С.В. Цветков

ПОХОД PУCOB НА КОНСТАНТИНОПОЛЬ В 860 ГОДУ И НАЧАЛО РУСИ

ПРЕДИСЛОВИЕ.

860 ГОД: МЕЖДУНАРОДНОЕ ПРИЗНАНИЕ РУСИ

Уже не один десяток лет среди историков идет спор о дате, с которой следует исчислять начало Российского государства. Спор длительный, острый, но порой совершенно беспредметный.

Кто хоть мало-мальски знаком с мировым историческим процессом, тот прекрасно понимает, что государственность того или иного народа не выскакивает как чертик из табакерки, а имеет в своей основе длительную цивилизационную эволюцию.

Само государство предстает в истории как один из важнейших компонентов цивилизации, который организует, защищает, возвышает народ, усиливает его технологические возможности, развивает его культуру, определяет «место под солнцем» среди иных стран и народов. Но главное — государство в конечном итоге, несмотря на его глубокие социально-политические противоречия, на давящую репрессивную силу, обеспечивает защиту жизни и собственности своих соплеменников, в дальнейшем — права и свободы человека, которые сквозь тернии веков постепенно прокладывают свой путь в истории.

Понятно, что точку отсчета этой эволюции определить невозможно. Государство, его институты, рычаги воздействия на общество и его взаимодействие с обществом развиваются постепенно, и это развитие становится признаком цивилизационной зрелости народа, степени его вклада в развитие всего Человечества.

Однако в истории становления государственности у многих народов существует такое событие, которое как бы высвечивает этот длительный и медленный исторический процесс, аккумулирует все предшествующие государственные тенденции, безоговорочно утверждает реальность, определенные черты государственного строительства народа, возвещает об этой реальности и необратимости остальной мир.

В российской истории издавна таким знаковым событием считался 862 год — год призвания восточнославянскими племенами, а также живших по соседству угро-финнами и балтами в качестве князя-управителя, оберегателя, арбитра варяжского князя Рюрика с братьями и «с роди свои», под которыми можно понимать и дружину, и, скорее всего, какое-то племенное объединение.

Фактом является то, что в российской истории применительно к северо-западным землям появляется упоминание о вокняжении властелина, положившего начало княжеской, а позднее царской династии в Российском государстве. И все. Этим, собственно, значение этого факта и исчерпывается.

Понятно, что именно это значение представлялось важнейшим элементом государственного строительства в России во времена Рюриковичей, а позднее и Романовых. Однако никакого реального исторически переломного смысла факт призвания варяжского князя в российскую историю не привнес. Более того, сам этот факт лишь подчеркнул цивилизационную зрелость восточнославянского общества, воспринявшего появление приглашенного князя как вполне обыденное явление, учитывая, что по данным летописи княжеская власть существовала на Руси и до призвания варягов — как в северо-западном регионе, так и на юге, в Поднепровье (упоминание о Кие). Корни этого института государственности восходят еще к антским временам.

Кажется, на этом можно было бы поставить точку. Но, увы. Сам по себе малозначительный факт намного перерос подобающее ему место в истории. Во-первых, он стал мощным идеологическим подспорьем в утверждении династических претензий в России. Во-вторых, его использовали, начиная с первых лет XVII в., западные идеологи в своих геополитических притязаниях на северо-западные русские земли, объявив Рюрика выходцем из Скандинавии, норманном, а заодно и принизив цивилизационный уровень развития восточнославянских земель, население которых само, якобы, так и не смогло создать государственность. В этом неразумным и отсталым восточным славянам помогло призвание варягов.

Двести с лишним лет потребовалось российским, в том числе советским, а также зарубежным объективным ученым, в первую очередь польским, для того, чтобы, в конце концов, отбросить бредовую идею о привнесении государственности на Русь с Запада. Однако до сих пор существуют отзвуки этой глобальной исторической фальшивки в виде отождествления Рюрика и варягов с выходцами из Скандинавии, хотя российские, польские и даже шведские специалисты как в прошлые времена, но особенно активно в последние годы, убедительно доказывают принадлежность варягов в IX — начале X в. к южно-балтийским славянам, к их государственным анклавам в Поморье, чье население было родственно ильменским славянам по языку, верованиям, бытовым традициям, находилось в вековых исторических контактах с восточными славянами. В ответ ученые слышат брань, политические обвинения в шовинизме, объявления их «вне науки» и прочую идеологическую дребедень.

А дело сводится к элементарной русофобии и к возрождению все той же обветшалой теории о неспособности восточных славян создать по образу и подобию соседних народов собственную государственность.

С этих позиций было бы исторически наивным считать 862 год — годом рождения Российского государства. А уж если в этом вопросе без варягов не обойтись, то следовало бы более пристальное внимание обратить на дату — 892 год, когда предводитель новгородского войска совместно с ополчением кривичей, угро-финнов и балтов сумел, шествуя с севера, захватить Киев и объединить северную, новгородскую Русь и южную Русь в единое государство — Русскую землю, как его стали с этого времени называть как сами русы, так и их соседи, в том числе византийцы, о чем говорят знаменитые договоры «Руси с греками» от 907, 911, 944, 971 годов.

Заметим, что обе эти даты, независимо от споров по поводу происхождения варягов, заслуживают внимания с точки зрения российской государственности.

Первая говорит о стабилизации государственной власти у северо-западной части восточного славянства и появления четко очерченной территории славянской северной Руси с центром в Новгороде, центром, который постепенно подчинил себе окрестные угро-финские и балтские племена и начал мощное наступление на юг, готовя вторжение в южную Русь.

Вторая дата является также одним из этапов создания российской государственности — объединения северной и южной Руси под властью выходцев с Севера и появления единого государства Русь или Русской земли.

Но ни та, ни другая даты не могут являться определяющими в деле создания Русского государства, исходя все из той же посылки, что появление государственности — это длительный исторический процесс, и едва ли кто-то из историков других стран и народов рискнет назвать точную дату рождения своего государства.

Однако есть в русской истории события и есть дата, которые, если не говорят о создании государственности, то по меньшей мере возвещают об официальном признании государства Русь остальным миром. Эта дата — 25 июня 860 года, к которой и обращается С.В. Цветков в своей книге.

В этот день между Русью и Византией состоялась договоренность о заключении мирного договора, который впервые связал доселе безвестную Русь и великую империю межгосударственным соглашением и дал начало череде других аналогичных соглашений уже в X — XI веках, вписав Русь в систему тогдашних международных отношений.

Опровергнуть эту дату практически невозможно. Во всяком случае, с тех пор как в 1894 г. бельгийский ученый Франц Кюмон обнаружил в Париже византийский манускрипт, включавший Хронику Манасии, где четко было сказано, что 18 июня 860 г. произошло нападение Руси на Константинополь и осада византийской столицы. 25 июня осада была снята, и состоялось мирное урегулирование противоборства. В сочетании с другими сведениями, содержащимися в русских летописях, византийских хрониках, эпистолярной литературе, известных проповедях патриарха Фотия, посвященных нашествию Руси, выявляется масштабное историческое событие, связанное именно с появлением Руси на европейской арене как самостоятельного суверенного государства.

До настоящего времени эта дата недооценивается в российской историографии, не знает о ней и российская общественность. И это не случайно. Долгое время другая дата — 862 г., год призвания варяжских князей, затмевала события 860 года. Кроме того, выросший на «варяжском вопросе» норманизм плотной пеленой окутал эпопею 860 г., мешавшую норманистам проповедовать историю начала Руси, якобы, связанную с варяжским пришествием. Парижская находка случилась уже после того, как норманнская теория прочно обосновалась в отечественной и мировой историографии. Установление памятника 1000-летия России, сооруженного в Новгороде в 1862 г., за двадцать с лишним лет до находки Кюмона, как бы придавило все возможные разночтения по этому вопросу.

Однако наука не подвластна официальным теориям и династическим интересам. Сразу же после публикации Кюмона ученые обратили внимание на события 860 г. В России в ходе общественных катаклизмов начала XX в. сделать это было трудно. А затем в советской историографии прочно укоренилась классическая норманнская концепция варяжского вопроса, даже несмотря на то, что идея о создании варягами-норманнами российской государственности была как немарксистская отброшена. О походе Руси на Константинополь было известно давно. На основании данных русских летописей о нем писали В.Н. Татищев, М.В. Ломоносов, историки XIX в., а также советские ученые М.Н. Тихомиров, Б.А. Рыбаков. Большинство из них придавало походу важное значение в истории становления Российской государственности. Первыми к событиям 860 г. в исследовательском плане обратились историки-эмигранты. В 1946 г. в США на английском языке вышла монография А.А. Васильева «Русская атака на Константинополь в 860», появились упоминания о походе 860 г. в некоторых зарубежных работах. Однако норманнское этническое покрывало плотно окутывало это военное предприятие Руси.

На рубеже 80-х гг. прошлого века я обратил внимание на события 860 г. с точки зрения дипломатической истории Руси{1}. Позднее вышла в свет работа П.В. Кузенкова «Поход 860 г. на Константинополь и первое крещение Руси в средневековых письменных источниках».

И вот теперь С.В. Цветков вновь возвращается к событиям 860 г., ставя вопрос о том, что именно поход Руси на Константинополь означал истинное начало российской государственности, не связанное с призванием варягов. Работа С.В. Цветкова логически завершает историографический цикл, посвященный событиям 860 г., и дает возможность по-новому подойти к историческим истокам Руси.

Этот договор явился итогом острейшего военного противоборства Руси и Византии, открывшегося 18 июня 860 г. нападением огромного по тем временам русского войска на византийскую столицу Константинополь.

Нечасто столица империи подвергалась такой опасности. Источники сохранили описание лишь одного такого крупного потрясения — это осада города объединенными силами аваров, славян и других народов в 626 г., когда судьба Константинополя висела на волоске.

И вот, спустя два с лишним века, история повторилась. И снова славяне оказались участниками этого исторического действа: в первый раз в виде вспомогательной военной силы, подневольного военного контингента своих сюзеренов — аваров; во второй раз — в виде войска самостоятельного, мощного государственного образования под именем Русь.

Как первое нападение 626 г., так и второе, позднейшее, потрясло воображение современников.

Если появление в приильменских местах Рюрика и его соратников осталось в истории Европы незамеченным и сохранилось в памяти лишь русских летописцев, то события 860 г. буквально потрясли тогдашний мир. О нем в течение десятилетий сообщали византийские и европейские хронисты, о нем возвещали знаменитые проповеди константинопольского патриарха Фотия, посвященные непосредственно факту нападения на город русского войска и недельной осады города. Римский папа Николай I в своем письме в Константинополь возмущался тем, что Византия смогла допустить такой беспрецедентный факт, как осаду города малоизвестным доселе народом. Нашли отражение события 860 г. и в Повести временных лет, которая, изложив кратко историю нападения Руси на столицу Византии, состоявшееся при императоре Михаиле III, как бы подвела исторический итог этой потрясающей военной эпопеи IX в. — «отсюда почнемъ и числа положимъ». По мысли Нестора, именно с этого события и начинается реальная, в том числе хронологическая, история Руси.

Весь ход событий, дошедший до Нестора в изложении византийского хрониста, остался сокрытым для русского летописца; он ухватил лишь наиболее яркую их сторону — сам факт атаки и осады Константинополя. Но само это военное предприятие и противостояние с могучей империей настолько, видимо, поразило воображение летописца, что он счел необходимым именно с этого времени начать исчисление русской истории («… наченшю Михаилу царствовать, нача ся прозывати Руска земля. О семъ бо уведахомъ, яко при семь цари приходиша Русь на Царьгородъ… Тем же отселе почнемъ и числа положимъ…»){2}.

Заметим, что других, равнозначных и достоверных исторических событий применительно к истории создания древнерусского государства в распоряжении Нестора и не было, если не считать таких туманных сообщений как история основания Киева князем Кием и появление в восточнославянских землях варяжских князей. Ни то, ни другое не впечатлило летописца и не сподвигло на столь ответственный вывод.

Но при всей ограниченности информации относительно событий 860 г. историческое чутье не обмануло Нестора: в реальности эпопея 860 г. намного выходила за рамки просто истории военного похода.

Известно, что весьма масштабные походы против своих соседей восточнославянские дружины во главе со своими князьями предпринимали и ранее. Хрестоматийными являются сведения о нападении славян на границы византийской империи в VI в., войнах и мирных переговорах с аварами, атаке русской рати Крымской фемы Византии в начале IX в. и захвате города Сурожа, нападении в 30-е гг. IX в. на малоазиатское побережье Византии и захвате богатого торгового и административного города края — Амастриды. Но, повторю, одни из этих событий были вообще неизвестны русскому летописцу, другие не произвели на него особого впечатления.

860 г. привнес в российскую историю нечто совершенно качественно новое, что и дало Нестору возможность без ошибки квалифицировать эту дату особенным образом.

Действительно, 18 июня русский флот (двести судов, несущие около 8 000 человек) атаковал Константинополь с моря, атаковал внезапно, скрытно, в то время, когда византийская армия во главе с императором Михаилом III ушла в Малую Азию на борьбу с арабами. Затем последовал десант русской рати и недельная осада византийской столицы. Судя по данным византийских источников, город оказался в реальной опасности. Жители встали на его защиту, гонцы срочно поскакали к императору, моля того о помощи. Михаил III вернулся в столицу и вместе с патриархом Фотием возглавил оборону города.

Анализ событий показывает, что нападение Руси было, во- первых, беспрецедентным по своим масштабам; во-вторых, оно оказалось тщательно подготовленным и блестяще осуществленным. Русы, видимо, располагали прекрасной информацией о том, что и флот, и армия Византии ушли из города; а это означало, что впервые мы можем говорить о военной разведке молодого русского государства. Историки, в том числе и С.В. Цветков даже предполагали, что налицо имелись союзные отношения между русами и арабами, скоординировавшими свои антивизантийские действия, при молчаливом и доброжелательном отношении к этому противоборству со стороны Хазарии.

Но самым поразительным была даже не эта военная канва событий, а ее дипломатический и военно-политический результат.

Согласно проповедям патриарха Фотия, письму папы Николая I, данным византийских хроник, вскоре между Русью и Византией был заключен стереотипный для того времени договор «мира и любви», то есть полномасштабное соглашение, ведущее к мирному устроению и установлению между двумя государствами равноправных политических и экономических и военно-союзных отношений.

В свое время я подробно писал об этом договоре, который определил как дипломатическое признание Византией древнерусского государства.

Договор прекращал состояние войны и устанавливал между государствами мирные и добрососедские отношения. Византия уплачивала Руси дань и обязывалась впредь выплачивать определенную ежегодную сумму за соблюдение мира со стороны Руси. Русь со своей стороны обязывалась вступить с империей в военно-союзные отношения и помогать ей в случае необходимости военными силами, что на практике и произошло уже в последние десятилетия IX в. и в начале X века. Русь и Византию по этому соглашению связали стабильные торгово-экономические отношения; русским купцам был открыт (возможно, льготный) доступ на греческие рынки.

Этот договор во многом явился стереотипным для того времени. Подобные же соглашения связывали Византию в разные периоды истории с Арабским халифатом, Франкской империей, Хазарией, Болгарским царством, другими сопредельными государствами. Теперь в их состав вошла и Русь.

Подобные договоры, как правило, заключались между государственными партнерами на 30 или 50 лет. Такие долговременные миры назывались «глубокими». И действительно: следующее противоборство Руси и Византии произошло через 47 лет, в 907 г., когда, судя по данным источников, Византия стала нарушать условия «ветхого мира» 860 г., как его называет Повесть временных лет. В первую очередь это касалось либо условия уплаты ежегодной дани Руси со стороны Византии, либо нарушения статуса русских купцов в империи.

Вслед за урегулированием отношений после войны 907 г. новое противостояние случилось в 941 г., т. е. через тридцать с небольшим лет, а последующее — снова через тридцать лет. Русь прочно встраивалась в систему европейских международных отношений.

И последнее: Одним из условий договора между Русью и Византией в июне 860 г. стало согласие Руси принять крещение из рук империи. Это условие само по себе было вполне ординарным и входило составной частью в мирные соглашения и в мирные отношения Византии с окружающими «варварскими» странами. Крещение по византийскому образцу приняли Сербия, Болгария, Алания. Теперь в составе византийских христианских епархий под номером 61 появилась и русская. Сообщение о крещении Руси имеется в византийских хрониках, а также в проповедях патриарха Фотия. И несмотря на то, что в дальнейшем северная языческая Русь с захватом Олегом Киева в 882 г. сокрушила христианство и его инициаторов — князей и дружинную элиту, принявших по благословению греческих миссионеров христианство и удерживавших его в течение по меньшей мере двадцати лет, новая религия теперь вполне ассоциировалась в европейском восприятии с государством Русь. Это было второе по счету крещение Руси после крещения русского вождя во время захвата Сурожа. Но крещение Руси после победоносного похода 860 г. было первым масштабным государственным крещением. Что касается последующей языческой реакции, то подобные же религиозные откаты наблюдались в Англии, Швеции, в других странах, где христианство, даже несмотря на поддержку верхов общества, с трудом добывало себе историческое место на европейском континенте.

Само по себе это крещение не представляло для империи из ряда вон выходящего события. Для Руси же оно было исполнено глубокого и масштабного международного значения: языческая Русь благодаря своей победе приобщалась к тогдашнему цивилизованному христианскому миру. В совокупности с другими условиями мирного устроения Русь представала в истории как признанное империей, полноправное, получившее европейскую известность государство. Это было действительное международное государственное рождение, начало международной жизни Руси.

Поэтому я думаю, что С.В. Цветков совершенно прав, когда он определяет значение похода Руси на Константинополь в 860 г. как «начало Руси».

Это действительно было достоверно засвидетельствованное источниками полнокровное начало русского государства, в котором присутствовали такие важные исторические составляющие, как, во- первых, наличие достаточно сильной и хорошо организованной государственной власти, способной провести тщательно подготовленный, масштабный по своим целям военный поход большой рати, а также вполне компетентного в части заключения стереотипного для того времени дипломатического соглашения, которое подвело итог военной кампании. Во-вторых, события 860 г. показали, что новое государство имеет определенную территориальную пространственность (днепровско-донецкий регион, как ее определяет С.В. Цветков), а также хронологическую протяженность. Это государство заключило с империей мирный договор, условия которого должны были действовать на годы вперед. В-третьих, налицо оказался достаточный для того времени цивилизационный уровень Руси, согласившейся, как и другие известные страны, принять крещение по византийскому образцу с образованием самостоятельной епархии. В-четвертых, 860 год продемонстрировал наличие на Руси определенного уровня развития хозяйственно-экономических отношений, что выразилось и в способности государства экономически обеспечить грандиозный поход, и в стремлении русских вождей добиться от Византии выгодных условий в торговой сфере.

И все эти черты жизни и деятельности молодого государства аккумулируются в событиях 860 г. и в первую очередь в договоре, говорящем о государственном признании Византией древней Руси.

Очень важна аргументация С.В. Цветкова относительно славянской сущности государства Русь. Автор напрочь отметает всякого рода причастность и самого государства и предводителей рати, атаковавшей Константинополь, к скандинавскому этносу. Он анализирует этническую принадлежность Руси именно так, как и должен это делать настоящий историк применительно к IX веку — рисует широкую панораму расселения славянства в I тысячелетии н. э. на огромных пространствах Восточной Европы от южных берегов Балтики до Карпат и от Вислы до междуречья Оки — Волги — Клязьмы, где Поднепровье и донецко-кубанский регионы оказываются на центральных путях этого расселения и дальнейшего государственного сосредоточения восточного славянства. Очень интересны наблюдения С.В. Цветкова по поводу кельтских корней славянства, уходящих (вместе с кельтами) в Ирландию. Научные экскурсы по этому поводу А.Г. Кузьмина находят в книге С.В. Цветкова дополнительную аргументацию.

Шаг за шагом прослеживает автор генезис народа на широком хронологическом отрезке второй половины I тысячелетия н.э., народа, оказавшегося способным создать к 860 г., после мощных всплесков военной активности в конце VIII — первой половине IX в., сильное государственное объединение, возвестившее о себе миру договором 25 июня 860 г.

Итак, сегодня можно определенно считать, что начало Руси знаменуют именно события 860 г., и работа С.В. Цветкова является важным этапом утверждения этого эпохального факта в истории российской государственности.

А.Н. Сахаров, д. и. н., проф., член-кор. РАН, директор Института российской истории РАН

* * *

«…отсюда начнем и числа положим…»

(Повесть временных лет)

ВВЕДЕНИЕ

Вопросы образования Древнерусского государства и русского этноса и сегодня вызывают множество научных дискуссий. Споры норманистов и антинорманистов скоро перевалят за третье столетие. Во многом это связано, с одной стороны, с бедностью источников по истории Древней Руси до призвания Рюрика, с другой — с тенденциозностью освящения этих событий в Повести временных лет. Вместе с тем, в отечественной истории существует событие, оставившее многочисленные документальные следы, и анализ которого позволит, может быть, хотя бы слегка приоткрыть завесу над главными тайнами Руси и реконструировать хотя бы в общих чертах государственное образование, предшествующее Киевской Руси.

18 июня 860 года (точную дату сообщает Брюссельская хроника) произошло важнейшее для российской и мировой истории событие. Речь идет о нападении флота русов на Константинополь. «В его царствование (императора Михаила III. — С. Ц.), 18 числа июня месяца, 8 (индикта), в 6368 году (860 г. н.э. — С. Ц.), на пятом году его правления пришли росы с двумястами кораблями, которые, ходатайствами Всехвальной Богородицы, были христианами покорены, сокрушительно побеждены и истреблены»{3}.

Об этом хорошо организованном и, видимо, хорошо спланированном нападении сообщает свидетель данного события константинопольский патриарх Фотий в своем знаменитом «Окружном послании» и еще в двух сочинениях, а также другие современные этому военному походу авторы: архиепископ Георгий Никодимский, римский папа Николай I, Иосиф Песнописец и многие другие. В Повести временных лет эти военные действия освящены как поход Аскольда и Дира, произошедший в 866 г.

В древнерусской истории трудно найти событие, которое описывалось бы столь подробно в многочисленных византийских, западноевропейских и древнерусских источниках, что, несомненно, говорит о том, какое большое значение придавали этому факту народы средневековой Европы — свидетельство о первом серьезном выходе Руси на международную арену, причем на два года раньше призвания Рюрика, с приходом которого традиционно связывается начало русской государственности.

В общих чертах эта информация, почерпнутая из разных источников и проанализированная П.В. Кузенковым, выглядит следующим образом:

18 июня 860 г. к Константинополю подошел вражеский флот.

Число судов флота русов в разных источниках составляет от 200 до 360 кораблей. Это был народ, дотоле малоизвестный и малозначительный, но добившийся крупных побед над своими соседями. Поскольку император Михаил III со своей армией находился в это время в походе против арабов, не встретив сопротивления, русы осадили город, разграбив пригороды Константинополя, захватили в плен и убили множество жителей. Они подвергли разорению также и окрестные области, в том числе Принцевы острова в Мраморном море, в 100 км от столицы империи. Скорее всего, в одну из ночей была предпринята атака на город со стороны моря, которая посеяла панику среди горожан. Патриарх Фотий всячески успокаивал жителей, призывая уповать на покровительство Богородицы; вокруг городских стен с молебнами была обнесена священная риза Богородицы, вскоре, после чего русы сняли осаду и отступили от Константинополя, унося большую добычу. Император Византии, получив известие об этом нападении, прервал свой военный поход и спешно вернулся в Константинополь. Вместе с патриархом он молился во Влахернском храме, и когда в море окунули хранившуюся там святыню — покров Богородицы, внезапно поднялась буря, погубившая вражеский флот. Вскоре после этого события, грозный и жестокий народ, недавно причинявший христианам одни беды, добровольно склонился к принятию христианства. В Константинополь прибыло посольство русов, заключившее с империей договор о мире и просившее о крещении. Патриарх Фотий отправил к русам епископа, который около 866 / 867 г. сообщил об успехах своей проповеди. После убийства Михаила III и низложения патриарха Фотия, новый император Василий I с помощью богатых даров добился от русов подтверждения мирного соглашения и исполнения договоренности о крещении, однако архиепископ, поставленный патриархом Игнатием, был встречен с недоверием. Тогда он по просьбе вождя русов на собрании старейшин и народа явил чудо — книга Евангелия была брошена в огонь и осталась невредимой. После этого чуда русы добровольно склонились к принятию христианства{4}.

Необходимо отметить, что, по мнению большинства специалистов, нападавшие на Константинополь корабли русов не были примитивными долблеными лодками, а морскими ладьями, вместимость которых составляла от 40 до 100 человек, что не отличалось от вместимости других западноевропейских и даже большинства византийских судов. Вот что пишет об изготовлении и оснащении судов сам император Константин Багрянородный: «Славяне же, их пактиоты, а именно: кривитеины, лендзанины и прочии Славинии — рубят в своих горах моноксилы во время зимы и, снарядив их, с наступлением весны, когда растает лед, вводят в находящиеся по соседству водоемы. Так как эти (водоемы) впадают в реку Днепр, то и они из тамошних (мест) входят в эту самую реку и отправляются в Киову. Их вытаскивают для (оснастки) и продают росам. Росы же, купив одни эти долбленки и разобрав свои старые моноксилы, переносят с тех на эти весла, уключины и прочее убранство… снаряжают их…»{5}

Анализ данного текста позволил сделать вывод, что: «Собственно долбленки использовались, по-видимому, в качестве килевой части более сложных конструкций типа поздней русской набойной ладьи-насада с наставными бортами из планок, пригодной для морских плаваний. Выделение в «Русской Правде» четырех типов судов — морских ладей, набойных лодей, стругов и челнов — указывает на разнообразие видов кораблей в зависимости от характера плавания (по морю или рекам) и его целей (торговые, военные)». Анализ текста Константина Багрянородного показывает не только этапность технологии в изготовлении и снаряжении лодей, но и разную этническую принадлежность групп, выполнявших различные операции. Так, в Славониях производилась наименее технологически сложная часть работ — изготовление цельнодеревянной основы будущей лодьи, тогда как русы дооснащали ее{6}.

Это лишний раз показывает, что в походе, подобном походу на Константинополь, скорее всего, принимали участие разные племена Древней Руси, при главенстве русов и прибывшие в Византию на вместительных и отнюдь не примитивных судах, приспособленных к плаванью на море.

О том, что в нападении на Константинополь, использовались достаточно сложные по своей конструкции суда, говорит и наличие у них такого приспособления как трохантир, о чем сообщает «Житие, или Подвиги, иже во святых отца нашего Игнатия, архиепископа Константинопольского»{7}. «По всей вероятности, так называлось некое подобие вертикальной лебедки (кабестана)…» Все это говорит и о сложности конструкции судов русов и о значительных размерах{8}.

А.Г. Бабуров в свое время указал мне на то, что корабли русов того времени ничем не уступали византийским кораблям, как по своим размерам, так и техническим характеристикам. Подробней вопросы славянского судостроения будут описаны ниже в отдельной главе. Он так же отметил, что в Повести временных лет не зря отсчет названия «Русь» идет именно с времени царствования императора Михаила. «В лето 6360 (856) индикта 15 день, когда начал царствовать Михаил, стала называться Русская земля. Узнали мы об этом, ибо при этом царе приходила русь на Царьград, как пишется в летописании греческом. Поэтому отсюда начнем и числа положим»{9}.

Так что, если главная летопись Руси исчисляет ее начало с царствования Михаила и указывает на поход русов на Константинополь, то мы можем смело считать эту дату началом Русского мира. Интересно, что автор Повести временных лет прямо указывает, что его знания об этом походе целиком основываются на византийских источниках «как пишется в летописании греческом», именно поэтому он и связывает этот поход с Аскольдом и Диром. Скорее всего, летописец использовал хронику Симеона Логофета, созданную в середине X в., Кузенков обратил внимание на то, что ПВЛ имеет параллель со второй гомилиией патриарха Фотия, где говорится, что нападавшие «получили имя» после похода 860 г.{10} Возможно, летописец был также знаком с его творением.

Точная же его дата стала известна благодаря нахождению цитируемой выше так называемой «Брюссельской хроники», впервые опубликованной в 1894 г. бельгийским ученым Фр. Кюмоном{11}.

Так что можно констатировать, что в нападении русов на Константинополь 860 г. участвовали достаточно серьезные по тем временам военно-морские силы и значительный контингент войск. Это событие привело буквально в шок население Константинополя и самого императора. Судя по всему, от нападавших русов по старой византийской традиции попросту откупились.

О том, что это нападение произвело очень сильное впечатление на жителей Константинополя, свидетельствует и тот факт, что благодаря ему появился новый церковный праздник. 2 (15 н. с.) июля Православная Церковь отмечает праздник Положения честной ризы Пресвятой Богородицы во Влахерне. Этот праздник был введен константинопольским патриархом Фотием как память о счастливом избавлении жителей Константинополя от жестокости и неистовства росов вскоре после их ухода от стен столицы империи.

Интересно, что в начале X века русские моряки уже появляются на византийской службе и обслуживают византийские суда, в том числе флагманские. Получали же русские моряки плату, в четыре раза превышающую плату греческим морякам, что свидетельствует не только о высочайшем уровне профессиональной подготовки русов, но и о том, что сами корабли Руси отвечали международному уровню морского судоходства. Вполне очевидно, что византийский император не доверил бы управление своим судном морякам, знакомым лишь с примитивными долблеными лодками.

Нападение флота русов на Константинополь, скорее всего, связано с военной активностью Русского каганата, о котором более чем за два десятилетия до этого упоминают «Вертинские анналы» и арабские средневековые источники. Оно связано и с началом русской дипломатии и, даже, первым крещением Руси, произошедшем благодаря данному событию через несколько лет. Это событие дает возможность оценить потенциал государственного образования русов, предшествовавшего созданию Киевской Руси.

ГЛАВА I.

ВИЗАНТИЯ, ХАЗАРИЯ И РУСЫ НАКАНУНЕ ПОХОДА 860 г.

1. Русь и Византия до 860 г. и причина похода

Понятно, находись Византийская империя на пике своего могущества, вряд ли поход русов состоялся бы и вызвал такую панику у жителей Константинополя. Положение дел в самой Византии накануне похода русов 860 года было далеко не блестящим. Необходимо отметить, что первая половина IX в. была отмечена многочисленными политическими и религиозными распрями. После падения Исаврийской династии византийских императоров, последний представитель которой Лев V был убит в 820 г., к власти пришла Аморийская династия. Император Лев V, известный своей ярой иконоборческой политикой, которая была подкреплена решением поместного (815 г.) Собора, вызвал к себе враждебное отношение.

Аморийская династия была также раздираема интригами, раздорами и борьбой за власть. Ее первый представитель Михаил II Тавл (820–829 гг.), человек малообразованный, не участвовал в богословских распрях и требовал их прекращения. Константин Багрянородный писал о нем, что «царство ромеев по небрежению и неопытности правивших в то время опустилось почти до ничтожества»{12}.

Интересно, что в период его правления произошло восстание Фомы Славянина, что вызвало в стране гражданскую войну, которая спровоцировала впоследствии между арабами и византийцами длительные военные действия, все больше подтачивающие силы империи. Его сын Феофил (829–842 гг.) продолжил губительную политику иконоборчества, которая, вместе с тем рухнула как раз в период его правления окончательно. Преуспев в гражданских делах, он постоянно терпел поражение в делах военных.

Именно в его царствие Константинополь посетили в 839 г. послы кагана русов. После неумелого регентства императрицы Феодоры (842–856 гг.) на престол вступил ее повзрослевший сын Михаил III (842–867 гг.), прозванный Пьяницей. Главным его достоинством было — выбирать людей. Именно при его согласии и поддержке патриархом Константинополя был избран один из образованнейших людей того времени Фотий (858–867 гг.; 877–886 гг.), не без влияния которого «византийская культура становится методом управления»{13}. Во многом именно эта политика способствовала просветительской деятельности Кирилла и Мефодия в крещении славянских народов и установлении дипломатических отношений с новичками на международной арене — русами. Вместо военной силы и устрашения империя предлагала окружающим ее варварским народам свою культуру и религию в качестве гаранта дальнейших плодотворных контактов, где военная сила применялась лишь в крайних случаях. Эта новая политика Византии на долгие годы определила структуру отношений с ее соседями (рис. 1).

Но было ли это нападение на империю действительно первым, и какими были взаимоотношения русов с могущественной Византией до похода 860 г.?

Рис. 1. Византия в IX–XI вв.

По существующим византийским, старославянским и старогрузинским источникам первый, но далеко не самостоятельный, поход русов был в 626 г. и происходил следующим образом:

29 июня 626 г. к стенам Константинополя подступили аварские войска, возглавляемые каганом. По данным Пасхальной хроники это был только передовой отряд аваров, состоящий из тридцати тысяч воинов. Долгое время авары не начинали боевых действий, несмотря на то, что союзная им персидская армия находилась в Халкедоне. Очевидно, они ожидали флота славян, после прибытия которых, 29 июля «прибывшие славяне воевали и под стенами Константинополя и на море. Пешие славянские воины были вооружены копьями и одеты в латы. Славяне моряки имели однодревки ладьи, выдолбленные из одного дерева. Третьего августа они двинулись к азиатскому берегу, чтобы привезти на помощь персов, но на следующий день утром были потоплены греками. Оставшихся в живых славянских моряков перебили и вырезали армяне и авары по приказанию кагана. После этого каган ушел из- под Константинополя»{14}.

Вот как описывает этот поход византийский автор Феодор Сикелл, живший в годы правления императора Ираклия (610–641 гг.): «…И действительно, мы своими глазами видели персов, посланных от Сарвазара (персидский полководец. — С.Ц.) и принесших хакану дары. Мы слышали также, будто они заключили соглашение о том, чтобы были посланы славянские моноксилы и в них персидское войско из Халкидона (город напротив Константинополя на другом берегу Босфора) пересекло море.

