Владимир САНГИ

СЕМИПЁРАЯ ПТИЦА

1

ДЕДУШКА ЛУЗГИН И РЕБЯТА

Волны шумно выбрасывались на песчаную косу, били в прибрежные дюны, рушили их склоны. Они слизывали с косы песок и прозрачные, разноцветные камешки. Берег завалили груды зеленовато-бурой скользкой морской капусты, остро пахнущей йодом; мелкие, похожие на оладьи, медузы. Между ними белели большие ракушки. В жёлтой пене, путаясь в обрывках морской травы, неуклюже копошились длинноногие крабы. Большие серые чайки-поморники с хищным пронзительным криком набрасывались на них.

Дед Лузгин прищурил узкие, в сетке морщин глаза, глянул из-под узловатой руки на небо, на колышущийся после шторма залив. И, будто освободившись от тяжести, глубоко и облегчённо вздохнул.

Рядом, бросая на дедушку вопрошающие взгляды, незлобливо переругиваются два босоногих мальчика. В руках у них шишки кедрового стланика.

— Шторм кончился! — нарочито громко сказал мальчик в чёрной рубашке.

Другой мальчик, в голубой тенниске и закатанных брюках, закричал.

— Молчи, Урьюн! Что ты понимаешь? Тоже мне — моряк: языком бряк, а в голове — звяк.

Мальчик в голубой тенниске хорошо знал своего дедушку: дедушка не любит, когда его опережают, а нетерпеливый Урьюн выскочил не вовремя и мог испортить дело.

Урьюн, недолго думая, ответил:

— Колка — друг бурундука: он расселся на суку и орехи шелушит, никуда он не спешит. — И, довольный своим ответом, состроил рожицу.

Колка насупился и показал кулак.

Дедушка не обратил внимания на препирательства ребятишек, медленно повернулся, не спеша направился к х'асу — помосту, где сушатся рыболовные снасти и вялится рыба.

Мальчики неотступно сторожили деда, и, когда он взялся за снасти, Урьюн подпрыгнул с радостным криком:

— Ура-а-а-а!

Тут и Колка не мог сдержать радость, он бросился на Урьюна, и друзья закружились, крепко обнявшись.

Вот уже снасти и лодка-долблёнка подготовлены К завтрашнему походу.

Галя, стройная девушка, с чуточку раскосыми глазами и двумя тяжёлыми косами, встала сегодня рано.

Ей радостно и немного грустно. Радостно оттого, что её мечта учиться в Ленинграде сбывается. А грустно… Разве не будет грустно без матери, старого доброго Лузгина, неугомонного и любознательного Колки?

Как только солнце ударило в окно, Галя вышла на берег залива. Она села на склон бугра и, подперев голову ладонями, задумчиво смотрела на залив. Он блестел так, будто на его поверхности беспрерывно переворачивали тысячи перламутровых раковин. Из-под ног осыпается песок. Осыпается тонкими струйками. Песчинки, падая, захватывают соседние песчинки. И вот уже не струйка, а ручей стекает в воду.

Тишина.

Лишь изредка слышится ленивый лай сытой собаки, да лёгкий плеск напоминает, что на берег змейкой наползла волна.

Коса бугристой, бородавчатой клешней гигантского краба отделила залив Чайво от моря. Море даже в тихую погоду тяжко вздыхает, будто грозится, что оно ещё покажет себя.

Нежаркое солнце медленно плывет над прозрачным туманом. Постепенно рябь разбивает залив. И вот он шевельнулся и стал медленно выливаться в море — начинался отлив.

Неожиданный в этой тишине стук вывел Галю из задумчивости. Оглянулась: дедушка Лузгин перенёс шесты в лодку, и те гулко ударились о её днище.

Вскоре появились Колка и Урьюн, взлохмаченные от сна. Они несли мешки с провизией, чайник, кастрюлю. У Колки через плечо висело ружьё. Ружьё подарил дедушка, когда Колка приехал домой на каникулы. И всё лето Колка стрелял по банкам — тренировался. Банки — удобная мишень: они звонко звякают, когда попадёшь в них, и совсем не надо после каждого выстрела бегать смотреть, точно ли ты стреляешь.

У Урьюна нет ружья. Но он верит: когда-нибудь и у него будет своё ружьё. А пока он охотился на бурундуков и на куликов с рогаткой.

Галя сбежала с бугра, помогла принести лёгкие вёсла. А когда охотники уселись — Колка и Урьюн за вёслами, дедушка Лузгин на корме, — Галя оттолкнула лодку:

— Удачно идти!

Колка и Урьюн одновременно взмахнули правыми вёслами, занесли их, поддавшись вперёд, аккуратно, без всплеска, погрузили в упругую зеленоватую воду — сделали первый гребок. Вода у лопастей взбилась, с урчаньем завихрилась кругами. Не успели правые весла закончить гребок, как левые, сверкнув лопастями, занеслись для нового гребка. И так, — ритмичные взмахи одними вёслами, потом другими, правыми — левыми. И лодка пошла упругими длинными толчками. Дедушка помогая ребятам, загребал рулевым веслом — лодка уходила в сияющее марево.

Галя вернулась на бугор. И долго сидела в глубокой задумчивости. Тёплый ветер лениво шевелил подол её платья, редкие чайки кричали пронзительно, будто хотели оживить залив.

Вдруг она почувствовала прикосновение к плечу. Повернула голову — за спиной стояла мать. Поверх тугой косы с седыми прядями повязана яркая в голубую полосочку косынка. Сетка морщинок у глаз обозначилась резче — мать улыбалась. Галя ответила тоже улыбкой. Обеим не хотелось нарушать тишину. Лёгкая грусть и эта утренняя в дымке тумана тишина мягко и неслышно переплетались между собой и, казалось, порождали друг друга.

Мать смотрела через залив на далёкие горы, голубые и плавные, как застывшие гигантские волны. Что занимает мать в эти минуты, Галя не знает. Только видит: глаза матери широко раскрыты, и в них задумчиво играют блики, отражённые от утреннего залива.

Галя легонько прикоснулась к сильной, жёсткой руке матери:

— Бригада уже собралась.

Мать ласково погладила голову дочери. Руки матери пахнут морем, солью и рыбой. Галя любит эти руки. Когда училась в педучилище вдали от родного посёлка, она остро чувствовала, как ей не доставало сильных рук матери. Они приходили к Гале, когда она ложилась спать. Нежные руки убаюкивали её…

Мать ступила на склон бугра. Из-под ног потекла струя песка. Но рыбачка легко переступила и через секунду уже была на твёрдой прибойной полосе берега, обнажившейся в отлив.

Как треск ледяного панциря в мороз, раскалывает тишину резкий звук — у причала заводят мотор. Пузатые со вздёрнутыми носами лодки-моторы тянут к дальним тоням караваны неводников и рыбниц.

Дед Лузгин вёл лодку к острову Хой-вызф. Этот остров издавна известен тем, что на его прибрежной отмели водятся крупные таймени.

Дедушка целый год не выезжал к Хой-вызфу: не было особой нужды. А теперь есть причина: надо же показать ребятам места обитания тайменя. Да и пора посвящать их в тайны охоты и рыбной ловли. Они, конечно, каждый день торчат на берегу с колхозными рыбаками. Но те ловят только сельдь, которая идёт в залив косяками. А таймень косяками не ходит. Вот его и не ловят рыбаки.

Дедушка решил угостить ребятишек вкусной пищей предков. На днях уезжает Галя, дочь младшей сестры Лузгина рыбачки Ласкук. Уезжает далеко. Она говорит: если даже ехать на самой быстрой упряжке собак, много месяцев уйдёт на дорогу. Глядишь, где-нибудь застанет лето, и придется ждать нового снега. Туда и обратно двумя зимами не обернёшься. А если идти пешком…

Скоро уедет и Колка. Он, правда, приезжает домой на каникулы. Но четыре месяца разлуки — это не выйти во двор и вернуться. Оба — и Галя, и Колка — очень любят нежное мясо крабов, густую, как кисель, похлёбку из кеты и морской капусты, варёные ракушки.

В школе детей кормят супами, кашами, мясными консервами, картошкой, компотами и всякими другими мудреными кушаньями. Эта пища вкусна, но она несерьёзна, думает дед. Рша-дурш — кровавый шашлык у костра — вот это пища. Правда, дети приезжают из интерната подросшие и здоровые. Привыкли нивхские дети к русской пище. Привыкли. Ну что ж. Времена другие — и пища другая. Да и люди сегодня не такие, как прежде. Многие умеют управлять машинами. Лузгин раньше полагал, что только русским подвластны эти железные чудовища. Ан нет, и нивхи, оказывается, могут с ними сладить. Новые времена — новые люди!

И тут в памяти всплыл Паргин — сын Лузгина, отец Колки. Печально налились глаза деда. Морщинки-трещинки ещё резче обозначились на его коричневом обветренном до жухлости лице. И он, ссутулившись, поёжился, хотя было не холодно. Паргин был отличным рыбаком и отличным борцом. На всех праздниках выходил победителем в нивхской борьбе. Не было никого в селении сильнее Паргина. Зимой на лесозаготовке, спасая товарища, он угодил под лиственницу. Крепко его помяло. Около года пролежал Паргин в больнице. Выписавшись, снова стал помогать в колхозе, хотя получал пенсию, говорил, не может жить без работы.

