнулась нерпа и поплыла за подружками. Привела, выстроила их одну за другой и говорит:- Давай, лиса, продолжим. Значит, раз…

— Раз, — сказала лиса и вскочила на голову нерпы.

— Два, — сказала нерпа.

— Два, — повторила лиса и прыгнула на следующую голову.

— Три, — сказала нерпа.

— Три, — повторила лиса и прыгнула на третью голову.

— Четыре…

— Пять… — Скачет лиса по нерпичьим головам, только правит хвостом, чтобы не соскользнуть в воду.

При счете «девять» лиса доскакала до льдины, вспрыгнула на нее, обернулась и прокричала:

— А теперь не мешайте мне, я сама буду тренироваться в счете.

Отплыли нерпы подальше, чтобы не мешать лисе заучить счет. А лиса тем временем съела вкусного жирного нерпенка. И, когда наелась, вышла к кромке льда:

— Эй, нерпы! Я уже выучила счет! Приплыли нерпы к льдине, выстроились одна за другой. И лиса поскакала по их головам:

— Раз, два, три, четыре, пять, шесть… Доскакала до берега, выскочила на припай, полуобернулась, помахала пушистым хвостом:

— Спасибо! До свидания!..

А нерпа подумала: «Какая я мудрая — так быстро научила лису».

Тюлень и камбала

На севере Ых-мифа есть залив, отделенный от Пила-керкка — Охотского моря — песчаной косой. Это лагуна. Лагуна как лагуна: в ее чаше есть глубокое русло, в которое во время прилива вливается морская вода, а в отлив она бурно выливается обратно в море через узкий пролив; в лагуне есть и обширная отмель, она простирается к западу от голубого русла, постепенно переходя в пологий берег. Отмель вся заросла морской травой.

Когда ты поедешь ставить сети, не ставь их на мелководье. Здесь не поймаешь ни кеты, ни тайменя. Сети забьет морская трава, а нижние ячеи — камбала. И не простая гладкая, а звездчатка. Она вся покрыта колючими наростами, похожими на бородавки. Эта камбала обычно ложится на дно лагуны, плавниками накидает на себя ил, и ее не видно. А глянешь туда, где глубоко, увидишь на поверхности воды черную круглую голову тюленя. Она поворачивается влево, вправо, большие блестящие глаза словно ищут кого-то. Тюлень долго ищет, не находит, ныряет в глубь залива, но вскоре опять появляется на его поверхности, поворачивает голову влево, вправо.

* * *

Некогда звездчатка была похожа на других камбал. И ей это не нравилось. И поплыла она искать, с кем бы посоветоваться, как быть не похожей на остальных камбал.

Встретилась с навагой:

— Навага, навага, ты пришла в наш залив из дальних вод. Тебе не страшен даже седьмой вал. И ты видела много. Скажи мне, как сделать, чтобы не походить на остальных камбал?

Видавшая виды навага удивилась вопросу камбалы, покачала тупой головой, вильнула тонким хвостом и ушла в глубину.

А камбала обращалась и к корюшке и к тайменю. Но никто не мог помочь ей.

— Я помогу твоему горю! — сказал тюлень. — Только, чур, и ты поможешь мне.

— Конечно же! Конечно же! — обрадовалась камбала, подплыла к тюленю, погладила плавниками его усы.

В то давнее время тюлень был весь черный, и его можно было заметить далеко во льдах. А у тюленя, известно, много врагов: медведь, орел, лиса…

Тюлень принялся мазать камбалу потайной глиной. Долго и старательно делал он свое дело. Только и было слышно, как он сопит от усердия. На хвост камбале тюлень перенес веер северного сияния, плавники окрасил в цвет тихого заката над августовским заливом.

Камбала любуется собой — не налюбуется. Повернется то одним бочком, то другим, проплывет то над волной, то у самого дна.

Тюлень ждал, ждал, кое-как дождался, когда угомонится камбала.

— Теперь ты принимайся за меня, — говорит тюлень. — Я черный, и меня далеко видно во льдах. Сделай меня серым, чтобы я был незаметен и во льдах и на берегу.

— Мигом я это сделаю, — сказала камбала и стала мазать тюленя белой глиной.

Но у камбалы не было столько усердия, сколько у тюленя. Да и спешила она к своим сородичам, чтобы показать себя. Она нанесла несколько пятен и отстала.

— Фу-у-у, устала, — сказала она.

— Отдохни немного, — посочувствовал тюлень. А камбала повернулась и поплыла от него.

— Ты куда? — спохватился тюлень.

Камбала сильно ударила плавниками, только и видел тюлень ее плоскую спину. Тюленю стало страшно: он ведь теперь пестрый. Ему не укрыться ни во льдах, ни на берегу: во льдах его выдадут черные пятна, а на берегу — белые.

— Ах, так! — возмутился тюлень и погнался за камбалой. Долго длилась погоня. Но куда там: только тюлень раскроет пасть, чтобы поймать обманщицу, та ловко увильнет в сторону. Тогда разозленный тюлень схватил горсть крупного морского песка и бросил в камбалу. Так и покрылась камбала колючими наростами, похожими на бородавки.

С тех пор прошло много времени. Но и по сей день тюлень враждует с камбалой. Камбала прячется от грозного тюленя в траву на мелководье. Она ложится на дно лагуны, накидывает на себя ил, и ее не видно.

А пятнистый тюлень плавает на глубине, все ищет камбалу, не находит, ныряет до самого дна, всплывает на поверхность залива, поворачивает голову влево, вправо…

На болоте

Неподалеку от нашего селения есть болото с островками посередине. Берега его заросли густой травой. Большая красивая птица цапля давно поселилась на болоте и свила себе гнездо на сухом островке под тенистыми кустами. Она каждый год, как только сойдет с болота лед, прилетала на тот островок.

В солнечный день цапля любила тихо стоять на одной ножке, подтянув другую. Она закрывала глаза, думала свои думы. А думала она о прожитых днях, о хорошем летнем солнце, о сухом островке с уютным кедровым кустарником. Еще вспоминала она, как ей трудно преодолевать большие расстояния через леса и горы, реки и моря, чтобы уйти от зимы в лето и возвращаться назад, когда наступит в ее суровом краю тепло. Трудно совершать дальние перелеты, но птица знала, что в мире ничего нельзя изменить, что в ее краю всегда будет полгода зимы и надо на это время улетать. И радовалась, что природа наделила ее сильными крыльями. В летние тихие дни цапля взлетала над болотом и, раскинув широкие крылья, подолгу парила в восходящих струях нагретого воздуха. Она поднималась до самых облаков, кружила вместе с ними. И на нее с земли восхищенно смотрели другие жители болота: тонкоклювый кулик, который тоже умеет летать, но невысоко, и терпеливая, ленивая выпь, которая предпочитает длинные, быстрые ноги своим слабым крыльям. Они задирали кверху головы и от изумления цокали языками.

Покружив, цапля плавно опускалась на свой островок и снова грелась на солнце, стоя на одной ноге, и думала свои думы. Теперь она думала о том, что скоро прилетит цапля-отец и они вместе будут ладить остывшее гнездо. А впереди целое лето забот: ведь нужно выкормить и поднять на крыло всех детей!

Рядом с островком в болотной жиже жила жирная лягушка. Она тоже любила понежиться на солнце. Лягушка выползала на кочку, подставляла под теплые лучи свой холодный бок и лениво лопотала языком.

Говорила она обо всем, что видела или слышала. А когда не знала, что говорить, лягушка не находила себе места и прыгала по всему болоту, поднимая шум. И тогда из прибрежной травы высовывались другие жители болота: жуки, черви, мухи. И лягушка останавливала каждого, кого встречала, и заговаривала с ним.

Но жизнь болота тихая, в ней происходит мало событий. И лягушке стало невмоготу от скуки. Известно — у нее нет особых забот. Лягушке не надо вить гнездо, не надо вскармливать детей — выбросит икру в болотную воду и тут же забудет о ней. А когда нет забот, время тянется томительно.

Много раз видела лягушка, как цапля легко взмывает в небо. И лягушке захотелось туда же. Как-то вскарабкалась на кочку, собралась всеми силами и оттолкнулась. Взлетела лягушка над кочкой, раскинула лапки и уже думала, что парит, и от радости хотела крикнуть победное «Ква!», как почувствовала резкий удар в брюхо и всю глотку забило илом — лягушка шмякнулась в грязь.

Лягушка обалдела от боли. Потом, когда в глазах прошло помутнение, заметила в небе цаплю. И оттого что ей больно, и оттого что она не взлетела в небо, и оттого что в это время под облаками парила цапля, лягушку обуяла неукротимая злость и сердце защемила зависть.

Долго думала лягушка, как бы досадить цапле. Как только прошла боль в брюхе, нырнула в воду, всплыла у островка, спряталась в траве. И стала следить за цаплей. Цапля была не одна — к гнезду прилетела цапля-отец. Цапли занимались своими обычными делами: выправляли помятые перья, чистили их и грелись, медленно поворачивались грудью вслед за солнцем. До самого вечера прождала лягушка, но так и не нашла, к чему бы прицепиться. В ту ночь лягушка совсем не спала. Все от злости.

На другой день чуть свет лягушка вновь оказалась у островка. Было холодное туманное утро, и цапля-отец и цапля-мать спали в своем гнезде, уютно спрятав головы в перья на плече.

Лягушка осторожно без плеска нырнула в воду, поплыла в высокую траву и стала шептать на ухо жуку, червяку, мухе, своим сородичам — лягушкам, что вот, мол, цапли спят в одном гнезде. И хотя все болотные твари видели такое и раньше и не обращали на это никакого внимания, но в сей миг, когда услышали слова лягушки, удивленно переглянулись между собой, каждая из них приняла позу и с гневным возмущением высказалась в адрес цапель. Потом лягушка, дав тварям повозмущаться, многозначительно сказала:

— Видали, какие нахалы: они такое позволяют на глазах у всего болота! Вы только представьте, что они делают зимой, когда мы все спим!

Лягушка замолчала, наслаждаясь произведенным впечатлением. А вокруг поднялся невероятный галдеж. Молва о цаплях с быстротой молнии обошла все болото, и его жители, каждый добавляя невероятные подробности, судачили об услышанном. И все они были едины в своем осуждении. Только кулик и выпь недоуменно вертели головами на длинных шеях, но так и не смогли понять, из-за чего весь этот шум.

Шум на болоте не утихал, наоборот, с каждым днем он усиливался. И дело дошло до того, что цапля застонала, взмахнула крыльями и улетела. Вслед за нею поднялась цапля-самец. На островке осталось их гнездо. Оно остыло, его били и дождь, и град.

А лягушка и по сей день, где бы она ни находилась, без устали лопочет, все рассказывает о цаплях. И косит одним глазом на кулика и на выпь: летайте, летайте, скоро долетаетесь. Я и до вас доберусь…

ПОЧЕМУ НА ЗЕМЛЕ ЛЮДЕЙ МАЛО

В древности, когда родилась наша земля — Ых-миф, ее положение было другим: западный берег был восточным, а восточный западным. Ее спина стала животом и теперь омывается Пила-керкком — Охотским морем, живот стал спиной и омывается Матькы-керкком — Татарским проливом. Когда земля перевернулась, все живое на побережье Пила-керкка погибло. Жизнь сохранилась только на горах Аркки-во-вал — на Западном хребте — ив некоторых других высоких местах. Из селений сохранились только два стойбища, отдаленные друг от друга. В одном селении — три человека, два брата и сестра, в другом — муж с женой и младшая сестра мужа. И жили люди двух стойбищ, не имея ни огня, ни топора. Дохлую рыбу выбросит на берег волна — подберут и съедят сырой и усердно благодарят Тол-ызнга — хозяина моря. Так они жили. Однажды утром старший брат из первого стойбища вышел из дома и слышит, как со стороны захода солнца раздается то ли пение, то ли крик: «Кор-р-р» и «Торо-ро-ро-ро». По голосу узнал, что это кричат заяц и белка.

Сел и слушает. А те то ли поют, то ли лают. Молча ждал, ждал, когда они умолкнут, но не дождался. Вошел в дом. Его брат и сестра еще спали, одетые в одежду из коры, в шапках из бересты. Он тоже надел берестяную шапку, вышел и направился на звуки. Долго шел и вот видит…

У трех ям куги-рулкус — остатков от жилищ древних поселенцев Ых-мифа — стоят два дерева. Под одним из них сидит заяц, сидит со стороны живота земли, под другим — белка, сидит со стороны спины земли. Сидят друг против друга, и каждый кричит по-своему. Человек стал осторожно подкрадываться к ним. Когда он подошел к ним совсем близко, его заметила белка. Человек сел на землю и стал смотреть на зверей. Те замолкли. Затем белка говорит:

— Хала! (X а л а — возглас, требующий внимания.) Мы живем на одной земле. Живых существ сейчас мало. Давайте все соберемся и будем держать совет, как дальше жить. Нам надо спешить размножаться, пока не состарились и не умерли от старости. Пусть растут и насекомые, и животные, и люди, и растения, пусть все растет и хорошо живет.

Человек догадался, что в образе зайца и белки выступают посланцы Тайхнгада — сотворителя живых существ. Вернулся в свое селение и рассказал об этом брату и сестре.

Втроем собрались и пошли на совет. Пришли на место и видят: вокруг ям сидят медведи, собаки, насекомые, олени. А заяц и белка все кричат. Три дня они кричали, три дня никто не уходил, все сидели у ям. На четвертый день заяц и белка наконец умолкли. Белка осталась у дерева, а заяц обошел всех присутствующих, осмотрел их. Потом стал говорить. Первых спрашивает самцов зверей и птиц. Подошел к лисовину:

— Как ты зимой будешь жить? Лисовин отвечает:

— Ай, зимой, как и летом, меня будут кормить мои ноги.

— Что ты будешь есть?

— Мышей, рыбу и все живое, что одолеют мои зубы, — все буду есть.

Подошел к собаке и спрашивает. Собака отвечает так же, как и лисовин.

Опросил заяц и волка, и пташек, и больших птиц, и насекомых. Черед оленя настал.

Олень отвечает:

— Летом буду питаться тем, что растет на земле, зимой буду есть то же, что и летом. У меня ноги длинные, я достану пищу из-под снега. Так я и буду жить.

Медведя черед подошел. Он отвечает:

— Летом буду питаться всем живым, что только встретится мне на пути. Зимой тоже буду есть живое. Тогда заяц говорит:

— Если ты и зимой будешь есть, то уничтожишь все живое, уничтожишь жизнь на земле. Ты большой, тебе много пищи надо, поэтому я не позволю тебе зимой есть. Ты зимой не будешь есть, ты зимой будешь спать.

Когда. заяц опросил всех самцов, снова заговорила белка:

— Заяц опросил вас всех. Каждый из вас ответил, чем будет питаться, чтобы жить. Так и живите. Теперь я опрошу самок. Чтобы жизнь на земле продолжалась, нужно заботиться о потомстве.

Подошла белка к лисице и спрашивает:

— Сколько тебе нужно иметь детенышей? Лисица отвечает:

— Я хочу иметь пять или шесть детей каждый год.

— Пусть будет по-твоему, — говорит белка.

Спросила у собаки. Собака-самка ответила так же, как и лисица. Белка опросила многих. Подошел черед самки оленя.

— Я тоже хочу иметь много детей, — говорит она. Белка отвечает:

— Тебе нельзя иметь много детей. Тебя будут преследовать хищные звери, и ты не сумеешь уберечь всех своих детенышей. Когда детей меньше, их легче защитить. С тебя довольно и одного-двух.

Черед медведицы подошел.

— Сколько детей ты хочешь иметь? — спрашивает белка.

— Когда много — семь, когда мало — пять, и я буду довольна, — говорит медведица. Белка отвечает:

— Тебе нельзя иметь столько детей. Медведей слишком много разведется, и вы пожрете всю жизнь. Одного или двух, и с тебя довольно.

Белка опросила всех зверей-самок.

И вот белка подошла к сестренке двух братьев и спрашивает:

— Ну а ты, самка-человек, сколько детей будешь иметь?

Молодая женщина стесняется, молчит. Заяц спрашивает:

— Говори, сколько детей хочешь иметь!

Та все молчит.

Белка повторяет вопрос. Женщина от стеснения покраснела, потупилась. Ни жива ни мертва. Белка не выдержала и говорит:

— Если ты не хочешь разговаривать, то в наказание будешь иметь только одного ребенка.

После этого совета все живое ушло по своим местам, чтобы продолжать жизнь. Зверей и всякой твари развелось множество.

Вскоре младший брат женился на молодой женщине из другого стойбища.

Люди живут, продолжают свой род. Но людей потому сейчас мало, что их предки оказались очень стеснительными, когда решался вопрос об их племени.

ЛЕГЕНДА О ТЫНГРАЕ

Впервые о легенде я услышал уже не помню от кого. Услышал во время одной из многочисленных ночевок на охоте и рыбной ловле. Тогда попался ничем не примечательный рассказчик. Он отделался лишь тем, что сказал: вот-де раньше были собаки! Куда сегодняшним собакам до них. И только назвал имя легендарной собаки, добавив, что упряжки во главе с Тынграем не знали поражений. Второй раз услышал через несколько лет зимой и вот при каких обстоятельствах.

Я приехал в свой родной поселок Ноглики на Праздник народов Севера. В районном центре собрались рыбаки, оленеводы и охотники за десятки и сотни километров, чтобы посостязаться в стрельбе из лука, гонках на собаках и оленях, нивхской борьбе и других видах спорта. Гонки на собаках выиграл каюр из Пильтуна, самого северного селения на восточном побережье. Упряжка у него выделялась среди других: собаки высоконогие, поджарые, с развитой мускулатурой, красивой аккуратной головой. В беге они нестомчивы и резвы.

После гонок я встретился с каюром. Мы знали друг друга: были школьными приятелями. Разговорились. Он много расспрашивал о жизни в городах на материке. Мой приятель ни разу не бывал дальше районного центра. Но это не мешало ему быть хорошим рыбаком и отличным каюром. Когда зашла речь о соревнованиях, мы тут же заговорили об упряжках. Говорили с интересом. Мой приятель большой знаток ездовых собак. Он отметил, что собаки из разных селений отличаются друг от друга: то ли мастью, то ли размерами, то ли экстерьером в целом. И даже характером.

О своей упряжке только сказал, что выводил ее долго, строго отбирая производителей. Мой друг признался, что не любит угрюмых собак: угрюмые и в работе не резвые. Особенно трудно давалось ему изменить характер своры. И тут он сказал, что его любимцы — далекие потомки того легендарного Тынграя, о ком и по сей день рассказывают легенды. А Тынграй был угрюмым псом…

Второй раз услышав это имя, я уже не мог позволить себе не записать легенду о Тынграе. Но мой приятель не унаследовал от своих предков дар рассказывать, да и относился к легендам и преданиям как к не стоящим внимания пустякам.

И все-таки помог мне мой приятель. Сказал, что, если верить преданиям, Тынграй был родом с побережья Лунского залива. Эту версию подтвердили и другие каюры. А тут мне еще сообщили, что с недели на неделю в стойбище на берегу Лунского залива состоится медвежий праздник. Весть привез охотник-соболятник. Он приезжал в райцентр сдавать пушнину.

Через день меня уже мчали быстроногие собаки. Предстоял путь более чем за сотню километров через залив, соболиную тайгу и перевал.

Через три дня мы приехали в стойбище Миях-во. Стойбище — в нескольких километрах от оголенного берега. Оно защищено от ветров низкорослыми рощами корявой лиственницы. В двух-трех километрах в глубь острова — отроги хребта, изрезанные распадками и покрытые хвойным густолесьем — излюбленные места соболя.

В стойбище (в нем четыре дома) жил род Сакквон-гун — таежные охотники. Мы приехали за несколько дней до праздника.

Наши хозяева — люди Сакквонгун — оказались по-нивхски гостеприимными. Днем они занимались охотой я другими делами. А вечера отдавались тылгурам (преданиям, легендам, сказкам). Иногда мы слушали нгастуры — эпические сказания о необыкновенных путешествиях какого-либо безымянного героя (мен-нгафкк — «наш человек», так именуется герой в эпосе). В один из вечеров я сказал, что видел на Празднике народов Севера упряжку, которая состоит из потомков легендарного Тынграя. Искра попала в цель. В эту ночь я услышал тылгур о Тынграе от человека из рода Сакквонгун. Именно люди Сакквонгун воспитали Тынграя и были его первыми хозяевами.

И в то время род Сакквонгун не был многочисленным. В стойбище Миях-во стояло несколько то-рафов — зимних жилищ, покрытых корьем и землей.

В одном из то-рафов жила семья: хромоногий мужчина, который мог кормить только одну жену, его жена, красивая женщина, и их десятилетний сын. Несколько родов предлагали красивой женщине, когда она была незамужем, перейти к ним, но ее родители свято хранили обычаи — отдали свою дочь в род ымхи — зятей.

Хромоногий был старательный кормилец. Но не всегда удачей заканчивались его старания. А долго преследовать добычу он не мог.

Зимой хромоногий ловил пушного зверя. Он не мог ходить далеко и ставил ловушки сразу за стойбищем. Потому не часто приносил добычу домой.

Весной он ездил вместе с сородичами в море, во льды бить нерпу. Охота на нерпу требует сноровки. Но откуда быть сноровке, если охотник хромоногий? И сородичи брали его гребцом. При дележе добычи хромоногого не баловали вниманием.

Только летом хромоногий мог один промышлять. Он вместе с женой сплетал из тонких ветвей тальника тёкко — ловушки на рыбу — и ставил их в горных речках. Много ли, мало ли добывали они рыбы, но делали кой-какой запас юколы и как-то тянули до весны.

А если весна затягивалась — первой начинала голодать семья хромоногого.

У хромоногого было всего три кобеля и одна сука. Он не мог держать целую упряжку — собаки требуют много корма. И, когда нужно было заготовить дрова, хромоногий запрягал в легкую нарту трех своих тощих кобелей и медленно исчезал в ближайшей роще. А потом люди видели: из рощи выходила странная упряжка — те же три тощих кобеля и вместе с ними тянул нарту хромоногий. У хромоногого была одна радость — сын. Мальчик рос смышленый. И отец делал все, чтобы передать сыну свои нехитрые секреты рыболовства и охоты.

В свои десять лет мальчик уже умел точить наконечники гарпуна, умел различать следы лесных зверей и узнавать птиц по их голосам.

Мальчик любил собак, и те отвечали ему взаимностью. В сытые вечера в начале осени мальчик помогал матери варить на костре похлебку для собак. Когда выпадал первый снег, он запрягал всех трех кобелей в упряжку и с веселым криком носился вверх и вниз по-над берегом реки. Об одном мечтал мальчик: когда станет юношей, заимеет свою упряжку. И не какую-нибудь, а самую отборную. Чтобы она возила с весенней охоты тяжелую нарту, груженную жирными нерпами и лахтаками, которых добудет удачливый юноша; чтобы она возила хозяина по весеннему насту в отдаленные стойбища в гости; чтобы она не знала поражений в гонках.

Однажды весной кто-то заметил: один из нё (Нё — амбар, хранилище.) ограблен. По следам определили: не ограбила собака. Следы собаки были крупные, но аккуратные. Они вели в лес.

И с тех пор неизвестная собака стала каждую ночь проникать в закрытые не и пожирать юколу и скудные запасы нерпичьего жира.

Люди, чтобы поймать пса-грабителя, выставили ловушки с приманками. Но собака будто обладала человеческим умом: она ловко обходила настороженные ловушки и безнаказанно брала приманку.

Тогда жители стойбища решили травить дикого пса домашней сворой. Отобрали несколько крупных и злобных кобелей и стали караулить дикаря.

Но он не появился в ту ночь. Караулили и в следущую ночь. Но пес будто знал, что его ждет, и опять не появился. А люди сменяли друг друга, но продолжали караулить каждую ночь. И вот на шестую ночь появился дикий пес. По-видимому, голод выгнал из леса. Нет, люди не видели его. Но откормленные кобели вдруг яростно взлаяли и один за другим помчались к крайнему не. При сильной луне было видно: от не к лесу стрелой метнулась длинная тень. Кто-то утверждал, что заметил, как луна высеребрила его рыжеватый загривок и сделала пса каким-то неземным.

Долго доносился лай, отдаляясь. Потом лай перешел в рык и рев. Было ясно: свора нагнала дикаря. И люди облегченно подумали: теперь стойбище избавится от грабителя. Рык и рев перешли в визг, который вскоре оборвался. «Конец», — подумали люди. Но тут же недоуменно переглянулись: лай донесся с новой силой.

Когда рассвело, хозяева увидели: у одного кобеля до основания разорвано ухо, у другого прокушена лапа, у третьего на загривке зияет рваная рана, а четвертого, самого могучего, не узнать: морда разбита, будто колотили по ней обухом топора. И подивились люди, какой же силой и ловкостью надо обладать собаке, чтобы отбиться от целой своры ездовых кобелей!

Прошло несколько спокойных ночей. И так уж случилось, что мальчик, сын хромоногого, выйдя поздно вечером за дровами, увидел: огромный пес желтой масти воинственно прохаживался среди привязанных к кольям трех тощих кобелей, а те покорно прижимали уши и водили куцыми отрубленными хвостами.

Когда вышли взрослые, пса уже не было. Только три тощих кобеля пристально глядели куда-то в ночь.

Наутро жена хромоногого вынесла объедки от скудного завтрака, чтобы дать непривязанной суке. Обычно сука поджидала у порога, когда ей вынесут объедки. Но на этот раз ее не было.

Женщина громко звала суку, но та не появлялась.

Женщина так и не дозвалась, пришлось отдать объедки кобелям-бездельникам, от которых летом нет никакого проку.

Сука объявилась через четыре дня. Стелющимся шагом подошла она к хозяйке, лизнула ей ногу. Она была какая-то другая: шерсть на ней лоснилась, будто ее долго откармливали. Она теперь подолгу лежала на солнцепеке и старательно вылизывала себя и не отвечала на ласковый зов мальчика.

Прошло два месяца, и однажды утром хромоногий воскликнул:

— Хы! Да наша сука отяжелела!

Как-то в середине лета, когда мальчик с отцом вернулись с рыбалки и привезли матери жирных красноперок, мать загадочно улыбнулась и сказала сыну:

— Сходи-ка к конуре, посмотри.

Мальчик вышел посмотреть. И что увидел: из-под лежащей суки выглядывали маленькие игрушечные лапки с белыми коготками и тонкие хвостики с белесой редкой шерстью. Лапки и хвостики беспокойно шевелились, доносились недовольные попискивания щенков, ищущих соски, и сочное торопливое причмокивание других, кто счастливо обладал молоком матери.

Вслед за сыном подошел отец. Он криво уставился на суку и усмехнулся почему-то горько. Потом резко наклонился, сдвинул суку ногой, схватил одного щенка за задние лапки и перевернул. Сказал: «Щенок-кобелек». Схватил второго, потянул кверху. Но щенок намертво всосался в розовый пухлый сосок, обхватив его такими же розовыми лапками. «Ох и жадный ты!» — сказал хромоногий, не то сердясь, не то поощряя. Взглянув между задних лапок щенка, отец опять сказал: «Щенок-кобелек». В выводке всего одна сука и восемь кобелей как на подбор!

Отец опять усмехнулся и печально сказал:

— Сын мой, ты мечтал об упряжке — вот тебе целая упряжка. И смотри, какая будет отборная красивая упряжка: все кобели одной масти!

Мальчик счастливо запрыгал, прибежал к матери:

— Мама! У меня будет самая лучшая упряжка!

— Когда станешь большой, тогда у тебя будет самая лучшая упряжка, — ответила мать.

— Нет! Сейчас у меня будет самая лучшая упряжка! — возразил десятилетний мальчик.

— Но ведь сейчас лето… И щенки еще не подросли… — сказала мать.

Наступила осень, дождливая, ветреная. Хромоногий каждое утро выходил из то-рафа, всматривался вдаль, туда, где лесистый хребет зазубренными вершинами вгрызался в низкое тяжелое небо. Иногда шквалом разрывало тучи и между ними голубыми прогалинами пробивалось небо. И тогда хромоногий облегченно вздыхал и шел готовить рыболовные снасти. Но зря он это делал: следующий шквал приносил новые тучи. И землю заливал дождь, крупный, холодный.

Хромоногий не успел за лето заготовить столько юколы, чтобы быть уверенным, что весна не принесет беды. Он еще надеялся на осенний ход кеты. Но этот ход или задержала непогодь, или кета прошла незамеченной в бурных потоках разлившейся реки.

Всему бывает конец. Конец наступил и шторму.

Вышел хромоногий на реку, хотя знал: рисковано ставить сети, когда река озверело вырывается из русла.

Вышел хромоногий на реку, поставил сети. И тут же был наказан: бурное течение бросило на его сети огромное суковатое дерево. И от сетей остались одни обрывки. А у хромоногого сети были одни-единственные.

Вернулся хромоногий к себе, сказал испуганной жене:

— Не печалься, жена. Станет лед, будем удочками ловить рыбу.

А на следующий день мальчик увидел: отец подпоясался ремнем и стал класть щенков себе за пазуху. Хватает щенков за голову и сует за пазуху. Одного, второго, третьего… Семь кобельков положил за пазуху. Оставил одного, у которого щеки были желтее, чем у других, того, который в первый же день жадно всосался в сосок матери и никак не отпускал, когда хромоногий хотел перевернуть его на спину.

Мальчик испуганно следил за действиями отца, еще не понимая, чего он хочет.

— Папа, ты это зачем? — спросил мальчик. И тут страшная догадка поразила мальчика и он закричал:

— Нет! Нет! Не дам!

Мальчик повис на шее отца. Он ощущал под животом живые комочки, чувствовал, что щенкам больно от его тяжести, но мальчик не отпускал рук и плакал:

— Нет! Нет! Не дам!

Вокруг тревожно забегала сука. Хромоногий пнул ее кривой ногой и тяжело поплелся к реке. А мальчик раскидывал ноги в разные стороны, цеплялся ими за кустарники, чтобы хоть как-то задержать отца.

У самого обрыва остановился хромоногий. Он устал и дышал тяжело. Сын мешал ему. И хромоногий двинул плечами, пытаясь стряхнуть мальчика, но мальчик продолжать висеть на его шее. Тогда хромоногий схватил сына за кисти, но руки сына будто окаменели.

Долго стоял хромоногий над бурлящей рекой. Стоял угрюмый, темный. Потом медленно повернул к стойбищу.

Морозы недолго заставили ждать. Несколько дней стояло ясных. Потом в мире что-то сместилось. Ветер сорвался из-за гор, будто высокие хребты долго держали его и не пускали. Налетел студеный ветер, оледенил все за собой.

К тому времени щенки уже понимали свои имена и шли на зов. Они все реже и реже лезли к матери под ее теплое брюхо, больше спали отдельно на сене, свернувшись пушистыми клубками. Выспавшись, они резвились во дворе, дрались с соседскими щенками. Все. драки возглавлял желтощекий щенок по имени Тынграй.

Мальчик каждый день варил для своих любимцев еду. Щенки пожирали много рыбы, запас которой быстро таял.

И вот пришел день, когда отец сказал:

— Сын мой, нам с тобой не прокормить всех щенков. Они уже большие и могут прожить без матери. Отдадим половину соседям?

Мальчику было жаль щенков. Но нечего делать: чтобы прокормить их, нужно иметь большой запас рыбы и мяса.

И отдали половину щенков соседям.

Выпал снег. Колючий, ледянистый. Будто, пока летел, его сперва оттаяли, и уже потом заморозили. Он выпал на землю, и ветер еще несколько дней переметывал его, как сухие песчинки. Четыре щенка, резвясь, носились по кустам, принюхивались к неведомым запахам и так низко наклоняли мордочки, что снежинки бисеринками прилипали к их влажным носам.

Семья хромоногого с утра до вечера пропадала на реке, пробивала лунки во многих местах на льду и ловила форелей на удочки.

Когда удавались безветренные дни, хромоногий уходил в лес ставить петли. Он пропадал целыми днями и возвращался поздно ночью. Жена не ложилась спать, пока не встречала мужа. Но не часто она видела, чтобы муж принес добычу. Та зима выдалась на редкость скупая на добычу, и хромоногий, и без того неудачливый, на этот раз поймал всего двух соболей.

Щенки за зиму подросли. И к весеннему насту были высоки, как взрослые нартовые псы. Только в костях они были тонки и характером шаловливые.

Мальчик уже научил своих любимцев ходить в упряжке. Молодые псы поначалу резво тянули нарту, но быстро выдыхались.

С весенним настом жители стойбища запрягли лучшие упряжки и уехали далеко за сопки менять пушнину на товар. И хромоногий запряг своих трех кобелей, ввел в упряжку и молодых псов. Поклажа не тяжелая, и несильная упряжка легко тронула нарту.

Уехал хромоногий в отдаленное селение разменять две шкурки соболя на одежду, топор, пилу, ножи. Уехал и долго его не было. Уже вернулись все охотники. Вернулись с богатыми товарами, с неслыханной вкусной едой для детишек, с душистым чаем и табаком. А хромоногого все не было. И, когда снег уже почти растаял, а кое-кто в стойбище уже поговаривал, что хромоногий, наверно, погиб, появилась маленькая упряжка: три тощих кобеля и с ними один молодой пес — Тынграй.

Приехал хромоногий в стойбище, но мало чем порадовал семью. Сказал, что торговый человек плохо оценил его соболей и мало товару дал в обмен. И еще сказал: торговому человеку понравились молодые псы, и он потребовал продать их. Хромоногий наотрез отказался продавать любимцев сына. Торговый человек клялся, что любит хромоногого, предложил свою дружбу, просил не торопиться с отъездом. Обещал заплатить за каждого пса дороже, чем за шкуру соболя. Держал он хромоногого, спаивал водкой. Хромоногому давно пора домой, скоро снег растает, и придется идти пешком. Вот на это и рассчитывал торговый человек. Без снега упряжка не понадобится хромоногому, и он оставит ее.

Пришлось уступить торговцу. Тот в обмен дал немного товару. Скавал, что, пока хромоногий жил у него, пропил всю упряжку. Только и сумел хромоногий забрать Тынграя и под покровом ночи выехать из селения.

Весна этого года выдалась тяжелая. И хромоногий успокаивал себя: хорошо, что молодые псы находятся не у нею. А то бы они терпели жестокий голод и вряд ли выжили до дней весенней охоты.

Оставшихся собак хромоногий спустил с привязи. И те, кто как мог, сами добывали корм.

Когда устойчивый ветер пригнал льды к побережью, жители стойбища вышли в море промышлять нерпу.

Хромоногий одним из первых вывел свою утлую долбленку во льды. С ним на свою первую охоту вышел сын. Мальчик был очарован величием торосов и громадой ледяных полей. Засмотревшись, он порой забывал о своих обязанностях. А от него пока требовалось немного: несильно грести. Отец ловко действовал рулевым веслом, умело направлял лодку между льдами.

Когда лодка обогнула торосистую синюю льдину, мальчик увидел невдалеке стадо нерп и указал на него рукой. Отец глянул: около пятнадцати нерп лежало на небольшом ледяном поле. Охотник сильным движением увел лодку снова за торосистую льдину, чтобы не вспугнуть нерп. Он недолго соображал, выбирая наилучший план нападения на стадо. Отец велел сыну лечь в лодку, чтобы его не было видно со стороны, а сам, низко наклонившись, направил лодку так, чтобы ветер шел от нерп.

Несколько десятков сильных, но неслышных гребков рулевым веслом, и лодка тихо уткнулась носом о край ледяного поля. Отец взял в руки гарпун и палку-колотушку, мягко прыгнул на льдину и понесся к нерпам что есть силы. Нерпы увидели опасность и в панике, наталкиваясь друг на друга, поползли к воде. Те, кто лежал ближе к краю льда, успели уйти в воду. Но четыре нерпы со взломанными черепами остались на льду. Пятую, остервенело вырывающуюся, хромоногий держал на гарпуне. Потом подтянул ее к себе и добил колотушкой.

Нерпы не уместились в лодке. И двух пришлось тащить за лодкой на ремне.

В стойбище старики угощались первой весенней добычей, славили тех, кто дал людям пищу. О сыне хромоногого говорили, что его первая охота обещает ему удачу на многие годы. И тут же мальчика назвали кормильцем.

Удача не покидала охотников до конца весенней охоты.

Мальчик щедро разносил по то-рафам мясо и сало от своей добычи. И конечно, он не забыл и нартовых псов. От хорошей пищи Тынграй быстро пошел в рост. К началу лета Тынграй стал высоким, сильным псом.

Несмотря на большой рост, Тынграй был легок и подвижен.

К этому времени у пса сложился характер. Это был угрюмый и величавый кобель. Он ко всему окружающему относился спокойно. Других кобелей он не замечал. И когда те не желали уступить добром, пускал в ход свои острые клыки. Он никогда не лаял без необходимости. Жители стойбища так и не слышали его голоса. Он и рычал-то всегда негромко. В этом не было нужды: достаточно его взгляда, чтобы псы поджимали хвосты.

Хромоногого Тынграй не любил. Во всяком случае, он ничем не показывал радости при встрече с ним. Но исправно выполнял требования хозяина.

Мальчика же Тынграй всегда встречал радостным поскуливанием. Разрешал трепать себя за уши, охотно играл в борьбу, позволяя положить себя на лопатки.

О Тынграе давно судачили старики. Но по-настоящему заговорили о нем осенью, когда открылся сезон охоты. Мальчик напросился в тайгу. И хромоногий с сыном ушли на промысел еще до появлении пороши. Взяли с собой Тынграя.

Пришли охотники в сопки, срубили балаган и на следующее утро пошли ставить силки. Ставили ловушки у ключей, на местах, где должны быть переходы соболей.

Тынграй, пока охотники выбирали удобные места, носился рядом, принюхивался к невидимым следам.

Мальчик с любопытством смотрел, как Тынграй по только ему известным приметам находил, где прошел зверь. А Тынграй бегал по кустам, по колодинам, долго распутывал следы у нагромождений мертвых деревьев. И вот охотники впервые услышали его голос. Он был звонкий и азартный. Пес пронесся мимо охотников, не видя их. Помчался вверх по склону сопки и, будто наткнулся на стену, остановился и залаял отрывисто, призывно.

Мальчик прибежал на лай и увидел: на вершине толстой и высокой лиственницы сидел темный зверек — соболь. Мальчик восторженно смотрел на зверя и ждал отца. Хромоногий не спеша подошел, как-то отрешенно взглянул наверх и молча подался в сторону. У хромоногого не было никакого оружия, чтобы достать зверька. Мальчик понуро поплелся за отцом. Тынграй же обиженно осекся и недоуменно взглянул на людей. Он долго не хотел отходить от дерева. И когда наконец понял, что этот зверек не интересует его хозяев, тоже подался следом за хромоногим.

Тынграй трусил сзади. Но вот он остановился, отрывисто потянул носом и вдруг помчался по распадку. Хромоногий понял: Тынграй поймал след. Пес нетерпеливо повизгивал, и охотник понял еще: след теплый.

Хромоногий, неловко припадая на кривую ногу, побежал за собакой. Мальчик тоже припустил. Он тут же обогнал отца и побежал впереди.

И увидели охотники: из куста, к которому подбежал пес, выскочил соболь и длинными прыжками стал уходить к ломам — нагромождениям леса.

Тынграй стрелой погнался за соболем, и когда тому оставалось до ломов всего несколько прыжков, пес на лету подхватил его. Возбужденный пес остервенело тискал добычу зубами, когда подбежали запыхавшиеся охотники. Тынграй неохотно отдал свою добычу.

С этого дня Тынграй стал охотиться на соболей. Он научился неслышно подкрадываться к кормящемуся зверьку. Иногда пес, завидев соболя, долгими минутами лежал в кустах, выбирая удобный миг, чтобы зверь отошел подальше от валежин или высоких деревьев. Умный пес прекрасно знал свою скорость. Изучив, как быстро бежит соболь, Тынграй нападал так, чтобы соболь не успевал вскочить на ближайшее дерево. Иногда пес в высоком прыжке снимал зверя, когда тот уже взлетал на нижний сук.

Охота в ту осень началась удачно. Хромоногий уже строил планы новой поездки к торговым людям. И жалел, что отдал купцу замечательных нартовых кобелей. Теперь семья будет сыта, и хромоногому, как уважающему себя мужчине, следовало бы иметь полную упряжку. Но не суждено было хромоногому иметь полную упряжку. Перед самым снегопадом отец и сын преследовали соболя и ушли вверх по глухому распадку. Тын-грай залаял неожиданно яростно и злобно. Хромоногий, опытный таежник, сразу определил, что пес не на соболя напал. Олень? Нет, оленя собаки берут уверенно. Злость приходит, когда сильные зверовые псы не уверены в своих силах. А по лаю видно — пес не схватился со зверем. Наверно, медведь. А у охотника только нож. Надо бы уйти. Тынграю надоест облаивать, и он догонит хозяев по следу. Но тут какая-то смутная сила толкнула хромоногого вперед на голос. Может быть, он вспомнил последнюю голодную зиму. Голод сильнее, чем страх перед самым лютым зверем… У хромоногого нож, надежный охотничий нож… в медведе мясо… на всю зиму хватит.

Какая-то необыкновенная сила толкнула охотника. Наверно, это было отчаяние.

Медведь сидел у входа в берлогу и отмахивался от наседавшего пса. Видно, зверь уже залег на зиму, но пес разбудил.

Хромоногий выхватил нож и с диким криком, ослепленный отчаянной смелостью, бросился на громадного зверя. И было бы совсем худо охотнику, если бы Тын-грай не вгрызся в загривок медведю.

Хромоногий сунул в пасть зверю левую руку по плечо, а правой с ножом нанес несколько быстрых ударов в грудь. Медведь навалился на охотника.

Хромоногий с трудом оттолкнул от себя еще рычащего зверя, но не смог подняться — медведь предсмертным ударом сломал ему вторую, здоровую, ногу.

Всю зиму пролежал охотник в постели. Нога срослась, но плохо слушалась.

Так и не поохотились хромоногий и его сын. Все охотники стойбища добыли соболя, а семья хромоногого снова осталась без добычи.

В начале весны жители стойбища праздновали удачную зимнюю охоту. Было большое веселье. В стойбище приехали гости из отдаленных мест. Несколько дней продолжалось веселье. Мужчины соревновались в борьбе, в стрельбе из лука, в поднятии тяжести, в прыжках. И когда начались соревнования в гонках на собачьих упряжках, собрались и млад, и стар. Упряжек было как никогда много.

Хромоногий не участвовал в гонках. Но о Тынграе были наслышаны далеко за пределами побережья. И вот в один из вечеров к хромоногому пришел молодой гонщик. Сказал, что он из рода Такрвонгун. Человек из рода Такрвонгун дает в обмен на Тынграя шкуру черного соболя и полтуши таухурша-лахтака.

Семья хромоногого уже голодала, и человек из рода Такрвонгун без труда договорился.

На другой день весть о победе человека из рода Такрвонгун облетела все стойбище. Все говорили о вожаке упряжки — Тынграе. Говорили о его силе, нестомчивости, азарте в беге.

Так и уехал человек из рода Такрвонгун в свое стойбище со славой победителя. Он жил в двух днях езды к северу по восточному побережью Ых-мифа.

Сын хромоногого долго горевал. Но нечего делать — нельзя перечить отцу.

Прошло несколько дней после того, как гости разъехались по своим селениям. И однажды вечером сын хромоногого, играя у своего то-рафа, увидел Тынграя. Он лежал на своем обычном месте у конуры. Мальчик обрадовался, подбежал к собаке и стал играть с нею. Потом вошел в то-раф и рассказал отцу. Отец велел сыну привязать Тынграя.