Так сказали послы. А варвар хаган просил у персов войско не потому, что нуждался в союзниках — ведь и земля и море были заполнены подвластными ему свирепыми племенами, но дабы показать нам единодушие, которым отличался его союз с персами против нас. И вот этой ночью посланы были моноксилы к персам, и на них множество славян отплыло, чтобы привезти союзное персидское войско. Ведь славяне приобрели большой навык в отважном плавании по морю с тех пор, как они начали принимать участие в нападениях на ромейскую державу». Стоит обратить самое пристальное внимание на последнюю фразу, показывающую, что уже в первой половине VII в. славяне, по оценке византийцев, были умелыми и отважными мореходами. Далее события развивались следующим образом: «На море были снаряжены славянские моноксилы, чтобы в одно время и в один час против города началась одновременно и сухопутная и морская война. Хакану удалось превратить в сушу весь залив Золотой Рог, заполнив его моноксилами, везущими разноплеменные народы. Он считал, что именно это место подходит для нападения на город…

И по всей стене и по всему морю раздавался неистовый вопль и боевые кличи… А в заливе Золотой Рог хаган заполнил моноксилы славянами и другими свирепыми племенами, которые он привел с собой. Доведя число находившихся там варварских гоплитов до огромного множества, он приказал флоту налечь на весла и с громким криком двинулся против города. Сам он начал приступ, мечтая о том, что его воины на суше низвергнут стены города, а моряки проложат легкий путь к нему по заливу. Но повсюду Бог и Дева Владычеца сделали его надежды тщетными и пустыми. Такое множество убитых врагов пало на каждом участке стены и столько повсюду погибло неприятелей, что варвары не смогли даже собрать и предать огню павших»{15}.

Я.Е. Боровский, сравнивая погребальный обряд славян, участвовавших в данном походе на Константинополь с обрядом погребения русских воинов, погибших там же при осаде столицы империи русским князем Святославом, пришел к выводу, «что в осаде Константинополя в 629 г. большую силу составляли славяне лесной полосы Среднего Поднепровья, у которых в VI–VII вв. господствовал обряд трупосожжения, в то время как у южных (степных) племен практиковался преимущественно обряд трупоположения»{16}. Подобное предположение подтверждает и археологический материал. Византийские монеты VI–VII вв., а так же золотые и серебряные изделия того же времени обнаружены в Киеве и Среднем Поднепровье и на юге, там, где проходил торговый путь из Киева в Константинополь. «Сюда эти вещи могли попасть не только путем постоянного торгового обмена между русами и греками, но и в результате военных походов восточных славян против Византийской империи»{17}.

Основываясь на этих данных, Я.Е. Боровский видит в славянах, участвовавших в осаде Константинополя в 629 г., «выходцев из Среднего Поднепровья»{18}. Возможно, в этом походе участвовали анты, населявшие в то время отдельные регионы Северного Причерноморья.

Следующим из известных нам событий был набег «великой русской рати» во главе с «сильным князем Бравлином» на южнокрымские города, в том числе на Сутдею (Сурож, совр. Судак), случившийся вскоре после кончины епископа этого города св. Стефана (конец VIII в.), о чем повествует «Житие Стефана Сурожского»: «По смерти же святого пришла рать великая русская из Новгорода, князь Бравлин весьма силен и, попленив от Корсуни до Корчева, со многою силой пришел к Сурожу. Десять дней продолжалась злая битва, и через десять дней Бравлин, силою взломав железные ворота, вошел в город и, взяв меч свой, подошел к церкви святой Софии». В.В. Фомин обратил внимание на то, что имя князя Бравлина ассоциируется с битвой при Бравалле, где в 787 г., то есть незадолго до описываемых событий, даны и их союзники балтийские славяне дали бой шведам{19}. Не есть ли это указание на то, что князь Бравлин был выходцем с берегов Южной Балтики? Не исключено так же, что имя «Бравлин» искаженное имя князя Буривоя, отца небезызвестного Гостомысла, который, согласно Иоакимовской летописи, знакомой нам по трудам В.Н. Татищева, призвал на княжение Рюрика с Синеусом и Трувором. Если князь Буривой действительно существовал, то по времени своей жизни он мог напасть на Сугдею. Это может свидетельствовать о том, что балтийские славяне уже во время описываемых событий имели свои торговые поселения в Восточной Европе.

М.И. Артамонов считает, что это нападение вызвало серьезные политические решения в Византии и Хазарии: «Если учесть, что нападение Руси во главе с князем Бравлином на южное и восточное побережье Крыма, “от Корсуни до Корча”, произошло до построения Саркела, то одного этого было бы вполне достаточно, чтобы привлечь внимание и Византии, и Хазарии к новой грозной силе, появившийся в Восточной Европе. Это нападение охватило не только сравнительно ограниченные греческие владения в Крыму, но и области этого полуострова, находившиеся во власти хазар. Известно, что в Суроже (Сугдее) в это время сидел хазарский наместник Юрий Тархан. У хазар и Византии были все основания опасаться, что на этом роль Руси не кончится, и озаботиться организацией эффективной защиты от новых нападений этого врага»{20}. Необходимо отметить, что Хазария, как это будет видно из дальнейшего, столкнулась с русами много раньше Византии (по крайней мере, с середины VIII в.).

Б.А. Рыбаков предполагает, «что блокирование Византией устья Днепра и того побережья Черного моря, которое было необходимо русам для каботажного плаванья к Керченскому проливу или в Царьград, и послужило причиной русского похода на византийские владения в Крыму, отраженного в “Житии Стефана Сурожского”»{21}.

А.Н. Сахаров считает, что в результате этого нападения был заключен один из первых договоров с Византией. Русы «вернули все, что награбили, вывели рать из города, ничего не взяв с собой, и отпустили пленных. Перед нами характерные черты мирного соглашения времен не только “дорюриковой”, но и ''додоговорной” Руси». А.Н. Сахаров подчеркивает, что это было «типичное соглашение с местными византийскими властями, которое заключалось, возможно, в трудных для русов обстоятельствах. Важно отметить и факт участия в событиях архиепископа Филарета. В делах государственных, в том числе внешнеполитических, византийские церковные иерархии имели большое влияние». Поскольку архиепископ Филарет крестил князя Бравлина, А.Н. Сахаров не исключает, что он участвовал в переговорах с русами, «настояв на вышеупомянутых условиях соглашения, где на первом месте стояло возвращение церковных ценностей.

Обращает на себя внимание условие о возвращении пленных — одно из древнейших в дипломатической практике всех народов, в том числе и антов»{22}.

Необходимо отметить, что это нападение, судя по всему, не было обычным грабительским походом, а имело вполне ясные политические причины — все, что мешало развитию международной торговли, а это было основным занятием русов, по возможности, устранялось с помощью военной силы — об этом говорит вся дальнейшая история развития Древней Руси.

Об активизации русов в конце VIII — начале IX в. сообщается и в греческом тексте «Жития Георгия Амастридского», в частности, о нападении «народа Рос» на византийский город Амастриду (Черноморское побережье Малой Азии). Специалисты считают, что это нападение произошло до 843 года. «Было нашествие варваров, руси, народа, как все знают, в высшей степени дикого и грубого, не носящего в себе никаких следов человеколюбия. Зверскими нравами, бесчеловечными делами, обнаруживая свою кровожадность уже одним своим видом, ни в чем другом, что свойственно людям, не находя того удовольствия, как в смертоубийстве, они — этот губительный и наделе и по имени народ — начав разорение с Пропонтиды и посетив прочее побережье, достигли, наконец, и до отечества святого, посекая нещадно каждый пол и всякий возраст…»{23}

Здесь стоит обратить внимание, что автор Жития говорит о русах как о хорошо известном народе, в то время как патриарх Фотий называет их народом «безвестным». Возможно, на южном побережье Черного моря и в Крыму русы уже были хорошо известны местным жителям в отличие от Константинополя, куда известия о них не дошли.

А.Н. Сахаров, подчеркивая сходство двух походов, пишет: «Они были направлены вдоль Черноморского побережья: один — вдоль Малоазийского, другой — вдоль Крымского. Территориальные рамки походов четко очерчены: один — от Пропонтиды до Амастриды, другой — от Херсонеса до Керчи. В обоих военных предприятиях русы берут с бою провинциальные византийские города, не осмеливаясь нанести удар по столице империи. И в том и в другом случае объектом грабежа становятся городские храмы, куда стекались золотая и серебряная утварь, драгоценные камни и дорогие ткани и где стояли богато отделанные раки святых. Наконец, оба похода закончились мирными соглашениями, условия которых весьма схожи: прекращение военных действий, освобождение пленных, возвращение награбленного, “почтение к храмам”, вывод рати из города. Несмотря на некоторые различия в статьях, в этих соглашениях отразился весь комплекс тогдашних представлений о мирных договорах с противниками как русов, так и греков»{24}.

Но все это были локальные нападения русов на периферийные города Византии, некая проба сил, хотя и вызванная конкретными интересами русов и на которые не было обращено серьезного внимания в столице могущественной империи. Возможно, не вступая в серьезные дипломатические отношения с русами, Византия решила укрепить свои позиции с помощью Хазарии в строительстве крепостей, замыкающих выходы русов к Черному морю через реку Дон и ее бассейн, возможно, активизировав, таким образом, в дальнейшем, Днепровский путь.

Был еще хорошо известный дипломатический контакт с русами в 838/839 г., который, судя по всему, успеха не имел. Более подробно он будет описан ниже.

Но все эти нападения, видимо, не привели к необходимому результату. Пришлось продемонстрировать свою силу и мощь традиционным для тех времен способом — напасть на столицу могущественной империи Константинополь.

Нужно отметить, что нападение флота русов на Константинополь в 860 году не идет ни в какое сравнение с вышеописанными событиями по количеству пришедших кораблей и высокой степени организации похода, требовавшей привлечения огромных по тем временам материальных и человеческих ресурсов, что возможно только на стадии существования государственности. К моменту этой военной операции на территории Древней Руси существовали уже такие укрепленные торгово-ремесленные поселения, как Любша (конец VII в.), Ладога (середина VIII в.), Псков (VI в.), Изборск (конец VII в.), Киев (VI в.) и многие менее известные выявленные археологами городища. Известны также славянские поселения середины IX в. на Таманском полуострове. Существовали также межэтнические союзы племен, типа тех, которые впоследствии призвали Рюрика. Сеть этих протогородов занимала ключевые стратегические позиции на пути «из варяг в греки» и Великого волжского пути и создавала материальную базу для строительства объединенного флота русов. Если до 860 г. Византия имела слабое представление о существовании этого народа, то Арабский Восток уже давно имел дело с русами. Поэтому, не исключено, что русы знали, что император воюет с арабами, и незащищенный войсками Константинополь легко можно взять штурмом.

2. Причины похода 860 г.

Контакты русов и Византии до похода 860 года касались не только военной сферы. П.В. Кузенков пишет: «О возможном проникновении в первой половине IX в. выходцев из русской(?) среды в высшие сословия Византийской империи говорят отдельные разрозненные данные: упоминания ок. 825 г. в “Житии Иоанникия” некоего Ингера, имевшего сан митрополита Никейского (один из высших в византийской церковной иерархии); сообщения византийских хроник о “славном Ингере”, отце императрицы Евдокии Ингерины (родилась ок. 837 г.); упомянутый Генесием при описании дворцового переворота 855 г. отряд “скифов из Таврики”, охранявших императора»{25}.

Здесь уместно вспомнить о возможном кельтском происхождении имени Игорь{26}. А.Г. Кузьмин так же предположил, что возможны и параллели с самоназванием племени ижора — ингры{27}. Интересно также, что в 855 г. именно скифы (русы?) охраняли императора Михаила III (842–867 гг.), того самого, в царствование которого произошло нападение флота русов в 860 г. на Константинополь. Может быть, император чем-то обидел этих русов, поддержавших его во время переворота, и они решили отомстить ему, сообщив своим сородичам о том, что в июне 860 г. Константинополь оказался беззащитным, поскольку император с армией находился в походе против арабов?

Здесь очень важно проанализировать и западноевропейский источник, говорящий о первом дипломатическом контакте Руси — свидетельство «Вертинских анналов», сообщающих о дипломатической миссии византийского императора Феофила к императору франков Людовику, который принял посольство в Ингельхайме недалеко от Майнца. Император Византии прислал вместе со своим посольством «также некоторых людей, которые себя, т. е. род свой, называли “Rhos”, их король, называемый каганом, послал их, как они говорили, к нему (Феофилу) из дружбы. И он (Феофил) просил в упомянутом письме, чтобы они получили, благодаря императорской милости разрешение и поддержку на то, чтобы возвратиться домой через его империю, избежав, таким образом, опасностей, так как путь, которым они прибыли к нему в Константинополь, пролегал через земли, населенные варварами, свирепыми и дикими, и он не хотел, чтобы они опять повторили его, и таким образом снова подвергли бы себя опасности»{28}.

И. Херрман пишет по этому поводу, сопоставляя свидетельство «Вертинских анналов» с русами (Ruzzi) «Баварского Географа»: «Люди из Руси были насколько возможно подробно расспрошены. Весьма вероятно, именно они были теми, кто сообщил этнографические сведения о местах между хазарами и венграми. При этом Ruzzi характеризовались как Forsderen liudi, Fresiti. То, что имелось при этом в виду, понятно: Ruzzi считались руководящими, первыми людьми — первым, главным народом. Они были Fresiti, Freisasstn, т. е. независимые. Так как это заявление следует непосредственно за упоминанием о хазарах, то вероятнее всего предположить, что акцентирование авторитетного положения русов должно было подчеркнуть независимость их от хазар. Если исходить из предположения, что “Баварский Географ” руководствовался сведениями от 839 г., то мы располагаем для этого времени однозначным свидетельством о независимости русов от хазаров…»{29} Можно предполагать, что ко времени первого посольства в Византию, они уже располагали достаточно мощными военными силами и материальными ресурсами, чтобы попробовать договориться с могущественной империей. К тому же, их интересовало расширение торговли с самой Византией, без посредничества хазар, печенегов, венгров и византийских колоний в Крыму.

А.Н. Сахаров подчеркивает, что «русское посольство появляется в Византии именно в тот момент, когда в Причерноморье завязывается сложный международный узел. Византия стремится в этих условиях сохранить и упрочить свое влияние на северных берегах Черного моря и одновременно заручиться поддержкой западных соседей в борьбе с арабами. Именно к этому времени относятся ее посольства в Венецию, Испанию, к франкам». Сахаров считает, что: «Появление русского посольства в Константинополе можно рассматривать и как начало конца той полосы изоляции, в которой оказались восточнославянские племена после нашествия аваров, а позднее в связи с зависимостью от хазар. Посылка в Византию первого русского посольства и его появление в земле франков знаменует собой новый этап в становлении древнерусской государственности»{30}.

Таким образом, можно констатировать, что прежние нападения и дипломатические переговоры имели незначительный «пробный» характер и были вызваны конкретной политической ситуацией в Черноморском регионе.

Необходимо отметить: в этом нападении русов на столицу могущественной империи были заинтересованы не только арабы, ведущие с Византией постоянные военные действия, но и хазары, не так давно потерявшие свои крымские владения. Византия недооценила военный потенциал русов, и нужно было его продемонстрировать, как это принято делать во все времена нашей истории.

Г.Г. Литаврин пишет, что русы: «испытывали настоятельную необходимость отстоять свое место в системе государств, причем наиболее крупных и сильных, обозначить свои границы и свои интересы, предъявить свои претензии на международной арене. Все это в условиях того времени можно было сделать, только продемонстрировав свой военный потенциал. Чтобы заставить считаться с собой, надо было первому нанести удар и обнаружить готовность его повторить. Иначе не было никаких надежд на то, что такие державы, как Византия, вступят с новым политическим образованием в дипломатические (включая торговые) отношения». Не исключено, что были и какие-то дипломатические договоренности. Литаврин допускает, что руководители похода 860 г. знали, что послы правителей русов в 838/839 добились каких-то уступок от императора Феофила, и теперь русы пытались возобновить их»{31}.

Может быть, именно после посольства русов 839 г. и появились русы-тавроскифы на службе у императора, которые защищали его во время переворота в 855 г.? Нельзя исключать такой возможности.

В.Я. Петрухин считает, «что именно первый поход на Константинополь, вторжение руси в самый центр византийского мира означал ее “легитимизацию” и для византийского патриарха и для русского книжника. Этот путь “легитимизации” русские князья повторяли на протяжении первых двух веков русской истории регулярно: практически каждые тридцать лет русь совершала поход на Константинополь или в пределы Византии. Эта периодичность, видимо, определялась традиционным для византийской дипломатии сроком действия договора о мире»{32}. Скорее всего, периодичность договоров с Византийской империей больше определялась сменой князей — после договора с Олегом, был заключен подобный договор с князем Игорем — следующее посольство возглавляла княгиня Ольга, регентша при малолетнем Святославе, который уже взрослым сам имел отношения с могущественной империей.

А.Н. Сахаров, оценивая поход 860 г. как первый значимый выход Руси на международную арену, считает, что между противоборствующими сторонами был заключен договор «мира и любви». «Если заключение договора “мира и любви” с империей, включавшего соглашение о крещении Руси, а точнее сказать, о готовности допустить на русскую территорию православную миссию, имело для Руси огромное политическое значение, небывало подняло престиж древнерусского государства и означало своеобразное “дипломатическое признание” древней Руси, то конкретные условия договора могли являть собой уже первые реальные плоды этого признания»{33}.

Было ли нападение русов на Константинополь согласовано с Арабским халифатом? Вполне возможно, поскольку арабы были в то время одними из главных врагов Византии. Необходимо отметить, что как раз накануне этого нападения, в 859 г. византийские войска потерпели сокрушительное поражение в сражении с войсками Арабского халифата. «Едва избежав пленения, император Михаил III (842–867) спешно провел подготовку к новой военной кампании и в начале июня 860 г. повел армию в новый поход против арабов. Этим и воспользовались русы и 18 июня 860 г. появились у стен византийской столицы»{34}. К тому же именно в это время греческий флот ушел к о. Крит для борьбы с пиратами.

Но чтобы воспользоваться этим обстоятельством, русы должны были знать заранее о предстоящем сражении между арабской и византийской армиями. Понятно, что узнать об этом они, скорее всего, могли только от арабов, кровно заинтересованных в своей победе. И они добились того, что, узнав о нападении русов на свою столицу, Михаил III спешно покинул поле боя и возвратился в Константинополь. Все это подтверждает версию о согласованности действий русов и арабов, тем более уж слишком коротким был промежуток между выступлением византийской армии из Константинополя и нападением на него флота русов.

Не исключено, что между арабами и русами существовал какой- то союзный договор — ведь они были старыми партнерами и, если для арабов Византийская империя являлась давним врагом, то для русов в данной ситуации могли реализоваться планы, растущие в отношении Византии, ослабленной войнами с мусульманским Востоком, и грех было этим не воспользоваться.

Но были ли взаимоотношения русов с Византийской империей до посольства 839 г.? Мы имеем единственный и самый ранний восточный источник, свидетельствующий об этом и к тому же идентифицирующий русов и славян и созданный до похода 860 г. Это «Книга путей и стран» Ибн Хордадбеха (род. ок. 820 г.). Вот что в ней говорится о русах: «Если говорить о купцах ар-Рус, то это одна из разновидностей (джинс) славян. Они доставляют заячьи шкурки, шкурки черных лисиц и мечи из самых отдаленных (окраин страны) славян к Румийскому морю (по мнению А.Г. Кузьмина — Черному морю. — С.Ц.). Владетель (сахиб) ар-Рума взимает с них десятину (ушр). Если они отправляются по Танису — реке славян — то проезжают мимо Хамлиджа, города хазар. Их владетель (сахиб) также взимает с них десятину. Затем они отправляются по морю Джурджан и высаживаются на любом берегу. Окружность этого моря 500 фарсангов. Иногда они везут свои товары от Джурджана до Багдада на верблюдах. Переводчиками (для) них являются славянские слуги-евнухи (хадам). Они утверждают, что они христиане и платят подушную подать (джизью)»{35}. То есть, автор этого текста был прекрасно осведомлен о торговых связях русов и византийцев.

Важно также понимать, что русы в те времена главенствовали над многими племенами Восточной Европы и держали в своих руках международную торговлю мехами, поставляя их на Арабский Восток и в Византию. Видимо, именно русы, имея преимущество и авторитет среди других восточноевропейских племен, могли выставить значительные воинские силы и построить необходимое для большой военной операции количество кораблей.

Скорее, к 860 г. эти торговые связи с Византией уже мало устраивали русов, стремящихся к расширению своего влияния. Очень интересен факт, что еще до 860 г. русы «утверждают, что они христиане». Это значит, скорее всего, что среди них уже в те времена были христиане. Вряд ли они стали бы обманывать в таком важном и легко проверяемом вопросе, как вера. Но к вопросу крещения русов до 860 г. мы еще вернемся.

Главные причины такой демонстрации силы — это торговые интересы русов, уже более столетия торговавших с Арабским Востоком. Знаменитый летописный путь «из варяг в греки» хоть и известен со времен бронзового века {36} получил новый импульс именно благодаря этому походу 860 г. Необходимость в новом серьезном торговом партнере в лице Византийской империи была налицо. И выгоды иметь серьезный торговый центр, и не один, на Днепре были очевидны. И, если Великий волжский путь функционировал, по крайней мере с середины VIII в., благодаря активности русов севера и востока Древней Руси, то путь «из варяг в греки», получив после похода 860 г. новый импульс, во многом определил дальнейшее развитие молодого государства на юге, превратив Киев из небольшого городка в могущественную столицу Древней Руси, в один из самых крупных городов Европы.

Интересно, а изгнание варягов накануне призвания Рюрика не могло быть связано с походом 860 г.? Может быть, за этим фактом кроется борьба язычества с христианством в среде русов. На этот вопрос мы постараемся ответить ниже.

3. Хазары и русь накануне 860 г.

Для более вероятной локализации Русского каганата и понимания причин похода 860 г., необходимо рассмотреть непростую политическую ситуацию в Хазарском каганате в первой половине IX в.

Как известно, в VIII–IX вв. доминирующее место в истории юга Восточной Европы принадлежало именно Хазарскому государству. Это достаточно мощное образование, не только подчинившее себе ряд воинственных кочевых племен Причерноморских степей и Прикаспия, но и сумевшее в течение длительного времени сдерживать натиск Арабского халифата на Кавказе.

Относительно территории, занимаемой Хазарским каганатом, единого мнения среди исследователей нет. Б.А. Рыбаков считает, что это вызвано тем, что его границы были изменчивы. «Если каждое упоминание источников о взимании дани хазарами или о попытке их взимать дань (как в случае с полянами, давшими вместо дани символ суверенности — меч) рассматривать как доказательство вхождения этих племен в состав каганата, то Хазария будет выглядеть огромной державой, занимающей половину Восточной Европы»{37}. Опираясь на известный хазарский документ «Ответ царя Иосифа» и арабские источники, Рыбаков очерчивает эту границу «как пространство между Доном (у Саркела) и Каспием, с одной стороны, и между Манычем и Нижней Волгой, с другой. К этому следует прибавить давние хазарские владения в Дагестане с городами Семендером и Беленджером». У хазар также были владения в районе Керченского пролива и в Крыму{38}. (Рис. 17)

По мнению В.В. Седова, Хазарский каганат занимал достаточно обширную территорию и, включал в себя «на севере весь бассейн Северского Донца и бассейн Дона почти до Воронежа, на западе — Северное Приазовье и часть Крыма, на юге — Кубань и предгорья Кавказа вплоть до Каспийского моря. Население Хазарского государства было многоэтничным, в его составе были хазары, аланы, болгары, угры, славяне и другие, более мелкие племена. Арабские авторы сообщают о десятке городов-крепостей, имевших мощные каменные фортификационные сооружения. Они были сконцентрированы на юго-восточной окраине Хазарии, куда через Дербентские «ворота» могли в первую очередь проникнуть боевые силы ее главного противника — Арабского халифата{39}.

Таким образом, Хазария становится главным союзником Византии в ее постоянной борьбе с арабами.

М.И. Артамонов пишет по этому поводу: «Могущественная Хазарская держава была желанным союзником как для Византийской империи, так и для Арабского халифата, изнемогающих в непрекращающейся борьбе друг с другом. Оба эти государства неоднократно пытались обеспечить прочные дружеские отношения с хазарами родственными связями с каганатом, и та и другая сторона с еще большей настойчивостью старались навязать хазарам свою религию, как лучшую в данных условиях форму подчинения хазар своим политическим интересам.

Еще в 737 г. Мервану удалось принудить хазарского кагана принять мусульманство. Однако вынужденное обращение было непрочным. Хазарский каган скоро отказался от религии своих врагов, что, впрочем, не помешало мусульманству распространиться среди населения Хазарии. Связанное с Византией христианство издавна и широко было распространено в подвластных Хазарии областях Крыма и Кавказа, и давление на хазар с этой стороны было, без сомнения, если не столь грубым и прямолинейным, как со стороны арабов-мусульман, но зато более постоянным»{40}.

Вместе с тем, среди основной массы хазар-кочевников еще продолжала жить старая языческая религия. «Однако, — как пишет Артамонов, — еще в первой половине VIII в. перед правительством Хазарии встала дилемма — либо христианство, либо ислам», либо их взаимное сосуществование. Но хазары выбрали третью — иудаизм, несмотря на то, что это противоречило самой его сути, а именно идеи избранности еврейского народа.

«Эта религия не объединяла разноплеменное население, а наоборот, разъединяла его; поэтому она не могла служить прикрытием и обоснованием классового господства, она подчеркивала классовые противоположности и отделяла исповедующее ее правительство от народа»{41}.

Таким образом, благодаря принятию верхушкой Хазарии иудаизма при сосуществовании христианства, ислама и язычества, была заложена мина замедленного действия, взрыв которой привел, в итоге, к уничтожению этого государства, постепенно расшатываемого внутренними противоречиями.

Столица каганата — город Итиль, располагался в дельте Волги и пока не обнаружен археологами. По одной из версий, учитывающей, что Каспийское море в VIII в. было меньше по своим размерам, и дельта Волги находилась почти в 100 км южнее существующей, Итиль сегодня может располагаться на дне Каспия. (Рис. 2, 3)

Рис. 2. Территория Хазарии по данным письма царя Иосифа (по Могаричеву Ю.М.)

Рис. 3. Местоположение города Итиля, столицы хазар (по Могаричеву Ю.М.)

Этот город подробно описан арабскими авторами, в частности ал-Масуди. Город состоял из трех частей: его кварталы располагались по обоим берегам Волги, а на острове замок, построенный из редкого для Хазарии обожженного кирпича; стены же самого Итиля были возведены из кирпича-сырца.

Население столицы было полиэтничным и состояло из общин иудеев, мусульман, христиан и язычников, среди которых были славяне и русы{42}.

В 30-е годы IX в., о чем свидетельствуют византийские документы, у Хазарского каганата появился еще какой-то соперник.

Правители Хазарии не смогли сдерживать военный натиск этого соседа и направили послов в Византию с просьбой о помощи в крепостном строительстве, на которую благожелательно откликнулся византийский император Феофил (829–842 гг.).

В Хазарию, о чем повествует Константин Багрянородный{43}, была направлена экспедиция во главе с Петроной Каматиром, братом жены императора Феодоры, что говорит о том, какое большое значение придавал император этой экспедиции. Константин Багрянородный рассказывает о постройке экспедицией Петроны крепости Саркел на левом берегу Дона, в устье Цымлы, не сообщая точной даты этого строительства. (Рис. 4)

Археологические исследования показали, что это была мощная для своего времени крепость. Как пишет В.В. Седов: «Она имела в плане форму четырехугольника размерами 193,5 x 133,5 м, кирпичные стены по периметру толщиной 3,75 м и башни по углам и вдоль стен. Крепостные сооружения Саркела своей геометрической правильностью, точностью разбивки и безукоризненной техникой кладки, подчеркивает исследователь П.А. Раппопорт, свидетельствуют о том, что строителями их были мастера, имеющие богатый опыт кирпичного строительства. Вместе с тем, формат кирпича, технология кладки и исключительно геометрический план крепости определенно указывают на то, что это была не собственно византийская (константинопольская) строительная традиция. Крепостные сооружения Саркела обнаруживают черты сходства с раннесредневековым строительством Кавказского региона, а отдельные элементы сопоставимы с иранской архитектурой. В этой связи можно с большой долей определенности полагать, что строителями Саркела были мастера не из Константинополя, а из одной из малоазийских фем, скорее всего из Пафлагонии»{44}.

Рис. 4. Схематический план Саркела (по Артамонову М. И.)

Интересно, что по возвращении в Константинополь, Петрона

Каматар заявил императору:

«Если ты хочешь всецело и самовластно повелевать крепостью Херсоном и местностями в нем и не упускать их из своих рук, избери собственного стратига и не доверяй их протевонам и архонтам»{45}.

Дело в том, что до 30-х годов IX в. Крымская Готия находилась в составе Хазарского каганата. В связи с тем, что Византия выполнила для Хазарии строительство крепостей, последняя была вынуждена уступить крымские земли. Херсон с округой стал византийской фемой, первым стратигом которой был Петрона Каматир. Кроме этой территории, остальной Крым принадлежал, в основном, хазарам.

М.И. Артамонов пишет: «Освобождение Готии из-под власти Хазар и переход ее во власть Византии, по-видимому, произошли в период острого кризиса, который, — подчеркивает автор, — переживала Хазария в первой четверти IX в. после реформ Обадия. Хазария в то время не располагала силами для противодействия этому переходу и должна была с ним примириться. Одной из важнейших задач хазарского посольства в Константинополь и ответной миссии Петроны и могло быть улаживание связанного с этим конфликта между Хазарией и Византией. Оба государства были слишком заинтересованы друг в друге, чтобы не найти пути к примирению, особенно перед лицом новых, вставших пред тем и другим опасностей в виде вторжения мадьяр и появления агрессивного Русского государства. Участие Византии в сооружении Саркела было дружественной демонстрацией готовности империи разделить с хазарами усилия по борьбе с новыми общими врагами»{46}.

Необходимо отметить, что подобная смена власти в Крыму не могла обойти стороной торговые интересы русов. Они не только находились во враждебных отношениях с Хазарией, но имели с ней партнерские торговые отношения, в том числе, через Крымскую Готию. Об их присутствии там говорят и найденные впоследствии в Херсонесе Константином (Кириллом) русские письмена. Видимо, новая византийская администрация мешала устоявшимся торговым отношениям, что, возможно, и повлияло на необходимость продемонстрировать свою силу в 860 г.

Рис. 5. Белокаменная стена и план Маяцкого городища (по Артамонову М. И.)

В.В. Седов пишет: «Исследователи не раз обращали внимание на то, что постройка Саркела и уступка Хазарией Византии Крымской Готии крайне неравноценны. Высказывались догадки, что возведение Саркела было “ширмой”, а не главной задачей миссии Петроны. Но никаких подтверждений этому до недавнего времени не было. Теперь археологические материалы свидетельствуют, что это действительно так.

Византийское военно-фортификационное строительство в Хазарии в 30-х годах IX в. не ограничилось возведением Саркела. Параллельно, как показывают археологические изыскания, византийскими мастерами были произведены крупные работы по укреплению северо-западных рубежей Хазарского каганата: были выстроены мощные для того времени крепости там, где территория салтово-маяцкой культуры вплотную соприкасалась с ареалом волынцевской культуры и роменско- борщевских древностей»{47}. (Рис. 5,6) А именно с волынцевской культурой В.В. Седов связывает расселение русов. Далее он продолжает: «Картогра- фия каменных крепостей Хазарского государст- ва, выстроенных в византийской военно- инженерной традиции, достаточно надежно указывает на то, что все они предназначались для защиты северо-западных рубежей. За ними на север и запад простирались земли славян-русов, которые основали раннегосударственное образование — Русский каганат. Очевидно, последний и стал в эти годы IX в. угрозой Хазарии»{48}.

Рис. 6. План Правобережного Цимлянского городища. (Из книги С.А. Плетневой «Очерки хазарской археологии» М.; Иерусалим, 1999)

Можно представить себе насколько серьезную угрозу представлял Русский каганат для Хазарии, что она «вынуждена была ценою территориальных уступок с помощью византийских инженеров и строителей создать мощную линию крепостных сооружений, способную выдержать натиск своего крепнущего соседа — Русского каганата, на своих северо-западных рубежах{49}.

В отношении строительства этих крепостей существуют разногласия между исследователями. По одной из версий, о которой речь пойдет ниже, возможными строителями этих крепостей были сами русы. (Рис. 7, 8)

Интересно, что В.В. Седов именно со строительством крепостей и неудачей посольства русов в 839 г. («Вертинские анналы»), связывает нападение русов на Амастриду. «Безрезультатные попытки установить контакты с Византией, по-видимому, были расценены в Русском каганате как недружественные. И последовала ответная акция — нападение русов на византийский город Амастриду. Он был избран для военного набега не случайно. Амастрида была административным центром Пафлагонии, а строители Саркела и, по всей вероятности, хазарских крепостей на пограничье с Русским каганатом были мастера именно из этой византийской фемы. О нападении «варваров росов — народа, как все знают, дикого и жестокого» на Амастриду рассказывает «Житие Георгия Амастридского», которое, согласно изысканиям В.Г. Василевского и И. Шевченко было написано Игнатием до 842 г. В этой связи время погрома русами Амастриды определяется обычно 840 г., то есть вслед за неудачной попыткой их кагана наладить отношения с Византией»{50}.

Рис. 7. Поселения и городища салтово-маяцкой культуры и границы Русского каганата (VIII–IX вв.) (по Галкиной Е. С.)

Рис. 8. Племена Восточной Европы и Заволжья в начале X в. по данным анонимного сочинения «Худуд аль-Алам» (по Галкиной Е. С.)

Не следует забывать, что Амастрида была крупнейшим торговым центром на Черном море. Вот как писал об этом городе Никита Пафлагон (род. 885 г.) в «Житии патриарха Игнатия» (в нем описан и небезызвестный поход 860 г.): «О, Амастрида, око Пафлагонии, а лучше сказать — почти всей вселенной! В нее стекаются, как на общий рынок, скифы, как населяющие северные берега Эвксина, так и живущие южнее. Они привозят сюда свои и забирают амастридские товары». М.В. Бибиков пишет по этому поводу: «Если идентификация скифов с росами верна, то в данном случае зафиксированы древнейшие торговые контакты между Византией и Русью»{51}.