Но теперь он часто болел. Иногда бывало так плохо, что казалось — смерть рвёт когтями его тело. Но Паргин говорил Лузгину: «Ничего, отец, мы народ не из хлипких. А вот посмотришь на Колку лет через девять-пятнадцать. Это будет другой человек. Совсем не такой, как мы. Колка станет врачом. Он изгонит из человека все недуги». Паргин почему-то считал, что врач — самая важная на земле должность.

Паргин перенёс три операции. В позапрошлом году была четвёртая. Не вынес.

«Я-то, возможно, и увижу Колку-врача. Если, конечно, Курн-Всевышний — будет милостив ко мне», — подумал старик.

Ещё и по сей день Лузгин недовольно ворчит, когда видит, как здоровые возмужалые парни вместо того, чтобы работать или добывать морского зверя, преспокойно разъезжаются на учёбу.

Галя закончила в прошлом году педагогическое училище, проработала в школе год и нынче едет учиться в институт. Эх, сколько же можно учиться? Гале пора выходить замуж, а она едет учиться. Колке тоже скоро в школу. Целых четыре месяца его не будет дома.

Дедушка Лузгин весь ушёл в думы. И Колка тоже задумался о своём. Его мысли о предстоящей охоте вскоре заменились другими — о школе.

Колку уже занимает один вопрос. Он сам наблюдал: зимой солнце находится низко над землёй. А солнце — оно очень горячее. От него жару больше, чем от лесных пожаров. И вместо того чтобы на земле стоять жарким дням, вдруг — снега и страшные морозы! Колка хотел спросить деда, но всё забывал. Уж дедушка-то знает, почему так происходит. И Колка решил, что сейчас, когда им ещё долго ехать и разговора нет, самое время спросить.

— Дедушка, скажи, почему зимой бывает холодно? Должно быть наоборот — тепло, даже жарко — ведь зимой солнце низко, у самой земли. Летом, когда солнце высоко, и то вон какая жарища бывает. А тут — у самой земли.

Вопрос был неожиданным. И дед, который, казалось, знал всё в мире, прямо-таки оторопел. Он сделал вид, что вопрос совершенно неинтересен, и сердито прикрикнул на Колку:

— Не топи вёсла! Ты что — меряешь глубину залива?

Колка недоуменно глянул на лопасть весла. Вроде бы всё верно: и замах, и погружение.

А дед подумал: «Откуда у нынешних детей берутся такие вопросы? Хоть убей, я бы такого не придумал».

И где-то глубоко-глубоко в душе шевельнулся ответ: это идёт от школы. И дедушка подумал: толк всё-таки есть от учёбы. Люди становятся образованными: могут и лекцию прочитать, и беседу провести, и написать всякий документ. Только уж очень долго учатся.

Солнце, будто собака на цепи, обежало полнеба и повисло над голубыми горами, что возвышаются посредине Сахалина.

Начался прилив. Залив вскоре наполнился водой, вздулся и лениво отдыхал, словно насытившийся сивуч.

Остров Хой-вызф небольшой. Покрыт высокой травой и низкорослыми кустами ольшаника и кедрового стланика. Песчаный берег полого спускается к воде.

Первым выскочил на остров Урьюн (он сидел впереди) и подтянул долблёнку. Втроём перетащили вещи на берег.

Вокруг разбросано много валежника, и собрать его для костра — дело нескольких минут. Пока ребята собирали валежник, дедушка поставил палатку. Потом разжёг костёр и дал ребятам полбуханки чёрствого хлв-ба, мягкую кетовую юколу, нерпичий топлёный жир. И ребятам показалось — ничего вкуснее они никогда не ели.

Ребята устали и после еды хотели отдохнуть, но дедушка сказал:

— Таймень любит закат и приливную воду. Надо на ночь поставить сеть.

От острова шла обширная отмель, заросшая морской травой.

— Сюда на нерест приходит селёдка, камбала и другая рыба, — сказал дедушка, кивнув в сторону отмели. — Вот и пасётся здесь таймень.

На заливе — ни одной морщинки, будто его тщательно отполировали. Казалось, само солнце расплавилось в заливе, и вода была тяжёлая, оранжево-жёлтая.

Вскоре невдалеке звучно плеснуло, потом гладь залива вспорол бурун — словно под водой у самой её поверхности протащили бревно. Бурун, расходясь, всколыхнул морскую траву, лежащую на дне.

— Началось, — сказал дедушка как-то таинственно и радостно.

Урьюн и Колка сидели за вёслами и, подгребая, держали лодку на одном месте. А дедушка с силой вонзил шест в илистое дно, повис на нём, водя из стороны в сторону и вгоняя поглубже. Дедушка поставил пять шестов и протянул между ними сеть. У сети крупные ячеи: в одну может пройти сразу два Колкиных кулака. «Дедушка ловит только большую рыбу», — с гордостью подумал Колка.

Солнце уже давно закатилось за горы. Земля ещё отдавала теплом. Но туман, повисший над заливом тонкой неподвижной пеленой, незаметно наползал на берег, обволакивая кусты и травы. От залива несло сырым холодом.

Холод потихоньку пробрался ребятам под одежду. Но голова наливалась тяжестью, веки слипались.

— Холодно как, — тихо протянул Урьюн. У него зуб на зуб не попадал.

Дедушка возился у костра, налаживая долгий ночной огонь. Пламя озаряло его лицо, грудь, отбрасывало от него длинную, изломанную у кустов тень.

— Лучше бы вам в палатку, — сказал дедушка.

— Мы ещё немножко посидим, — попросил Колка.

— Тогда наденьте телогрейки, — сказал дедушка.

Колка нехотя поднялся. Ребята накинули на плечи телогрейки и снова уселись под куст кедрового стланика. Слабый свет от костра доходил до первого шеста, освещал его, и казалось: белый шест стоймя плывёт в белом тумане над водой.

— Что будем делать, если поймаем большую рыбу? — сонно спросил Урьюн.

— Просто положим в лодку, — так же сонно и безразлично ответил Колка.

— А если она будет очень большая?

— Пусть будет очень большая, — сказал Колка.

— А если очень и очень…

И тут же Колка услышал посапывание друга. И ему вдруг стало почему-то тоскливо-тоскливо. Потом он почувствовал: под телогрейкой тепло…

Дедушка Лузгии насторожился: на берегу подозрительно тихо. Неужто ребята заснули? Он подошёл к ним — ребята спали сидя, в неудобных позах. Дедушке жалко ребят — устали. Ещё бы — гребли целый день. Надо бы им в палатку, да вот решили сами посмотреть первый улов. И тут старик поднял голову, чутко вслушался в ночь. Надо быть прирождённым рыбаком, чтобы по неуловимым приметам узнать: в сеть вошла рыба.

— Хы! — сказал дедушка и спустился к лодке. Загремел вёслами.

— И на-ас возьми-и-и! — завопил Урьюн, проснувшись каким-то чудом.

Сон как рукой сняло. Ребята помчались вниз, забрались в лодку.

Дедушка только и успел сказать:

— Осторожно! Перевернёте лодку!

Таймень, запутавшись в сети, стоял неподвижно, будто спал. Урьюн запустил руки в воду — вода показалась тёплой. Урьюн осторожно протянул их, пытаясь обхватить большую тупую голову. И тут таймень резко изогнулся, ударил широким, как лопасть весла, хвостом, обрызгал Урьюна: аж потекли по лицу ручьи. Таймень рванул в сторону, и Урьюн, откинувшись, упал на сиденье. Ребята беспомощно оглянулись на дедушку.

Дедушка заработал рулевым веслом, протолкнул лодку чуть вперёд. Привычно перебрал сеть. Рыба с неимоверной силой тянула вглубь. И дедушка понял: живую трудно одолеть. Он полез рукой под сиденье, загремел там чем-то и вытащил колотушку, похожую на гигантскую трубку. Дедушка выбрал миг и хлёстко опустил тяжёлую колотушку.

Ребята помогли выпутать рыбину и втроём с трудом перекинули её через борт.

— Ого какая! — сказал Урьюн, еле отдышавшись. — Больше меня, — добавил он так, словно хотел сделать рыбине приятное.

Ложась спать, Колка думал об одном: не проспать бы утреннюю зарю. Потому и проснулся раньше, толкнул Урьюна. Но тот, повернувшись на другой бок, снова захрапел.

— Ладно, спи. Тебе всё равно нечего делать, — сказал Колка и вышел из палатки.

Солнце только поднялось над заливом и неярким красным шаром просвечивало сквозь утренний туман. Дедушка сидел у костра, мирно дымил трубкой.

— Закуси, — оказал он.

Колка сел завтракать. И тут вылез Урьюн. Протерев глаза, он молча уставился на костёр. Расчесал пятернёй волосы и лишь тогда сказал:

— Доброе утро.

— Здорово! — ответил Колка. — Будешь есть?

— Конечно, — сказал Урьюн и посмотрел на Колку. Его взгляд говорил: ты уплетаешь, а я что — не такой?

Колка торопливо допил чай, забросил за плечо ружьё и вышел к береговой круче. И увидел: в лодке лежало ещё два серебристо-красных тайменя, поменьше первого.

Колка хотел под прикрытием прибрежных кустов уйти к дальнему мыску, но его нагнал Урьюн:

— Давай вместе поохотимся.

— Ты только мешать будешь.

— Я? Да я лучше тебя умею подкрадываться, — заявил Урьюн. — Смотри, вот как надо.

Он прыгнулся, неслышно обошёл куст стланика и показался с другой стороны.