Через два дня у то-рафа хромоногого остановилась упряжка. Это приехал человек из рода Такрвонгун. Оказывается, Тынграй перегрыз привязь и убежал. И чтобы такое больше не повторялось, хромоногий сильно избил Тынграя. На следующее утро человек из рода Такрвонгун увез пса. И мальчик видел: Тынграй долго упирался, рвался назад. Но ему одному не осилить целую упряжку.

Тынграй попал к новому хозяину, молодому, удачливому и сильному.

Новый хозяин хорошо кормил собак. И Тынграй вскоре превратился в матерого пса. Человек из рода Такрвонгун был рыбак и охотник на морского зверя. В тайгу же он ездил разве только за дровами. Потому новый хозяин не ходил с собаками на охоту. Тынграя он держал только для соревнований. Откормленный и сильный, Тынграй мало бывал в упряжке. Он стал еще более угрюмым. Даже появилась в нем злость. Теперь он чаще пускал клыки в ход, бил других кобелей без причины. И чтобы Тынграй не покалечил упряжку, новый хозяин держал его отдельно на цепи.

Через год человек из рода Такрвонгун женился. И за невесту отдал богатый юскинд — выкуп. Тестю очень понравился Тынграй, и он забрал пса. Тынграя увезли еще дальше на север в селение Пильтун. В том селении от Тынграя ощенились несколько сук. И тамошние каюры стали подбирать упряжки из кобелей — потомков Тынграя.

Но и в Пильтуне Тынграй недолго жил. Его перекупил богатый род из селения Нгань-во, что на западном побережье Ых-мифа. И на том побережье Тынграй возглавлял упряжки на соревнованиях. И всегда упряжка с Тынграем побеждала в гонках.

О необыкновенной собаке пошли легенды. Самые богатые нивхи мечтали приобрести ее.

Последним хозяином Тынграя был торговый человек. Тот самый купец, у которого несколько лет назад оставил своих собак хромоногий.

К тому времени у торгового человека подобралась самая отборная упряжка. Богатый человек потехи ради участвовал во всех крупных состязаниях. И не знал поражений. Если во время гонок Тынграй нагонял чужую упряжку, с ходу вцеплялся в горло другому вожаку. И каюры не любили участвовать в одном заезде с купцом.

В середине зимы и в начале весны торговый человек объезжал нивхские селения, забирал пушнину.

Как-то случилось, что он приехал в стойбище хромоногого. Тынграй узнал своего бывшего хозяина — мальчика. А хромоногого не допустил к себе, встретил его глухим рыком, обнажив острые клыки.

Через несколько дней заболел сын хромоногого. Болезнь была тяжелая. Родовой шаман сказал, что болезнь идет от тоски по любимой собаке. Хромоногий готов был отдать все, чтобы вернуть пса. И торговец сказал, что вернет Тынграя, если хромоногий и его сын дадут за него пять самых темных соболей. А у хромоногого было четыре соболя. И сговорились купец и хромоногий: двух соболей обменивают на товары, а двух других торговец берет в счет Тынграя. Как только хромоногий привезет еще трех соболей, тут же получит пса. Когда торговец уезжал, хромоногий вырвал у Тынграя клок шерсти, завернул в тряпочку и повесил на шею сына. Так велел сделать шаман. Тоска по любимой собаке будет не столь велика, и страдания подростка уменьшатся.

К концу сезона охоты хромоногий поймал еще пять соболей. Жители стойбища ждали торгового человека. Но тот не приезжал. Семья хромоногого голодала.

С наступлением весны подростку стало хуже. Он худел на глазах. Но вот однажды в стойбище увидели Тынграя. Люди подумали: надо ждать торгового человека. Тынграй, наверно, снялся с ошейника и опередил упряжку. Но прошел день, прошел второй, а купца все нет и нет.

Хромоногий хотел поймать Тынграя, ввести в то-раф, чтобы сын мог видеть своего любимца. Но Тынграй не давался в руки. Он ходил вокруг стойбища, дразня привязанных к кольям собак.

Как-то всю ночь жители стойбища слышали вой Тынграя. Он ходил вокруг стойбища и выл. А утром сын хромоногого умер. В тот же день исчез Тынграй.

Говорят, через день его видели в селении рода Такр-вонгун.

Он ходил по селению с низко опущенной головой и кидался на нартовых кобелей. Его хотели поймать, но напрасно.

Через день его видели в Пильтуне. И там он грыз собак, и люди в панике прятались от него в жилищах.

Потом его видели на западном побережье.

И с последним весенним настом Тынграй перевалил Ых-миф через горы и вновь появился на восточном побережье.

Некоторое время он не уходил от таежного стойбища. Люди видели его следы на могиле сына хромоногого. Через несколько дней он снова ушел по побережью на север.

Шаман сказал, что Тынграй будет ходить вокруг Ых-мифа, заходить во все селения, куда его забирали. Будет ходить, нигде не останавливаясь. Ходить до тех пор, пока его держат ноги…

КАК ЧАЙКИ-КРАЧКИ СТАЛИ ЖИТЬ ВМЕСТЕ

Как-то ночью ехали мы заливом. Было тихо-тихо, настолько тихо, что казалось: пискни комар на том берегу — и мы услышим. На заливе ни одного всплеска, лодку ни разу не покачнуло.

Легкий туман парил невесомо. Сквозь него и подслеповатая заря, которая летней ночью не покидает небо, и зыбкая лунная дорожка, и сама луна, и звезды были матовые, будто кто их слегка припудрил. Я аккуратно опускал весло, придерживая его в тот миг, когда оно входило в воду.

На корме смутной громоздкой тенью выплывал старик. По-видимому, и ему не хотелось нарушать тишину: он попыхивал трубкой и пока мы пересекали залив, не произнес ни слова. И не видел я, как он взмахивает кормовым веслом, и только по упругим длинным толчкам лодки узнавал глубинные гребки старика. Прошло еще много времени, прежде чем я уловил ленивый, как сквозь полусон, скрипучий голос чайки. — Ке-ра, ке-ра, ке-ра, ке-ра, — будто уговаривала она кого-то. Старик перестал шевелиться. Я понял: прислушивается. Потом услышал его шепот:

— На гнезде…

Вскоре донеслись голоса и других чаек, такие же негромкие и дремотные: мы проезжали мимо острова Тьатър-ур — острова Крачек.

Разговор маленьких легкокрылых чаек не нарушал тишину. Он звучал в ней как музыка, подчеркивая умиротворение и спокойствие.

— На гнездах сидят, — как и прежде, шепотом оказал старик.

Вдруг раздался невероятный гвалт, и в воздух взмыло большое белое облако, будто взорвало остров.

Меня бросило в жар. Потом словно окунули в холодную воду. В утлой лодчонке я почувствовал себя очень неуютно. Я в ужасе таращил глаза и вертел головой, но не мог понять, что происходит вокруг. Я с надеждой посмотрел на старика: может, он поможет чем-нибудь. Но и старик в напряжении смотрел на остров, смутно темнеющий в стороне от нас. Голова старика в брезентовой шапке поворачивалась из стороны в сторону на длинной худой шее и походила то на вопросительный знак, то на его же обгорелую трубку. Я на миг забыл о своем страхе и усмехнулся нелепому виду старика. Я, конечно, и не подумал, как выглядел сам со стороны.

И тут меня всего передернуло: будто скала обвалилась в воду. Гвалт перешел в грай. Стон, свист, скрежет, визг…

И мой старик вдруг замахал руками, гулко ударил веслом по лодке. Удар. Еще удар. И невероятный вопль:

— У-лю-лю-лю! Га-га-га! Улю-лю-лю! Улю-лю-лю-У-У-У!

Старик перешел на дискант. Еще энергичнее замахал руками и тонко завопил:

— И-ги-ги-и-и!

И осатанело захохотал:

— Так его! Так его! Ха-ха-ха-ха-а-а-а-а!

Только теперь я заметил: от острова, шумно отфыркиваясь, быстро плыло что-то большое и темное. А над ним, прочеркивая темноту, тысячи белых стрел с пронзительным криком вонзались в спину большому зверю. А зверь, беспомощно взревывая и тяжело отфыркиваясь, в панике уплывал в ночь.

А старик распалялся все больше и больше. И восклицал восхищенно:

— Вот что делают! Вот что делают маленькие мерзавцы, когда они вместе: медведя прогнали! Ай-яй-яй, медведя прогнали!

Старик еще долго не мог угомониться. Наконец он перевел дыхание, замолчал, о чем-то задумавшись. Потом зашуршал рукой под брезентовой курткой — я понял: полез за кисетом.

Старик курил, положив весло перед собой. И я перестал грести. А он все молчал, задумчиво попыхивая трубкой. Я знал старика: он к чему-то готовится. И не ошибся. Вот что рассказал он.

Раньше чайки не жили вместе. На самом деле, зачем им жить вместе! Ведь каждая из них имеет сильные крылья, такие сильные, что они могут перенести чайку через море. Каждая из них имеет острые глаза, такие острые, что они могут увидеть рыбешку даже под волной. Каждая из них имеет крепкий клюв, чтобы цепко схватить добычу или отбиваться от врагов.

Так думали и крачки. Как думали, так и жили: каждая в отдельности добывала пищу, каждая в отдельности вила гнездо.

Но не всегда легко найти рыбу: море большое, и рыба плавает, где ей захочется.

И летают чайки каждая сама по себе. Вот над пенистой волной пролетела черноголовая крачка. Как ни зорко всматривалась она в волну — не нашла серебристых рыбешек. Так и ни с чем, голодная, улетела черноголовая крачка.

Вот над тем же местом пролетела красноклювая крачка. Зря она здесь летала: у черноголовой глаза не хуже, чем у красноклювой. И красноклювая улетела ни с чем, голодная.

И еще много крачек пролетало над пенистой волной, потому что не знали, что здесь уже побывали другие.

Вернулась черноголовая крачка к своему гнезду уже в потемках, так и не найдя рыбешку. И что видит: сидит у ее гнезда большая ворона и склевывает яйцо.

Забилась чайка, закричала тревожно. Ей не прогнать ворону: та большая, сильная.

Прилетела на крик красноклювая крачка, сама вся в слезах. Жалуется:

— А мое яйцо украла мышь.

Прилетает третья крачка и тоже жалуется:

— Кто-то разорил мое гнездо.

А ворона склевывает уже второе яйцо.

Взлетели крачки, прокричали. На их крик явились и другие чайки. Налетели они на ворону: от нее только перья полетели.

И вот держат совет крачки.

Черноголовая говорит:

— Худо, когда мы живем каждая по себе. Даже ворона и та обижает нас.

— Худо, худо, — сказали крачки.

— Худо, когда мы по отдельности летаем за пищей. Одной трудно найти рыбу в большом море, — сказала красноклювая.

— Худо, худо, — сказали крачки.

— Нам надо вместе жить. Когда вместе, нам не страшен никакой враг, — сказала черноголовая.

— Вместе! Вместе! — сказали крачки.

— Нам надо вместе добывать пищу. Когда нас много, легче найти рыбу в море, — сказала красноклювая.

— Вместе! Вместе! — сказали крачки.

С тех пор и живут крачки вместе. Живут большими колониями. Им вместе легче найти рыбу в море. Найдет крачка стаю рыбы, прокричит, и слетаются к ней другие крачки. И все сыты.

А если появится какой враг, крачки тучей налетают на него, тот бежит сломя голову. От одного только крика их у самого черта волосы дыбом встанут.

— Видел: они медведя прогнали! — сказал старик. — Медведь хотел полакомиться яйцами, да не тут-то было.

Легкий туман стал белесым и так же, как и час назад, парил неслышно и невесомо. Луна побледнела, будто ей стало зябко от сырости, и поплыла в сторону гор на покой.

А за нами раздавалось негромкое, умиротворенное:

— Ке-ра, ке-ра, ке-ра, ке-ра…

Чайки садились на свои гнезда.

Старик погрузил в воду кормовое весло. И я взмахнул своими веслами. Было приятно грести: с каждым гребком по озябшему телу растекалось тепло,

Мы плыли в рассвет.

КУЛЬГИН

В нивхских тылгурах герои — всегда безымянные. То ли потому, что обычай запрещает называть имена людей, которых давно нет, то ли потому, что потомки забыли имена своих предков за давностью лет. Но сегодня я расскажу вам предание о человеке, имя которого не забыли сказители. Это предание о подвигах человека, из рода Руй-фингун. И его звали Кульгин. Давно ли жил Кульгин или недавно, но люди Руй-фингун, приехав в селения других родов или принимая гостей у себя, всегда рассказывают о Кульгине, о его подвигах.

I

А жил Кульгин в то время, когда в лесах Ых-мифа было множество зверей и птиц. Так много, что добыча не обходила ни одной ловушки. А в реках было так много рыбы, что ее ловили руками.

Жили нивхи и горя не знали. Люди добывали зверя и рыбу, все не были завалены вяленой рыбой и мясом. Но вот однажды осенью на прибрежное стойбище, где жил Кульгин, откуда-то налетело много ворон. Так много, что, когда они взлетали, крыльями закрывали все небо, и днем становилось темно, как ночью.

Налетели вороны на стойбище, стали грабить людей. Сожрали вороны все запасы жителей стойбища и стали нападать на людей. Выйдет человек из жилища по своим нуждам, налетят на него тысячи ворон, выклюют глаза.

И уж казалось: нет никакого спасения. Тогда-то люди узнали о своем сородиче Кульгине, который жил, как и все, в стойбище и ничем не отличался от других.

В тот день, когда особенно много было ворон, Кульгин шел из сопок, где ставил ловушки на соболя. Подошел Кульгин к своему стойбищу, и тут напала на него большая стая ворон. Стрелял Кульгин в ворон из лука, прострелял все стрелы, убил много ворон, но их в стае не стало меньше.

Вернулся Кульгин в тайгу, тем и спасся. Но знал Кульгин: там, в стойбище, люди ждут не дождутся спасения.

Выстругал Кульгин стрелы. Выстругал много, взвалил на плечо целую вязанку стрел и пошел к стойбищу.

Не дошел Кульгин до стойбища — налетела на него несметная стая ворон.

Целый день отстреливался Кульгин, убил сотни ворон, но к вечеру кончились стрелы. А ворон в стае не стало меньше. Бежал Кульгин в тайгу, тем и спасся.

Но вот заметил Кульгин: что-то блестящее и длинное торчит в кустах, выдернул его, стал разглядывать. На одном конце — удобная ручка, другой конец заострен. Лезвие широкое и острое. Взял Кульгия за ручку, взмахнул и ударил по дереву. Перерубил дерево с одного удара. Кульгин нашел саблю.

«Теперь можно спасти сородичей», — подумал Кульгин.

У стойбища снова налетели на него вороны — большая стая. Кульгин отбивался саблей. Взмахнет раз — перерубит несколько ворон, взмахнет второй раз — перерубит столько же.

Шесть дней и ночей бился Кульгин с воронами. Горы вороньих трупов выросли перед ним.

Шесть дней и ночей бился Кульгин с воронами, победил. Те вороны, кого не задела сабля Кульгина, улетели подальше. Они стали бояться людей.

И даже сегодняшние потомки тех ворон не забыли, как бил их предков человек по имени Кульгин.

Потому и по сей день только человек, увидев ворону, наклонится за палкой или камнем, сорвется ворона и в страхе улетит прочь.

II

Живут жители прибрежного стойбища, не опасаются ворон — их стало мало, и они побаиваются даже детей.

Но другая беда пала на людей. Пойдет охотник в тайгу — не возвращается. Находят его мертвым, с вырванным языком. Перестали люди ходить в тайгу, боятся. И стойбище стало голодать — осталось без мяса.

И тогда Кульгин один отправился в тайгу, нарубил много дров, развел костер. Потом вырубил чурку. Положил ее у костра, сам лег отдыхать, упираясь ногами о чурку.

В полночь слышит крик. Такой сильный, что кора на деревьях с треском отлетает.

Лежит Кульгин, думает: кто это может так кричать?

Прискакала откуда-то белка, вскочила на чурку у ног Кульгина и смотрит на него маленькими глазками.

«Что белка? — думает Кульгин. — Наверно, милка испугалась».

Но тут белка так крикнула, что кора на деревьях отлетела с треском. А Кульгин только вздрогнул. Понял Кульгин: это таежный милк — халу-финг явился в образе белки. Это он криком своим убивает охотников. Охотники умирают от разрыва сердца. А милк поедает их языки.

Изловчился Кульгин, толкнул чурку ногой. Упала белка в костер. От милка только и остался запах паленого.

И опять вернулся Кульгин в стойбище победителем.

III

В голодную пору, когда весна слишком затянулась и у людей не осталось припасов, выбросило штормом огромного кита. Люди благодарили Тол-ызнга — Хозяина моря — за такой дар, и каждый ходил к тому киту и вырезал себе сала и мяса.

Но вот пошел человек к киту и не вернулся. Пошел второй человек и тоже не вернулся. Перестали люди ходить за мясом. А в стойбище нет припасов, и стали жители стойбища голодать.

Тогда взял Кульгин саблю и вышел на берег.

Подошел Кульгин к киту, а из его вырезанного бока выходит медведь. Выходит медведь из брюха кита, с ревом бросается на Кульгина. Но Кульгин не дрогнул, встретил медведя сильным ударом сабли. Ударил медведя саблей, но отрубил только ухо. Второй раз бросается медведь — Кульгин отрубил ему другое ухо.

Долго бились Кульгин и медведь, полдня бились. Изрезал Кульгин медведя-разбойника, изрубил его на куски. Теперь людям ничто не угрожало. Голод покинул стойбище. А вскоре наступило сытное лето.

IV

После удачной зимней охоты два охотника — один помоложе, другой постарше — уехали на лодках к торговым людям. Дал им Кульгин свою саблю — может, понадобится в дороге. Уехали к торговым людям двое, но вернулся только один, тот, кто был помоложе. Вернулся охотник от торговых людей, привез много товару. Привез много товару, но привез и страшную весть.

Собрал охотник стариков и рассказал, что случилось в пути.

Выехали они вдвоем из своего стойбища, поплыли вдоль берега. До самой ночи плыли. И когда пристали к берегу, увидели большой ке-раф (Ке-раф — летнее жилье.). Охотники вытащили лодки на песок, чтобы не унесло волною, зашли в ке-раф. Он пустой, а очаг теплый. «Наверно, хозяева уехали куда-нибудь», — решили охотники и развели огонь. Развели огонь, поужинали. Ночью старший видел сон: явился хозяин и сказал, чтобы люди уходили из этого дома.

Проснулись утром охотники, старший за завтраком рассказал о сне. Сказал, что хозяин-милк грозил прогнать их из своего дома. Сказал и рассмеялся, показав на саблю и пригрозив: «Пусть только явится, изрублю его на куски».

Тогда младший сказал, что так говорить грех. На это старший ответил, что младший ничего не понимает и потому пусть лучше молчит.

После завтрака охотники спустили лодку на воду, поехали дальше. Несколько дней они ехали, ночевали на берегу в кустах. И доехали до большого селения торговых людей. Долго торговались охотники, выторговали всяких дорогих товаров. Младший ко всему еще взял в жены молодую женщину.

Ехали охотники домой вдоль берега. И вот доехали до того ке-рафа, где старший охотник видел сон.

Младший говорит: «Не будем заезжать в этот ке-раф». А старший говорит: «Идем, переночуем в нем». Уж так заведено у нивхов: младший слушается старших. Пристали охотники к берегу, вытащили лодки на песок, чтобы их не унесло волной, и зашли в ке-раф. Зашли охотники в ке-раф, притронулись к очагу: он теплый. Старший сказал: «Наверно, хозяева утром ушли. Приготовим еду, поедим. Переночуем здесь, а утром поедем домой».

Развели охотники огонь, приготовили еду, поужинали и легли спать.

Младший видит сон. Явился хозяин-милк, говорит: «Уходите из моего жилища. А то приду, прогоню вас».

Проснулся младший, разбудил старшего, рассказал о сне.

А старший повернулся на другой бок, захрапел. И вот слышит младший: кто-то подходит к ке-рафу, открывает дверь. Является большой милк. Он говорит: «Я велел вам уходить, вы не ушли». Сказал так и напал на старшего, который ничему не верил.

А младший схватил свою невесту, выбежал из ке-рафа, спустился к морю, столкнул лодку и приехал в стойбище. А того охотника милк убил и забрал все его добро.

Кончил рассказывать охотник, и старики удивляются, качают головами.

А Кульгин задумался. Он знал обоих охотников. Старший был честный и старательный человек. Младший всегда завидовал удаче других, был жадный и злой.

Собрал Кульгин стариков, и поехали они к тому ке-рафу. Приехали, зашли в него. И видят: лежит охотник с отрубленной головой. Лодка его пустая, а в песке у воды лежит сабля.

Вернулись старики и Кульгин в стойбище, стали пытать и охотника и молодую женщину. Молодая женщина призналась: ее взял в жены старший охотник. По дороге охотники передрались из-за нее, и младший ударил старшего саблей.

Неслыханный случай возмутил жителей прибрежного стойбища. Они назвали того охотника милком и наказали его: прогнали из рода. Тот человек не вынес позора, ушел из стойбища.

V

Живет Кульгин. Сородичи благодарят его за подвиги и за то, что он живет.

Долго не было в стойбище никакой беды. Женился Кульгин, и у него родились дети — два сына. Но не дожил Кульгин до седых волос, не пришлось ему видеть своих детей взрослыми.

Случилось так, что в прибрежном стойбище стали пропадать дети. Выйдут на морской песок поиграть и исчезают.

Тогда Кульгин взял с собой двух своих малых сыновей, позвал друга-охотника и вышел к морю. Велел детям играть на песке, а друга попросил, чтобы, когда придет беда, забрал детей и уходил в стойбище.

Вышли Кульгин с детьми и его друг к морю, дети стали играть на песке, а взрослые спрятались за кустами.

Играют сыновья Кульгина, резвятся: пересыпают сухой песок из ладони в ладонь, а на мокром песке прутиком рисуют всякие узоры.

И тут в море показалось что-то большое, красное, похожее на морского льва. Плывет чудовище к берегу, грудью раздвигает воду, поднимая большие волны.

Выскочил друг Кульгина, забрал детей и спрятал их в кустах.

А Кульгин прыгнул в море, схватился с чудовищем. Поднялась волна, гул прокатился над побережьем. Бьются Кульгин и чудовище. Видел друг Кульгина, как мелькала сабля, как рубил Кульгин чудовище — только раздавались звуки, будто били скалой об скалу. Вот Кульгин ударил чудовище саблей. Брызнула кровь фонтаном, окрасила волны. Заревело чудовище, но тут же, изловчившись, отхватило Кульгину левую руку.

Закричал Кульгин от боли, выскочил из воды по пояс, сильно ударил саблей. Взвыло чудовище от раны, но опять напало на Кульгина, перегрызло ему ногу.

Закричал Кульгин от страшной боли, выскочил из воды по плечи, замахнулся и изо всей силы опустил саблю на голову чудовищу. И видел друг Кульгина: сабля переломилась пополам.

На этот раз чудовище не выло и не ревело. Оно рвануло в сторону, подняло большую волну. Но тут же силы покинули его, и чудовище испустило дух.

Вышел из прибрежных кустов человек и стал звать Кульгина. Долго звал он храброго человека. Звали своего отца и два его сына. Но лишь окровавленные волны еще долго плескались и били о берег.

ДВА ПОДРОСТКА И ШАМАН-МИЛК

Посредине Матькы-керкка в стороне от устья Ла-и-Амура на острове стояло два стойбища: стойбище рода ымхи — зятей и стойбище рода ах-малк — тестей (У нивхов обычно два рода находятся в родственном союзе. Один род зятей, другой — тестей. И представителей первого рода называют зятьями независимо от того, находится он в супружеской связи о женщиной из второго рода или нет, а представителей другого рода называют тестями.).

Два подростка из двух стойбищ очень дружили. Каждый день босиком по морскому песку ходили они друг к другу, вместе ели за одним столом, вместе играли, вместе кормили стаи щенков и приучали их сидеть на привязи.

Росли подростки дружные, смышленые. Старики двух стойбищ радовались: растут сильные добытчики. Был в роду ымхи шаман. Только он не радовался подросткам. Увидев радостных ребят, он говорил: «Резвитесь, резвитесь — дорезвитесъ…» Знал шаман: чем больше люди уважают кого-то, тем больше они обращаются к нему, тем реже вспоминают шамана. Не знали люди, что в роду у них живет не простой шаман.

Как-то раз перед сезоном лова кеты подростки поехали на маленьких лодках вдоль острова. И решили они соревноваться в гонках. Вышли на берег, отмерили расстояние, поставили два шеста. Кто первый пройдет створ шестов — выиграет гонку.

Отмерили друзья расстояние, поставили шесты, вернулись к лодкам и разом начали гонки. А плыли они по мелководью, там, где течение тише и нет волн.

Сильно греб тесть, упираясь ногами о перекладину — какору. Прошел мысок, прошел второй. И вот и створ шестов.

Обрадовался подросток своей победе и стал ждать соперника. Ждал, ждал, а зятя нет и нет. Забеспокоился тесть. Уж он-то знал, что его друг сильный гребец и не мог отстать намного. Еще подождал немного. Сильным гребком развернул лодку, поехал назад. Проехал мысок, проехал второй. Видит: лодку прибило к берегу. Подъехал: лодка пустая. Посмотрел на песок — следов нет.

И тут увидел тесть: его друг лежит на дне под водой. А воды здесь — по колено.

Выскочил тесть из лодки, поднял друга и вытащил подальше на берег.

Стоит тесть, склонив голову, думает, как мог погибнуть его друг.

Приехал подросток в стойбище, взял лук и копье, вернулся туда, где лежал его друг. Срубил два прута, воткнул один прут впереди себя, второй — сзади. Лучше нет укрытий от кинра, чем прутья. Прутья в глазах кинра превращаются в толстые деревья, сквозь которые кинр не может видеть. А сквозь настоящие толстые деревья кинр видит, как сквозь сеть.

Воткнул подросток прутья и стал караулить. И когда солнце опустилось за гору, увидел над стойбищем зятей густой дым и искры. Потом услышал удары в бубен и голос родового шамана. Потом звуки прекратились и искры перестали вылетать из шаманова жилья.

И вскоре подросток увидел: поднялась в море волна, накатилась на остров. На волне вышло из моря что-то большое, красное. Не сивуч, не нерпа, но какое-то морское чудовище. Чудовище на волне подкатило прямо к телу подростка-зятя, зашлепало ластами, приноровилось и укусило подростка за бок.

Подросток-тесть сильно натянул тетиву, пустил оперенную стрелу с железным наконечником точно в грудь чудовищу. Чудовище взвыло от боли, тяжелыми прыжками ушло в море. А подросток-тесть упал.

Очнулся он — уже светало. Спустил лодку, положил в нее тело друга и поехал в свое стойбище.

Приехал в свое стойбище, рассказал отцу, старикам. Собрались жители стойбища тестей, поехали на многих лодках в стойбище зятей.

Приехали тести в стойбище зятей, рассказали о случившемся. Собрались мужчины двух родов и во главе с подростком-тестем направились к родовому шаману.

Еще не дошли они до жилья шамана, услышали: оттуда раздается стон. Зашли мужчины во главе с подростком к шаману, видят: шаман лежит, укрытый теплым х'ухтом (X' у х т — верхняя одежда типа халата.), стонет.

Сдернул подросток с шамана х'ухт, и люди увидели: в груди шамана торчит оперенная стрела. Наступил подросток на грудь шамана, вытащил стрелу.

Люди сказали: это не простой шаман, это шаман-милк и нет ему места в стойбище.

ЫМХИ И АХМАЛКИ

Три охотника — ымхи и два ахмалка — пошли в тайгу ставить петли. Ымхи был бедный, неженатый. Ему нужно добыть соболей на юскинд (Ю с к и н д — выкуп за жену.). Ахмалки же из богатой семьи, где было много мужчин-добытчиков. Ымхи, если охота окажется удачной, женится на сестре ахмалков. Пришли охотники в сопки, срубили балаган, расставили ловушки. Ымхи поставил штук тридцать ловушек, младший ахмалк — пятьдесят, старший ахмалк — триста. Прошел день, прошел второй. Пришли охотники проверять ловушки. Ни в одной ловушке не оказалось добычи.

Принесли охотники Пал-ызнгу жертву: табаку, корни сараны. Ымхи при этом сказал: «Не оставь, добрый дух, мои ловушки (дэЛ^внимания». Младший ахмалк сказал то же. А старший ахмалк сказал: «Добрый дух, награди меня за все мои страдания — вон сколько ловушек я выставил». Пошли на следующее утро охотники проверять ловушки. Шли, шли они по распадкам и сопкам, видят: идет по скалам сопки красивая девушка, зовет: «Кыть, кыть, кыть!» Так обычно скликают щенков, когда нужно покормить их. Идет красавица по склону сопки, зовет: «Кыть, кыть, кыть!» И со всех склонов и распадков, из кустов и из-под ва-леяшн, из расщелин и нор выскочили соболи, окружили девушку-красавицу, идут вместе с нею. А девушка что-то бросает в стадо соболей, соболи ловят на лету. Стоят охотники разинув рты. Стоят и смотрят, как лесная девушка, дочь Тайхнгада прошла по склону сопки вместе с огромным стадом соболей. Прошла дочь Тайхнгада по склону сопки — исчезла.

После этого еще несколько дней соболи не шли в ловушки. Охотники ходили по сопкам и распадкам, переставляли ловушки, но все равно не было добычи.

Однажды вечером, когда охотники сидели в балагане и печально думали о своей неудаче, кто-то стал спускаться по сопке к балагану. Охотники подняли головы, видят: входит к ним седовласый старец. Вошел старец, прошел к лежанке, присел. «Ух-ух-у-у-у, — перевел он дыхание. — Вижу, что вас мучает неудача. Жалко вас — вы так стараетесь, а добыча не идет в ловушки».

Поняли охотники: к ним явился сам Тайхнгад, со-творитель живого на земле.

Старец сказал: «С завтрашнего дня соболь пойдет в ваши ловушки. Вы ловите соболей, а я буду снимать шкурки, сушить». Охотники не знают, как отблагодарить. Покормили охотники гостя, легли спать. Ымхи подумал: «Хоть бы двадцать соболей послал в мои ловушки. Столько соболей, пожалуй, хватит на юскинд». Подумал так ымхи и уснул с этой мыслью.

Младший ахмалк подумал: «Мне бы поймать хоть двадцать пять соболей. Тогда мои отец-мать скажут, что я добытчик». Подумал так младший ахмалк и уснул.

А старший ахмалк подумал: «Знать, я наделен счастьем, раз сам Тайхнгад пришел ко мне в гости. Сделай так, чтобы мои ловушки всегда были полны добычи». Подумал так ахмалк и уснул с этой мыслью.

Утром охотники проснулись рано и пошли проверять ловушки. Увидели: в каждой ловушке сидит соболь.

Ымхи подумал: «Надо снять ловушки. Если так будет ловиться, не успеем обработать шкурки». Так же подумал и младший ахмалк.

А старший подумал: «Вон как ловится соболь. Хорошо, что я поставил столько ловушек». Снова зарядил ахмалк свои ловушки. А добычу в мешках таскал к балагану несколько дней подряд.

Пока он таскал соболей в мешках, во всех его ловушках оказалась новая добыча.

Старик тогда сказал: «Не надо так торопиться, я не успеваю обрабатывать шкурки, и они портятся».

Ахмалк ничего не сказал. Но и ловушки не снял. И накопилось соболей так много, что негде их хранить.

Старик опять говорит: «Не надо ловить так много священных зверей — ведь и они портятся».

Ахмалк подумал: «Старик только мешает мне охотиться. Надо избавиться от него». Он знал: Тайхнгад не любит, когда костер складывают из пихты: пихта, разгораясь, трещит так, что на все живое находит страх.

Ахмалк незаметно срубил пихту, незаметно положил в костер. Костер вспыхнул, затрещал. «Тзх-тэх-тэх!» — трещит огонь. «Ыйк-ыйк-ыйк!» — вздрагивает Тайхнгад. Потом старец молча надел шапку и вышел из балагана.

На следующее утро охотники услышали шум, будто ветер прошел по лесу. И увидели охотники: по сопке проходит лесная девушка. Она не смотрела в сторону охотников. Шла и звала, как щенков: «Кыть-кыть-кыть». И со всех склонов и распадков, из кустов и из-под валежин, из расщелин и нор выскочили соболи, окружили девушку-красавицу, идут вместе с нею. А она все зовет: «Кыть, кыть, кыть». И вдруг все соболи, которых старший ахмалк хранил в амбарах, ожили и присоединились к большому стаду.

Схватился старший ахмалк за голову, побежал за соболями «Соболи! Соболи! Мои соболи!

Долго бежал ахмалк. Но куда там. Ступит девушка — на одной сопке, ступит второй раз — уже на другой сопке. А вместе с нею перелетает от сопки к сопке стадо соболей.

Бежал охотник за соболями, только видели ымхи и младший ахмалк его распростертые руки и долго слышали, как по распадкам и ущельям, дробясь и затухая, разносился голос: „Соболи! Соболи!“

Вернулись ымхи и второй ахмалк в стойбище. Отдал ымхи отцу-ахмалку юскинд, забрал жену. Ымхи и ахмалк рассказали о случае в тайге. Их рассказ стал преданием.

КАК КРАСАВИЦА ХОТЕЛА УЙТИ ОТ ЛЮДЕЙ

Раньше род Пилвонгун был большим и сильным. Много было в нём мужчин-добытчиков. И мяса у них всегда имелось вдоволь, и рыба не выводилась.

В этом старейшем роду была красивая девушка — любимица матери, отца и всех сородичей.

Росла девушка, ничего не делала, только набиралась красоты.

Выросла она красивая, гордая. Никого не хотела видеть, ни с кем не хотела разговаривать.

А женихи стали наезжать один за другим. Говорили с отцом, с матерью. А красавица не желала никого видеть. Родители же так любили свою дочь, что не могли перечить ей.

Но женихи — не из тех людей, которые быстро отстают.

И вот сказала красавица своим родителям:

— Отец-мать, мне надоели люди. Я никого не хочу видеть. Уйду я туда, куда ничья нога не знает дороги.

Заплакали отец и мать, но и здесь не могли они перечить гордыне дочери.

Только дали старики дочери удочку, нож, камень-оселок для правки ножа.

Красавица ещё взяла деревянный гребень, чтобы наводить красоту.

Далеко ли ушла девушка — никто не знает. Только очутилась она на берегу реки в небольшом тёплом то-рафе. Кто хозяин то-рафа, неизвестно. Вокруг нет следов, и очаг без углей и золы. «Наверно, курнг меня осчастливил: подарил то-раф», — подумала красавица.

Поселилась красавица в то-рафе, живёт себе одна. Вокруг — лес: много дров. А проголодается — выйдет к реке, наловит всякой рыбы и — сыта.

Только и знает красавица ловить рыбу, готовить себе еду, потом ложиться спать. А спать она любила подолгу: ей нравилось видеть красивые сны.

И ещё она выходила на реку, когда наступала хорошая погода. Она глядела на воду, долго причёсывалась, засматривалась на свое отражение и, тихо улыбнувшись своей красоте, возвращалась в то-раф спать.

Однажды пошла она на марь собирать вкусную ягоду морошку. Ходила она по мари, наклонялась за сочной ягодой. Как-то увидела на краю мари женщину.

Обозлилась красавица, ушла к себе в то-раф.

На другой день снова пошла на марь — уж очень вкусна морошка. Ходила она по мари за ягодой, увидела на краю мари мужчину.

Совсем обозлилась красавица, повернулась к нему спиной и ушла к себе в то-раф.

Прошло ещё несколько дней. Девушка боялась, что вся морошка повянет и ссыплется, — пошла собирать её. Ходила она по мари, наклонялась за ягодой.

Наклонилась — поднялась: увидела под кустом кедрового стланика голого младенца. Младенец лежал беспомощный, только шевелил ручонками и ножками.

Подбежала красавица к младенцу, схватила его на руки, отнесла к себе в то-раф.

Вырезала она бересту, сшила из нее тякк — люльку, привязала люльку к жердинке на потолке.

Кормила красавица ребёнка грудью, приговаривала:

— Мой бедный младенец, без отца, без матери. Вот мой мытик (Мытик — грудь.). Ешь и расти быстро.

А младенец хватает грудь руками, сосёт жадно и больно кусает. «Неужели у младенца есть зубы?» — подумала красавица.

А младенец сосёт грудь и растёт быстро. Вот он уже сам раскачивается в тякке.

Как-то принесла красавица юколы — вяленой кеты. Принесла, положила на столик и по какой-то надобности вышла. Вернулась в жилище — смотрит: от юколы остались обгрызенные куски. А младенец висит в своей люльке и раскачивается.

Принесла красавица ещё юколы, положила на столик, вышла. А сама приникла к щели в двери. И увидела: младенец быстро развязался, спрыгнул с люльки, подбежал к столику, схватил юколу, и от юколы только крошки полетели.

Младенец жевал, как голодная собака. Во рту у него мелькали длинные зубы.

Проглотил младенец всю юколу, вскочил в колыбель, быстро обвязался и стал раскачиваться.

Красавица испугалась. Но вошла в то-раф. А младенец плачет, просит грудь.

Красавица положила за пазуху гребень, камень для правки ножа. А младенец раскачивается, плачет.

Красавица выскочила из то-рафа и побежала что есть силы. Бежала она по берегу и думала:«Скорей бы к людям! Скорей бы к людям!» А сзади доносится:

— Ымыка! Мытик, мытик! (Мать! Грудь, грудь!)

Девушка оглянулась: бежит за ней младенец, толстый, большеголовый.

Ещё пуще побежала красавица. Но вот уже совсем рядом слышит:

— Ымыка! Мытик, мытик!

Тогда красавица бросила через голову гребешок. Только коснулся гребешок земли, поднялся густой лес. Деревья стоят часто, как зубья гребешка.

Обрадовалась девушка, подумала:

«Теперь-то кинр не догонит меня». Подумала так и пошла медленней.

Но тут услышала совсем рядом:

— Ымыка! Мытик, мытик!

Выскочил кинр между деревьями. Красавица побежала сломя голову. Бежала, бежала она, но кинр не отстаёт от неё. Устала красавица. И тогда бросила через голову камень для правки ножа. Только коснулся камень земли — поднялась большая гора. «Теперь-то кинр не догонит меня», — подумала девушка и пошла медленней, чтобы унять сердце.

Но не успела она отдохнуть.

Опять услышала:

— Ымыка! Мытик, мытик!

Оглянулась: кинр быстро сбегает с вершины горы.

Побежала красавица. Бежала долго. И уже думала: «Наверно, умру от кинра», когда увидела горную речку, на берегу которой росли высокие тополя.

Заметалась красавица, не зная, куда деваться. А кинр уже совсем рядом. И тогда вскочила красавица на высокий тополь, забралась на самую вершину.

А кинр подбежал к тополю и стал грызть комель. Бегает вокруг дерева — только щепки летят в разные стороны. И вот уже дерево раскачивается. Девушка просит:

— Повались, дерево, вершиной к другому берегу, дай мне дойти до людей.

Услышало дерево просьбу девушки, повалилось вершиной к другому берегу.

Только соскочила красавица на крутой берег, сильное течение подхватило тополь, развернуло и унесло вниз. Кинр остался на том берегу.

Прибежала красавица в стойбище, рассказала отцу-матери.

Те сказали:

— Это курнг наказал тебя за то, что ты хотела уйти от людей.

ДЕВУШКА И ВЕХР

В маленьком то-рафе на краю стойбища жили две сестры. Вместе спали, чтобы было теплей. Вместе ходили за дровами: одной боязно идти в лес. Но вот старшая сказала:

— Аска (Аска — обращение к младшим (брату или сестре).), сегодня я пойду посмотреть, поспела ли ягода. А ты сиди дома, укройся х'ухтом. Никому не отвечай.

Взяла старшая сестра тякк — берестовую посудинку, ушла в лес.

Младшая легла на понахнг (Понахнг — почетное место для гостей, нары.), укрылась х'ухтом с головой и не шевелится.

Прошло некоторое время. И девушка слышит: кто-то ходит вокруг то-рафа, ищет дверь. Потом потянул за дверной ремень, открыл дверь. Вошёл, обошёл очаг, молча присел на край понахнг.

А девушку распирает любопытство. Она тихонечко приподняла полу х'ухта, чтобы посмотреть, кто сидит рядом. И увидела большую женщину в богатом х'ухте. Волосы в две косы. Только во взгляде женщины что-то нечеловеческое, страшное. Девушка догадалась, что это вехр — злой дух.

Испугалась девушка, опустила полу х'ухта. Но вехр заметила движение.

— Кто лежит под х'ухтом? — спросила вехр.

Девушка молчит, затаила дыхание. Тогда вехр схватила за подол х'ухта, дёрнула. Увидела девушку. Девушка испугалась, думает: «Вот сейчас съест меня».

— Не бойся меня. Я тебя не съем. Ты красивая, будешь женой моего брата.

— Нет, я не буду женой твоего брата. Вы убиваете людей и едите их мясо.

Я не стану женой людоеда.

Тогда вехр набросилась на девушку и стала щекотать. Щекотала, щекотала — защекотала до беспамятства.

Очнулась девушка в красивом то-рафе. А в то-рафе большой очаг. У очага — длинные вертела, и на них куски жареного мяса. Хозяин то-рафа — большой красивый мужчина. Волосы заплетены в одну косу. Он сидит на понахнг.

Справа от него на лежанке сидит вехр, сестра красивого мужчины.

Вехр говорит девушке:

— Вот мой брат. Ты будешь его женой.

Сидит девушка, молчит. Понимает, что ей некуда деться. Молчала, молчала и сказала:

— Буду ли я твоей женой или не буду — не моя воля. Но я человек и не ем вашей пищи.

Мужчина отвечает ей:

— Для своей любимой жены я добуду мясо любого зверя.

Сказал так, обернулся в большую невиданную птицу, взмахнул крыльями, вылетел в томс-куты — дымовое отверстие на потолке. А там, где он стоял, осталась на полу шкура, золотистая, похожая на шкуру змеи.

Вехр быстро соскочила, схватила шкуру, свернула её и спрятала за пазуху.

Поднялся брат вехр выше облаков, полетел к дальней земле — хотел добыть для жены мясо неслыханного зверя. Летит он над облаками, только чёрная тень скользит по тайге, сопкам, долинам и рекам.

Пока он летал, наша девушка уснула и видит такой сон. Старшая сестра говорит ей: «Сестра моя, не будь женой людоеда. Не плоди людоедов, их и так много на земле. Отбери у вехр шкуру людоеда, сожги её. И людоед без своей шкуры не сможет жить на земле и умрет от разрыва сердца».

Проснулась девушка. Видит: сидит вехр у горящего очага, жарит мясо и громко чавкает.

Думает девушка, как отобрать у вехр шкуру её брата-людоеда. Потом вспомнила девушка, как вехр защекотала её.

Поднялась девушка с лежака, сзади набросилась на вехр, крепко обхватила её руками и ногами и стала щекотать.

Щекотала, щекотала — защекотала насмерть. Потом развела большой костёр.

Пламя и дым поднялись над очагом, дым и искры вылетали в томс-куты. И услышала девушка: с неба раздаётся грохот. Это летит брат вехр, несёт своей жене мясо неслыханного зверя.

Схватила девушка вехр, кое-как приподняла её и бросила в очаг. Потом добавила ещё дров в огонь.

В это время брат вехр уже опускался в томс-куты. Но его шкура сгорела вместе с вехр. Закричал брат вехр, загремел крыльями, взмыл над землёй.

Люди разных стойбищ видели: его тень скользнула по тайге, сопкам, долинам и рекам.

Говорят, он долго летал и никак не мог приземлиться. Летал, летал брат вехр, устал и умер от разрыва сердца.