Интересно, что, несмотря на возобновление дружеских отношений с Византией в 834 г. хазары не позволили Петроне соорудить в Саркеле христианский храм, хотя он рассчитывал на это строительство и даже привез к месту постройки крепости мраморные архитектурные украшения для его строительства. А ведь среди хазар было немало христиан. М.И. Артамонов считал, что подобное отношение хазар к христианству было вызвано принятие каганом Хазарии Обадием иудейской религии в качестве государственной в начале IX в. «Религиозные ограничения и преследования распространялись не только на христиан, они охватывали и мусульман, особенно опасных для Хазарии по их связям с враждебным Арабским халифатом»{52}.

Особый интерес для данной работы представляют взаимоотношения византийцев и хазар на Крымском полуострове. Надо сказать, что отношения между Византией и Хазарией в Таврике в середине IX в. были довольно напряженными. Если в период с конца 10-х по начало 40-х годов «источники не позволяют говорить об угрозе Херсонесу со стороны “врагов”», то к середине IX в. ситуация меняется. «По мнению К. Цукермана, в 50-х гг. территория, принадлежавшая империи, ограничивалась только Херсонесом и его ближайшей округой. В результате фема Климатов была переименована в фему Херсон»{53}.

А это означает, что контроль за действиями флота русов мог осуществляться только со стороны Херсонеса, и они могли пройти незамеченными через Керченский (Боспор) пролив. Хазарская администрация Таврики вряд ли была заинтересована сообщать об этом византийцам. Не исключено, что они сами имели интерес в получении части добычи от этого похода, поскольку основные доходы получали от посреднических услуг. «Торговые пошлины (десятина) наряду с данью с подвластных народов были важнейшей статьей доходов Хазарского государства: каганат прочно удерживал речные магистрали — Дон и Волгу, ведущие с севера — из глубин Восточной Европы и формирующегося Русского государства — к Черному и Каспийскому морям, в Византию и на Ближний Восток, а также контролировал (до X в.) ответвление т. н. Шелкового пути, ведущего с Востока (из Китая) через Северный Кавказ к городам Северного Причерноморья. При этом, вопреки ставшим расхожим представлением о главенстве «финансового капитала» в Хазарии, у нумизматов практически нет данных о денежном обращении в каганате; хазары чеканили собственные подражания арабским дирхемам, но клады серебряных монет на территории каганата единичны, особенно по сравнению с многими десятками кладов, содержащих десятки тысяч монет на территории Руси (и связанной с ней Скандинавии). Русь должна была испрашивать разрешения хазар, чтобы те пропустили их дружины в Закавказье, и платить десятину при провозе товаров для торговли. Царь Иосиф утверждал, что если бы он не сдерживал русов, те захватили бы весь цивилизованный мир. Русь стала главным соперником каганата в Восточной Европе»{54}.

Хазария, начиная со второй четверти IX в., вынуждена была постоянно лавировать не только между традиционными грозными соседями — Византийской империей и Арабским халифатом, но и считаться с новым, все более набирающим силы соперником, к тому же кровно заинтересованном в беспрепятственной международной торговле с главными врагами каганата, русами.

Учитывая сложившуюся политическую ситуацию в регионе, у русов были весьма веские причины для нападения на Константинополь в 860 г. при молчаливом согласии хазар и союзе с арабами.

4. Подготовка к походу и нападение на Константинополь

Как и где происходила подготовка русов к походу, и по какой из восточноевропейских рек они спустились к морским просторам

— один из важнейших вопросов данного исследования. К нему примыкает и другой — была ли прямая договоренность с арабами о совместных действиях? Понимание этого вопроса поможет также в локализации Русского каганата и региона расселения русов в IX в.

Интересно, что в Новгородской Первой летописи о походе руси на Константинополь говорится в связи с правлением Кия, которое летописец считает одновременным с правлением Михаила III{55}. А вот по данным Никоновской летописи Аскольд и Дир знали о войне Византии с Арабским халифатом. «Множество съвокупляшеся Агарян прихождаху на Царьград, и сиа множицею творящее. Слышавшее же Киевстии князи Аскольд и Дир, идоша на Царьград и многа зла сътвориша»{56}. Это дало возможность М.Д. Приселкову предположить о существовании договоренности руси с арабами о единовременности боевых действий{57}.

Не следует забывать о том, что если у русов была договоренность с арабами, которые в это время воевали с Византией, то времени у русов было мало, скорее всего, не более двух недель. Будем исходить именно из этих сроков в наших расчетах. В Азовское или Черное море они могли попасть через три реки: Днепр, Дон и Кубань. Рассмотрим все три варианта, исходя из сжатости сроков.

Исследователи давно обратили внимание на то, что практически все нападения русов на Константинополь происходили во второй половине июля, увязывая начало похода со славянским языческим праздником Купала, который праздновался 24 июня в день летнего солнцестояния. Так, авары начали штурм Константинополя 29 июля 629 г., как только подошел флот русов. Я.Е. Боровский подсчитал, сколько времени требовалось, чтобы дойти от Киева до Константинополя — оказывается около месяца{58}, то есть, если сигнал от арабов их застиг в Киеве, то к 18 июня быть у стен Царьграда они не успевали. Могли они ожидать этого сигнала, ниже по Днепру? Вполне вероятно. Здесь, правда, существует одно «но» — дельта Днепра контролировалась византийцами.

Рассмотрим движение флота русов по Днепру, описанное Константином Багрянородным и проанализированное Я.Е. Боровским. «По Константину Багрянородному, однодревки (моноксилы) из многих местностей Руси (Новгорода, Смоленска, Любеча, Чернигова, Вышгорода) собирались под Киевом и в июне отправлялись вниз рекой Данапром (Днепром). В городе Витичеве они ждали еще два-три дня, пока соберутся все однодревки, и тогда пускались в путь, проплыв по Днепру до первого порога. Пройдя все семь порогов, на острове св. Георгия (Хортица) приносили жертвоприношения и, отдохнув, двигались дальше по Днепру и плыли около четырех дней к острову Березани, где отдыхали два-три дня. От Березани до Царьграда они плыли вдоль северного берега Черного моря к самому устью Дуная и отсюда вдоль Болгарской земли достигали Месемврии.

Константин Багрянородный не указывает, сколько времени занимала поездка от Витичева до Хортицы, лишь отмечено, что путь от Хортицы до Березани занимал около четырех дней. Соответственно путь от Киева до Хортицы вместе с отдыхом, учитывая все трудности перехода через пороги (около двух дней), занимал дней 10. В общем, путь по Днепру (вместе с отдыхом) занимал у путников 20 дней. Еще около 11 дней приходилось на путь вдоль берегов Черного моря (от устья Днепра до устья Дуная — восемь дней и до Царьграда — три дня). Таким образом, по Константину Багрянородному, который называл плаванье русов «мучительным, невыносимым и тяжким», путь от Киева до Царьграда (вместе с остановками на отдых и ремонт челнов) занимал около месяца (по исследованию Н.Н. Воронина, около 35—45 дней, и лишь при благоприятных условиях от Киева до дунайской дельты ехали 10, а от нее до Царьграда — 15 дней). Наименьшее время, за которое могли проделать путь от Киева до Константинополя, равнялось 25–30 дням, или одному месяцу. «Условия плавания по Черному морю, — писал Н.Н. Воронин, — были наиболее благоприятны в конце июня и до начала августа». Военные походы на Царьград, известные по летописи, также начинались в это время»{59}. (Рис. 9)

Рис. 9. Карта походов русов на Константинополь

Учитывая вышесказанное и допустив, что русы шли по Днепру из Киева, они могли дожидаться гонца от арабов, только находясь не дальше разветвленной дельты Дуная, прячась среди ее многочисленных низменных островов. Здесь следует учитывать внезапность нападения на Константинополь. Встает вопрос — могли ли русы осуществить внезапное нападение, спускаясь по Днепру к Черному морю? Вряд ли, учитывая близость к Крыму, принадлежащему тогда почти полностью Византии, и союзные отношения последней с Болгарией, которой тогда принадлежала дельта Дуная. К тому же патриарх Фотий писал, что русы отделены от Византии многими реками, а Днепр — одна река, хорошо известная грекам еще с античных времен.

Посмотрим, сколько времени понадобилось бы русам, чтобы скрытно спуститься вниз по Дону. Здесь нам поможет так называемая дипломатическая переписка Хасдая во времена правления Константина Багрянородного, из которой можно понять, что время плаванья по морю между Константинополем и Хазарией всего 15 дней{60}. Видимо, началом Хазарии в этом документе считался Керченский пролив. В таком случае встает вопрос — а пропустили бы хазары флот русов через свою территорию, учитывая, что именно на Дону стояла самая мощная, построенная при помощи Византии крепость Саркел?

Подобная ситуация известна уже во времена князя Олега по трудам исламского историка Ал-Масуди, который писал, что после 912 г. около 500 судов русов, каждое из которых может нести 100 человек, прибыло ко входу в Керченский пролив, и у хазарского царя попросили разрешения проплыть вниз по его реке и таким образом достичь Каспийского моря. Хазарский царь, не имея собственного военного флота, согласился при условии предоставления ему половины добычи. Русы разграбили Азербайджан, Гил и Дайлам{61}.

И в случае нападения на Константинополь в 860 г., хазары могли поступить таким же образом — пропустить корабли русов через Керченский пролив, оговорив получение от них части добычи. Кстати сказать, находясь в районе Керченского пролива русам было проще договориться с арабами о нападении на Царьград и согласовать сроки своего выступления. Таким образом, нападение со стороны Дона и затем пересечение Черного моря, напрямую могло дать тот самый эффект неожиданности, описанный патриархом Фотием. Да и по срокам — это как раз те самые две недели, за которые можно было доплыть из Керченского пролива до Константинополя. В этом случае, русы могли идти по Черному морю не вдоль берега, а напрямую к Константинополю, ориентируясь по Полярной звезде.

Рис. 10. Остров русов

Рис. 11. Константинополь в середине XV в.

Что касается р. Кубань, то в этом походе могла быть использована ее дельта в качестве скрытной стоянки в районе будущей Тьмутаракани. Необходимо отметить, что уже в VIII–IX вв., о чем свидетельствуют слявяно-русские древности Северо-Восточного Приазовья, на этих территориях, не исключая и Таманский полуостров, начинают расселяться славянские племена{62}. Поэтому нападение русов на Константинополь с приазовских территорий весьма вероятно. (Рис. 10)

Возможно, что у Византии еще не существовало в те времена системы оповещения о движении судов в Черном море, которая существовала в X в. Во всяком случае, в 30-е годы IX в. была создана фема Климаты с центром в Херсонесе для защиты от неких неназванных по имени усилившихся врагов при императоре Феофиле{63}.

Здесь еще важно понять — из какого места арабы могли послать гонца к русам и сколько ему потребовалось времени для их оповещения. Как известно, император Михаил III узнал о нападении русов, находясь у Мавропотама (Черная река). Специалистами неоднократно делались попытки локализовать это место, где еще в 844 г. крупным поражением окончился поход на арабов логофета Феоктиста. С Мавропотамом отождествляли разные реки: Мелас («Черная») на Херсонесе Фракийском, впадающей в Эгейское море; Мелас, приток р. Атирас, впадающей в Пропонтиду в заливе Чекмедье (в 6-ти часах пешего пути на юго-восток от Константинополя; Мелас, приток Сангрия, некогда впадавшая в него через оз. Собандия к востоку от Никомидии (ныне р. Чарксу, не связанная с Сангрием) и, наконец, Мелас (тюрк. Кара-су «Черная вода»), левый приток Галиса (Кызыл-ырмак), к северу от горы Аргея (Эрдохья-даг) в Каппадокии. Первые три гипотезы не получили признания. Сейчас бытует вполне обоснованное мнение, основанное на словах Фотия о «дальних» трудах императора «за рубежом» империи, что к моменту нападения руси на Константинополь Михаил III с армией находился в Каппадокии. «Это значит, — пишет Кузенков, — что от столицы его отделяло более 500 километров — около месяца обычного пути и не менее недели спешного»{64}.

Рис. 12. План Константинополя

Этот вполне обоснованный вывод крайне важен для понимания того, откуда и за какое время русы получили известие, что император ушел с войсками из Константинополя. Дело в том, что река Галис, у которой императора застигла весть о нападении русов, впадает в Черное море, и по ней арабский вестник мог быстро спуститься к морю и за неделю(?) пересечь Черное море, чтобы достичь Керченского пролива, известив русов, что столица империи беззащитна. А от дельты Галиса до Керченского пролива самое короткое расстояние для пересечения Черного моря.

Так что нападение русов никак не могло происходить из Киева. Так быстро арабский гонец мог попасть только в район Керченского пролива на дружественную русам того времени хазарскую территорию.

Таким образом, мы можем реконструировать события 860 года следующим образом: русы ожидали известия от арабов, находясь в дельте Кубани, сосредоточив там собранный со всей территории Русского каганата флот и войска и, получив известие от них, в первых числах июля направились к Константинополю в количестве не менее 8 000 воинов (ладья несла не менее 40 человек). Необходимо отметить, что вряд ли такими малыми силами они рискнули напасть на столицу могущественной империи, не будучи уверенными, что в ней нет войск. Кораблей византийцев там тоже тогда не было — это лишнее подтверждение, что войска императора, скорее всего, переправлялись морем до устья Галиса, а потом, вниз по реке до его притока пресловутого Мавропотама. Так что императорский флот тоже не являлся помехой для нападения.

Дальше события развивались, скорее всего, следующим образом:

1. 18 июня согласно Брюссельской хронике к Константинополю подошел флот русов, численностью от 200 до 360 кораблей. Войско русов было не менее 8 000 воинов. Нападение было неожиданным. Поскольку нападавшие не встретили сопротивления, они осадили Константинополь, разграбили пригороды, захватили в плен и убили множество жителей, действуя с невиданной жестокостью.

2. Разорению подверглись также окрестные области, в том числе Принцевы острова в Мраморном море, в 100 км от Царьграда. (Рис. 11)

3. Укрывшиеся в городе жители с ужасом ожидали штурма, который русы почему то откладывали. Возможно, в ожидании выкупа. В одну из ночей, вероятно, была предпринята атака (возможно, показательная) со стороны моря (с суши Константинополь защищали неприступные стены, длиной около 17 км). Эта атака посеяла панику среди горожан.

4. Патриарх Фотий, ободряя граждан, призывал в своих гомилиях уповать на покровительство Богородицы; вокруг стен города была с молебнами обнесена священная риза Богородицы, вскоре после чего русы сняли осаду и отступили от Константинополя, унося богатую добычу{65}.

Здесь встает очень важный вопрос: а собирались ли войска русов брать Константинополь штурмом? Они с легкостью могли это сделать сразу по прибытию под стены столицы Византийской империи, поскольку защищать город было некому. Однако они этого не сделали. Может быть, в намерение вождей нападавших вовсе не входило брать город, а лишь напутать его жителей и тем скорей склонить к переговорам и получить отступные? Может быть, ждали появления самого императора, чтобы начать переговоры? Почему они сняли осаду? Ведь даже если произошло чудо — оно влечет за собой реальные поступки людей. Тем более что чудо, пресловутая буря, известная лишь по более поздним источникам, а не по данным свидетелей событий, произошло позднее.

Вывод напрашивается лишь один — русы не собирались брать штурмом Константинополь, а, наведя ужас на его жителей, готовились к переговорам с императором Михаилом, который, узнав о нападении, спешно вернулся в свою столицу, с трудом переправившись через Босфор.

Сам патриарх Фотий ничего не пишет о последующем чуде — о нем сообщают гораздо более поздние источники, в частности, семейство хроник Симеона Логофета (середина X в.) «Василевс же, прибыв, едва смог переправиться. И отправились они с патриархом Фотием во Влахернский храм Божьей Матери и там призывали к милости и состраданию Божество. Затем, вынеся с пением гимнов святой омофорий Богородицы, они окунули его краем в море; и хотя стоял штиль, сразу же начались порывы ветров, и на спокойном море волны стали громоздиться друг на друга, и суда безбожных росов были разбиты, так что лишь немногие избежали опасности»{66}.

Кстати сказать, сам патриарх Фотий ничего не говорит о прибытии императора, как и о самом чуде (имеется в виду поднявшаяся буря). Он лишь свидетельствует о снятии русами осады. Поэтому известие о подобном чуде мы не будем считать достоверным. Важно, что после описываемых событий русы прислали посольство с просьбой о заключении договора и принятии крещения.

В итоге мы можем сделать следующие выводы:

1. До 860 г. русы уже имели дипломатические и торговые контакты с Византией.

2. Русы были хорошо знакомы с христианством и, возможно, среди них уже были христиане.

3. Византийская империя была в этот период ослаблена боевыми действиями с Арабским халифатом, которые были давними партнерами русов по международной торговле и были заинтересованы в нападении последних на беззащитный Константинополь.

4. Действия арабской армии и флота русов, скорее всего, были согласованы и, вероятно, арабы оповестили русов о том, что в Константинополе нет войск.

5. Основной причиной похода на столицу Византийской империи было не получение военной добычи, а с помощью демонстрации своей силы добиться заключения выгодного для себя торгового и политического договора. Именно поэтому русы лишь разграбили Принцевы острова и пригороды Константинополя и не предприняли никакой попытки взять штурмом беззащитный город.

6. Русы проявили готовность к принятию христианства.

Рис. 13. Центр Константинополя

ГЛАВА II.

РУСЫ И РУССКИЙ КАГАНАТ

1. Откуда пришли русы?

Теперь встает вопрос: где жили сами русы и какие земли находились у них в подчинении? Какие племена Северо-Восточной Европы участвовали в походе 860 года? Где находился сам Русский каганат?

Эти же вопросы задает и свидетель данных событий патриарх Фотий в первой гомилии «На нашествие росов»: «Откуда обрушилась на нас эта страшная гроза гиперборейская? Что за сгустившиеся тучи горестей, каких осуждений суровые скрежетания исторгли на нас эту невыносимую молнию? Откуда низвергся этот нахлынувший сплошной варварский град…»{67} Понятно, что эти вопросы — откуда пришел враг и какими он располагает возможностями, волновал всех византийцев.

Патриарх Фотий сокрушается, что: «коварный набег варваров не дал молве времени сообщить о нем, чтобы были обдуманы какие-нибудь меры безопасности, но сама явь бежала вместе с вестью — и это в то время, как нападали оттуда, откуда мы отделены столькими землями и племенными владениями, судоходными реками и морями без пристаней»{68}. Кузенков интерпретирует эту фразу следующим образом, считая, что «Фотий неплохо осведомлен о тех областях, откуда появились нападавшие. Упомянутые “племенные владения (этнархии)” и “судоходные реки”, отделяющие их от Византии, целесообразно сопоставить с сообщением “Вертинских анналов” о неких враждебных народах (видимо венграх), перекрывших в 838 г. путь послам-росам из Константинополя к своему “хакану”. Все это указывает скорее на Восточно-Европейскую равнину, чем на приморские области в районе Тавриды или Тмуторокани»{69}. Но ведь учитывая достаточно широкую область расселения восточнославянских племен — место, где собрался флот русов и откуда они нанесли удар, может быть локализовано в разных местах. Как раз территория Русского каганата, как это будет ясно из дальнейшего, «отделена столькими землями (хазарами, аланами и венграми. — С.Ц.), судоходными реками (Доном, Волгой и Кубанью.

— С. Ц.) и морями без пристаней (Азовское море, Каспий и северо- восточное побережье Черного моря. — С. Ц.)».

Фотий говорит о русах, что это «скифский народ, жестокий и варварский, выползя из самых предвратий города, будто дикий зверь объел окрестности его»{70}. Речь идет о том, что русы ограбили окрестности Константинополя. Во второй гомилии на нашествие росов, Фотий говорит о нападении, что «вовсе не похоже оно на другие набегы варваров», что оно было слишком неожиданным и невероятно стремительным{71}. Здесь же патриарх Фотий дает характеристику русам: «Народ незаметный, не бравшийся в расчет, народ, причисляемый к рабам, безвестный — но получивший имя от похода на нас, неприметный — но ставший значительным, низменный и беспомощный — но взошедший на вершину блеска и богатства; народ, поселившийся где-то далеко от нас, варварский, кочующий, имеющий дерзость (в качестве) оружия, беспечный, неуправляемый, без военачальника, такою толпой, столь стремительно нахлынул, будто морская волна, на наши пределы…»{72} В этом отрывке есть очень важный пассаж — что свое имя русы получили «от похода на нас», а это согласуется с известием ПВЛ, на что указывает и Кузенков{73}, а именно на то, что именно со времен Михаила «начася прозывати Русьска земля». Он так же отмечает, что «древнерусская традиция связывает выход Руси на историческую сцену с походом 860 г.»{74}. То есть впервые русы были выделены среди других восточнославянских племен, которые всегда именовались просто скифами. Здесь следует задаться вопросом, почему именно после этого похода появилось понятие Русская земля. Вполне очевидно, что русы были главенствующим племенем среди восточных славян, и именно их представители вели последующие переговоры с Византией, а поскольку до этого события империя, которой уже давно были хорошо известны другие славянские племена, видимо, мало что знала о русах, то после похода всех восточных славян так именовала — по главенствующему племени — русами (росами). О главенстве руси над соседними племенами Фотий пишет в знаменитом Окружном послании: «тот самый так называемый (народ) Рос, те самые, кто — поработив (живших) окрест них и оттого чрезмерно возгордившись — подняли руку на саму Ромейскую державу»{75}. Из этих текстов еще следует, что в Византии и до этого похода знали о русах, но не придавали этому народу должного значения: «народ незаметный, не бравшийся в расчет», народ, от которого никак не ожидали серьезной угрозы для Византийской империи.

Возможно, что русы совсем недавно подчинили себе соседние славянские племена, и, ощутив свое могущество после этого, решили продемонстрировать свою силу Византийской империи. Поскольку русы были известны византийцам в первую очередь в качестве торговцев, то они могли не придавать серьезного отношения людям, озабоченных лишь своими барышами. Да и прежние их нападения были известны лишь на периферии Византийской империи. О том, что другие славянские племена находились у русов в подчинении и платят им дань, сообщают и многие мусульманские писатели.

Здесь следует обратить внимание на слова Иоанна Зонары, византийского историка и правоведа. Вот что он пишет в «Сокращении историй»: «А скифский народ росов, что из числа народов, живущих вокруг Тавра, флотом совершали набеги на области Эвксинского Понта и стал помышлять о нападении на саму Византиду»{76}. Он же пишет и о заключении договора с народом росов императором Василием{77}. Иоанн Скилица так же пишет: «росы же — скифский народ, живущий близ северного Тавра, дикий и свирепый»{78}.

Не исключено, что более точное обозначение места, откуда пришли русы, связано с тем, что уже с X в. существовало Тьмутараканское княжество, хорошо известное византийцам, но которое вовсе не отделено от империи судоходными реками, о чем писал современник и очевидец событий патриарх Фотий. А скифами и тавроскифами византийцы называли русов постоянно. Другое дело, что напасть на Константинополь, минуя Крым и не делая там стоянки в одном из городов, можно считать большим достижением. Если бы они сделали остановку на этом полуострове, то византийцы наверняка были бы оповещены о грядущей угрозе. Трудно было бы собрать столь значительный флот и воинский контингент в Крыму, чтобы византийцы не обратили на это внимания.

Кстати сказать, о том, что греки называли восточных славян скифами, сказано и в Повести временных лет: «И жили мирно поляне, древляне, северяне, радимичи, вятичи и хорваты. Дулебы же жили по Бугу, где ныне волыняне, а уличи и сиверцы селились по Днестру, примыкая к Дунаю. Было их множество: расселялись они прежде по Днестру до самого моря, и сохранились города их и доныне, и называли их греки “Великая Скифь”»{79}. Другое дело, что имя руси в Константинополе узнали после похода 860 г., выделив их таким образом из общей массы восточнославянских племен (скифов и тавроскифов) и обозначив их главенствующую роль.

В более поздних, так называемых Венецианских хрониках, также описывающих этот поход, нападавшие названы норманнами. В «Хрониконе венетов» Иоанна Диакона (умер в начале XI в.) сказано: «В это время племена норманнов с тремястами шестьюдесятью кораблями дерзнули подступить ко граду Константинопольскому; но, поскольку никоим образом не имели они сил причинить вред неприступному городу, учинив жестокую войну в пригороде, беспощадно убили очень многих тамошних жителей, и так упомянутое племя с триумфом отступило восвояси»{80}. Ему следует «Хроникон венетов» дожа Андрея Дандоло: «В те времена племена норманнов на 360 кораблях к Константинополю; и вот они нападают на пригороды, многих убивают и со славою отходят»{81}.

Необходимо отметить, что итальянские хронисты под норманнами понимали все народы, живущие севернее них, о чем сообщал Луитпранд Кремонский: «Ведь на севере его соседями являются венгры, печенеги, хазары, руссы (Rusios), которых мы зовем другим именем, т. е. нордманами…»{82} Так что итальянцы считали норманнами даже хазар и печенегов.

Единственный, кто из средневековых историков считал, что поход совершили норманны через Средиземное море, это Блонд Флавий (1392–1463 гг.) в «Римской истории»: «В те времена, когда, как мы сказали, Карл Лысый принял власть над Римской империей, норманны, насытившись добычей, полученной в Аквитании и прочих галльских землях, привели флот из трехсот шестидесяти кораблей к Константинополю и, разграбив и предав огню его пригороды, вернулись в Британское море…»{83}

Необходимо отметить, что его сообщение опроверг еще венецианский историк Марк Сабеллик (1436–1506 гг.): «Удивляюсь Блонду в том месте, когда он касается норманнского похода, написав, как это племя враждебно устремилось к Византию с флотом из трехсот кораблей и, опустошив пригородные местности, вернулось в Британнское море, — каковая экспедиция, конечно же, должна была бы взбудоражить всю Европу, раз уж, окружив столь многие земли и отправившись через океан Галльский, Иберийский и Атлантический, а оттуда через внутренние моря, на глазах у всей Европы, обогнув необъятные берега, достигла она Константинополя; так что подозреваю, что сей вообще мудрейший муж ошибся по неведению тех мест…»{84}

Вот что пишет по этому поводу Кузенков: «Известно, что около 859–861 гг. датские норманны во главе с Бьерном (сыном Рагнара Лодброка) и Хастингом на 62 кораблях совершили успешный поход в Средиземноморье и взяли г. Луна (Луни) в Италии (викинги приняли его за Рим). Это нападение на западноитальянское побережье стало беспрецедентным по дальности похода для эпохи викингов и нашло отражение не только в западноевропейских хрониках, но и в исландских сагах. Ввиду этого сложно допустить, что в то же время какие-то западные норманны на 360 кораблях добрались до Константинополя, удачно разграбили его пригороды и вернулись с добычей — и при этом остались неизвестны. Тем более трудно обосновать совпадение по времени сразу двух морских нападений на Константинополь — с севера (описанного в византийских источниках) и с запада (упомянутого в венецианских хрониках)»{85}.

С этими выводами трудно не согласиться, тем более что их подтверждают и сами источники. Пора, наконец, признать: скандинавское присутствие в Восточной Европе было самым незначительным, а их участие в создании древнерусского государства и вовсе мифологическим.

2. Русский каганат и остров русов

Необходимо учитывать, что поход 860 г. не был обычным грабительским набегом русов. В.В. Седов считает, что поход русов на Константинополь мог быть подготовлен только в Русском каганате, который территориально располагался в Днепровско-Донском регионе. Он отвергает также возможность того, «что нападение на византийскую столицу было осуществлено норманнами из Скандинавии»{86}.

Вот, что он пишет о территории расселения русов, как она очерчивается по данным археологии. «На западе она почти целиком охватывала бассейн Десны и сравнительно небольшую часть правобережья Днепра (округи Киева и Канева). Южные пределы раннегосударственного образования русов составляли земли верхних течений Суллы, Пела и Воркслы, на юго-востоке граница проходила по рекам Северский Донец и Тихая Сосна. В состав каганата на востоке входили области воронежского и верхнего течения Дона, а на севере — верхнее Поочье и правобережные районы рязанского течения Оки»{87}. (Рис. 14, 15)

Рис. 14. Историческая ситуация в Юго-Восточной Европе в первой половине IX в.

a — археологические ареалы славян; б — территория салтово-маяцкой культуры; в — ареал волжских болгар; г — муромы; д — мордвы; е — хазарские крепости, выстроенные византийскими мастерами в 830-х гг.; ж — хазарские городища, на которых византийскими строителями в те же годы были воздвигнуты каменные фортификации; з — прочие крепости Хазарского каганата; и — места находок пяти-семилучевых височных колец (четвертой группы по Е.А. Шинакову); к — этнонимы «Баварского географа» (по Седову В. В.)

Рис. 15 Распространение кладов арабских монет первого и второго периодов их обращения в Восточной Европе (по Седову В. В.):

1–10 — регионы славянских ллемеякых образований: 1-словен ильменских, 2- кривичей псковских, 3 — кривичей смоленско-польских, 4 — мери, 5 — булевской группы (вольшяне, древляне, поляне, дреговичи), 6 — хорватов, 7 — тиверцев, 8 — бужан, 9 — уличей, 10 — русов — носителей вольшцевской и эволюционировавших на ее основе культур; 11 — территория салтово- маяцкой культуры (Хазарскогокаганата); 12 — область волжских болгар; 13 — летто-литовских племен; 14–23 — регионы финно-угорских племен: 14 — сумииеми, 15-эстовиливов, 16 — корелов, 17 — веси, 18 — заволочской чуди, 19 — муры, 20 — мордвы, 21 — мари, 22 — удмуртов, 23 — коми-пермяков.

а — клады арабских монет первого периода (до 830 г.) их обращения (по В.Л. Янину), б — клады арабских монет 830–890-х гг. (по В.Л. Янину, с дополн.), в — находки подражаний арабским дирхемам, г — клады византийских монет IX в., а — памятники первой половины IX в. с находками скандинавских вещей, е — памятники второй половины IX в. со скандинавскими элементами

С его мнением согласен П.П. Толочко, утверждая, что «никакой другой центр Среднего Поднепровья, кроме Киева, не может претендовать на то, чтобы из него осуществлялись далекие походы на Византию». Далее он продолжает: «Неоспоримым

доказательством этого являются также находки в Киеве византийских монет. Наиболее ранние из них (херсонского чекана) принадлежат Михаилу III (842–867 гг.), Василию Македонянину (867–886 гг.), а также Василию I и Константину (876–879 гг.). Монеты названных императоров встречены и в других пунктах Среднего Поднепровья. По свидетельству Б.Н. Аетоновича, в значительном количестве они найдены в Триполье (древнерусский город Треполь).

Рис. 16. Русь начала IX в. и ее внешние связи (по Рыбакову Б. А.):

1 — ядро русского союза племен (поляне, русы, север) в VI–VII вв.; 2 — владения Руси начала IX в.; 3 — племенной союз вятичей (по данным курганов X–XIII вв.); 4 — локальные варианты археологических данных у вятичей (племена); 5 — путь восточных купцов из Булгара в Киев в IX в.; 6 — пути сбыта полюдья Киевской Русью в IX–X вв.; 7 — предполагаемый путь сбыта полюдья вятичами в IX в.

В Ладоге или Рюриковом городище таких свидетельств русско-византийских контактов для этого времени практически нет. Конечно, это было бы невероятным, если бы именно отсюда осуществлялись посольские визиты и военные экспедиции в Византию»{88}.

Необходимо отметить, что монеты Михаила III, найденные в Киеве херсонского чекана, вряд ли могли входить в состав добычи русов, напавших на Константинополь в 860 г. Эти находки, скорее всего, свидетельствуют о торговых связях с самим Херсонесом, а не участии в военном походе. Вряд ли Константинополь откупился от русов монетами херсонского чекана.

Седов также пишет: «Русский каганат в середине IX в. был известным и достаточно оформленным раннегосударственным образованием, о чем можно судить по следующей информации. В 40–50-х годах IX в. Арабский халифат, как известно, усилил репрессии в Закавказье. После гибели в 851/852 гг. в борьбе с армянами арабского наместника Халиф распорядился собрать большое войско и направить его во главе с Бугой Старшим в Закавказье.

Рис. 17. Русь и сопредельные ей народы по данным арабских источников (по Рыбакову Б. А.)

Сначала была учинена резьня среди армян, а затем арабские войска захватили Тбилиси, убив эмира, и разорили окрестности города и горцев Грузии. Далее Буга разбил абхазского царя Феодосия и обрушился на ценар (санарийцев) — жителей земель, примыкавших к Дарьяльскому ущелью. Последние упорно сопротивлялись, но силы были неравны и ценары, как свидетельствует “Книга стран”, написанная в 853–854 гг. арабским историком и географом ал-Йа куби, вынуждены были обратиться к трем известным властителям того времени, которые могли бы оказать военную помощь против арабов, — “сахиб ар-Рум” (т. е. императору Византии), “сахиб ар-Хазар” (кагану Хазарского государства) и “сахиб ас-Сакалиба” (владыке Славян). Государем славян в то время мог быть только глава Русского каганата. В славянских землях Восточноевропейского региона другого политического образования еще не было»{89}. Это свидетельство лишний раз показывает, что накануне 860 г. Русский каганат был уже достаточно мощным политическим и военным образованием и сотрудничал с народами Кавказского региона, что косвенно подтверждает версию нападения на Константинополь именно с юго- восточного региона.

Рис. 18. Точно фиксируемое и вероятное расположение линий и коммуникаций и пограничных племен, на котором строит свое описание «Баварский географ» (по Херрману И.):

а, б, в, г — торговые пути; д — дублированные названия племен; е — локализация нескольких племен; ж -западная граница Хазарии и восточная граница Франкского государства; з -бугровые округа; и — локализация отдельных племен.

Группа I — племена, пограничные с Франкской империей: 1 — Nortabtrezi; 2 –Vuilci; 3 — Linaa; 4 — Bethenici; 5 — Smel- dingon, 6 — Morizani; 7 — Hehteldi; 8 — Surbi; 9 — Talaminzi; 10 — Beheimare; 11 — Marharii; I2–Vulgari; 13 — Merehani.

Группа II — племена, расположенные на торговом пути Бардовик — устье Одера: 14 — Osterabtrezi.