Уже начался отлив. Ребята шли по-над берегом и на мысках выглядывали из-за кустов, чтобы осмотреть берег. На песке суетились маленькие кулики. Охотники не трогали их и шли дальше.

Но вот Урьюн остановился, вгляделся во что-то и быстро присел. Колка глазами спросил: кто там?

— Гуси, — шёпотом сказал Урьюн.

Колка осторожно выглянул из-за ольшаника: у самого берега плавали большие остроносые пёстрые птицы.

— Сам ты гусь, — сказал Колка. — Крохали.

Охотники прошли ещё немного берегом, опустились на четвереньки и поползли. Колка неслышно раздвинул высокую траву, тихонько выставил ружьё, навёл мушку на табунок из четырёх уток.

Утки и не подозревали об опасности, плескались в воде, чистили перья. Колка выждал и, когда табунок сошёлся поплотнее, положил палец на спусковой крючок. А Урьюну захотелось увидеть, как поведут себя утки, когда их накроет дробовой снаряд. Он подполз к самому обрыву и, боясь упустить выстрел, резко поднял голову. Чуткие, осторожные крохали тут же ударили крыльями и часто-часто замахали ими, трудно набирая высоту.

Чувствуя вину, Урьюм прятал глаза. Колка же готов был обрушиться на Урьюна с кулаками.

— Надо было стрелять влёт, — оправдывался Урьюн.

— «Влёт, влёт», — чуть не плача, передразнил Колка и сердито толкнул Урьюна в плечо: — Иди-ка, «Влёт», к палатке.

Урьюн понуро возвращался к палатке. Дед Лузгин успел снять сеть — сильное течение набило ячеи морской травой.

Чтобы рыба не увяла, дед накрыл её травой и ветвями кедрового стланика. А сам взял тык — берестяную посуду — и не спеша направился в обход острова по обнажившемуся песчаному берегу. С ним пошёл и Урьюн. Дедушка разгребал ногой груды морской травы, выбирал широкие ленты морской капусты и большие округлые ракушки. Урьюн поймал несколько крабов, что затаились в траве.

К полудню тык отяжелел. И дедушка с Урьюном повернули назад.

Они решили пересечь остров — так путь короче.

2

ВСТРЕЧА НА БОЛОТЕ

Дед нёс на сгибе руки тяжёлый тык. А Урьюн отстал — он наткнулся на голубицу и рвал её горстями. Урьюн любил голубицу и никогда не проходил мимо неё.

Дедушка вышел к травянистому болоту и увидел необыкновенную птицу. Большая, с белого лебедя, она стояла в воде на длинных ногах, длинным клювом ловила что-то и, закинув голову, жадно глотала. Хвост не то вороний, не то петушиный. Что за птица? И откуда она взялась?.. Дедушка стоял нерешительно, соображая, что предпринять. И всё время, пока стоял, дедушку мучил вопрос: что это за диковинная птица? Неужели Семипёрая?

Дедушка заволновался. Встреча с невиданной птицей увела Лузгииа в далёкое детство. Он вспомнил легенду, рассказанную старейшим рода и тоже в какой-то из дней Посвящения в Охоту. В легенде говорилось о том, что есть на земле редкостная птица — Семипёрая. Она прилетает со стороны полудня и приносит с собой счастье. Старик сщурился в улыбке, вспомнив легенду. Но невиданная птица, однако, разожгла любопытство старого человека.

Лузгин пожалел, что рядом нет Колки — у него ружьё. Но птица, заметив человека, не улетела, как сделал бы лебедь. Наоборот, она пошла навстречу.

Колка возвращался с охоты. На его поясе висели два кроншнепа — больших жирных кулика. Он был доволен: на прощание угостит своей добычей сестру Галю.

Колка важно шёл по берегу, но тут из-за поворота выскочил Урьюн:

— Мы поймали большую птицу. Ух и ноги у неё! Как жерди! А клюв — вот такой! — Урьюн показал на всю длину своей руки.

Но Колка оборвал друга:

— Язык у тебя такой, — и тоже показал на всю длину своей руки. — И как мокрая тряпка на ветру: шлёпает во все стороны.

— Не веришь да? Не веришь? — оскорблённый Урьюн подступил к Колке. — Если я вру… Если я вру… — Что-то подкатило к горлу и голос сорвался.

Колка понял, что напрасно обидел Урьюна. И, чтобы как-то сгладить свою вину, спросил:

— На самом деле такая птица?

— Я сказал: не вру! — победно ответил Урьюн.

Друзья побежали к палатке.

Птица расхаживала около палатки, опустив потрёпанное крыло. У неё всё было длинно: и ноги, и шея, и клюв.

Она не чуждалась людей, шла на зов. Колка потрогал большой клюв. Он крепкий, как кость.

— Откуда такое диво?

— Как попало сюда?

— Что за птица?

— Семипёрая, должно быть, — загадочно отвечал дед.

— Семиперая? — удивились ребята и попросили: — Расскажи, дедушка, что это за птица — Семипёрая.

— Семипёрая птица — птица Счастья, — отвечал дед, садясь на сложенную пополам телогрейку.

— Расскажи о птице Счастья. Пожалуйста, расскажи.

И дед Лузгин сказал:

— Наш остров Ых-миф, а у вас в школе его почему-то называют Сахалин, похож не то на нерпу, не то на рыбу. У него есть Миф-Тёнгр — Голова земли [1], мыс Па-тыкры [2] — его подбородок, есть шея, плечи, cпина, брюхо и ноги, как ласты или акулий хвост — Миф-Нгатьх [3]. Говорят, остров когда-то был действительно живым. И хозяевами-жителями его были наши предки.

Мужчины охотились и ловили рыбу. Но длинная буранистая зама съедала все запасы юколы. И к весне в стойбища приходил новый хозяин — голод. Болезни уносили целые стойбища в Млых-во — Селение усопших. Вот ты, Колка, и ты, Урьюн, даже не можете подумать, как это люди жили без кино, без школы. А тогда нивх знал только лодку, выдолбленную из тополя, и нартовых собак. Одежду носили из рыбьей кожи. А обувь — неделю поносишь, и шей новую.

Человек был слаб: у него лет крыльев, ноги его нескорые — любой зверь нагонит.

Нивхов раньше было много, но с каждым годом их становилось меньше и меньше. Только Кыс-Счастье могло спасти нивхский род. А где найти Кыс — люди не знали. И погнали Ых-миф в поисках Кыса.

Долгие годы плыл Ых-миф по огромному морю. Умирали старики, взрослели дети, а Кыс люди не находили. Ых-миф устал от бесконечных поисков, а нивхи всё гоняли его и гоняли по солёному безбрежью. Вконец измученный остановился Ых-миф у большой земли и окаменел, осердясь на своих хозяев.

С тех пор Ых-миф стал обыкновенным островом-землёй.

Так и не нашли нивхи Счастья, по-прежнему жили в холоде и голоде, потихоньку вымирали. И уж думали, что скоро придёт конец всему нивхскому роду. Тогда-то и появилась легенда о Семипёрой птице. В ней говорилось: придёт со стороны полудня большая гроза, и люди увидят Семипёрую птицу. Кто добудет её, приобретёт Счастье.

Сколько было с тех пор гроз! Но Семипёрую птицу никто не видел. — Дедушка Лузгин говорил медленно, вполголоса. Он смотрел куда-то в сторону — будто видел какие-то одному ему ведомые дали. Потом пришёл в себя и совсем обыденно сказал:

— Счастье пришло неожиданно. И совсем не со стороны полудня. Была великая гроза, поднятая русскими людьми, такими же, как и нивхи, бедными. И не Семипёрая птица принесла нивхам Счастье. Ленин — вот кто дал нивхам Кыс — Счастье. Оживи сейчас Ых-миф, он бы не ушёл от берега страны Счастья. А Семипёрая птица — она осталась в сказке…

Дедушка Лузгин обвёл взглядом ребят. Колка и Урьюн молчали. По-видимому, они ждали, что ещё скажет дедушка — им очень хотелось, чтобы Семипёрая птица была и сегодня жива, чтобы она летала по земле и приносила людям счастье.

Ребята аккуратно перевязали птице крыло, и оно уже не волочилось.

Дедушка огородил угол двора, накинул старую сеть, чтобы собаки не забрались, и пустил туда птицу.

Семипёрая птица не ела уже несколько дней. Никто не знал, чем её кормить. Давали траву — не ест. Давали хлеб и кашу — тоже не ест. И Колка сказал Урьюну:

— Видишь, у птицы ноги, шея и клюв длинные?

— Ну и что же? — вопросом ответил Урьюн.

— Ноги у неё голые, будто штаны закатала, — сказал Колка.

— Ну и что же? — спросил Урьюн.

— Заладил своё «Ну и что же», — недовольно сказал Колка. — Не можешь, что ли, догадаться, где она ходит?

— В воде.

— А раз в воде, значит, что ест?

— Наверное, рыбу или ракушки, — сообразил Урьюн.

— То-то, — тоном взрослого сказал Колка.

Ребята побежали на ближнюю тонь, где рыбаки метали невод, и попросили у тёти Ласкук корюшки и селёдки.

Птица жадно набросилась на рыбу. Ребятам пришлось снова бежать на тонь.

3

В ГОРОД ЛЕНИНА

На берегу собралось много народу — провожали дочь Ласкук в дальнюю дорогу.

Таркун, молодой моторист, первый в посёлке музыкант неуверенно выводил мелодию «Подмосковных вечеров».