И по сей день между сопками Ых-мифа есть глубокая впадина — след от падения брата вехр. И с тех пор на земле стало меньше злых духов-людоедов.

А девушка вернулась в свой то-раф, рассказала обо всём старшей сестре и всем жителям стойбища.

И с той поры случай с девушкой стал тылгуром — преданием людей таёжного стойбища, и его передают из поколения в поколение, рассказывают малым и большим.

В МЛЫХ-ВО

Спроси у моих сородичей, где находится Хоркс — вход в Млых-во? Северяне скажут: надо идти по западному побережью в сторону Ккоккр (Ккоккр — «Низ»- название средней части западного побережья Сахалина.), и где-то в распадках Кршыус южнее бывшего селения Руй и находится вход в Млых-во.

Я был в тех изрезанных распадками местах. Добирался где на машине, где катером, где пешком. Разговаривал там со стариками из рода Кршыус-Пингун.

Они сказали: да, где-то в наших распадках находится вход в Млых-во. Но кто-то сказал совсем другое: вход в Млых-во находится на Т'ый (Т'ый — Южный Сахалин, бассейн реки Поронай.). Я бывал и на Т'ый. Местные старики сказали: да, где-то в нашей долине у склона какой-то сопки и находится вход в Млых-во. Но кто-то сказал, что слышал ещё от отца своего отца: Хоркс находится где-то на Ккоккр. Я искал Хоркс, чтобы найти причину «прописки „входа в Млых-во в том или другом месте Ых-мифа. Но приехал на Кэт (Кэт — северо-восточное побережье Сахалина.) с Ккоккр человек из рода Руй-фингун по имени Колка.

Колка не увлекался ни рыбалкой, ни охотой. Кажется, со зрением у него неважно — во время войны взрывом опалило ему лицо.

И я не знал, зачем он проделал много сотен километров. Но вскоре выяснилась причина его путешествия: он женился на Мулгук, женщине из рода Кевонгун. Моя мать тоже из рода Кевонгун. Она старше Мулгук. Так что Колка стал моим ымхи. А я ему — ахмалк.

Колка неважный рыбак и неважный охотник. Но он знал много старинных тылгуров.

Как-то во время летней рыбалки мы остановились с ночлегом на берегу нерестовой реки Тымь, что несёт свои воды в Пила-керкк — Охотское море. Мы срубили шалаш и развели ночной костёр.

После нежного шашлыка из горбуши и крепкого чая пришло время тылгура. Я попросил своего ымхи рассказать, где находится Хоркс. И если он знает где, чем объяснить, что «вход» в Млых-во находится там, а не в другом месте.

Колка глянул на меня удивлённо и сказал: «Я не знаю, где находится Хоркс — не был там. Но знаю тылгур „В Млых-во“.

И вот что рассказал Колка.

Раньше на берегу залива стояло стойбище. Жили люди стойбища в дружбе и согласии. Никто никого не трогал, каждый жил своей жизнью. Все реки были полны рыбы. И жители стойбища ловили так много рыбы, заготовляли так много юколы, что заполнили ими все амбары и другие хранилища. На всю зиму хватало припасов и ещё оставалось. И люди стойбища ещё и кормили своих соседей. Даже из самых отдалённых краёв приезжали голодные, и им не отказывали.

Так продолжалось долго. Но пришёл конец счастливым годам. Кто-то, имя которого забыло предание, сказал, что люди не умеют рыбачить. Нужно ставить сети не на заливе, а у входа в устье реки.

Поехали рыбаки к нерестовой реке, поставили сети. Поставили сети так плотно, что загородили вход в реку. И действительно, рыбы подошло к сетям очень много — рыбаки не успевали снимать улов.

Все знали: рыба, как и птица, оставляет потомство там, где она сама родилась. И если её выловить, в последующие годы не жди подходов рыбы.

Знали, но поступили так, как велел этот человек. Уже осенью следующего года люди узнали, что такое голод.

Зима выдалась холодная, затяжная. Голодало всё стойбище.

И мужчины стали искать счастья в охоте на таёжного зверя. Уходили охотники в тайгу, в сопки — не все возвращались. Жители стойбища дивились: куда исчезают кормильцы? А тут ещё пошли болезни, и люди начали умирать.

Только еда могла спасти стойбище от беды.

И вспомнили люди того, кто велел ставить сети в устье нерестовой реки.

Вспомнили его и наказали идти в тайгу.

Хорошим ли был охотником или плохим, но взял оружие, стал на лыжи и пошёл в тайгу промышлять.

Только вышел за стойбище, увидел свежий лисий след. И подумал охотник: „Может быть, удача меня ждёт“. Пошёл охотник вслед за лисой. Шёл, шёл — увидел чёрно-бурую лису: она копалась в заснеженных кустах. Близко подошёл охотник к зверю. И прежде чем пустить стрелу, подумал: „От этой твари сыт не будешь — мало мяса, разве только четверых накормишь. Но зато шкура какая!“

Только подумал так охотник, лиса почуяла опасность, и прежде чем охотник понял, что его заметили, лиса скрылась за кустом. Обругал охотник себя. Но что делать, надо идти по следу: авось где-нибудь да и настигнет зверя.

Долго ли шёл охотник или недолго, но вдруг увидел: след привёл к подножию сопки и оборвался у норы. И заметил человек: нора не похожа на обычные норы — вход в неё шире. Голод и желание добыть зверя заставили охотника войти в нору. Вполз охотник в нору — темень окружила его. Полз, полз человек на животе и почувствовал: стены норы раздвинулись, и голова уже не задевает за верхний свод. Стал охотник на четвереньки и пополз дальше.

Чем дальше полз охотник, тем своды становились шире, шире. И вот встал человек на ноги.

Встал человек на ноги и пошёл дальше. Шёл, шёл — заметил, стало светлее. „Откуда свет? — подумал охотник. — Наверно, прошёл сопку насквозь“.

А вокруг всё светлее, светлее. И вот стало совсем светло, и охотник не поверил своим глазам: попал он из зимы в лето. Густая трава поднимается до колен, белокорые берёзы светлой рощей встали у реки. А река быстрая, горная.

Небо синее-синее. На нём высокие белые облака и жаркое ослепительное солнце.

За берёзовой рощей — синие сопки.

Остановился охотник, ничего не понимает. Подумал, что это сон. Ущипнул себя за руку — больно, ущипнул себя за уши — больно. „Нет, это не сон“, — решил охотник и пошёл по берегу реки. А вода в реке светлая-светлая: видны камешки на глубине и стаи больших серебристобоких рыбин.

Идёт охотник по берегу, смотрит: навстречу вышли двое юношей. Идут юноши по берегу, колют рыбу острогой, весело переговариваются. Когда юноши поравнялись с охотником, охотник узнал их. „Да это же те двое, которые ушли охотиться на оленей и не вернулись. А люди думали: силы покинули юношей, и юноши замёрзли где-нибудь в тайге“.

Поравнялись юноши с охотником и, не останавливаясь, проходят мимо, будто его не видят. Обозлился охотник, окликнул их. Те даже не оглянулись — переговариваются между собой, весело смеются, колют жирную рыбу.

Окликнул их охотник ещё раз. Те будто не слышат его. Совсем обозлился охотник и, оскорблённый непочтением, пошёл дальше.

Шёл, шёл охотник по красивому берегу, видит: впереди большое селение. У каждого дома по нескольку х'асов, сплошь занятых кетовой юколой. Дети весело прыгают, резвятся. Сытые собаки развалились в тени и лениво шевелят пушистыми хвостами — отгоняют мух.

У одного дома сидит мужчина с седеющими волосами, строгает чевл-ручку к остроге. Подошёл наш охотник к нему, а он даже не поднял головы, продолжает строгать и напевает какие-то мелодии.

Присел охотник на корточки, вытащил сумку с табаком, предложил мужчине закурить. А тот никак не ответил нашему человеку, продолжает своё дело.

Тогда охотник кашлянул. Мужчина и на это никак не ответил. Опять обозлился наш человек, ударил рукой по палке. Мужчина удивился и сказал: «Что это: мой чевл ожил?» Удивился старик и опять стал строгать чевл.

Наш человек схватил за конец палки, дёрнул. Нож соскочил с палки и порезал руку мужчине. Мужчина отложил палку, побежал в дом. Наш человек вошёл следом. Вошёл и увидел: ох и богатый дом! На понахнг красивая дорогая постель. Прошёл охотник к понахнг, сел. Справа от него сидит молодая женщина. Она бранила мужчину: «Ты словно ребёнок: строгал палку, а порезал руку». И тут узнал наш человек: молодая женщина была его невестой. Она ведь умерла в прошлую осень? Как же она теперь жива?

Вскоре снаружи донеслись голоса, и в дверях появились те двое, которые встретились охотнику на берегу реки. Они прошли мимо очага, сели на нары.

Обратились в правый угол, где сидела старая женщина:

— Мать, мы наловили свежей рыбы.

Старая женщина сказала:

— Дети, принесите рыбы, сварим её и поедим.

Молодая женщина, которая в том свете, где теперь зима, была невестой нашему человеку, и ещё одна девушка, что сидела рядом со старухой, вышли за рыбой. Отобрали они вкусную рыбу и стали резать. А мужчины разговаривают между собой, смеются, не замечают нашего человека. А наш человек удивляется: слепые — не слепые, глухие — не глухие. Что за люди?

Приготовили женщины рыбу, сварили. Сварили рыбу, пригласили мужчин к столу. А нашего человека не замечают.

Едят хозяева рыбу, весело переговариваются между собой. А у охотника от голода стянуло живот, и слюни натекают в рот — только успевай глотать.

Сидел, сидел наш человек, ждал, когда и его пригласят к столу, — не дождался. Хозяева поели, женщины прибрали стол, вынесли объедки.

Когда хозяева кончили есть, уже вечерело. И хозяева легли спать. Молодая женщина, которая была невестой нашего человека, легла ближе к выходу. «Если не покормили меня, то хоть отдохну. Уговорю свою невесту и заберу с собой», — решил он. Решил так и лёг рядом с ней.

Женщина вскочила и сказала: «Что-то холодное вошло в мою постель и остудило её».

Хозяева удивляются:

— Что могло остудить твою постель?

— Что-то холодное, вроде льда, — отвечает девушка.

— Откуда взяться льду? — удивляются хозяева.

Молодая женщина села на край постели, так и просидела всю ночь без сна.

Утром хозяева позавтракали и опять не покормили нашего человека.

Разозлился наш человек, ногой ударил стол, перевернул. Удивляются хозяева, переглядываются. Старший говорит: «Однако сегодня день какого-нибудь злого духа. Надо позвать шамана, пусть скажет, что за день сегодня».

Сказал так и направился к двери. Наш человек подставил ему ножку. Хозяин упал, потом поднялся, посмотрел на пол и сказал:

— Вроде бы ничего нет, а я споткнулся. Да, сегодня явились злые духи.

Надо быстрей позвать шамана.

Вышел наш человек за хозяином. Увидел х'ас, который ломился от юколы.

Подошёл к х'асу, сорвал юколу и стал есть. Ох и вкусная юкола! Нежная, жирная! Съел две юколы, сорвал целую охапку, связал их, взвалил на плечо и понёс: надо же убедить своих сородичей, что он не зря пошёл промышлять.

Шёл, шёл охотник, пришёл к тому отверстию, через которое он попал в странный мир. Прошёл в широкое отверстие. А своды становятся ниже, ниже. И вот пополз человек на четвереньках, таща за собой юколу. Потом пришлось ползти на животе.

Вышел из отверстия наш человек — попал в зиму. Хотел взвалить юколу на плечо, смотрит: у него в руках не юкола, а одна гниль.

Пожевал охотник то, что осталось от юколы, никакого вкуса нет, будто это труха древесная. Удивился теперь наш охотник, испугался, что придётся ему голодать, хотел обратно войти в отверстие, но оно на глазах сократилось.

Осталось маленькое отверстие — нельзя даже руку просунуть. И охотнику ничего не оставалось, как идти в голодное стойбище.

Пришёл охотник в стойбище, собрал стариков, рассказал им о своём приключении. Всё рассказал. И старики сказали:

— Ты шёл за лисой и попал в Млых-во.

И ещё сказали:

— То, что ты рассказал нам, сделаем преданием. Будем передавать его из поколения в поколение, из уст в уста. Будем рассказывать и малым и большим.

А человек, побывавший в Млых-во, повалился на пол, умер.

Старики объяснили:

— Он умер, потому что в Млых-во ел их юколу. И ещё потому, что ложился в постель к той женщине.

О БЕДНЯКЕ, КОТОРЫЙ ЖЕНИЛСЯ НА ДОЧЕРИ МОРСКОЙ ЖЕНЩИНЫ

На краю большого селения находился маленький ке-раф — летнее жильё. В этом ке-рафе жили юноша и его мать. У юноши не было ни своей сетки, ни своей лодки. Чтобы не умереть с голоду, ездил юноша на рыбалку с людьми из рода ахмалк-тестей.

Каждый день уходили тести на рыбалку. И каждый день с ними уходил юноша.

Тести сажали юношу за вёсла. Против ли течения, против ли ветра — но юноше одному приходилось вести лодку.

Много ли поймают рыбы, мало ли поймают рыбы — тести всегда обделяли юношу из рода зятей. И никогда не давали ему больше двух рыб: одну для него, другую, чтобы он покормил свою мать.

После больших уловов все х'алнгары (Х'алнгары — сооружения для вяления рыбы и разделки морского зверя.) стойбища бывали завешены юколой. Только х'алнгар юноши оставался пуст.

Как-то рыбаки притонили большой улов. Получил юноша две рыбы, принёс домой, опустил их в большой котёл с водой. Одна рыба — самец, другая — самка.

Мать сказала:

— Сварим одну рыбу, а другую оставим на завтра.

Вытащила самца, распотрошила его, сварила. Сварила рыбу, покормила сына и сама поела.

Поели и легли спать. Ночью слышит юноша: в котле раздаются всплески.

Поднялся юноша, подошёл к котлу. И видит: ожила рыба, бьётся в котле, поднимает брызги.

Юноша призадумался: «Вчерашняя рыба. Она подохла, как только вытянули сеть на берег. А ночью вдруг ожила. С чего это?»

Потом вспомнил старинное предание, которое говорит: как-то принёс рыбак рыбу и положил в котёл с водой, а та рыба расплодилась, и рыбак каждый день до конца своей жизни ел свежую рыбу.

Только вспомнил старинную легенду, слышит женский голос:

— Пожалей меня, юноша, отпусти. Не рыба я — я тол-ршанг, морская женщина. Обернувшись рыбой, резвилась у прибрежной отмели. Вы запутали меня сетью, вытащили. Отныне ты каждое утро выходи к своему х'алнгару. Он будет полон свежей рыбы. Ты будешь знать одно: резать юколу, вялить рыбу. Что день — так новая рыба завалит твой х'алнгар. Пожалей меня, выпусти в море.

Юноша говорит:

— Мы с моей матерью самые бедные люди стойбища. Не имеем ни сети, ни лодки. Нам не много надо: один х'алнгар юколы, чтобы не умереть зимой с голоду.

Отнёс юноша рыбу к морю, выпустил. Набежавшая волна подхватила её, и рыба вильнула хвостом, ушла в глубину.

На другое утро первой встала мать. Решила сварить рыбу: сыну нужно поесть перед рыбалкой. Сунула руку в котёл — не нашла рыбу. Подумала: наверно, сука ночью пробралась в ке-раф и съела рыбу. Вышла посмотреть: сука на привязи. Куда же девалась рыба?

Разбудила сына. Сказала:

— Наша рыба куда-то исчезла. Сходи к своим ахмалкам — они подадут тебе что-нибудь перед рыбалкой.

Оделся сын, вышел. Посмотрел на х'алнгар — он сверкает на солнце серебристой горкой рыб.

Вернулся сын в ке-раф, сказал матери:

— Сходи к х'алнгару, принеси на завтрак рыбы сколько нужно. После завтрака будем резать юколу.

Мать удивлённо взглянула на сына:

— Что ты говоришь, сын мой? Не болен ли ты?

Сын ответил:

— Нет, не болен я, мать. Сходи к х'алнгару, возьми рыбы.

Вышла мать. Не поверила своим глазам: весь х'алнгар завален рыбой.

Приставила лесенку, поднялась на х'алнгар, взяла в руки холодную свежую рыбу. Подумала, что это ахмалки стали добрыми и подарили своим ымхи столько рыбы.

Приготовила мать рыбы. И впервые мать и сын поели досыта.

Потом взяли ножи и стали резать рыбу на юколу. Целый день они резали, заняли под юколу все шесты.

На другое утро мать опять встала раньше. Увидела на х'алнгаре жирную нерпу, совсем свежую. Старая женщина обрадовалась и очень благодарила в душе своих ахмалков, думая, что это они угостили своих бедных соседей так щедро.

Теперь каждое утро бедняки находили свой х'алнгар заваленным то рыбой, то морским зверем.

Однажды пошла старуха мать к ахмалкам, чтобы как-то отблагодарить их.

Пришла, сказала:

— Вашей волей мы теперь сыты. Много юколы заготовили. Мы даже не знаем, чем вас отблагодарить.

Ахмалки переглянулись удивлённо:

— Мы ничего не знаем. Сами удивляемся: ваш х'алнгар каждый день завален, будто удачливые братья из старинного предания все ночи только на вас и рыбачат.

Старуха вернулась к себе, сказала сыну:

— Не ахмалки одаряют нас своим уловом. Кто же тогда?

Как-то вышел юноша на морской берег, хотел собрать морскую траву. Видит, сидит девушка на дереве, выброшенном волной. Думает юноша: «Откуда молодая гостья и к кому она пришла?»

А девушка сказала:

— В вашем стойбище живёт юноша, который спас мою мать. Моя мать, обернувшись рыбой, резвилась у берега, и рыбаки запутали её сетью и вместе со всякой рыбой вытащили на берег. Ахмалки дали своему ымхи всего две рыбы.

Одной из них и была моя мать. Тот юноша был очень беден. Но он отпустил мою мать обратно в море. И моя мать в благодарность велела мне прийти в стойбище к тому человеку.

Юноша отвечает:

— Тот бедный юноша — это я.

— Раз так, веди меня к себе, — сказала девушка.

Привёл юноша девушку в свой ветхий ке-раф.

Мать подумала: «Откуда эта молодая гостья?»

Хозяйка подала гостье покушать. Та поела и говорит хозяйке:

— Ты помнишь, потеряла рыбу, которую оставила в котле?

Хозяйка отвечает:

— Я правда потеряла рыбу. Оставила её на завтрак, а утром не нашла в котле. Ночью к нам не могли забраться собаки, но рыба исчезла.

Гостья говорит:

— Это была не рыба — морская женщина. Твой сын отпустил её обратно в море.

Старуха мать обращается к сыну:

— Скажи, мой сын, правду говорит наша гостья?

Сын отвечает:

— Это правда, моя мать. Нерпы и рыба, которые по утрам лежат на нашем х'алнгаре, — не дар ахмалков. Наши ахмалки больше двух рыбёшек никогда не давали нам. Всё это дар тол-ршанг — морской женщины.

Живёт в ке-рафе семья: старая мать и её сын с женой. Живут они, горя не знают. Всегда есть у них и всякая рыба, и мясо всяких морских зверей.

Ахмалки теперь каждый день приходят к ним в гости, называют юношу своим самым любимым и уважаемым ымхи.

Через год у юноши родился сын. Крепкий мальчик. Когда он подрос, отец стал брать его на рыбалку и на охоту. И сын вырос в сильного и удачливого охотника. Он умел распутывать следы всех лесных зверей, соболь не обходил его ловушек, медведь подставлял убойное место его оперённым стрелам.

Прошло много лет. Уже давно умерла старушка мать. Состарились и наши герои.

Как-то дочь морской женщины говорит мужу:

— Муж мой, наш сын давно взрослый. Пора нам иметь внука.

Муж согласился с женой. И вскоре их сын женился. Прошло ещё некоторое время, и у наших героев появился внук. И тогда дочь морской женщины говорит мужу:

— Муж мой, теперь у нас есть внук. А мы с тобой состарились. Нам скоро умирать. Я дочь моря. Отпусти меня умереть в море.

На другое утро проснулся наш герой, а его жены нет. Вышел старик к морю, но не нашёл даже следов своей жены.

Вернулся старик в ке-раф, стал у колыбели и долго смотрел на спящего внука.

Говорят, он жил ещё много лет. И видел, как внук принёс первую добычу.

ЮНОША-СИРОТА И ШЕСТЬ БРАТЬЕВ-ЛЕНТЯЕВ

На берегу таёжной речки, вдали от других селений стояло стойбище из двух землянок — одна маленькая, вторая большая — с двумя амбарами на сваях, с двумя лодками-долблёнками. Одна лодка маленькая, одновесельная, вторая — большая, трёхвесельная.

В маленькой землянке жил мальчик с больной матерью, который всё делал сам: дрова рубил, сетку ставил, юколу заготовлял на зиму и охотился. Он рос крепким, смекалистым.

В большой землянке жила злая шаманка с шестью взрослыми сыновьями.

А сыновья шаманки были ленивые и глупые. Они ничего не делали по дому, всё старались добыть без труда. Двум землянкам жить бы в мире и доброжелательности. Но не тут-то было. Шаманка все дни и ночи только и шаманила, чтобы добыча шла не в петлю юного охотника из маленькой землянки, а в петли её сыновей.

Так они жили несколько лет. Мальчик из маленькой землянки вырос в сильного юношу. Он теперь ловил ещё больше рыбы и добывал ещё больше зверя.

Шестеро братьев-лентяев завидовали ему.

Юноша много ходил в окрестных лесах, знал все распадки, ключи, сопки, озёра. Он знал все нерестилища, куда приходят с моря метать икру тысячи лососей. Он знал тайхуры — глубокие ямы на дне реки, где отдыхают рыбы; знал места переходов соболя.

А братья-лентяи не ходили далеко в тайгу, не искали места охоты. Только следили за удачливым юношей и ставили ловушки вокруг его ловушек.

Однажды летом юноша нашёл новую тонь. Поставил сети — поймал сотни горбуш. На другой день смотрит: плывёт большая лодка. Подъехали братья-лентяи, поставили свои сети впереди и сзади его сети.

Юноша сказал на это:

— Где это видано, чтобы уважающие себя поступали как вы?

На это братья-лентяи ответили:

— Ни у тебя, ни у нас нет старших родичей. Самый старый человек в нашем стойбище — наша мать. Ну так вот, её память говорит: первыми на это урочище пришли наши отцы, а твои — позже. Значит, мы — хозяева урочища, и потому все лучшие тони и охотничьи угодья — наши.

Юноша говорит:

— А наше родовое предание говорит, что наш род пошёл отсюда. Хозяева обычно знают, где что находится. А вы всё время преследуете меня.

Братья-лентяи отвечают:

— Да что там ваше предание! Мы не верим ему. Мы — хозяева урочища!

Юноша говорит:

— У нивхов считается грехом, если жители одного стойбища живут не в мире.

Братья-лентяи отвечают:

— А ты не ссорься с нами!

Юноше ничего не оставалось, как сиять свою сеть и уехать искать другую тонь.

А шаманка сказала сыновьям:

— Пусть старается. Для нас же старается.

Как-то вернулся юноша в стойбище из тайги, видит: его х'ас пустой.

— Где юкола? — спросил у плачущей матери.

— Лентяи перетаскали в свой амбар, — ответила мать сквозь слёзы.

Юноша ушёл далеко, на побережье моря ловить нерпу, иначе умрёшь с голоду. Добыл много нерпы и сивучей, заготовил шкуру и сало и отправился домой. Он не торопился: настал сезон охоты на соболя, пусть дети шаманки поставят ловушки в лучших местах и не трогают его! По дороге встретил оленью нарту: ехал богатый эвенк с мехами. Эвенк остановил оленей.

— Юноша! Нет ли у тебя что-нибудь поесть? А то я второй день ничего не ел.

Наш охотник накормил эвенка мясом и говорит:

— У тебя в нарте шкуры таёжных зверей. У меня кушанье — дар моря.

Давай поделимся тем, что у нас есть.

Эвенк, поедая вкусное мясо, говорит:

— Я согласен.

Юноша вернулся домой, таща за собой нарту с мясом и мехами. Его встречает плачущая мать:

— Дети шаманки перетаскали все наши дрова, пожгли, а угли бросили около нашего дома.

Юноше ничего не оставалось, как собрать угли, отнести к берегу реки и сбросить там в яму.

Вскоре вернулись с охоты братья-лентяи. Узнали, что юноша привёз много мехов, — диву даются.

Прибежали шестеро братьев к юноше:

— Как ты достал столько мехов?

Юноша отвечает:

— Я обменял их на уголь в стойбище эвенков.

Братья-лентяи прибежали домой, пожгли все свои запасы дров, насыпали полную нарту углей и заторопились в стойбище эвенков. Пришли. Ходят из юрты в юрту, предлагают уголь, просят в обмен меха.

В каждой юрте им отвечают:

— Ищите людей глупее себя!

Братья вернулись в своё стойбище, обозленные неудачей. Пожаловались матери-шаманке. Она говорит сыновьям:

— Этого дурня мать научила всяким хитростям. Надо убить её!

А мать нашего юноши лежала больная. Шаманка пришла, приготовила из всяких корней и трав зелье и дала больной.

— Не пей! Зелье приготовила злая шаманка! — сказал матери юноша.

Больная мать отвечает:

— Умру я от болезни или от желания злого человека умру — всё равно. А может, добрый дух нашей соседки поселится в моём больном теле, и я поправлюсь?

Выпила больная зелье и умерла к утру.

Загоревал юноша. Но нечего делать. Положил тело своей матери на нарту, обложил лисами, горностаями и потащил в лес, чтобы сжечь его на костре родового кладбища.

Нарубил из толстых сухих лиственниц длинные поленья. Совершил обряд.

Хоть и было одному трудно, но всё сделал по обычаю. Отправил мать в Млых-во — в потустороннее стойбище.

Поздно ночью, когда последние искры от костра поднялись в небо и превратились в маленькие-маленькие звезды, юноша возвращался домой. Он переходил реку, когда увидел: едет с морского побережья на собачьей нарте человек, везёт много рыбы, нерпичьего мяса и сала.

— Зайди, человек, в мой дом, погрейся у очага и выпей горячего чая, — говорит юноша.

— Мне очень радостно встретить на пути человеческое жильё. Но спешу домой: там ждут не дождутся меня дети, — отвечает приезжий.

— Тогда возьми своим детям от меня гостинцы: шкуры соболя и лисы, — говорит юноша, отдавая ему шкуры, что остались, не были закопаны у костра.

— Я от благодарности не знаю, как поступить, — отвечает проезжий. -

Возьми от меня нерпичьего сала и мяса. Если есть дети, пусть они будут сыты.

Если нет детей, пусть будет сыта мать-старушка. Если нет матери, пусть будет сыт отец-старик. Если нет никого — будь сыт сам.

Показал юноша-сирота проезжему кратчайшую дорогу к его стойбищу и вернулся домой.

Утром прибежали братья-лентяи, смотрят, удивляются. Спрашивают, где он достал столько пищи.

— Если вы принесёте труп женщины в селение ороков (Ороки — маленькая народность, живущая на Сахалине.), они наперебой будут вам предлагать нерпичье сало и мясо, — отвечает юноша.

Побежали братья домой, убили свою мать-шаманку, положили на нарту и повезли в селение ороков. Заходят в каждый дом, предлагают труп матери в обмен на пищу. Мужчины-ороки палками прогнали их из своего селения.

Обезумев от злобы, прибежали братья-лентяи в своё стойбище, схватили братья-злодеи юношу из маленькой землянки, привязали к нарте и прикрыли сверху нерпичьей шкурой — решили утопить.

Все шестеро взялись за потяг и потащили нарту далеко от стойбища, к кипящему озеру. Долго шли они, устали. Устали и проголодались. Остановились по пути в одном селении. Зашли в крайнее жилище пить чай. Пьют. Один чайник пьют, второй — на огне. Второй чайник пьют, первый — на огне.

Слышит юноша: проезжает мимо кто-то. Юноша подозвал его, говорит:

— Я болел и умер. Мои братья повезли меня хоронить. Чтобы не выпал, привязали к нарте. Но по дороге я ожил. Моя братья пьют чай. Развяжи меня.

Тот развязал юношу.

Юноша привязал к нарте бревно и большой камень, прикрыл сверху нерпичьей шкурой и ушёл домой.

Наевшись юколы и напившись чаю, шестеро братьев вышли из гостеприимного жилища, опять взялись за потяг и потащили нарту к озеру. Подтащили нарту к озеру и с прибрежного бугра скатили её. Нарта исчезла на дне.

Братья-разбойники наперегонки побежали в своё стойбище, чтобы растащить добро юноши, которого, как они думали, удалось утопить. Один за другим перепрыгнули порог маленькой землянки. Смотрят — и глазам не верят: стоит он перед ними.

Говорит:

— Друзья мои! Там в озере, под водой, шесть сестёр, одна красивее другой. Ждут вас.

Шестеро братьев-лентяев наперегонки побежали к озеру. Со всего разбега нырнули в кипящую воду. Оттуда уже никогда не вернулись.

А юноша ушёл из своего стойбища в далёкое путешествие искать людей.

ЧЕЛОВЕК И ТИГР

Три человека — тести и их молодой зять — пошли в тайгу промышлять зверя. Пришли к месту охоты, срубили балаган. А на другой день поставили ловушки.

Тесть, что помоложе, был сильным человеком. Сильнее его не найти на побережье. Но он любил хвастаться. Он говорил:

— Никакой зверь меня не осилит — такой я сильный. Никакой зверь не уйдёт от меня — такой я ловкий.

Зять говорил тестю:

— Ты сильный и ловкий — это правда. Но в тайге много говорить — грех.

Тесть сердился на это, ругал своего зятя.

Каждое утро уходили охотники проверять ловушки. Но ни в одной ловушке не оказывалось добычи. Охотники снимали ловушки, ставили их на других местах.

Но и там добыча не шла.

Зять говорил тестю:

— Ты своей болтовнёй отпугнул всех зверей.

Тесть отвечал:

— Это ты лишён удачи. Из-за тебя зверь не идёт в наши ловушки. Я сильный и ловкий. И всегда был удачлив. Никакой зверь не осилит меня.

Как-то утром тести увидели неподалеку от балагана большие следы тигра.

Старший говорит:

— Брат мой, беда пришла к нам. Надо быстрей уходить.

Младший брат, тот, который всегда хвастался, перепугался и говорит:

— Если мы все уйдём, тигр нагонит нас и съест всех троих. Оставим зятя в жертву. Тогда тигр не будет преследовать нас.

Так и решили братья. Как решили, так и поступили: ушли, не сказав зятю.

Зять приготовил еду и целый день ждал своих тестей. Но те так и не появились.

Утром охотник увидел: у входа в балаган лежит большой тигр.

Испугался охотник и замер. Сидит не шевелится. Прошёл день, устал охотник, говорит тигру:

— Буду я шевелиться или не буду — ты успеешь съесть меня. Дай мне приготовить еду.

Тигр молчит.

Охотник развёл костёр, сварил чай, приготовил еду, поел. Потом снова обращается к тигру:

— Ты, гроза зверей, хозяин здешних мест, выпусти меня: мне надо проверить ловушки.

Тигр молчит. Лежит он, уронив голову на передние лапы, сторожит человека глазами.

Тогда человек снял х'ухт, бросил его на лежанку, заправил рубаху в брюки, засучил рукава. Взял в ладони листового табаку.

Накрошил табаку полную ладонь и бросил в глаза тигру. Тот взвыл от боли, закрыл глаза.

Разбежался человек, наступил на голову тигра между ушами, оттолкнулся и выскочил из балагана. Бросился тигр за ним.

Напротив балагана стояла берёза с раздвоенным стволом. Прыгнул человек в развилку. Тигр — за ним. Но развилка оказалась для тигра узкой, и тигр застрял в ней.

Повис тигр в развилке, не может освободиться.

Понял охотник: не выбраться тигру. Собрался охотник и пошёл проверять ловушки. Целый день ходил по тайге, проверил все ловушки, но ни в одной не оказалось добычи.

Повернул охотник назад, нашёл вчерашние следы тигра и следы тестей. И только теперь понял охотник: тести бежали в стойбище.

Вернулся охотник к балагану. А тигр всё висит в развилке, еле дышит.

Лишь хрип и стон говорят, что он ещё жив. Охотнику стало жалко тигра. Но нечего делать: тигр есть тигр, зверь лютый.

Охотник лёг спать.

Утром охотник долго смотрел на тигра, думал. Потом взял топор и ремень, взобрался на берёзу. Обвязался ремнём и стал рубить толстый сук. Рубил, рубил — срубил. Свалился тигр на землю. Из его пасти выступила кровавая пена.

Настругал охотник нау — священные стружки, обвязал ими шею тигра. Потом стружками вычистил его пасть.

Вернулся охотник в балаган, приготовил завтрак, поел. И пошёл проверять ловушки, взяв с собой копьё.

Целый день ходил охотник по тайге, проверил все ловушки. Ни в одной ловушке не оказалось добычи.

К вечеру вернулся к своему стану. Видит: тигр уже свободно поднимает голову, но ещё лежит. Дал охотник тигру юколы. Тот только притронулся к еде.

Охотник, хотя и боялся тигра, подошёл к нему, взял его лапу в руки, размял суставы. Потом вторую, третью, четвёртую.

На следующее утро вышел из балагана, видит: тигр уже ходит. Подошёл тигр к человеку, смотрит в глаза, тихо воет, будто что-то хочет сказать.

Человек обращается к тигру:

— Моей волею ты жив. Теперь уходи.

А тигр стал бегать вокруг балагана. Бежит быстро — только комья летят из-под лап.

Человек испугался, вбежал в балаган. И сразу почему-то захотелось спать.

Лёг человек, уснул. Видит сон. Тигр говорит ему: «Не бойся меня. Я тебе зла не сделаю. Садись на мою спину — отвезу тебя в своё селение. Одарю тебя, чем смогу». Человек тут же проснулся, взял копьё и лук, вышел к тигру.

Увидев человека, тигр потихоньку завыл, а сам прилёг на землю и смотрит в глаза.

Человек осторожно подошёл к тигру и так же осторожно перекинул ноги через его спину, сел.

Встал тигр, пошёл медленно. Потом перешёл на бег. И вскоре прыжками стал уходить в сопки. Охотник вцепился в загривок. Скачет тигр, перелетает от сопки к сопке, только топот сотрясает землю.

Прошло какое-то время. И тигр замедлил бег. А у большой реки остановился. Слез охотник с тигра. Тигр тихо завыл и исчез в кустах.

Человеку стало боязно: уже темно, а он один в тайге неизвестно где.

Но тут появился тигр. Он принёс оленя и положил у ног охотника.

Развёл охотник костёр, поджарил себе оленины, а тигру дал сырого мяса.

Человек и тигр ночевали у костра. Наутро подошёл тигр к человеку, прилёг перед ним. Теперь человек уже не страшился, удобно сел на тигра верхом.

И опять помчался тигр сопками — только гул раздаётся по распадкам.

Целый день мчался тигр. К вечеру остановился у большого дома. «Что за дом в сопках?» — удивился охотник.

У дома стояли толстые такки (Такки — многорожковые шесты.), а на них несколько тигровых шкур. Подошёл тигр к свободному такки и стал трястись.

Трясся, трясся, и вдруг выскочил из тигровой шкуры человек. Красивый человек, молодой. Повесил человек тигровую шкуру на такки и сказал охотнику:

— Ты не бойся меня. Я из особого рода — из рода Пал-нивнгун. Мы надеваем шкуры лишь тогда, когда идём на охоту или на битву. А дома мы, как все люди. Идём в дом, человек.

Вошёл тигр-человек в дом, а за ним — наш охотник. Увидел охотник: в доме много молодых людей. И среди них — старик и старуха.

Старик говорит тому, кто привёл охотника:

— Сын мой, ты старше своих братьев. Я думал, ты умнее этих несмышлёных детей, а ты поступаешь, как безмозглый ребёнок. Где видно, чтобы человек, не имеющий шкуры, приходил в наш род. Это великий грех.

Старший сын говорит:

— Если бы не этот человек — вы бы не увидели меня живым.

Рассказал старший сын, как человек спас его.

— Мы, Пал-нивнгун, самые сильные на земле. Но этот человек одолел меня.

Отец выслушал сына и сказал своим:

— Ты не зря, однако, привёл этого человека. Ты привёл его, чтобы отблагодарить. Но нельзя ему долго быть у нас. Это грех. Кто у кого долго живёт, одевается в его шкуру, становится, как и он. Накормите гостя, потом спросите, чего он хочет. Не отказывайте ему ни в чём.

Собрали хозяева стол: мяса каких только зверей и птиц не было на нём, какой только земной пищи не было на нём!

Старший брат сел рядом со своим спасителем, поел вместе с ним.

Потом старик хозяин спрашивает у охотника:

— Скажи, человек, чем нам отблагодарить тебя?

Охотник говорит:

— Я не знаю, что просить. Что вы сами надумаете подарить мне — буду за то благодарен.

Тогда старик хозяин говорит:

— Отныне в твоих ловушках всегда будет зверь.

Охотник отвечает старику:

— Я не знаю, как вас благодарить. Но у меня есть просьба. Найдите мне жену.

Старший сын, тот, которого спас охотник, спрашивает:

— Отец-мать, как вы думаете?

Отец и мать сказали старшему сыну:

— Если ему понравится твоя сестра, отдадим.

Старший сын сказал:

— Отец-мать, я ещё у балагана так думал. Но до сих пор молчал: боялся опередить вас.

И вот старуха мать сказала снохе:

— Сноха, найди мою дочь, позови. Скажи: тебя зовут отец и мать, тебя зовёт старший брат.

Вышла жена старшего сына и через некоторое время вернулась. За нею следом вошла девушка невиданной красоты. Прошла она, села рядом со снохой.

Старуха мать сказала дочери:

— Вот этот человек спас твоего брата, нашего кормильца. Ты пойдёшь с ним в его селение?

Девушка отвечает:

— Как же мне перечить воле старшего брата? Как же мне перечить воле отца-матери? Добудет брат зверя — я сыта, не добудет — голодна. Я жива удачей старшего брата.

И тогда хозяева посадили свою дочь рядом с охотником, чтобы они вместе поели.

Когда они поели, старик хозяин сказал:

— Пусть наш гость переночует, а утром уходит со своей невестой.

Когда подошла ночь, все легли спать. И охотник лёг. Проснулся он в полночь, видит: на лежанках лежат не люди — тигры! Лежат и храпят так, что стены дрожат. Испугался охотник, так всю ночь и не сомкнул глаз. Утром тигры вновь превратились в людей.

Старик хозяин сказал охотнику:

— Не доходя до своего стойбища, сруби балаган и оставь мою дочь в нём.

Попроси древних стариков и старух, чтобы они пришли к ней. Пусть её кормят едой людей. Шесть дней пробудет она в балагане. Шесть дней будет есть пищу людей. Тогда моя дочь навсегда станет человеком.

Повёл охотник свою невесту домой в стойбище. Долго ли шёл он, но привёл её в долину. И не доходя до стойбища, срубил балаган. А сам спустился к стойбищу, собрал древних стариков и старух и рассказал им всё.

Настругали старики нау — священные стружки, а старухи приготовили всякой еды. Поднялись они к балагану и шесть дней провели вместе с невестой нашего охотника.

Когда наступил срок, привели древние старики невесту в стойбище. Со всего побережья приехали люди, чтобы посмотреть на жену охотника.

Живут себе охотник и его жена. Какого только зверя не добыл охотник, какою только пищей не кормил он сородичей!

Говорят, они долго жили. Жили до глубокой старости. И когда совсем состарились, умерли своею смертью.

ОТКУДА ПОШЁЛ РОД ПАЛ-НИВНГУН

Известно, что Горный род — Пал-нивнгун — самый удачливый. В их ловушки идёт самый дорогой соболь. На их тропах чаще, чем у других, встречается медведь и подставляет им убойное место. Им чаще, чем другим, орлы показывают свои гнёзда, чтобы Пал-нивнгун брали орлят, выкормили их в больших орлов с богатым оперением. Ведь орлиные перья — дорогой товар. Их чаще, чем других, лисы наводят на свои норы, чтобы Пал-нивнгун достали из нор лисят, выкормили их. Ведь лисьи шкуры — дорогой товар.

Вот с чего Пал-нивнгун такие удачливые. В далёком прошлом на берегу залива стояло два крупных стойбища. В верхнем стойбище жили рыбаки и охотники на лесного зверя, в нижнем стойбище — рыбаки и охотники на морского зверя.

Долго жили люди в мире и добре. Ездили друг к другу в гости — возвращались домой с богатыми гостинцами. Но добру пришёл конец. Жители нижнего стойбища украли у людей верхнего стойбища несколько женщин. Тогда люди верхнего стойбища пришли в нижнее стойбище и потребовали вернуть женщин. Но в ответ их крепко поколотили и выгнали вон. Обиженный род попросил родового шамана вразумить недобрых соседей. Много раз уходил шаман в нижнее стойбише, говорил с мужами и седовласыми старцами, но люди верхнего стойбища не дождались своих женщин. Наоборот, люди нижнего стойбища пригрозили верхним, что они ещё придут и заберут других женщин.

В тяжбах и во вражде люди обоих стойбищ забыли о промысле: мало заготовили припасов.

Наступила долгая зима. Кончились припасы у тех и у других. Кое-как дотянули до весны.

Но весной новая беда опустилась на жителей верхнего стойбища: какой-то кинр — злой дух поселился в стойбище и стал уносить людей в Млых-во — селение усопших.

Узнали об этом злые соседи, нагрянули на верхнее стойбище, побили мужчин, увели женщин.

Только один юноша остался в живых. Он покинул осквернённый залив, ушёл берегом таёжной реки в горы.

Много ли шёл юноша, мало ли шёл — сам не помнит. Чтобы не умереть с голоду, ел клубни прошлогодних трав.

Не замечал он ни птиц, ни зверей, не замечал ни солнца, ни звёзд.

Шёл он, натыкаясь на деревья и кусты, падая и вновь поднимаясь. Шёл он в забытьи. И очнулся тогда, когда его окликнул женский голос.

Юноша не поверил своим ушам. Оглянулся. И увидел на суку лиственницы девушку.

Девушка улыбалась доброй улыбкой. Юноша подумал: «Кто это? Может, новая беда — дочь милка — злого духа подстерегает меня». Испугался юноша и побежал сломя голову. Бежал он, натыкаясь на деревья и кусты, падая и вновь поднимаясь. Опомнился, когда вышел к горной реке. Пошёл её берегом вверх, к истоку и наткнулся на охотничий шалаш. Шалаш новый, сложен из свежих ветвей.

А рядом горящий очаг.

Кто хозяин шалаша? Может быть, опять милк?

И подумал юноша: «Своей ли смертью от голоду умру, умру ли от милка — всё равно умру. Зайду в шалаш».

Вошёл юноша в шалаш и увидел: посредине стоит низкий столик, заставленный всякой пищей, а в углу сидит девушка, которая окликнула его в лесу. Девушка как девушка: серебряные серьги свисают с ушей, медные украшения на полах халата, чёрный волос в две косы до пояса.

«Раз стол накрыт, — подумал юноша, — я поем. Ох и богатый стол: здесь и мясо таёжных зверей, здесь и птица, здесь и пища из реки. Если стол накрыл злой дух — умру. Если выживу — добрый дух хранит меня».

А девушка улыбается доброй улыбкой и ничего не говорит.

Сел юноша к столу, поел. Поел мяса таёжных зверей и птиц, поел пищу из реки.

Наевшись, лёг отдыхать.

От сытой еды потянуло ко сну. И не заметил юноша, как уснул.