Группа III — племена, расположенные на торговом пути Магдебург-Лебус — Познань — Киев; 15 — Mioxi; 16 — Phesnuzi; 17 — Thadesi; 18 — Clopeani; 19 — Zuireani; 20 — Busani; 21 — Siltici; 22 — Stadici; 23 — Sebbirozi; 24 — Unlizi; 25 — Neriuani.

Группа IV — племена, расположенные вдоль торгового пути устье Дуная — Днестр — Висла — Балтика: 26 — Attorizi; 27 — Eptaradici; 28–Vuillerozi; 29 — Zabrozi; 30 — Zuetalici; 31 — Aturezani; 32 — Chozirozi; 33 — Lendizi; 34 — Thalnezi; 35 — Zeriuani; 36 — Prissani; 37–Velunzani; 38 — Bmzi; 39 – Vuizumbeire.

Группа V — племена, расположенные вдоль пути Саркел — Киев — Византия: 40 — Cazari; 41 — Ruzzi; 42 — Forsdem Liudi; 43 — Fresiti; 44 — Serauici; 45 — Licolane; 46 — Ungare.

Группа VI — племена, расположенные вдаль торгового пути Краков — Бауцен — Эрфурт — Прага — Краков: 47 – Vuislane; 48 — Sleenzane; 49 — Lunsizi; 50 — Dadosesani; 51 — Milzane; 52 — Besunzane; 53 –Verizane; 54 — Fraganeo; 55 — Lupiglaa; 56 — Opoloni; 57— Golensizi

Рис. 19. Обращение арабского серебра в Европе (по Херрману И.) а, б, в, г, д, е — находки различных денег; ж — сухопутные пути; з — водные пути

Необходимо также отметить, что Седов, очерчивая границы Русского каганата, основывается на археологическом ареале одной культуры, связывая ее с племенем русь. Нельзя исключать того факта, что население каганата было полиэтничным и что существовали даннические отношения других восточнославянских и угро-финнских племен с русами. Арабские источники показывают прямую зависимость других славян от русов. Так что территорией Русского каганата в широком смысле нельзя считать только область проживания русов, следует включить и другие зависимые от них территории.

Е.А. Галкина пишет: «В арабо-персидской географии Средневековья древнейшими сведениями (из тех, что сохранились) о русах обладал анонимный автор “Переделов мира”. Именно с них начинается и сообщение о русах с хаканом во главе. Это корпус известий о Восточно-Европейской степи и лесостепи, который можно считать достоверным. Это доказывают сопоставления с археологическим материалом, который датируется концом VIII — началом IX в. не позднее 830-х гг. (появление мадьяр в Причерноморье и прекращение торговли по “реке Рус”). Русы локализуются в данном сочинении на территории среднего и верхнего течения реки Дон, Северский Донец до правых притоков Днепра, ограничиваясь с востока западной частью Приволжской возвышенности и Средним Доном, с запада восточными славянами и с юга — Донецким кряжем и булгарами Подонья»{90}.

Но где же тогда северо-западная часть и регион Киева? Почему- то территорию каганата все время связывают с легендарной Артанией, которую так и не нашли археологи. Может быть, это связано с наиболее развитым регионом русского каганата? С его легендарным центром, который в эпоху Киевской Руси переместился в Киев. Но вместе с тем резиденцию царя, которого аноним называет хаканом русов, он помещает именно в Киев.

В.В. Седов считает, что, если в Русском каганате был административный центр, то им мог быть только Киев, поскольку древнейшие культурные напластования в этом городе, выявленные на Старокиевской горе, датируются VIII–IX вв. Находки этого периода найдены еще на горах Детинке, Киселевке и Щековицы, а также на Подоле{91}. Вместе с тем, наиболее крупное ремесленное производство находилось, судя по всему, в ареале салтово-маяцкой культуры.

Е.С. Галкина полагает, что если наложить данные арабских источников на этнокультурную археологическую карту Восточной Европы того времени, то оказывается, что эту территорию занимают памятники одного из видов салтово-маяцкой археологической культуры VIII — начала X в., известной обширными поселениями искусных ремесленников — гончаров и ювелиров, могильниками с захоронениями вооруженных воинов, богатые монетные клады, которые большинство исследователей определяют как государственную культуру Хазарского каганата{92}. (Рис 7, 21)

Рассмотрим отличительные черты археологических находок именно этого региона, который известен своим железоделательным производством, причем конструкции сыродутным горнам этого региона аналогичны горнам Северной Моравии, имеющие глубокие исторические корни и связанные еще с кельтским влиянием на территории Моравии{93}.

Может быть, не зря аноним упоминает о моравах (моррават)? Интересно, что подобный, но более ранний горн найден и на описанном выше Пеньковском городище, наряду с характерно славянскими{94}. Следует обратить внимание, что в Донецко-Оскольском междуречье существовал крупный центр черной металлургии. Объем добычи железа был очень велик, и это естественно: в этом районе отличная сырьевая база, где болотные руды добываются в промышленных масштабах, начиная с XV в. и по сей день (в 1990 г. в одном Приосколье насчитывалось 80 металлургических пунктов). И что характерно, металлообработка достигла высокого уровня как у русов, так и у соседей — жителей степи. На всей территории салтово-маяцкой культуры употребляются пакетные технологии сварки, причем для русов — это главный технологический прием{95}. Не следует забывать, что эта технология корнями уходит в кельтский мир.

Рис. 20. Клады куфических монет конца VIII–IX вв. в Восточной Европе (по Иванову А. Г.) а — клады начального пер. обращ. дирхема (до 833 г.), б — клады второго пер. обращ. дирхема (833–900 гг.)

Рис. 21. Схема распространения памятников лесостепного варианта СМК:

а — ареал памятников лесостепного вар-та СМК,

б — граница лесостепного вар-та,

в — южная граница лесостепной зоны (по Галкиной Е. С.)

Анализируя обработку железа в Подонье VIII — начала IX в., ученые считают возможным объединить Донецко-Донской регион в единый металлургический центр, поскольку очевидна вторичность праболгарских мастеров по сравнению с ремесленниками русами (существенно отличается качество сварочных работ — высокое в лесостепи и в основном грубое в степном регионе). «Такой единый центр ремесла с передачей опыта был возможен только в пределах одного государства», — делает вывод Е.С. Галкина. Причем производство было налажено именно оружия{96}.

Интересно, что славяне, жившие севернее русов на Верхнем Дону и в районе Воронежа, пользовались готовыми железными изделиями и полуфабрикатами русов и в свою очередь снабжали русов высокофтористым железом{97}.

Рис. 22. Гривна, браслет, подвески. Серебро. Клад. Новотроицкое городище. Украина. IX в. Эрмитаж

Рис. 23. Клад в горшке. Монеты, украшения. Серебро, глина. Новотроицкое городище. Украина. IX в. Эрмитаж

Из девяти исследованных на данный момент салтовских клинков пять показывают очень высокий технологический уровень: использование высокоуглеродистой стали, вварка, сварка из двух полос, сложные виды термообработки — все это могло применяться только в высокоразвитых центрах производства оружия с давними традициями, что требовало особенно квалифицированных ремесленников с узкой специализацией{98}.

Такими кузнецами могли быть только наследники кельтской цивилизации — русы. Видимо, здесь, в междуречье Дона и Волги находился и центр по производству знаменитых булатных мечей, столь ценимых арабами.

Не менее интересная ситуация сложилась в этом регионе и с арабскими дирхемами, вернее с подражаниями этим монетам (язык не поварачивается назвать их фальшивыми, поскольку, как и арабские монеты, они делались из чистого серебра), которые широко распространены среди монетных находок только на территории Европейской России. Особый интерес вызвал у исследователей Девицкий клад, состоящий из 299 монет (самая поздняя датирована 837–838), найденный в Коротоякском районе Воронежской области. Более четверти монет оказались не просто подражаниями, а были изготовлены из более высококачественного серебра, а сами монеты были большего веса. При этом часто лицевые и оборотные стороны были как бы взяты от разных арабских монет и к тому же некоторые из них имели особый рунический (руны не скандинавские!) знак, встречающийся на салтовской посуде{99}. Все это говорит о существовании у русов собственного монетного двора, выпускавшего похожие на арабские дирхемы, монеты, зачастую из более высококачественного серебра. Встает вопрос — где же они его добывали? Интересно, что рунический знак на монетах очень напоминает трезубец Рюриковичей (хотя по времени — клад до варяжского периода), как, впрочем, и знак, часто встречающийся на монетах Понтийского царства, причем на тех, которые чеканили в Комане, малоазийском сакральном центре, верховными жрецами которого неоднократно бывали кельты-галаты.

Рис. 24. «Солярные» амулеты СМК

1–3, 6–10, 12, 13, 15, 17 — из Салтовского могильника;

4, 11, 14, 16, 18 — из Дмитровского могильника;

5 — из Саркела

Рис. 25. Индоарийские символы у салтовцев

Из всего вышесказанного Е.С. Галкина делает вывод: «Очевидно, что данные археологии и нумизматики не только подтверждают существование на территории лесостепного и степного вариантов салтовской культуры самостоятельного торгового государства, через которое шла самостоятельная магистраль, но и вносят любопытные дополнения в локализацию Русского каганата: кроме основной его части, покрывающей эти два варианта, можно определить и периферию — восточнославянские племена левобережья Среднего Днепра.

Кроме того, можно с уверенностью предположить, что в 830-е гг. на рассматриваемых землях произошла какая-то катастрофа. Во второй период по классификации P.P. Фасмера из обращения дирхема выпадает территория салтово-маякской культуры и указанных выше славянских племен, замирает торговый путь по “реке Рус”. Также археологически прослеживается резкое сокращение антропоморфных, зооморфных и солярных амулетов. В огне погибают многие поселения лесостепного варианта, в том числе и ремесленные центры»{100}. Видимо, не случайно, в связи с вышесказанным, что русы Вертинских анналов появляются именно в этот период времени, в 839 г. Может быть, эта катастрофа была вызвана ответными акциями Византии после нападения русов на Амастриду? Причем эти акции могли быть совершены и руками хазар, которые именно в это время укрепляют свои границы с русами и построили с помощью византийцев Саркел.

Не менее интересен тот факт, что ни в одном регионе Восточной Европы нет такого большого скопления каменных городищ, как на территории лесостепного варианта салтово-маяцкой культуры. Эти крепости, по мнению Галкиной, построены русами. «По верховьям Северского Донца, Оскола и среднему течению Дона насчитывается 25 сохранившихся белокаменных крепостей, не считая не дошедших до нашего времени, но упомянутых в “Книге Большому Чертежу”. Из них наибольшее количество находится на Северском Донце — 11 развалин крепостей или замков! К этому же типу относятся Хумаринское и Правобережное Цимлянское городища в низовьях Дона. Характерные отличия этих городищ — это белокаменное строительство из обработанных (лучше или хуже) блоков известняка, облицовочная кладка, отсутствие фундамента под мощными оборонительными стенами.

Все они находятся на высоких мысах правого берега рек. Часто русы использовали как основу для крепости сооружения их далеких предков — скифов. Этот североиранский народ освоил Подонье еще в VII в. до н.э. Скифы укрепили многие мысы мощными валами и рвами, образовали поселения и жили там несколько веков. Культурный слой скифской эпохи на некоторых городищах достигал 25–30 см, а это немало, если помнить, что скифы были кочевниками. Следующий строительный этап начали уже носители салтово-маяцкой культуры, которая не была чисто хазарской культурой, а скорее всего полиэтничной, примерно через тысячу лет»{101}.

Если эти крепости построены хазарами для обороны от русов, то почему тогда они все расположены на правых берегах рек? Тогда логичней, чтобы их строили на левом берегу, чтобы иметь дополнительную преграду — саму реку. Похоже, что они действительно построены русами.

Очень показательны среди древностей русов разнообразные амулеты и украшения. «Амулеты у салтовцев были нескольких видов и все уходили корнями в древние индоиранские верования. Очень часто среди бронзовых оберегов встречаются варианты символической фигуры огня-солнца — “крест в круге”. Лучи в нем иногда имеют вид спиральных завитков, обозначающих движущее солнце. Четыре изогнутых луча — “криволинейная свастика” — тоже символ вращающегося светила. Среди находок имеются и колесообразные фигуры, образованные шестью, семью или восемью лучами. В общепринятой символике, появившейся у индоевропейских народов за три тысячелетия до салтовских русов, обычно было восемь лучей. Но у салтовцев особенно популярным было число “семь”»{102}. (Рис. 24, 25)

Все это так, но нельзя забывать, что подобные изображения «креста в круге», «криволинейной свастики», многолучевые колесообразные фигуры весьма характерны для кельтов на всем временном отрезке их существования.

Необходимо отметить, что, несмотря на то, что многие построения Е.С. Галкиной очень интересны и убедительны, центр Русского каганата не обязательно находился в этом регионе. Не исключено, что центров было несколько, а, скорее всего — три, на что упорно указывают арабские источники, тем более что все три описываемых ими региона имели ключевое значение для торговли. Вызывает сомнение и главный вывод исследовательницы Галкиной

— что русы — это на самом деле аланы. Слишком явен в археологии кельтский след, да и сами аланы постоянно упоминаются в арабских источниках наряду с русами — значит, арабы их четко отделяли от русов в отличие, кстати сказать, от славян, считая их «особой джин- кастой» славян.

Конечно, в том сложном полиэтничном мире, который существовал в Подонье и Поволжье, могли существовать самые различные племенные союзы и потомки сарматов — аланы были, конечно же, значительно ближе таким же индоевропейцам славянам чем тюрки, к тому же не следует забывать и о кельто-скифах, об общности иранской и кельтской культур и о том, что они могли говорить на одном языке.

Впервые о Русском каганате мы узнаем из «Вертинских анналов», сообщающих о послах каганата русов в Византию. Что касается этнического состава, то можно с большой дозой уверенности сказать, что в полиэтничной среде междуречий Дона и Волги, Дона и Днепра русы имели прямые связи с Южно- Балтийским регионом. Русский каганат по своей структуре и устройству очень напоминает древнюю Финикию с разбросанными на разных территориях городами-полисами, имеющими общие политические, военные и торговые интересы.

В связи с этим, огромный интерес представляет, пожалуй, самое древнее анонимное известие о народах Восточной Европы, составленное, по мнению ряда исследователей, между 830-ми и 860-ми годами «Пределы мира от востока к западу»{103}. То есть во времена расцвета международной торговли с Арабским Востоком и появлению упоминания о русах в западноевропейских и византийских источниках («Вертинские анналы», Послание патриарха Фотия).

Вот как описывает аноним земли славян и русов:

«Описание страны славян.

На восток от нее — внутренние булгары и некоторые из русов, на юг — часть моря Gurz (скорее всего, речь идет о части побережья Черного моря) и часть Рума. На запад и север от нее всюду пустыни и необитаемые земли Севера… (далее описание страны славян очень похоже на описание, сделанное Ибн-Русте) У них два города: 1.Вабнит — первый город на востоке (страны славян), и некоторые из его жителей похожи на русов. Хорбад — большой город и место пребывание царя.

Описание страны русов и их городов.

На восток от страны русов — горы печенегов, на юг — река Ruta, на запад — славяне, на север — необитаемые земли севера. Это огромная страна, и обитатели ее плохого нрава, непристойные, нахальные, склонны к ссорам и воинственны. Они воюют со всеми неверными, окружающими их, и выходят победителями. Царя их зовут хакан русов (Rus-khaqan). Страна эта изобилует всеми жизненными благами. Среди них есть группа моровват (muruwat). (Не исключено, что речь идет о моравах, хотя Минорский объясняет это слово как “рыцарство”. — С.Ц.) Знахари у них в почете. Ежегодно они платят 1/10 добычи и торговой прибыли государю (sultan). Среди них есть группа славян, которая им служит. Они шьют шаровары приблизительно из 100 гязов хлопка, которые надевают и заворачивают выше колен. Они шьют шапки из шерсти с хвостом, свисающим с затылка. Мертвого хоронят со всем, что ему принадлежало из одежды и украшений. Еще они кладут в могилу с мертвыми еду и питье.

KUYABA — город (земля?) русов, ближайший к мусульманам. Это приятное место и есть резиденция царя. Из него вывозят различные меха и ценные мечи.

S.LABA — приятный город, и из него, когда царит мир, ведется торговля со страной булгар.

URTAB — город, где любого чужеземца убивают. Там производят очень ценные клинки для мечей и мечи, которые можно согнуть вдвое, но как только отводится рука, они принимают прежнюю форму»{104}.

Как приведенное выше сообщение, так и другие арабские и персидские средневековые авторы достаточно отчетливо обозначают три региона проживания русов и их три главных города. Может быть, это и есть территория пресловутого Русского каганата, куда входили и регион Новгорода (Славянска) и регион Киева и волжские (донские) территории русов, то есть практически территория будущей Киевской Руси. Может, именно столь обширная область могла отвечать высокому титулу хакана русов, который приравнивался к императорскому? Следует обратить внимание и на то, что анонимный источник прямо указывает на Киев, как на столицу Русского каганата (резиденция царя).

Вообще это описание страны русов показывает достаточно объективную картину жизни Русского каганата, северная часть которого торгует с Волжской Булгарией, что подтверждается наиболее древними находками дирхемов, в Киеве находится глава каганата, то есть этот город является в первую очередь административным центром. Ведь не зря именно в Киев сразу же устремляются варяги-русы и в первую очередь стремятся захватить там власть. Через Киев идет и торговля с Византией. Сакральный город Арсания (Артания), расположенный либо в Поволжье либо в Подонье, скорее всего, был также и производственным центром, где изготавливались знаменитые булатные мечи — один из важнейших предметов экспорта Русского каганата.

Один из наиболее существенных вопросов отечественной истории — это вопрос о существовании Причерноморской Руси.

О том, что на части побережья живут славяне, сообщает и анонимный источник — «на юг — часть моря Gurz и часть Рума». Интересно также упоминание о части Рума, относящееся, скорее всего, к славянам южным. Но не исключено, что речь идет о побережье Крыма.

Славяне появились на северном побережье Черного моря уже в VI в. — это были племена антов, которых Прокопий Кесарийский называет «бесчисленными» и локализует их к северу от Меотийского озера (Азовского моря). О.Н. Трубачев, исследовавший этот вопрос, считает, что, несмотря на отсутствие археологических данных о славянах в этом регионе до X в., «парадоксальность ситуации довершает то обстоятельство, что в ономастике (топонимии, этнонимии) Приазовья и Крыма испокон веков наличиствует название с корнем Рос». Далее он отмечает: «Научная литература не обошла их своим вниманием, напротив, удачно уловила в них “демотическую топонимику, скрытую от нас отсутствием источников”, хронологическую связь этой номенклатуры с однородным этносом, заселявшим во второй половине 1 тысячелетия н.э. не только Крым, но и Подонье и Приазовье. Они, эти росы, были опытными мореходами, и тут вновь встает вопрос об авторстве опустошительных морских походов на Амастриду и Константинополь около IX в. (русы-славяне, русы-варяги или — какие- то «третьи» русы-росы?). Они имели влияние и известность в Северном Причерноморье, и это относилось не только к знавшим их византийцам, но и к днепровским славянам…»{105}

Рассуждая о возможности того, что пришедшие в этот регион славяне могли застать здесь остатки античного населения, О.Н. Трубачев приходит к очень важным и интересным выводам: «Сейчас имеется возможность говорить о преемственности местного индоарийского субстрата по его отражениям в местном славянорусском. Вряд ли что-либо подобное оказалось бы возможным, если бы “потомки античного населения” не дожили в той или иной форме до появления в Северном Причерноморье славян». Трубачев называет это население реликтовым индоарийским, понимая под этими индоарийскими реликтами «остатки особого диалекта или языка праиндийского вида, отличного от иранского скифского или сарматского языка, существовавшего на смежной, а подчас — на той же самой территории.

Двадцатилетние мои поиски помогли выявить индоарийскую принадлежность языка синдо-меотов Боспорского царства и Восточного Приазовья, тавров Крыма, населения низовьев Днепра и Южного Буга…» {106}

Основываясь на данных своих этнолингвистических изысканиях и считая, что освоение Тьмутаракани Русью происходило раньше X в., Трубачев говорит о реальном контакте «славянского языка и этноса с индоарийским северопонтийским упадком последнего», подчеркивая раннее пребывание славянской руси «на этой юго-восточной периферии своего совокупного ареала»{107}.

С юго-востока идет, считает О.Н. Трубачев, и распространение этнонима Русь{108}. Обозревая византийские и арабские источники, говорящие о существовании города «Россия» рядом с Таматархой — Тьмутараканью (договор императора Византии с генуэзцами XII в.), городе Русия в Крыму (ал-Идриси, XII в.) и упорно повторяющиеся известия об острове русов у мусульманских историков и географов, Трубачев уверен, что: «Речь явно ведется не об одном или двух городах, географическую привязку которых к Керченскому проливу вряд ли можно оспорить», а что «о том же самом географическом объекте говорится в сочинениях ранних восточных географов как об острове русов, острове нездоровом, сыром, покрытом зарослями, расположенном среди маленького моря, ср. и поучительное указание Димашки, что русы населяют острова в море Майотис… Море Майотис — это Меотида, Азовское море, а острова в полном смысле слова на этом море, у его южных берегов, — это участки низменной, сырой земли, разрезанные рукавами кубанской дельты. Это была целая своеобразная страна, правда, достаточно обозримая, небольшая по размерам. В частности, интерес представляет точная топографическая деталь, сообщаемая, например у Ибн Русте, где говорится о русах, живущих на острове длиной в три дня пути. Три дня пути — это расстояние не больше 90–100 км. При взгляде на карту, с учетом элементарной топографической реконструкции (река Кубань до XIX в. еще впадала одним рукавом в Черное море, позднее сменив этот рукав на азовское русло), мы отчетливо сможем представить себе этот древний островной участок суши, ограниченный старым (черноморским) руслом Кубани на западе и другим важным ее рукавом — Протокой на востоке…» Самое главное, что «длина этого острова как раз примерно будет соответствовать 90–100 км, то есть трехдневному пути по восточным географам. Страна древних русов располагалась в кубанских плавнях, где когда-то были земли античных синдомеотских племен — дандариев (не отсюда ли скандинавские даны? — С.Ц.) и собственно синдов»{109}.

Рис. 26. Руги и русы на карте Европы в VI–XII вв.

В связи с этим очень важно напомнить, что Керченский пролив в античные времена назывался Боспор Киммерийский, по названию киммерийцев, которых Посидоний считал кельто-скифами, и которые стали предками знаменитых кимвров, пересилившихся впоследствии на полуостров Ютландия. Об этом написано замечательное исследование В.Е. Еременко и М.З. Щукина{110}. Они также писали о настоящем кельтском «ренессансе» среди населения Черняховской культуры, к которой принадлежали и славяне-анты. Так может быть, именно киммерийцы-кимвры и были тем самым остаточным арийским населением Приазовья о котором выше говорит О.Н. Трубачев? Не следует забывать, что в Северном Причерноморье известны и кельтские поселения латенского периода, а также о том, что кельты-галаты очень тесно сотрудничали с Боспорским царством античного периода.

Естественно, что обойти вопрос о легендарной Артании О.Н. Трубачев также не мог, справедливо считая, что элемент Tan(а) «скрывает название реки Дон»{111}. В работе «Торговые пути и корабли кельтов и славян» я уже касался вопроса происхождения слова «Артания», исходя из кельтского предлога «ар» — «у, на» и Тан — Танаис-Дон. То есть Артания — это город, расположенный на реке Дон, говоря современным языком — «Придонск»{112}.

Скорее всего, Арт(ания) (или Арс(ания)) был, в первую очередь, сакральным центром русов, куда не допускались чужаки и, возможно, первой сакральной столицей Русского каганата{113}.

Вообще такие «двойные» столицы были очень характерны для славян. У балтийских поморян, например, г. Волин играл роль крупного торгового и административного центра, и жили там не только славяне, но и так называемые датские йомсвикинги, а расположенный рядом Щецин — был сакральным центром. Такая же система была на о. Рюген, где в г. Ральсвике процветала международная торговля и строились корабли, тогда как Аркона была в первую очередь духовным центром с известным всему балтийскому миру храмом Святовита.

Необходимо отметить, что «при реконструкции генезиса Древнерусского государства, ничего общего не имеющего с умозрениями, подверстанными под норманистскую идею, необходимо в равной мере учитывать воздействие фактора внутреннего и фактора внешнего. При этом надлежит иметь в виду, на чем правомерно заострял внимание наш выдающийся историк А.Г. Кузьмин, и то обстоятельство, что в процессе вызревания государственности у восточных славян принимали участие разные этносы, у каждого из которых были свои традиции. Отмечая, что в этом процессе участвуют остатки доскифского и иранского населения, разные группы славян, иллиро-венетские и кельтическое население также нескольких потоков, ученый заключал: сложение древнерусской цивилизации как особого хозяйственно-культурного типа и социально- политической организации осуществляется в ходе взаимодействия главным образом славян и русов. Причем и те и другие сами оказываются осложненными реликтами других этнокультурных объединений, а различные племена их более или менее существенно различаются между собой»{114}. (Рис. 26)

Русский каганат, как и последующая Киевская Русь создавались изначально как федеративные государства под эгидой русов, занимающих среди славян этого региона главенствующее положение. Именно этот народ, главным занятием которого была международная торговля, имеющий на огромных территориях Восточной Европы свои торгово-ремесленные городища (отсюда и разбросанность топонимики и трудности с их локализацией), объединив славянские и неславянские племена региона, сумел создать мощное государство, основой экономики которого была, в первую очередь, международная торговля.

Теперь, что касается титула «каган», который для народов Востока был практически равен императорскому. Как пишет В.В. Седов: «Титул кагана был, несомненно, заимствован русами у хазар. Его принятие свидетельствует о полной независимости в 30–60-х годах IX в. русов от Хазарского государства. Каган/хакан у кочевых народов и в государственных образованиях с оседло-кочевым населением, каковым была Хазария, как утверждает А.П. Новосельцев, означал правителя высокого ранга и может быть приравнен к европейскому титулу императора. Титул каган был унаследован от Русского каганата великими князьями Киевской Руси. Так, в “Слове о Законе и Благодати”, написанном в 30–40-е годы XI в. священником церкви в Берестове Илларионом (позднее

— митрополит Руси), киевский князь Владимир Святославович — креститель Руси — назван “великим каганом нашей земли”.

Определить точное время оформления Русского каганата затруднительно. Г.В. Вернадский полагал, что это событие относится ко времени около 825 г., когда Хазарское государство испытывало некоторые затруднения в связи с военной активизацией Арабского халифата». Очень важным фактом, определяющим деятельность Русского каганата, является картография кладов куфических монет первого периода их обращения в Восточной Европе, то есть до 830 г., показывает, что абсолютное большинство этих находок находится на территории Русского каганата. Аналогичная ситуация наблюдается и во втором периоде обращения восточных монет в Восточной Европе (от 830 г. до конца IX в.). Следовательно, на юге Восточно-Европейской равнины в IX в. ведущая роль в распространении восточных монет и, очевидно, в торговых операциях со странами Востока принадлежала не Хазарии, а Русскому каганату»{115}. Необходимо отметить, что и монеты императора Михаила III найдены так же на территории Русского каганата{116}. И не херсонесского чекана, как в Киеве.

Рис. 27–28. Древности русов (по Б.А. Рыбакову)

Рис. 29. Пальчатые фибулы из аптских памятников Северного Причерноморья

Рис. 30. Украшения из Мартыновского клада

Этот факт является лишним подтверждением, что удар на Константинополь готовился именно с этой территории. И возможно, именно с Кубанской дельты, где в плавнях легко спрятать большой флот, который мог выйти прямиком в Черное море, ориентируясь по Полярной звезде, которая оставалась за кормой, минуя Керченский пролив, через рукав Кубани, еще существовавший до XIX в.

Таким образом, Русский каганат имел свой выход в Черное море. Другое дело, что этот выход не был связан с самой территорией Русского каганата и был связан с ним лишь речным путем (через Дон).

Здесь встает еще один очень важный вопрос — кто же такие русы и каково их происхождение?

3. Русы

Народ рос или рус помещает Псевдо-Захарий (VI в.) в Северное Причерноморье, в качестве соседей легендарных амазонок. Именно этот народ воительницы выбрали в качестве производителей своего потомства{117}. Многие исследователи, в частности А.П. Дьяконов и Н.В. Пигулевская сопоставили русов со славянами антами, а Б.Н. Рыбаков сделал попытку их локализовать в Среднем Поднепровье{118}. (Рис. 27–29)

Есть упоминание руси на Кавказе в арабском источнике VII в. между Дербентом и Беленджером по соседству с хазарами{119}. С этим известием соотносится тот факт, что хазарский царь Иосиф, известный своей знаменитой перепиской, называет народ, прежде населявший Хазарию и ими вытесненный «в-н-нт-ры». Причем армяне называли этот народ вананд, а арабы венендерами{120}.

Согласитесь, что невольно напрашивается параллель с венетами. Скорее всего, эта «кавказская русь» была кельтско-славянского происхождения и имела свои торговые фактории на берегу Каспийского моря, контролируя путь в Персию. Ведь как раз в известии о руси на Кавказе у Валями, персидский комендант Дербента Шахрияр, сообщал, что он находится между двумя врагами — хазарами и русью{121}. В нем, в связи с событиями 643 г. от имени правителя Дербента Шахрияра сказано при обращении к предводителю арабского войска Абдуррахману: «Я нахожусь между двумя врагами, один — хазаре, а другой — русы, которые суть враги целому миру, в особенности же арабам, а воевать с ними, кроме здешних людей, никто не умеет. Вместо того, чтобы мы платили дань, будем воевать с русами и собственным оружием и будем их удерживать, чтобы они не вышли из своей страны. Считайте это нам данью и податью, чтоб мы ежегодно это давали». Видимо, угроза со стороны русов была столь существенна, что это предложение было принято халифом Омаром I{122}.

Анализ византийских, старославянских источников позволил сделать вывод, что известная в истории осада Константинополя в 626 году была проведена аварами совместно с русами Среднего Поднепровья, прибывших под Царьград на небезызвестных ладьях-однодревках. Это был один из первых походов руси на Константинополь{123}. Византийский поэт Константин Манасси (XII в.) называет русских в числе осаждавших вместе с аварами Константинополь{124}. Интересно, что русы этого самого раннего похода на Византию были закованы в латы, что может скорее свидетельствовать об их кельтском происхождении, чем о славянском.

Вызывает также сомнение, что это были русы из Среднего Поднепровья. Не шла ли речь и в данном случае о Приазовско- Причерноморской Руси, о которой говорилось выше. Возможно, что это были русы-анты, известные нам по сочинению Иордана, а так же по приведенным выше арабским и персидским источникам.

В.В. Фомин, проделавший скрупулезный анализ источников о руси в Причерноморье, пишет, анализируя данные, начиная с персидского историка Захира ад-дина Марши: «где русы также упоминаются в соседстве с хазарами: в VI в. один из кавказских владетелей Фаруз наследовал своему отцу Нарси “и во всех владениях русов, хазар и славян”. На нахождение русов рядом с хазарами указывает европейский “Баварский географ” IX в.: “Кациры…Руссы”, и восточное “Собрание историй”, составленное в 1126 г.: “И Славянин пришел к Русу, чтобы там обосноваться. Рус же ему ответил, что это место тесное (для нас двоих). Такой же ответ дали Кимари и Хазар. Между ними началась ссора и сражение, и Славянин бежал и достиг того места, где ныне земля славян” (Кимари — это Киммерик, т. е. Восточный Крым). Согласно тому же источнику: “Рус и Хазар были от одной матери и отца. Затем Рус вырос и, так как не имел места, которое пришлось бы ему по душе, написал письмо Хозару и попросил у него часть страны, чтобы там обосноваться. Рус искал и нашел место себе” — остров на территории Хазара. Аль-Димашки (1256–1327 гг.) подчеркивает, что у русов “в море Майотис (Азовское, Меотское — В.Ф.) острова, которые они населяют и боевые корабли”»{125}. Здесь русы могли сосредоточить свой боевой флот перед походом на Константинополь в 860 г. Стоит также лишний раз обратить внимание на связь кимвров-киммерийцев (Кимари) с русами, а так же на гипотезу Трубачева, что остров русов в арабских источниках находился в дельте Кубани.

Далее Фомин пишет: «Факт давнего знакомства арабов и персов с русами подтверждает Ибн Хордадбех, записавший не позже 40-х гг. IX в., что русские купцы, представлявшие собой “вид славян”, привозят свои товары в Багдад, где их переводчиками являются славянские слуги-евнухи. Чтобы в полном объеме оценить значение этой информации, надо иметь в виду, что Ибн Хордадбех занимал важную должность начальника почт в провинции ал-Джибал (Северо-Западный Иран), которая соединялась с должностью политического агента и начальника полиции, и имел в связи с этим целый штат чиновников, доносивших ему обо всем, а в случае войны он составлял карты маршрутов, т. е. география входила в круг его интересов, а также имел доступ к историческим архивам. Фомин также добавляет, «что ряд восточных авторов называет Черное море “Русским”, а под “Русской рекой” подразумевает Дон с Северским Донцом. Так, ал-Масуди (ум. 956 г.) подчеркивает, что Черное море “есть Русское море; никто, кроме них (русов), не плавает по нему, и они живут на одном из его берегов. Они образуют великий народ, не покаряющийся ни царю, ни закону… Русы составляют многие народы, разделяющиеся на разрозненные племена”»{126}.

Вместе с тем, эти известия показывают, что в Византии знали о русах и до похода на Константинополь в 860 г., и под собственным именем, и под именем скифов или тавроскифов. Это вполне соотносится с тем, что ряд источников говорит о том, что русы из рода скифов.

Интересный материал дают и западные церковные источники. В 813 г. знаменитый Турский собор «урегулировал вопрос об использовании в качестве апостольского языка lingua rustica…»{127} Римская церковь, таким образом, признавала русский (?) язык церковным! «Вопреки предположениям некоторых исследователей, понятие lingua rustica было введено не на Турском соборе в 813 г., но, по-видимому, относится к числу понятий, хорошо известных еще в предкаролингскую эпоху. Беда Достопочтенный (637? — 735) в своей “Historia ecclesiastica” использует прилагательное “rusticus” по отношению к общностям, которые, хотя и проживали на христианских территориях, но были недоступны для проповеди»{128}.