— Если бы знали вы, как мне дороги сахали-инские ве-че-ра-а-а, — тянул Таркун, лукаво подмигивая.

А сахалинский вечер действительно был чудесен. Небо в горячем огне, который выше, над головой, переходил в голубоватое струящееся пламя. Густая позолоченная вода спокойно и мерно колыхалась. Молодёжь пела песни. В их голосах слышалась светлая грусть. Всегда грустно провожать хорошего человека. Но это вместе с тем и радость всех жителей Чайво.

— Пусть ветры приносят в Ленинград запахи твоей родной земли. Пусть лебеди протянут воздушную дорогу от Ленинграда к Ых-мифу, — растроганно говорила старая рыбачка Ласкук, мать Гали.

— Не печалься, мама, я вернусь домой, — отвечала Галя. — Я вернусь.

Ветер играл её толстыми косами. Зарокотал мотор, и катер с девушкой на борту и провожающими отошёл от берега.

— Иди вперёд — и дорога обязательно приведёт тебя к дому, — негромко сказал дед Лузгин.

Колка, босой, закатал высоко брюки и полез в воду, словно хотел догнать сестру.

4

ЗДРАВСТВУЙ, ШКОЛА!

Ребята готовились к отъезду в школу. Собрали книги, уложили чемоданы. А что делать с Семипёрой птицей?

— Возьмём птицу с собой в интернат, — сказал Колка.

— А кто тебя пустит в школу с такой махиной? — спросил Урьюн.

Колка призадумался, потом торопливо сказал:

— Наловим бурундуков, клестов, белок и получится «живой уголок»! Наш «уголок» будет самый лучший — не у каждого ведь есть Семипёрая птица!

— Молодец Колка! Вот голова! — обрадовался Ульюн и предложил: — Всем классом пойдём собирать ягоды и орехи для «уголка». — Но тут он спохватился и огорчённо, будто его кто обидел, сказал: — А где мы возьмём столько рыбы, чтобы прокормить такую обжору?

Колку это озадачило. В самом деле, где взять столько рыбы? Где её взять? Тут вмешался дед:

— Ещё сыновья рыбаков называетесь! Или вы разучились ловить рыбу? А ведь ваша школа находится на берегу Тыми — самой крупной реки Ых-мифа. В Тыми рыбы столько, что ею можно накормить целый город.

— Верно! — воскликнул Колка. — Мы поставим вентерь — и каждый день у нас будет свежая рыба!

Паровоз тонко присвистнул, замедлил ход и, лязгнув буферами, остановился. Он чадил густо и много, будто старался отдышаться после долгого бега.

Взрослые помогли ребятам снять корзину с большой птицей. Корзина лёгкая. Её сплёл дедушка Лузгин из веток ивы. Но сама птица…

Ребят окружили чуть ли не все, кто пришёл к поезду.

— Что за птица? — слышались удивлённые голоса.

— Семипёрая, — важно отвечал Урьюн.

Когда подошли к большому двухэтажному дому, украшенному транспарантом «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!», остановились. Как-то неудобно входить в интернат с большущей птицей. Один шустрый русский мальчик сказал:

— Птица вовсе не семипёрая. У неё перьев больше. Я посчитал.

— Всё равно Семипёрая, — ответил Колка.

— Что же вы с ней будете делать? — спросил знакомый голос.

Ребята оглянулись. Это был старый учитель географии Илья Вениаминович. Солёные ветры и морозы обожгли его лицо, и оно стало коричневым, как у нивхов. Но глаза были молодые, цвета весеннего неба, а брови густые, белесые, похожие на крылья жаворонка.

Только сейчас Колка почувствовал, как он соскучился по учителю. Колка никогда не задумывался над тем, почему он так любит Илью Вениаминовича. Наверно, потому, что учитель сам любил детей, школу, эту землю. Ребята знали, что Илья Вениаминович — давнишний житель Сахалина. Как приехал сюда молодым, так и остался здесь навсегда. Он обучал многих нивхских детей. Его ученики, окончив институты и училища, сами уже работают преподавателями в интернате.

Илья Вениаминович — лучший краевед в районе. Вместе со старшеклассниками не однажды ходил на места древних стойбищ, собирал каменные наконечники, каменные топоры, глиняные черепки. Ещё он мастерски делал чучела зверей и птиц.

Илья Вениаминович организовал в школе краеведческий музей. Говорят, что этот музей — лучший в области.

Ребята хором сказали:

— Здравствуйте, Илья Вениаминович!

— Здравствуйте, ребята! — улыбнулся учитель. — Ну, так что же вы собираетесь делать с птицей?

— А если… организуем «живой уголок»? — робко предложил Колка.

— Из одной-то птицы «живой уголок»? — всё так же улыбаясь, спросил учитель.

— Илья Вениаминович, — вмешался в разговор старшеклассник Гоша Степанов, эвенк, сын таёжного оленевода. — Можно наловить птичек, зверей… — Гоша вопросительно смотрел на учителя.

— Ишь ты, так сразу и «живой уголок»! — сказал учитель. Мысль ребят ему понравилась. — Пусть птица поживёт пока в моём огороде.

5

ТОРЖЕСТВЕННАЯ ЛИНЕЙКА

Когда Колка и его друзья отнесли Семипёрую птицу на огород к Илье Вениаминовичу и возвращались в интернат, их остановил Николай Лезгранович, преподаватель физкультуры.

Он спросил Колку:

— Ну как, летом бегал?

Физрук многим ребятам давал на лето задания. Одни выполняли акробатические упражнения, другие играли в волейбол, а Колка тренировался в беге на сто метров.

— Бегал, — ответил Колка. — Старался бегать так, как вы учили.

Николай Лезгранович тоже когда-то учился у Ильи Вениаминовича. Потом уехал в Ленинград. Там закончил институт физкультуры и в прошлом году вернулся на родину. С первых же дней он занялся малышами, ведь перед ними длинный спортивный путь. Может быть, кто-нибудь из них в будущем выйдет на беговую дорожку…

…Интернат пахнул свежестью. Кругом светло и чисто. Через весь коридор протянулась новая ковровая дорожка. В спальных комнатах просторно и уютно. Над кроватями — коврики, вдоль стен — шифоньеры. Здание, пустовавшее всё лето, вновь наполнилось весёлым гамом. Колка и Урьюн, соскучившись по своим друзьям, уже носились по коридорам.

В одной комнате ребята окружили Гошу Степанова. Он привёз фигурки оленей, белок, собак — костяные.

Урьюн, словно не веря своим глазам, осторожно взял красивую фигурку оленя с тонкими ветвистыми рогами на гордо поднятой голове.

— Неужели сам вырезал? — спросил Урьюн.

— Сам, — коротко ответил Гоша.

— Правда, сам? — всё ещё не верил Урьюн.

Вместо ответа Гоша достал из-под кровати мешок с чем-то угловатым. Развязал мешок, — показались спиленные куски рогов.

— И в школе буду вырезать, — сказал Гоша.

От Гоши ребята шумно направились к девочкам. Что они покажут? Катя Вайзгук из четвёртого класса, смущаясь, достала х'ухт — халатик с ярким цветным орнаментом.

— Вот это здорово! — всплеснул руками Урьюн.

От похвалы Катя зарделась так, словно её лицо окатили соком брусники. А Надя Винокурова, эвенка из совхоза «Оленевод», показала тапочки из оленьей замши, расшитые бисером.

— Вот бы мне их, — и тут не стерпел Урьюн.

— Походишь и в спортивных, — ответил Колка.

Девочки обступили Колку:

— А ты что нам покажешь?

— У меня ничего нет. Я летом только бегал стометровку, — сказал Колка и для убедительности добавил: — Знаете, как хорошо бегать босиком по морскому песку — ног под собой не чувствуешь!

— Врёт он. Врёт. Не верьте ему, — Урьюн выдал друга. — У него рисунки. Акварелью.

Ребята гурьбой вбежали в комнату к Колке. Ему пришлось достать из чемодана альбом. Со страниц толстого альбома глядели большеглазые нерпы, лежащие на синих льдинах, медвежата переходили горную речушку. А вот вечер над пылающим заливом, и лодка покачивается на медленной волне. Впечатление такое, что вот-вот появится хозяин, отвяжет лодку и уйдёт в безбрежье. Ребята рассматривали рисунки, когда в комнату заглянул старшеклассник Пахтун с красной повязкой — он сегодня дежурный по интернату:

— В баню! — крикнул он.

Вечером состоялась торжественная линейка. Ребята — в гимнастёрках и отутюженных брюках, в чёрных новых ботинках, девочки — в наглаженных платьях и белых фартуках — выстроились в актовом зале.

Директор поздравил ребят с наступлением нового учебного года. Рассказал о выпускниках интерната — одни поступили в вузы, другие пошли на производство.

Колка смотрел на директора, но мысли его блуждали где-то далеко-далеко. Он думал о Семипёрой птице, мысленно путешествовал с ней по разным странам, грелся под горячим южным солнцем, шёл пустыней, горами, продирался сквозь непроходимые джунгли.

А директор говорил, что в школе открываются кружки: музыкальный, фотолюбительский, спортивные секции, студия живописи.

— По предложению ученика восьмого класса Гоши Степанова нынче организуется кружок прикладного искусства народов Севера. А Колка Лузгин предлагает создать «живой уголок».

Колка услышал своё имя и неохотно расстался с мыслями. Вокруг аплодировали. Илья Вениаминович улыбался своей доброй улыбкой. А директор продолжал:

— Колка привёз для «живого уголка» очень редкую в наших местах птицу — аиста.