Сколько спал, не знает юноша. Но когда проснулся, почувствовал в себе новую необыкновенную силу. Оглянулся вокруг и увидел: на столе — мясо таёжных зверей и птиц, и всякие ягоды и клубни, и всякая рыба. Ох и богатый стол!

Девушка, так же как и вчера, сидела в углу, улыбалась доброй улыбкой.

И подумал юноша: «Раз я жив — добрый дух хранит меня».

И опять, как вчера, подсел он к столу и сытно поел.

Когда юноша кончил есть, девушка наконец заговорила:

— Ты меня принял за дочь милка. Но это не так. Я дочь Хозяина тайги и гор, доброго духа. Это я направила тебя к шалашу. Мой отец и моя мать узнали о твоём горе и велели мне спуститься с гор, встретить тебя. Если бы не я, ты бы заблудился. Ты бы кружил вокруг одной сопки, пока тебя не съела бы вехр — злой дух, хозяйка этой сопки. Отныне каждый день ты уходи в сопки, ставь ловушки. Соболь ли, медведь ли встретятся на твоём пути — станут твоей добычей. А я буду в шалаше думать о тебе, чтобы удача не обошла тебя.

С той поры охотник каждый день уходил в сопки. Каждый день приносил он богатую добычу. Говорят, удача никогда не покидала его. Долгой жизнью жил тот человек. И, умирая, он разделил очаг («Разделить очаг» — значит войти в тот или иной род. В данном случае герой тылгура женится на дочери Хозяина (бога) тайги и гор.) Хозяина гор и тайги. И от этого человека пошёл новый род — род Пал-нивнгун.

Много детей осталось от него и той женщины, дочери Хозяина гор и тайги.

И никогда удача не покидала род Пал-нивнгун. В их ловушки идёт самый дорогой соболь. На их тропе чаще, чем у других, встречается медведь и подставляет убойное место. Им чаще, чем другим, орлы показывают свои гнёзда. Их чаще, чем других, лисы наводят на свои норы.

ДРАКА ЗА ОБЛАКО

Пошел человек, житель побережья, в тайгу на соболя. Взял с собой копье, лук, ловушки-петли. Пришел в сопки. Срубил шалаш, расставил ловушки по берегам ключей в распадках.

Через несколько дней пошел проверять петли. Добыча плохо шла. Поймал одного соболя, недорогого. Переставил петли, вернулся к шалашу. Видит — шалаша нет. Даже ни одной ветки не осталось. Срубил охотник новый шалаш, переночевал. Утром позавтракал и снова пошел проверять петли. Обошел все ловушки. Ни в одной нет соболя. Снова переставил петли. Вернулся поздно. И видит: шалаша нет. Даже ни одной ветки не осталось. Зверь ли, милк ли какой желает охотнику зла. Рассердился охотник. Но делать нечего — надо рубить шалаш, а то негде ночевать.

Срубил охотник шалаш, переночевал. Встал утром раньше обычного и срубил в стороне за кустами второй шалаш. Вернулся к первому шалашу, позавтракал и пошел охотничьей тропою. Отошел от шалаша на сотню шагов, повернул в кусты и кругом вернулся ко второму шалашу, спрятался в нем. Спрятался охотник в шалаше, раздвинул ветки и корье и стал смотреть, что будет. Недолго ждал он. В полдень появился человек. Высокий, одетый в х'ухт из шкур, штаны и обувь тоже из шкур, но без шапки и без рукавиц. Человек молодой, красивый.

Подошел высокий человек к шалашу, наклонился, разом взял его в охапку. Наш человек удивился: он много раз вязанками носил ветки, чтобы накрыть шалаш, а этот разом все забрал в охапку!

Взял высокий человек шалаш в охапку, не оставил ни одной ветки, подошел к берегу реки и сбросил в воду. Течение реки быстрое — ветки снесло вниз.

Поднялся наш человек, приготовил копье, подходит к высокому человеку.

— Ты зачем озорничаешь? — спрашивает наш человек.

А тот говорит:

— Подойди ко мне. Не бойся меня. Наш человек оскорбился:

— Я тебя не боюсь. Вот проткну тебя копьем, сброшу в реку. Пойдешь догонять мой шалаш.

— Я думал, ты сильный и смелый. А ты меня боишься, — говорит высокий.

— Чего тебе надо? — спрашивает наш человек.

— Подойди ближе, садись, — говорит высокий. Подошел наш человек к высокому, сел на сугроб. Тот сел рядом и говорит:

— Ты человек побережья. Я человек гор. У тебя есть копье, лук, нож. А у меня ничего нет. Я пришел к тебе с просьбой: пойдем ко мне. У меня теплый просторный то-раф. Будешь жить у меня, охотиться. Зверя в моих распадках много, а в твоих — совсем нет. Будем жить вместе, вместе будем сражаться с небесным человеком.

Наш человек говорит:

— Не пойду я к тебе. Буду ставить в распадках ловушки, буду зверя понемногу ловить.

— Тогда дай мне копье: мне надо сражаться с небесным человеком, — говорит горный человек.

— Копье не отдам. Что мне делать без копья, если нападет злой зверь?

— Тогда отдай лук, — просит горный человек. — Я стрелой пронжу сердце небесному человеку.

— Лук я не отдам. Что мне делать без лука на охоте? Чем я добуду зверя и птицу?

— Тогда отдай нож, — просит горный человек, — пожом я перережу горло небесному человеку.

— Нож я не отдам. Чем я буду свежевать добычу? — отвечает человек с побережья.

— Тогда отдай их-дякко — кривой короткий нож. Я им проткну сердце небесного человека.

— Их-дякко я не отдам. Я им строгаю нау — священные стружки, чтобы удача не покидала меня. Ничего я тебе не дам. Ты сам человек. И у тебя все есть. Ты обманываешь меня.

— Нет, не обманываю, — говорит горный человек. — В нашем роду никогда не было оружия. Оно нам не нужно. Мы руками добываем зверя. А теперь небесный человек идет к нам, и я должен биться с ним. Как я его убью, когда он сильнее меня? Пойдем ко мне, помоги победить небесного человека. Я тебе много соболя подарю в благодарность.

Тогда наш человек говорит:

— Приходи ко мне через шесть дней, и я дам ответ.

Ушел горный человек, чтобы вернуться через шесть дней.

Наш человек срубил новый шалаш, переночевал и на другой день пошел проверять петли. Поймал два соболя. Когда вернулся к шалашу, видит — шалаша нет.

Совсем разозлился наш человек. «Увижу горного человека, убью», — решил он. И стал смотреть, куда ушел горный человек. Смотрел влево, смотрел вправо, смотрел кругом — следов нигде нет.

Удивился наш человек, срубил шалаш, второй поставил в стороне, в кустах. Отошел от шалаша на сотню шагов, повернул в кусты и кругом вернулся ко второму шалашу, спрятался в нем. Спрятался охотник в шалаше, раздвинул ветки и корье и стал смотреть, что будет.

Недолго ждал он. В полдень появился человек, большой человек. На нем одежда из перьев. Человек молодой, красивый.

Подошел большой человек к шалашу, наклонился, разом взял его в охапку. Наш человек удивился: он много раз вязанками носил ветки, чтобы накрыть шалаш, а этот — разом все забрал в охапку!

Взял большой человек шалаш в охапку, не оставил ни одной ветки, взмахнул руками — жерди, ветки и корье взлетели в воздух и исчезли в небе.

Поднялся наш человек, приготовил копье, подходит к большому человеку в одежде из перьев.

— Кто ты? И зачем делаешь мне зло? — спрашивает наш человек.

Тот оглянулся, улыбнулся и говорит:

— Подойди ко мне. Не бойся меня. Наш человек говорит:

— Я тебя не боюсь. Вот проткну тебя копьем, изрежу на куски ножом. Будешь кормом для ворон.

— Я думал, ты сильный и смелый. А ты меня боишься, — говорит большой человек.

— Чего тебе надо? — спрашивает наш человек.

— Подойди ко мне ближе, садись, — говорит человек в одежде из перьев.

Подошел наш человек, присел.

Человек в одежде из перьев сел рядом и говорит:

— Ты человек побережья. Я небесный человек. У тебя есть копье, лук, нож. А у меня ничего нет. Я пришел к тебе с просьбой: пойдем ко мне. У меня теплый большой то-раф. Ты не будешь знать ни голода, ни болезней. Будем жить вместе, будем сражаться с горным человеком.

Наш человек говорит:

— Не пойду я к тебе. Буду ставить в распадках ловушки. Буду зверя понемногу ловить.

— Тогда дай мне копье: мне надо сражаться с горным человеком.

— Копье не отдам. Что мне делать без копья, если нападет злой зверь?

— Тогда отдай лук. Я стрелой пронжу сердце горному человеку.

— Лук я не отдам. Что мне делать без лука на охоте? Чем я добуду зверя и птицу?

— Тогда отдай нож, — просит небесный человек. — Ножом я перережу горло горному человеку.

— Нож я не отдам. Чем я буду свежевать добычу? — отвечает наш человек.

— Тогда отдай их-дякко. Я им достану сердце горного человека.

— Их-дякко не отдам. Я им строгаю нау — священные стружки, чтобы удача не покидала меня.

Небесный человек говорит:

— Тогда пойдем ко мне. У меня теплый большой то-раф. Ты не будешь знать ни голода, ни болезней, Будем жить вместе, вместе будем сражаться с горным человеком.

Наш человек говорит:

— Мне нельзя уходить на небо, меня ждут на побережье. Ждут с добычей. Буду ставить ловушки, буду понемногу ловить соболя.

Небесный человек говорит:

— Поможешь победить горного человека, подарю тебе серебряный амбар. Наш человек говорит:

— Приходи через пять дней — получишь ответ.

Ушел небесный человек к себе.

Наш человек с побережья ходит проверять ловушки, снимает добычу.

Прошло время, и в один день появились у охотника небесный человек и горный человек. Увидели друг друга, разъярились, как бешеные собаки. Рычат, кричат, машут кулаками. Оба большие, сильные. Небесный человек кричит:

— Эй ты, таежная вошь! Не смей присваивать мои облака! Они мои!

Горный человек в ответ кричит:

— Эй ты, помет вороны! Облака — мои! Они на отдых садятся на горы, дают прохладу летом, зимой, как одеяло, укутывают горы, чтобы было теплее.

Схватились небесный человек и горный человек. Бьют друг друга кулаками, рвут одежду и волосы. Истоптали вокруг снег, изрыли его до земли, побили кусты и деревья. Вокруг стон, рев, грохот.

Наш человек стоит в стороне, хохочет.

— Тоже, нашли из-за чего драться.

В это время облако проплывало над тайгой. Увидели его горный человек и небесный человек и с новой силой набросились друг на друга. Наш человек крикнул:

— Эй, Облако! Сделай, чтобы из-за тебя не дрались!

Облако остановилось, посыпалось на землю снегом.

— Стойте! — крикнул наш человек. — Вам не из-за чего драться. Видите: Облака нет.

Посмотрели на небо горный человек и небесный человек: действительно, нет Облака.

Прекратили борьбу, отдыхают. Смотрят друг на друга зло. Но тут откуда-то взялись облака, и борьба началась снова. Бьются горный человек и небесный человек, вокруг стоит один грохот. Вырвал небесный человек дерево с корнем, размахнулся, ударил. Горный человек едва успел увернуться. Оторвал горный человек скалу, бросил во врага. Небесный человек едва успел увернуться. Вокруг стоит треск, грохот, рев. Все звери и птицы попрятались кто куда. Многие из них бежали с этого места.

Видит наш человек: дело плохо. Взял копье и говорит:

— Я сейчас проткну вас обоих, а ваши сердца вырежу ножом и отдам воронам на съеденье.

Испугались горный человек и небесный человек, побежали. Но не прекратили борьбу. Они борются день, два, борются много лет. Никак не могут одолеть друг друга. И по сей день весной и осенью, летом и зимой, как завидят они облако, начинают борьбу. Увидит облако, что дерутся из-за него, возгневается, рассыплется снегом или дождем.

О ЮНОШЕ БЕЗ РОДСТВЕННИКОВ

Посвящается сказителю Колке из рода Руй-фингун.

В большом стойбище без отца, без родственников, с одной матерью жил бедный юноша. Жил он плохо. Вместе с соседями ездил на рыбалку. Рыбаки поймают много рыбы — ему только одну-две рыбки дадут. Жители стойбища заготовляли юколы так много, что уже негде хранить. Л у юноши с матерью не было никаких запасов.

Осенью, когда мужчины собирались в тайгу соболевать, мать пошла просить людей рода тестей взять её сына. Ей сказали:

— Хорошо. Пусть твой сын идёт с нами в тайгу. Чай будет согревать — это в его силах, дрова будет рубить — это для него.

Вернулась мать домой:

— Сын мой, наши тести возьмут тебя в тайгу, чтобы ты чай кипятил, дрова рубил.

— Я согласен.

Мать обрадовалась, побежала к людям рода тестей:

— Мой сын согласен.

Тогда тести сказали:

— Пусть завтра утром приходит к нам — позавтракает и вместе с нами пойдёт.

Мать прибежала домой:

— Передали, чтобы завтра пораньше пришёл к ним. Они покормят тебя, и ты пойдёшь с ними.

Назавтра, чуть рассвело, сирота был уже у тестей. Ему сказали:

— Поешь. Понесёшь котомку.

Когда сирота поел, братья-охотники вышли из своего дома, взвалили на плечи котомки, сказали:

— Вон ту понесешь.

И сирота увидел большую котомку. Подошёл, кое-как поднял на плечи и сказал:

— Она тяжёлая, и мне за вами не поспеть.

Старший тесть говорит:

— Ты столько мяса съел, что две такие котомки должен нести.

Юноша промолчал. Только подумал: «Если взять обе их котомки вместе, и то они легче моей».

И вот пошли охотники. Долго они шли. Наш сирота далеко отстал. Тести устали, сели отдыхать. Когда сирота подошёл к отдыхающим тестям, те подняли головы, посмотрели на солнце:

— О, солнце уже опустилось низко, нам надо торопиться!

Сирота хотел было сесть отдохнуть, но испугался — он ведь дороги не знает, может заблудиться. И, не отдохнув, последовал за тестями.

Тести опять ушли далеко. Через некоторое время они снова сели отдохнуть. И когда увидели, что к ним подходит сирота, вскочили на ноги, заспешили. И говорят между собой:

— Этот негодник даже воды не согреет, даже дров не нарубит. Только зря мы на него еду потратили.

Так они шли до самого вечера. И когда солнце ушло за сопки, тести наткнулись на большой дом. Удивились тести, увидев в сопках большой дом, вошли в него.

Хозяева дома: старик, старуха и молодая девушка. Одеты, как все нивхи, но меха у них дорогие. Хозяевы очень гостеприимны. Старший брат подумал: «Наверно, мы наделены кысом — счастьем, коли сам Горный Тайхнад — сотворитель живого на земле — позволил нам войти в его дом».

Старший брат знал: «Тайхнад не всем показывает себя. Он обычно невидим. А его дом, если пожелает хозяин, может стать невидимым, и охотник пройдёт рядом, так и не увидев его».

Поели братья из рода тестей, напились чаю. И лишь когда они отодвинулись от пырша — низкого столика, появился сирота. Он еле стоял на ногах.

Тести увидели его и удивляются:

— Наш вехр (Вехр — работник, раб.) только сейчас догнал нас!

Когда юноша вошёл, хозяйка-старуха подняла голову от шитья, пристально взглянула на него. Потом протёрла глаза и ещё раз посмотрела так же пристально. А сирота стоит у порога и не осмелится пройти к понахнг — к месту для гостей.

Смотрела-смотрела старуха и сказала:

— Похож на человека, который в давние годы раз или два раза заходил к нам. Верно, это его сын. Пройди к понахнг, садись.

Сирота вспомнил, как его мать говорила не раз, что отец был удачлив, потому что Горный Тайхнад благоволил к нему.

Сирота обошёл очаг справа, но не дошёл до понахнг, на котором сидела молодая дочь Тайхнада. Сел с краю, ближе к порогу.

Тогда тести говорят хозяевам:

— Мы не знали, что этот негодник ни на что не способен. Мы бы не взяли его с собой. Только зря еды на него потратили. От самой плохой собаки и то больше пользы.

А девушка будто и не слышала, что говорят охотники. Она приготовила кушанье, пододвинула столик к молодому гостю. А сама села есть вместе с ним. Юноша от благодарности не знает, как поступить. Он знал, что, если женщина садится есть с мужчиной, — это от сочувствия к нему.

Когда поели, девушка сказала:

— Юноша, сними торбаса — я починю их. И свежего сена дам на стельки.

Сирота снял свои рваные торбаса, из дыр которых торчали сбитые пучки сопревшего сена.

Девушка починила торбаса, набила их свежим сеном.

Сунул сирота ноги в обувь и вышел из дома.

Когда вернулся в дом, его тести уже спали.

Дочь хозяина постелила сироте постель, достала свою рубаху из-под лежанки, подала и сказала:

— Пусть рубаха женская, носи её. Носи её под своей одеждой.

Сирота принял рубаху, надел её на голое тело. И вскоре уснул.

В полночь девушка притронулась к его руке и сказала:

— Завтра утром, когда пойдёшь в тайгу, не спеши. Иди вслед за старшими охотниками. Пусть они удаляются, не бойся заблудиться — я прослежу, чтобы ты не сбился с пути. Иди не спеша и придёшь точно к месту охоты.

Сирота кивает головой.

А девушка говорит:

— Завтра утром я попрошу у отца две петли, отдам тебе. Когда придёшь на место охоты, проложи две тропы: одна — за водой, другая — за дровами. Одну петлю поставь у тропы к ручью, другую поставь у тропы в чащу. Ты будешь дважды с удачей. Одна добыча — чёрный соболь, другая — невиданный зверь. Не показывай свою добычу тестям. Сними с добычи шкурки и спрячь под мою рубаху. Прижми к телу и высуши шкурки.

Утром тести встали рано, сами позавтракали. Девушка же собрала завтрак, накормила молодого охотника.

Когда тести вышли из дому, девушка сказала отцу:

— Отец, мне жалко юношу. Он очень беден. Дай мне две петли для него. Старик пошёл в нё — амбар на сваях. Взял там две петли, протянул дочери. Потом прошёл к своему понахнг и достал свёрток старинного китайского листового табаку и протянул молодому охотнику:

— Возьми в дорогу. Не давай своим тестям. Твои тести — плохие люди, никого не любят, обижают слабых. А я каждую зиму наделял их удачей. Нынче же сделаю так, чтобы они едва окупили свои труды.

Сирота принял свёрточек. Девушка вышла вместе с ним и сказала:

— Вот тебе две петли-ловушки. Поставишь их — поймаешь двух зверей, очень дорогих, о которых даже в старинных преданиях не говорится.

Юноша поднял котомку, взвалил на плечи, отправился вслед за тестями, которые уже далеко ушли.

Шёл-шёл сирота и, когда солнце упало за сопки, пришёл к месту охоты. Тести уже успели поесть. Они сами нарубили дров, сами приготовили еду. Отломили кусок прелой юколы, бросили ему. Будто не человека кормят — будто собаку кормят. Юноша проголодался. Взял брошенный кусок юколы, съел.

Когда стало темно, тести легли спать. Только они уснули, сирота достал табаку, потихоньку закурил. И ему стало спокойно, и он уснул. Тести встали рано. Опять сами приготовили завтрак, поели и сказали сироте:

— Мы идём ставить петли. А ты сходи за водой, наруби дров, разведи костёр, приготовь еду, вскипяти чай — жди нас. Если всё сделаешь хорошо, — дадим тебе половину юколы. — Сказали и, как вчера, кинули объедок.

Когда тести ушли, сирота сходил за водой к ручью. Потом нарубил дров.

Поздно вечером вернулись усталые охотники, сказали:

— Вот сегодня дадим тебе половину юколы.

Достали юколу, бросили юноше.

Каждое утро тести уходили проверять ловушки. Возвращались они чаще всего с пустыми руками. Сирота же ещё не ставил свои ловушки. Однажды ночью он увидел сон: девушка, дочь Тайхнада, говорит ему: «Что же ты не ставишь ловушки? Твои тести отчаялись и скоро уйдут из тайги. Пора ставить».

Утром, когда тести ушли, сирота поставил одну петлю у тропы к ручью, где брал воду, другую — у тропы в чащу, где рубил дрова. Потом вернулся, быстро развёл костёр, приготовил еду.

Но уже до того, как вернулись тести, он проверил свои ловушки. У ручья попался дорогой чёрный соболь. Подбежал юноша, схватил соболя. Потом бегом вернулся к костру, торопливо содрал с него шкурку. И, как учила девушка, спрятал под рубаху. Тушку завернул в еловую лапу, вынес и спрятал в кустах.

Вечером вернулись тести. Сказали:

— Зря только мучили себя. Завтра снимем петли, послезавтра вернёмся в стойбище.

Сели поужинать. Вытащили половину юколы, бросили сироте. Посмеиваясь, сказали:

— Этот вехр должен бы поправиться, но он ещё больше похудел. Ты разве когда-нибудь дома ел столько юколы?

Сытно поев, легли тести спать. А когда они уснули, сирота потихоньку закурил. Покурив, лёг спать. Хорошо спал молодой охотник, но, как только рассвело, он уже был на ногах, развёл костёр, приготовил завтрак. Тести поздно встали, не спеша поели и говорят между собой: -

Сегодня снимем петли, а послезавтра пойдём домой.

Тести ушли снимать петли.

А юноша отправился по тропе в чащу, где рубил дрова. В ловушке оказался невиданный зверь.

Юноша быстро снял шкурку с него, спрятал под рубашкой.

Вечером вернулись тести. Сказали:

— С малых лет ставим ловушки. Нынче как никогда не везёт. Завтра пойдём домой.

Сирота потихоньку подсчитал добычу тестей: младший добыл восемь зверьков, старший — десять. Все звери плохие.

Поужинали охотники и легли спать. Сирота видит сон. Девушка, дочь Тайхнада, говорит ему: «Завтра утром, когда встанешь, не спеши домой. Иди вслед за тестями. Я прослежу, чтобы ты точно попал в наше жилище. Мой отец сказал: „На этот раз сделаю так, чтобы охотники не увидели нас. Пусть они в тайге переночуют, а на другой день дойдут до стойбища“.

На следующее утро тести отправились домой. Сирота не спеша пошёл вслед за ними. По пути отстал. Идёт наугад. Шёл целый день и, когда солнце опустилось низко, наткнулся на большое жилище.

Когда юноша вошёл во двор, навстречу ему вышла девушка и ласково сказала:

— Входи! Тебя трудно узнать — так ты похудел.

А молодой охотник говорит:

— Зато я осчастливлен удачей.

— Когда войдёшь к нам, достань шкуру одного зверя, своей рукой положи на ладонь моего отца. Мясом этого зверя накорми мою мать. Мясо другого зверя оставь для своей матери. Мой отец скажет: „Вот этими петлями ты всегда будешь ловить зверей. Они отныне твои“. Моя мать скажет: „Подойди ко мне, позволь поцеловать тебя“. И ты подойди к ней, пусть поцелует. Мать поцелует тебя в левую щеку, скажет: „Отныне будь удачливым охотником“.

Молодой охотник поступил, как велела девушка: одну шкурку положил на ладонь Тайхнада, подошёл к старушке, та поцеловала его в щеку.

Наутро девушка вывела юношу из жилища и сказала:

— Я сделаю так, что ты не собьёшься с пути. Дома сними мою рубаху, спрячь её в сундуке, чтобы никто не мог её увидеть. Моя рубаха будет твоим счастьем. Отныне ты будешь удачливым человеком. Подарок моего отца — петля — никогда не оборвётся.

Сирота отправился домой. К вечеру он дошёл до стойбища. Кинулась мать к сыну, обняла его.

— Я думала: ты заблудился, твои тести ещё днём пришли.

А сын развернул еловый лапник и подал матери мясо невиданного зверя.

— Это твои тести дали тебе мясо? — спросила мать.

— Нет. Я сам его добыл, — ответил юноша.

Обрадовалась мать такой удаче сына.

Весной мужчины собирались ехать в город, на пушные торги. Мать юноши пошла к тестям. Тести сказали ей:

— Мы едем в город. Пусть твой сын едет с нами — во время привалов будет варить чай.

На другое утро юноша достал дорогую шкурку, спрятал под одежду, пришёл к тестям.

Много дней ехали охотники.

И во время остановок юноша только и делал, что варил чай.

И вот приехали в большой город.

Тести ушли торговаться. Сироте велели остаться сторожить лодку.

Несколько дней не было тестей.

Но вот однажды мимо юноши проходил старый китаец.

Юноша обратился к нему:

— Добрый старец, выслушай меня. В прошлом мой отец привозил в ваш город много дорогой пушнины. В то время у вас жил богатый хозяин. И мой отец только ему отдавал пушнину. Жив ли тот хозяин?

— Жив, — ответил китаец.

Тогда юноша сказал старику:

— Раз так, своди к тому человеку. Я буду благодарен тебе.

Старик согласился проводить юношу.

Они поднялись на берег и скоро пришли в город. Подвёл старик юношу к самому большому дому.

— Вот дом того хозяина, но его охраняют воины. Ты иди один.

Юноша вошёл во двор. Стражи с ружьями в руках, с саблями на весу подошли к юноше:

— Ты зачем тут? Сюда нельзя подходить.

Тогда юноша сказал:

— Я сын того нивха, который в прошлом много пушнины привозил вашему хозяину.

Старший страж сказал:

— Я зайду, спрошу.

Вошёл страж в дом. И вскоре вышел.

— Хозяин велел привести тебя.

Провёл страж юношу в дом. Девять дверей открыли они. Десятая дверь привела к хозяину.

Хозяин внимательно посмотрел на юношу, сказал:

— Как звали твоего отца?

Юноша назвал имя отца. Хозяин достал книгу, стал листать её. Потом спросил:

— Ты его сын?

— Да, — ответил юноша.

— Коли так, проходи, садись. А что привело тебя ко мне?

Юноша молча достал шкуру, подал хозяину.

Хозяин взял шкуру, переворачивает её и так, и эдак — рассматривает.

— В мою молодость твой отец привозил много всякой пушнины. А такого зверя впервые вижу. Что бы ты хотел за него?

Юноша говорит:

— Ты не знаешь цены этому зверю. И я не знаю ей цены. Давай вместе думать.

Хозяин говорит:

— Ты сегодня ночуй у меня. Завтра мы договоримся.

Страж провел юношу сквозь несколько дверей, накормил, постелил постель.

А хозяин пригласил к себе людей — советников. Те рассматривают шкуру, диву даются.

Юноша же видит сон. Ему приснилась дочь Тайхнада. Она сказала: „Не соглашайся ни на какую цену. Всё отвергни — попроси в жёны его дочь. Она добрая и красивая“.

Наутро страж провел юношу к хозяину. Тот говорит:

— Даю за невиданного зверя всё, что ты попросишь.

Юноша говорит:

— Дай мне в жёны свою дочь. Я бедный человек. Но я хороший охотник. Богач хозяин не ожидал такого. Но честь мужчины заставила хозяина сдержать слово. Да и шкура не имела цены в деньгах.

— Хорошо, — сказал он. — Только ты пройдёшь испытание. Пятнадцать девушек спиной к тебе будут стоять. Если ты наделён кысом — счастьем, укажешь на мою дочь.

Провели юношу в другое помещение. Пятнадцать хорошо одетых девушек стоят спиной к юноше. Хозяин сказал:

— К которой прикоснёшься, твоя будет.

Юноша почесал голову, прошёл по ряду. Заметил одну, одетую чуть похуже других. Подошёл и притронулся к её руке.

Хозяин сказал:

— Ты вправду наделен кысом: на мою дочь указал.

Девушка повернулась к юноше — ох и красивая!

Хозяин говорит:

— Уж такая судьба: не я направлял руку счастливого охотника. Будете до старости жить в моём доме, горя не будете знать.

— Нет, — возразил охотник. — Я повезу свою жену к себе на Ых-миф. У нас, у нивхов, род идёт от мужчины. Я должен продолжать род отца.

Поплакали родители, а через несколько дней снарядили большое судно с богатым приданым и проводили юношу нивха и свою дочь на Ых-миф.

ПРЕДАНИЕ РОДА КРШЫУС-ПИНГУН

Это было давно, когда — никто не помнит.

Двое Кршыус-Пингун — отец и сын — пошли вверх по реке колоть рыбу острогой. Далеко они поднялись, накололи много рыбы. И тут сын сказал:

— Отец, посмотри вон туда. То ли большой человек, то ли какой милк спускается по сопке.

Отец-старик поднял голову, увидел: спускается очень большой голый человек ростом до середины деревьев.

Сын испугался, побежал вниз по реке. Отойдя, остановился и оглянулся: голый милк подошёл к старику, взвалил его на плечо и потащил.

Прибежал сын в стойбище, рассказал сородичам. Сородичи не верят ему:

— Какой милк может быть среди бела дня?

Сын старика говорит:

— Это правда. Большой милк ростом до середины деревьев утащил моего отца.

Собрались его сородичи и стали говорить. Древние старики вспомнили:

— Старинное предание говорит, что есть такой милк.

И вот жители стойбища отобрали шестерых мужчин с крепкими сердцами.

Взяли мужчины копья и луки, пошли вверх по реке. Пришли к тому месту, где старика забрал милк. Спрятались в кустах.

В полночь при луне и вправду появился большой голый человек ростом до середины деревьев. Когда милк подошёл близко, один из мужей сказал:

— Приготовьтесь!

Но другие мужья не ответили ему, промолчали. Их совсем не слышно, будто они умерли. Подошёл к ним милк. Говорит:

— Их, оказывается, шестеро! По одному всех перетаскаю к себе домой. Вот какая радость-то!

Подошёл к ним, схватил одного, взвалил на плечо и потащил.

Остальных совсем не слышно — то ли уснули, то ли умерли. А тот, который говорил «Приготовьтесь!», выронил из рук лук и копьё и сам стоит, будто забылся. Через некоторое время опомнились мужья, бегом спустились в своё стойбище.

Прибежали они в своё стойбище, рассказали всё. Услышала их древняя старуха, самая древняя в роду. Она сказала:

— Это милк преследует наш род с незапамятных времён. Надо позвать человека из другого рода, и с ним идти на этого милка.

Двое мужчин пришли в соседнее стойбище Руй просить помощи. А род Руй-фингун — ахмалк роду Кршыус-Пингун, Согласился один Руй-финг пойти вместе с людьми Кршыус.

Ночью пошли Кршыус-Пингун вместе с Руй-фингом на милка.

В полночь появился милк. Оглянулся Руй-финг: его напарники повыронили луки и копья, стоят, забывшись. Закричал тогда Руй-финг:

— Вы что, спать сюда пришли!

Поднял Руй-финг лук, сильно натянул тетиву, пустил стрелу. Милк схватился за грудь, взвыл от страшной боли.

Услышали этот вой Кршыус-Пингун, только тогда опомнились. Схватили луки, натянули тетиву, пустили стрелы. Повалили милка, убили.

Пришли они в своё стойбище, рассказали о победе. Древняя старуха, самая древняя в роду, сказала:

— Это счастье Руй-финга помогло вам одолеть милка. Если бы не Руй-финг, милк забрал бы вас, потом спустился бы в наше стойбище и перетаскал к себе всех. Хоть он и милк, вернитесь, похороните его по обычаю.

С того времени прошло много лет. Но люди Кршыус-Пингун из поколения в поколение передают малым и большим предание о храбром Руй-финге, который спас их род.

О МОРСКОМ ТАЙХНАДЕ И О ШАМАНЕ, КОТОРЫЙ МУЧИЛ ЛЮДЕЙ

Это было давно. Люди одного стойбища пережили затяжную буранистую зиму.

Съели все свои припасы и ждали, когда подойдут весенние льды, чтобы пойти в море на нерпу. И вот подошли льды.

Шестеро мужчин — тести и зятья — вышли в море. И попали в густой туман. Шесть дней шли они, ничего не видя. Шесть дней без сна и без еды блуждали охотники. Блуждали они, блуждали, пока лодка не наткнулась на что-то твёрдое.

Сидящий на носу выпрыгнул из лодки. Сказал:

— Земля! Но не знаю, большая ли она.

Кормчий говорит:

— Выйдем все.

Ступили охотники на неизвестную землю. Кормчий обратился к охотникам:

— У нас очень мало сил, но вытащим лодку, а то унесёт её прибоем. И срубим себе шалаш.

Вытащили лодку охотники, срубили шалаш, легли в нём.

В полночь снаружи раздались- какие-то звуки. Прислушался кормчий — вроде человеческие шаги раздаются. Кормчий сказал своим спутникам:

— Проснитесь!

А снаружи слышится голос:

— Люди прибрежного стойбища, мой отец велел вам идти со мной.

Кормчий говорит своим спутникам:

— Друзья мои, вы слышали? Кто-то говорит, что его отец зовёт нас. Мы не знаем, что нас ждёт. Но надо идти с ним.

Вышли охотники из шалаша, видят: туман рассеялся. Местами на небе видны звёзды.

Пошли следом за неизвестным человеком. Шли, шли — пришли к большому жилищу. Неизвестный человек открыл дверь, вошёл первым. Остальные вошли за ним. Провёл человек охотников, посадил на середину понахнг.

Сели охотники, оглянулись. По левую сторону от них сидят старик и старуха. По правую сторону от них сидит человек, который привёл их. Сидит с молодой женщиной, женой.

Старик говорит:

— Бедные люди, вы столько дней голодали.

Потом сказал молодому человеку:

— Сходи в амбар, принеси еды.

Жене сына говорит:

— Подойди ко мне, возьми табаку, подай гостям.

Старик дал листового табака. Охотники отщипнули каждый на одну трубку, закурили.

Тут принесли целую охапку юколы. А молодая женщина сварила всякой еды: рыбу, мясо таёжных зверей, мясо морских зверей. Всё это выложили на широкий стол, подвинули к охотникам.

Подсели охотники к столу, поели понемногу. С голода сразу много нельзя: боль замучает.

Когда охотники поели, старик говорит:

— Бедные люди. Если бы вы не вышли на этот берег сегодня, завтра умерли. В вашем стойбище живёт злой, сильный шаман. Это не простой шаман.

Это шаман-милк. Он долго мучил вас, но вы крепко держались. И шаман назавтра хотел поднять большой шторм. Но я сделал так, что ваша лодка вышла к моему берегу. Я Водяной Тайхнад. Это я кормлю вас рыбой. Я сделаю так, что вы доберётесь до своего стойбища. Только вот что запомните: рыбу, которую поймаете, морского зверя, которого добудете, не тратьте попусту, не портите их. Если вы не послушаетесь меня, в будущем году я направлю к вашему берегу меньше рыбы. Через год ещё меньше рыбы направлю. И все вы умрёте с голоду. С сегодняшнего дня берегите рыбу, берегите морского зверя.

Проводил старик охотников на берег, посадил их в лодку, сказал:

— Вы устали. Я сделаю так, что вы не будете грести: течение принесёт вас домой.

Только сказал старик, вдруг ожила вода, понесла лодку, как горная речка.

Даже рулить не надо.

Глянули охотники на берег. Тайхнад сидит на песке, курит свою длинную трубку.

Плывут охотники, плывут, оглянутся — видят Тайхнада. Он всё сидит на песке, курит свою трубку.

Тогда один из охотников говорит:

— Вправду ли мы едем? Этот Тайхнад всё рядом. Вон я вижу его жилище.

Наверно, мы стоим на месте.

Тогда кормчий отвечает:

— Ты слишком много говоришь.

Едут охотники или нет, но вскоре впереди увидели стойбище. И только тогда Тайхнад исчез.

А стойбище быстро приближается. Уже видно: по берегу ходят люди.

Кормчий думает: «Неужто это наше стойбище — так быстро мы доехали. Может быть, это сон? Я ведь только что видел Тайхнада — а уже к своему стойбищу подъезжаю. Около берега шесть дней блуждали, проклятый шаман чуть нас не погубил. Все думали, что он добрый шаман. Люди со всего побережья обращаются к нему, когда кто-нибудь заболеет. А он, оказывается, милк».

Когда охотники вышли на берег, подбежали к ним жёны и дети, плачут от радости. И тогда кормчий сказал:

— Мы и вправду дома.

Повёл кормчий охотников к шаману-милку. И увидели охотники: шаман корчится в муках, умирает. Это Морской Тайхнад наказал его.

Разошлись охотники по домам, рассказали о своих приключениях. И с тех пор нивхи берегут рыбу и морского зверя — ловят столько, сколько им нужно для еды. А рассказ охотников стал преданием, и его рассказывают малым и большим.

ЛЕГЕНДА О СИРОТЕ

Однажды летом юноша-сирота, ловя петлями длинноклювых кроншнепов, услышал в кустах стланика плач медвежонка. Вытащил нож, вошёл в кусты.

Видит, огромная рысь грызёт годовалого медвежонка. Юноша с криком бросился вперёд и изо всей силы всадил нож в сердце рыси. Рысь издохла. Медвежонок поднял окровавленную голову — одно ухо у него было откушено. Посмотрел медвежонок, обнюхал человека. Затем вышел из кустов и направился в тайгу.

Сирота, наловив много кроншнепов, вернулся в селение. Войдя в дом, где жила его невеста, отдал её матери всех жирных птиц, а себе оставил одну.

— Ну, когда вы мне отдадите дочь? — спрашивает он.

— Чего захотел! Даже не имеешь ни одеяла, ни постели, ни одежды. А ещё — жениться! — отвечала мать невесты. Сирота ушёл домой грустный.

Пришла зима. Он отправился ловить соболя в тайгу. Но у него было мало охотничьего снаряжения. Поймал только двух соболей. Их хватило, чтобы, обменяв на еду, не умереть с голода зимой.

Прошло ещё какое-то время. Юноша уже стал терять надежду, что женится.

Однажды в их селение приехал на большой упряжке — на тринадцати собаках — гость в чёрной собачьей дохе. Его нарта остановилась у дома невесты. Ох, и собаки у него! Крупные, как медведи. Гость долго говорил с хозяином, чтобы взять у него дочь. Предлагал мешок дорогих мехов в обмен.

— Не могу, — говорил старик, — дочь сосватана.

— Тоже мне — жених! Он даже не знает, будет ли утром завтракать. А я вам даю за дочь столько добра, сколько вы ни от кого не получите.

— Да-да, — согласилась мать невесты.

— Приезжай летом, — решил отец.

Гость уехал, забрав все свои меха.

Через несколько дней кто-то увидел около селения следы медведя. Он, пробивая наст, прошёл утром. Охотники направились по следам. И сирота пошёл с ними.

Так вместе поднялись на гору. Затем спустились с горы. Потом опять поднялись. У сироты запас пищи кончился. Он стал терять силы и отставать. А другие охотники ушли вперёд, даже не оглянулись. Каждый старался первым догнать медведя. Сирота совсем потерял силы, сел отдыхать под деревом.

Сидел, сидел — замёрз совсем. Уснул. Уже ночью проснулся. Слышит, кто-то тяжело дышит рядом. Открыл глаза — стоит огромный, как вывороченный корень лиственницы, медведь. Схватил копьё. Медведь не шевелится. Смотрит на него.

И тут человек видит, что на голове медведя торчит только одно ухо.

— Идут по твоим следам охотники, чтобы убить тебя, — говорит человек.

— Они устали, преследуя меня, и повернули домой, — отвечает медведь. — Садись на меня верхом.

Сирота же так замёрз, что не смог сам встать на ноги. Медведь поднял его, посадил на спину. Помчался быстрее ветра. Снег вихрем летит из-под лап.

Человек знай только крепко держится за загривок. У берлоги в высокой горе остановились.

Вошли в берлогу. Темно, но тепло. Сирота лёг на хвою рядом с медведем.

Только лёг, захрапел. Спал, спал — проснулся от толчка.

— Сосчитай пальцы на моей правой лапе и возьми в рот пятый палец, самый маленький.

Человек подтянул к себе лапу. Сосчитал пальцы. Взял в рот самый маленький. Сосёт. Человек не знает, что съел, но наелся.

Захотелось пить.

— Сосчитай пальцы на левой лапе. Возьми в рот пятый, самый маленький.

Подтянул к себе лапу сирота, стал считать. Взял самый маленький палец в рот. Вода ли пошла в желудок или ещё что, но он напился.

Много ли времени прошло, мало ли времени прошло — неизвестно. Но он только один раз поел, один раз только попил, как весна пришла.

Медведь говорит:

— Уже пора мне выходить из берлоги. И тебе надо уходить.

Вышли из берлоги. Очень светло, даже больно глазам. Снег почти везде растаял. Под берлогой пропасть, над берлогой отвесная стена — скала. Оглянулся сирота. Стоит медведь и держит шкуры самых дорогих соболей — целую охапку.

— Это тебе от меня, — говорит медведь.

Наш сирота от благодарности чуть не умер.

— Но как мы уйдём отсюда? — спрашивает его человек.

— Садись на меня и крепко держись, — говорит медведь.

Сирота устроился на нем верхом. Крепко вцепился в загривок.

Медведь присел и сильно оттолкнулся всеми четырьмя лапами. Взлетел на выступ. С выступа на утёс, с утёса на склон горы.

Слез сирота с медведя. Пошёл домой не спеша. Когда подходил к селению, люди спрашивали друг друга:

— Что за человек спускается с гор?

Подошёл ближе. Узнали. Окружили. Увидев богатую добычу, все стали его называть единоплеменником, родственником. Каждый приглашает к себе чай пить и спрашивает, где он находился, как жил всё это время.

А сирота зашёл в дом невесты, скинул всю охапку дорогих соболей на нары, взял себе только несколько шкур и молодую невесту.

Вышли вместе и ушли из этого стойбища.

ПРИКЛЮЧЕНИЕ ДВУХ БРАТЬЕВ

В селении Кекрво, которое теперь называется Пильтун, жил старик со старухой и двумя взрослыми сыновьями.

Оба сына — удачливые охотники. Они всегда возвращались с охоты с богатой добычей, а поставят сети — поймают много рыбы.

Старик старшему нашёл жену, совсем ещё молодую девушку. Через некоторое время спрашивает у младшего:

— А ты хочешь жениться?

Младший сын ответил, что ему тоже пора иметь жену. Тогда старик и ему нашёл жену.

Живут молодые люди с женами в согласии.

Через полмесяца после того как младший женился, наступила весна. Молодая трава синыо покрыла землю.

Старик говорит своим сыновьям:

— Лёд поднялся и разбился. Наступила пора охоты на морского зверя.

Спустите лодку и езжайте на охоту.

Молодые люди давно ждали этого дня. Столкнули лодку в воду, сели в неё.

Набежавшая волна подхватила их и вынесла в море. Младший сидит за вёслами, старший — на корме, держит рулевое весло, правит.

А старик долго стоял на берегу, провожал сыновей взглядом. Жёны охотников тоже стояли на берегу.

Охотники пробыли в море дотемна, но так и не увидели ни одной нерпы. А ещё не было случая, чтобы неудача постигла их. Старший брат с досадой говорит:

— А, вернёмся! Ведь зря мы бороздили море, ни одной нерпы не видно.

Стали грести к берегу. Но вдруг море покрылось туманом. Туман был такой густой, что братья плохо видели даже друг друга. И ветер изменился. Братья едут наугад.

Наступила ночь. За ней день. Они всё гребут. Туман ещё больше сгустился.

Братья блуждают по морю уже много дней. Сперва считали дни, потом сбились со счёта.

Дома мать и отец горевали:

— Погибли наши дети.

Горюя, они отказались от пищи. Плачут день и ночь.

Охотники же, не чувствуя ни голода, ни холода, по-прежнему гребут наугад. Старший брат подумал: «Наверное, уже прошло много месяцев, как мы блуждаем» Но промолчал, боясь, что этим напугает младшего.

— Теперь-то мы, наверно, умрём, теперь мы никогда не увидим своего дома, — говорит младший брат.