Здесь возникает очень интересная параллель — если о «русском» языке Турского собора речь явно идет о славянах, то Беда Достопочтенный мог иметь в виду только жителей Британии, в частности, пиктов, которых обращал в христианство св. Колумба в 565 г., а также и англов. Следует вспомнить, что, по словам того же Беды среди англов и саксов, участвовавших в завоевании Британии, были также руги. А ругами называли, в том числе и жителей острова Рюгена (Руяна), которых многие западные средневековые источники именовали русами. К тому же в самой средневековой Шотландии, как уже говорилось выше, существовало королевство Росс. О ругах, как о ближайших предках русов речь еще пойдет впереди, пока же отметим, что ирландские монахи, активно занимаясь проповедью христианства среди славян еще в VII–VIII вв., могли крестить и какую-то часть русов. Не зря в раннем русском христианстве так много кельтских элементов, что отмечал еще В.А. Кузьмин.

Очень интересна ситуация с древним названием Волги. Как известно, Птолемей именовал эту реку Ра. Это древнейшее название Волги зафиксировано и в Авесте, а также у Геродота. Вместе с тем, в одном греческом географическом трактате III или IV в.н.э., авторство которого приписывают Агафемеру, эта река называется Рос{129}. Древние арабские источники называли Волгу — Расс{130}. Учитывая, что со II в. н.э. в Среднем Поволжье отмечено появление кельтизированных славян-антов, нет ничего удивительного, что река Волга называлась по имени народа рос, одной из самых крупных племенных образований в этом регионе и к тому же являющейся самой крупной военной и культурной составляющей среди племен, населявших Поволжье в период со II по VII вв.

Выше уже говорилось о том, что на самом севере Шотландии существовало королевство Росс, населенное в основном пиктами, кельтским племенем, впоследствии растворившимся в среде шотландцев, которые сами были выходцами из Ирландии. Так вот, по свидетельству Беды Достопочтенного, пикты прибыли из Скифии, а в жены брали ирландок, при условии, что наследование трона будет происходить по женской линии{131}.

В ирландской мифологии одна из рас, заселивших остров после легендарного Партолона, была раса сыновей Немеда, имевших скифское происхождение{132}.

В связи с этим встает вопрос — если сыновья Немеда действительно пришли на корабле из Каспийского моря, то каким путем? Вверх по Волге, потом через озеро Ильмень в Ладогу и через Балтийское море — в Северное. Других вариантов нет. Интересно, что в средневековой Ирландии существовал монастырь и город в населенном пункте с названием Роскоммон (Roscommon){133}. Как тут не вспомнить также о «коварном племени росомонов» Иордана, видимо сарматского (аланского) происхождения, жившего в Северном Причерноморье. Здесь следует обратиться к кельтско- скифским взаимоотношениям.

«Кимвры оказываются в фокусе и еще ряда примечательных схождений. Древние авторы ведут их происхождение либо от смешения скифов и кельтов, либо от киммерийцев… На северо-западных берегах Океана прочно держалась традиция, связывающая местное население с Причерноморьем. Пришельцами с Дона считал Анналист Саксон “нортманнов”… В Ирландских сагах напоминается о том, что их предки владели землями “Скифии” вплоть до Каспийского моря… Н.Я. Марр был убежден в большой близости языка кельтов и скифов…»{134} Опять мы имеем дело с кельтскими следами из Северного Причерноморья.

Интересно, что культ св. Андрея больше всего распространен в России и Шотландии. «О миссии св. Андрея в Скифии впервые упомянуто в “Церковной истории” Евсевия Кесарийского (IV в.), который опирался, по-видимому, на Оригена. Сюжет лег в основу богатой церковной и летописной традиции, как на Руси, так и претендовавшей на скифские корни Шотландии»{135}.

Для автора Повести временных лет очевидной является Дунайская прародина славян. Эту версию поддерживает и лингвист О.Н. Трубачев, связывая переселение славян именно с кельтской экспансией. Он считает, что название известного по летописи племени «волохи» связано с кельтами «и восходит к кельтскому племенному названию Volcae (у Цезаря) через германское языковое сито, а в германском его следы засвидетельствованы также в значении “кельт”; просто кельтов давно не стало в Центральной Европе, и их место заняли романские народы. Но Повесть временных лет хранит память именно о кельтах. Все остальное невероятно и не выдерживает критики — ни филологической, ни исторической. Волохи в Повести временных лет изображаются как большая политическая и военная сила; они “нашли” на славян и “насилили” им. Таких римско-славянских конфликтов ни история, ни археология не знает, поэтому идентификация волохов и римлян неосновательна». Говоря о массовой миграции дунайских славян на Вислу, Трубачев подчеркивает, что «Повесть временных лет упоминает миграцию славян именно в этом направлении, и она ни с чем другим не связывается сколько-нибудь вероятно, кроме как с исторически достоверной экспансией кельтов еще до Рождества Христова. Культурные кельтизмы проникли вслед за уходящими славянами в Южную Польшу, и на Правобережную Украину»{136}.

Это мнение, тем более важно, если вспомнить, что автор Повести временных лет ведет происхождение славян от нориков (Нарцы еже суть словъне) — племени, скорее всего, кельтского, по крайней мере, по культуре, происхождения.

Ранее уже говорилось о том, что волхв — слово кельтского происхождения и в немецких языках служило для обозначения кельтов, валлийцев и рабов. Но ведь название одной из главных рек пути «из варяг в греки» — Волхов, то есть этимологически связанное с волохами, так же как названия и других рек этого пути — Дона и Днепра так же кельтского происхождения. Русские языческие жрецы-волхвы, имя которых восходит к кельтам — волохам — волькам, занимали на севере Руси главенствующее положение, так же как и в среде балтийских славян, так же как друиды у кельтов.

Несколько слов хочется сказать и о самом главном источнике по истории Древней Руси — Повести временных лет. В ней агняне- англы соседствуют с русью, что вполне соответствует реалиям, на севере как Уэльса, так и Шотландии находились средневековые королевства с похожими названиями Рос. При этом все в том же летописном списке народов за вярягами следуют шведы и норвежцы, потом англичане и уже потом русь.

Давайте пойдем по этому летописному перечню народов дальше, который блестяще проанализировал В.Я. Петрухин: «…обратим внимание на следующий этикон — галичане, в которых обычно видят галлов, уэльсцев (гелов) или испанских галисийцев… Они также упомянуты в позднем списке “Иосиппона”, но там этникон 'Талитцио” предшествует списку славянских народов и, видимо, относится к центрально-европейской Галиции, Галичу. Так или иначе, этникон, передающий имя древнего галльского этноса, оказывается “пограничным” между двумя группами современных летописцу народов, потеснивших “галлов”. Эта ситуация характерна для истории этнической ономастики: название древней общности закрепляется преимущественно на границах ее расселения. Таковы области Галиция в Центральной Европе и Галисия в Испании, отмечающие пределы расселения галлов (кельтов), и славянские этнонимы, восходящие к самоназванию праславян: словенцы и словаки на Дунае, словене новгородские на крайнем севере области расселения славян»{137}.

Стоит обратить внимание на то, что летописные галичане, если летописец имел в виду именно галлов или другой кельтский народ, на древнерусском языке звучат также как галичане — славяне. Что касается «Иосиппона», где народ «галитцио» предшествут списку славянских народов, то здесь, скорее всего, дело в том, что кельты- галлы действительно в древности соседствовали со славянскими народами и, более того, относились к одному культурному ареалу. Может быть, поэтому не зря вслед за галичанами в списке народов Повести временных лет (ПВЛ) волохи, народ, кельтское происхождение которого уже мало у кого вызывает сомнение, как и то, что название славянских языческих жрецов — волхвов, происходит именно от них. И здесь Петрухин прав, утверждая, что «…этот этноним имел ту же историческую судьбу, что и синонимичный ему во многих отношениях этноним “галлы”; восходящий к древнему обозначению кельтского (галльского) племени вольки (Volcae), он стал отмечать в целом те же границы расселения галлов-кельтов от Центральной Европы (Валахия), до Франции (Валланд скандинавских средневековых источников) и Британии (Уэльс)…»{138}

Увязывая кельтские племена со славянскими, летописец не один раз повторяет, что русь имеет варяжское происхождение, а если варяги — это изначально кельты, о чем уже говорилось выше, то список народов в ПВЛ выстроен просто безукоризненно и понятно, почему соседи варягов — агняне. Известен факт, что англосаксы служили наемниками в Византии, но логика летописца еще и в том, что англичане живут на прежде кельтской территории, и к моменту составления летописи Англия уже была завоевана норманнами. И может бьггь указание в ПВЛ на то, что от нориков (племени, живущего в самом сердце древнего кельтского мира) ведут свое происхождение славяне, есть главное свидетельство теснейших кельто-славянских связей, уходящих корнями в седую древность. По сути своей этот список определяет этнический состав варягов — то самое торгово-военное сословие, образовавшееся на стадии предгосударственных образований и создавшее (возобновившее) северо-восточные торговые пути от побережья Атлантики в Бретани до Киева на Днепре. Не следует забывать и о том, что в Среднем Поднепровье археологами обнаружено немало кельтских находок латенского времени.

Наиболее интересные к подробные сведения о русах мы получаем из арабских средневековых источников и это не случайно, поскольку именно они были главными торговыми партнерами арабов на Великом волжском пути. Интересно, что арабский географ Ибн Руста (начало X в.) помещает русов западнее славян. Приведем его описание русов и их страны полностью: «Что же касается ар-Руссийи, то она находится на острове, окруженном озером. Остров, на котором они (русы) живут, протяженностью в три дня пути, покрыт лесами и болотами, нездоров и сыр до того, что стоит только человеку ступить ногой на землю, как последняя трясется из-за обилия в ней влаги. У них есть царь, называемый хакан русов. Они нападают на славян, подъезжают к ним на кораблях, высаживаются, забирают их в плен, везут в Хазаран и Булкар и там продают. Они не имеют пашен, а питаются лишь тем, что привозят из земли славян.

Когда у них рождается сын, то он (рус) дарит новорожденному обнаженный меч, кладет его перед ребенком и говорит: “Я не оставлю тебе в наследство никакого имущества и нету тебя ничего, кроме того, что приобретешь ты этим мечом”». И нет у них недвижимого имущества, ни деревень, ни пашен. Единственное их занятие — торговля соболями, белками и прочими мехами, которые они продают покупателям. Получают они назначенную цену деньгами и завязывают их в свои пояса. Они соблюдают чистоту своих одежд, их мужчины носят золотые браслеты. С рабами они обращаются хорошо и заботятся об их одежде, потому что торгуют (ими). У них много городов, и живут они привольно. Гостям оказывают почет, и с чужеземцами, которые ищут их покровительства, обращаются хорошо, так же как и с теми, кто часто у них бывает, не позволяя никому из своих обижать или притеснять таких людей. Если же кто из них обидит или притеснит чужеземца, то помогают и защищают последнего.

Мечи у них Сулеймановы. И если какое-либо их племя (род) поднимается (против кого-либо), то вступаются они все. И нет тогда между ними розни, но выступают единодушно на врага, пока не победят его.

И если один из них возбудит дело против другого, то зовет его на суд к царю, перед которым (они) и препираются. Когда же царь произнес приговор, исполняется то, что он велит. Если же обе стороны недовольны приговором царя, то по его приказанию дело решается оружием (мечами), и чей из мечей острее, тот и побеждает. На этот поединок родственники (обеих сторон) приходят вооруженными и становятся. Затем соперники вступают в бой, и кто одолеет противника, выигрывает дело.

Есть у них знахари, из которых иные повелевают царем, как будто бы они их (русов) начальники. Случается, что они приказывают принести жертву Творцу их тем, чем они пожелают: женщинами, мужчинами, лошадьми. И если знахари приказывают, то не исполнить их приказания никак невозможно. Взяв человека или животное, знахарь накидывает ему на шею петлю, вешает жертву на бревно и ждет, пока она не задохнется, и говорит, что это жертва Богу.

Они храбры и мужественны, и если нападают на другой народ, то не отстают, пока не уничтожат его полностью. Побежденных истребляют или обращают в рабство. Они высокого роста, статные и смелые при нападениях. Но на коне смелости не проявляют, и все свои набеги и походы совершают на кораблях.

(Русы) носят широкие шаровары, на каждые из которых уходит сто локтей материи. Надевая такие шаровары, собирают их в сборку у колен, к которым затем и привязывают. Никто из них не испражняется наедине, но обязательно сопровождают руса трое его товарищей и оберегают его.

Все они постоянно носят мечи, так как мало доверяют друг другу, и коварство между ними дело обыкновенное. Если кому из них удается приобрести хоть немного имущества, то родной брат или товарищ его тотчас начнет ему завидовать и пытаться его убить или ограбить.

Когда у них умирает кто-либо из знатных, ему выкапывают могилу в виде большого дома, кладут его туда, и вместе с ним кладут в ту же могилу его одежду и золотые браслеты, которые он носил. Затем опускают туда множество съестных припасов, сосуды с напитками и чеканную монету. Наконец, в могилу кладут живую любимую жену покойника. После этого отверстие могилы закладывают, и жена умирает в заключении»{139}.

Анализ этого описания дает интересные результаты. Пока мы не будем вдаваться в дискуссию по поводу острова русов — его находят и в Подунавье, и в Поволжье, и в Приладожье, и в Эстонии, и на землях Балтийских славян (о. Рюген, например), и в дельте Кубани. Вполне возможно, даже, скорее всего, что таких мест было несколько. Просто место проживания, такое как остров, могло быть традиционным для русов, занимающихся военными набегами и международной торговлей. Остров имеет естественную защиту от посягательств неприятеля. Не исключено, что речь шла о неком сакральном для русов острове, что тоже возможно. Тогда, скорее всего им мог быть о. Рюген, известный общеславянским культом Святовита, аналогом галльского Меркурия. Здесь важно отметить другое.

Во-первых, совершенно ясно, в том числе и из других источников, что русы и славяне — не одно и тоже, что по отношению к славянам первые занимали главенствующее положение.

Во-вторых — главное занятие русов — торговля, причем торговля морская и речная, и русы — типичные представители дружинно-торгового сословия, хорошо знакомого нам в регионе Балтийского моря, и у них много городов (видимо, тех самых ремесленно-торговых городков также известных на Балтике).

В-третьих — они прекрасно вооружены либо знаменитыми франкскими мечами, либо мечами собственного, не менее качественного производства, о чем речь пойдет несколько ниже, и свои споры они решают с помощью этого сакрального оружия, что характерно и для кельтов и для славян.

В-четвертых, их знахари (а точнее — жрецы), «повелевают царем», как когда-то повелевали друиды у кельтов и, как это было принято, по крайней мере, на всем южном побережье Балтики и у славян и у балтов. Да и способ жертвоприношения очень похож и на кельтский, и на балтский, и на славянский.

В-пятых, хоронят русов также, как когда-то хоронили своих вождей кельты и скифы в VII–V вв. до н.э. Те же камерные захоронения известны (но уже в раннем средневековье) и в Дании, и в Швеции, и в Прибалтике, и у славян, и в России и связаны все с тем же дружинно-торговым сословием. И кладут в эти могилы столь любимые кельтами золотые браслеты, а также жену. Вообше, описанные Ибн-Руста похороны очень напоминают описание галльского погребального обряда, сделанное Юлием Цезарем.

В-шестых, золотые браслеты, которые носят русы — не менее любимое украшение кельтов, известное как по многочисленным археологическим находкам, так и из античных источников.

Интересны и способы захоронения русов. «С наследием русов, на мой взгляд, можно связать дружинные курганы со срубными, камерными гробницами второй половины (или конца) IX–X вв. Одно время их считали исключительно шведскими, теперь же пришли к заключению, что даже в Бирке они не являются местными. Нахождение схожих сооружений в Западной и Северной Европе лишь усиливает интерес к их древнерусским параллелям и загадке их появления»{140}.

Вместе с тем, давно отмечены схожие славянские и кельтские параллели, связанные с захоронениями — обычай ломать или сгибать оружие при похоронах и многое другое, в частности использование курганов как ритуальных площадок. К тому же многие подобные захоронения, как уже писалось выше, имеют котлы — а это один из отличительных признаков кельтских захоронений. Данные археологии подтверждают и восточные источники, в частности описание похорон знатного руса, сделанное Ибн Руста в «Книге драгоценностей»{141}. Надо сказать, что подобный обычай, как уже отмечал ряд исследователей, зафиксирован и в русском фольклоре — в былине о Михайле Потоке.

Рис. 31. Варяги и русь по русским и иностранным источникам (публ. по: Откуда есть пошла Русская земля. Века VI–X /Сост., предисл., введ., коммент. А.Г. Кузьмина. Кн. 2. М., 1986)

Добровольная смерть жены во время похорон мужа является также кельтским обычаем. Но самое интересное другое. Эти дружинные захоронения русов очень похожи на кельтские «княжеские» курганы. Эти курганы гальштадтского времени встречаются в верховьях Дуная и Рейна, в Южной Германии, Чехии. Их диаметр составляет около 60 м и высоту 6 м и содержат погребальную камеру, сделанную, как правило, из бревен, с богатейшим инвентарем: гривнами, фибулами, браслетами, рогами для питья, оружием, котлами и посудой{142}. Неоднократно отмечалось, что камерные погребения имеют сходство со скифским погребальным обрядом{143}.

«Кельтское влияние, как показала польская исследовательница Я. Розен-Пшеворска, проявляется не только в материальной культуре, но и в духовной жизни славян. Оно было настолько мощным, что следы этого воздействия обнаруживаются даже в языческих культовых сооружениях раннего средневековья. Так, исследованные на славянском поселении в Гросс-Радене в округе Шверина языческая культовая постройка IX–X вв. и храмовое здание VII–VIII вв. в Фельдберге в округе Нейбранденбург находят аналогии в кельтском культовом строительстве. Деревянные стилизованные фигуры, обнаруженные в Гросс-Радене, находят параллели в кельтском искусстве. С храмами кельтов сопоставимо также славянское святилище в Арконе на острове Рюген, известное по описанию Саксона Грамматика. Вполне очевидно, что культовые языческие постройки северо-западных славян раннего Средневековья восходят к храмовому строительству кельтов Средней Европы»{144}.

Необходимо отметить, что и в Старой Ладоге было раскопано храмовое сооружение, имеющее западно-славянские, а значит и кельтские аналоги.

А.Г. Кузьмин отмечал интересные параллели между уникальным новгородским институтом: «300 золотых поясов» в качестве главного органа республики и кельтской Галатией в Малой Азии, управляемой советом из трехсот членов, собиравшихся в дубовой роще. «Территориально ближе другая параллель: на острове Рюген верховная власть принадлежала жрецу, в распоряжении которого было триста всадников — с их помощью жрец осуществлял фактическое управление…»{145}

Сложная, многоярусная система власти в Древней Ирландии больше всего напоминает нашу удельно-вечевую систему{146}. Так же как в Древней Руси, объединению кельтских королевств очень мешала система наследования не по прямой линии от отца к сыну, а старшему в роду. Система наследования великокняжеского трона не по прямой линии, а старшему в роду чисто кельтская традиция, известная в той же Шотландии до середины XII в.{147}

Интересны моменты, связанные с денежными системами. Древнерусское обозначение мехов и монет «куна», имеет кельтские параллели — галльские монеты в Паннонии назывались cunos. Нелишним будет заметить, что Норик долго был одним из центров чеканки кельтских монет. До сих пор идут споры о возможном славянстве нориков, хотя та же ПВЛ напрямую говорит о происхождении и славян и славянского языка именно от нориков. Еще одно из обозначений денег на Руси как «скот» также имеет кельтские параллели{148}. Кстати сказать, в Ирландии скот, так же как и на Руси выполнял функцию денег.

«Следов кельтских религиозных представлений в Древней Руси, возможно, еще больше, чем элементов государственной традиции (на юге, по всей вероятности, большее значение имели традиции, уходящие в Черняховскую и даже скифскую древность). С кельтским влиянием, видимо, связано наличие многоликих божеств у балтийских славян. Кельтские черты проявляются в поклонении русов дубу на острове Хортица, описанном Константином Багрянородным… Не исключено, что боги Перун и Велес, которыми клялись дружинники Олега и Игоря, были общими для славян и славянизированных кельтов. Во всяком случае, поклонение Перуну было широко распространено именно в Прибалтике (Поморье, Литва), причем везде культ его был связан с дубом…»{149}

В связи с этим особый интерес вызывает племя венетов в Арморике, которое было разгромлено войсками Юлия Цезаря. Остатки этого народа, видимо, частично переселились в Уэльс и Ирландию. Не исключено, что какая-то группа ушла к венетам балтийским, на территорию современной Польши, где в то время получила развитие сильно кельтизированная пшеворская археологическая культура, на базе которой впоследствии образовались собственно западнославянские племена.

Интересно, что родичами англо-саксов, захвативших в раннее средневековье власть над Британией Беда Достопочтенный считает ругинов (ругов){150}. Вместе с тем, этот народ принимал участие и в завоеваниях этого острова{151}. А, как уже не вызывает сомнения, лугии, ругии, руги, руяне названия одного и того же славянского племени. «Опираясь на археологические данные, мы можем считать лугиев такими же предками славян, как и венедов…»{152} Вместе с тем в III в. н.э. в центре Ирландии проживали племена со схожими названиями — лагины и лугины, а на юге племя вениев. Все это говорит о древнейших связях славян не только с континентальными кельтами, но и островными, в частности, с Ирландией.

Кстати сказать, эстонцы и финны до сих пор называют русских vene, что также наводит на мысль о кельтских параллелях.

А.А. Шахматов указал на ряд сохраненных славянскими языками кельтских (или общих для славян и кельтов) терминов, которые связаны с формированием классового общества и государственности: бояре, влат, слуга, тать, отец; с военным делом: щит, вал…{153} К этому можно добавить слова: конь, шлем, тын, град, гость, волхв.

Где бы мы ни сталкивались с этнонимом русь, идет ли речь о Франции, Британии, западнославянских землях, Волге, Дунае, мы неминуемо видим более древний кельтский след. Вместе с тем, никакой Руси на территории Швеции так обнаружено и не было. Зато можно говорить о кельтских колониях или поселениях в Центральной Швеции и на острове Готланд.

Данная тема, конечно, требует отдельного исследования, но этот краткий исторический экскурс показывает, насколько тесными в период раннего средневековья, задолго до эпохи викингов, были связи западных и, впоследствии, восточных славян с традициями островных кельтов и, более того, существовало единое культурное пространство, охватывающее Ирландию, Уэльс, Бретань и славянские земли, особенно прилежащие к Балтийскому морю и пути «из варяг в греки» и Великому волжскому пути. Создатели этих торговых путей ирландцы, валлийцы, бретонцы, фризы, русы и славяне не только обменивались товарами, но и духовными и культурными достижениями.

«Общая судьба варягов-кельтов и поморских славян, — писал А.Г. Кузьмин, — способствовала быстрому взаимопроникновению культур еще на южном побережье Балтики. Теснимые с материка германцами, они уходят на восток уже как относительно цельная этническая группа, в которой преобладают кельтские имена, а средством общения является славянский язык. Именно поэтому носители “варяжских” имен, первые заморские князья, обосновавшиеся на северо-западе Руси, строят чисто славянские города Новгород, Изборск, Белозеро, а на огромной территории от Новгорода до Мурома, куда простирается “варяжская”» государственность, быстро распространяется славянский, “русский” язык. Несколько иным, видимо, было положение на юге Руси. Сюда в меньшей степени докатывалась волна естественного прилива населения с южного берега Балтики. Здесь далее зашел процесс классового расслоения, а при оформлении государственности сохранялись традиции Черняховского и скифо-сарматского времени. Не исключено, что пришельцы с севера и здесь нашли славянский язык как общепризнанное средство общения разных этнических групп, издревле населявших Приднепровье и Причерноморье, но и реликты кельтских же по своему конечному происхождению традиций»{154}. (Рас. 30)

Далее А.Г. Кузьмин пишет: «В конце I — начале II тысячелетия по всей Европе проходит процесс становления новых народностей на базе старых этнических общностей. Своего рода “массовой” базой для большинства этих народностей являются остатки некогда почти безграничной кельтской цивилизации. Не последнее место кельтский субстрат занимает и в процессе сложения славянских народов. В литературе указывалось на значение кельтского элемента в формировании этнической общности Центральной Европы. Очевидно, необходимо включить в поле зрения и южнобалтийское побережье, где издревле складывалась специфическая кельтская культура. Варяги на Руси — последний этап слияния этой культуры со славянской»{155}.

Нельзя не согласиться с заключениями этого ученого, вместе с тем нельзя и забывать о том, что западные славяне двигались на восток не только потому, что их теснили германцы — основной причиной были общие торговые интересы не только сильно подвергшихся кельтскому влиянию западных славян, но и прямых потомков кельтов: уэльсцев, ирландцев, шотландцев и бретонцев, которые могли не только участвовать в торговых операциях, но и основывать свои торговые поселения, в частности, на Волге (вспомним двуязычие руси и славян арабских источников и разность их обычаев, а также двуязычие в среде балтийских славян), а также участвовать и в создании русской государственности.

Наиболее последовательный из учеников А.Г. Кузьмина В.В. Фомин пишет: «Поиски истоков руси, завершившей создание государства у восточных славян, привели Кузьмина, как и многих исследователей XVIII–XIX вв., к выводу, что русская история не ограничивается Киевской Русью, и что до нее и параллельно с ней существовали другие русские образования. На то указывают многочисленные иностранные источники, впервые в науке систематизированные ученым, и зафиксировавшие в Восточной и Западной Европе применительно ко второй половине I — началу II тысячелетия более десятка Русий разного этнического происхождения». Здесь примечательно, что, несмотря на такое количество Русий, саги никогда не помещают ни одну из них на территории Скандинавии. Можно выделить четыре Руси на южном и восточном побережье Балтийского моря. Южнее тоже выделяется несколько Русий «Русь Прикарпатская, Приазовская (Тьмутаракань), Прикаспийская, Подунайская и Приднепровская (Киевская), которые западные авторы именуют, как и Русь — Ругиланд — Рутия — Руссия — Рутения (иногда Руйя-Руяна), а их население — руги, роги, рутены, руйи, руяны, раны, рены, русь, русы, росомоны, роксоланы. Констатируя факт, что имя русы почти повсюду вытесняет название руги, Кузьмин сосредоточил внимание на этом народе, в начале н.э. проживавшем, по свидетельству Тацита, на островах и южном побережье Балтийского моря, и во главе которого стояли цари».

Рис. 32. Великий волжский путь и его ответвления в VIII–XI вв. (по А.Н. Кирпичникову с дополн. С.В. Цветкова)

Остановимся подробней на истории этого народа. В войне с готами руги потерпели поражение и часть их, вместе с переселяющимися готами, оказалась в III в. в Северном Причерноморье, а часть осталась на месте — например на о. Рюген. Основная же масса этого народа двинулась на Дунай, где расселилась в его верховьях, на территории Верхнего Норика, создав там свое королевство. «В 307 г. руги упоминаются в качестве федератов (союзников) Рима (Рим овладел правобережными дунайскими землями, включенными в область Норик, в 16 г. до н.э., и там жили иллирийские и кельтские племена, в V в. население здесь становится этнически более пестрым). В первой половине V в. Ругиланд, как называли королевство ругов германские авторы (римляне именовали его “Отечеством ругов”), входит в состав державы Аттилы, сохраняя собственных королей (“Житие святого Северина”, умершего в 482 г., “апостола Норика”, дает важные свидетельства по истории Ругиланда). Со смертью Аттилы и началом усобиц руги оказались расколоты: часть их сражалась на стороне гуннов, другая часть на стороне их противников, возглавляемых гепидами, недавними союзниками гуннов.

По предположению Кузьмина, с гуннами остались именно те руги, которые пришли с ними из Причерноморья. Данный вывод напрашивается потому, что эти руги, потерпев поражение, вместе с гуннами отступили, как говорит Иордан, к Причерноморью и Днепру, т. е. к прежним местам проживания. Те же руги, что поддержали гепидов, остались в Подунавье и сохранили ранее занимаемые территории, называемые в разное время Ругиланд, Руссия, Ругия, Рутения, Русская марка». Именно А.Г. Кузьмин сумел примирить две концепции начала Руси — полянославянской и варяжской. «Согласно ранней полянославянской концепции поляне-русь появились в Среднем Поднепровье, выйдя из Норика (“норики — это и есть славяне”), т. е. из области средневекового Ругиланда-Руссии. Более поздняя варяжская концепция настаивает на том, что русь — это варяги, пришедшие из неуточненного “заморья” (этим термином на протяжении многих столетий обозначалось все, что находилось вне пределов Руси, т.е. он абсолютно тождественен понятиям “за рубеж” и “за граница”), а сами новгородцы происходят “от рода варяжского”. Противоречия между двумя концепциями начала Руси Кузьмин, считая их достоверными, снимал тем, что в Среднем Поднепровье оказались как выходцы из Норика — Ругиланда (гунны и руги и независимо от них ветви славян), так и с побережья Балтийского моря, только первые появились в Восточной Европе значительно раньше вторых»{156}. Так что, говоря о русском языке как церковном, на Турском соборе имелся в виду язык ругов Подунавья? Не исключено.

Что же касается присутствия Руси в Причерноморье и Прикаспии, то Фомин вполне обоснованно заключает: «Известия Иордана, Псевдо-Захария, Балами, Ибн Хордадбеха, житий святых Стефана Сурожского, Георгия Амастридского и Кирилла, патриарха Фотия, аль-Масуди и др., повествующих о присутствии руси в Прикаспийско-Черноморском регионе и пребывании ее представителей в Багдаде в дорюриково время, преимущественно связаны с Русью Прикаспийской и Русью Приазовской (Черноморской). И эти Русии были (как, к примеру, две Болгарии — Дунайская и Волжская) реальными политическими образованиями, оставившими яркий след в памяти византийского и арабо-персидского мира, в археологии и лингвистике»{157}.

По моему мнению, русы — это остатки когда-то существовавшей торговой империи кельтов, простиравшейся от Атлантики и Северного моря до Северного Причерноморья и Поволжья. Причем, скорее всего, к моменту образования Русского каганата, русы, по своему этническому составу, представляли смесь различных племен, объединенных кельтской культурой, кельтскими традициями, продержавшимися весь языческий период существования от всего побережья Балтики до окраин Восточной Европы. Полиэтничный состав русов подтвержают и имена послов и купцов в русских договорах с Византией, о чем уже говорилось выше, среди которых и славянские, и кельтские, и балтские, и угрофинские, и иранские (аланские) имена. Практически отсутствуют только имена скандинавские. Чтобы войти в русскую дружину, нужно было быть умелым воином и торговцем. В ее состав входили представители всех племен, задействованных тем или иным образом в международную торговлю. Без такого объединяющего и во многом сакрального начала (видимо, только представители русов могли быть племенными вождями и жрецами) была бы невозможна торговля на столь больших расстояниях.

Русы были по сути своей надплеменной корпорацией, сосредоточившей в своих руках две ветви власти — гражданскую и духовную. Купцы русы, даже к богам обращались с надеждой на благоприятную торговлю и жертвовали огромные материальные ценности в языческие храмы. Как когда-то кельтов вел бог наживы в ее римском варианте — Меркурий, так и русов вел скотий бог Велес. Вполне возможно, что именно ему посвящались зарытые в землю клады.

Не менее благоприятной для славянского мира была ситуации и в Средиземноморье. К этому времени от Венеции до дельты Днепра все побережье как Средиземного, так и Черного моря контролировалось славянами, которые именно в этот период восстанавливают старые и строят новые города-порты, ориентированные на международную торговлю. Тем более что в начале VIII в., после захвата маврами Испании, вся западная часть Средиземного моря была блокирована арабскими пиратами. Вся западноевропейская торговля того времени могла происходить только, я подчеркиваю это слово, при участии и посредничестве славян и русов. Если на западе Европы главными мореходами и торговцами были наследники могучей кельтской морской традиции ирландцы, бретонцы и жители Уэльса, а также фризы — племя тоже если не кельтского происхождения, то кельтской культуры, то в центральной и восточной Европе главенствовали наследники той же традиции — славяне и русы. Германский мир осознал это гораздо позже, после прихода викингов, после организации новых скандинавских королевств вне Скандинавии.

Основной ценностью средневекового германского мира была земля как основной производитель материальных благ, и богатство феодала определялось количеством этой земли и прикрепленных к ней крестьян. Совсем другими категориями оперировала торговая элита славян и русов, где главную роль играли не поместья, а торговые города, где сосредоточивались основные богатства, причем в денежном выражении. Все описания славян и русов, как византийские, так и восточные говорят о многочисленных городах славян. Поэтому говорить о Каганате русов, как о некой территории, имеющей четко обозначенные границы, — бессмысленно. Торговая империя кельтов и славян раннего Средневековья больше всего напоминает подобную торговую империю финикийцев, которая также не имела четких границ и была объединена торговыми городами, разбросанными по всему Средиземному морю. Торговая империя русов охватывала еще большую территорию побережий и эстуарий рек. И если скажем, речная цивилизация древнего Египта, растянувшегося вдоль великого Нила, расцветала благодаря плодородию почв, то речная цивилизация Древней Руси расцвела благодаря торговле и ремеслу. Но это уже совсем другая история{158}.

Что касается происхождения этнонима «рос», «рус», то, по моему мнению, он имеет кельтское происхождение. Оно означает — лес, лесное озеро или реку{159}. И то и другое — любимые места обитания русов.

Подытоживая различные сообщения источников о русах и мнения различных специалистов, можно выявить главные характеристики этого народа, возглавлявшего в разных местах Европы разные этнические союзы племен.

1. Русы — прекрасные воины и умелые мореходы и судостроители.

2. Русы, как правило, не занимаются сельским хозяйством, а пользуются плодами трудов других племен, в частности, славян.

3. Главное занятие русов — это война и международная торговля. Они всегда поселяются там, где могут наиболее успешно этим заниматься — на побережье морей и рек. Поэтому так много Русий в самых разных точках Европы — от Британских островов и побережий Северного и Балтийского морей до Придунавья, Причерноморья и Прикаспия. Они контролируют, в итоге, все речные системы Восточной Европы и главные торговые пути: «из варяг в греки» и Великий волжский путь.