— Это не аист! — обиженно возразил Колка.

Директор удивлённо посмотрел на Колку.

— Какая же это птица?

— Это Семипёрая птица, — ответил Колка и добавил: — Птица Счастья.

— Пусть будет по-твоему, — сказал директор.

6

В ПОХОД ЗА «ЖИВЫМ УГОЛКОМ»

Как-то после занятий ребята шумно играли на спортплощадке. Но среди них не было ни Колки, ни Урьюна. Друзья, притихшие, сидели на берегу Тыми. Они тоскливо смотрели, как от берега одна за другой отчаливали лодки.

В это время мимо них по круче проходил Илья Вениаминович.

— Кто-нибудь бы взял нас с собой, — так, для себя, чтобы излить тоску, сказал Урьюн. Он знал, что охотники и рыбаки уходят на ночь и никто не отпустит ребят с ними.

Илья Вениаминович вдруг повернул к ребятам, присел рядом на траву. Некоторое время он молчал, глядя, как остроносые лодки взбуравили тихую гладь и резво мчались вверх и вниз по реке, оставляя за собой длинные вспененные буруны. Учитель как бы между прочим сказал:

— Поедем по Тыми.

— Как «поедем»? — Урьюн резко повернул голову — его едва не повалило на спину.

— А так, сядем в лодки и поедем. Ведь пора заняться «живым уголком».

Колка и Урьюн вприпрыжку помчались на спортплощадку.

— Ура! Ура! Ура! — орал Урьюн.

Ребята прервали игру.

— Что с ним? — насторожились одни.

— Рехнулся, что ли? — предположили другие.

— Эй, ты! Можмо потише? — негромко, но твёрдо сказал Пахтун, изготовившийся было послать баскетбольный мяч в корзину.

А Урьюн уже скакал по баскетбольной площадке. Левую руку он держал согнутой у груди, словно держал уздечку, а правой хлестал сзади, словно по крупу оленя. Обуреваемый радостью, он натыкался на ребят, сбивал их.

— Ура! Ура! Ура! Кто хочет в поход, за мно-о-ой!

В субботу после полудня, когда закончились занятия, ребята собрались на берегу. Они осмотрели лодки, починили, где требовалось, и опустили на воду.

Осень на Сахалине приходит с запозданием. Конец августа и весь сентябрь — на Сахалине самое прекрасное время: уже и не лето вроде бы, но ещё и нет холодов. Стоят тёплые, безветренные, солнечные дни. И вокруг так просторно! Леса оглашаются звонкими криками — это по сопкам и распадкам устремляются ягодники: за голубицей, черёмухой, шиповником, брусникой.

По берегам Тыми густо теснится ивняк. А дальше, за ивняком, возвышается тайга, сумрачная и тайная. Столетние лиственницы в три-четыре обхвата. Пламенеют желтеющие берёзы и уже красная, как языки таёжного костра, рябина.

Дождей давно нет, и воды в реке немного, течение несильное. Когда пойдут осенние дожди, Тымь вздуется, разольётся широко. А сейчас она спокойная — будто сама природа хочет, чтобы ребята хорошо попутешествовали.

Лодки идут против течения. А вокруг тяжело плещутся рыбины. Они ракетообразные и сильные, выскакивают из воды, плюхаются и снова упорно борются с течением и расстоянием. Кета устремилась в верховья реки на нерест.

Вёсла поскрипывают в уключинах, словно жалуясь на усталость. Но ребята держатся бодро. Правда, у Колки ладони горели: попалось неудачное весло — ручка неотёсанная.

К закату лодки вошли в устье тихой речушки и пристали к невысокому травянистому берегу. Ребята наперегонки спрыгнули на берег — им хотелось тут же в лес. Им не терпелось поставить ловушки, попытать охотничье счастье. Но Илья Вениаминович распорядился:

— Значит, так, ребята. Одна група с Николаем Лезграновичем идёт ставить ловушки на белок, бурундуков, кедровок, соек и синиц. Другая останется со мной. За ними: палатки, дрова, рыба на уху.

Солнце находилось над сопками и окрасило небо в красное и лиловое — можно ожидать ветер. Но облака были высокие — к хорошей погоде. Потом и облака, и сопки, и небо с лиловыми и голубыми облаками скрылись из виду — ребята словно провалились в чащобу.

— Где будем ставить ловушки? — спросил Николай Лезгранович.

— На ветвях, — сказал Иванов из пятого «Б».

— Тоже мне охотник: кто ставит ловушки на ветвях — как их закрепишь? — хихикнул Урьюн.

— На пнях, — сказал Гоша Степанов.

— И на поваленных деревьях, — уверенно добавил Урьюн.

Ребята разбрелись по лесу. Колка шёл вдоль опушки, заросшей высокой травой. Медвежьи дудки с широкими зонтами на макушках были раза в полтора выше Колки. Колка раздвигал их мясистые стебли руками — растения тяжело качали головами-зонтами, словно недовольные.

Колка нашёл поваленное бурей дерево, настроил ловушку на его середине, положил приманку — мясо нерпы. «Кто не позарится на такое лакомство? — думал Колка. — Другие кладут сыр и колбасу, а тут — настоящее мясо».

Колка и Урьюн расставили ловушки раньше других, нашли старую черёмуху. Чёрные блестящие, словно беличьи глаза, ягоды свисали со всех веток. Ягод было так много, что дерево, казалось, покрыто чёрной шалью. Друзья ели черёмуху, пока не набили оскомину и во рту не стало горько. Потом сорвали по несколько веток.

— Колка, — почти шёпотом сказал Урьюн, — у меня есть рогатка. Давай постреляем птичек.

Колка раньше стрелял из рогатки. Но уже много месяцев не держал её в руках — с тех пор, как получил от деда настоящее ружьё: не станешь же вместе с ружьём носить рогатку!

— Эх ты! — сказал Колка. — А ещё «живой уголок» собираешься делать.

Урьюн обиженно спрятал рогатку в карман. Он не смог ответить Колке и потому немного разозлился.

— Ребята! Ко мне! — это зовёт Николай Лезгранович.

Охотники вышли из леса. У всех в руках букеты с ягодой.

Солнце уже село за горы. По голубовато-красному небосклону веером разошлись его лучи и угасали прямо над головой, где тонули в тёмно-синей бездне. Птицы перестали петь. Из-под ног выскочила ондатра. Она похожа на большую крысу. Суматошно и неуклюже проскакала между кустами, прыгнула в реку. Ондатра исчезла под водой и только на середине реки высунула мордочку, чтобы глотнуть воздуха и снова исчезнуть.

У костра стояли двое дежурных — поваров, остальные сидели на берегу — ловили рыбу. Услышав голоса охотников, они смотали удочки.

Рыбаки несли связки чебаков и краснопёрок. А Пахтун тащил что-то тяжёлое и большое.

— Я поймал чебака, — радостно рассказывал Пахтун. — А тут под ивняком тяжело плеснуло. Я быстро отвязал маленький крючок, привязал к лесе тройник, насадил чебака и забросил. Гляжу: какая-то большая рыба схватила мою приманку. Я боялся, что сорвёт чебака и уйдёт. Но она проглотила приманку. Хорошо ещё, что жилка у меня толстая.

Николай Лезгранович подержал тайменя на весу:

— Килограммов пятнадцать потянет.

— Мы привезём его в интернат. Пусть посмотрят добычу Пахтуна, — сказал Илья Вениаминович.

На ужин была уха из чебаков и душистый чай с листьями и ветками малины. Когда ребята пили чай, совсем рядом раздалось жуткое:

— Гу-ува! Гу-ува!

Ребята оглянулись по сторонам, но ничего, кроме своих длинных теней, не увидели. Ребята сбились плотнее.

— Гу-ува! Ке-ее-е! — захохотало в лесу.

Ребятам невольно вспомнились рассказы суеверных стариков о вох-дёнгарах — таинственных головах, которые якобы преследуют тех, кто ночует в лесу.

— Скажите, ребята, кто это? — спокойно спросил Илья Вениаминович.

Ребята молчали, вопросительно поглядывая друг на друга.

— Филин, — за всех ответил Гоша Степанов.

— Да, филин, — подтвердил учитель.

— Филин живёт в тайге и летом, и зимой. Он никуда не улетает, — просто так сказал Степанов.

Николай Лезгранович взял палку и пошёл на голос. Подошёл к сухой лиственнице, сильно ударил по стволу.

До слуха ребят донёсся мягкий шелест — будто лёгкий ветер прошёл по ветвям. Филин улетел.

Колку давно мучил вопрос — где родина Семипёрой птицы. И он воспользовался случаем:

— Илья Вениаминович, скажите, пожалуйста, где живут семипёрые птицы?

У Пахтуна вырвалось:

— Конечно, на юге.

— В разных местах, — сказал учитель, словно не слышал Пахтуна. — Аисты бывают нескольких видов. Одни водятся в европейской части нашей страны. Они улетают на зиму в тёплые края. Другие — в восточной Азии. Аисты поселяются рядом с человеческим жильём, зачастую вьют гнёзда прямо на крышах или на деревьях в саду. А наш аист, по всему видно, прилетел из юго-восточной Азии или с островов Тихого океана. Только не знаю, что его привело к нам. В наши края аисты обычно не залетают.

— Возможно, его тайфуном занесло, — сказал Николай Лезгранович, незаметно подсевший в круг ребят.