Старший жестом велел ему сесть за руль, а сам решил взять в руки вёсла.

Младший ползком перебрался на корму и стал рулить. Оба настолько обессилели, что лодка шла еле-еле.

Как-то младший поднял голову и видит — впереди проясняется. Он сказал об этом старшему. Старший поднял голову, тоже увидел впереди море, свободное от тумана.

Солнце вышло из моря и стало подниматься на небо. Братья направили лодку в сторону восхода солнца. Вскоре туман совсем исчез. Впереди показалась неизвестная земля. Младший говорит:

— Перед нами — земля. Лишь бы на неё попасть. Можно и на чужой земле кости оставить.

— Поедем вдоль берега, — отвечает старший брат.

Повернули лодку и поехали против Тлани-ла — морского ветра. Ехали, ехали и въехали в залив уньрков — людоедов. На берегу толпилось столько уньрков, что весь песчаный берег был чёрный. Главный уньрк имел восемь голов, остальные — по шесть. Уньрки зовут наших людей пристать к берегу.

Младший говорит:

— Нас зовут. Хотя и страшно, давай подъедем к берегу. Если умирать, то умрём на суше.

Старший возразил:

— На берегу — селенье уньрков. То селение, о котором нам рассказывали ещё в детстве. Нельзя подъезжать к берегу. Хуже нет смерти, чем смерть в зубах уньрков.

Младший резко повернул лодку в море, старший изо всех сил приналёг на вёсла. Лодка братьев стала перелетать с головы одной волны на голову другой волны.

Уньрки спустили на воду берестяные лодки и пустились вдогонку. Их так много, что не было видно цвета воды.

Они догнали братьев. Восьмиголовый схватился за корму. Но в это время набежала большая волна. Берестяная лодка уньрков ткнулась носом в волну и перевернулась. Уньрки не умеют плавать, все утонули. Их берестяную лодку ветер понёс в открытое море. Остальные уньрки испугались и повернули назад.

Лодка братьев была сделана из крепкого тополя умелыми руками их отца.

Она хорошо выдерживала удары волн.

Братья теперь поехали не спеша, обдумывая, что дальше делать. Младший всё время просит:

— Пристанем к берегу. Всё равно где — между кустарниками ли, между кочками ли — нам положить свои кости.

Долго-долго, не слушая уговоров младшего, старший ведёт лодку.

А тогда, когда солнце совсем низко опустилось над морем, старший прекратил грести, поднялся во весь рост и стал осматривать берег. Видит — стоит один-единственный ке-раф. Младший просит старшего подъехать к берегу.

Наконец старший согласился.

Лодку вынесло на берег волной. Старший приподнял лодку за нос, младший потянул за уключину — вытащили на несколько шагов.

Немного выше стоял такки — суковатый шест. Но не хватало сил дотащить лодку до такки.

От берега к ке-рафу вела тропа. Тропа плотная, похоже, что по ней ходили много раз. Из дома — ни звука.

— Войдём переночуем, — говорит младший.

Поднялись по тропе и остановились у порога. Солнце уже зашло, но было ещё видно.

— Давай я первый войду в дом. Может быть, там нас дожидается уньрк, — сказал старший и переступил порог. Посмотрел в правый угол, затем в левый.

Видит — большого роста красивая женщина сидит, глядит в другую сторону, курит. У неё золотые серьги, цвет лица белый, длинные косы, одета в дорогую, с богатой отделкой меховую одежду.

Братья прошли и сели на середину нар для гостей.

— Нгаркара! (Нгаркара — междометие, выражающее участливое отношение к собеседнику.) Откуда вы начали свой путь и как пришли ко мне? — спрашивает женщина.

Она нарезала красивую белую юколу кеты, из высушенного желудка сивуча нацедила нерпичий жир. Поднесла к ним столик с едой, предупредила:

— Не много ешьте. С голоду разом много нельзя.

Братья поблагодарили женщину. Поели немного, сказали, что они сыты, и отодвинули стол.

— Ложитесь спать, — сказала хозяйка. — Вы — мужественные люди, раз достигли здешних мест. Отдохните и завтра продолжайте путь туда, куда вышли. Юколу взвалите на плечи, нау прикрепите к спинам.

— Мы, мужчины, понимаем трудности. Но завтра продолжим путь, — ответили братья.

— Раз вы так решили — будет по-вашему, — говорит женщина. — Если вы завтра вместе с солнцем тронетесь в путь, ко времени падения солнца достигнете оконечности земли. Вдаль посмотрите и увидите, как большая волна подойдёт и ударится о берег. Внимательно слушайте меня. По вашим преданиям, жители Ых-мифа наделены счастьем. Если бы не так, вы бы не дошли до моего ке-рафа. Завтра после захода солнца вы достигнете края земли. Запомните место удара большой волны. У этого места увидите ке-раф. Войдите в него.

Старый-престарый старик в этом ке-рафе живёт. Там больше никого не будет.

Сединой убелённый, он одет в одежду из кетовой кожи, и обувь из кетовой кожи, и постель из кетовой кожи. Около него будут лежать рукавицы из кожи кеты, шапка из кожи кеты. Старик будет спать. Хоть и тесно, войдите и сядьте на пустое место. Сам проснётся и будет ворчать недовольный. Тогда ему расскажите о своём горе, так же как и мне рассказали.

Дав такой совет, женщина уложила братьев спать. Сняли обувь — положили под голову, сняли одежду — постелили. Сразу захрапели.

Посреди ночи младший проснулся. Старший спит, храпит. Младший вышел, посмотрел на небо и снова вошёл. Лёг. Но никак не берёт его сон. Вдруг почувствовал младший брат сильную любовь к хозяйке. Встал и направился к ней. Когда он подошёл к ней, та взяла его за руку и притянула к себе. От радости он чуть не умер.

Женщина говорит:

— Зачем подошёл? Ко мне нельзя подходить.

— Не знаю. Я вдруг почувствовал, что люблю тебя.

— Меня нельзя любить, — говорит хозяйка дома. — Завтра покажу яму с кипящей водой. Она находится около дома. Там лежат кости людей, которые преследовали меня своей любовью. Тебя мне жалко, я не убью тебя, но могу боль напустить.

— Жители Ых-мифа наделены счастьем, — ответил гость и почувствовал, как что-то в нём изменилось, какая-то боль вошла в него. Стоять — больно, лежать — больно. Уж очень велика боль.

Старший проснулся. Видит, младший мучается около хозяйки. Старший одним прыжком оказался рядом.

— Что случилось? — спросил.

— Хозяйка нанесла мне боль, — отвечает тот.

Тут хозяйка говорит:

— Меня не вините. Только себя вините.

Люди Ых-мифа справедливые. Они согласились, что сами виноваты.

Когда посветлело, хозяйка приготовила кушанье, накормила гостей, дала на дорогу юколу, прикрепила к их спинам нау и сказала:

— Один из вас больной. Как вы пойдёте? Мне вас жалко, но вам оставаться у меня нельзя.

Старший брат обхватил младшего рукой, двинулись в путь.

На голый песок садились отдыхать, в траве, в кустах отдыхали. Наконец достигли ке-рафа. Вошли. Старик лежал на спине. Проснулся. Оглядел пришедших.

— Откуда и зачем пришли?

— Много времени блуждаем, сами себя уже не узнаём, — говорят братья.

А этот старик обо всём и без них уже знает.

— Зачем к водяной вехр ходили? Она вас чуть не погубила, — говорит старец.

— Мы не знали, что эта женщина — вехр. Ест, как человек, говорит человеческим языком, сама точно женщина, — отвечают братья.

Старик, лёжа на спине, достал из бочки, стоящей рядом, живую трепещущую кету, ударил её по голове палкой, убил.

— Вот вам. Варите и ешьте.

Варили в котле хозяина. Положили варёную рыбу в деревянную посуду.

— Ешьте чафками-палочками, — говорит старик.

Гости сели поудобней, прикоснулись к рыбе, подняли палочки без рыбы ко рту, облизали их и вдруг от сытости чуть не лопнули. Посмотрели друг на друга, удивляются. Старик рассмеялся и сказал:

— Вынесите рыбу, выбросьте и ложитесь спать.

Братья только легли, уснули как мёртвые. Когда наступило утро, проснулись.

А старик, как вчера, лежит на спине. Ел он или нет, не видели братья.

— А теперь езжайте домой, — говорит старик.

— Как же мы поедем, на чём?

— Я вам помогу добраться до дома, — обещал старик.

Как и вчера, живую трепещущую рыбу достал, ударил по голове палкой, убил.

— Сварите и ешьте. Когда вы будете сыты, тогда я вас и отправлю, — сказал хозяин дома.

Сварили рыбу, сели лицом к старику и приготовились есть. Только облизали палочки, как их животы вздулись от сытости.

— Что вы не едите?

— У нас желудки наполнены. Некуда больше есть! — ответили гости.

— Вынесите и выбросьте рыбу. Посуду вымойте и повесьте сушить, — сказал хозяин. — Солнце уже высоко. Вам пора в путь.

Достал старик золотой ящик и сказал:

— Отправлю вас домой вот в этом ящике.

Братья рассердились:

— Да ящик-то меньше ладони! Как мы поместимся в нём?

— Посажу вас в этот ящик, оттолкну, — не слушая их, говорил старик. — Когда ящик перевернётся на другую сторону, ударьте головой по крышке, откройте. Вы будете на земле.

Затем обратился к старшему:

— На берегу выйди на бугор. Там увидишь двух оленей: один белый, другой чёрный. Олени убегут к воде и спрячутся в ящике, который должен удерживать твой брат. Как только войдут они в ящик, закрой крышку. Ящик сам вырвется из рук и приплывёт ко мне. Эти олени — дань вашей земли. Вас двое, и оленей будет два. Ясно? — спросил старец.

Братья только теперь поняли всё. Они находятся в гостях у самого Тайхнгада — сотворителя живых существ. Это он в разное время года бросает в море несметное количество горбуши или кеты и посылает их к берегам Ых-мифа, чтобы жителям этой земли было сытно.

— Как ящик уплывёт от вас, — говорит старик изумлённым людям, — вы пойдёте берегом против ветра Тлани-ла. Увидите двух юношей. Они будут стрелять из луков куликов. Когда они подойдут к вам, остановите их.

Спросите: «Где ваши отцы?» Старший юноша скажет: «Наши отцы давно, до нашего рождения, ушли в море на охоту и погибли там» Скажите им: «Мы и есть ваши отцы» Они вам не поверят. Тогда покажите им свои золотые кольца, которые дали вам матери ваших сыновей перед вашей последней охотой.

Плывут братья в золотом ящике и только слышат, как ящик перелетает с волны на волну. Прошло некоторое время, и ящик задел за что-то твёрдое.

Набежавшая волна перевернула его на другую сторону.

И вот братья на своей земле. Вышел старший брат на бугор, увидел оленей.

Загнал оленей в ящик, и ящик умчался к морскому старцу. Идут братья против Тлани-ла. Встретили двух юношей, стреляющих из луков по куликам. Остановили их. Сказали им всё, что говорил Тайхнгад. Затем младший брат отдал младшему юноше золотое кольцо и говорит:

— Вот кольцо твоей матери. Я взял его, когда уезжал на охоту.

Юноши прибежали домой, говорят:

— Наши отцы живы!

Матери и дед с бабушкой испугались, стали ругать юношей, считая, что они зло шутят:

— Уйкра! (Уйкра — грех) Вы называете имена давно умерших людей!

— Это правда! Наши отцы живы!

Ещё сильнее ругают их.

Младший юноша показывает матери кольцо.

— Ты отдавала это золотое кольцо отцу? — спросил он.

И четверо — старик, старуха и две женщины — пошли на морской берег.

Подошли братья, разглядывают. Плачут от счастья.

Привели братьев домой. И зажили они счастливо и в достатке.

Только через шесть лет рассказали братья о своих приключениях, но промолчали о своей встрече с морской женщиной — вехр.

На седьмом году младший брат вдруг отказался от пищи, перестал спать и разговаривать. Каждый день, как только солнце поднималось над морем, стал выходить он на берег и петь песню. Пел до самого захода солнца.

Люди пытались успокоить его. Но он никого не хотел слушать. Так с песней и ушёл охотник.

Говорят, это звала его морская женщина — вехр.

ЛОВЕЦ ФОРЕЛЕЙ

На берегу таёжной речки стояло маленькое ветхое жильё. Жил в нём человек — молод не молод, но и не стар. Жильё досталось ему от отца. Жил человек без родственников, без добра. Даже собак у него не было на упряжку.

Дрова возил сам — впрягался в старую нарту. Запасов юколы не делал — кормить некого, а для себя как-нибудь добудет свежей рыбы: река рядом.

Так и жил. Люди из других стойбищ далеко обходили его жильё: чего доброго, ещё подумает, что ищут дружбы с ним.

Ни одна женщина не шла замуж — у него не было собольей шкуры на юскинд — выкуп. Потому отказывались от него даже кривые и горбатые.

Знал он одно: ловил рыбу. Выйдет на берег реки — будь то лето или зима — забросит удочку, поймает форель, крупную, жирную, вкусную. Сам ловил, сам варил, сам ел.

Осенью он собирал бруснику и орехи.

Поест рыбы, погрызёт орехи, заест ягодой. Вынесет кости и шелуху, выбросит у своего жилья.

Как-то заметил: там, где он сбрасывал объедки, появились два существа — дымчатая мышь и какая-то птичка. Мышь обгрызала рыбьи кости, а птичка копошилась в ореховой шелухе — выбирала семечки.

На другой день снова вынес человек объедки. И снова появились мышь и птичка. Поначалу они побаивались человека, прятались, когда он подходил близко. Но через несколько дней привыкли к нему.

Птичка подпускала к себе на вытянутую руку, а мышь бегала у самых ног человека. Человека радовали маленькие существа. Он разговаривал с ними, чтобы не забыть язык. И так часто говорил, что те стали понимать его.

Когда наступили холода, человек увидел, что мышке и птичке зябко. Он сказал им:

— Живите в моём жилье. Вы маленькие — много места не займете, чтобы прокормить вас, не надо много еды.

Мышь тут же согласилась жить в жилье человека. А птичка отказалась — её крыльям нужен воздух. Она свила себе тёплое гнёздышко в щели под крышей, где нет ветра и куда не проникает дождь.

Выйдет утром человек из жилья — встретит его птичка своей песней:

— Пе! Пе! Чик-чирик!

И назвал человек ту птичку Пе — воробей, значит.

Воробей и мышь признали человека своим хозяином.

Наступило лето.

Как-то солнечным днем пошёл человек на рыбалку. И увидел необычное: в реке купаются две женщины. Плавают они, резвятся. И человек подумал: «Что за женщины? Нивхские женщины не умеют плавать. Кто же они?»

Удивился человек, прошёл прибрежным ивняком, вышел напротив купальщиц.

Одна женщина постарше, другая — ещё подросток.

Загляделся ловец форелей, забылся на миг. И не заметил, как кашлянул.

Женщины перестали резвиться, насторожились. А человек ударил себя по голове, поругал: «Ах ты! Тоже мне! Надо же было тебе кашлянуть: помешал только людям». А женщины говорят:

— Человек, отойди в сторонку — дай нам одеться.

Ловец форелей ушел за кусты. Женщины вышли из воды, оделись.

Одевшись, старшая крикнула:

— Человек, появись! Мы одеты.

Ловец форелей вышел из-за кустов.

Старшая сказала:

— Сколько живу, такой красивой реки не видела. Мы дети Клы-ызнга — Хозяина неба. Мы знаем: ты хозяин этой реки. Позволь нам приходить к ней.

Ловец форелей сказал:

— Ты можешь стать хозяйкой реки — только будь моей женой.

Старшая сестра говорит:

— Как же я могу стать твоей женой: отец не согласится. Даже самые богатые небесные люди сватались, но не выдерживали испытания нашего отца.

Если мы скажем о тебе, отец разгневается, и нам беды не миновать. Если ты наделён кысом — счастьем, тогда я могу стать твоей женой. Ложись спать.

Забудешься — проснёшься, окажешься на небе. Я встречу тебя там, проведу к отцу.

Вернулся ловец форелей домой, покормил своих друзей: мышку и птичку. И лёг спать.

Проснулся он на неизвестной земле — небе.

Только встал на ноги — идёт к нему та женщина, купальщица. Улыбается, говорит:

— Мои отцы наслышаны о тебе, ждут. Они дадут тебе три испытания. Мне жаль тебя: тебе будет трудно.

Женщина повела человека к себе, приготовила еды, угостила его и сама поела с ним. Наш человек хорошо знал обычаи: если женщина села с мужчиной за один стол, она согласна быть с ним.

Вошла младшая сестра. Говорит:

— Сестра, наш отец велит твоему жениху явиться.

Сказала и вышла.

Женщина сказала ловцу форелей:

— Иди, не задерживайся. Иначе вызовешь гнев отца.

Наш человек пришёл к большому жилищу, открыл дверь. Увидел человека, убелённого сединой.

— Вон какой ты! — сказал старец. — Совсем бедный. А ещё хочешь взять мою дочь! Я не знаю, наделён ли ты кысом, но пройдёшь три испытания. Придёшь ко мне, когда стемнеет. А теперь ступай отдыхать!

Вернулся наш человек к невесте, сказал:

— Лучше бы сейчас начать испытания — заставил ждать.

Услышала его слова женщина. Ей жалко ловца форелей, и она заплакала.

Когда стемнело, вывела она жениха, сказала:

— Имей удачу.

Пришёл наш человек к Клы-ызнгу. Увидел рядом со старцем молодого красивого мужчину. Старик сказал:

— Пойдёшь с моим сыном. Он знает, что делать.

Юноша взял маленький серебряный ящик, велел человеку следовать за ним.

Привёл человека в густой тёмный лес и сказал:

— Этот ящик наполнен мелким золотым песком.

Сказал так, размахнулся и рассыпал песок в траву, в кусты.

— Если завтра в полдень ты не принесёшь этот ящик, полный золотого песка, — не иметь тебе жены.

Сказал и ушёл.

Наш человек закурил, подумал. Подумав, сказал себе: «Если бы меня совсем обошла удача, я бы не оказался на небе». И крикнул:

— Эй, где ты, мой друг, птичка Пе! Прилети, помоги мне!

Крикнул и лёг спать под дерево. И слышит: прилетела птичка Пе. Человек слышал её порханье и звуки, будто сыплются мелкие камешки — так часто стучал воробей клювом.

Проснулся человек, когда солнце поднялось высоко. Видит: стоит серебряный ящик, полный до краёв золотого песка. Обрадовался человек, осторожно поднял ящик и понёс к Клы-ызнгу.

Хозяин неба удивился, сказал:

— Ты вправду наделён удачей. Иди отдыхать. Я сам позову тебя для новых испытаний.

Вернулся человек в дом невесты.

Та увидела жениха, подскочила к нему, схватила за руку, сказала:

— Ты выдержал первое испытание!

Приготовила она еду, покормила, сама поела с ним.

Потом сказала:

— Ещё два испытания ждут тебя.

Вечером пришла младшая сестра, сказала старшей:

— Зовут твоего жениха.

Когда ловец форелей вошёл к старику, тот сказал:

— Ты быстро явился. Теперь возвращайся назад. Придёшь, когда солнце покинет небо.

Ловец форелей недовольно подумал:

«Гоняет взад-вперёд. Ему нечего делать, он и гоняет потехи ради».

Подумал, но ничего не сказал.

Когда солнце ушло за сопки, он снова пришел к старцу. Тот сказал:

— Видишь мою старуху? Тридцать пять лет назад она пришла в мой дом молодой девушкой. У неё тогда были золотые серьги с дорогими камнями — подарок отца. Мы потеряли их. То ли крысы утащили, то ли мыши. Люди не могли: на нашей земле воров нет. Так вот тебе испытание: найди эти серьги!

Наш человек не долго думал. Он взял еды немного и пошёл куда глаза глядят.

А невеста, проводив жениха, вернулась к себе, разобрала постель, легла, укрылась одеялом. Так и лежала она, не принимая ни еды, ни воды.

Через несколько дней младшая сестра заглянула к старшей. А та как лежала, так и лежит. Младшая говорит:

— Нанака, нанака, так ты умрёшь. Я приготовлю еды, поешь.

Старшая отвечает:

— Я ничего не буду есть. Я отказываюсь от отца-матери. Лучше умереть, чем жить без ловца форелей. Я не знаю, люблю его или жалею. Но только о нём думаю день и ночь.

Младшая сестра пришла к матери-отцу:

— Мать-отец, моя сестра лежит, ни еды, ни воды не принимает.

Отец и мать оделись, пошли к старшей дочери. Отец говорит:

— Дочь моя, зря ты убиваешься. Только форелью жив этот человек. Не жалей его. Слушай отца-мать: на конце Головы Земли живёт богатый человек. Он собирается к нам за тобой. А ловец форелей заблудится, умрёт с голоду.

Тогда дочь говорит:

— Мать-отец, не мучайте меня. Я люблю простого человека, ловца форелей.

Разгневались отец и мать и ушли к себе.

А наш человек всё идёт, идёт куда глаза глядят.

Шёл-шёл, увидел большой старый то-раф. Вошёл. Прошёл к понахнг. Только присел — услышал шум, стук, писк. Из щелей, из всех углов выскочили крысы и мыши. Они напали на человека, кусают руки, ноги, прыгают, пытаясь вцепиться ему в шею. Человек только и успевает наклоняться из стороны в сторону.

Прыгал-прыгал человек, устал. «Хуже нет смерти, чем смерть от поганых тварей», — подумал человек.

И тут крысы удрали врассыпную, спрятались по углам, в щели, в норы.

Откуда-то из-под ног понахнг выпрыгнула дымчатая мышь. Уставилась на человека. «Вот ещё одна тварь. Сейчас наступлю на тебя», — решил человек.

И тут мышь сказала языком людей:

— Я та мышь, которая жила у тебя. Ты жил на Нижней земле, ловил форелей. А я грызла рыбьи кости после тебя.

Человек говорит:

— Правда, у меня была мышь. Она была предана мне, как собака, которая любит своего хозяина. Когда я спал, мышь охраняла сон мой.

Мышь говорит:

— Я и есть та мышь. Когда ты покинул меня и птичку Пе, я пришла в этот то-раф. Он полон крыс и мышей. И стала хозяйкой всех крыс и мышей. Крысы — настоящие разбойники. Они бы съели тебя, если бы не я.

Человек говорит:

— Наверно, я наделён удачей, раз ты спасла меня от смерти.

А мышь сказала:

— Я не простая мышь. Я знала, что тебе трудно. Это я своей волей направила тебя в этот то-раф.

Ловец форелей удивился:

— Хы! Думал, кормил простую мышь, а ты — добрый дух!

Мышь отвечает:

— Всему живому делай добро. Доброе, оно всегда зачтётся.

Человек говорит:

— Помоги мне. Жена Хозяина неба, когда пришла к жениху невестой, имела золотые серьги — подарок отца. Она потеряла их. Вот уж тридцать пять лет прошло с тех пор.

Мышь говорит:

— Да, я знаю об этом. И не потеряла та женщина серьги — крысы украли их. Вон, посмотри под понахнг.

Человек заглянул под понахнг: там один на одном в три ряда стояло девять маленьких сундуков.

— В этих сундуках мы храним всё дорогое, — сказала мышь.

Потом подошла к первому ряду сундучков, порылась в самом нижнем, вытащила серьги, красивые, дорогие.

— Вот серьги, которые ты ищешь, — сказала мышь. — Возьми.

Ловец форелей не знает, как отблагодарить.

Вернулся он к Хозяину неба. Тот не поверил своим глазам, потёр их руками. Но перед ним и вправду стоял ловец форелей.

— Хы! Ты не погиб в пути! — удивился Хозяин неба. — Ушёл, сам не зная куда, и вернулся живой и здоровый.

Наш человек протянул руки: на ладонях сверкали серьги.

Подскочила старуха, заплакала от радости. Поцеловала человека в правую щёку.

А Хозяин неба наморщил лоб: не понравилось ему, что ловец форелей выдержал и второе испытание.

— Иди отдохни с дороги, — сказал он человеку. — Завтра чуть свет чтобы был у меня.

Невеста увидела своего жениха, обрадовалась. Приготовила еду, покормила и сама поела с ним.

На другой день чуть свет появился ловец форелей у старца. Ложился ли тот спать или нет, но, когда появился ловец форелей, старец сидел на меховом ковре, подогнув под себя ноги, и курил длинную трубку.

Старец сказал:

— Слушай меня внимательно. Далёкий путь тебе предстоит. На самом конце Головы Земли живёт сильный человек. Он жених- моей дочери, и я обещал отдать за него свою дочь. Дойди до него, скажи, что ты хочешь жениться на моей дочери. Кто из вас явится ко мне, тот и возьмёт мою дочь.

Вернулся наш человек к невесте, чтобы собраться в путь. Невеста тихо спросила:

— Какое испытание ждёт тебя?

Ловец форелей отвечает:

— Твой отец велит мне дойти до Головы Земли к твоему жениху. Кто из нас явится к твоему отцу, женой того ты и будешь.

Заплакала дочь Хозяина неба. Но делать нечего: покормила жениха на дорогу, проводила. А сама легла в постель, отказалась от еды и воды.

Долго ли шёл наш человек, но когда кончились припасы, увидел на скалистом берегу моря большой тёмный ке-раф — летнее жилище. Рядом несколько х'асов — вешалов для вяления рыбы. На крыше ке-рафа сушатся шкуры таёжных и морских зверей. На привязи много откормленных ездовых собак — на две упряжки наберётся.

Собаки лаем встретили человека. Вышел на лай крепкий мужчина таких же лет, что и ловец форелей.

— Хы! — удивился хозяин ке-рафа. — Долго же я не видел человека.

Но обычай требует: пригласи человека в дом, накорми его с дороги, а расспросы — потом.

Вошёл ловец форелей в ке-раф. Большой ке-раф: в длину — девять махов, в ширину — восемь махов. Посередине большой очаг. Над дверью висят две когтистые лапы орла — говорят о храбрости хозяина жилья.

Посадил хозяин гостя на понахнг — место для почётных гостей. Приготовил еду, пододвинул пырш — низкий столик — к ногам гостя. Ловец форелей сошёл с понахнг на пол, сел, подогнув под себя ноги.

А на столе всякая еда: юкола морских и речных рыб, и мясо морских и таёжных зверей, и всякие травы и ягоды.

Поели мужи, поговорив за едой о погоде, об улове, о том и о другом.

После еды замолкли и гость, и хозяин. Ловец форелей понял: хозяин хочет знать, зачем пожаловал дальний гость.

— Не желание увидеть новые земли привело меня к тебе, — сказал ловец форелей. — И не оскудела моя земля, чтобы я покинул её. Хозяин неба сказал мне: дойди до жителя Головы Земли. Кто из вас придёт ко мне, тот и возьмёт дочь в жены.

Лицо жителя Головы Земли почернело в гневе. Наш человек знал: сейчас хозяин вызовет его на битву. Так уж исстари повелось: спор за невесту решается в битве.

Хозяин вышел из ке-рафа. Гость вышел следом. Хозяин снял с х'аса два тяра — шесты для битвы, — один подал ловцу форелей.

Стали бойцы друг против друга, обхватили руками тяры посредине, взмахнули ими. И началась битва.

Долго бились они. Ловко увёртывались они от ударов. Ловко защищали головы тярами и тут же шли в нападение. Дважды солнце покидало небо, дважды оно поднималось на небо — а битва всё продолжалась. Землю они взрыхлили вокруг себя, будто медведи, когда они дерутся из-за самки. Оба устали, но ни тот, ни другой не хотел уступить. Взмахи тярами стали небыстрыми, а удары — несильными.

На третий день ловец форелей, изловчившись, нанёс точный удар. Человек Головы Земли зашатался, выронил из рук тяр, медленно осел. Ловец форелей подбежал к поверженному сопернику и в знак победы в равной битве положил ему на горло тяр и сказал:

— И вправду я наделён кысом: выдержал третье испытание. Теперь дочь Хозяина неба моя.

А поверженный соперник сказал:

— Наполни свою сумку едой, человек. И отправляйся в дорогу. Такова воля курнга — не дал он мне удачи.

Ловец форелей наполнил сумку едой и отправился назад.

Долго ли шёл он или недолго, но дошёл до Хозяина неба. Тот сказал:

— Ты вправду наделен кысом. И вправду курнг благоволит к тебе — возьми мою дочь.

Пришёл ловец форелей к невесте — та лежит, убитая горем. Волосы распущены, лицо белое, как береста.

Увидела невеста жениха, и жизнь вернулась к ней. Поднялась она, заплела косы, оделась. Быстро приготовила еду, пододвинула пырш к ногам ловца форелей.

— Ешь, муж мой.

Потом ловец форелей лёг отдыхать. Спал ли он или только забылся, но проснулся в своём жилище на берегу форелевой реки.

Долго жил он с женой, много детей они имели.

О БУКТАКАНЕ

Кер-Керу из рода Сакквонгун посвящается

В старое время айны жили в разных местах Ых-мифа. В каждом селении был старейшина. У старейшины одного селения родилась дочь. Она у него была единственная. Внутри своего дома старейшина построил другой дом и велел дочери жить там.

Девочка никогда не выходила из своего дома. Не пускал отец. Она видела только своих родителей и то лишь тогда, когда они входили к ней. Изредка она слышала голоса людей. Так она росла и стала взрослой.

Но однажды вдруг исчезли голоса людей и все звуки. Прошёл день, звуков нет. Прошёл второй день, а звуков и голосов всё нет. Вышла девушка в помещение родителей. Отца нет, матери тоже нет. Вышла из дому, огляделась кругом. Видит — её родители и все другие люди превратились в камни. Справа виднелся скалистый мыс. Окаменевшие люди повернуты лицами к этому мысу.

Увидев это, девушка стала плакать. Плачет день, плачет ночь, плачет дни напролёт. Даже опухла от слёз. Горло раздулось от плача.

«Наверно, умру от горя», — думает она.

И как-то ночью ей приснился сон. Красивый молодой человек в одежде с блестящими пуговицами вошёл к ней. Сел рядом, говорит:

— Слушай, девушка, не надо себя мучить. Слезами не проживёшь. С сегодняшнего дня перестань плакать. Твои родители и все другие односельчане услышали шум и вышли на улицу. А посмотрев в сторону моря, превратились в камни. Ты одна осталась жить. Умойся, причешись, поешь.

Проснулась — этого человека нет. Встала, умылась, причесалась, поела.

Живёт, помня советы человека, которого видела во сне. Проходят месяцы.

Девушка чувствует, что у неё будет ребёнок. Считает месяцы с того дня, когда видела сон.

Ещё видит сон. Тот мужчина вошёл к ней и говорит:

— У тебя родится сын. Назови его Буктакан.

В этот же день родился у неё ребёнок. Назвала его Буктаканом. Её сын рос быстро. Прошла зима, наступила весна, сын подрос, и мать сделала для него лук. Буктакан стал стрелять из него птиц. Однажды, наигравшись, вошёл Буктакан в дом и спросил:

— Мать, кто целый день гремит вон у той скалы?

Мать отвечает:

— Сын, туда не ходи. Там живёт злой милк. Раньше, когда ты ещё не родился, здесь было много людей. Видишь вот эти камни? Это люди. Тот милк превратил их в камни.

Как-то Буктакан снова говорит матери:

— Я всё же пойду туда, посмотрю. К скале ведёт красивая дорога.

— Не ходи. Не позволю убившему сородичей твоей матери взять и тебя.

Буктакан вырос ещё больше, сам стал рубить деревья на дрова, сам носить воду. Он научился метко стрелять из лука и быстро бегать.

И однажды он всё же подошёл к этой скале. Слышит, раздаются звуки ударов. Осторожно выглянул из-за камня. Видит — сидит человек в богатой, сверкающей золотом одежде. Сидит и что-то делает. Буктакан ползком приблизился к нему. Затем с громким криком поднялся и бросился на него. Этот человек с испугу прыгнул в воду и исчез. Подошёл Буктакан и увидел — лежит готовый нож, ещё горячий. Человек делал нож, большой и длинный, на глазастом огне (В представлении нивхов огонь, как и всё окружающее, имеет душу, он живой. В нивхской мифологии «глазастый» огонь обычно разводят нечистые духи.). Буктакан взял нож, взял и молот, которым работал человек. Вернулся домой.

Буктакан стал совсем взрослым. Стал хорошим охотником. Удачно охотился на нерпу, удачно ловил рыбу. И вот зимой Буктакан сказал матери:

— Мать, нам вдвоём жить плохо. Я пойду искать людей.

Подготовила мать сына в дорогу. Наложила полную нарту запасов, проводила.

Буктакан потянул нарту, отправился в далёкий путь искать людей. Он долго шёл по берегу Пила-керкка, в сторону полудня. Шёл, шёл и пришёл на Т'ый.

Обошёл мыс Тагг'о-ах (Тагг'о-ах — нивхское название мыса Терпения.), пришёл в селение айнов Сиск. Это было большое селение. Буктакан вошёл в один двор, сел на свою нарту отдыхать. Один человек вышел и спрашивает:

— Ты откуда?

Привёл Буктакана в большой дом. Здесь жил старейшина селения. Буктакан рассказал, откуда пришёл и зачем. Тут старейшина стал выяснять, из какого племени Буктакан, и сказал, что Буктакан тоже айн.

— Если то, что я говорил, вызвало у тебя сочувствие, ты не позволишьмне возвратиться домой одному, дашь мне товарища.

Тогда старейшина сказал:

— Я дам тебе нарту, упряжку собак и пошлю тебя к моим сородичам. Ты им расскажи о себе. Они проявят сочувствие.

Перед тем как Буктакан тронулся в путь, старейшина сказал:

— Когда стемнеет и ты будешь думать о ночлеге, увидишь дом. В доме будет огонь. Не подъезжай к этому дому. Кто войдёт в него, обратно не выйдет. Это дом милка.

Ехал, ехал Буктакан, доехал до середины берега залива. Уже стало темнеть, и он думал о ночлеге. Вдруг видит — стоит на берегу дом, а в нём огонь.

Закрепил нарту тормозом. Вошёл в дом. Видит — очаг пылает и трещит сильным огнём. Очень большой человек сидит на нарах для гостей и, держа наголо саблю, смотрит на Буктакана. Буктакан прыгнул в открытую дверь. Милк бросился за ним, но ему дорогу преградила собака Буктакака, передовик.

Буктакан только слышал, как собака щёлкнула зубами, дважды подала голос:

— Ках, ках!

Буктакан прыгнул в нарту и поехал дальше. Через день он приехал в селение. Нашёл дом старейшины. Рассказал ему, откуда явился, что ему нужно.

Вскоре Буктакан женился на дочери этого старейшины. Ему дали в провожатые одного женатого человека, который должен жить в селении Буктакана. И вот Буктакан с молодой женой и его новый товарищ тоже с женой — четверо едут назад. Приехали в то селение, где Буктакану дали упряжку собак. Буктакан спросил старейшину:

— Тебе, конечно, жалко передовика?

Тот отвечает:

— Собаку, конечно, жалко. Но если бы не собака, ты бы погиб. Теперь сделай всё, чтобы твоё стойбище не знало бед.

Буктакан отвечает:

— Я поеду назад, найду дом этого милка. Сражусь с ним. На нашей земле не должно оставаться зло. Дай мне в помощники двух человек с крепкими сердцами.

Старейшина выбрал из своих людей двух самых храбрых и отправил их с Буктаканом.

Идут. Когда стемнело, видят — стоит дом. Буктакан — впереди, два его товарища — позади. Начерпав воды и набрав дров, вошли в дом. Видят — тот милк сидит посреди средних нар, как и в прошлый раз.

Буктакан развёл в очаге большой огонь. Его спутники стали быстро кипятить чай. Буктакан их торопит.

Его спутники боятся милка, от страха дрожат. Один не выдержал и умер.

Буктакан встал, вытащил нож, который подобрал на скале, у своего селения.

Милк тоже встал, приготовил саблю. Милк саблей, Буктакан ножом сражаются.

Долго сражались. От ударов их оружия искры летели во все стороны. Буктакан изловчился и воткнул в сердце милка свой нож по самую рукоятку.

Когда Буктакан вложил в ножны свой нож, чай уже вскипел. Поели, попили чаю и вернулись в селение.

Буктакан собрался ехать домой. Старейшина отправил с ним двух женатых и одного неженатого. Все три женщины и четверо мужчин приехали в селение

Буктакана. Его мать встретила их у дома.

Живут они в селении Буктакана. Живут в довольстве.

Наступила весна. Однажды все четверо мужчин ушли в море охотиться на нерпу. Их застал туман. Туман был настолько плотный, что сидевший за рулем Буктакан не видел переднего гребца. Плывут, а сами не знают куда. Семь дней плывут наугад. Потом видят — какая-то земля перед ними. Пристали к ней.

Вылезли на берег, смотрят — на этой земле нет деревьев. Поехали дальше вдоль земли. Едут, видят — большой дом стоит. Подъехали к берегу напротив дома. Буктакан сказал своим товарищам:

— Вытянем лодку на берег.

Вытащили лодку выше линии прилива.

Буктакан впереди, его товарищи за ним вошли в этот дом. Вошли и видят — большого роста женщина жарит на огне человеческое бедро, проткнутое железным вертелом. Вошедшие испугались и хотели убежать, но наткнулись на стену, дверь исчезла. Ничего не поделаешь. Прошли и сели на нары в один ряд.

Думают: «Теперь нам всем конец».

Вдруг откуда-то взялось очень много милков. Все они большого роста.

Разглядывают людей. Один милк подошёл к ним и стал поднимать одного за другим, хватая за волосы на темени. Пробует, кто самый тяжёлый. Самым тяжёлым оказался неженатый. И милки остановились на нём. Наелись милки, легли спать.

Ночью Буктакан заметил, что страж милк заснул.

Буктакан огляделся. На него смотрит очень красивая женщина, смотрит, улыбается и тихим голосом говорит:

— Зачем на меня смотришь? Лучше ножом сверли быстрей пол у своей головы.

Буктакан взял в руки нож того неизвестного кузнеца, которого он согнал со скалы в море, залез под нары.

— Сверли пол этим ножом. Когда твой нож иступится, возьми потихоньку саблю стража. Сверли саблей. Ты просверлишь пол. Затем осторожно выходи в это отверстие и беги быстрей. Догонят — съедят, — сказала женщина.

Буктакан ножом сверлит пол. К утру нож совсем притупился. Оглянулся.

Страж по-прежнему храпит. Буктакан потихоньку подошёл к нему и осторожно взял из его рук саблю.

Стал сверлить саблей. Ох, и крепок пол каменный, но ещё крепче сабля.

Она входила в пол, как в свежий снег.

Сделал большое отверстие. Разбудил своих товарищей. Одного за другим вытолкнул в отверстие. Сам вышел последним. Все побежали к лодке. Как только они столкнули в воду свою лодку, милки выбежали из дома. Один милк влез в воду и ухватился за корму. Буктакан саблей ударил его по рукам.

Люди отошли подальше в море и поехали вдоль берега, не теряя его из вида, к вечеру заметили впереди жилище в виде чума из древесной коры.

Буктакан говорит:

— Подъедем к берегу. Не будем обходить этот дом.

Все согласились. Вышли на берег. Вытащили лодку выше черты приливной волны. Втроём вошли в дом. Когда вошли, увидели, что там сидят седая старуха и женщина, которая помогла им бежать.

Старушка над очагом повесила маленький котёл. Положила три палки накрест под котлом, прошла в угол дома, откуда-то вытащила живую рыбу, маленькой палкой ударила, убила и бросила в котёл. Разожгла огонь. Дрова затрещали.

Рыба быстро сварилась. Старуха дала троим полрыбы. Все трое проголодались.

Стали есть. Они едят, а рыбы не убавляется. Все трое наелись, а рыбы осталось столько же, сколько и было. Отодвинули рыбу от себя.

Только теперь заговорила старуха:

— Куда держали путь и как попали на эту землю?

Буктакан рассказал обо всём.

— Хорошенько спите. Завтра продолжите путь. Когда поедете дальше, увидите такой же дом, как у меня. Там тоже живёт старуха. Она покажет вам, куда идти.

Утром все спустились на берег, осмотрели лодку.

Когда вернулись в дом, старуха, как вчера, вытащила из угла дома живую рыбу, ударила палкой по голове, сварила и подала им поесть. Ели, ели, а рыбы осталось столько же, сколько было.

— Вы сейчас поедете отсюда вдоль берега, — говорит старуха. — Увидите высокую гору, покрытую елью, мысом выходящую в море. Въезжайте в залив. Там увидите обломки лодок, вёсел, шестов, гарпунов. Они будут лежать у самой воды; сломанные вами и брошенные в разных местах тайги луки, стрелы будут лежать большой кучей, побольше, чем эта сопка. Поедете дальше, увидите распадок, в распадке — дорогу. А на берегу много разных лодок. Поднимитесь дорогой. Там будет стоять дом. Войдите в дом. Увидите отдыхающего старца. Он вам укажет дорогу дальше.

Наши люди спустили лодку и поехали. Едут, едут. Под вечер подъехали к высокой горе, выходящей в море мысом. Едут по заливу вдоль берега. На берегу залива лежат, как и говорила старуха, большой кучей выброшенные волной орудия охоты на море. А повыше — таёжные орудия. Проехали это место. Едут дальше… Видят — распадок отрезал гору низким перешейком. По распадку идёт широкая дорога. Вытащили свою лодку подальше на берег. Буктакан впереди, его товарищи — за ним. Поднялись по дороге. На горе увидели дом. Из дома вышла молодая женщина. Наши люди смотрят и удивляются — перед ними вчерашняя молодая женщина. Взглянув на них, женщина вернулась в дом. Ох, и красивый дом! Там сидят старик и та же старушка.

Хозяева дома приготовили самую разнообразную пищу и подали гостям. На столе всякая рыба и мясо нерп. Хозяева посадили гостей с одной стороны, сами сели с другой. Едят.

За едой Буктакан рассказал о себе. Тогда старик говорит:

— Три дня дам тебе на отдых. Отдохнув, поезжай домой вместе со своими спутниками. Дома расскажите своим сородичам вот что: все рыбы, которых вы съели, все морские звери, которых вы съели, приходят ко мне, все ваши орудия, поломанные на охоте, находятся у меня. Убивая зверя, не мучайте его.

Поймав рыбу, не мучайте её. Завтра, когда вы отдохнете, я покажу замученных вами рыб.

После хозяин приготовил постели и уложил гостей спать.

На другой день, хорошо выспавшись, встали. Как и вчера, их угостили самой разнообразной пищей.

После еды старик пригласил всех следовать за ним. Стал старик водить гостей внутри своего дома. В одном месте увидели озеро. Там плавают горбуши.

В другом месте тоже озеро. Там плавает кета. В третьем озере — таймени. Что ни озеро — новая порода рыбы. И среди живых, быстро плавающих рыб, много измученных. У одних откушен только нос, у других отрезаны головные хрящи и кем-то из людей съедены. Они приплыли к старику и вечно мучаются. И зверей самых разнообразных можно видеть в доме. Каждый зверь на своём месте, в своей норе. И птицы и насекомые в своих гнёздах. Люди три дня подряд ходили и смотрели владения старика. На четвёртый день старик говорит:

— Вот теперь вас отпускаю домой. Дома всё расскажите своим сородичам.

Скажите, чтобы они бережно относились ко всему живому. Не допускайте зла сами и не позволяйте делать это сородичам.

Затем старец проводил гостей до берега. Спустил на воду белую лодку.

Велел Буктакану сесть на корме, чтобы смотреть только вперёд. После этого спустил на воду пёструю лодку. Посадил второго на середину лодки. Для третьего спустил чёрную лодку. Велел ему сесть в носу лодки, чтобы смотрел только назад.