4. Русы изначально не имеют славянского происхождения. Скорее всего, они — кельты, впоследствии ославянившиеся. Возможен и другой вариант — русы изначально славянское племя мореходов, известное в античные времена под именем венедов в Арморике (Бретань), в Повисленье и на Балтике, на побережье Адриатического моря и подвергшиеся сильному кельтскому влиянию. Поэтому они достаточно органично вписались в славянский мир Средневековья и заняли в нем главенствующее положение, поскольку в культурном и военном отношении стояли выше других славянских племен.

5. Торговая «империя» русов, основываясь на системе городов- полисов, охватывала огромные территории сферой своего влияния, очень напоминая по своему устройству древнюю Финикию. Малоосвоенная и малонаселенная территория Древней Руси, но обладающая разветвленной речной системой, оказалась главным центром притяжения расселения русов и базой для создания мощного государства, держащего в своих руках все главные речные артерии Восточной Европы, а, значит, и торговые пути, соединяющие Западную Европу с Византией и Арабским миром. (Рис. 31). Поэтому нападение флота русов на Константинополь в 860 г. вполне отвечало их возросшим амбициям и устремлениям и послужило дополнительным стимулом для установления своего протектората над Днепровской водной системой, что послужило основой для будущего создания Киевской Руси.

6. Островов русов, скорее всего, было несколько. Возможно, это связано с традицией этого племени селиться именно на островах, учитывая их природную защищенность от врагов. Нападение русов на Константинополь в 860 г., скорее всего, осуществлялось с островов, расположенных в дельте Кубани.

ГЛАВА III.

КОРАБЛИ РУСОВ И СЕВЕРНОЕ СУДОСТРОЕНИЕ

1. Венедское судостроение

Для подобного морского похода, совершенного русами в 860 г., требовался и соответствующий поставленной задаче флот. Остановимся вкратце на истории славянского судостроения, чтобы понять, на каких судах русы могли безопасно пересечь Черное море, чтобы напасть на беззащитную столицу могущественной Византийской империи.

Рис. 33. Изображения судов на гальских монетах

Рис. 34. Модель золотой лодки из Broighter, (Ирландия).

Одним из самых древних плавательных средств, известных еще в каменном веке и доживших до XX века, была лодка-однодревка, выдолбленная из цельного ствола дерева. Судно этого типа было хорошо известно в славянском мире и описано в многочисленных византийских источниках. Вместе с тем, оно давно использовалось и придунайскими племенами античного мира, в том числе и кельтами. Подобные суда-однодревки были даже применены Александром Македонским при штурме одного из придунайских городов, для чего ему нужно было переправить войско на другую сторону Дуная, а своих кораблей у него было только три. Вот что пишет по этому поводу Арриан, биограф знаменитого полководца: «Он сам (то есть Александр. — С. Ц.) сел на корабль, велел набить сеном меха, из которых делали палатки, собрал тут же челноки, выдолбленные из одного дерева (их было великое множество, потому что береговое население ловит на Истре рыбу с этих челноков, ездит на них по реке друг к другу в гости, и многие на них же занимаются разбоем). Собрав как можно больше этих челноков, он переправил на них столько войска, сколько было возможно при таких средствах переправы. Перешло с Александром тысячи полторы всадников и около 4 000 пехотинцев»{160}.

Конечно, по сравнению с греческими кораблями, эти однодревки, или моноксилы, как их называли греки, были менее вместительными, но, скорее всего, были не менее внушительными, чем те же славянские однодревки VI в. н.э., на которых они так же форсировали Дунай и, впоследствии, захватили немало приморских византийских крепостей. Во всех этих случаях речь, скорее всего, идет о набойных ладьях с однодревной килевой частью. Вмещали такие суда от сорока и более человек. Иначе непонятно, как смог бы переправить Александр такое внушительное войско, да еще вместе с лошадьми, для молниеносного удара по врагам.

Рис. 35. Кельтский 18-весельный корабль. Реконструкция И.И. Черникова по модели ирландского судна I в. н.э.

Видимо, на подобных ладьях-однодревках переправлялись впоследствии и кельты-галаты в Малую Азию. Использование придунайскими жителями моноксил-однодревок упоминается еще у Платона, Аристотеля, Ксенофонта и Страбона. Подобное судно отличалось простотой изготовления, было прочным и маневренным. Мы еще вернемся к более подробному описанию этого одного из самых древних и популярных водных средств передвижения, дожившего до конца XIX в.

Но обратимся к более совершенным способам морской транспортировки, известным на севере Европы. Еще Юлий Цезарь отмечал, какими прекрасными мореходами были венеты Арморики. «Это племя пользуется наибольшим влиянием по всему морскому побережью, так как венеты располагают самым большим числом кораблей, на которых они ходят в Британию, а также превосходят остальных галлов знанием морского дела и опытностью в нем. При сильном и не встречающем себе преград морском прибое и при малом количестве гаваней, которые вдобавок находятся в руках именно венетов, они сделали своими данниками всех плавающих по этому морю». Это авторитетное свидетельство военного противника венетов показывает уже в то время наличие серьезной приморской торговли в этом регионе. Далее он дает прекрасное описание венетских кораблей: «Надо сказать, что их собственные корабли были следующим образом построены и снаряжены: их киль был несколько более плоским, чтобы было легче справляться с мелями и отливами; носы, а равно и кормы были целиком сделаны из дуба, чтобы выносить какие угодно удары волн и повреждения; ребра корабля были внизу связаны балками в фут толщиной и скреплены гвоздями в палец толщиной; якоря укреплялись не канатами, но железными цепями; вместо парусов была грубая или же тонкая дубленая кожа, может быть, по недостатку льна и неумению употреблять его в дело, а еще вероятнее потому, что полотняные паруса представлялись недостаточными для того, чтобы выдерживать сильные бури и порывистые ветры Океана и управлять такими тяжелыми кораблями. И вот когда наш флот сталкивался с этими судами, то он брал верх единственно быстротой хода и работой гребцов, а во всем остальном галльские корабли удобнее приспособлены к местным условиям и к борьбе с бурями.

И действительно, наши суда не могли им вредить своими носами (до такой степени они были прочными); вследствие их высоты нелегко было их обстреливать; по той же причине не очень удобно было захватывать их баграми. Сверх того, когда начинал свирепеть ветер и они все-таки пускались в море, им было легче переносить бурю и безопаснее держаться на мели, а когда их захватывал отлив, им нечего было бояться скал и рифов. Наоборот, все подобные неожиданности были очень опасны для наших судов»{161}.

Страбон также дал подробное описание венетских судов: «После упомянутых племен следуют остальные племена бельгов, живущих на берегах Океана; из них, во-первых, венеты, которые сражались с Цезарем в морской битве; они пытались помешать его высадке в Британии, владея портом на острове. Однако Цезарь с легкостью разбил их в морском сражении, не применяя таранов (так как доски их кораблей были очень толсты); когда же венеты неслись на него, подгоняемые ветром, римляне срывали их паруса при помощи копий с серповидным наконечником, ибо паруса у них из-за сильных ветров были кожаные и вместо канатов натянуты на цепях. Свои корабли на случай отливов венеты строят с широким дном, высокой кормой и высокими носами из дубового дерева, которого у них очень много; поэтому они не сбивают плотно пазы досок, оставляют щели, однако конопатят их морским мхом, чтобы дерево не высыхало из-за недостатка влажности при вытаскивании кораблей на сушу, так как морской мох по природе более влажен, а дуб сухой и несмолистый»{162}. Интересно, что славяне, впоследствии именно мхом конопатили свои корабли, в отличие от скандинавов, которые использовали для этой цели просмоленную шерсть.

Как видите, венетские суда были уже в те времена весьма приспособлены как к плаванью в океане, так и по рекам, благодаря уплощенному килю. Надо сказать, что описание конструкции этого корабля напоминает древнерусскую ладью и скандинавский драккар, хотя необходимо отметить, что парус у скандинавов появился только за столетие до начала эпохи викингов, что отмечают сами скандинавские исследователи, то есть в лучшем случае около 700 года{163}.

Скорее всего, носы и кормы венетских судов были цельнодолбленые и сделаны из стволов дуба, то есть представляли из себя блочные однодревки, конструкции которых будут подробно описаны ниже. Описание венетского корабля, сделанное Страбоном, показывает, что кельты-венеты уже во времена войны с Римом применяли, скорее всего, клинкерную обшивку корпуса судна, хотя из текста это напрямую неясно. Во всяком случае, если они набивали доски в стык, то не слишком заботились об их подгонке, заканапачивая щели мхом. Не исключено, что использовались обе технологии — и клинкерная обшивка, и набивка досок в стык.

Многочисленные изображения кораблей на галльских монетах показывают их форму, которая заставляет предположить, что именно принципы венетского судостроения стали основой судостроения в Балтийском регионе. (Рис. 32). Балтийские славяне, балты и скандинавы использовали кельтские судостроительные традиции и технологии для постройки своих кораблей. Поэтому археологам бывает так трудно разобраться с этнической принадлежностью найденных судов. Ведь место нахождения судна не всегда свидетельствует об этнической принадлежности к племени, проживающем в регионе находки. Важны так же и сопутствующие археологические артефакты, которые необходимо учитывать при определении этнической принадлежности судна.

Поскольку корабли венетов были более приспособлены для плавания в северных морях, Цезарь использовал их и британские образцы при постройке своего флота{164}. Скорее всего подобные типы судов использовались и во время пятисотлетнего владычества римлян в Британии и явились образцом для кораблей раннего средневековья на севере Европы. К сожалению, мы не имеем археологических находок, однозначно связанных с кельтским судостроением, и вынуждены опираться лишь на скудный изобразительный материал и источники римского времени. Специалист по реконструкции древних кораблей И.И. Черников сумел реконструировать кельтское судно, используя золотую модель корабля, найденную в одном из погребений в Ирланлии, которая датируется I в. н.э. (Рас. 33, 34)

Можно сказать со всей определенностью, что балтийские славяне, будучи восприемниками кельтской культуры, переняли у них и судостроительные традиции, перенесенные впоследствии и в Восточную Европу.

Рис. 36. Славянская ладья, найденная у нас. пункта Огородники (реконстр. И.И. Черников)

2. Славянское судостроение

Знаменитые славянские моноксилы-однодревки известны нам, начиная с VI в., по многочисленным византийским свидетельствам. Вообще в византийских средневековых источниках славяне предстают как жители берегов рек и озер, для которых вода — близкая стихия. Вот что по этому поводу сказано в «Стратегионе» Маврикия: «Они (склавы и анты. — С. Ц.) опытнее всех (других) людей и в переправе через реки и мужественно выдерживают (пребывание) в воде, так что часто некоторые из них, оставшиеся дома и внезапно застигнутые опасностью, погружаются глубоко в воду, держа во рту изготовленные для этого длинные тростинки, целиком выдолбленные и достигающие поверхности воды; лежа навзничь на глубине, они дышат через них и выдерживают много часов, так что не возникает на их счет никакого подозрения. Но даже если тростинки окажутся заметными снаружи, неопытные посчитают их растущими из-под воды. Поэтому опытные в этом деле, распознав тростинку по срезу и положению, либо пронзают им рты с их (тростинок) помощью, либо, выдернув (тростинки), поднимают их из воды, поскольку они оказываются не в состоянии оставаться дольше в воде»{165}.

Вода была близкой, если не главной стихией для славян, которые селились в местах, изобилующих густой сетью водных коммуникаций, и часто на таких недоступных заболоченных и покрытых лесами территориях, где реки и озера были единственными путями передвижения.

Но вернемся к однодревкам. Действия славянского флота наиболее ярко проявили себя при осадах Фессалоник. Исследователи полагают, «что уже в VII в. у славян кроме лодки-долбленки были и более сложные суда, напоминавшие поздние набойные ладьи, у которых основание составлял выдолбленный ствол большого дерева, а борта наращивались продольно накладываемыми досками… У славян, нападавших в 10-х годах (VII в.) на Фессалоники, также были, видимо, разные типы судов, но основную роль в осаде играли не лодки-долбленки, а ладьи, приспособленные для морского плавания. Из описания попытки славян проникнуть в город со стороны моря, можно понять, что они надеялись на попутный ветер, а следовательно, их «моноксилы» имели паруса. Славяне покрывали свои суда сверху досками для защиты от камней и стрел горожан, и при этом внутри оставались гребцы. Такого рода защитное сооружение способна нести ладья, а не маленькая лодка. На таких судах славяне могли совершать дальние морские рейды до берегов Греции, островов и даже Малой Азии»{166}.

При осаде все тех же Фессалоник славяне использовали сдвоенные и даже строенные суда (своеобразные катамараны и тримараны), которые соединялись для большей устойчивости, имели общую палубу, на которую ставились осадные машины и приспособления для штурма города со стороны моря. «Такого рода судов не было у славян в 615 г., но тогда они и не пытались штурмовать стены Фессалоники, расчитывая лишь на высадку десанта в плохо защищенных местах. Соединенные корабли для штурма приморских крепостей применялись еще в античные времена, и идея создания таких конструкций была заимствована славянами у византийцев»{167}.

Необходимо отметить, что в славянском войске были и женщины{168}, кельтская, кстати сказать, традиция. Морские войны с Византией и завоевание Греции, Долмации и Иллирии способствовали ускоренному развитию славянского флота, где применялись и новые инженерные решения. Но вернемся еще раз к знаменитым однодревкам.

Рис 37. Конструктивная схема судна 40-х гг. XX в. bloc-kahn из Готмунда (Германия). (По Д. Эллмерсу)

Наиболее подробно их изготовление и оснащение описано у Константина Багрянородного: «Славяне же, их пактиоты, а именно: кривитеины, лендзанины и прочии Славинии — рубят в своих горах моноксиды во время зимы и, снарядив их, с наступлением весны, когда растает лед, вводят в находящиеся по соседству водоемы.

Так как эти (водоемы) впадают в реку Днепр, то и они из тамошних (мест) входят в эту самую реку и отправляются в Киову. Их вытаскивают для (оснастки) и продают росам. Росы же, купив одни эти долбленки и разобрав свои старые моноксилы, переносят с тех на эти весла, уключины и прочее убранство…снаряжают их…»{169}

Исследователи давно уже перестали видеть в моноксилах примитивные долбленые лодки, тем более что сам автор вышеприведенных строк, показывает их более сложное устройство. «Собственно долбленки использовались, по-видимому, в качестве килевой части более сложных конструкций типа поздней русской набойной ладьи-насады с наставными бортами из планок, пригодной для морских плаваний. Суда с клинкерной обшивкой использовались и викингами. Выделение в «Русской Правде» четырех типов судов — морских ладей, набойных лодей, стругов и челнов — указывает на разнообразие видов кораблей в зависимости от характера плавания (по морю или рекам) и его целей (торговые, военные)»{170}. (Рис. 35) Анализ текста Константина Багрянородного показывает не только этапность технологии в изготовлении и снаряжении лодей, но и разную этническую принадлежность групп, выполнявших различные операции. Так, в Славониях производилась наименее технологически сложная часть работ — изготовление цельнодеревянной основы будущей лодьи, тогда как русы дооснащивали ее.

«Константин выделяет три этапа постройки и снаряжения моноксил. Первый, вероятно, состоял в выдалбливании стволов деревьев для будущей лодки, разведении бортов и ряда других операций… Эта часть работы выполнялась на месте, в Славиниях (сходное описание подготовки флота для похода Руси на Византию в 1043 г. дает Пселл…) Затем заготовки, по словам императора, сплавлялись по Днепру к Киеву, где их оснащали веслами, уключинами и пр. При этом, как указывает автор, использовалось снаряжение старых, видимо, пришедших в негодность лодок. Можно предполагать, что здесь наращивались борта и устанавливались мачты… Третий этап — переоснащение моноксил — проходил в конце Днепровского пути в устье Днепра»{171}.

Возможно, русы-кельты просто не доверяли оснащение своих боевых судов славянам, или, владея более совершенными технологиями изготовления судов, хранили их в тайне от своих младших партнеров, заставляя их изготовлять наиболее трудоемкий, но не требующий специальных знаний «полуфабрикат». Не исключена здесь и ритуальная сакральная версия, поскольку изготовление корабля было особым мистическим таинством. Изготовление базовой части ладьи — «трубы», выдолбленной из ствола дерева, не зря происходила в северной части Руси «в Славониях», где располагались леса, богатые строевым лесом.

Несколько слов хочется сказать и о конструктивной прочности килевой части древнерусского судна, состоящего из цельного выдолбленного ствола дерева, как правило твердой породы (дуба или бука). Подобное цельнодеревянное дно судна, укрепленное внутри распорками, с легкостью выдерживало тараны византийских судов, удары о препятствия и было гораздо прочнее судов, целиком сделанных из досок. Здесь играл роль эффект прочности так называемой «трубы», которая практически не отличалась от прочности цельного ствола. Необходимо отметить, что сами однодревки имели разные конструктивные особенности.

«Развитие и совершенствование конструкции и приемов изготовления долбленых судов однодревок можно представить следующим образом. Первыми были суда без перегородок, изготавливавшиеся посредством простого выдалбливания или выжигания середины древесного ствола. Перегородки-переборки, выполненные за единое целое с корпусом, появились позднее как мера, направленная на упрочение всей судовой конструкции при внешних воздействиях, а также в результате хозяйственных нужд. Затем появляются долбленки с распаренными и разведенными бортами как с набоями, так и без. Следует, однако, отметить, что однодревные суда примитивных и более совершенных видов успешно сосуществовали, начиная со времени своего появления вплоть до современности, причем использование того или другого типа долбленок было всегда связано с конкретными природно-географическими, а также хозяйственными и технологическими факторами»{172}. Исследователь древнерусского судостроения Г.Е. Дубов разделяет долбленки на три группы.

«Долбленки или суда, изготовленные по субстрактивной технологии (уменьшение объема цельнодревесного тела при выдалбливании или снятии стружки), могут быть разделены на три группы. К первой группе относятся однодревки, т. е. лодки, имеющие цельное выдолбленное днище (‘‘трубу”), ко второй — т. н. блочные суда, обладающие отдельными выдолбленными элементами конструкции (бортами и/или штевневыми блоками) и дощатым днищем. Встречаются также суда переходного типа, сочетающие в себе признаки первой и второй групп. Так, например, зафиксированные в Финляндии “пятичастные лодки” (five piece boats), имеют низкое разведенное однодревное днище с присоединенными к нему сверху выдолбленными штевневыми блоками и два пояса набойных досок. Такие лодки представляют третью разновидность долбленок, или группу блочно-однодревных судов»{173}. (Рис. 36)

Имеются многочисленные документальные источники, свидетельствующие о достаточно ранних действиях русов на море. В «Житие Стефана Сурожского» сказано о набеге (естественно со стороны моря) «великой русской рати» во главе с «сильнейшим князем Бравлином» на южнокрымские города, в том числе на Сугдею (Сурож, совр. Судак) в конце VIII в. Важно отметить, что это нападение не было единственным, «об активизации руси в конце VIII — начале IX в. на пространствах Восточной Европы, включая бассейн Черного моря, говорит и греческий текст “Жития Георгия Амастридского”. Этот памятник, сохранившийся в единственной рукописи X в., рассказывает о нападении “народа Рос” на византийский город Амастриду (Черноморское побережье Малой Азии)». Существует свидетельство Ахмада аль-Якуби о нападении в 844 г. «язычников-русов» на Севилью.

Во время знаменитого похода Руси на Константинополь в 860 г., согласно различным источникам, было от 200 до 360 судов. Если учесть, что вместимость русских ладей X в. составляла от 40 до 100 человек, а в этом походе вряд ли использовались менее вместительные суда, численность войска этого одного из первых морских походов русов составляла около 8 000 воинов. Византийские корабли того времени хеландии вмещали 50–100 человек и в отличие от русских кораблей были гораздо менее маневренными. Это событие, освещенное многочисленными источниками, как византийскими, так и западноевропейскими, можно смело считать временем создания военно-морского флота русов, учитывая масштаб боевых действий и то значение, которое ему придавали свидетели этого нападения. «В Византии высоко ценили русских моряков: среди 50 000 участников грандиозной морской экспедиции против арабов, задуманной Львом VI спустя 50 лет после описываемых здесь событий, отряд из 700 росов упомянут особо, причем платили им по 10,3 номисы на человека, что более чем вчетверо превышало жалованье византийских моряков-кивирреотов (одному номису условно можно соотнести 150 кг зерна, пары овец или участка в 0,1 га)»{174}.

Рис. 38. Новгородское дощатое судно барочно-ладейного типа. XIII–XIV вв.

Появление судов второго и третьего типа было вызвано, в первую очередь потребностью в увеличении грузоподъемности, связанной как с военным, так и торговым фактором. Удивительно, что конструктивные решения средневековья дожили до середины XX в., и что интересно, аналогом ему явилось блочное судно рубежа XI–XII вв., найденное в Новгороде. «Подобное судно, эксплатировавшееся еще в 40-х гг. XX в. в Готмунде (Германия), было описано Д. Эллмерсом. Местные жители для того, чтобы сделать лодку более широкой, чем древесный ствол, из которого она была выдолблена, раскалывали выдолбленное дерево в длину, между получившимися половинками размещали днищевую доску и соединяли эти три части, приколачивая поперек них днищевые шпангоуты. Таким образом, получалось трехчастное сплошное гладкое днище. Для того, чтобы закрыть разрывы на носу и борту лодки, туда вставляли оконечности от другой, более широкой лодки-однодревки — т. н. блоки, которые и дали название такому типу судов — blok-kahn. Эти лодки получались шире обычных однодревок, сохраняя при этом присущую им характерную форму. Для усиления конструкции и для увеличения высоты бортов здесь устанавливались также дополнительные бортовые доски. Иногда на таких судах вместо выдолбленных оконечностей на носу размещали треугольный мощный стемпост, а на корме просто широкую транцевую поперечину.

В европейском археологическом материале блочные долбленые суда прослеживаются по крайней мере с первых веков до н.э. Так, монолитные выдолбленные штевневые блоки, соединенные с досками бортовой и днищевой обшивки, были зафиксированы на ладье из Хьюоршпринг (Дания), датируемой IV–III вв. до н.э. К блочным долбленкам может быть отнесено судно XIII в., найденное около Meinerswijk к югу от Arnhem (Нидерланды) в 1976 году. У этого судна серповидные в сечении борта образовались двумя половинками выдолбленных бревен с наставленными сверху набойными досками, а днище состояло из трех досок. Носовая оконечность судна была незаостренной и образовывалась досками, установленными под углом 55° к горизонту, а кормовая оконечность не сохранилась. Следует также упомянуть и то, что на некоторых судах викингов отмечены штевни или части составных штевней, выдолбленные из одной массивной штуки дерева. Примером здесь могут служить большой и малый корпус кнорре из Скуллелева (Дания), датируемые X–XI вв.»{175}.

Необходимо отметить, что скорее всего в северном средневековом судоходстве разные народы употребляли схожие конструкции судов, исходя из конкретных задач — военных или торговых. Что касается истории блочных судов, то мы можем с уверенностью сказать, что такими судами были скорее всего корабли венетов, описанные Юлием Цезарем, у которых «носы и кормы целиком были сделаны из дуба». Вместе с тем, эти конструкции были настолько совершенны, что дожили до XX века.

Рис. 39. Изображение корабля с треугольным парусом на коровьем ребре (Старая Ладога)

Вторым главным типом средневекового судоходства были дощатые суда. «К дощатым судам относятся водные транспортные средства типа лодок, изготовленные из досок по коробовой (оболочковой) или конструктивной технологии.

Дощатые суда могут быть ладейного типа, т. е. обладающими круглым или “острым” днищем, и барочного типа с плоским днищем, отвесными штевнями и бортами. Весьма распространен переходный, т. н. барочно-ладейный тип судов, сочетающий в себе признаки двух указанных выше основных типов (например, плоскодонные суда с наклонными штевнями и развалом бортов). Данная типология была предложена И.А. Шубиным при рассмотрении традиционного волжского судостроения… и, имея под собой историко-этнографическую основу, может быть с успехом применена при изучении древнерусского (в частности, новгородского) судостроения.

Соединение досок обшивки между собой, а также с набором корпуса, осуществляется на дощатых судах с помощью жестких (нагели, гвозди, заклепки, скобы) или гибких (вица в виде веревок, прутьев, корней, сухожилий) связей… (мы будем говорить о судах с жесткими конструктивными связями. — С. Ц.) Такие суда, как правило, килевые. Некилевые суда ладейного типа представлены, в основном, среди долбленок, однако из этнографических источников известны и некилевые варианты дощатых судов…»

Далее Е.Г. Дубов пишет: «В средневековом северо-европейском судостроении выделяются три основные традиции изготовления плавсредств ладейного типа.

1. Скандинавская. Здесь суда обычно обладали ярко выраженным килем и “острым” днищем, а для клинкерного соединения между собой досок обшивки использовались железные заклепки с четырехугольными клинк-шайбами. Шпангоуты соединялись с корпусом либо нагелями, либо гибкими связями в виде ремней и ивовых прутьев. В некоторых случаях эти два вида соединений сочетались в одном судне. В качестве конопатки использовалась просмоленная щерсть…

2. Западнославянская. По форме здесь килевые суда близки к скандинавским, хотя иногда на рейдовых плавсредствах применялись полукруглые в сечении веретенообразные кили… Основное же отличие западнославянской традиции от скандинавской заключалось в использовании нагелей для соединения между собой досок клинкерной обшивки. Заклепки применялись здесь крайне редко, а конопатка осуществлялась мхом…

3. Северогерманская. Наиболее яркое выражение она нашла в коггах и нидерландских (фризских) коггообразных судах. Эти суда, в основном килевые, но с довольно плоским днищем, обладали комбинированной обшивкой: гладкой в днищевой части и клинкерной на бортах и оконечностях, причем для соединения между собой досок клинкерных поясов использовались дважды загнутые железные гвозди. На таких судах применялось ластовое уплотнение швов, а конопаткой служил мох…»{176}.

Рис. 40. Изображения судов, оснащенных треугольным парусом:

(1 — на византийской миниатюре, X в.,), (2 — на ковре из Байо, XI в.), (3, 4 — средневековые изображения судов Северо-Западной Европы), (5 — на печати из Саутгемптона, XIII в.), (6 — на печати из Бристоля, около 1300 г.) (по П.Е. Сорокину)

Рис. 41.

1 — Изображение ладьи на бересте (Старая Ладога).

2 — Корабль на одной из византийских миниатюр.

3 — Русская ладья из рукописи «Сказания о Борисе и Глебе»

Необходимо отметить, что различия в конструктивных особенностях судов славян, скандинавов и северогерманцев были настолько незначительными, что можно смело говорить о единстве кораблестроительных традиций Северной и Северо-Восточной Европы, корнями уходящими в кораблестроительные традиции кельтов Арморики.

О существовании в Новгороде ранних (X в.) дощатых судов ладейного типа с жесткими связями и клинкерной обшивкой свидетельствуют только железные заклепки. Никаких деревянных деталей подобных судов найдено не было. Внешний вид у ладейных заклепок достаточно стандартен — плоские и круглые головки, а шайбы ромбовидной формы, ножки круглые{177}. Необходимо отметить, что форма заклепок и шайб часто служат для археологов своеобразным репером для определения этнической принадлежности судна. Так, у скандинавских судов шайбы квадратные, а не ромбовидные, как у славянских. Необходимо отметить, что на территории России найдены шайбы только ромбовидной формы, даже в захоронениях, считающихся скандинавскими.

Вместе с тем, археологический материал, связанный со средневековым судостроением, весьма общирен и включает в себя несколько тысяч находок деталей судов, их снаряжения и оснастки. На основании этих материлов Г.Е. Дубровиным и П.Ю. Черносвитовым была сделана реконструкция новгородского судна барочно-ладейного типа, которое применялось в основном для грузопассажирских перевозок по рекам и озерам. (Рис. 37). Необходимо отметить, что суда такого класса не могли выходить в море и были не в состоянии преодолевать пороги, в частности Гостиннопольский на Волхове. Суда морского класса в Северной Руси строились, судя по всему, только в древней Ладоге{178}.

Необходимо отметить, что помимо Ладоги, подобное строительство велось и на Любшанском городище, о чем будет сказано ниже. Не следует забывать и о технологии, описанной Константином Багрянородным, при которой однодревный корпус будущей набойной ладьи изготовлялся на севере Руси и отправлялся в Киев и только там дооснащался. Не исключено, что это было вызвано еще и тем, что подобные «полуфабрикаты» было удобней транспортировать через многочисленные и довольно протяженные волоки.

«В ходе многолетних археологических исследований в Старой Ладоге было обнаружено значительное количество судовых деталей, находившихся как в скоплениях — различного рода вымостках, так и в отдельных экземплярах. Подавляющее большинство их было во франгментированном состоянии, что затрудняло атрибуцию этих находок и делало невозможным достоверную реконструкцию судов, к которым они относились. Тем не менее, имеющиеся археологические материалы свидетельствуют об использовании в Старой Ладоге во второй половине VIII–X вв. больших дощатых судов с обшивкой в клинкер с помощью заклепок, плоскодонных паромообразных судов с обшивкой в стык, лодок-однодревок. Наличие всех этих типов судов обусловливалось географическим положением Старой Ладоги, являвшейся морским портом Северо- Западной Руси, куда могли проходить суда с большой осадкой. Их дальнейшему продвижению вверх по Волхову препятствовали пороги, преодолимые, вероятно, только для небольших килевых судов и для речных плоскодонных средств.

К остаткам судов первого типа могут быть причисленны судовые заклепки, иногда встречающиеся в соединении с обшивочными досками. С ними же связано граффити на коровьем ребре, обнаруженном в самых ранних слоях Староладожского поселения вместе со скоплением судовых заклепок и кладом инструментов, датируемых самым началом второй половины VIII в. и связываемых со скандинавами (говоря точнее, с вендельской эпохой, что ни одно и то же. — С. Ц.) (раскопки Е.А. Рябинина). Несмотря на схематичность этого изображения, помимо вытянутого корпуса судна, здесь достаточно ясно различается мачта с треугольным парусом, обращенным одним из углов вниз{179}. (Рис. 38)

Хочу сразу оговориться: несмотря на попытки авторов статьи притянуть эту находку к скандинавской, не следует забывать, что парус, причем прямоугольный, у скандинавов появился между 700 и 800 гг., а тут мы имеем дело и с более совершенным по мореходным качествам треугольным, который в северном мореходстве появляется, по мнению авторов, достаточно поздно.

Традиция связывает подобные паруса со Средиземноморьем, «где они появляются уже во втором — третьем веках н.э. и первое время используются в качестве вспомогательных, устанавливавшихся впереди судна наряду с большими четырехугольными… Если первоначально они употреблялись на малых судах, то приблизительно с 800-х гг. треугольные паруса известны уже и на больших византийских кораблях, постепенно становясь доминирующими в Средиземноморье. Происхождение этого типа паруса, вероятно, следует относить к судостроительной традиции северной части Индийского океана, откуда он был заимствован римлянами в первые века н.э. Не случайно поэтому, что впоследствии треугольными парусами были оснащены и арабские суда. В североевропейских морях треугольные “латинские” паруса появляются достаточно поздно, причем первоначально в их западной части, где на протяжении средневековья наблюдается наибольшее влияние средиземноморской судостроительной традиции, что прослеживается в изобразительных источниках этого времени. К наиболее известным изображениям такого рода относятся: ковер из Байо с судами Вильгельма Завоевателя, на которых он совершает в 1066 г. поход в Англию; печать XIII в. из Саутгемптона, а также несколько английских и французских миниатюр того же времени. Судя по некоторым из этих изображений, мы имеем дело с попыткой использования прямого паруса в качестве треугольного путем скручивания его нижней части, что могло быть необходимо либо в условиях, когда судно круто двигалось против ветра, либо для уменьшения площади паруса при сильном ветре»{180}. (Рис. 39)

В истории северного мореплавания и судостроения совершенно незаслуженно забыты кельты-венеты, которые уже в I в. до н.э. были самыми умелыми мореходами на славившемся своими ветрами и штормами Северном море и побережье Атлантического океана. Скорее всего именно традиции кельтов сыграли решающую роль в северном судоходстве (и, возможно, не только в северном). Применение треугольного паруса венетами в подобных климатических условиях вполне логично и он вполне мог быть заимствован римлянами именно после войн в Галлии и Британии.

Может быть, поэтому в Средневековье треугольный парус появляется опять именно во Франции и в Англии — на бывших кельтских территориях. Что же касается Византии, то здесь с выводами авторов можно почти согласиться.

«Согласно византийским хроникам славянские племена, проникавшие из Подунавья на Балканы, уже в VI–VII вв. принимали активное участие в различного рода военных предприятиях на Черном, Мраморном, Адриатическом и Эгейских морях, направленных против Византии, где постоянно сталкивались с судами местной судостроительной традиции, а возможно и использовали их. Миграция славян из Подунавья на север в области между Смоленском и Ладогой в конце VII–VIII вв. прослеживается в рапространении здесь южнославянского набора сельскохозяйственных орудий и инструментов и женских украшений южных типов (одно из которых — проволочное височное кольцо со спиральным завитком — было обнаружено в первом строительном ярусе Старой Ладоги)… По-видимому, именно со славянами следует связывать появление граффити, изображающего судно с треугольным парусом в Старой Ладоге»{181}.

Необходимо отметить, что скорее славяне научили византийцев управлению с треугольным парусом — на византийских кораблях, как говорилось выше, он появляется в 800-е гг., как раз после главных морских операций славян в Средиземном море. Даже приведенный византийский рисунок с треугольным парусом больше всего напоминает древнерусскую ладью, чем византийский корабль. (Рис. 40). Поэтому не случайно появление этого граффити именно в самый ранний, вендельский период Старой Ладоги, период, напрямую связанный с влиянием кельтской цивилизации.

«Открытие производственного комплекса середины VIII в., в сферу ремесленной деятельности которого входило изготовление железных заклепок, использовавшихся для ремонта, а возможно и строительства судов, а также находка в этой мастерской уникального граффити указывают изначальную ориентацию Ладоги на водную торговлю, сложившуюся еще в довикингскую (вендельскую) эпоху, а также, возможно на то, что именно здесь, на перекрестке важнейших торговых путей раннего средневековья, происходил синтез разнородных судостроительных традиций»{182}.