— Вполне возможно, — согласился Илья Вениаминович. — Совсем недавно по Сахалину прошёл сильный тайфун, которому учёные дали красивое женское имя «Нэнси».

И тут ребята вспомнили: в середине лета неожиданно набросился на остров неслыханной силы ветер. Колка сам видел, как на заливе всё перемешалось: и вода, и небо. Смотреть страшно было. Катера и лодки повыкидывало в прибрежные дюны.

А Гоша Степанов в это время был в тайге. Чудом спасся. Деревья повалило полосой на десятки километров. Это ветровал. Погибшие деревья быстро сохнут. Сухие, они вспыхивают, как порох. Страшнее нет пожара, если он разыгрывается в ветровале. Потушить его просто невозможно. И тогда гибнет тайга далеко вокруг. Гибнут оленьи пастбища, гибнут олени…

Колка спросил:

— Почему тайфун назвали «Нэнси»?

Этот вопрос вызвал интерес у многих. Костёр ярко вспыхнул, учитель прикрыл глаза ладонью. Сказал:

— У синоптиков принято давать тайфунам женские имена.

Пламя костра вновь вспыхнуло. Сотни искр поплыли в чёрное небо. Раскачиваясь, они поднимались долго, пока не гасли где-то между звёздами. Учитель продолжал:

— Тайфун только зародился где-то в тропиках, под горячим солнцем, а синоптики уже дали ему имя.

Ребята придвинулись поближе. Они любили, когда учитель рассказывал. На их сосредоточенных лицах играл свет от костра. Ребята ждали. И учитель сказал:

— Говорят, когда-то на земле жила женщина невиданной красоты по имени Нэнси. Она была капризна, своенравна. И не любила, когда ей перечили. Жестоко обходилась с теми, кто взывал к её совести…

Учитель умолк.

Ребята ещё молчали, когда Колка сказал:

— Давайте в «живом уголке» держать и домашних животных.

— Каких, например? — спросил Илья Вениаминович.

— Собаку, — ответил за Колку Урьюн. Ему очень хотелось, чтобы широкогрудый пёс — нартовая лайка Керны, подарок родственников из соседнего селения, — был рядом с ним.

Ребята рассмеялись.

— Голубя, — сказал Пахтун.

— И поросёнка, — сказал Колка.

Вокруг засмеялись.

— Что вы смеётесь! — обиделся Колка. — У нас после обеда остается вон сколько всего, — Колка показал руками, изображая горку. — И супа сливаем целое ведро. Я видел много раз, когда дежурил по столовой.

— Точно, — подтвердили ребята.

— А зачем держать свинью? — спросил Урьюн, никак не ожидавший такого предложения от своего друга.

— К Новому году зарежем. Сколько будет мяса, — ответил Колка.

— Верно говорит Колка, — поддержал Гоша Степанов. — Можем держать даже несколько поросят. Только… не в «живом уголке».

«Эко, куда повернуло!» — изумился живому воображению своих воспитанников старый учитель. Но вслух сказал:

— Мысль дельная. Надо подумать, когда вернёмся домой.

Темнота быстро сгущалась. Раздалась команда: «Отбой!»

7

СОН КОЛКИ

Колка ещё долго ворочался. Он думал о Семипёрой птице, вспоминал рассказ учителя о злой женщине по имени Нэнси. Думал о далёких жарких странах, где живут такие же, как он, ребята. У них свои мечты, своя жизнь…

Чёрный мальчик из чёрного гипса…

Колка точно знает: чёрного гипса не бывает. Но стихи прочитала Неля Винокурова, его одноклассница. Неля самая красивая девочка в классе. Она любит стихи. И прочитала как-то Колке слышанные от кого-то стихи. Странные стихи про чёрного мальчика из чёрного гипса. Но эти стихи растревожили Колку. Хотя в них ничего прямо не сказано. Они говорили о какой-то непонятной безысходности, какой-то большой беде…

Чёрный мальчик из чёрного гипса…

Умница Неля. Хорошая и красивая. Только зря не поехала с нами в поход. Колка засыпал.

…Чёрный мальчик купается в тёплых волнах южного моря. В том краю никогда не бывает зимы, как у нас. Деревья и травы зеленеют там круглый год. Листья на деревьях такие огромные, что под одним листом можно спастись от дождя вдвоём.

У хижины стоит хлебное дерево. Хозяин дерева — чёрный мальчик, добрый и хороший. Когда созревали плоды, он ловко лазил на дерево и срывал их. Он сдирал толстую кожуру и делился с соседними мальчиками душистой мякотью.

У мальчика нет матери. В прошлом году она вместе с отцом работала на сахарной плантации у белого богача. Работала по многу и не выдержала: тяжело заболела.

В той стране за лечение берут очень дорого. А в семье никогда не водилось денег. Мать умерла.

Отец сказал: его руки никогда больше не сделают что-либо для богача.

Теперь отец ещё бережнее стал обращаться с хлебным деревом.

Мальчику пора уже в школу. Но нужны были деньги.

У мальчика были друзья — два аиста. Они свили гнездо на хлебном дереве. Отец всегда говорил: аисты — добрая примета, они принесут счастье.

Когда из яиц вылупляются птенцы, пушистые, большие и беспомощные, мальчик охраняет их от кошек.

Птенцы прожорливы. И тех лягушек, что приносит аист-отец, не хватает. Тогда за пищей срывается мать. И птенцы сыты. Мальчик радовался, что хоть аисты не знают голода. Он думал: аисты потому сыты, что у них есть крылья. И ему хотелось, чтобы и у него были крылья.

Аисты любят своего друга — чёрного мальчика — и встречают его гортанным клёкотом.

Мальчик мечтал: когда-нибудь вокруг хижины поднимется целая роща хлебных деревьев. Он бы тогда ловчее обезьяны лазил на деревья, сбрасывал плоды — угощал всех ребятишек. А на ветвях деревьев свили бы гнёзда аисты. Их было бы много, аистов. И принесли бы они людям много счастья.

Чёрному мальчику очень хотелось, чтобы быстрей наступило время, когда у их хижины поднялась бы роща. А пока он часто голодал.

У отца была утлая джонка. И он выходил на ней в море. Отец ловил рыбу — тем и кормились.

Как-то утром отец уехал на рыбалку. Мальчик стоял на жёлтом песчаном берегу и долго видел у горизонта белый клинышек паруса. Потом он вернулся к хижине. Во дворе важно расхаживали аисты. Мальчик ласково потрепал их, как собачек.

Вдруг стало темно. Небо низко опустилось. Ударил сильный ветер. Он зверем набросился на хлебное дерево, обломал ветви, Откуда-то из чёрного неба вылетела красивая женщина. Это Нэнси — жена белого богача. Одетая в чёрную тучу, она зловеще пронеслась над самой хижиной. Вихрем побило молодые деревца, и они на сломе торчали бело и остро, как битые кости. Красивая женщина сделала круг по небу и снова пронеслась над островом. Вихрем, как огромным ножом, срезало хижину и разбросало обломки вокруг.

Колка хочет помочь чёрному мальчику. Но ноги почему-то стали тяжёлые-тяжёлые и никак не оторвать их от земли.

Красивая женщина снова пронеслась над островом. И чёрного мальчика бросило на скрюченные корни дерева, и он впал в беспамятство.

Красивая женщина схватила аиста и с громким хохотом полетела в море, она исчезла вдали, а хохот доносился из чёрной пустоты.

Теперь вроде чёрный мальчик — это сам Колка. Он лежит на скрюченных корнях дерева. Перед его глазами проплывают разноцветные радужные круги: оранжевые, голубые, зелёные. Они беспрестанно появляются откуда-то, медленно завихриваются и проваливаются вниз. Потом появились белоснежные аисты. Распластав неподвижно крылья, они плавно вьются между разноцветными кругами. И этот танец волшебных цветов и форм был так чудесен, что мальчик забыл о своём горе.

Ветер стих. Показалось большое жаркое солнце. Мальчик открыл глаза, огляделся. Груды битых деревьев… Там, где была хижина, текут ручьи. Всё это было так ужасно, что мальчику не хотелось верить своим глазам. Он вышел на берег — отцу пора бы вернуться. Мальчик пристально всматривался в даль. И увидел у самого горизонта белый клинышек отцовского паруса. Мальчик от радости подпрыгнул. Парус, вырастая, быстро приближался. Вот он загородил полнеба. И тут почему-то обернулся гребнем громадной волны. Из гребня показалась большая гривастая голова какого-то разъярённого зверя. Волна с грохотом обрушилась на берег. Голова с рёвом подкатилась под самые ноги чёрного мальчика и, рявкнув, откатилась назад. Только теперь мальчик заметил сотни белых валов, которые напористо шли от горизонта к острову, и из каждой волны высовывалась голова разъярённого зверя.

«Па-а-па-а-а!» — крикнул мальчик.

«Гр-ррр-рх-хх!» — взревели головы.

8

ПОХОД НА РЕЧКУ ИМЧИН

Колка вертел головой. Под головой что-то твёрдое. Пощупал — толстый сук от елового лапника. Шевельнул руками, двинул ногами — убедился, что лежит. Какие-то странные пятна проплывают перед глазами. Словно Колка проплывает мимо берегов, тени от которых падают на него. А, это тени от низких облаков. Колка оглянулся вокруг — его друзья спали вповалку. Выглянул наружу — солнце, красное, как раскалённая сковорода, просвечивало сквозь рваный ползучий туман. В лёгкие ударил остылый утренний воздух… Всё, что было несколько минут назад, — просто сон. Страшный сон.