— Когда лодка выскочит на берег, вставай, — сказал старик Буктакану.

Последнему, сидящему в чёрной лодке, приказал:

— Гляди только назад. Поднимайся тогда, когда лодка коснётся берега.

Если ты встанешь раньше времени, не доедешь до дома.

То же сказал среднему, только предупредил его, чтобы он смотрел по сторонам. Дав им наставления, старик оттолкнул лодки одну за другой.

Буктакан смотрит только вперёд, а перед глазами образ оставшейся со старцем молодой женщины. Последний в чёрной лодке смотрит только назад и видит образ доброго старца.

Плыли лодки по морю, несли их волны на своих гребнях. Через некоторое время услышали, как их лодки прошли по песку: кыр-р-р-р-р-р — и остановились. Тогда все трое поднялись. Осмотрели берег. Увидели стойбище.

Буктакан обратился к своим спутникам:

— Поверните свои лодки носом к воде.

Повернули лодки носом к воде, поднялись повыше на берег. Сели на бревно.

Видят, недалеко играют дети. Буктакан подозвал одного.

— Это ваше селение? — спросил.

— Наше, — ответил мальчик.

— У тебя есть отец и мать?

— Мой отец уехал на море охотиться и не вернулся.

— Знаешь ли ты имя своего отца?

— Мой отец Буктаканом звался. На охоте потерялся. Мы сейчас с мамой живём.

Тогда Буктакан говорит:

— Иди и скажи матери: вымой дом, мой отец приехал.

Мальчик побежал.

Второго мальчика позвали.

Приехавший на пёстрой лодке спрашивает:

— Твоя мать имеет мужа?

— Моя мать не имеет мужа, — отвечает мальчик.

— Иди и скажи: тебе велели вымыть дом.

Мальчик убежал домой.

Подошёл сын приехавшего на чёрной лодке.

— Ты имеешь отца? — спрашивает.

— Мой отец пропал на морской охоте, — отвечает.

— Твоя мать имеет мужа? — спросил.

— Да, имеет, — отвечает.

— Скажи матери: пусть прогонит этого человека. Скажи, что твой отец приехал.

Мальчик побежал домой.

Услышав вести, матери не поверили. Пошли на морской берег. Видят — три лодки лежат на морском песке, три человека сидят на бревне. Жены побежали обратно. Побежали обратно, чтобы вымыть свои дома.

— Давайте выберем из дымокура оленей, — говорит Буктакан. — Надо отблагодарить старика. Он был так добр к нам.

Поймали белого, пёстрого и чёрного оленей и подвели к лодкам.

Буктакан положил белого оленя вверх ногами на место, где сам лежал, и оттолкнул лодку. Девять раз лодка возвращалась, затем понеслась прямо в море с быстротой птицы. Пёстрого оленя положили ничком в пёструю лодку и оттолкнули. Эта лодка шесть раз возвращалась, затем как птица понеслась в море. Чёрного оленя положили на нос вверх ногами и оттолкнули лодку. Лодка три раза возвращалась, затем пошла вдогонку другим лодкам.

После этого пришли домой и стали жить. Живут-поживают. Ездят на охоту, много зверей убивают. Но никто больше не бросает в море полуживых рыб, никто больше не калечит зверей.

ЧЕЛОВЕК ЫХ-МИФА

Посвящается сказителю Ршыэнгауну Вагзибину, память которого достойна долгого почитания

Я расскажу давний нгастур. Об Ых-нивнге, человеке необыкновенном, праотце людей Ых-мифа.

Говорят, что он и по сей день покровительствует живущим.

А сам он жил много-много лет назад, когда на нашей земле и на других мифах-землях было много всяких милков и кинров — злых духов.

Где-то на берегу большого и сердитого моря в окружении густой тайги вдали от человеческих поселений стоял полузасыпанный землёй старый то-раф — деревянный зимник. Зимник был маленький, тёмный, весь в щелях, через которые с гудением проходил Умла-ла — Злой ветер.

Умла-ла натужно гудел, истошно взвывал, но его перекрывал крик младенца, раздававшийся из тякка — берестяной люльки, подвешенной лахтачьим ремнем за навесную жердину. Кто его родители и почему они оставили своё дитя подвешенным за жердину, не мог знать младенец.

Туча пронесётся над побережьем — дождь прольётся через томс-куты — дымовое отверстие на потолке — поймает младенец ртом струи, утолит жажду.

Муха ли, жучок ли какой сядет на его лицо — съест младенец. И растёт.

Быстро растёт. И тякк уже стал тесным, и младенец начал раскачиваться в висячем тякке, вот-вот вывалится. Не выдержал, лопнул лахтачий ремень, упал тякк на нары, опрокинулся. Вылез малыш из тякка, пополз по шкурам, щупает их руками: мех мягкий, тёплый. Удивляется мальчик, радуется своему открытию, всё ползает по шкурам, приникает щекой к длинной пушистой шерсти, дышит запахом неизвестного большого зверя. И ещё заметил мальчик: на нарах спать удобно!

Растёт мальчик. Быстро растёт. Как-то свесил он ноги с нар, достал носками земляной пол, спустился. Удивился тому, что он стоит. И ещё больше удивился, когда сделал несколько первых шагов. Засмеялся мальчик, запрыгал от радости. И теперь только и занимался, что поднимался на нары, спускался с них и бегал по земляному полу то-рафа.

А жилище большое: в длину девять махов взрослого человека, в ширину — восемь махов. Видно, жили в нём могущественные люди. Но куда они исчезли?

И вот слышит: «ж-ж-ж-ж-у-у-у». Поднял голову мальчик, видит: в дымовое отверстие влетела большая муха. Муха летала, летала, будто выбирала место, куда бы сесть. И вот она села в тёмный угол, совсем рядом с серебряной сетью, растянутой золотым пауком. У мухи глаза большие, зелёные. Крылья широкие.

— Ж-ж-жу-уу, — тоненько сказала она. — У тебя есть и отец и мать.

Когда ты родился, мать дала тебе из левой груди один глоток, из правой — два глотка. Отец поцеловал в правую щёку раз, в левую щёку — два. Положили тебя в тякк, подвесили к поперечной жердине. Отец ушёл в самый дальний, Девятый земной мир богом, а мать — в самый дальний, Восьмой морской мир богиней. А тебя оставили в Первом земном мире. Живи как можешь, — сказала муха и взлетела. Но задела крыльями паутину, прилепилась к сети. Набросился на муху паук.

Бьётся муха с пауком, из сил выбивается. Почуял мальчик беду, но не знает, как помочь мухе.

— Выйди из то-рафа, отломи ветку дерева, сделай из неё лук, убей паука, — просит муха.

Мальчик бегает по то-рафу, ищет выход. Долго искал. Нашёл. Толкнул дверь рукой — не открывается, налёг плечом — не открывается. Тогда разбежался мальчик, грудью ударил в дверь. Поддалась дверь, открылась. Выбежал мальчик из то-рафа и закрыл глаза — так много света. Услышал он шелест трав, шум листвы, пенье птиц — закружился, завертелся. Но не было времени радоваться — надо спасать муху. Отломил длинный сук, свил из крапивы тетиву, приладил её к суку — получился лук.

Когда мальчик вбежал в то-раф, муха совсем обессилела, а паук уже подбирался к ней. Нацелился мальчик, пустил стрелу. Стрела пронзила сердце пауку, и он свалился на пол. Наступил на него мальчик пяткой, раздавил.

А муха еле жива, стонет чуть слышно.

Вышел мальчик из то-рафа, отломил длинную ветку, сбил ею сеть паука.

Лежит муха на наре, набирается сил. И вдруг зажужжала муха, завертелась и обернулась молодой красивой женщиной: волосы в две толстые косы до бёдер, одета в яркий х'ухт с богатым орнаментом по краям полы. Белолицая, черноглазая, она улыбнулась, а мальчик удивляется, не верит своим глазам.

Женщина подошла к мальчику, расчесала ему волосы, заплела в одну косу, одела в одежду из кожи невиданной рыбы.

— Это тебе в благодарность, человек, ты спас мне жизнь, — сказала она. — Ты Ых-миф-нивнг, житель земли Ых-миф. Когда ты вырастешь, я жду от тебя подвигов, — сказала женщина, и мальчик вновь услышал жужжанье. Женщина снова превратилась в муху и вылетела в дымовое отверстие. Мальчик крикнул ей вдогонку:

— Мне надо благодарить тебя, муха. Ты назвала меня человеком, и теперь я знаю, что мне делать.

Только сказал, как почувствовал, что он растёт, раздаётся в плечах. Вот уже нары опустились по пояс, потом ниже пояса, до бедер. И вскоре оказались на высоте колен. Человек услышал своё сердце, оглянулся вокруг, легко открыл дверь, шагнул в мир. И пошёл человек, слыша в себе неведомый доселе зов — зов дали.

Шёл-шёл человек, видит: на большой поляне трое, похожих на него, бегают, прыгают, чем-то длинным колют какое-то большое существо. А большое существо ревёт так, что деревья дрожат. А шкура на нём такая же, что лежит на нарах в то-рафе.

«Ой, какая шкура хорошая!» — подумал Ых-нивнг. А на поляне происходит не то игра, не то борьба. Когда увидел, как один из трёх ударил зверя длинной палкой с блестящим острым наконечником, понял — идёт борьба. Из раны зверя пошла кровь. Зверь ещё громче заревел, лапой ударил по копью.

Копьё сломалось. Вышел вперёд второй охотник, но и у того копьё сломалось.

Выступил третий охотник — и у того копьё сломалось. Выхватили охотники ножи. А зверь всё кидается, те едва успевают уклониться от него.

Тогда Ых-нивнг заревел по-звериному. Зверь оставил охотников, повернулся к Ых-нивнгу.

— Эй, человек! — крикнули охотники. — Ты безоружный, убегай, а то разорвёт тебя медведь!

А Ых-нивнг и не подумал отступать. Только зверь стал подыматься на дыбы, ударил его кулаком, и отлетела голова медведя.

Удивились охотники такой силе.

— Это не человек, — сказал один.

— Он, наверно, милк, — сказал другой.

— Милк не убил бы медведя, — сказал третий.

— Но человек не может рукой убить медведя, — сказал второй.

— Надо узнать, понимает ли он язык Ых-миф-нивнгов — жителей Ых-мифа, — сказал третий.

Услышал Ых-нивнг родную речь, обрадовался. «Значит, на Ых-мифе не я один живу».

— Я человек, житель Ых-мифа, — сказал Ых-нивнг.

— Хы! — удивились охотники и тоже обрадовались.

— Мы трое — братья, — сказал тот, кто постарше. — Мы не знаем, как тебя звать, какого ты рода.

— Я сам не знаю, как меня зовут. И не знаю, какого рода.

— Тогда будем звать тебя просто Ых-нивнг — житель земли Ых-миф, — сказал старший брат. — На Ых-мифе рода разделяются на ымхи — род зятей, ахмалки — род тестей. Мы не знаем, какого ты рода. Тогда будем звать друг друга нгафкк. Так обращаются между собой все добрые люди.

Пока говорили между собой старший из охотников и Ых-нивнг, младшие братья срубили стройные ели, отесали их, оставили только верхушки крон и два сучка — «руки».

Выстругали языкастые стружки — нау, привязали их к сучкам.

— Теперь нау будут говорить с душой медведя, — сказал старший брат, — и Пал-ызнгом — богом гор и тайги, будут просить бога, чтобы удача никогда не покидала жителей Ых-мифа, чтобы кинры — злые духи не убили никого из Ых-нивнгов.

Зашелестели языки — нау, повели разговор с Пал-ызнгом.

А братья-охотники взялись за передние лапы медведя, чтобы совершить с медведем ритуальный танец — протащить его вокруг главного пурунга (Пурунг — ель, используемая в ритуальных целях.) три раза против хода солнца. Но как ни силились братья, сдвинуть с места не смогли.

— Нгафкка, нам одним не одолеть. Помоги, — попросил старший брат.

Ых-нивнг схватил медведя за правую лапу, трое братьев-охотников за левую и с криком «хук „три раза протащили медведя вокруг пурунга. Сели братья свежевать медведя.

Нагрузили братья друг на друга медвежьего мяса. Ых-нивнг последним взвалил на себя полтуши и пошёл следом за охотниками.

Жители стойбища встретили удачливых охотников песнями, а собаки — дружным радостным лаем.

— Кто этот человек? Из какого он рода? — спрашивают старики у братьев.

— Он не помнит своего отца, но называет себя Ых-нивнгом, как и все мы, — отвечают три брата.

И вот на праздник медведя собралось всё стойбище: пришёл и стар и млад, юноши и мужья.

Женщины расселись в круг, и начались танцы. В круг выходит одна стройней другой, одна красивей другой. Но вот и в круг вошла луноликая девушка с толстыми косами ниже пояса, с чёрными раскосыми, как крылья ястреба, глазами. Танцовщица извивалась рыбой, молодой нерпой плыла по морю, плавно взлетала лебедем. А женщины, ударяя по бревну короткими палками, запели:

Под бе-рё-зой,

Под бе-рё-зой

Ряб-чик мо-ло-дой

То уйдёт в траву,

То сно-ва

Ви-ден над тра-вой.

Юноши же стали соревноваться в беге на берегу залива у самой воды.

И Ых-нивнг участвовал в состязаниях. Он бежал так, что только босые ступни сверкали на солнце. И о нём запела луноликая девушка:

Так бежит наш гость далёкий,

Быстро так бежит —

Пяткой шлепнёт по затылку,

В лоб носком вонзит.

Так бежит наш гость далёкий,

Быстро так бежит.

Что коса, как ястреб-птица,

Над волной летит.

Старцы, куря трубки, цокали языками: такого бега они никогда не видели.

Начались соревнования в толкании тяжести. Кто дальше всех толкнёт валун, тот победит. В спор вступили и юноши, и мужи.

Тяжёл валун, не каждый муж поднимет его на плечо, чтобы толкнуть его.

Дальше всех, на семь шагов, толкнул Средний брат. Ых-нивнг подошёл к валуну, обхватил его двумя руками, поднял до пояса, перенёс на плечо, чуть присел, отведя плечо назад, выпрямился и толкнул. Валун пролетел над головами стариков, ударился в лиственницу. Дерево будто срубили.

— Ый! Ый! — удивились старики.

Но вот мужчин позвали на пир. У главного костра расселись нархи — почётные гости из рода зятей. Ых-нивнга посадили среди нархов.

Женщины уселись чуть поодаль, у кустов кедрового стланика.

Нархов хозяева угощали самыми вкусными кусками. Подносили им пищу богов — мос. Нархи, как подобает уважающим себя мужчинам, только прикоснулись к мосу.

Поели почётные гости, запили наваристым бульоном. Закурили.

Отдохнули гости после сытой еды, и хозяева — люди из рода Трёх братьев стали вызывать гостей в круг состязания в борьбе. Вышли борцы на середину круга, крепко обхватив друг друга руками, и началась борьба. Кто уложит противника на лопатки — побеждает. А против победителя выходит новый борец.

Никто не смог осилить Среднего брата.

— Он и нынче самый сильный, — сказали старики о Среднем брате.

А луноликая девушка лукаво запела, и её поддержали женщины:

Гость наш робок, как олень,

Он не выйдет в круг,

Не покажет ловкость ног,

Силу своих рук.

Кто-то в толпе хихикнул, а старики усмехнулись.

Засучил рукава Ых-нивнг, вышел навстречу Среднему брату.

Обхватили борцы друг друга. Ых-нивнг спрашивает у Среднего брата:

— Ты приготовился?

— Приготовился. А ты?

— И я готов. Начнём?

— Начнём.

И увидели старцы такое, что никогда не видели. Борцы поднимали друг друга выше головы, кружились, как вихри, со всего маху бросали друг друга на землю. Но каждый раз и тот и другой касались земли обеими ногами. Вокруг всё гудело и дрожало. Ох и ловок Средний брат! Он успевал вывернуться у самой земли и тут же переходил в нападение.

Зрители шумели, кричали, толкали друг друга, подпрыгивали, будто сами боролись. Даже старцы забыли о степенности и кричали, совсем как несмышлёные дети.

Долго боролись соперники. Зрители уже давно охрипли и, не замечая этого, беззвучно раскрывали рты, как вытащенная из воды рыба.

Средний брат брал ловкостью, а Ых-нивнг никогда в своей жизни не боролся — брал силой. И пока боролся, научился борьбе. Зрители уже хотели прекратить соревнования борцов, когда Ых-нивнг удачно схватил соперника, оторвал от земли, обеими руками так сильно прижал его к груди, что тот едва не испустил дух. Затем Ых-нивнг, не отпуская соперника, всей тяжестью своего большого тела обрушился на него. Тот упал на спину и больше не сопротивлялся.

— Ух-хуху-у-у, — устало перевели дыхание старцы, будто это они боролись.

А женщины запели:

О, Человек неизвестного рода,

Гость почётный рода Трёх братьев,

Силу твою не знаем, с чем сравнивать,

Разве с силой обвала в горах.

Жители стойбища сами утомились и дали гостям передохнуть. Люди лежали на мягких разлапистых ветвях кедрового стланика, курили трубки и говорили о человеке неслыханной силы.

Но вот стало темно. Ых-нивнга позвали в большой ке-раф — летнее жилище.

Дали место для почётных гостей — постелили на понахнг.

По старинному обычаю, когда гость в доме, не придёт дух ночного покоя, пока кто-нибудь не начнет тылгур.

И в темноте раздался голос Младшего брата. Он не будет рассказывать, он только откроет «дорогу» тылгуру.

— Э-э-э-э, — нараспев затянул молодой голос. — Мы люди Ых-мифа. Куда бы ни смотрели наши глаза, куда бы ни принесли нас наши ноги, мы везде уважали обычаи людей, принявших нас. Мы, как своё, принимаем их радость и горе. Да будь этот день и эта ночь благословенны! Да будь этот день и эта ночь началом дороги добра. Э-э-э-э-э!

— Хонь! (Хонь — восклицание, означающее просьбу слушателей начать, а после начала продолжать тылгур.) — закричали справа.

— Хонь! — закричали слева.

— Хонь! Хонь! — раздалось со всех сторон.

Потом стало тихо-тихо. Люди ждали. Но Ых-нивнг не знал, что от него требуют. Никогда он не слыхал, что такое тылгур.

— Хонь! — потребовали люди.

И Ых-миф-нивнг сказал:

— Я не знаю, что вам говорить, я не знаю, о чём бы вы хотели услышать.

Я человек Ых-мифа. Когда я родился, мать дала мне из левой груди один глоток, из правой — два; отец поцеловал в правую щёку раз, в левую щёку — два раза. Положили меня в тякк, подвесили к потолку. Отец ушёл в Девятый земной мир богом, мать ушла в Восьмой морской мир богиней.

— Хы! Хы! — удивились люди рода Трёх братьев.

— Хонь! Хонь! — требовали они продолжения.

— Мне нечего вам рассказать. Я только вышел в мир и попал к вам, люди рода Трёх братьев.

В темноте раздался голос Среднего брата:

— Послушайте, что скажет Старший брат.

— Хонь! — попросили люди.

— Э-э-э-э-э! — затянул густой голос.

Вокруг притихли.

— Э-э-э-э-э! — запел Старший брат. -

Мы люди Ых-мифа.

Мы люди добра.

И, в путь отправляясь,

Несём мы добро.

Гостей принимаем,

Как братьев родных.

Врагов мы совсем

Не желаем иметь.

Совсем не желаем,

Совсем не желаем,

Совсем не желаем,

Чтоб были враги.

Э-э-э-э!

Э-э-э-э!

Мы люди Ых-мифа.

Мы люди добра.

Но в мире не всё

Из добра состоит,

И духами злыми

Наполнен наш мир.

Преследуют милки

Нас всюду в лесу.

От кинров и дома

Спасения нет.

Э-э-э-э!

Э-э-э-э!

Издавна славен род Трёх братьев,

Славен мужьями, мужьями храбрыми.

Род наш издавна бьётся с милками.

Битву ведём мы издавна с кинрами.

Слушай о подвиге сына Трёх братьев,

Младшего сына, Пулкином что звали.

Был босоног и ходил он в лохмотьях,

Был неумыт, непричёсан, голодный,

И на охоте добычей не радовал,

И на рыбалке он не был удачлив.

Э-э-э-э!

Э-э-э-э!

Ночью осенней, тёмною ночью

Взлаяли робко собаки на привязи.

То ли продрогли от ветра промозглого,

То ли хозяин забыл покормить их.

Только услышали старые люди:

Взлаяли робко собаки на привязи.

Э-э-э-э!

Э-э-э-э!

Может быть, путник с далёкого стойбища

С доброю вестью иль с вестью-бедою

В трудной дороге своей припозднился,

С добрым намереньем к людям явился.

Вышел на лай самый древний охотник,

Вышел без шапки, согбенный и тихий.

Взлаяли громче собаки на привязи.

Взвизгнула сука, как будто ударили

Палкой увесистой по голове её.

Взвизгнула сука. И лай прекратился,

Будто собак в конуру отпустили,

Где им тепло и сухая подстилка,

Или как будто хозяин явился,

Дал им похлёбку из жирной нерпятины.

Э-э-э-э!

Э-э-э-э!

Вышел на лай самый древний охотник,

Вышел без шапки, согбенный и тихий.

Взвизгнула сука. И лай прекратился.

Стало вокруг настороженно тихо.

Вышел под небо рыбак седовласый,

Вышел узнать, что случилось с охотником.

Вышел. Но он тишины не нарушил,

Не разрешил он сомнений опасливых.

Э-э-э-э!

Э-э-э-э!

Вышли под небо и не вернулись

Оба согбенные и седовласые.

Вот уж заря свои крылья раскинула —

Но стариков не дождалися люди.

Э-э-э-э!

Э-э-э-э!

Вместе с рассветом увидели люди:

Кто-то изрыл своим следом когтистым

Землю вокруг, и собак словно не было —

Треплет обрывки от привязи ветром.

Э-э-э-э!

Э-э-э-э!

Старый шаман, родовой всемогущий,

Тут же скликал он мужей с сильным сердцем,

Юношей он пригласил крепконогих.

Старцев почтенных созвал до единого.

Э-э-э-э!

Э-э-э-э!

Жертвенный жаркий огонь трёхъязыкий

Вспыхнул мгновенно, треща, разгораясь.

Лучшего в стойбище пса желтомастого

Духу могучему в жертву отдали.

Э-э-э-э!

Э-э-э-э!

Люди притихли, томясь в ожиданье:

Что же им скажет шаман их великий?

Долго просил наш шаман добрых духов,

Долго плясал наш шаман всемогущий,

Птицей ночною пугал тишину он,

Зверем неслыханным в темень бросался.

Э-э-э-э!

Э-э-э-э!

Жертвенный гаснет костёр, иссякая.

В людях надежда, как жар, иссякает.

Вздохи отчаянья раздаются:

Где твоя добрая воля, Всесильный?

Э-э-э-э!

Э-э-э-э!

Вихрем неудержным и непокорным

Вышел туда, где огонь иссякает,

К людям, в чьих душах надежда погасла,

Парень невидный, Пулкином что звали.

Был босоног и ходил он в лохмотьях,

Был неумыт, непричёсан, голодный

И на охоте добычей не радовал,

И на рыбалке он не был удачлив.

Парень как парень, ничем не приметный.

Только глаза, словно угли, горели.

В гневе великом был неузнаваем,

Был он в бесстрашии чёрным, как туча.

Э-э-э-э!

Э-э-э-э!

Стрелами люди его снарядили,

Лук ему дали из уса китового,

Дали копьё с костяным наконечником,

Молча в дорогу его проводили.

Э-э-э-э!

Э-э-э-э!

В два перевала дорога лежала.

Только на третьем догнал злого духа —

Шёл не спеша он в обличье медведя,

Шёл он ленивою, сытой походкой.

Наш человек заорал что есть силы,

Крикнул угрозу, копьем потрясая.

Только на это злой дух не ответил:

Не побежал, не замедлил он ходу.

Крикнул Пулкин, заорал что есть силы.

Выругал духа словами последними.

Дух заревел, оскорбленный смертельно,

В гневе великом пошёл в нападенье.

Э-э-э-э!

Э-э-э-э!

Выпустил парень стрелу оперённую —

Лапой, как муху, медведь отмахнул её.

Прыгнул медведь и присел, устрашая.

В грудь ему парень копьё направляет.

Глухо взревел тут медведь разъярённый,

В сильном прыжке он вознёс своё тело.

Парень не дрогнул: движением точным

Брюхо вспорол костяным наконечником.

Э-э-э-э!

Э-э-э-э!

Парень копьём уж нащупывал сердце,

Думал уже о своём возвращенье.

К стойбищу мыслями лишь прикоснулся,

Хрустнуло древко в зубах у медведя.

Э-э-э-э!

Э-э-э-э!

Хрустнуло древко в зубах у медведя,

Хрустнуло, словно солома сухая.

Сердце Пулкина застыло мгновенно,

Руки отнялись и ноги отнялись.

Лапой могучей предсмертным ударом

Бросил медведь человека на камни,

Сам растянулся в агонии длинной

И бездыханно застыл на каменьях.

Э-э-э-э!

Э-э-э-э!

Ветер по сопке к Пулкину спустился,

Лба его влажной ладонью коснулся.

Небо увядев и солнце увидев,

Силы собрал, закричал человек наш.

Э-э-э-э!

Э-э-э-э!

Клич через два перевала пронёсся,

Людям сказал о победе великой.

Вышли в дорогу мужчины и юноши,

С песнями, плясками вышли в дорогу.

Но ликование длилось недолго —

В два перевала оно продолжалось.

И на подъёме, скалистом и диком,

Долго и скорбно мужчины молчали.

Тело медведя — нечистого духа —

В гневе великом они изрубили,

Мясо собакам бродячим отдали,

Сердце отдали мышам на съеденье.

Почести люди Пулкину воздали.

Сердце его в небеса улетело,

Дух его ястребом стал всемогущим,

Стал он хранителем рода Трёх братьев.

Э-э-э-э!

Э-э-э-э!

Э!

Всё время, пока рассказывал Старший брат своё древнее предание, никто даже не пошевельнулся.

Подвиг босоногого юноши поразил людей. Ещё больше поразил их сам рассказ. Поразил красотой своей.

— Хы! Хы! — выразили люди своё восхищение.

Старшему брату подали воды в тыке — берестяной посуде. Сделал Старший брат шесть больших глотков, трижды глубоко вздохнул и сказал:

— Люди Ых-мифа! Ваш сын ступил на длинную тропу больших и опасных битв.

Путь его лежит через восемь небес на Девятое небо. Путь его лежит через семь морей на Восьмое море. Сколько опасных приключений ждёт его! Если кыс — счастье не отвернётся от него, совершит Ых-нивнг свои великие дела. Пусть гость наш силу набирает. Пусть дух Ночного покоя лаской своей не обойдёт его.

Вокруг стало тихо. Только слышен сап и храп, Дух Ночного покоя опустился и на Ых-нивнга.

Но недолго был отдых Ых-нивнга. Ещё утренняя заря не успела заалеть, как снаружи раздалось: курл-гурл! Проснулись люди, затаили дыхание. А в томс-куты — в дымоход спускается серебряный крюк. Крюк шевелится, живой. Зацепил Младшего брата и потянул кверху. Как ни бился Младший брат, вытащил его крюк в дымоход и утащил в небо.

Опять спускается крюк в дымоход.

Зацепил Среднего брата и утащил в небо.

В третий раз спускается крюк. Зацепил Старшего брата и утащил в небо.

Заплакали женщины и дети, деды склонили головы в тяжкой печали. Юноши схватили копья и луки, но им даже на Второе небо не взобраться.

Один из них стал под дымоход с копьём в руках, крикнул:

— Эй, небо! Опусти ещё раз свой крюк! Возьми и меня!

Но крюк не опускался.

Стали под дымоходом все юноши с копьями, с луками, с саблями в руках, крикнули:

— Эх, небо! Опусти ещё раз свой крюк! Возьми нас всех!

Но крюк так и не опустился.

Тогда вышел в круг Ых-нивнг.

— Я пойду искать ход в небеса.

— Где ты его найдёшь? — спросили люди.

— Не знаю сам. Но пойду искать, — твёрдо сказал Ых-нивнг.

Снарядили его люди, дали копьё и лук тугой. Только сказали:

— На нашей земле много милков всяких. Увидишь двуногих, похожих на нас.

Будь осторожен в дороге. Береги себя.

Привязали люди рода Трёх братьев к спине Ых-нивнга нау — священные стружки, чтобы добрые духи сопровождали Ых-нивнга в опасной дороге.

Вышел Ых-нивнг на морской берег, пошёл куда глаза глядят.

Долго шёл он. А на песке ни одного следа. Только лайки пролетали над ним, и ещё дельфины выпрыгивали из моря, чтобы посмотреть на путника.

И ещё много дней шел он, много месяцев. В траве ли прибрежной жёсткой, в кустах ли колючих кедрового стланика спать ложился на ночь, но только вскинется рассвет многопёрой зарёй, путник вновь продолжал свою дорогу.

Вышел путник к широкому устью реки, увидел людей, похожих на него. У тех волосы в одну косу, халаты из рыбьей кожи с орнаментом на полах. Обрадовался Ых-нивнг встрече, ускорил шаг. А те побросали сети, сели в лодку и переехали реку.

— Милк, наверное, пришёл, — сказал один.

— Уж очень похож он на человека, — сказал второй.

Ых-нивнг крикнул:

— Эй, если вы люди, чего меня испугались, я сам человек!

— Если ты человек, из какого ты рода? — спросил старший.

— Я, как и вы, Ых-миф-нивнг — человек земли! — крикнул Ых-нивнг.

— Вправду, он не милк, — сказал первый.

— У него на спине нау — священные стружки, — сказал второй.

Убедившись, что Ых-нивнг не милк, неизвестные люди пригласили его в стойбище.

— По обычаю нашему, если путник обошёл стойбище, не зашёл в него, обиду великую нанесёт он жителям стойбища.

Погостил Ых-нивнг день, два. На третий отправился в путь. Провожая его, жители стойбища сказали:

— Дальше нет человеческих селений. Только милки, похожие на людей, встретят тебя. Мы с ними издавна бьёмся. Мы потеряли много детей и мужчин-кормильцев.

Долго шёл Ых-нивнг. И вот видит: бегут навстречу трое, похожие на людей.

И одежда людская. Только глаза волчьи — жадные, горящие.

— Это тот самый человек, — сказал один.

— О-о-о, много в нём мяса, — сказал другой.

— Если мы его одолеем, никто на этой земле не будет нам мешать людей забирать, — сказал третий.

Окружили милки Ых-нивнга. И не успел Ых-нивнг натянуть лук, набросили на него толстую цепь, опутали ноги и руки.

— Будем есть его сейчас или поведем в своё селение? — спросил первый милк.

— Надо повести его в наше селение, пусть увидят его другие милки, — сказал второй.

— Покажем его Главному милку, — сказал третий.

Повели Ых-нивнга в густую тайгу. Долго вели. Привели на поляну. Там жилища, похожие на ке-рафы. Вошли в большое жилище. И увидел Ых-нивнг: сидит на нарах старый милк, одноглазый, с большими редкими зубами.

— Хе! Какую добычу добыли! — говорит Главный милк и, довольный, почёсывает круглый живот.

Сбежались милки, разглядывают Ых-нивнга так, как люди разглядывают добытого жирного оленя.

Подходит один милк, хватает Ых-мифа за волосы на темени. Как ни тужился милк, оторвать его от пола не смог.

Подходит второй милк, третий. Все милки пытались поднять Ых-нивнга, но не смогли.

— Х-хе-хе! — доволен Главный милк. — Вот это добыча!

А человек думает: «Неужто я умру, ничего не успев сделать?» — И говорит милкам:

— Как бы вы ни были сильны, нельзя меня поднять: на мне тяжёлые цепи.

Сняли милки с Ых-нивнга цепи. Хотел один милк вновь испытать свою силу, но его опередил человек:

— Съесть меня вы успеете. Но хочу перед смертью раскрыть вам одну тайну.

Милки сдвинулись плотнее, притихли.

— Недалеко от вашего селения есть небольшое, но глубокое пуню — озеро.

Оно пахнет, и от него всегда идёт пар. Вы думаете, отчего это?

Милки переглядываются, молчат.

— Это оттого, что на дне его милки из другого рода жарят на огне мясо неслыханного зверя, вкусного, жирного.

— Хы! Хы! — удивились милки.

— Проведи нас к тому пуню! — сказал Главный милк.

Привёл Ых-нивнг милков к пуню — горячему озеру. Пузырится вода в озере, клубится паром. Повели милки носом — пахнет чем-то.

— Ныряй! Посмотри, что там, — приказал Главный милк одному милку.

Милк нырнул с берега. Ждали, ждали его другие, а он не показывается.

— Он, наверное, не выйдет, пока не сожрёт мясо, — сказал один милк.

— Он всегда был жадный, — сказал второй милк.

И все милки наперегонки бросились в пуню и сварились в нём.

Вышел Ых-нивнг из лесу, снова пошел по берегу моря. Шёл-шёл и остановился: земля кончилась. А вдали в небе — большое отверстие. Видит: в него вереницей влетают лебеди. Пролетают над морем и исчезают в отверстии.

«Наверно, они там зимуют, — подумал человек. — Но как пробраться в небо?»

Думал-думал человек, устал. Лёг прямо на траву, уснул. И во сне явилась к нему муха, та муха, которая прилетала к нему, когда он был младенцем.

Говорит муха: «Позови Ват-нгайхылка — Железного ястреба, покровителя рода Трёх братьев. Скажи ему, что ты идёшь биться с милками, которые утащили братьев на небо».

Проснулся Ых-нивнг, позвал Железного ястреба. Только сомкнулись губы Ых-нивнга, просвистело в воздухе что-то. Глянул Ых-нивнг в небо, видит: гонит Ват-нгайхылк большого лебедя. Пригнал лебедя к Ых-нивнгу. Сел Ых-нивнг на лебедя, полетел в отверстие. А ястреб за ними. Пролетели одно небо, потом второе. Летят дальше. На Четвёртом небе их остановил большой железный волк на девяти железных цепях. Привязан к девяти железным столбам. Кидается волк, цепи звенят, столбы гнутся, вот-вот сломаются. Кидается волк, не пускает Ых-нивнга дальше.

Ударил Ых-нивнг волка саблей — полетели искры, откололось лезвие сабли.

Ударил копьём — копьё притупилось. Не знает Ых-нивнг, как убить железного волка. И слышит голос женщины-мухи:

— Это не просто волк. Это живоё жильё милков. Сами милки в брюхе волка прячутся.

Раскрыл волк пасть. Впрыгнул Ых-нивнг в пасть и очутился в большом жилище. Сидят там старые худые милки: старик и старуха, родители всех милков, гложут гости. Увидели старики милки Ых-нивнга.

— Хы! Мясо свежее пришло! — обрадовался старик.

— Вы меня успеете съесть, — сказал Ых-нивнг. — Сперва я дам вам гостинец.

— Где гостинец? — спросили милки.

— Идите за мной, — сказал Ых-нивнг и вышел из пасти волка.

Только вышли старые милки, налетел на них Ват-нгайхылк, Железный ястреб, выклевал им глаза.

Милки тут же издохли. Издох и железный волк — он не живёт без хозяев.

Сел на лебедя Ых-нивнг, полетел дальше. Долго летел он. Прилетел на Седьмое небо. И там в селении милков увидел: сидят люди, привязанные цепями.

Среди них — три брата. С трудом узнал их Ых-нивнг: милки откармливают людей, как люди откармливают животных, чтобы потом убить и съесть их.

Увидели три брата Ых-нивнга, обрадовались. Но тут же омрачились:

Ых-нивнг не сможет освободить их. А один из стариков сказал:

— На Ых-мифе нам трудно добывать пищу, а тут нас откармливают. Пусть немного нам жить, но зато мы сегодня сыты.

Возгневались три брата, глазами, как стрелами, пронзили старика. И Ых-нивнг впервые в жизни познал гнев.

И вот явились милки. Ходят среди людей, выбирают их на ужин.

Остановились перед тремя братьями, рассматривают их, цокают языками от радости.

— Подождите! — крикнул Ых-нивнг.

Только теперь увидели милки Ых-нивнга. Подивились: как этот человек сам попал на Седьмое небо? «Наверно, бог», — подумали они.

— Надо принести сперва смолы. Много смолы!

— Это зачем? — спросили милки.

— Я научу вас делать вкусную приправу. С приправой мясо вкуснее!

Принесли кинры смолы, сложили в одну кучу. Ых-нивнг развёл большой огонь, растопил смолу. Каждому кинру дал по щепе и сказал:

— Отведайте приправу.

Жадные милки, оттесняя друг друга, набежали к горящей смоле, зачерпнули и проглотили. И заживо сгорели.

Ударил Ых-нивнг саблей по цепям, перерубил их, освободил людей.

Велел Ых-нивнг ястребу, чтобы тот доставил людей на Ых-миф. А сам сел на лебедя, полетел дальше.

Долго летел лебедь, устал. Уже из сил выбивается. Видит Ых-нивнг: висит серебряный амбар на золотой нитке. Кое-как долетел до него лебедь. Серебряный амбар, раскачиваясь на золотой нитке, полетел вверх.

Летел-летел амбар, остановился. Выглянул Ых-нивнг из амбара, видит: такая же земля, как и Ых-миф. Только травы и деревья ровные, будто постриженные.

Тепло — солнце такое же, как и на Ых-мифе летом. Ещё увидел большое серебряное жилище. Из него вышел крепкий мужчина в золотой одежде. «Кто это?» — подумал Ых-нивнг.

— Долго же ты шёл ко мне, мой сын, — сказал мужчина.

— Отец мой! — только и воскликнул Ых-нивнг.

Провёл бог Девятого неба нашего человека в серебряное жилище, угостил его земным кушаньем: жирной кетовой юколой, ягодой всякой.

— Очень высоко живёшь, отец мой, — сказал Ых-нивнг.

— Высоко, потому что большие заботы требуют этого, — сказал бог Девятого неба.

— Какие же заботы занимают тебя? — спросил Ых-нивнг.

— Там, на Ых-мифе, ты много раз видел дождь, много раз слышал гром и каждую ночь видел звёзды. Дождь — это слёзы людей восьми миров. Могучие кинры и милки горе на них наводят. Гром — это я скалы обрушиваю на кинров и милков, молнии — это мои стрелы, которыми я поражаю врагов, звёзды — это глаза кинров — они высматривают свои жертвы. Много забот у меня. Я знаю, ты большие подвиги совершил. Но на Ых-мифе ещё много бед и зла. И много подвигов ждёт тебя впереди. У тебя крепкое сердце. Я дарю тебе бессмертие.

Только пусть зов дороги и подвигов не покидает тебя.

Закончил бог Девятого неба свою речь, и Ых-нивнг почувствовал, как перевернулась под ним опора и он полетел вниз. Долго летел, пока не упал в море. «Наверно, утону, я ведь не умею плавать», — подумал Ых-нивнг, захлёбываясь. И тут кто-то подхватил его и вынес на поверхность.

Смотрит Ых-нивнг, оглядывается: сидит он верхом на дельфине.

Вынес Ых-нивнга дельфин на берег прямо напротив стойбища рода Трёх братьев. Встретили Ых-нивнга люди рода Трёх братьев, устроили игрища в честь его.

И вечером после игрищ Старший брат сказал:

— Наш гость почётный, храбрый и всемогущий Ых-нивнг, мы считаем для себя великой честью породниться с тобой. Возьми в жёны самую красивую девушку из рода Трёх братьев.

В это время открылась дверь, и женщины ввели луноликую девушку. Ту, которая лучше всех танцевала на медвежьем празднике. Ту, которая лучше всех сочиняла песни.

Ых-нивнг только и сказал восхищённо:

— Луноликая…

Так и осталось это имя за первой женой Ых-нивнга.

Прожил Ых-нивнг с женой всего одну луну. И опять собрался в дорогу. Надо увидеть мать свою. Услышать её слово.

Обвязался Ых-нивнг нау — священными стружками, вооружился копьём и саблей, вышел к берегу моря, позвал дельфина. Приплыл дельфин. Сел на дельфина Ых-нивнг, и дельфин унёс его в море.

Долго плыл дельфин. Ветер и штормы били Ых-нивнга. Но крепко держался человек и только смотрел вперёд. Проплывал он мимо разных островов.

У одного острова он услыхал крики: кто-то звал его. Посмотрел Ых-нивнг и увидел на берегу много вехр.

И тут Ых-нивнг услышал печальный голос Луноликой:

Ы-ы, ы-ы, плачу я.

Ы-хы-хы-хы, плачу я.

Только сердце слышу я,

Слышу, как болит.

Будто ястреб лютый.

Восемь дней неевший,

В грудь мою ворвался,

Сердце там когтит.

Изболелось сердце,

С горя вся иссохла я.

Отчего ж так долго,

Милый, тебя нет?

Вижу: волны резвые,

В радости безумные,

Ветру лишь подвластные,

Мчатся вслед тебе.

Ветер силой полнится.

Я волнам завидую.

Отчего волною

Не могу я стать!..

Повернул Ых-нивнг своего дельфина, поплыл от берега. Но тут услышал за своей спиной ликующие крики. Оглянулся: его догоняют морские милки верхом на большой касатке. Быстро плывёт касатка, плавником-саблей разрезает волны.

«Уж не смерть ли меня нагоняет?» — подумал Ых-нивнг и приготовился к битве.

Подпустил касатку ближе, ударил саблей по её плавнику. Раз ударил, два ударил — перерубил. Копьём пронзил касатку и милков всех порубил. Ых-нивнг поспешил дальше.

Ещё много дней прошло. Много битв он выдержал в пути. И вот увидел Ых-нивнг: впереди воду круто закрутило. «Водоворот», — успел подумать Ых-нивнг, и его унесло вниз.

Наш человек пришёл в себя в большом жилье, похожем на жилища людей Ых-мифа. Только построено оно из больших каменных глыб. В нём тоже есть томс-куты — отверстие-дымоход, есть нары для отдыха.

Сидят на нарах две женщины, одетые в одежду из рыбьей кожи, волосы заплетены в две косы. Одна средних лет, другая молодая и необыкновенно красивая.

Женщины разом глянули на Ых-нивнга. Старшая сказала:

— Хы! Это мой сын! Охо-хо, долго я ждала. Ждала, чтобы взглянуть на тебя. Я знала, что ты будешь таким сильным и бесстрашным. Мой дельфин привёз тебя. Ты, наверно, голоден с дороги.

Женщина, мать Ых-нивнга, Богиня Восьмого моря, сунула руку под нары — вытащила живого тайменя. Рыбу она подала молодой женщине.

— Свари. Накорми своего жениха.

Удивляется Ых-нивнг: у него есть жена, красивая Луноликая.

— Ты не удивляйся, сын мой. Я знаю: у тебя есть жена, женщина Ых-мифа.

А эта молодая женщина, которая будет сегодня кормить тебя, твоя вторая жена.

По нашим обычаям, мужчина имеет столько жён, сколько может прокормить. Эта женщина — добрый дух моря, Дочь хозяина моря — старца Тайхнада. Это она, обернувшись мухой, прилетала к тебе. Я породню людей Ых-мифа с добрым духом моря. И тогда жители Ых-мифа и их дети не будут знать голода: к их берегам пойдут неисчислимые косяки рыбы и стада нерп.

Дочь моря сварила тайменя. Подала в широкой блестящей раковине — чаше.

По обычаю, жених и невеста ели из одной чаши.

На другой день Богиня Восьмого моря сказала:

— Тебя, сын мой, ждёт много дел и забот. И у меня их много. Возьми свою жену, и да будет вам счастье на Ых-мифе.