Недавнее открытие Любшанского городища, расположенного чуть наискосок от Ладоги на другом берегу Волхова и датируемое VII — первой половиной VIII в., значительно изменило представление о развитии региона в целом и судостроения в частности. Основанное выходцами из западнославянских земель, это городище служило своеобразным перевалочным пунктом морских торговых путей, которые дальше шли по русским судоходным рекам. «Представляет интерес занятие древних любшанцев обслуживанием судоходного пути, который в это время только начал свое функционирование на Великом Волжском пути из Балтики в Восточноевропейскую равнину и далее на Кавказ, Закавказье и Арабский Восток. При раскопках найдена многочисленная серия (около 50 экз.) железных корабельных заклепок и их заготовок. Значимость их обнаружения заключается в том, что такие детали в корабельной технике использовались для соединения деталей крупных морских судов. Далее выходцы из Балтики должны были оставлять свои корабли в удобной гавани и плыть затем на мелких речных судах»{183}.

Необходимо отметить, что на территории Любшанского городища археологами не было обнаружено скандинавских предметов. Данный факт подтверждает, что именно балтийскими славянами было основано это укрепленное торгово-ремесленное поселение в конце VII — начале VIII в. К началу эпохи викингов Балтийское море уже несколько столетий было зоной интенсивной морской торговли и парусного мореплавания, где ведущее место занимали кельты, славяне и балты. Достаточно поздно переняв у этих народов умение обращаться с парусом, скандинавы довели до совершенства боевое морское судно драккар, в котором сочетались как преимущества гребного судна, так и парусного, что позволило очень скоро скандинавским племенам господствовать в водах Западной Европы. При этом на Балтике даже в расцвет эпохи викингов происходило гораздо меньше кровавых столкновений между народами, жившими на ее берегах. Совершенно очевидно также, что мореходные средства жителей Балтики мало отличались друг от друга. Уже современные энтузиасты, строя копию скандинавского судна, использовали достижения в судостроении, в том числе и западных славян. «На основе устройства славянских судов, найденных на южном побережье Балтики, а также множества парусных судов, изображенных на памятных рисованных камнях Готланда, была построена копия викингского судна “Крампмаккен”, которое с командой в 10 человек и с грузом железа сумело пройти по рекам и волокам Восточной Европы, и, прежде всего, по Висле, и дойти до самого Стамбула»{184}.

Определить национальную принадлежность торговых судов эпохи викингов при интернациональном характере международной торговли практически невозможно. То, что судно нашли в скандинавских территориальных водах, скорее свидетельствует о принадлежности корабля другому народу, тем более, сами скандинавы-викинги торговлей если и занимались, то в самом конце эпохи викингов.

Торговые суда были более высокие и широкие, чем боевые. «У них имелся квартердек и посредине палубы высвобождалось место для груза. Мачта была крепко укреплена в гнезде и ее невозможно было с легкостью поднимать и опускать. Отверстий для весел было немного. Они находились над квартердеком. Весла обычно использовались лишь при плавании на небольшие расстояния и при необходимости в дополнительном маневрировании. Все торговые суда были парусными. Среди обнаруженных судов эпохи викингов можно назвать корабль “Клостад”, найденный близ торгового центра Каупанг в Вестфолле, и корабль “Эскечерр”, найденный у истока реки Гета-эльв. Длина их достигала 16–20 метров и исследования показали, что их возраст — около 900 лет. Но лучше всего были изучены наиболее хорошо сохранившиеся суда из Скульделева (№ 1 и № 3), причем было установлено, что последнее было построено приблизительно в 1030 году. Несколько позднее было, вероятно, построено очень большое судно, которое, так же, как и упоминавшиеся выше корабли, закончили свой путь на дне гавани Хедебю. Оно еще недостаточно полно исследовано. Длина его достигала предположительно 22–25 метров»{185}.

Самым важным для торговых судов было количество груза, которое они могли принять на борт, количество которого определялось, часто по древнему правилу «большого пальца». «Высота надводного борта должна была составлять две трети высоты средней части судна для того, чтобы корабль можно было полностью загрузить для плавания в море под парусом. Эти показатели наиболее подходят для двух кораблей из Скульделева, поскольку они базируются на экспериментах, проведенных с копиями этих судов, исполненных в натуральную величину. Речь идет о кораблях “Сага Сиглар” и, в особенности, “Роар Эге”, где точность соблюдена во всех деталях. Здесь была возможность, в частности, определить осадку судна, готового к выходу в море в загруженном состоянии, а так же необходимое число членов команды. В результате опытов с копиями было установленно, что грузоподъемность судна часто могла быть на удивление большой, настолько, чтобы суда вмещали не только товар, предназначенный для торговли, но и груз, необходимый для повседневного обихода». Грузоподьемность исследованных судов была от 13 до 20 тонн, а судна из Хедебю — 38. Предназначены такие суда были для морских плаваний{186}.

Попытки плавания на копиях судов с веслами и под парусом показали, что при хорошем ветре корабли могут развивать скорость в 6—8 узлов. «Сага Сиглар», в частности, шел со скоростью 10 узлов в течение шести часов при сильном ветре в Северном море. Это значит, что при благоприятном ветре такие суда могли быстро преодолевать большие расстояния{187}.

Необходимо отметить, что последние археологические обследования кораблей, в рамках программы «Реконструкция древних торговых путей» проекта «Подводное наследие России» позволило сделать вывод, «что все найденные на территории и России и Латвии суда построены по южнобалтийской конструктивной схеме. Более того, ряд конструкций, найденных в обеих странах, судов имеют между собой прямое сходство, несмотря на различие в возрасте»{188}.

Из всего вышесказанного можно сделать главный вывод: вся кораблестроительная технология Северной Европы славян, и, видимо, балтов, базировалась на кельтских традициях, наиболее ярко выраженных у венетов Арморики, которыми, судя по всему, эти традиции были перенесены на Балтику и, далее, на территорию Северной Руси. Единство судостроительных традиций этих регионов практически не вызывает сомнений. Можно сказать со всей определенностью — именно умение строить корабли, приспособленные для значительных по объему перевозок, позволило славянам по мере своего расселения вдоль древних торговых путей занять лидирующее положение в международной торговле и занять стратегически важные территории для ее осуществления от Балтийского до Черного, Средиземного и Каспийского морей.

Совершенно очевидно, что конструктивные особенности кельтских (венетских) судов: симметричность носа и кормы, изготовленных вместе с килевой частью из одного древесного (дубового) ствола, клинкерная обшивка бортов с использованием железных заклепок, или обшивка в стык, которая, по мнению Лукошкова, была основной как для судов балтийских славян, так и русов, использование четырехугольного паруса со сложной оснасткой, стали основой для развития морского судостроения славян и скандинавов, причем первыми эти достижения были освоены по крайней мере на несколько веков раньше, чем вторыми.

Что касается византийских судов, то в IX в. они располагали флотом из нескольких сот боевых кораблей, в частности в 852/853 г. в поход против египетских арабов было отправлено три флотилии по 100 хеландиев в каждой{189}. Каждый такой корабль вмещал от 40 до 100 человек, то есть обладал схожей грузоподъемностью с кораблями русов.

В связи с вышесказанным мы можем сделать следующие выводы:

1. Судостроительные традиции русов и восточных славян своими корнями уходит к традициям балтийских славян, которые, в свою очередь, опирались на кельтское (венетское) кораблестроение.

2. Корабли русов по своим параметрам и грузоподьемности, способности к дальним морским перевозкам мало чем уступали аналогичным судам, как Западной Европы, так и Византии.

3. Учитывая количество занятых в походе 860 г. кораблей (от 200 до 350), флот русов и количественно и качественно мог противостоять византийскому флоту.

ГЛАВА IV.

КРЕЩЕНИЕ РУСИ

1. Кельтское христианство и крещение славян

Прежде чем обратиться к истории крещения Руси, необходимо сделать небольшой экскурс в историю христианизации других славянских племен, поскольку во многом она связана с просветительской деятельностью кельтской церкви. (В этой части использована глава «Кельтское христианство и крещение славян» из книги: Цветков С.В., Черников И.И. Торговые пути и корабли кельтов и славян. СПб., 2008. С. 27–35).

Влияние кельтской цивилизации на развитие славянских племен в период Латена можно признать бесспорным. Что же происходило с этими двумя близкими по духу народами после принятия христианства и образования новых кельтских и славянских государств. Ведь оба этих процесса развивались по-разному и в разные временные отрезки у кельтов и у славян. Одно можно сказать точно: образование государственности у славян не обошлось без сильного кельтского влияния и как одни, так и другие племена даже с принятием христианства не утратили своих культурных и духовных связей и традиций. Особенно это касается Северной Руси. Более того, проникновение и становление христианства в кельтском мире могло вызвать миграцию части кельтского населения, приверженного старым языческим традициям. И здесь традиционным местом этой миграции мог быть духовно близкий кельтскому славянский языческий мир, сложившийся, как уже говорилось, во многом под воздействием кельтов. В науке нет точных сведений о дате обращения Британии или о достоверном знании, откуда христианство пришло на остров; но очевидно: оно уже было достаточно распространено в ранний период римского владычества, а судя по присутствию трех британских епископов на Арльском соборе в 314 г. и на Соборе в Римини в 359 г., можно сделать вывод, что Британия уже имела церковную организацию. Очевидно, в IV в. она находилась в мире и согласии с галльской церковью, так как св. Афанасий говорит, что британская церковь приняла определения, утвержденные Никейским собором в 325 г., а Иларий Пуатьесский, как и Афанасий, упоминает британских епископов, как и епископов Галлии, в числе своих последователей. В циркуляре Константина, обращенном ко всем провинциям империи и имевшем своей целью введение единого образца празднования Пасхи, в перечень стран, к которым было отослано это письмо, включена Британия.{190}

Рис. 42. Вертикальная плита с крестом из Фахан-Мура, графство Донегол

Рис. 43. Вертикальная плита с крестом из Карндонага, графство Донегол

Необходимо отметить, что император Константин, известный своей приверженностью к христианству, довольно долго прожил в Британии и, вполне возможно, именно там познакомился и проникся этой религией.

Кельтское христианство было необыкновенно странным с точки зрения современного католицизма, да и не только современного, несмотря на то, а может быть благодаря тому, что ирландцы были одни из первых в Европе, кто воспринял христианство (V век все-таки!). Вместе с тем официальный Рим очень косо смотрел на ирландских святых, первый из которых, святой Патрик, был крестителем Ирландии. Например: «св. Иероним называет ирландцев раскольниками, папы часто буллами увещевали английских королей истребить “этих нечестивых”, и епископы их не получали из Рима инвеституры до времен вторжения англичан»{191}. Подобное изолированное от римской церкви развитие христианства на Британских островах во многом помогло сохранению его изначальных традиций в сочетании с традициями островных кельтов. «У нас нет никаких аутентичных сведений о непосредственных преемниках Патрика, а крупные епархии, которые, согласно традиции, возникли по всей Ирландии в этот период, никогда не считались установленными ни им, ни Палладием, ни кем-либо из его учеников. Эта ирландская церковь в VI веке предстает перед нами организованной и управляемой по монашескому образцу. Как бы то ни было, не существовало центральной организации, располагавшей властью над всеми монастырями. Каждый большой монастырь был независим и управлялся аббатом, обладающим полными правами и обязанностями по отношению к его землям и финансам, хотя часто и находившимся в более или менее тесном родстве с крупными светскими владельцами, от покровительства которых, по- видимому, в определенной степени зависело само возникновение и благосостояние монастырей»{192}.

Точно не установлено, как или когда в Ирландии появилась монастырская система. Она сопоставима в чем-то с системой, введенной св. Мартином в Галлии, и она стремительно распространилась по всему острову, а с ней пришли новый дух мистицизма, новый и более строгий образ жизни, большая религиозная ревность и аскетическая дисциплина. Предполагается, что это движение происходит от аскетов восточных пустынь, Египта, Сирии и Месопотамии. В своем бегстве от суетного мира эти отшельники доходили до крайнего аскетизма, отвергали мирскую жизнь и отказывались от родственников и даже собственных имен. Евгиппий в своем «Житии св. Северина», апостола дунайских племен в Норике (современная Австрия), сообщает, что до конца своих дней святой ни разу не раскрыл своего имени»{193}.

Это последнее обстоятельство имеет совершенно языческие корни — ведь знание имени человека давало над ним определенную власть.

Однако благодаря именно кельтским святым (как когда-то друидам, распространившим кельтскую культуру на огромной территории), Западная Европа обязана своим крещением и становлением монастырской жизни{194}. «Многое, что было в ходу у старинных друидов, осталось и у этих проповедников. Они гадали по звездам, чертили таинственные рисунки, искали ответы в игре чисел. Чудный вид имели они: с длинными развевающимися волосами, опираясь на длинные посохи, с кожаным мешком и мехом для вина на спине, по двое или в священном числе двенадцати они проходили страну; они были татуированы, как волшебники, веки были окрашены красной краской, на лице нарисованы были затейливые фигуры; они носили с собой восковые дощечки и показывали на них в виде тайны искусство письма. Но у этих странных проповедников было много мужества, самоотвержения и горячей веры. Их обычаи и приемы помогали сблизиться с окружавшими их полудикими людьми и проникнуть к сердцам их»{195}.

Рис. 44. Друмклиффский крест

Рис. 45. Северный крест графство Слайго из Ахенни, графство Типперэри

Кельтская жреческая каста, как уже говорилось выше, делилась на друидов, филидов и бардов. Друиды стояли на вершине жреческой иерархической лестницы и, видимо, обладали знаниями, не выходящими из их круга. Филиды, которые были хранителями знания, как известно, каждый филид должен был знать наизусть 360 историй или саг, зачастую не понимали умысла того, что они учили наизусть, поскольку информация передавалась им в зашифрованном виде. Поэтому очень трудно бывает понять многие ирландские саги, поскольку с гибелью друидов ключ был утрачен. При такой системе филиды были естественными соперниками друидов, как, видимо, и в римские времена, и благодатной почвой для восприятия христианства. Однако внешняя атрибутика друидизма сохранялась теми филидами, которые приняли христианство.

«Среди кельтских святых были поразительные аскеты, доходившие в борьбе с плотью до изуверства, как св. Моласса: приходившей к нему монахине он втыкал в ладонь иголку, чтобы проверить, идет ли у нее после поста кровь. Но и в аскетизме кельтские святые были эксцентричны, чему есть объяснение, как в свойствах Кельтской Души, так и в “друидическом наследии” кельтской церкви (это было главное обвинение в ее адрес)»{196}.

Очень интересный текст содержится в «Анналах Клонмакнойса», который точно характеризует первых священников (даже святых!) Ирландии, действия которых мало отличаются от действий друидов: «Когда настало утро, король, знать и князья церкви поднялись, и, после того как священники прочитали свои молитвы, они снова попросили короля освободить им Хуга Гуайре, в чем он решительно отказал, как и прежде. Тогда Руадан и епископ, бывший с ним, взяли свои колокольчики, имевшиеся при них, сурово позвенели ими, и прокляли короля и место, и помолились Богу, чтобы ни король, ни королева никогда после не смогли жить в Таре, чтобы она запустела навсегда, без двора или замка, что, согласно этому, и произошло. Ни сам король Диармайд, ни его наследники, короли Ирландии, никогда не могли жить в Таре со времени этого проклятия. Каждый из них выбирал себе такое место, какое на его усмотрение было самым подходящим и удобным для проживания.

Рис. 46. Санаин. Хачкар. XIII в.

Рис. 47. Восстановленный узор. Плита с крестом из Клонмакнойса

Рис. 48. Герард. Церковь Богородицы. Крест на стене пещерной церкви

Рис. 49. Восстановленный узор со сломанной плиты из Фуерти

Руадан же, получив отказ, предложил выкуп в тридцать лошадей, который король с удовольствием принял, и тогда пожаловал ему Хуга Гуайре»{197}.

Не правда ли, поведение известного ирландского святого VI в. очень похоже на действия языческого жреца? Вместе с тем в поэме «О святых Ирландии», созданной епископом VII в. Куймином сказано: «Руадан, король Лотры, возлюбил проклятие, которое положило конец посещению (Тары). Дело, которое он возлюбил, не подверглось упреку ангелов»{198}.

Надо сказать, что правление короля Диармайда (годы правления с 545–565 гг.) связано со многими переломными моментами в жизни Ирландии. В его правление окончательно признано верховенство Тары и разграничение пяти Ирландских королевств, проведение последнего праздника Тары, состоявшееся в этом священном для язычников месте незадолго до гибели короля, оставление Тары ирландскими королями и ее запустение, вследствие описанного выше проклятия. Необходимо отметить, что именно в Тару, при короле Диармайде, был приглашен легендарный Финтан, помнивший все, что было в Ирландии со времен Потопа.

Он поведал королю и всем собравшимся, чем славно каждое из пяти королевств страны, а также установил в Уснехе, недалеко от Тары, камень, у которого «сошлись острия» этих королевств.

Несмотря на то, что король Диармайд формально был христианином, он держал при себе друида по имени Фраехан, и друидизм в стране продолжал существовать, хотя прошло более ста лет со времени появления святого Патрика, крестившего Ирландию. Видимо, поэтому главный святой Ирландии того времени Колумкилле поддержал восставших против Диармайда его противников. Не помогли тогда королю чары его друида — святой оказался сильнее, и король был разбит в битве при Куйл- Дремле. Впрочем, независимо от его языческих пристрастий, когда этот король погиб, его голову похоронили в одном из крупнейших монастырей Ирландии — Клонмакнойсе, откуда и происходит цитируемая выше рукопись, а тело в том месте, где он был убит{199}.

При всем при этом сохранилось «изображение на одном из резных каменных крестов Клонмакнойса, где клирик в длинном одеянии и вооруженный мечом король соединяют руки в символическом акте основания обители»{200}.

Ох, уж это двоеверие, при котором так по-язычески выбирается тот представитель культа, который на данный момент сильнее, да и ведут себя христианские святые, практически так же, как и их противники друиды. Столь любимые во времена язычества проклятия и хулы (кельты очень верили в силу слова, особенно когда слова произносили посвященные) вовсю применялись и при христианстве, причем очень часто — самими клириками.

Рис. 50. Арич. Купол главного храма

Давайте попробуем разобраться в происхождении такого странного кельтского христианства, которое, по мнению многих исследователей, имеет восточные корни. Говорится даже и о сильнейшем влиянии коптской церкви, особенно на кельтское, столь же аскетичное монашество. Святой Патрик, будущий креститель Ирландии, по одной из версий, окончил монастырскую школу в Галлии, основанную коптскими монахами.

Мне кажется, что на самом деле корни кельтского христианства не просто восточные, а галатские и вот почему. Галатия, как отдельная провинция византийской Малой Азии, заселенная кельтами с III в. до н.э., как известно, просуществовала до V века, сохраняя свою самобытность и язык, причем ближайшим ее соседом с востока всегда была Армения.

Христианство в Галатии было насаждено в середине I века после Рождества Христова непосредственно святым апостолом Павлом, бывшим здесь первый раз с Силою и Тимофеем (Деян. XVI. 6) в 53 году и в другой раз спустя 4–5 лет. Мы сейчас не будем вдаваться в религиозные споры, которые вел апостол Павел с галатской церковью, здесь важно подчеркнуть другое — именно кельтское население Малой Азии приняло христианство первым в этом регионе Римской империи, впоследствии ставшим Византией, за триста лет до принятия христианства в Византийской империи. И среди других посланий апостола Павла, только в «Послании к галатам» он обращается к церквям Галатии во множественном числе. Значит, там уже в I в. н.э. этих церквей было несколько. То есть только в Галатии в самом начале распространения христианства мы впервые сталкиваемся с достаточно развитой церковной организацией. А что, значит, быть первым?

В первую очередь это не могло не повлиять на становление новых христианских традиций, в том числе и культурных. Выше уже говорилось, что галаты в Малой Азии бережно сохраняли древние языческие традиции и вряд ли теряли связи с остальным кельтским миром. Естественно, что после принятия христианства, особенно в период двоеверия, многие культурные традиции перешли на почву христианства, традиции которого только начали создаваться в Малой Азии именно галатами.

Мне всегда казалось странным, что античная культура, имеющая столь сильное влияние именно в Малой Азии, не так сильно повлияла на традиции христианской Византии. Это касается и декоративно- прикладного искусства и храмового строительства, где особенно видны различия. Казалось бы, естественно, что языческие храмы могли быть приспособлены под христианские, однако мы видим совершенно другие архитектурные решения, более того — основанные на совершенно других эстетических принципах. Так, в частности, в первых христианских храмах преобладает квадратная планировка, так же как в кельтских языческих храмах, и они так же окружаются колоннадой. Крест, как основной символ христианства, становится крестом в круге — древнейшим еще языческим символом кельтской и славянской традиции. В архитектурном декоре и изобразительно-прикладном искусстве появляется знаменитая кельтская плетенка. То есть можно сделать такой вывод: ранние христианские традиции создавались на основе кельтской, а не античной культуры!

Конечно, этот предмет требует дальнейшей, детальной проработки и не входит в задачи данного исследования. Однако, даже на основе изложенных выше замечаний, можно сделать вывод о тенденции сохранения кельтских традиций, в новом, особенно, в православном христианском искусстве. Это касается, в первую очередь, храмового строительства, где за основу принята квадратная планировка, как и в кельтских языческих храмах.

Видимо, не зря и в Армянском христианском искусстве появляются те же элементы — Армения не просто соседствовала с Галатией, а ее часть как уже говорилось выше, какое-то время входила в состав Галатии. Во времена средневековья, наоборот, районы древней Галатии отошли в состав Армении. Необходимо отметить, что сама Армения приняла христианство в качестве государственной религии на пятьдесят лет раньше Византии, в самом начале IV в. Возможно, это произошло благодаря соседству и культурному влиянию Галатии. (Рис. 41–49).

Вполне естественно, что, приняв христианство, галаты не только стремились распространить его по всей Малой Азии — они не могли не передать новую религию и своим сородичам. Может в этом и заключается секрет, столь странного для Рима кельтского христианства? Может быть, именно отсюда появился и сам святой Патрик, тем более что его имя, возможно, происходит от византийского имени Патрикий, хотя окончание «рик», что в переводе с кельтского обозначает король, свидетельствует о кельтской модификации. Кстати сказать, это имя и сейчас очень популярно в современной Армении. Славяне, унаследовав кельтскую друидическую традицию, христианство приняли гораздо позже и, как это будет видно из дальнейшего, не без кельтского влияния. Поэтому славянское язычество продолжало развиваться своим путем, почти пять столетий. Что касается Древней Руси, то там апогей язычества, выразившийся в религиозной реформе князя Владимира, создавшего официальный языческий пантеон, очень быстро был сбит принятием через восемь лет, в 988 г., христианства. И, естественно, что это противостояние двух религий породило довольно длительный период двоеверия и привнесло в русское православие немало языческих традиций и праздников, особенно сохранившихся в крестьянской среде, вплоть до конца XIX — начала XX века.

Кстати, если вспоминать о русском языческом пантеоне, то в нем находят и западнославянское и даже иранское влияние, но никак не скандинавское. И клялись в договорах с Византией русские послы Перуном и Велесом, но никак не Тором или Одином, как это делали скандинавы.

Да и с самим принятием христианства на Руси и в других славянских странах не так все просто. Ведь известно, что в Киеве существовал ирландский монастырь, который был уничтожен лишь в конце XIII века, после взятия этого города татаро-монголами{201}. Вместе с тем, мы знаем о крещении княгини Ольги в Византии самим императором. Однако её саркофаг сделан в лучших традициях кельтского искусства. Не менее любопытно, что в Киево-Печёрской лавре хранятся в виде мощей головы ряда святых, а ведь культ головы — это один из самых известных культов кельтов, описанный еще античными авторами.

А.А. Селин любезно указал мне на то, что одной из первых святынь, попавших на Русь в первые годы после крещения, была голова св. Климента — папы римского, мощи которого были в конце IX в. обретены св. Кириллом (братом Мефодия) в Таврии (Крыму), куда св. Климент был сослан во II в. Об этом культе речь пойдет более подробно ниже. Голова св. Климента, хранившаяся в Десятинной церкви Киева была особо почитаема. Когда в середине XII в. некому было посвятить в митрополиты Клима Смолятича — епископа Смоленского, так как патриарший стол в Константинополе был вакантным, то Собор русских архиереев использовал мощи св. Климента (собственно, голову) для «легитимизации» избрания Клима на митрополичий престол. Единственный несогласный с этим — новгородский епископ Нифонт — вскоре после того уехал на Север, в свою епархию. Именно с этим периодом жизни Нифонта связывается распространение культа св. Климента Римского в Северной Руси — появление каменной церкви Климента, папы Римского в Ладоге, в частности{202}. Подробней о появлении и распространении культа святого Климента на Руси будет рассказано ниже.

Что касается славян западных, особенно проживающих на территориях, традиционно связанных с давним кельтским влиянием, то по версии А.Г. Кузьмина ирландский монах Вергилий (ум. 784 г.) в течение нескольких десятилетий просвещал славян, распространял среди них христианство. Причем происходило это в Моравии и Паннонии, т. е. на территории, где тремя веками раньше расцветала пшеворская славяно-кельтская культура. А.Г. Кузьмин считает вполне вероятным, что именно этот ирландский миссионер является первым создателем христианской азбуки — глаголицы, на столетие раньше создания кириллицы святыми Кириллом и Мефодием{203}.

Говоря об особенностях раннего русского христианства, тот же автор отмечает: «При сосуществовании существенно различающихся христианских общин заметно преобладание кирилло-мефодиевской традиции с ирландской и арианской окраской. Достаточно сказать, что в Повести временных лет сохранился арианский символ веры, а церковь, в первые полвека была организована на манер арианской (выборные общинами епископы) и ирландской (аббат монастыря при соборе выше епископа)»{204}.

Что касается западных славян, то крещение их происходило как раз из тех европейских центров, которые были основаны и где продолжали свою широкомасштабную деятельность именно ирландские монахи. В частности, из Зальцбургского архиепископства, которое на протяжении столетий возглавляли ирландские монахи, крестившие западных и частично южных славян. Именно в этом монастыре находился и Вергилий.

Значит, древнейшие связи славян и кельтов сохранились и в христианские времена, и энергичные ирландские монахи несли новую религию в славянские земли. И это не простая случайность — ведь первым хотелось передать спасительное христианство своим братьям-славянам.

Не менее загадочна традиция изготовления каменных крестов в круге, характерная для Ирландии и в не меньшей мере традиционная в Новгородской и Псковской землях, где они служили, в основном, в качестве могильных крестов. Значит, славяне продолжали сохранять связи с кельтским миром уже после принятия христианства и, более того, само принятие новой религии могло произойти под кельтским влиянием, тем более что кельты имели непосредственное отношение к становлению ее традиций. (Рис. 61)

Именно на Британских островах под воздействием христианства кельтский гений нашел свое наиболее полное выражение и достиг наивысших успехов и «к VI веку ирландское христианство превзошло христианство любой другой страны Западной Европы не только по силе и святости, но и по ревностной преданности учению и миссионерскому энтузиазму… Страстный энтузиазм, с которым ирландцы предавались изучению сакральной учености и гуманитарных наук, начиная с VII века, не имеет параллелей в остальной Европе… До VIII века существовало по меньшей мере 50 важных центров, где доминирующим было ирландское влияние, располагавшихся на территории от Бретани на северо-западе до Вюрцбурга и Зальцбурга на востоке и от Ламанша… до Боббио»{205}. К этому можно добавить — до Киева и, возможно, Новгорода.

Мне видится, что внезапный подъем учености и святости в Ирландии связан не столько с внешними причинами, сколько с традиционной приверженностью кельтов к сакральным знаниям, идущей еще от друидических традиций, которые, кстати сказать, по мнению античных авторов, зародились именно на Британских островах. Таким образом, сакральный языческий центр кельтов в христианское время стал уже таким центром практически для всей Западной Европы.

«В VI веке св. Колумба обратил шотландских пиктов, а Колумбан положил начало традиции странников… От основания Клонмакнойса в 548 г. до основания ирландского монастыря в Ратисбоне в 1090 г. ирландцы оказывали мощное влияние на западную церковь. Тойнби утверждает, что на протяжении всего этого долгого времени они занимали высшую ступень культурного развития в Западной Европе, и хотя это утверждение может показаться слишком смелым, известные факты свидетельствуют об очень высоком уровне благочестия и учености ирландцев, как в самой Ирландии, так и за ее пределами. Вергилий Зальцбургский (ум. 784 г.), прозванный Геометром, был аббатом Санкт-Петера и управлял Зальцбургской епархией более 30 лет. Он был знатоком космографии, а св. Бонифаций обвинял его в том, что он учил о существовании антиподов. Клеменс Скотт был главой Придворной школы при Людовике Благочестивом. Его современник Дикуйл написал «Книгу об измерениях земли», которая считается лучшей книгой по географии в раннем Средневековье. Дунгал из Сен-Дени написал трактат о солнечном затмении. Донат, епископ Фьезоле с 826 по 877 г., был превосходным поэтом»{206}.

Необходимо заметить, что кельтов и в языческие времена больше всего интересовала космография, а поэзия просто была профессиональным занятием жрецов.

Этот краткий экскурс в историю кельтского христианства на самом деле крайне важен для данного исследования, поскольку миссионерская деятельность ирландских монахов на континенте очень тесно связана с историей развития торговли и морских коммуникаций на северных побережьях Европы, с развитием, в том числе, и торговых городов. Зачастую паломники следовали вместе с торговцами, карта ирландских монастырей средневековой Европы просто ложится на карту торговых путей. Учитывая, что во многом международные торговые пути контролировали русы, контактов с ирландскими миссионерами им было не избежать.

2. Крещение Руси

Прежде чем обратиться к вопросу появления на Руси христианства, следует обратиться к крещению других славянских племен, поскольку славянский мир раннего средневековья был теснейшим образом связан между собой торговыми интересами, а значит, происходило самое тесное общение между представителями разных племен. К тому же миграция славянских племен в Восточную Европу происходила, в основном, с запада. Начнем с западных славян.

Практически первым известием о славянах, испытавших влияние христианства, это известия Мартина Бракарского (родился между 510 и 520 гг.), который еще в VI в. при перечислении таких народов называет и славян. Надо сказать, что сам он был уроженцем Паннонии — Норика — прародины славян по Повести временных лет. Он много путешествовал по святым местам Востока и в 550 или 552 г. переселился в Свевское королевство в Испании и в 556 г. стал епископом города Брага. На II Брагском соборе — он уже выступает как митрополит Галисии. Вместе с королем свевов Тевдимером обращал этот народ из арианства в православие.

Это свидетельство настолько интересно, что следует остановиться на нем особо, поскольку оно представляет собой эпитафию, которую он посвятил своему тезке святому Мартину Турскому (336–397 гг.), который, что крайне важно, также родился в Паннонии и прославился тем, что в 361 г. основал в Галлии первый на Западе монастырь. Текст «Эпитафии св. Мартина в Думийской базилике» мы приведем полностью: «Огромные и многоразличные племена присоединяешь ты к благочестивому союзу Христа: аламанн, сакс, тюринг, паннонец, руг, склав, норец, сармат, датчанин, острогот, франк, бургунд, дак, алан — радуются, что под твоим водительством познали Бога; дивясь на твои знамения, свев узнал, каким путем идти ему к вере».

Какие это были славяне, до сих пор ведутся споры, но при этом практически все исследователи отвергают версию, что сам Мартин Турский мог иметь дело с крещением славян. Вместе с тем, сами комментаторы этого текста пишут, что, несмотря на то, что «во времена Римской империи христианская церковь не вела активной миссионерской деятельности за пределами имперских границ», в IV–VI вв. «христанство за пределы империи распространялось: христианами становились пленные, купцы, возвращающиеся домой наемники, новую религию принимали варварские племена. Не исключено, что среди славян также могли быть христиане, но никаких сведений об этом не сохранилось. Ирландский проповедник св. Колумбан, прибывший на континент в 591 г., собирался отправиться к славянам, но не осуществил своего замысла. Его идею переняли другие миссионеры, однако всерьез проповедь среди славян началась лишь в VIII в.». Вместе с тем, исследователи подчеркивают: «Важно отметить, однако, что и св. Колумбан, и его последователь св. Аманд, приняв решение отправиться с проповедью к славянам, совершали паломничество к могиле Мартина Турского — таким образом, в их глазах именно этот святой был зачинателем славянской миссии»{207}.

Это очень важное известие показывает возможную христианизацию некоторой части славян и, скорее всего, славян Норика, уже в IV в. А то, что это произошло именно в Норике, крайне важно, учитывая сообщение Повести временных лет, что в Восточную Европу славяне пришли именно из Норика. Не исключено, что их исход оттуда и был связан с проповедью христианства — те, которые не захотели принимать новую веру, ушли на восток.

В любом случае получается, что славяне, пришедшие в Среднее Поднепровье, уже были знакомы с христианством. Интересно так же, что в перечне народов, среди которых проповедовал св. Мартин Турский, немало выходцев с берегов Балтики, начиная со свевов. Также важно, что славяне помещены между ругами и нориками, учитывая, что по версии А.Г. Кузьмина, которая была приведена выше, именно руги дали имя руси.

Как уже говорилось, еще святой Колумбан в начале VII в. намеревался проповедовать среди славян, как сообщает «Житие св. аббата Колумбана и его учеников»{208}. Его ученик св. епископ Аманд (родился после 590 г., умер после 675 г.) одним из первых начал проповедь среди альпийских славян и славян южного Норика, хотя его миссия не была успешной. «А когда лишь немногие (из славян.

— С.Ц.) из них возродились во Христе, он, видя, что плод для него еще совсем не созрел и мученичества, которого всегда желал, он отнюдь не достигнет, вновь возвратился к своим овцам…»{209} Интересно, что опять именно Норик, прародина восточнославянских племен, фигурирует и в этом документе. Все это лишний раз подтверждает, что именно Норик, провинция, где жили и венеды и кельты была своеобразной кузницей славянских народов.