Колка обернулся к спящим:

— Эй, лежебоки! Вы что, приехали в лес, чтобы спать? Эй, Урьюн! Медведь тебе позавидует — так ты здорово спишь!

Ребята не очень дружно, но все повскакивали. Умылись в реке. Холодная вода прогнала остатки сна, и ребята споро взялись за приготовление завтрака.

Не прошло и часа, как ребята уже шли по вчерашним своим маршрутам. Тяжёлые медвежьи дудки нехотя раздвигались и зло стряхивали Колке за шиворот обильную холодную росу.

Колка волновался: что может оказаться в его ловушке: сойка, кедровка? А вдруг пустая?

Вот и поваленное дерево. Крышка захлопнута. Значит, насторожка сработала! Может быть, от ветра? Колка подскочил быстро, чуть приоткрыл крышку. В щели показались две чёрные бусинки — глазки. Зверёк длинный, тонкий, серый. «Горностай!» — обрадовался Колка. Он захлопнул крышку, помчался назад.

— Сойку поймал! — раздался радостный крик Урьюна.

— И у меня сойка, — сказал кто-то.

— А я медведя поймал, — серьёзно сказал Гоша Степанов.

Вокруг засмеялись — зналк, что это шутка, но у Гоши что-то обязательно есть. И Гоша, немного подразнив любопытство ребят, открыл крышку ловушки и двумя пальцами вытащил маленькую-премаленькую мышку с острым носиком. Урьюн даже пощупал носик — он мягкий, тёплый, податливый.

Ребята ещё смеялись удачной шутке Гоши, когда Колка сказал:

— А у меня горностай.

Ребята окружили Колку. Зверек юрко носился в ящике.

— Ай да Колка! — похвалил Пахтун.

Илья Вениаминович велел оставить ловушки под одним заметным деревом, чтобы на обратном пути забрать.

Теперь маршрут ребят — на реку Имчин.

Пробирались сквозь цепкие заросли, обходили замшелые, трухлявые валежины, переходили вброд ручьи.

Еще не прошли и полкилометра, а Гоша Степанов крикнул: «Бурундук!» Побежали на голос. Маленький шустрый зверёк с пронзительным писком вскочил на осину. Чёрные полоски на его жёлтой спине так и мелькали между ветвями. Зверёк проскакал по ветке и остановился. Теперь он бесстрашно рассматривал людей. И только пушистый хвост нервно подёргивался.

Николай Лезгранович срезал тонкую сухую черёмуху, приладил к её концу петлю. Бурундук с любопытством уставился на приближающийся конец деревца с петлёй. Он даже сделал несколько шажков навстречу. И… петля захлестнула зверька, и вот уже со связанными лапками он в кармане Пахтуна.

Через сотню шагов прямо из кустов подняли ястреба. Он что-то держал в когтях. Илья Вениаминович раздвинул кусты. В ней рассыпаны серые с буроватыми подтёками перья.

— Рябчика закогтил, — сказал учитель. — Эх, нет ружья.

Ребята тоже пожалели, что ни у кого в отряде нет ружья. Только один из них не жалел — Урьюн. Он, прикрываясь кустами, побежал к ели, в ветвях которой спрятался ястреб…

Вот она наконец и река Имчин, узкая, с травянистыми берегами. Имчин тихо несёт свои воды в Тымь. Кругами расходились по её поверхности волны от всплеска рыб. Противоположный берег высоким мысом врезался в реку. По нему вдаль, к сопкам, уходила широкая полоса пашни.

Илья Вениаминович присел на пенёк, рядом с ним приземлились ребята. Учитель молчал, глядя в реку. Потом, будто вспомнив что-то, сказал:

— Ребята! Вы все родились на Сахалине. Ваши отцы и деды тоже родились здесь. А вот скажите, какой народ дал этой реке, на берегу которой мы сидим, название «Имчин»?

Ребята молчали. Колка подумал: «Что-то знакомое есть в этом названии. В нём несколько слов. Одно из них — „ударился“. Но кто ударился? И почему ударился?»

— Не знаете? — спросил учитель. — Несколько лет назад я приехал к рыбакам в Чайво. Там встретился со старым охотником Лузгиным.

Ребята разом повернули головы в сторону Колки. Колка засмущался, потупил глаза, ковырнул носком землю, будто что-то интересное было там.

А учитель рассказывал:

— Дедушка Лузгин помог мне. «Имчин» — это несколько искажённое нивхское название. В переводе на русский означает: «Река, через которую прыгают — ударяются». Кто же прыгал через реку?

Учитель ещё раз обвёл ребят взглядом.

— Очень давно, никому не известно, сколько лет прошло с той поры, — может, триста, а может быть, и все пятьсот, — в этих местах было разбросано много нивхских стойбищ. У нивхов тогда не было огнестрельного оружия. Нивхи охотились с луками и копьями. Много ли добудешь так, особенно в одиночку?

Проходили годы, а охотились всё по старинке. Иногда кормильцы-мужчины не возвращались с охоты — гибли в схватках со зверями. Так исчезали маленькие стойбища.

Однажды молодой нивх проехал по стойбищам и уговорил сородичей выйти на охоту вместе. Он предложил гнать зверей к реке, на берегу которой мы сидим. Река вон там, — учитель показал рукой, — делает излучину. Вот к тому месту и предложил гнать зверей юноша.

Послушались люди совета. Разделились на две группы. Одна, с копьями и луками, устроила засаду напротив мыса, а другая, загонщики, редкой цепью охватила большой участок леса. С криками, ударами в бубны погнали охотники зверя с сопок и распадков. Медведи, олени, кабарга выскочили на берег. А сзади шли на них загонщики. Звери метались по мысу. Но путь назад отрезан. И звери пытались перепрыгнуть реку. Но другой берег выше, чем мыс. И звери, ударившись о стену высокого берега или не допрыгнув до него, падали на камни и в воду, где их и ловили засадники.

Так добывали много зверя. Каждому охотнику доставалось мяса намного больше, чем добывал самый удачливый охотник-одиночка.

Давно это было. Но название реки ещё долго будет рассказывать о том, что происходило в этих местах много лет назад.

Сейчас места охоты распаханы. А пройдёт время, здесь, возможно, будет космодром. И кто-нибудь из ваших потомков вернётся из космического полёта и вдруг, задумавшись, спросит: «А почему эта местность называется „Имчин?“

Ребят увлёк рассказ учителя. Колка вспомнил, как во время каникул Илья Вениаминович часто приезжал к нивхам, подолгу говорил со стариками, что-то заносил в блокнот.

После паузы Илья Вениаминович сказал:

— Ребята, смотрите, берег состоит из нескольких слоёв. Надо будет взять образцы обнажения. О происхождении этих слоев я расскажу на уроках…

К палаткам вернулись разморённые ходьбой. И только тогда заметили — нет Урьюна. Забеспокоились: вдруг он отстал и заблудился в лесу? Один Колка был спокоен: уж он-то знал, может Урьюн заблудиться в такой простой местности или нет.

…Урьюн вглядывался в густые тенистые ветви дерева. Где ястреб? Качнулась большая ветка, и вниз посыпались перья. Вот он где. Но стрелять неудобно — мешали сучья. Урьюн шагнул в сторону, осторожно наступил в траву, но всё равно раздался треск: в траве, незаметный, лежал сухой предательский сук. Ястреб сорвался и полетел к светлой лиственничной роще.

Урьюн выбрался из чащи. Перед ним — узкий перешеек, подрезанный с двух сторон речками. Перешеек чистый, покрытый сухим лишайником. На нём стоит одинокая большая лиственница, за ней в нескольких шагах начинался кустарник.

Урьюну показалось: запахло палом. Но он увлёкся охотой и не обратил на это внимания.

Ястреб сидел на нижнем суку и рвал добычу. Урьюн неслышно обошёл стороной и, когда убедился, что ястреб не видит его из-за толстого дерева, быстрыми, но мягкими шагами стал скрадывать. Ближе, ещё ближе. Подошёл шагов на двенадцать-пятнадцать. Теперь можно стрелять. Несколько шагов в сторону — и ястреб виден весь. Хищник жадно рвал добычу и торопливо глотал — видно, был очень голоден. Урьюн сильно натянул тугую, но послушную резину. Навёл точно на середину ястреба. Свинцовый шарик глухо ударился в мягкое, и хищник, трепеща длинными крыльями, упал.

Урьюн радостно, вприпрыжку побежал, подхватил ястреба.

Он рассматривал добычу, когда почувствовал — на него что-то надвигается. Резко оглянулся — олени. Три оленя. Они вырвались из лиственничной рощи и быстро продирались сквозь кустарник. „Чего они испугались? Неужто их преследует медведь?“ Урьюну стало страшно. Он подумал: нужно спрятаться на дереве, и стал уже выбирать сук, за который он схватится, если покажется медведь. Олени пробежали, не оглядываясь.

Не успел Урьюн прийти в себя, как на него выскочил заяц. Заяц, увидев человека, ошалело бросился наискосок.

„Что это, зверьё с ума посходило?“

И только теперь увидел Урьюн: светлая лиственничная роща горела. И ещё увидел: роща потому была светлая, что в ней много деревьев повалено.

Ветровал. Сухой, он горел без дыма в этот солнечный день. Уже горела опушка леса. Языки пламени, будто огненные птицы, перелетали с куста на куст. И там, где садились эти птицы, всё мгновенно охватывалось пламенем.