Сели на дельфина Ых-нивнг и Дочь моря. Дельфин отправился в далекий путь через семь морей к берегам Ых-мифа. А вслед за ними поплыли неисчислимые косяки наваги, горбуши, кеты, большие стада нерп и лахтаков — дары Тайхна-да и Богини Восьмого моря.

С тех пор прошло много поколений. Потомки Ых-нивнга, дети прекрасных женщин — Луноликой и Дочери моря, заселили заливы и реки Ых-мифа и низовья большой реки Ла-и-Амура.

И зимой, и летом выходят они на заливы и реки ставить сети, и в сети идут косяки жирной вкусной кеты, горбуши и другой рыбы. О край мой! Как много таинственного и очаровательного ты можешь рассказать!

РОД ТУТ НИ ПРИ ЧЁМ

Один из родов, населяющих побережье Лер, носит печальное название П'нягг'огун. Нет, род тут ни при чём. Но ведь во все века соседи не отличались душевной щедростью, не прощали другим их недостатки, неудачи или попросту случайные промахи. Обязательно уцепятся за них, вытащат на всеобщее обозрение, безжалостно высмеют.

Так произошло и с родом, который называется П'нягг'огун. Раньше он назывался по-другому. Возможно, название звучало благородно, отражая действительные качества этих мужественных людей. Но время постаралось позабыть его. И оставило далеко не лестное название.

А род обозвали так вот почему. Люди нескольких родов как-то преследовали медведя. Нагнали. Зверь с устрашающим рыком пошёл на преследователей. И тут охотник, стоявший ближе всех к медведю, вместо того, чтобы поразить зверя точной, сильной рукой мужчины, в глухой панике бросился бежать, но споткнулся и упал. Потеряв от страха рассудок, он руками закрыл глаза, чтобы не видеть, как медведь начнёт терзать его.

К счастью, медведь проскочил мимо. Охотнику бы опомниться, встать, но он не сделал этого.

Когда охотники вернулись домой, то, конечно, со смехом рассказали о случившемся. О неудачнике сказали, что он от страха п'нягг'огун — «закрыл глаза». Так и прозвали его П'нягг'огун. Но злым соседям этого мало. Этим нелестным словом они обозвали весь род, к которому принадлежал несчастный охотник.

* * *

На побережье Лер живёт несколько представителей рода Ньоньлакхун. Они пришли на Ых-миф из селения Тахта на Амуре.

«Ньоньлакхун» — значит «мелкие». Действительно, эти люди даже среди нивхов, не наделённых природой большим ростом, кажутся низкорослыми.

Говорят, что ньоньлакхун боялись всего на свете. В кустах ли что зашевелится, бурундук ли пронзительно засвистит — ньоньлакхун бегут в панике. Из-за своего страха они подолгу голодали.

Однажды во время большого года близ их стойбища появился медведь.

«Мясо!» — закричали ньоньлакхун и, обезумевшие от голода, набросились на зверя, закололи его копьями.

С тех пор ньоньлакхун как заслышат где-нибудь рёв медведя, хватают оружие и дружно нападают на хозяина тайги.

Но соседи утверждают, что они до сих пор не преодолели страх перед бурундуком. Только услышат его свист, ньоньлакхун в панике бегут из леса.

Пилвонгун — так называется род, населяющий западное побережье полуострова Миф-тёнгр. Некогда этот род был большим и могущественным. Их селение называлось Пил-во — Большое селение. Люди рода Пилвонгун жили и на Лер.

С родом Пилвонгун связано много замечательных легенд и преданий, песен и игр.

Раньше нивхи повсеместно держали медведей. Культ медведя — самый многозначительный и грандиозный обряд у язычников. Люди же рода Пилвонгун научились ещё и использовать медведей как помощников. Пилвонгун отучали их от зимней спячки, дрессировали, запрягали в нарты.

Встретив собачью упряжку где-то на зимней дороге, впряженный медведь зачастую набрасывался на собак. Нартовые лайки не страдают страхом ни перед кем. Тем более когда их целая упряжка. Стычка откормленного сильного зверя с собачьей упряжкой никогда не заканчивалась благополучно ни для той, ни для другой стороны.

И чтобы медведь не нападал на собачью упряжку, хозяин накрывал его голову полой одежды, гладил и говорил ласковые слова. А в это время каюр собачьей упряжки торопливо объезжал медвежью нарту.

В преданиях говорится, что люди Пилвонгун держали много полуручных медведей. Они свободно расхаживали по селению. Когда подходило время кормления, хозяин стучал палкой по деревянному корыту, и медведи сбегались с ближайших рощ, в тени которых они обычно отдыхали.

Случилось так, что мужчины рода Пилвонгун долго отсутствовали. То ли воевали с кем, то ли ещё какая причина заставила их покинуть своё селение.

По обычаю, кормить медведей — не женское дело. Медведи стали сами добывать в тайге корм. И одичали. Через некоторое время мужчины рода Пилвонгун вернулись в селение. Но зря они стучали палками по корытам: звери не пришли на их зов.

А сегодня из этого рода осталось несколько человек.

СЫТЫЕ И ГОЛОДНЫЕ

Селение Ныврово расположено на самом Миф-тёнгре — Голове земли. Место богато морским зверем и рыбой. Много веков назад несколько родов облюбовали его для постоянного поселения.

Само название Ныврово берёт начало от слова «ныур» — «живот», «требуха». После большой охоты берег залива напротив селения бывал завален отбросами от нерп, лахтаков, морских львов.

Суровое море уступает свои дары только сильным и мужественным. Но не в каждом роду были такие кормильцы. Потому люди одного рода процветали, а другим приходилось трудно. Об этом и рассказывают названия родов, населяющих Ныврово и близлежащие стойбища. Род Ногг'лагун славился удачливыми добытчиками. Во время весенней охоты во льдах охотники добывали столько морского зверя, что весь род со своими многочисленными прожорливыми ездовыми собаками не мог справиться с запасами мяса. И мясо портилось. От селения этого рода далеко разносился дурной запах. И завистливые соседи обозвали людей сытого рода «чогг'лагун» — «вонючие», значит.

Тьорангун — жители лайды. Малочисленный, слабый род не мог уходить далеко от лайды, которая как-то кормила их. В преданиях о них говорят как о самых бедных на побережье.

Однажды по какому-то случаю сошлись люди разных родов. Каждый из них взял с собой запас еды. Только человек из рода Тьорангун не взял ни юколы, ни свежей рыбы. После сытной трапезы у костра кто-то забросил в море обглоданный хвост печёной горбуши. И человек из рода Тьорангун, рискуя погибнуть, бросился в море и достал этот хвост.

С тех пор злые соседи, поедут ли в гости в отдалённые стойбища или примут у себя гостей из дальних стойбищ, потехи ради обязательно расскажут о том, как голодный человек из рода Тьорангун едва не отдал жизнь, чтобы достать со дна моря обглоданный хвост горбуши.

ЗАЧЕМ НУЖНЫ КЛУБНИ САРАНКИ?

На Миф-тёнгре есть река Каркк-хыф-эри. По-русски название звучит как «Река, у которой копают саранку». Зачем нивхи копали саранку?

Нивх кормится морем, тайгой, добывая рыбу, морского и лесного зверя. Но в его меню обязательно входит и растительная пища: ягода, орехи. А во время родовых праздников (медвежьи праздники, поминки, кормление хозяина моря) готовят мос — «пищу богов».

Мос — это студень, приготовленный из рыбьей кожи и ягоды. Иногда в него входят и клубни саранки.

Но основное назначение клубней саранки — жертва для многочисленных у язычников больших и малых «хозяев», будь то «хозяин» моря или тайги или «хозяева» угодий, рек, сопки или просто какой-то скалы или болота, от которых якобы зависит жизнь нивха или успех какого-нибудь конкретного дела.

Подъедет усталый рыбак к берегу залива или реки, разведёт костёр и, прежде чем самому поесть, «покормит» хозяина огня: бросит в костер сушёный клубень саранки. А перед тем как лечь спать, «покормит» хозяина местности — разложит под кустом клубни саранки, бросит щепотку табаку и скажет: «Дух счастья, если ты есть, не покидай меня! Чух!»

В детстве я любил ходить вместе с бабушкой копать саранку. Иногда нам удавалось накопать клубней на полный подол бабушкиного х'ухта. И тогда бабушка разводила небольшой костёр, пекла клубни и угощала меня «пищей богов». Это были радостные, светлые дни в моём детстве.

Помню, когда впервые покормила меня, мальчонку, картошкой. Мне она понравилась. И я авторитетно заявил:

— Вкусная. Похожа на саранку.

НИВХИ-ОЛЕНЕВОДЫ И НИВХИ-ПТИЦЕВОДЫ

Нивхи были не только рыбаками и охотниками. Кое-кто нашёл, что оленеводство тоже может кормить. Но нивхи-оленеводы редко отрывались от моря. Чаще всего они связывали таёжных ороков родственными отношениями. И олени нивха-тестя паслись в стаде орока-зятя. Лишь изредка нивх выезжал в тайгу к зяту-ороку. Как правило, любящий тесть привозил зятю гостинцы и подарки: нерпичье сало, круги лахтачьей кожи на арканы — награда за усердие. При этом нивхи и ороки изъяснялись между собой на нивхском языке.

Оленей использовали при перевозке тяжести (волоки лодок), а также на мясо.

Были нивхи-птицеводы. Нивхи ловили орлят и гусят. Нивхи давно заметили, что орлы и гуси хорошо переносят неволю. Почти у каждого жильца в стойбищах можно было видеть нёнё-раф — гусиные домики и на нашесте — величавого орла.

Перья орлов и гусей пользовались громадным спросом у энак-качнг — «пришлых иноплеменных людей» (китайских, русских купцов).

На Миф-тёнгре есть озеро, на котором паслись полуручные табуны гусей.

Озеро, река и бывшее стойбище так и назывались Мати-нгар от слова «нгар» — «табун гусей».

К'ЭНГ-ВАР-Т'ЛЫ

Мыс К'энг-вар-т'лы (мыс Марии) у жителей Миф-тёнгра пользуется большой известностью. Бурное море, подводные и надводные скалы заставляют относиться с себе почтительно. Если нивх обогнул конец мыса — считается, путь пройден благополучно.

Высокий скалистый мыс далеко отбрасывает сплошную тень. И человек, идущий на лодке вдоль берега с северо-востока на юго-запад, не выходит из тени. А если найдёт туман, человек едет вовсе в темноте. А дорога опасная, каждый миг можно ожидать неприятные сюрпризы. И вот наконец обрывается высокий мыс, и человек выходит из тени. И как бы в вознаграждение за мужество над головой будто прорывается небо, и солнце светит ослепительно и щедро, что по-нивхски звучит К'энг-вар-т'лы.

ЛЮБОПЫТНЫЕ ЧЕРНЕТИ

Есть крупные морские утки — чернети. Весной во время движения льдов эти утки огромными стаями заполняют свободные ото льдов разводья. Древние охотники заметили особенность чернети: они очень любопытны. Выйдет ли на берег собака или лиса, чернети подплывают ближе и со странным интересом рассматривают зверей. Или взмахнет человек чем-нибудь (допустим, шапкой) чернети тут как тут.

И нивхи залива Помрь хитроумно использовали любопытство этих уток. Завидев на воде стаю чернетей, охотники, низко пригнувшись, выходили на мыс, что вдается в залив Помрь, прятались за укрытия из травы или ветвей и взмахивали над головой чем-нибудь темным.

Любопытные утки, опережая друг друга, подплывали к берегу и попадали в ловко расставленные ловушки или становились добычей стрелков-лучников.

Этот мысик, что вдается в залив Помрь, так и называется Нга-ыньгр-ах от слов «нга» — живность (утки), «ыньгр» — предмет, чем манят уток, «ах» — конец мыса. То есть: «Мыс, где манят уток»,

Выше мыска на месте стойбища Музьма вырос поселок того же названия, что в переводе означает: «Волоки».

Южнее Музьмы расположен порт Москальво. Он вырос на месте стойбища того же названия, что в переводе означает: «Селение у маленькой бухты».

ЛЕНИВЫЙ ЧЫЙВЫНГ И ХВАСТЛИВЫЙ ЧВЫНЫНГ

Как-то охотники из рода Чыйвынгун пошли по следу медведя. Прошли прибрежные бугры, болото, вышли на возвышение, сплошь усыпанное ягодами.

Охотники наверняка знали, что медведь пасётся где-нибудь на ягоде, и, приготовив луки и копья, начали осторожно обшаривать кусты.

Один из них — ленивый и нерасторопный — жадно набросился на ягоду и стал пригоршнями отправлять в рот. Наевшись, он не последовал за другими охотниками. Наоборот, поразмыслив, что ягода — не медведь, за нею не надо гоняться и не надо рисковать жизнью, он отвязал от лука тетиву, подпоясался и вскоре насыпал за пазуху столько ягоды, что стал вдвое толще. И когда уже подумывал возвращаться домой, услышал рядом тревожные крики охотников и тут же увидел: на него несётся огромный медведь! Горе-охотник рванул с места и, не видя ничего под ногами (мешал «живот»), споткнулся о сук, растянулся и со страху закрыл голову руками. Медведь пронёсся мимо.

Преследовавшие зверя охотники подбежали и увидели: их напарник лежит в луже крови. Остановились охотники, осторожно подняли пострадавшего. И удивились: из-за пазухи пострадавшего посыпалась мятая ягода. Некоторое мгновение охотники недоуменно переглядывались. Всё это время «пострадавший» улыбался виновато и глупо. А когда поняли охотники свою оплошность, след зверя простыл. Говорят, гнев людей рода Чыйвынгун был велик. Они чуть не избили своего сородича. И чтобы об их позоре никто не знал, договорились не рассказывать о случившемся.

Но находятся и среди мужчин неумеющие укоротить свой язык. О случае на охоте вскоре узнали соседи по стойбищу, от них — близлежащие стойбища. Не прошёл ещё один сезон дороги, как эта весть облетела побережье Лер, перешла на Миф-тёнгр, оттуда перекинулась на Кэт (восточное побережье) и пошла, пошла, пошла, забавляя седовласых стариков, вызывая ироническую улыбку у полных достоинства юношей…

А вот что рассказывают об одном из Чвынынгун.

Жители стойбища и в туман и в дождь выезжали на рыбалку или на промысел нерп. А этот человек всё время сидел дома и сосал трубку. И его семья оставалась на зиму без запасов юколы. Только сочувствием сородичей жили сын и жена человека из рода Чвынынгун. Этот человек не любил промышлять, но любил похвастаться. В стойбище все знали о пристрастии этого человека и не слушали его.

Как-то поехал Чвынынг в дальнее стойбище. Жители стойбища приняли гостя по обычаю, угостили его кто чем мог. А он расхвастался, сказал, что очень богат. Поверили ему люди, одарили подарками. Вернулся Чвынынг к себе с полной нартой подарков.

К началу весны Чвынынг съел всё, что привёз.

И вот с первым настом у его жилища остановилась упряжка дальней дороги, запряженная одиннадцатью псами. Это жители дальнего стойбища ответно приехали в гости.

Ввалились гости в то-раф Чвынынга, разделись, погрели у очага закоченевшие ноги и стали делиться новостями в ожидании, когда хозяин накроет стол. А хвастун сам с утра ничего не ел. Словоохотливые гости рассказывали всякие пустяки, хозяин поддакивал им, а сам мрачно думал, как выйти из затруднения. Думал-думал — ничего не придумал.

А время идёт. Вот уже полдень, а гости всё говорят. «Пусть говорят, — решил Чвынынг. — Самому нечего есть. Сделаю вид, что попросту забыл накрыть стол, и начну длинный нгастур. Не перебьют».

Но уже сам не может спокойно сидеть — проголодался очень. Вспомнил, что когда-то в коридоре воткнул в щель между корьем хвост кеты. Обычно нивхи не едят хвост кеты — им кормят собак. И позор человеку, обгладывающему хвост рыбы.

Вышел потихоньку в коридор, нашёл мёрзлый хвост кеты, развёл за жилищем маленький костёр, проткнул хвост прутом и сказал сыну на ухо, чтобы смотрел, когда испечётся хвост. Сам зашёл домой и стал занимать гостей разговором.

Говорит, говорит Чвынынг, а гости то ли слушают его, то ли нет. Только видно, как они всё мрачнеют и мрачнеют.

И вот когда Чвынынг начал свой длинный нгастур, вбежал в то-раф мальчик и крикнул отцу:

— Твой рыбий хвост сгорел! Разгневанный Чвынынг набросился на сына и так ударил, что мальчик упал и больше не поднялся.

Голодные гости запрягли своих собак и покинули хвастливого Чвынынга.

И с тех пор ходит поговорка: «Прибереги хвост кеты, на случай пригодится».

РАЙСКИЙ БЕРЕГ — РУССКИЕ КУПЦЫ — РОГАТЫЙ КИНР

Все побережье Лер (от селения Музьма па севере до реки Лак на юге) очень удобно для заселения. Низменный берег, изрезанный многочисленными реками и озерами, Матъкы-керкк, богат разнообразной рыбой, начиная от калуги, осетра и кончая мелкой корюшкой. А знаменитая рыбновская кета, которая подходит к побережью неисчислимыми стадами! На Ых-мифе, когда речь заходит о кете, обычно не применяют слово «косяк». Оно больше подходит к мелкой рыбе: анчоусу, сельди… А о кете говорят: «стадо». Это звучит солидно, как, скажем, «стадо оленей». На этом побережье озера полны дичи, а на заливе часто можно видеть фонтаны китов-белух и рыжие головы морских львов. Чем для нивха не рай! (Хотя у нивхов нет такого понятия).

На протяжении более двухсот километров побережья Лер располагалось множество мелких и крупных стойбищ, каждое из которых жило своей жизнью. Если внимательно вслушаться в названия этих стойбищ, они о многом расскажут. Приведу некоторые названия. Нгань-во (Романовка). Жители этого стойбища были известными медвежатниками. Они добывали большое количество медведей. Созывали массовые пиршества. Нгарков — почетных гостей из родов тестей — сажали не на какие-то там обычные сиденья — короткие чурбаки. Жители этого стойбища позволяли себе роскошь — каждому гостю давали нгань — шкуру, снятую с головы медведя. Знайте наших!

Второе название стойбища — Романовка. Оно появилось в начале нашего столетия. И пошло от Романова — одного из русских предпринимателей, поселившихся в нивхских стойбищах. В Нгань-во еще до Романова поселились русские крестьяне. Они научились нивхскому промыслу, ловили рыбу и били морского зверя. Но и не ушли от привычного занятия: обрабатывали скудную землю, сажали картофель.

В стойбище Тамла-во (в переводе означает: «Многолюдное») жил русский купец Григорьев. Он поселился на Лер раньше других купцов.

Наиболее известным и богатым кулаком был Тимошка Прохорехин. Он поселился с женой и детьми на берегу реки Лангри («Нерпичья река»). Сперва занимался охотой. Тимошка откуда-то доставал стрихнин, травил лис и быстро «стал на ноги». Он раздавал нивхам стрихнин, и те добывали лис и соболей в большом количестве и отдавали Тимошке за незначительное вознаграждение. Вскоре он построил себе и детям два дома, развел большой огород. Заимел две лошади, собачью упряжку, 50 коров. Из них 25 дойных. Купил шхуну, маслобойку. Масло продавал русским из Романовки. Открыл свой магазин. К Тимошке на заработки ходили и русские и нивхи. Коров пас пастух из русских поселенцев.

Зимой Тимошка отдавал нивхам в кредит муку, а летом брал деликатесом — соленой кетовой брюшакой. Пользуясь полным отсутствием какого-нибудь контроля и конкуренции, Тимошка устанавливал «свои» цены. За трехцентнеровую бочку кетовой брюшины отдавал куль белой муки (в куле 16 килограммов). За одну бочку брюшины в Николаевске-на-Амуре он получал от китайских, корейских или русских купцов 15 кулей муки.

За шкуру соболя давал 4 аршина хлопчатобумажной материи. А в Николаеве за соболя давали 20 аршин.

Любопытно, что нивхи побережья Лер быстро оценили, коровье молоко и охотно покупали его у кулака для грудных детей. В то же время ороки восточнопобережной тайги никогда не видели коров. Как-то случилось, одна корова Прохорехииа забрела по долине Лангри вверх, перевалила водораздел и оказалась в верховьях реки Вал, что вытекает в Пила-керкк. Ороки-таежники, не раз ходившие с ножом на медведя, увидев корову, перепугались насмерть и с криком: «Кинр! Кинр!» — разбежались кто куда. Но «кинр» мирно пасся рядом и вовсе не собирался уходить от людей. Тогда самые храбрые заарканили корову и привели к стану. Они долго держали невиданное животное у себя, не зная, что с ней делать. И в декабре, когда нечем стало кормить корову, ороки зарезали ее. Мясо съели. И нашли мясо невиданного животного довольно вкусным. Ороки благодарили всевышнего, пославшего им большое животное. Но недолго они обращались к великому духу: Тимошка узнал о случившемся и отобрал за корову двух оленей.

В 1932 году, когда организовывали рыболовецкие колхозы, Тимошку Прохоренина сослали.

ОТОБРАЛИ ЖЕНУ

Нивхов не коснулось христианство, и они принесли в двадцатое столетие свой первобытно-родовой уклад жизни. Устойчивые обычаи язычников трудно подвергались изменениям. У нивхов в течение многих веков сложилась строгая и стройная система родства.

Один род (род ымхи — зятей) мог постоянно пополнять себя женщинами из другого рода (род ахмалк — тестей), но запрещался взаимообмен женщинами между этими родами. В то же время первый род отдавал своих женщин в третий род. Третий род отдавал женщин во второй род. Таким образом между тремя родами устанавливался прочный родственный союз. При этом род тестей занимал преимущественное положение. Оно выражалось в примитивной, чисто утилитарной форме: люди из рода зятей за женщину отдавали юскинд — выкуп, как правило, в виде соболиных шкур, ездовых собак, бытовых предметов. Ахмалки требовали к себе уважения, любви. Гостинцы и подарки от ымхи само собой разумелись.

Покажись какому-нибудь ахмалку, что его не очень почитают и обделяют вниманием — быть гневу. Рассвирепевший ахмалк мог забрать из упряжки ымхи любого пса, отобрать лодку, ружьё или ещё какой-нибудь приглянувшийся предмет.

Довольно часто один род обзаводился двумя или более родами — зятями. В таком случае второй род зятей выбирался территориально как можно дальше, чтобы не было кровосмешения.

Иногда на один и тот же род (особенно, когда он слабый) падали путы родства сразу от двух или более сильных родов. И тогда возникали конфликты, которые, как правило, решались в битве: соперники вооружались тярами — длинными палками и в бою завоёвывали сердца и руки женщин. Довольно часто весь род поднимался в защиту обиженного сородича. И тогда возникала настоящая война между родами.

У нивхов была полигамия. Нивх имел столько жён, сколько мог прокормить.

Это совсем не означает, что у счастливого обладателя жёны — тунеядки.

Наоборот, в нивхском роду женщина трудилась от зари до зари. На ней лежала забота об очаге, уход за детьми, уход за собаками, шитьё и много, много домашних дел. Трудолюбие у нивхов особо почитается.

Сильные удачливые охотники имели по нескольку жён, а неудачники, бедные и сироты не всегда имели возможность завести семью. Вот почему излюбленной темой в нгастурах является путешествие сирот, бедных юношей в дальние стойбища за женой.

Не редки случаи, когда сильный род попросту отбирал женщину у человека из слабого родя. Такой случай и произошёл когда-то на побережье Лер, о чём рассказывает название стойбища Васких (Стойбище Васких сегодня имеет второе название: «Верещагино», что и означает: «Отобрали жену».

НЕРПИЧЬЯ РЕКА — НЕРЕСТИЛИЩА — ИДОЛЫ — ЖЕРТВЫ

В окружающих Ых-миф водах водится много нерп и других разновидностей тюленей. Нерпы и лахтаки — давали нивху мясо, жир, шкуру для обуви и одежды. И промысел на морского зверя всегда являлся одним из ведущих занятий нивха. Поэтому нивхи селились по берегам лагун, заливов и в устьях рек. Нерпы — морские хищники. Летом и осенью они преследуют горбушу и кету. Мне не раз удавалось видеть, как нерпа всплывала на поверхность с отчаянно бьющейся кетой в зубах.

Нерпы идут за стадом лососей в реки. И часто они после утомительного пути против течения вылезают отдыхать на галечные пляжи.

На побережье Лер несколько названий, связанных с нерпой. Все они начинаются со слова «лангр» — «нерпа». Река Лангри, что пересекает Лер в его средней части, имеет множество притоков и нерестилищ, куда идут на нерест горбуша и кета. Рыба нерестится в углублениях на дне реки, называемых тымы (дымы, рымы).

Любопытно, один из ключей — нерестилищ называется Чнгай-рымы (Чингай-рымы). Какой-то скульптор, имя которого время не сохранило, вырезал на толстых деревьях идолов (чнгай). Идолы — духи предков. Они должны покровительствовать живущим потомкам. Идолы на берегу речушки Чпгай-рымы велики по размерам и высокохудожественны в своем воплощении.

Ниже Чнгай-рымы есть приток с названием Кан-ку-дымы. О чем расскажет нам это название?

Первобытный человек считал, что его благополучие зависит от всевышнего духа курнга и множества более мелких духов — богов, или ызнгов — «хозяев». Удача на охоте или рыбалке — это не столько результат умения охотника, сколько вознаграждение от доброго курнга. А чтобы курнга и другие боги были добрыми, надо приносить им жертвы.

Жертвы бывают разные: клубни саранки, юкола, крупа, табак, мое. Наиболее крупной жертвой является собака. Первобытный человек приносил собаку в жертву с самыми благими намерениями.

Не всякая собака может удостоиться высокой чести — быть жертвой. Для этого отбирают лук — собаку с вьющейся лохматой шерстью. Нартовые лайки имеют гладкую прямую шерсть. Но иногда в выводке попадаются отдельные особи с вьющейся густой шерстью. Они резко отличаются от обычных лаек своей «медве-жеватостью» и угрюмым видом:, как бы являя собой особую «божественную» «касту» собак. Нивхи любовно откармливают луков, чтобы потом с почестями отправить к всевышнему. Луков приносят в жертву, когда «празднуют медведя» (медвежий праздник); когда «кормят воду» — приносят жертву богу (хозяину) моря. Но луки появляются не часто, а всесильные боги требуют много жертв. И тогда нивх приносит в жертву обыкновенных лаек, но обязательно подбирается определенному богу соответствующая масть: Тол-ызнгу (богу моря) — белую собаку, Пал-ызнгу (богу тайги и гор) — черную или серую собаку. Пятнистые не годятся.

КАТОРГА ТУТ НИ ПРИ ЧЕМ

На юге побережья Лер выступает в Татарский пролив знаменитый мыс Погиби. Все жители острова знают версию о iipoiicxte-дении названия мыса. Стоит появиться на, острове новому человеку, как местные «знатоки», захлебываясь от избытка знаний, обрушат на него россказни о достопримечательностях их земли, дадут исчерпывающую историческую справку о своем крае. Доверчивого слушателя ошеломят подробностями из книги В. Дорошевича о жизни каторжан на Сахалине. Особое место в этих посвящениях занимает рассказ о происхождении названия «Погиби». С чьей-то легкой руки эта версия довольно прочно вошла в жизнь. Ее зафиксировали ученые мужи в работах, посвященных истории Сахалина, и выдают за «чистую монету». Она вдохновила поэтов на стихи. Журналисты (кажется, они-то и пустили эту версию) любят ее смаковать.

Один из известных столичных журналистов, доверившись своим островным коллегам, так и писал в уважаемом массовом журнале: «…А называется местечко Погиби потому, что там самое узкое место Татарского пролива и оттуда в царское время беглые каторжники пытались прорваться на материк. Сколько их там утонуло, сколько перестреляла охрана — разве сосчитаешь! Так место и назвали Погиби…»

Мне приходилось разговаривать с нивхскими старшеклассниками о Погиби. И они мне разъяснили: «Была каторга, каторжане бежали на материк… Многие погибли. Вот и назвали…» На мой вопрос, откуда они узнали об этом, один, ничуть не смущаясь, сказал: «Учительница объяснила», второй: «Я из книжки вычитал».

А если бы эти просвещенные юноши спросили у своих дедов, те бы сказали по-русски: «Что? Погиби спрашивайш? А это червак, морской червак. Как палес, толстый. Зивет в песок. Отлив будет — паказу».

И дождется старик отлива, и проведет внуков на песчаную косу, только по ему известным приметам выколупнет из песка красноватого «морского червака» и скажет: «Здесь много такой червак, погг'иби по-нашему называица. Потому мыс называли Погг'иби. Исо мой отес так называль. И дедуска мой так называль…»

ДОРОГА ТАЙХНАДА

Добрый морской бог Тайхнад — сотворитель морской живности, кормилец нивхов, вырастил в своём доме на дне Пила-керкка огромное стадо горбуши и кеты. И велел им идти на Ых-миф плодиться. Пришла рыба к побережью земли. В то время берег Ых-мифа не был изрезан реками — рек тогда вообще не было.

Подошла рыба к побережью Ых-мифа, потолкалась, в прибойной полосе и вернулась к Тайхнаду. Тогда Тайхнад решил пробить на Ых-мифе дорогу, по которой пойдёт рыба, на нерест.

Вышел Тайхнад из моря у Ныйского залива и пошёл по долине вверх. Пошёл быстро, оставляя за собой широкую и глубокую борозду и ударяя влево и вправо плетёным бичом из сыромятной кожи. Щёлкнул Тайхнад бичом влево — образовался приток Ноглики, щёлкнул бичом вправо — образовался приток Пагги, щелкнул бичом влево — появился приток Пилнги (Пиленга). Поднялся Тайхнад по долине далеко вверх. За ним осталась глубокая и длинная дорога, в которую хлынула вода. А слева и справа в эту дорогу Тайхнада втекает множество притоков — следы от бича Тайхнада. Длина дороги Тайхнада по Ых-мифу — четыре дня езды на собачьей упряжке.

Вслед за Тайхнадом в реку и её притоки валом вошла рыба: горбуша, кета, гой и всякая другая. А Тайхнад прошел новыми долинами — и там появились реки. Чтобы видеть, что он сделал, трудолюбивый старик поднялся на небо, и с высоты осмотрел Ых-миф. Он прошёл по небу и оставил там тропу Тайхнад-зиф (Тайхнад-зиф — «Тропа Тайхнада». Так нивхи называют Млечный Путь.). Усталый бог, прежде чем спуститься в пучины моря, прилёг отдохнуть на берегу Ых-мифа южнее Лунского залива. Там и сегодня можно видеть отпечаток фантастически огромного тела.

В давнее время, когда нивхи только начали осваивать Ых-миф, мой прародитель перевалил горный хребет и вышел в цветущую долину. Перед ним открылась река, которая потом стала кормилицей многих родов.

Первооткрыватель увидел: все притоки реки будто наполнены не водой — рыбой!

Так много кеты шло на нерест. И назвал тот первооткрыватель эту реку Тыми — Нерестовая река.

Нашли нивхи, что долина Тыми богата реками и озерами, лиственными и хвойными лесами. И заселили нивхи эту богатую рыбой и дичью долину, построили много стойбищ. Каждой речке, каждому озеру, каждому мысу и бугру дали названия.

Прошло с тех пор много времени. Стойбища эти исчезли. Но сохранились их названия. А они рассказывают о многом.

Уха из тайменя, заправленная черемшой. Начиная от селения Палево (в переводе на русский означает «Горное селение») у истоков Тыми и кончая её устьем, большинство названий так или иначе связаны с родом занятий древних нивхов.

В Тыми водится крупная благороднейшая лососевая рыба — таймень. Она достигает до сорока килотраммов веса. Мясо тайменя белое и нежное, является деликатесом даже у таких рыбоедов-гурманов, как нивхи. Таймень водится по всему бассейну Тыми. Эта рыба любит светлую студёную воду. Особенно много её в реке с изумительно празрачной водой, которая так и называется — Кунвд, что в переводе означает: Белая. Любопытно отметить, что и русские назвали эту реку Белая. На берегу реки стояло стойбище Хой-худво — «Селение, где добывают тайменя». Теперь это стойбище переросло в посёлок Верхний Армудан.

Известно, что лучшая юкола делается из тайменя. Но тайменя добывали не только из-за его мяса. Раньше, до того как появились на Дальнем Востоке китайские и русские купцы, когда нивхи ещё не видели ткани, материалом для одежды служили рыбья кожа и кожа морского- зверя. Лучшей считалась кожа тайменя. После обработки она становилась мягкой, как замша.

Из рыбьей кожи шили рубаху, штаны, х'ухт — верхнюю одежду типа халата — и даже летнюю обувь. Богато орнаментированная одежда красива и привлекательна.

Кожа тайменя специальной обработки шла на бубен.

В меню нивхов основное место отводится рыбе и мясу.

Известно, в таком случае трудно обойтись без растительной пищи — организм требует её. И нивх заготовляет ягоду и орехи, разнообразную траву: кислицу, черемшу… Черемшу на Ых-мифе особо почитают. Богатая витаминами, острая, она превосходит по вкусовым качествам лук и чеснок.

Нивхи потребляют её в свежем, варёном, солёном и вяленом виде. Уха из живого тайменя, заправленная черемшой, — разве что-либо вкуснее едало когда-нибудь человечество! — считает нивх.

Черемша растёт островками на сырых травянистых лужайках. Много её рвали на берегу реки Тангвынг-во жители стойбища Тангвынг-во. Оба названия происходят от слова «тангвынг» — черемша. Сейчас Тангвынг-во называется Воскресеновка…

Нивхи любят игрища. Игрища проводились по разным причинам, но чаще всего они связаны с родовыми и сезонными праздниками: будь то удача охотника-медвежатника, проводы усопшего в Млых-во — потустороннее селение — или в честь удачного сезона охоты или рыболовства.

В праздниках большое место уделяется зрелищной части: соревнованиям в беге, стрельбе из лука, в играх на ловкость, поднятии тяжести, национальной борьбе. Местом игрищ может быть любое стойбище. Но жители долины Тыми часто собирались на красивом месте у стойбища Выск-во (Усково). Само стойбище и название в честь игрищ. Выск-во — «селение борьбы» (игрищ).

Кета пошла на нерест! Преодолев огромнейшее расстояние из океана в верховья нерестовой реки, кета наконец у цели. Можно очень точно сказать: у цели жизни. У кеты вся жизнь подчинена величайшему долгу: оставить после себя жизнь. Во имя его кета ещё мальком скатилась со студёными горными струями в большую реку, а из реки вышла в безбрежный океан. В течение нескольких лет вольной океанской жизни невзрачный малёк превращается в сигарообразную серебристую рыбину весом от шести до двенадцати-тринадцати килограммов. Рыба нагуливается в каких-то дальних водах океана. Но вот в ней заговорил великий инстинкт. Он собирает всю океанскую кету в несколько стад и властно бросает их к берегам Ых-мифа. Огромная, сильная рыба презирает еду и отдых. Отказавшись от еды и отдыха, она с непреодолимым упорством одолевает океан, идёт, как по точнейшим приборам, в ту единственную из многих тысяч реку.

Кета точно находит пресную струю «своей» реки. И вот позади тайфуны, позади зубы кашалотов, акул, нерп, позади многокилометровые сети и стены стальных крючков! А впереди — ещё много труда, впереди ещё долгий путь. Попав «на пресняк», стройная и серебристая, как ракета, рыба начинает менять форму и цвет. Её будто сдавливают с боков.

Она становится плоской, как меч, горбится (на спине скапливаются жировые отложения), голова удлиняется и заканчивается «орлиным клювом». Зубы, не очень заметные в океане, в реке увеличиваются и заостряются. Из серебристой кета становится зеленовато-бурой с «тигровыми полосками» на боку.

Все эти изменения связаны с переходом в новую биологическую среду, на новый биологический режим. В океанском просторе, где у нагулявшей силу кеты много врагов, рыба имела защитный — цвет — цвет морской пены. В реке, где рыбе нужно преодолеть сильное течение, у неё соответственно изменяется форма. И цвет становится «речной» бока тускнеют, и на них появляются зеленовато-бурые полосы цвета и рисунка речных водорослей.

Несметными стадами кета врывается в нерестовые реки. Она с непреодолимым упорством стремится в верховья, туда, где река собирает свои чистые студёные струи. Глянешь на реку и видишь: то здесь, то там из воды выскакивают рыбины, похожие на снаряды. Выскакивают, будто хотят осмотреть берега: а далеко ли ещё идти? Пролетят над водой, тяжело плюхнутся, чтобы снова с тупым ожесточением преодолевать течение, подводные скалы, быстрины.

Встретится на пути перекат, ударит рыба хвостом, стремительно пронесётся по каменистой мели, обобьёт плавники и хвост, исцарапает в кровь брюхо, но пройдёт — где тонкими, как бич, струями, где боком проталкивается посуху.

На перекатах ждёт рыбу ещё один враг, теперь сухопутный. Всякий таёжник-нивх видел, как медведь ловит рыбу.

Наиболее сильное впечатление у меня оставила первая встреча с медведем-рыболовом. Может быть, потому, что первые встречи всегда воспринимаются ярче и надолго запоминаются в подробностях.

Стоял солнечный сухой сентябрь. Начало осени на Ых-мифе всегда солнечное, мягкое. Я шёл по прибрежному тополиному лесу с малокалиберной винтовкой за плечами. Рябчики любят этот светлый лес, когда листья будто слегка подпалены и только начинают опадать, а подлесок пестрит зрелой ягодой.

Было тихо. Лишь струи реки бормотали свою извечную речь, да дятел где-то на сопке остервенело долбил сухое дерево, и его стук доносился, как отдаленные хлопки выстрелов.

Пройдя излучину реки, я услышал странные звуки: было похоже, что по мелководью бегают озорники-ребятишки и шлёпают по воде вёслами. Но откуда взялись эти озорники? Могло случиться, что какой-то рыбак, уступив их настойчивой просьбе (хорошо знаю, как нивхские подростки неотвязно преследуют взрослых, чтобы те взяли их на рыбалку — сам был такой), выехал с ними на галечный плёс, а те, вместо того чтобы помочь снимать улов, резвятся себе, как им вздумается.

Я широко шёл на звуки, обдумывая, какими словами пристыдить мальчишек.

И… спасибо случаю, что передо мной оказались кусты ивняка. Не знаю, как бы повёл себя «озорник», увидев незваного «распорядителя». Но знаю, что медведь, обычно мирный и опасливый, неустрашимо бросается на того, кто, по его мнению, бессовестно претендует на его добычу, честно заработанную собственным трудом.

Сперва увидел высокие всплески, потом в брызгах мелькнуло что-то огромное, тёмное. Оно упруго взлетело над водой, неловко упало, и под ним разверзлась река. Это был матёрый зверь. Низко опустив вытянутую голову, он остервенело погнался за рыбиной. А та, убегая от преследователя, молнией пронзила мелководье и, показав хребтину, ушла на глубину. Раздосадованный зверь на миг остановился, недоуменно взглядывая по сторонам. На шее медведя отчетливо виднелся белый «ошейник».

Сложное противоречивое чувство овладело мной. Я помнил о винтовке. Но и не забывал, что малокалиберная винтовка слишком легкомысленная штука, когда имеешь дело с медведем. Хотя я знаю уникальный случай. Несколько лет назад один из моих сородичей уложил медведя из малокалиберки. И притом с первого выстрела. Маленькая, свинцовая пулька угодила между рёбер, прошила толстую кожу и мышцы и проткнула сердце. Но тот случай, повторяю, уникальный. Всё равно что с закрытыми глазами попасть ниткой в ушко иголки, которую держат от тебя на расстоянии. Провоцировали меня на действие охотничья страсть и тщеславие: мол, не побоялся идти на медведя с малокалиберкой и вот — добыл.

Маленькую и обманчивую надежду вселяло то, что со мной была пятизарядная винтовка. Авось какой-нибудь пулей да угожу в «ушко иголки»…

Но тут медведь властно прервал мою мучительную нерешительность. Он поднял лобастую голову, созданную из самой крепкой кости. Мои пульки сплющились бы в монету, едва пройдя кожу…

Зверь был незлобивый и симпатичный, понял ли он мои намерения или нет, не знаю. Но, увидев, что добыча ушла, зверь быстро развернулся, помчался по гребню переката. На середине реки сошёл в глубину, вздыбился, опираясь задними ногами о дно, и… — что бы вы думали? — оглушительно шлёпнул широкими лапами по воде! Раз, другой… Потом, не переставая бить но воде, пошёл в мою сторону. Медведь брал рыбу нагоном. И действительно, пара рыбин «выстрелила» буквально из-под медведя и забилась на мели. Но пока медведь, вздымая волну, напористо мчался к ним, рыбины боком-боком соскользнули на струю и из-под самого носа зверя были таковы. Медведь прыгнул на то место, где ещё секунду назад виднелись бока рыбин, пошарил лапами в воде и, ничего не найдя, опечаленный, сел в воду, тоскливо рявкнул и повёл носом вокруг. Он был от меня в каких-то двадцати шагах. И я боялся, как бы разозлённый неудачей зверь не вышел на берег и не сорвал на мне зло. Я уже подумывал, как бы удачно ретироваться, когда медведь круто повернулся и, дёргая крупной головой, вяло поплёлся по камням переката.

Снова дойдя до середины, он выбрал плоский камень, что чуть виднелся в струях воды, и сел на него. Он сидел неподвижно и внимательно глядел перед собой. Раз медведь поднял лапу и почесал за ухом. И мне подумалось, что медведь размышляет, как поступить дальше. В это время к перекату подошла стая кеты. Рыбины штурмовали перекат. Разогнувшись, они с ходу пролетали над мелью. Некоторые из них, ударившись о камни, трепетно бились на месте, но их смывала вода, и они, оказавшись в родной стихии, оживали и снова и снова шли на штурм.

И тут медведь показал свои способности. Поняв тщетность попыток поймать рыбу нагоном, он решил перехитрить её. Вот медведь застыл. Большая рыба подошла вплотную к камню, на котором сидел зверь, и, по-видимому, намеревалась обойти его. Но тут медведь с молниеносной быстротой нагнулся и грабнул двумя лапами. В когтистых лапах забилась рыбина. Медведь хрумкнул её зубами, но не стал лакомиться, приподнялся, положил рыбину под зад, сел на неё. И снова застыл. Через какой-то миг вторая рыбина затрепетала в его лапах. И её положил под зад. И ещё через секунду поймал третью рыбину.

Зацепил её неловко, приподнялся над камнем. И тут две ранее пойманные рыбины соскользнули в глубину — одна сама ушла, вторую смыло волной. Медведь даже носом не повёл, всё его внимание было сосредоточено на третьей кете. Наконец он схватил её крепко, некоторое время раздумывал, что с ней делать.

Решившись, он вынес рыбу на берег и бросил на гальку. И тут же отправился к своему камню. Дошёл. Сел, как прежде.

А рыба шла и шла. Медведь теперь подхватывал кету, когда она, стремительно разогнавшись, выскакивала на перекат и, энергично работая хвостом, пыталась протолкнуться через мель. Медведь ловил её и бросал на берег. Но рыба, не долетев до гальки, звучно шлёпалась в воду. И, опомнившись, рваная, обессиленная, опять шла на перекат…

Медведь же ловил новые рыбины и бросал их туда же… в воду. Тупоголовый трудяга, он не мог понять, что нужно всего чуть-чуть добавить его медвежьей силы при броске, чтобы рыбины оказались на суше. А он, бросив кету в сторону берега, даже и не пытался удостовериться, долетела ли она до цели, — его вниманием целиком овладевали другие рыбины, что, обгоняя друг друга, носились под носом.

Занятие медведя должно было чем-то кончиться. Тем более он несколько раз взглядывал на берег, где лежала первая кета. По-видимому, зверь намеревался обедать. И я, прикрываясь прибрежным ивняком, осторожно отступил назад и, отойдя на достаточное расстояние, чтобы медведь не услышал мои шаги, быстро пошёл прочь.

…Пройдя все преграды, рыба наконец у цели: перед ней нерестовые притоки со светлой студёной водой. Перед последним броском рыбины тысячами скапливаются в тайхуршах — на дне реки.

Какие-то непонятные человеку достоинства самца определяют любовное отношение к нему со стороны самки. Из миллиона самцов самка отдаёт предпочтение одному самцу, и под его надёжной защитой от поползновений других самцов она устремляется на нерестилище. Неразлучная пара долго выбирает место для своего потомства. Но вот самка наконец останавливается, повисает в чистых струях, сильными, энергичными ударами выбивает на галечном дне лунку. А вокруг плавают сотни таких же пар и снуют одинокие холостяки.

Избранный самец охраняет свою самку, устрашающе разевает огромную пасть со страшными зубами. Он отгоняет других самцов. Но самку сторожат не только самцы. От неё не отстает множество алчных хищников: форель, кунджа, краснопёрка… Странно, избранный самец мало обращает на них внимания.

По-видимому, для него важнее исполнить сам процесс продолжения рода, нежели защищать своё потомство. Он набрасывается только на тех самцов своей породы, которые норовят лишить его возможности самому совершить великий процесс.

Лунка готова. Самец подплывает к самке, нетерпеливо покусывает, торопя её. Самка застывает с низко опущенным брюшком. Напрягается. И вот в лунку бьёт золотистая струя. Зрелая сверкающая икра ровно ложится на дно лунки.

Струя! Ещё струя! На беззащитную икру со всех сторон набрасываются хищники.

Самка энергично бьёт хвостом по гальке, накрывая ею икру. Её удары приходятся по хищникам, те, ошеломлённые, отстают, но тут же снова кидаются под слабеющую самку. И прежде чем над лункой поднимается бугорок из крупного песка и гальки, хищники успевают сожрать десятки и сотни икринок. Теперь дело за самцом. Он становится над горкой. Белое облако накрывает бугорок, молоко проникает в щели между галькой, доходит до икринок.

Оплодотворённая икра будет вызревать до весны. А весной проклюнутся маленькие беспомощные мальки, которые ничем не похожи на будущих громадин-кетин. Мальки сквозь щели выскочат из галечных бугров. Их подхватит течение, и они миллионными стайками скатятся в океан, чтобы через несколько лет огромными серебристыми рыбинами устремиться в «свои» реки. И всё начнётся сначала…

Исполнив великий долг, рыба слабеет. Обессилевшая, она вяло сопротивляется течению, бессмысленно тычется в берега, подводные скалы, в топляки. Рыба гибнет, заполняя собой ямы в реке, заваливая берега.

А на берегу вся таёжная живность устраивает пир. Тут и медведи, и лисы, и соболи, и горностаи…

Если, читатель, тебе захочется увидеть, как кета идёт на нерест, приезжай на берега Тыми. Найдёшь в её верховьях селение Тла-во. Оно так называется потому, что рядом с ним в нерестилищах кета мечет икру. Название произошло от слова «тлад» — «метать икру». Только на карте ты найдёшь не Тла-во, а Славо.

Ведь послышалось французскому мореплавателю в нивхском слове Руй его далёкое родное Дуэ, и он так и пометил на карте это название. А на первых картах стойбища Тла-во было помечено без изменения. В последующих картах это нивхское название видоизменилось в Сла-во, потом в Славы. На сегодняшних картах стоит Славо. А если ты, читатель, задержишься с приездом на берега Тыми, не удивляйся, если к тому времени, когда ты всё-таки решишься в дальний путь, на новой карте будет стоять название Слава, а речка будет называться Славка… Соседи щедрые и соседи скупые. О северянах вообще и о нивхах в частности обычно принято говорить как о людях неиссякаемой щедрости и доброты. Так оно и есть. Застанет ли тебя в пути буран или кончится в дороге запас еды, будь уверен, что впереди тебя ждёт зимовье. А в нём: сухие дрова, спички, еда, соль, чайник. Эта великая традиция в таёжных урочищах жива и по сей день. У нивхов, чья жизнь во многом зависела от суровой природы, особенно поощряются такие качества, как доброта, самопожертвование, взаимопомощь. Общинным нивхам было бы тяжело, если бы в людях эти качества почему-либо притупились.

Найдёт ли нивх зимой в тайге большое стадо оленей, обнаружит ли озеро, богатое рыбой, — он всегда сообщит своим сородичам, чтобы и те могли добыть себе на пропитание.

Озеро и река, что впадает в Тымь ниже Тла-во, сохранили в своём названии это качество в характере жителей долины.

У всех рыб есть общее: во время нереста они сбиваются в большие косяки.

А щука и карась буквально заваливают озёра. Особенно много рыбы скапливалось в озере, что ниже Тла-во. И добрые жители близлежащих стойбищ оповещали дальних соседей: рыба пошла! И привилось в народе светлое название этого озера — Ксы-сачф, что в переводе означает: «Озеро добрых вестей». А речка, протекающая у озера, называется Ксы. Второе её название — А-дымы (Адамка) — «Нижняя нерестовая река». Отсюда же и Адо-Тымово — название близлежащего селения.

Но и среди нивхов встречались люди эгоистичные, недобрые. Об этом рассказывает другое озеро, что расположено в стороне от Ксы-сачфа. Какой-то нивх нашёл, что и в него рыба приходит на нерест. И долго один ловил там рыбу, в то время когда другие терпели голод. Имя того эгоиста не сохранилось, но озеро прозвали Иты-герлачачф, то есть «Озеро, которое долго держали в тайне».

Стойбище знаменитой юколы. У каждого народа есть своя основная традиционная еда. У русских — хлеб, у итальянцев — спагетти, у китайцев — рис. У нивхов такой является юкола — вяленая рыба. Жители побережий лагун пластуют на юколу разную рыбу: навагу, камбалу, красноперку, бычка, горбушу, кету. Каждая имеет свой вкус.

Лучшую юколу готовят жители Тыми. У них отборная юкола из кеты.

Отдалённость от моря с его туманами, солнечное лето и сухая осень создают наилучшие условия для вяления рыбы. Распластанная и развешенная на шестах кета как бы всеми клетками вбирает солнечные лучи. Юкола «созревает», как плоды в садах юга. Мягкая и сочная, тымская юкола издавна славится среди нивхов всего Ых-мифа.

В начале весны, когда заканчивается сезон охоты и у мужчин мало дел, в Тымскую долину несутся упряжки дальней дороги с побережья Кэт, со стороны Лер и с других районов Ых-мифа. Гости везут сало и шкуры морских зверей, а щедрые жители Тыми дадут им взамен знаменитую душистую и сочную тымскую юколу. Гостей бывает много, к тому же ни один житель Тыми не упустит случая послать с приезжим гостинцы своим родственникам или просто знакомым — так что юколы требуется много. И житель Тыми заполнял ею по нескольку нё — крытых корьём амбаров на столбах, напоминающих избушки на курьих ножках в русских сказках. Одно из селений на берегу Тыми нивхи и назвали Пото-оо — «Селение, где готовят юколу».

Как охотились древние нивхи. Имчин… Расшифровать название притока в нижнем течении Тыми мне долго не удавалось. Имчин… Имчин… Что кроется за этим названием? Чьё это слово? Может быть, его оставила какая-нибудь другая народность, населявшая берега Тыми вместе с нивхами или до нивхов?

А населяла ли Ых-миф другая народность?

Если да, то когда? И почему она исчезла?

Множество вопросов возникало у меня, когда я изучал происхождение названий или записывал старинные предания. На размышления наводили и открытые на Сахалине тулкусы — следы древних городищ и раскопки с находками: глиняные черепки, каменные наконечники стрел и гарпунов, каменные топоры. Правда, в нивхских преданиях и легендах можно найти вышеназванные предметы. Но только ли нивхи в древности населяли север Ых-мифа? — этот вопрос ещё требует своих исследователей.

Известно, что вместе с нивхами Ых-миф населяли айны. Но они в основном жили на юге.

Но вернёмся к загадочному названию.

Сперва мне подумалось, что это название иноязычного происхождения, возможно тунгусских племён (ороки, эвенки), которые появились на Ых-мифе в девятнадцатом столетии. Но тщательное изучение топонимических (Топонимика — наука о происхождении географических названий.) принципов этих племён и особенно изучение исторических справок данной местности напрочь отвергли такую возможность. Тогда мне ничего не оставалось, как предположить, что время надёжно спрятало истоки этого названия и вряд ли кому удастся расшифровать его. Но оказалось, виной моих мучений (который раз!) является неточная надпись на сегодняшних картах. И меня выручили мои сородичи — старики охотники.

Оказывается, на карте помечено неполное название. При обозначении этой реки «выронили» первый слог — слово «Нга-…» Да и при написании пользовались приблизительными звуковыми изображениями. Дело в том, что нивхская фонетика располагает гораздо большим количеством звуков, чем русская. Для их изображения требуется более сорока знаков. А в русском алфавите 33 буквы. Вот и приходится изображать отсутствующие в русском языке звуки приблизительными знаками.

Так о чём же рассказывает название реки? А вот о чём. Древние нивхи, как и вообще все народности на первобытной стадии развития, не имели совершенного оружия охоты. Чуткий зверь редко подпускал охотника на расстояние выстрела из лука. Потому древнему человеку приходилось придумывать разные способы охоты: подкарауливать добычу у водопоя или у солонца, сооружать всякого рода ловушки.

Но наиболее добычливой является охота нагоном, которым пользуются до сих пор. Но в давние времена, когда дичи было несравненно больше, этот способ широко применялся при охоте на лесного зверя. Охотники делятся на две партии: нагонщики и засадчики. Нагонщики оцепляют большой участок леса и криками и ударами в бубен выгоняют зверей на засадчиков, которые бьют их луками, дротиками.

А в низовьях Тыми несколько видоизменили эту охоту. Один из притоков Тыми в своём верховье имеет излучину с обрывистым оголённым выступом.

Противоположный берег поднимается стеной выше выступа. И древние нивхи прекрасно использовали эту особенность местности в охоте. Они выгоняли медведей, росомах, оленей и кабаргу из распадков и сопок на оголённый выступ. Зверям деваться некуда — впереди вода, а сзади напирают загонщики.

И ничего не оставалось, как пытаться с разбегу перелететь на противоположный берег. Олени и кабарга долетали до противоположного берега, но не выше выступа, и животные, ударившись о стену, падали в воду на скалы. Та же участь постигала и хищников. Засадчики добивали беззащитных, покалеченных зверей. Этим способом охоты нивхи пользовались до недавнего прошлого. И место у реки, где нивхи охотились нагоном, называется Нга-итинг, или просто Итинг, то есть «Место, где звери ударяются».

Должен сказать, что и мне при изображении первого и последнего звуков в данном названии (заднеязычный «н») пришлось использовать два знака «н» и «г», что далеко не соответствует звучанию.

Последний осётр? Река Тымь славится лососевыми рыбами. Но ещё тридцать-сорок лет назад в ней вылавливали осётра. Этот по-видимому уже вымерший вид был известен науке как сахалинский осётр.

Некогда в Тыми осётра водилось много. Но в начале нашего столетия он сохранился только в тайхурах — ямах на дне реки. У местечка Парката есть глубокая яма, откуда, как из волшебного котла, доставали эту прекрасную рыбу. В наши дни об этой рыбе совсем не слышно. В последний раз осётра поймали случайно и при моём участии. Это было в 1961 году, осенью. Как-то я приехал к рыбакам в Ныйскую лагуну. Тянул слабый отлив, через полчаса ожидался прилив. А рыбаки на севере Ых-мифа метают невод только в отлив.

Сделали последний замёт. Подтянули невод к берегу. В неводе билось много сотен больших кетин. И вдруг среди мечущихся серебристых рыбин всплыла громадная тёмно-бурая спина. Чудовище медленно, расталкивая кетин, подошло к берегу и застыло. Рыбаки опешили. Кто-то крикнул:

— Акула!

Я схватил весло и подбежал к невиданной рыбине. Удивительно, она вела себя совершенно мирно и даже не пыталась вырваться из плена.

Удар веслом. На это чудовище ничем не ответило. Но, очевидно, удар всё-таки немного оглушил его. Я быстро продел линь сквозь округлый хоботообразный рот, протащил через жабры. И четверо рыбаков вытянули рыбину на песок. Только теперь громадина «возмутилась». Она стала бить хвостом, переворачиваться набок.

Странно и удивительно было видеть, как эта невиданная рыбина дышит. Она разевала рот не как все другие рыбы, когда вытащат их из воды. Те обычно гибли тут же. А эта рыбина дышала в буквальном смысле слова: бока вздымались и опускались, жабры работали, как мехи. Больше двух часов, удивляя и смущая видавших виды рыбаков, лежала рыбина на песке и всё время дышала. Причём ритм дыхания за это время мало изменился. Рыба водила своими отрешёнными глазами, изредка шевелила хвостом. Потом кому-то надоело ждать. Он сказал:

— Давай кончать.

Чтобы не запачкать мясо рыбы, её снова затащили в воду. Оказавшись в воде, она медленно и удивительно спокойно вильнула хвостом, повернулась головой на глубину. Но топор уже был занесён над ней.

Я измерил эту рыбину. Длина её — два метра сорок три сантиметра. И что ещё поразило: когда вскрыли её брюхо, в ней оказалось икры на два с половиной ведра! Я никогда до этого не видел осетров и не знаю, свойственно ли им столько икры. Затем я вскрыл желудок. У такой громадины желудок неожиданно миниатюрный, всего с кулак! В желудке я не обнаружил ничего, кроме переваренного тонкого корешка от какого-то растения…

По-видимому, это был последний осётр. И ему наверняка много лет. Он спустился по Тыми, вышел в Ныйский залив, где его и поймали.

Отчего вымер сахалинский осётр? От обмеления Тыми. Некогда она была глубоководной. И в ней водился не только осётр, но и его более древний собрат — огромная, в несколько центнеров, калуга. Об этом говорит название местности у большой ямы в Тыми-Парката. Оно произошло от слова «парккр» — «калуга».

Почему же произошло обмеление Тыми? Главная причина: медленное вековечное поднятие восточного побережья Ых-мифа, о чём известно из геологии. Но и названия местностей отметили этот незаметный для глаза процесс. На заливе Чай-во есть остров Тор-нгыр. Словом «тор» нивхи обозначают заливаемые в прилив песчаные острова. Но этот остров сейчас высоко вздымается над водой и сплошь зарос лесом. А название «тор» за ним так и закрепилось навсегда. Значит, поднятие Ых-мифа отметила память нескольких последних поколений.

В подтверждение своей мысли приведу ещё ряд названий. Напротив селения Чайво посредине залива тянется длинный бугристый остров Вангркво-миф. В нескольких километрах от северного конца он имеет поперечное понижение, разбитое болотами и озёрами. Это понижение сохранило за собой название Мать-твахх — «Малый пролив». На косе, что выдаётся в залив Пильтун, что севернее залива Чайво, есть название местности — Арп-твахх — «Закрывшийся пролив». За несколько сотен километров южнее на косе Лунского залива сохранилось название бывшего стойбища Ахлнг — «Стойбище у оконечности мыса». Теперь же от бугров, у которых стояло стойбище, тянется длинное понижение. Местные жители утверждают, что стойбище Ахлнг стояло у пролива. А вот и само название говорит за себя: Хитьнги — «Поднявшаяся река». Теперь этой реки нет. Осталось одно русло. Если не прекратится вековечный подъём Ых-мифа, судьба Хитьнги постигнет многие реки…

Бубен знаменитого шамана. В жизни нивхов шаманы играли заметную роль, хотя шаман — такой же рыбак или охотник, как любой мужчина. От камланий шаман имел какую-то ничтожную выгоду в виде угощений или гостинцев.

Шамана нивхи вспоминали лишь в случае необходимости: кто-то заболеет, кого-то подстерег несчастный случай или голод падёт на стойбище. Древние нивхи рассуждали так: шаман — посредник между землянами и всевышним духом.

А злые духи — милки и кинры — могли общаться с шаманами. Среди шаманов были не только добрые. Бывали и злые. Это настоящие кинры: они могли обернуться медведем-шатуном, морским львом. От них вся беда.

Но назначение шаманов — делать добро. Не всегда усилия шамана достигали цели — это, когда ему мешал другой шаман. И надо того, другого, шамана убрать, чтобы не мешал. Но у того шамана находились защитники — люди его рода. И тогда взаимное нетерпение сильных людей могло вызвать кровавое столкновение между родами.

Чтобы поверили в его святые таинства, шаман обычно шёл на всякие ухищрения, с помощью которых «убеждал» сородичей в своём всевышнем назначении. А если ко всему ещё он обладал гипнозом — в их глазах выглядел всемогущим. Сильным шаманам, как верил нивх, доступно буквально всё. Они могут превратиться в птиц, зверей, стать невидимыми.

Один из притоков в низовье Тыми называется Кказггьо-бангньи, а бугор на её берегу — Кказггьо-бангнь. В переводе означает: Бугор шаманова бубна.

…Жители низовьев Тыми пригласили знаменитого шамана из селения Чайво, что севернее по морскому побережью на сотню километров. Теперь уже предание не сохранило, чем было вызвано приглашение. Но оно рассказывает о том, как этот шаман провёл своё последнее камлание. Во время сногсшибательного танца, в тот самый миг, когда шаман дошёл до великого духа, люди вдруг увидели: шаман превратился в вихрь и вылетел в томс-куты — дымовое отверстие на потолке. Великий шаман покинул своих страдающих сородичей. А наутро люди обнаружили его бубен на бугре у реки…

Река священной ямы. В низовьях Тыми в нескольких километрах от Ноглик за рекой, впадающей в Тымь, поднимается плато. На нём какими-то древними людьми вырыта большая яма. И сейчас там можно обнаружить следы огня и кости лесных зверей. Нивхи называют эту яму Уйг'ла-к'уты — «Священная яма». Очевидно, эта яма — место священнодействий древнего жителя Ых-мифа. И река названа именем этой ямы (на карте — Углекуты).

Сегодня в верховьях реки появился нефтепромысел.

ВРЕМЯ ДАЕТ СВОИ ИМЕНА

Самая большая река Ых-мифа — Тымь впадает в Ныйский залив, отделенный от моря узкой стреловидной косой длиной в 6–7 километров.

Издавна нивхи заселяли эту удобную для промысла косу. В заливе нивх добывал рыбу и морского зверя, а во время хода горбуши или кеты рыбак на лодке-долбленке пересекал узкий залив и ловил лосося в устье Тыми. На косе в течение веков то появлялись стойбища, то исчезали. Но некоторые рода жили здесь постоянно.

Наиболее многочисленным из родов, населявших косу, был род Кк'ой-вонгун. Они жили в стойбищах Ул-во и Ккомр-во, располагавшихся посередине косы. Через какое-то время часть рода отделилась от основной массы и поселилась по заливу у самого пролива, где имеются песчаные острова с лежбищами морских зверей.

И чтобы различать две группы рода Кк'ой-вонгун, отделившихся назвали А-вонгун — «Жители нижнего стойбища», а тех, кто остался в Ул-во и Ккомр-во, стали Называть К'е-вонгун — «Жители верхнего селения».

Но прошло некоторое время, и жизнь внесла поправку в их имена.

Нет, не случайно часть людей рода Кк'ой-вонгун поселилась у пролива. Их привлекали сюда лежбища нерп и сивучей на торах — песчаных островах, обнажающихся в отлив. И зимой они добывают нерпу во льдах у пролива. А-вонгун находились в более выгодном положении, жили сытнее. И время дало им название: Кк'ор-ла Ккой-вонгун — «Зажиточные ккой-вонгун». А К'е-вонгун получили имя Кеч Ккой-вонгун — «Бедные ккой-вонгун». Эти имена и закрепились навсегда за двумя группами одного рода.

Если жители долины Тыми в основном были рыбоедами, то жители лагун и заливов питались и рыбой и мясом морских зверей.

Как же добывали нерпу древние нивхи? Нерпы охотно вылезают на любой твердый предмет, способный держать их на плаву: будь то лед или бревно. И древний охотник использовал эту особенность морского зверя. Охотник мастерил парь — спаривал сухие бревна. Привязывал парь недалеко от берега, а сам долгими часами терпеливо сторожил за каким-нибудь прикрытием на берегу. В заливе всегда есть нерпы. Увидев парь, нерпа подплывала к нему, присматривалась и, убедившись в безопасности, вылезала на него погреться под солнцем. Обычно нерпа, разморенная солнцем, засыпала.

И тут охотник приступал к делу. У него в руках т'ла — длинное тонкое древко, выструганное из упругой лиственницы. Древко бывает длиной до тридцати и более метров. Оно заканчивается небольшой лопастью, направляющей удар. К лопасти прикрепляется гарпун, соединенный с ней сыромятным ремнем. Охотник, искусно владея т'ла, ведет его под водой и умелым движением руки мастерски направляет гарпун в нерпу.

Нерпы, преследуя рыбу, доходили до устья Тыми и тут обычно выходили полежать на парь какого-нибудь охотника и становились его добычей.

В верхней части Ныйского залива есть бухточка Т'лайзнд-хуты. Название идет от слова «т'ла».

Чуть ниже раньше стояло стойбище Эуд-во. Жители этого стойбища одни из немногих, кто владел неводами. Вязать сети — дело хлопотливое. Нивхи вязали сети из волокна крапивы. А крапива растет небольшими пучками — попробуй собери ее на невод. И владельцы невода — счастливые люди. А название стойбища произошло от вида занятия его жителя: эуд — метать невод.

ПОЧЕМУ ИСЧЕЗЛИ ВОЛКИ?

Нивхские старики в один голос утверждают, что в прошлом на Ых-мифе водились волки… Но сегодня на острове совсем нет волков. Нет, этих зверей там не уничтожили. Но их нет. Казалось бы, что для существования волков на острове есть все условия: остров покрыт тайгой, которая богата всяким зверем. Да и материк совсем рядом, а там волки до сих пор в обилии. Но, как ни странно, волков на острове нет!

А в прошлом они здесь водились. Говорят, от волков не было спасу. Зимой они нагоняли собачью упряжку и загрызали ездовых собак. И жители морского побережья ставили ловушки на этих быстроногих хищников. Лучшей ловушкой считался кказнг — двурожковый столб высотой около двух метров. На один рожок нанизывалась приманка. И волк, издали почуяв мясо, подходил к ловушке и, не подозревая опасности, в прыжке пытался достать приманку. Лапа в коленном утолщении попадала в развилку, и зверь повисал на столбе. Чем сильнее дергал зверь лапу, пытаясь освободиться, тем крепче ее сжимало между рожками.

На берегу залива Даги, что севернее Ныйского залива, есть бугор Кказнг-уланг. На этом бугре жители селения Лар-во и ставили ловушки на волков.

По какой-то причине волки ушли с острова. Правда, в Южно-Сахалинском краеведческом музее, есть чучело великолепного экземпляра. Несколько лет назад этот волк забежал с материка на северную оконечность Ых-мифа и был добыт нивхом Ялгуном. Но это единственный случай.

Почему же, все-таки на Ых-мифе нет волков? Есть предположение, что им не под силу толстый снежный покров, который устанавливается на острове с ноября и до конца весны. Но ведь раньше этот покров не страшил быстроногих хищников…

ДРЕВНЕЙШАЯ ПОЧТА

Нивхи родами или группами сородичей заселяли обычно примечательные урочища Ых-мифа. Иногда расстояния между крупными стойбищами составляли много десятков километров. Но между ними на каком-нибудь острове или в устье какой-нибудь речки всегда можно было найти одиночный летник или зимник уединившегося нивха. Этими промежуточными станами нивхи пользовались как местом отдыха и ночлега в пути. И конечно, гость и хозяин делились вестями.

Через некоторое время этим же станом мог воспользоваться житель другого стойбища. И он вступал с хозяином в разговор, а тот в свою очередь передавал гостю услышанное от первого. И таким способом люди всего побережья обменивались вестями.

Расстояние между бывшим селением Лар-во и селением Чайво более тридцати километров. Между ними, в узком проливе, есть остров, который так и называется Кер-ивланг-ур — «Остров, имеющий вести». На лето сюда приезжал рыбачить кто-то с семьёй. И этот рыбак был посвящен во всё, что происходило на обоих заливах, и был проводником вестей из одного залива в другой и обратно.

Но не всегда вести ползли медленно и лениво. Иногда мирные, занятые повседневными хлопотами рыбаки и охотники могли увидеть на горизонте над голубыми лесами и над сверкающей гладью залива чёрный столб дыма. И тогда мирные люди вооружались лучшими луками и копьями и, объединённые единым порывом помочь попавшим в беду соседям, устремлялись на их зов… Вангалу — «Бухта битвы», Уанды — «Битва»… Эти названия сами за себя говорят.

Нивхи — миролюбивый народ. Они добродушно «приняли» на свои земли сперва ороков, а во второй половине девятнадцатого столетия другую группу тунгусо-маньчжуров — оленных эвенков. Между нивхами и тунгусскими родами сразу установились добрые отношения. Некоторые орокские рода вошли в родство с нивхами.

Нивхи соседствовали с довольно многочисленными племенами айнов, с которыми исторически сложились добрые отношения. Но время хранит в своей памяти отдельные печальные случаи столкновения между родами двух народностей — аборигенов Ых-мифа.

Но вот пришли на Дальний Восток хищники — промышленники и пираты — и столб Костра Беды всё чаще стал взмывать к небу…

КРЕМЕНЬ ДЛЯ КРЕСАЛА

Раньше нивхи добывали огонь ударами кресала о кремень. При этом лучшей «растопкой» служил высушенный гриб чага. При ударе кресала о кремень искру направляют так, чтобы она попала на гриб, который и начинал тлеть. Добытчик огня изо всех сил стремится раздуть из искорки уголек. Он до головокружения дует на то место гриба, куда падает искра.

Но вот появляется тоненький дымок, и добытчик огня видит чуть тлеющий алый уголек. Человек с новой силой, но уже аккуратно, чтобы не сбить зародившееся слабое пламя, раздувает огонь, и гриб загорается. Пламя переходит на тонкие сухие щепочки. И пройдет совсем немного времени, как запылает большой костер — источник тепла и жизни. В разных местах человек подбирал кремень. Но лучшими считались кремни, добытые на небольшом плато у реки Даги. Плато так и называется: Нгак-ивф чир — «Плато, где есть кремень».

«ЖИРНЫЕ» РЕКИ

На острове можно часто встретить природные выходы нефти. Чаще всего о них узнаёшь по рекам. На десятки километров реки разносят жирные плёнки, выдавая людям потайные места нефтяных месторождений. На острове много названий, связанных с выходом нефти: Ноглики — «Пахучая река», Томи — «Маслянистая река» (впадает в залив Даги), Катангли — «Терпкая река», Ноххти (Нутово) — «Вонючая река», Нохтохнги — «Провонявшая река» (впадает в залив Пильтун), Порпур-кеты (приток реки Набиль) — «Река с дурным запахом», Карсин-Ивнги — «Река, в которой есть керосин» (нефть). Последняя река протекает южнее Лунского залива, не доходя реки Лангери.

У большинства названных рек в наши дни появились нефтепромыслы.

ДОСТОПРИМЕЧАТЕЛЬНЫЕ ОКРЕСТНОСТИ ЧАЙВО

Раньше Чайво было крупным селением, где жили люди многих родов.

Расположение стойбища удобное: оно стоит на косе, откуда одинаково сподручно добираться как до морской охоты, так и до речной рыбалки. Коса, отделяющая залив от моря, богата ягодными полянами и ореховыми кустами, а в заливе много всякой рыбы и островов с птичьими гнездовьями.

Жители этого большого стойбища жили более зажиточно, чем другие. И у них сложились свои традиции. В сытное время устраивались праздники, посвящённые кормлению тайменя (чтобы задобрить бога моря), проводом медведя к богу, всякого рода поминки по усопшим сородичам и другие. Все праздники сопровождались массовыми пиршествами, где любой и всякий считался званым. Во время подобных праздников прекращались межродовые распри.

Обязательными в подобных праздниках являлись спортивные состязания.

Любимым местом сборищ считалось местечко Нгармуф. Это чистая поляна, покрытая ягельником. Здесь проходили соревнования по борьбе, прыжкам, стрельбе из лука. Веками на этом месте вели стрелковые соревнования. За всё это время было выпущено неисчислимое количество оперённых стрел. Стрелы ломались, гнили, а перья оставались. И их скопилось так много, что местечко так и назвали: Нгармуф — «Место, где много перьев».

За Нгармуф расположено местечко, которое никому нельзя посещать. Оно называется Тиглаф — «Запретное место». Отделяется от Нгармуф песчаным бугром.

Нивхи мертвецов обычно сжигают. Но нельзя сжигать утопленников.

Утопленник не гибнет. Его забирает злой дух.

Утопленников хоронят на одном, священном месте. У чайвинцев этим местечком и является Тиглаф. Туда нельзя ходить — иначе тебя постигнет судьба тех, кто здесь похоронен.

Севернее по косе есть бугор Чингай-ирнпг-уланг. Здесь некогда стоял вырезанный кем-то идол, которому и поклонялись жители Чайво.

А ещё дальше к северу в залив выступает красивый мыс. Он покрыт ягельником, травой. После утомительного сбора ягоды женщины выходили отдыхать на этот мыс, где гуляет лёгкий бриз и меньше комаров.

А название этого местечка — Хорккоф, то есть «Место приятного отдыха».

Чуть дальше Хорккоф Чайвинская коса сужается. Напротив перешейка далеко в море простирается подводная мель. На этой мели обычно намерзает большая льдина, на которую выходят полежать нерпы и лахтаки. У перешейка находилось маленькое стойбище, посещаемое охотниками в сезон охоты. Оно называлось Ез-во — «Селение охоты во льдах». Теперь этого стойбища нет, но название местечка осталось.

А ещё дальше к северу есть урочище с названием Нё-нё-раф. Там нивхи ловили гусей и держали в неволе, чтобы потом, когда они оперятся, аккуратно выщипать с них драгоценное перо для продажи. Нё-нё-раф — «Жильё гусей».

На противоположном берегу узкого залива на мысу раньше стояло стойбище Кинр-во, а мыс называется Кинр-во-вагр. Есть предание, в котором рассказывается о трагическом конце этого стойбища.

В стойбище жили шесть братьев, удачливых добытчиков. Случилось так, что все братья ушли на охоту. Дома осталась женщина с ребёнком в колыбели. В отсутствие мужчин на стойбище напал медведь. Он задавил всех цепных псов.

Потом забрался в жилище братьев через томс-куты — дымовое отверстие на потолке. Зверь-разбойник задавил женщину, но ребёнка не тронул. Вернулись с охоты шестеро братьев. По следам узнали о случившемся.

Шестеро братьев, сильных и храбрых мужчин, пошли по следу медведя-злодея.

Прошли они кустами, марью и на возвышении увидели зверя. Напали на него.

Копьями пропороли, саблями изрубили на куски. И сказал самый старший: они не медведя растерзали, кинра — злого духа — убили. Обыкновенный медведь сам не нападает на человека.

Вернулись братья в стойбище, совершили обряд — похоронили женщину. И покинули своё стойбище и назвали его Кинр-во — «Селение кинра».

У Кинр-во в ложе залива заканчивается впадина, и отсюда идёт обширная отмель. А впадина начинается от мыса. По внешнему виду мыс очень похож на кита, вылезшего наполовину из воды.

Вот как в народе объясняют, почему в заливе есть впадина — фарватер и почему впадина не идёт до конца залива. Раньше залив был сплошь мелкий. В один из дней из моря в залив Чайво вошёл кит. То ли за стаей мелкой рыбы погнался, или какая другая причина заставила его войти в залив. Долго шёл морской великан, пробивая глубокое русло. Прошёл кит по заливу вверх. И всё бы обошлось благополучно. Но и тут на свою беду увидел кит на берегу беременную женщину. И тут же обернулся землёй-мысом. Нельзя смотреть на беременных женщин не только мужчинам, но и всему, кто имеет глаза. Иначе каждого ждёт судьба кита.

Там, где прошёл кит, появилось глубокое русло — фарватер. А за мысом отмель так и осталась, потому что туда не прошёл кит.

Южнее Кинр-во есть местечко Хой-вызф. Здесь перед сезоном рыбной ловли символически «кормили» духа рыбы хой — тайменя, чтобы дух направил эту рыбу в сети нивха. Когда какой-нибудь охотник или рыбак пристанет к этому берегу, он обязательно должен принести жертву, бросить в воду пищу богов: мос, клубни саранки, щепотку табака. Иначе, как считал нивх, ждёт его плохой сон — будут тревожить духи за непочтение к обычаям. И если тебя обойдёт удача в рыбалке — ругай самого себя.

НГА-БИЛЬ

Я люблю произносить названия вслух. Произношу по многу раз. Вслушиваюсь не только в смысл слов, но и в звуки, составляющие их. Слушаю, как стихи.

Или музыку. Таинственные, они могут не только поведать что-то, но и вызвать определённое настроение. И лишь потому, что звучат так, а не иначе.

Как-то у меня собрались поэты. И я высказал им свою мысль. Разговор заинтересовал присутствующих. Среди моих гостей был армянский писатель Карпис Суренян, с которым меня познакомили накануне. Он вмешался в разговор и вот что рассказал.

Однажды французский писатель Люк-Андре Марсель присутствовал в Париже на вечере армянской музыки. После исполнения одной из песен композитора Комитаса писатель подошёл к пианистке и сказал: у народа, создавшего такую музыку, должна быть хорошая поэзия. И если так, хотел бы ознакомиться с её образцами. На другой день дядя пианистки, у которого нашлась поэма «Книга трагедий» средневекового армянского поэта Григора Нарекаци, прочитал писателю начало поэмы. Писатель внимательно прослушал и вдруг спрашивает: не о таком ли предмете говорится в поэме? — и… действительно угадывает содержание прочитанного. Собеседник изумлён до крайности и спрашивает: знает ли писатель древнеармянский язык? Последовал ответ:

— Нет, не знаю.

— Как же в таком случае вы поняли, о чём говорится в поэме?

— Я угадал по звучанию слов и по музыке стихов.

Кстати, эта встреча имела замечательное продолжение.

Люк-Андре Марсель так увлёкся поэмой, что изучил армянский язык и великолепно перевёл её на французский и издал отдельной книгой.

По-видимому, есть в звукосочетаниях почти неуловимая и трудно объяснимая прелесть, какая-то сила, вызывающая у людей, чувствительных к словозвучаниям и обладающих обострённым воображением, определённые ассоциации.

И я подобрал несколько названий. Среди них было название Нга-биль. Один из поэтов сказал, что не знает языка, в котором эти звуки имеют смысловое значение. Но тут же почему-то стал ходить взад-вперёд и беспрестанно с какой-то внутренней сосредоточенностью повторять слова: Нга-биль… Нга-биль… Потом остановился и, глядя куда-то мимо нас, вслух произнёс: «В них что-то есть. Что-то светлое, радостное, весеннее…»

И я рассказал своим гостям о происхождении названия Нга-биль.

У нивхов с этим названием действительно долгое время было связано радостное. Ещё и поныне ходит выражение: «Благополучно, как в Нга-биле».

Иронией судьбы это выражение сегодня звучит парадоксально. Некогда залив Нга-биль был одним из самых благодатных мест Ых-мифа. В него впадает много лососевых нерестовых рек, побережья богаты озерами с дичью. В окружающей тайге водились соболь, лиса, медведь, олень и всякий другой зверь. Самым замечательным было то, что в заливе много островов с крупными лежбищами сивучей и нерп. Где водились рыба и зверь, там поселялся нивх. И в прошлом веке на заливе Нга-биль стояло несколько стойбищ. К жителям благодатного края ездили гости из самых отдалённых мест. Сюда приезжали не просто погостить, но и промышлять крупного зверя.

А название залива в переводе означает: «Место крупных зверей».

Один из поэтов вдохновенно сказал: «Это же стихи!» Второй поправил:

«Поэма!»

Почему-то я не рассказал до конца о судьбе залива. То ли потому, что прервали меня, то ли потому, что не хотелось омрачать моих коллег. А я хотел сказать ещё вот о чём. В начале нашего века у реки Катангли обнаружили нефть. Впоследствии здесь появилась концессия — нефтепромысел. Японцы знали: они временно здесь хозяйничают, и вовсе не заботились о последствиях.

Брали нефть, а об окружающей природе не хотели думать. И нефть отравила реки, берега, залив.

РЕКА КОРМИТ

Река Нга-биль некогда была щедрой кормилицей нивхов. На её многочисленных нерестовых притоках стояли большие и малые стойбища. Основным видом занятия жителей этих стойбищ была рыбалка и охота на таёжных и морских зверей. Так же как и долина Тыми, долина реки Нга-биль славилась обилием и благополучием.

В бассейне Нга-биля были поселения нескольких родов. За ними закреплялись реки и урочища. Одни реки изобиловали нерестовой кетой, другие — горбушей, третьи — тайменем. Особенно много рыбы входило в реку Эвлазнги — левый приток Нга-биля. И сюда на рыбалку съезжались жители близлежащих стойбищ. А кеты шло столько, что создавалось впечатление: река пошла вспять! Каждый рыбак мог заготовить рыбы сколько угодно. Естественно, всё время, пока шла кета, люди питались свежей рыбой. А нивхи знают толк в рыбе. Они знают «сладкие» места в рыбине. Это плавники, брюшко, голова. Но плавники и брюшко нужно варить, а голову едят сырой. Так зачем же хлопоты — подавай голову! И её подавали. Столько, сколько просил каждый. Но ведь на то, чтобы отрезать большую голову, нужно затратить какие-то усилия. Зачем же тратить силу, когда можно вырезать лакомые места головы, не отрезая её саму!

А что делать с самой рыбиной, когда завалены все хранилища? С нею поступали очень просто — выбрасывали в реку… А река называется Эвлазнги, то есть «Река, где вырезают лакомые места в голове рыбы».

С рыбой связано не только такое благо, как еда. Но с неё ещё и сдирали кожу на одежду. Обработанная рыбья кожа шла на рубаху, на штаны, на верхнюю одежду и на обувь. Мастерицы вышивали свои лучшие орнаменты на одежде из рыбьей кожи. Жители стойбища Чо-изл-во, что располагалось на берегу нерестовой реки того же названия, шили себе одежду в основном из кожи кеты.

А название стойбища переводится как «Селение, где одевают рыбу». (Имеется в виду кожа рыбы.)

В лесах долины Нга-биля, в сопках и горах водился всякий лесной зверь.

Самой желаемой добычей считался медведь. Удача охотника-медвежатника являлась радостью целого рода, который собирался на пир. Но ещё больше счастья испытывали ахмалкхун — «люди рода тестей». Они являлись почётными гостями на медвежьем празднике и обычно увозили домой шкуру медведя.

У реки Эвлазнги раньше стояло стойбище Кукубангнь-во. Оно располагалось рядом с высоким бугром. Об удаче жителей стойбища сообщали с бугра бубны.

Рокочущие звуки, отражаясь о сопки, далеко разносили радостную весть, приглашая жителей долины на пир. А название стойбища означает: селение у бугра бубнов.

Жители Тымской долины часто посещали Нга-биль. Они приходили охотиться на морского зверя или просто погостить у сородичей, зная, что те одарят их богатыми гостинцами и подарками.

Дорога из Нга-биля в долину Тыми пролегла по реке Аднги, которая берётся у основания Нга-бильского хребта. Когда идёшь по реке вверх, она будто упирается в стену гор. Её название так и переводится: «Река, уткнувшаяся в стену».

Любопытно, что во время похода люди разных родов никогда не останавливались на привал в одном месте. Каждый род имел своё место привала.

Это связано с тем, что они посвящали определённую местность своему родовому духу, приносили ему здесь жертву, и родовой дух должен был покровительствовать человеку в его трудном пути. Эти местности носят названия родов: Лубочххаукканг — «Роща рода Лубо-гун»,

Тым-фингун-чхха-укканг — «Роща людей Тыми».

Долина Нга-биля богата тополями. А из тополя нивхи издавна мастерят быстроходные лодки-долблёнки. Лодки нга-бильских мастеров славились повсеместно. Все лодки не только Нга-бильского залива, но и близлежащего Лунского залива сделаны в долине реки Нга-биль. Мне приходилось видеть нга-бильские лодки за двести и более километров к северу.

Content

Владимир Санги
Легенды Ых-мифа

Немного о себе и об этой книге

Почему хохочет куропатка

Кыкык

Медведь и бурундук

«Мудрая» нерпа

Тюлень и камбала

На болоте

ПОЧЕМУ НА ЗЕМЛЕ ЛЮДЕЙ МАЛО

ЛЕГЕНДА О ТЫНГРАЕ

КАК ЧАЙКИ-КРАЧКИ СТАЛИ ЖИТЬ ВМЕСТЕ

КУЛЬГИН

ДВА ПОДРОСТКА И ШАМАН-МИЛК

ЫМХИ И АХМАЛКИ

КАК КРАСАВИЦА ХОТЕЛА УЙТИ ОТ ЛЮДЕЙ

ДЕВУШКА И ВЕХР

В МЛЫХ-ВО

О БЕДНЯКЕ, КОТОРЫЙ ЖЕНИЛСЯ НА ДОЧЕРИ МОРСКОЙ ЖЕНЩИНЫ

ЮНОША-СИРОТА И ШЕСТЬ БРАТЬЕВ-ЛЕНТЯЕВ

ЧЕЛОВЕК И ТИГР

ОТКУДА ПОШЁЛ РОД ПАЛ-НИВНГУН

ДРАКА ЗА ОБЛАКО

О ЮНОШЕ БЕЗ РОДСТВЕННИКОВ

ПРЕДАНИЕ РОДА КРШЫУС-ПИНГУН

О МОРСКОМ ТАЙХНАДЕ И О ШАМАНЕ, КОТОРЫЙ МУЧИЛ ЛЮДЕЙ

ЛЕГЕНДА О СИРОТЕ

ПРИКЛЮЧЕНИЕ ДВУХ БРАТЬЕВ

ЛОВЕЦ ФОРЕЛЕЙ

О БУКТАКАНЕ

ЧЕЛОВЕК ЫХ-МИФА

РОД ТУТ НИ ПРИ ЧЁМ

СЫТЫЕ И ГОЛОДНЫЕ

ЗАЧЕМ НУЖНЫ КЛУБНИ САРАНКИ?

НИВХИ-ОЛЕНЕВОДЫ И НИВХИ-ПТИЦЕВОДЫ

К'ЭНГ-ВАР-Т'ЛЫ

ЛЮБОПЫТНЫЕ ЧЕРНЕТИ

ЛЕНИВЫЙ ЧЫЙВЫНГ И ХВАСТЛИВЫЙ ЧВЫНЫНГ

РАЙСКИЙ БЕРЕГ — РУССКИЕ КУПЦЫ — РОГАТЫЙ КИНР

ОТОБРАЛИ ЖЕНУ

НЕРПИЧЬЯ РЕКА — НЕРЕСТИЛИЩА — ИДОЛЫ — ЖЕРТВЫ

КАТОРГА ТУТ НИ ПРИ ЧЕМ

ДОРОГА ТАЙХНАДА

ВРЕМЯ ДАЕТ СВОИ ИМЕНА

ПОЧЕМУ ИСЧЕЗЛИ ВОЛКИ?

ДРЕВНЕЙШАЯ ПОЧТА

КРЕМЕНЬ ДЛЯ КРЕСАЛА

«ЖИРНЫЕ» РЕКИ

ДОСТОПРИМЕЧАТЕЛЬНЫЕ ОКРЕСТНОСТИ ЧАЙВО

НГА-БИЛЬ

РЕКА КОРМИТ