Бежать! Но тут из горевших кустов выскочили две белки и с ходу взлетели на лиственницу, у которой стоял Урьюн. Зверьки уселись на ветках и пугливо поглядывали на приближающийся огонь. Вот глупые! Ведь через несколько минут огонь перекинется на дерево. Урьюн свистнул, чтобы согнать белок, но те взобрались ещё выше, исчезли в ветвях макушки. „Сгорят“, — забеспокоился Урьюн.

А в лагере заждались Урьюна. Ребята уже пообедали, а его всё нет и нет.

Колка чувствовал себя неловко: он знал, куда ушёл Урьюн, но молчал. Урьюн не мог заблудиться. Значит, с ним что-то случилось. Колке не хотелось верить в это, и он часто поглядывал вокруг — а вдруг Урьюн выскочит из-за какого-нибудь куста и, ликующе потрясая убитым хищником, закружится в диком танце.

Но Урьюна нет и нет. Колка подошёл к Николаю Лезграновичу.

— Я знаю, куда ушёл Урьюн.

— Говори, — быстро сказал учитель.

— Он ушёл за ястребом вон в ту рощу. — Колка показал рукой.

— Надо пойти в поиски, — сказал Николай Лезгранович.

— И всем, — сказал Илья Вениаминович.

Ребята цепью охватили рощу.

Впереди всех спешили Гоша Степанов, Пахтун и Николай Лезгранович.

— Урью-ю-юн! — изо всех сил кричал Колка.

— Ю-ю-юн!.. — приглушённо отвечало эхо.

Кусты в кровь царапали лицо, ноги, руки, рвали одежду. Николай Лезгранович остановился, несколько раз глубоко втянул воздух.

— Где-то горит, — взволнованно сказал он. И другие почувствовали запах гари. Побежали дальше. Ребята заглядывали под кусты, завалы, коряги.

Лес поредел. Теперь уже все видели дым. Ребята выбежали на опушку. А там Урьюн остервенело бил еловой лапой по языкам пламени, которые вспыхивали на лишайнике и медленно, змейками, наступали на него.

— Он живой! — радостно воскликнул Колка.

Урьюн обрадовался друзьям не меньше их.

Ребята вооружились лапками, стали цепью. И вскоре прибили языки пламени. Хорошо, что перешеек чист от кустарников. Большую часть потушил Урьюн один, ещё до прихода ребят.

Если бы не Урьюн, пламя спокойно прошло бы перешеек, охватило высокую лиственницу, с неё бы перекинулось на кустарники. А к кустарникам примыкала роща, которая по распадкам и сопкам уходила в тайгу…

Но пожар потушен. И только сизый дымок ещё вился над горячим пеплом.

Урьюна обступили ребята.

— Ты герой, — сказал Пахтун.

— Никакой я не герой. Я только тушил пожар, — защищался Урьюн, чем и вызвал у ребят улыбку.

Илья Вениаминович подошёл к чумазому Урьюну. Хотел сказать что-то. Но взял руку Урьюна выше локтя, крепко пожал. Старый учитель был взволнован. Он только судорожно двинул кадыком. И так и ничего не сказал.

Колка поднял ястреба — пригодится на чучело.

Урьюн оглядел свой костюм. Измазанный сажей, прожжённый во многих местах, он был испорчен вконец.

Урьюн озабоченно сказал Колке:

— Знаешь, Колка, достанется мне от Екатерички.

Екатерина Ильинична — воспитательница. Малыши звали её Екатеричкой потому, что не могли выговорить длинное и сложное имя, и ещё потому, что она кричала, когда ругала ребят.

Екатеричка строгая. И даже сердитая. И школьники побаивались её. Как многие эвенки, таёжные жители, она разговаривала громко, словно находилась в лесу. Особенно доставалось тем, кто плохо учил уроки или ходил грязный.

— Ничего не будет, — успокоил Колка своего друга.

9

ПРОЩАЙ, СЕМИПЁРАЯ ПТИЦА!

Однажды после занятий Колка и Урьюн прибежали к Илье Вениаминовичу: принесли свежей рыбы для Семипёрой птицы. Смотрят — а её нет. Забеспокоились, обежали дворы вокруг. Может, она вышла за изгородь и её съели собаки? Может, машины… И вот, когда ребята изрядно поломали себе головы, думая, где ещё искать птицу, смотрят — а она сама летит к ним. Колка и Урьюн схватили друг друга и закружились, дёргаясь и подпрыгивая: выходили Семипёрую птицу.

— Ура-а-а! Ура-а-а! — кричал Урьюн, но вдруг осёкся, словно ему рот заткнули. — Ай! — воскликнул он с досадой. — Она ведь улетит. Давай обрежем ей крылья.

— С ума сошёл! — возмутился Колка. — Язык тебе надо отрезать, чтобы ты думал прежде, чем говорить.

А над поселком высоко-высоко чётким клином проносились в сторону полудня торопливые утки. Колка погладил Семипёрую птицу по голове и сказал:

— К тебе летят. В твои края. Ты прилетела к нам в гости, а наши птицы — к тебе.

Птица вскидывала голову к небу, вертела ею, вслушивалась во что-то такое, чего не слышали ребята.

Шла вторая неделя занятий. Ребята хорошо отдохнули за лето и теперь охотно сидели за партами.

По вечерам и на уроках физкультуры готовились к традиционным спортивным соревнованиям. А они подошли незаметно — со вторым воскресеньем сентября.

Участники соревнований в спортивных костюмах выстроились на школьном стадионе.

— Первый забег, на старт!

Колка был в списке третьего забега, и он пока стоял среди зрителей. А в первом — Пахтун. Он лучший спринтер среди школьников района.

— Внимание! — сказал судья.

Коротко щёлкнул выстрел. Бегунов словно вытолкнуло пружиной, и они вихрем помчались к финишу.

— Пахтун! Давай! — кричали болельщики.

Пахтун бежал свободно, будто играл. В его беге нет напряжения, которое бывает даже у многих опытных спортсменов.

Колка внимательно следил за Пахтуном. Он знал: Пахтун выиграет забег. Но не думал, что Пахтун на финише самой короткой дистанции оторвётся от соперников на целых десять метров! А ведь с ним бежали не слабые ребята.

Вскоре и Колка вышел на старт. Он точно поймал сигнал стартера и рванулся вперёд на миг раньше, чем его соперники, которые немного засиделись на старте. Он бежал широко, часто перебирая ногами. И до финиша оставалось совсем немного, когда увидел над домами большую белую птицу. Птица плавно взмахивала широкими крыльями и медленно набирала высоту.

Болельщики кричали: «Колка! Колка!» А он видел только улетающую птицу и не заметил, как сорвал финишную ленту. Он бежал дальше, а лента развевалась по сторонам, будто лёгкие крылья.

— Улетела! Улетела, — сокрушённо повторял Колка.

Теперь уже все, кто был на стадионе, видели, как большая птица распростёрла крылья, словно хотела обнять землю, и кругами набирала высоту. Белая, она серебрилась на солнце, с каждым кругом становилась всё меньше и меньше, а вскоре стала совсем маленькой, с синицу. И тогда быстро и уверенно полетела в сторону полудня.

Колка понуро поплёлся к ребятам. Даже победа не радовала его.

— Он бежал, как олень, — сказала Неля Винокурова.

Колка оглянулся на неё, и ему почему-то стало хорошо-хорошо. Он тут вспомнил рассказ дедушки Лузгина о птице Счастья и подумал: «Чего отчаиваться — ведь Семипёрая птица для того и живёт, чтобы летать по всей земле и приносить людям счастье. Надо радоваться. На этот раз птица обязательно залетит туда, где она действительно нужна. А сколько на земле ещё мест, где она так нужна!..»

— Вот тебе и «живой уголок»! — огорчённо сказал Урьюн, когда друзья возвращались со стадиона.

— Не хнычь, — сказал Колка, хотя сам знал, что неладно получилось: готовили «живой уголок», а самая главная птица улетела.

Ребята пошли к Илье Вениаминовичу. Старого учителя застали во дворе. Он, нагнувшись, мастерил что-то. Рядом лежали гвозди, молоток, стояли банки с масляными красками.

— Улетела Семипёрая, — жалобно протянул Урьюн.

— Знаю, знаю, — чуть улыбаясь, сказал учитель, а в его глазах играли подзадоривающие огоньки.

«Как же теперь быть?» — хотелось спросить Колке. И тут он увидел металлическую дощечку.

— Смотри, Урьюн! — радостно воскликнул Колка.

А на металлической дощечке красиво, как может писать только Илья Вениаминович, было выведено: «ЖИВОЙ УГОЛОК».

На другой день друзья прибили эту дощечку к двери большой комнаты в школе.

196?

Примечания

1

Мыс Шмидта.

2

Мыс Марии.

3

Мыс Крильон.

Content

Владимир САНГИ
СЕМИПЁРАЯ ПТИЦА

1 ДЕДУШКА ЛУЗГИН И РЕБЯТА

2 ВСТРЕЧА НА БОЛОТЕ

3 В ГОРОД ЛЕНИНА

4 ЗДРАВСТВУЙ, ШКОЛА!

5 ТОРЖЕСТВЕННАЯ ЛИНЕЙКА

6 В ПОХОД ЗА «ЖИВЫМ УГОЛКОМ»

7 СОН КОЛКИ

8 ПОХОД НА РЕЧКУ ИМЧИН

9 ПРОЩАЙ, СЕМИПЁРАЯ ПТИЦА!

Примечания