Со славянами сталкивался и знаменитый Винфрид, позднее принявший имя Бонифаций (675/676–754 гг.), выдающийся англо-саксонский миссионер и создатель новой церковной структуры Франкского государства. Интересно, что он называл славян rustica gens{210}. О его миссионерской деятельности среди славян в верховьях Майна в Вюрцбурге сообщает его ученик Виллибальд{211}. Есть свидетельство, что Карл Великий крестил славян (скорее всего сорбов) вместе с фризами около 780 г.{212}

Среди актов Шестого Вселенского собора, состоявшегося в Константинополе в ноябре 680 — сентябре 681 г. есть интересный текст, свидетельствующий, что уже в это время среди славян было немало христиан. «…Дабы наше решение было вынесено ото всего сообщества смиренного Собора нашего, чтобы часть (иереев) не оказалась в неведении, если известия о совершаемом будут идти в одну сторону, в особенности тогда, когда среди народов и лангобардов, и славян, а не только франков, готов и бриттов большинство признают, что они из наших собратьев. А они не перестают интересоваться этим, чтобы быть осведомленными о том, что совершается в делах веры апостольской…»{213} Известен так же Константинопольский патриарх славянского происхождения Никита I (766–780 гг.), что свидетельствует о достаточно раннем проникновении христианства в среду славян. Известны и другие славяне того времени, достигшие высоких духовных санов{214}.

Рис. 51. Изображение креста на стенке цистерны в одной из башен акрополя. Пантикапея. I–II вв. по P. X.

Рис. 52. Изображение креста и рыб на сердоликовой вставке бронзового перстня II–III вв. по P. X. Могильник у д. Ново-Отрадное. Крым

Рис. 53. Бронзовый двурожковый светильник италийского пр-ва I в. по P. X., найденный в Эстонии (Кавасте)

Рис. 54. Римский многорожковый глиняный светильник I в. по P. X., найденный в Киеве

Рис. 55. Глиняный штамп для просфор, найденный при раскопках Кобяковского городища. Нижнее Подонье

Рис. 56. Глиняные штампы для просфор I-III в. по Р.Х., найденные при раскопках Танаиса

Одними из первых христианство стали принимать славяне Карантии, после того, как в 788 г. на их территории наступило господство франков{215}. Это происходило благодаря деятельности ирландских монахов Вергилия и Арно, зальцбургских епископов, которым эти области были подчинены в церковном отношении{216}. Как ни удивительно, но, если судить по источникам, все начиналось вокруг Норика. И вряд ли этот факт можно считать случайным.

Среди первых, кто приняли христианство, были и словаки. Как сообщается в зальцбургском трактате «Обращение баваров и карантанцев», составленном в 870–871 гг., рассказано о князе Прибина, в состав владений которого входила Нитра. Из текста следует, что в этом граде был построен христианский храм, который был освящен зальцбургским архиепископом Адальмаром (824–836 гг.). «В 30-х гг. IX в. Прибина был изгнан из своих владений Мойомиром — “князем морован над Дунаем”»{217}. Видимо, с вхождением этих территорий в Великоморавское государство, только появившиеся здесь христианство было уничтожено и возобновлено миссией св. Кирилла и Мефодия. Здесь необходимо отметить, что зальцбургское архиепископство, сыгравшее огромную роль в крещении западных славян, изначально было основано ирландскими монахами. Именно отсюда монах Вергилий, которого многие исследователи считают создателем первого славянского алфавита глаголицы, нес проповедь христианства славянам и не только он один.

В пользу этой версии создания глаголицы говорят так называемые Киевские листки, открытые И.И. Срезневским и которые он считает самым древним глаголическим памятником (X в.). Этот текст представляет собой отрывок католической обедни (мессы), и ряд фонетических особенностей указывает на их западнославянское происхождение{218}.

Вот что пишет о глаголических памятниках Г.А. Хабургаев: «Дошедшие до нас древнейшие глаголические памятники почти все написаны в Македонии (за исключением отдельных отрывков, видимо, писаных в бывшей Моравии). Эти памятники, судя по всему, являются довольно близкими копиями первых переводов и отражают их высокое качество по сравнению с переводами более поздними. В глаголических памятниках отражен более древний строй языка, чем в памятниках, написанных кириллицей; это касается как звуковой системы старославянского языка, так и его грамматического строя. В лексическом отношении глаголические памятники характеризуются довольно значительным количеством непереведенных греческих слов. Известные нам кириллические памятники отражают более позднее состояние старославянского языка»{219}.

Мнение ряда исследователей, что создателем глаголической азбуки был сам Константин (Кирилл){220}, видится не совсем убедительным — зачем ему нужно было создавать две славянских азбуки, одну — в Моравии, а вторую — в Болгарии? Тем более что глаголица отражает более древний слой славянского языка, чем кириллица, а следовательно, создание этих азбук должен разделять значительный отрезок времени.

Как раз учитывая, что очевидна «связь глаголицы не с одним, а с несколькими алфавитами, прежде всего византийским (минускульным), древнееврейским (в основном в его самарянской разновидности), коптским. Ряд глаголических букв не обнаруживает видимого сходства ни с одной из известных нам азбук; возможно, что в основе таких букв лежат знаки не дошедшей до нас письменности»{221}, — можно сделать вывод, что подобная «игра ума» должна быть совершена человеком высокообразованным и не лишенным фантазии, на роль которого прекрасно подходит архиепископ зальцбургский Вергилий, богослов, поэт и автор космографических сочинений. К тому же большая архаичность глаголических текстов относительно кириллических свидетельствует также в пользу этой гипотезы — Вергилий жил почти столетием раньше Кирилла и Мефодия.

Я думаю, большую роль в принятии христианства славянами, которые уже давно были восприемниками кельтской культуры, сыграл тот факт, что проповедниками были именно кельты, в чем, возможно, и заключался главный успех принятия западными славянами христианства достаточно рано относительно других славянских сородичей{222}.

Нам известно, что в 845 г. четырнадцать старейшин племен Богемии в Регенсбурге приняли христианство{223}. «Интересно отметить, что чехи, вобравшие достаточно сильный этнический кельтский компонент, приняли христианство, скорее всего из рук ирландских монахов, поскольку в этом городе находился монастырь, ими основанный, и регенсбургский епископ, а позднее архиепископ, традиционно избирался из их среды»{224}.

Скупые данные источников вместе с тем свидетельствуют о достаточно раннем проникновении христианства в славянскую среду. Эта постепенная христианизация привела, в конце концов, к принятию христианства уже как государственной религии многие славянские народы. Причем можно со всей определенностью сказать, что в основном принятие христианства западными славянами происходило благодаря активной миссионерской деятельности ирландских монахов.

Дольше всех пребывали в язычестве балтийские славяне, но и они во второй половине XII в. были христианизированы, правда, в отличие от своих собратьев насильно, в результате датских крестовых походов. Итогом стало их онемечивание и исчезновение этих племен и созданных ими государств с карты Европы. Вместе с тем, именно балтийские славяне расселялись на обширных территориях Восточной Европы, создавая на берегах магистральных рек Великого волжского пути и пути «из варяг в греки» торгово-ремесленные поселения и города.

Первым крещением Руси Православная церковь считает миссию святого апостола Андрея Первозванного. Кого мог крестить апостол Андрей, следуя со своей миссией путем «из грек в варяги»?

Были ли среди проживающих в Северном Причерноморье племен славяне? Эти вопросы неминуемо встают при изучении сюжета о путешествии Андрея Первозванного в северные страны, описанного в Повести временных лет.

«Когда Андрей учил в Синопе и прибыл в Корсунь, он узнал, что недалеко от Корсуни — устье Днепра, и захотел отправиться в Рим, и направился в устье Днепровское и оттуда пошел вверх по Днепру. И случилось так, что он пришел и остановился под горами на берегу. И утром поднялся и сказал бывшим с ним ученикам: «Видители горы эти? На этих горах воссияет благодать Божия, будет город великий и воздвигнет Бог много церквей. И поднялся на горы эти, благословил их и поставил крест, и помолился Богу, и сошел с горы этой, где впоследствии возник Киев и пошел по Днепру вверх. И прибыл к словенам, где ныне стоит Новгород, и увидел живущих там людей — каков их обычай и как моются и хлещутся, и удивился им. И отправился в страну Варягов, и пришел в Рим, и доложил о том, как учил и что видел, и рассказал: “Удивительное видел я в Словенской земле на пути своем. Видел бани деревянные, и разожгут их сильно, и разденутся догола, и обольются квасом кожевенным, и возьмут молодые прутья, и бьют себя сами, и до того себя добьют, что вылезут еле живые, и обольются водою студеною, и так оживут. И делают это постоянно, никем не мучимые, сами себя мучат, совершая, таким образом, омовение себе, а не мученье”. Слушавшие это — удивлялись. Андрей же, побыв в Риме, пришел в Синоп». Необходимо отметить, что подобный путь в Рим, кажущийся сегодня слишком сложным, судя по всему, был достаточно распространенным. Это подтверждает тот факт, что практически этим путем следовал из Руси митрополит Исидор (XV в.) на Флорентийский собор. Через Любек шел сухопутный тракт в Рим по территории Священной Римской империи{225}.

Самое интересное, что вероятность нахождения славян в это время в Северном Причерноморье весьма велика. Не следует забывать, что в Среднем Поднепровье со II в. до н.э. по II в. н.э. существовала сильно кельтизированная зарубинецкая культура, представители которой, если и не были целиком славянами, несли в себе существенный славянский компонент. «Говоря об этносе носителей зарубинецкой культуры, можно предполагать их близость к праславянам»{226}.

Так что в районе Киева апостол Андрей действительно мог застать славян, причем находящихся на достаточно высокой ступени развития и живущих в основном в укрепленных земляными валами, рвами и эскарпами поселениях{227}. Археологические раскопки Э.Я. Николаевой «позволили подтвердить факт распространения христианства на азиатской части Боспора уже в I в. и связать это с проповедью апостола Андрея Первозванного и его учеников в этих краях»{228}. Протоиерей Стефан Ляшевский связал с миссионерской деятельностью апостола Андрея и ее результатами некоторые находки I–III в. н.э., обнаруженные при раскопках поселений нижнего Подонья. Некоторые глиняные изделия были интерпретированы в качестве штампов для просфор, а в остатках двух строений, выявленных среди застройки Греко-сарматского города Танаиса, отец Стефан склонен видеть остатки первохристианских храмовых сооружений{229}. (Рис. 55–57) Проанализировав археологические находки Северного Причерноморья в связи с миссией апостола Андрея Первозванного Н.И. Петров относит к ним изображение креста, которые многие исследователи считают самым ранним, на стенке цисцерны для хранения воды в в Пантикапеи, найденный в Крыму при раскопках грунтового могильника у д. Ново-Отрадное бронзовый перстень с сердоликовой вставкой с изображением креста и двух рыб (II — первая половина III в.){230}. (Рис. 50–51). Он также указывает на то, что находки античных импортных вещей известны и на территории Киева, в том числе древности I века н.э.: фрагменты античных амфор, римский многорожковый глиняный светильник, три клада римских монет II в.{231}. (Рис. 54). Реконструируя события того времени Н.И. Петров пишет: «Находясь в Херсонесе (а может быть, даже еще в Синопе), св. Андрей узнает от местных виноторговцев о крупном населенном пункте, существующем в районе Киевских гор Среднего Поднепровья. Присоединившись к негоциантам, апостол достигает этой местности и начинает здесь миссионерскую деятельность. Однако, в условиях вызванной военным натиском сарматов нестабильности этно-политической обстановки в этом регионе св. Андрей покидает Среднее Поднепровье и продолжает свой путь далее — вверх по Днепру (возможно, вместе с группой эмигрантов из числа зарубинецкого населения»{232}.

Выше по течению Днепра жили представители Днепро-Двинской культуры (VIII–V вв. до н.э. — II–IV вв. н.э.). Здесь проживали балтские племена{233}. А надо сказать, что племена балтов и славян в те времена еще мало отличались по языку.

Основываясь на археологическом материале в Прибалтике и данных античных источников, Н.И. Петров считает, что «именно в I в. по P. X. (точнее — во второй его половине) начинают осваиваться восточноевропейские речные пути, связывавшие Причерноморье с Балтикой. И, таким образом, путешествие св. Андрея в Рим (по рекам Восточной Европы и далее — через юго-восточную Прибалтику — по Янтарному пути) оказывается вполне возможным предприятием. Из Поднепровья к побережью Балтийского моря апостол мог пройти, присоединившись, например, к группе торговцев, привлеченных дошедшими до Причерноморья слухами о самбийском янтаре»{234}. (См. карту на вклейке).

Если апостол Андрей шел в Балтику по Западной Двине, как предполагает Н.И. Петров, потом по южному берегу моря до устья Вислы, то он не мог не миновать и славян-венедов. Так что присутствие славян на части пути апостола Андрея, известного как путь «из грек в варяги» было весьма вероятным.

Необходимо отметить, что почти все нападения русов на Византию отмечены чудесами и последующим крещением нападавших. Первое такое чудо описывает Феодор Синкел в своей проповеди «О безумном нападении безбожных аваров и персов на богохранимый град и об их позорном отступлении благодаря человеколюбию Бога и Богородицы». Речь идет о совместном нападении авар, персов и славян-русов на Константинополь в 626 г., которое было описано выше. «А в состоявшемся на море сражении Богородица потопила их моноксилы вместе с командами перед собственным ее Божьим храмом во Влахернах, так что весь этот залив заполнился мертвыми телами и пустыми моноксилами, которые носились по воле волн, плавали бесцельно, если не сказать бессмысленно. Всего этого было так много, что по заливу можно было ходить, словно посуху. Что одна только Дева вела это сражение и одержала победу, несомненно, явствовало из того, что сражавшиеся на море в наших судах были обращены в бегство первым же натиском вражеских полчищ. Дело уже шло к тому, чтобы они поворотили корму и открыли врагам легкий доступ к городу, если бы человеколюбивая Дева не упредила этого своим могуществом и не явила бы свою силу. Не так, как Моисей, который растворил Чермное море жезлом, а потом снова сдвинул воды, — но одним только мановением и велением Богородица опрокинула в море фараоновы колесницы и все его воинство и потопила в воде разом всех варваров вместе с их плотами и лодками. Некоторые говорят, что наши воины были подвигнуты к отступлению не страхом пред противником, но что сама Дева, желая показать свою власть творить чудеса, приказала им притворно отступить, чтобы варвары потерпели полное крушение около ее святого храма, нашей спасительной пристани и тихой гавани — Влахернского храма Богородицы. И можно было видеть дивное зрелище и великое чудо: весь залив сделался сушей от мертвых тел и пустых моноксил, и по нему текла кровь. А те немногие из варваров, которым удалось, благодаря умению плавать, добраться до северного берега и избежать гибели в море, — даже и они бежали в горы, хотя никто их не преследовал»{235}.

Необходимо отметить, как и в случае с нападением в 860 г., в 626 г. произошло похожее чудо благодаря заступничеству Богородицы и связано это чудо тоже с храмом во Влахернах. Так же как после нападения 626 г. был учрежден новый церковный праздник 7 августа, который отмечен в «Синаксаре Константинопольской Великой Церкви»: «И лития происходит во Влахернах на (нашествие) варваров (…) И память освобождения от варваров, когда по ходатайствам Пресвятой Богородицы потонули они во рву (залив Золотой Рог. — С. Ц.)»{236}. Аналогичный праздник был учрежден в Константинополе и после нападения русов в 860 г.

Первое крещение князя и бояр русов известно из Жития Стефана Сурожского, бывшего в Сурожи первым архиепископом и умершего в конце VIII — начале IX в. Само Житие датируется первой половиной IX в.

«По смерти же святого (Стефана Сурожского. — С. Ц.) минуло мало лет. Пришла рать великая русская из Новгорода, князь Бравлин весьма силен и, попленив от Корсуня до Корчева, со многою силою пришел к Сурожу. Десять дней продолжалась злая битва, и через десять дней Бравлин, силою взломав железные ворота, вошел в город и, взяв меч свой, подошел к церкви святой Софии. И разбив двери, он вошел туда, где находится гроб святого. А на гробе царское одеяло и жемчуг, и золото, и камень драгоценный, и лампады золотые, и сосудов золотых много. Все было пограблено. И в тот час разболелся Бравлин, обратилось лицо его назад, и, лежа, он источал пену. И сказал боярам своим: “Верните все, что взяли”. Они же возвратили все и хотели взять оттуда князя. Князь же возопил: “Не делайте этого, пусть останусь лежать, ибо хочет меня изломать один старый святой муж, притиснул меня, и душа изойти из меня хочет”. <…> Ине вставал с места князь, пока не сказал боярам: “Возвратите все, сколько пограбили, священные сосуды церковные в Корсуни и Корчи, и везде, и принесите сюда все и положите к гробу Стефана”. <…>

И затем устрашающе говорит святой Стефан князю: “Если не крестишься в моей церкви, не уйдешь отсюда и не возвратишься домой”. И возопил князь: “Пусть придут попы и окрестят меня. Если встану и лицо мое вновь обратится, то крещусь”. И пришли попы и архиепископ Филарет, и сотворили молитву над князем, и крестили во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. И снова обратилось его лицо вперед. Крестились же с ним и все его бояре. Но еще шея его болела. И сказали попы князю: “Обещай Богу, что всех мужей, жен и детей, пленных от Корсуни до Корча, ты велишь освободить и вернуть назад”. Тогда князь повелел отпустить всех пленников восвояси. И в течение недели не выходил он из церкви, пока не дал великий дар святому Стефану. И отошел, почтив город, людей и попов. И, услышав об этом, другие ратники опасались совершать нападения, а если кто и совершал таковые, то уходил посрамленным»{237}.

Это крещение новгородского (А.Г. Кузьмин считает, что поскольку Новгород в «Житии» это буквальный перевод греческого Neapoliz, речь идет об известном по источникам Неаполе Скифском, находившимся недалеко от Симферополя) князя Бравлина и его бояр уже могло дать некий резонанс — не зря же русы арабских источников середины IX в. называли себя христианами. К тому же не следует забывать, что, торгуя с арабами, русы шли к Каспийскому морю через земли хазар, среди которых было немало христиан. Крещены были к этому времени частично и аланы, с которыми русы часто находились в союзнических отношениях.

«Житие Георгия Амастридского», написанное между 820 и 842 гг. Игнатием, ставшем впоследствии Никейским митрополитом, не говорит о крещении русов, а только о чуде. «Когда варвары вошли в храм и увидели гробницу, они вообразили, что тут сокровище, как и действительно это было сокровище. Устремившись, чтобы раскопать оное, они вдруг почувствовали себя расслабленными в руках, расслабленными в ногах и, связанные невидимыми узами, оставаясь совершенно неподвижными, жалкими, будучи полны удивления и страха и ничего другого не имея силы сделать, как только издавать звуки голоса»{238}.

Так что можно смело утверждать, что русы до похода 860 г. были не только осведомлены о христианстве, но, возможно, что в их среде уже были христиане, что не могло не облегчить их крещения после этого похода. Тем более что в одном из исламских источников, созданном до похода русов на Константинополь, говорится, что купцы-русы объявляли себя христианами.

Необходимо понимать, что сама политическая и религиозная ситуация в среде русов подталкивала к решению вопроса об идеологии, без которого государство существовать не может. Соседка Русского каганата Хазария не так давно приняла в качестве государственной религии иудаизм. Торговыми партнерами русов были арабы, исповедующие ислам, и могущественная Византия, оплот православного христианства. Только государство русов было языческим. Нужен был выбор новой веры, который когда-то встал перед Хазарским каганатом и встанет впоследствии, уже позднее описываемых событий, в конце X века перед Киевской Русью. Выбирать веру своих заклятых врагов хазар, русы вряд ли бы стали. Оставались — ислам и христианство. Но в исламе много того, что противоречило традициям и менталитету русов (не зря среди славян и сейчас очень мало мусульман).

Другое дело христианство, в котором было много общих моментов с языческими верованиями славян. Это и вера в бессмертие души и существование рая, и вера в Древо жизни, да и сам обряд крещения водой был близок — к воде, к источникам у славян было особое, религиозное чувство. К тому же у тех, кто посещал Константинополь по торговым делам, не могло не остаться в душе воспоминаний о торжественности и красоте православных обрядов. То, что не было никакого давления со стороны миссионеров и богослужение можно было проводить на своем родном языке — факт не просто немаловажный, он мог стать определяющим. К тому же у русов было, скорее всего, языческое теократическое правление (о том, что жрецы их обладают большей властью, чем князья, свидетельствуют многочисленные данные){239}, что могло не очень нравиться племенным вождям русов. А вот христианство, со своим принципом невмешательства в дела политические, их больше устраивало. Так что решение было принято в пользу христианства и, видимо, вполне осознано.

В знаменитом Окружном послании патриарха Фотия к восточным архиерейским престолам, которых он приглашает на Константинопольский собор, задуманный как вселенский, о крещении русов говорится как о свершившемся факте. Предворяя это сообщение сведением о крещении болгар, патриарх Фотий пишет: «И ведь не только этот народ переменил прежнее нечестие на веру во Христа, но и даже сам ставший для многих предметом многократных толков и всех оставляющий позади в жестокости и кровожадности, тот самый так называемый (народ) Рос, те самые, кто — поработив (живших) окрест них и оттого чрезмерно возгордившись — подняли руку на саму Ромейскую державу! Но однако ныне и они переменили языческую и безбожную веру, в которой пребывали прежде, на чистую и неподдельную религию христиан, сами себя охотно поставив в ряд подданных и гостеприимцев вместо недавнего разбоя и великого дерзновения против нас. И при этом столь воспламенило их страстное рвение к вере — вновь восклицает Павел: Благословен Бог во веки!, — что приняли они у себя епископа и пастыря и с великим усердием и старанием предаются христианским обрядам»{240}.

Как пишет комментатор Фотия П.В. Кузенков: «Отправка епископа-пастыря должна была означать основание новой, Русской епархии. Вторая половина IX — начала X в. отмечены резкой активизацией миссионерской деятельности Константинополя. Вряд ли будет преувеличением считать это уникальное для византийской истории явление основанным на личной инициативе патриарха Фотия. Мудрый политик и деятельный иерарх, Фотий считал своей задачей максимально способствовать росту международного авторитета своего престола, что было особенно актуально ввиду напряженных отношений с Римом. Миссионерство было одним из инструментов расширения сферы влияния Константинопольского патриарха (и оказалось наиболее эффективным способом распространения греческой христианской культуры). Основными его направлениями стали Болгария, Великая Моравия и Паннония, Хазария, Русь, Армения (возвращение которой к православию также можно считать миссионерской задачей), а также иудейская диаспора; вскоре сюда добавилась Алания. Определенный успех был достигнут едва ли не всюду, а болгарская, русская и, чуть позже, аланская миссия увенчалась крещением могущественных языческих государств. Разумеется, такой результат был бы невозможен без стремления к принятию христианства со стороны окрещенных народов (ни о каком серьезном давлении на них со стороны слабой в то время в военном отношении Византии не могло быть речи)»{241}.

В отношении того, где находилась епископская кафедра, ясности нет до сих пор. Интересно, что в списках епархий Константинопольского патриархата начала XI в. лишь две митрополии названы по имени страны, а не города: Россия и Алания. Вариантов и теорий на эту тему множество. Учитывая молчание русских летописей о крещении руси в IX в., многие историки считали, что речь идет не о киевской, а о какой-то иной руси, локализуемой в Причерноморье. «Другой тенденцией, — пишет П.В. Кузенков, в исторической науке стал поиск связи крещения, о котором говорит Фотий, с “Хазарской миссией” св. Константина — Кирилла. В старой западнославянской традиции, отраженной у Стрыйковского, крещение Руси приписывалось посланцу Кирилла Навроку. Некоторые историки XIX в. отождествили Фотиево крещение с миссией св. Кирилла», причем одни искали эту Русь в районе Крыма и Приазовья, а В.И. Ломанский «направил первоучителя славян прямо в Киев, отождествив его с епископом, упомянутым Фотием»{242}.

Ф.И. Успенский считал, что патриарх Фотий основывался на донесении Кирилла об успешной проповеди в Северном Причерноморье среди «фулльского колена в Крыму{243}. П.В. Кузенков совершенно прав, когда говорит, что «гипотезы сторонников “другой руси” нуждаются в более веском основании», поскольку едва ли ведение дипломатических переговоров с Византийской империей и назначение епископа, а потом и архиепископа «могли иметь место в отношении некой незначительной группы руси; и то и другое указывает на то, что Византия имела дело с достаточно мощным политическим образованием: ведь даже могущественный болгарский князь далеко не сразу добился назначения архиепископа для своей страны»{244}.

Поскольку сам Киев к середине IX в. по данным археологии не являлся значительным городским поселением, а известные городские центры той эпохи локализуются севернее, ряд исследователей относят сообщения источников этого времени, в том числе и о походе 860 г., к протогосударственному образованию в районе Ильменя и Ладоги. Кузенков считает, что это вряд ли возможно из-за больших расстояний, при этом отмечая, что: «Значительность похода 860 г. зачастую недооценивается, а ведь это была одна из крупнейших военных акций той эпохи: был осажден — и, судя по рассказу Фотия, едва не взят — сам Константинополь, огромный (длина его стен составляла 17 км) и многолюдный город, столица великой империи; и если бы не стихия, поход мог бы считаться триумфальным». Считая, что все же кафедра могла располагаться в Киеве, что у меня вызывает сомнение, он обоснованно пишет: «Для управления столь обширными пространствами вожди руси не могли себе позволить пребывания в каком-то одном месте (недаром Фотий именует русь “кочевым народом”) и должны были постоянно перемещаться со своей дружиной, опираясь на систему малых градов-крепостей и союзы с племенными князьями. Этим и можно объяснить отсутствие на данном этапе ярко выраженных центров, какими в X в. становятся Киев и Новгород»{245}.

По мнению В.В. Фомина, Россия — русская епархия, упоминаемая во всех церковных уставах византийских императоров с 879 г., занимая 61-е место в перечне метрополий — это город. Этот город, отождествляемый с Боспором, расположенный в районе нынешней Керчи просуществовал до XII в. Ученый опирается на данные арабского географа XII в. ал-Идриси, который писал, что Дон «течет до города Матраха (Тьмутаракани. — В. Ф.) и впадает в море между ним и городом Русийа» и договора между генуэзцами и Византией, предоставлявшим последним право направлять свои торговые суда во все гавани, кроме Rossia и Matracha{246}.

Раскопки на Голубищенском городище (на территории станицы Голубицкой на Таманьском полуострове) выявили «детинец (военно-административный центр) древнерусского города, а окружающее городище являлось его поселением. Площадь детинца составляет около 7 га, что, как указывает Ю.М. Десятчиков, намного превышает площади детинца Чернигова (4 га) и Новгорода Северского (2,5 га). Это дает основание считать, что обнаруженный город был весьма крупным и по своим размерам был чуть меньше Тьмутаракани, а, учитывая его расположение на берегу Азовского моря, его можно считать и крупным торговым портом. Ю.М. Десятчиков высказал предположение, которое затем было нами обосновано, что на этом месте располагался город Россия, известный по византийско-генуэзским договорам»{247}.

Свое предположение В.А. Захаров подкрепляет данными источников и археологии: «Ал-Идриси совершенно точно указал расстояние от Тьмутаракани до России, оно составляло — 27 арабских миль. Это соответствует современным 54 км, и в точности соответствует расстоянию между городищами Таманским и Голубицким. Именно из этих мест происходит известная печать Феофании Музалон, “архонтиссы России”, впервые опубликованная в 1883 г.»{248}.

Ал-Идриси пишет об этом городе: «От города Матраха до города Русийа двадцать семь миль(…). Город Русийа стоит на большой реке, текущей к нему с горы Кукайя. От города Русийа до города Бутар (Феодосия. — С.Ц.) двадцать миль»{249}. Эту реку разные исследователи отождествляют либо с Доном, либо с Кубанью.

Необходимо обратить внимание, что арабские источники отмечают все время три центра Русского каганата. Вызывает сомнение, что епископская, а впоследствии архиепископская кафедры находились в Киеве — скорее всего, она должна была находиться в прежнем языческом сакральном центре, в Артании. Не исключено также, что присылка архиепископа могла означать создание нескольких епископских кафедр, соответствующим трем центрам Русского каганата.

Что же касается территории Русского каганата, то выше уже говорилось, что полисная система городов Древней Руси, похожая на финикийскую, охватывала огромные территории, связанные речными путями, и в самом походе могли принимать как племена Севера, так и Юга и Востока Древней Руси того времени. Собрать такое большое войско и снарядить большое количество кораблей требовало огромных материальных затрат и людских ресурсов, так что, скорее всего, дружина для похода собиралась со всех восточнославянских племен под руководством русов. А то, что все восточнославянские племена были связаны между собой торговыми и военными интересами подтверждают данные археологии, в том числе и многочисленные находки арабских дирхемов того времени. Описание сборов русов в Константинополь, сделанное Константином Багрянородным, показывает взаимодействие и участие в этом действии, как племен Северной Руси, так и Южной. Более того, его описание, что именно с севера киевляне получали ладьи-однодревки и в Киеве их лишь дооснащивали, показывает, что они вряд ли могли осуществлять крупные морские походы без участия и помощи северных племен.

Что касается крещения Руси, то Кузенков совершенно справедливо пишет: договор с русами и отправка к ним епископа могла произойти между 861 и 866 гг. «Принятие христианства русью непосредственно связано здесь с заключением мирного договора, причем инициатива целиком приписана самим новообращенным. Представляется маловероятным, что подобное мероприятие могло осуществиться без предварительной миссионерской работы: вполне возможно, что о Христе проповедовали руси многочисленные пленники-христиане; они же могли объяснить язычникам и смысл неудачи похода 860 г. как небесную кару. Учитывая, сколь чувствительны к крупным военным поражениям культы, основанные на поклонении божествам войны, рвение новообращенных вполне объяснимо»{250}. К этому можно добавить, что необходимо помнить о крещение «сильного князя Бравлина» вместе с боярами, а так же миссионерскую деятельность в Хазарии св. Кирилла, при которой неизбежны были встречи и с представителями русов.

Константин Багрянородный весьма подробно описывает процесс крещения Руси в своем труде «Историческое повествование о жизни и деяниях Василия, прославленного василевса, трудолюбиво составленное из разных рассказов внуком его Константином, василевсом в бозе ромеев»: «Но и народ росов, неодолимейший и безбожнейший, он (Василий. — С. Ц.), склонив к соглашению обильными подношениями золота, серебра и шелковых одеяний и заключив с ними мирный договор, убедил также приобщиться к Игнатия архиепископа. Тот, явившись в страну упомянутого (народа), был после такового деяния благосклонно принят народом. Ибо когда архонт этого племени собрал подданных на прибывший к ним иерей и был подвергнут расспросам, что он проповедует и чему намерен учить их? И после того как тот, протягивая книгу Евангелия, возвестил им о некоторых чудесах Спасителя нашего и Бога и привел им примеры чудо действия Божия из ветхозаветной истории, росы тот час сказали: “Если и мы увидим чего-нибудь подобного, особенно же того, что рассказываешь ты о трех отроках в печи, вообще не будем верить тебе и рекшего: чего попросите во имя Мое, получите и верующий в Меня дела, которые творю Я, и сам сотворит, и больше сих сотворит, когда надо этому свершиться не напоказ, но во спасение душ”, — сказал им: “Хоть и нельзя искушать Господа Бога, но все же, если от души решились вы обратиться к Богу, просите, что хотите, и Бог сполна сделает это ради веры вашей, хотя сами мы просты и ничтожны”. Они же попросили ввергнуть в разведенный ими костер саму книгу христианской веры, то есть Божественное и Святое Евангелие, и если останется оно невредимым и несгоревшим, то обратятся они к Богу, им провозглашаемому. Когда это было сказано и иерей, воздев глаза и руки к Богу, изрек: “Прославь имя Твое, Иисусе Христе, Бог наш, и ныне в глазах всего этого народа!” — книга Святого Евангелия была брошена в огненную печь. По прошествии достаточного времени, когда печь была потушена, обнаружили, что Святой том остался нетронутым и неповрежденным, не испытав от огня никакого ущерба или урона, так что даже кисти на книжных запорах не претерпели никакой порчи или искажения. Видя это и поразившись величию чуда, варвары без колебания приступили ко крещению»{251}.

Исследователи неоднократно обращали внимание на то, что в Окружном послании патриарха Фотия речь шла о посылке к русам епископа, тогда как Константин говорит о посылке архиепископа и, одни считали их одним и тем же событием, другие разными.

Наиболее аргументированным об этапности крещения руси можно считать мнение П.В. Кузенкова, развивающего точку зрения, высказанную еще Н.М. Карамзиным, что сообщения Фотия и Константина VII не противоречат, но дополняют друг друга{252}.

П.В. Кузенков считает, что «проповедь христианства среди руси, очевидно протекала в несколько стадий. Если Фотий говорит о смирении грозных прежде варваров, то Василию приходится добиваться мира и крещения при помощи богатых даров». А высокий архиепископский сан посланного к руси архиерея увязывается с тем, что перед этим также архиепископ был послан в Болгарию. «При этом следует учесть, что после свержения Фотия в 867 г. были низложены и все поставленные им епископы»{253}.

Не следует забывать, что процесс крещения руси происходил в сложной для Византии обстановке. На фоне низложения императора Михаила III и последующей отставкой патриарха Фотия и воцарения нового императора Василия I Македонянина, при котором патриархом стал Игнатий. Может быть, в силу этих политических потрясений, когда первый архиерей, посланный Фотием, с приходом к власти нового патриарха, был низложен, вместо него был послан священнослужитель более высокого сана. Все это свидетельствует о том, что в Византии придавалось большое значение крещению русов.

В связи с этим особый интерес представляет хазарская миссия Константина, будущего крестителя славян. Артамонов считает, что именно «тяжелым положением христиан в Хазарии, вероятно, в это время в Хазарию была послана специальная миссия во главе с Константином (Кириллом) Философом, известным в качестве просветителя славян и изобретателя славянской письменности»{254}.

Здесь встает очень интересный вопрос — случайно ли совпадает эта миссия с нападением флота русов в том же самом году на Константинополь? Тем более что Константин отправился в конце 860-го или в начале 861 г., то есть почти сразу после этого нападения.

Скорее всего, нет, хотя исследователи до сих пор не увидели этой связи, а она налицо, поскольку именно русы были главными соперниками хазар в юго-восточной части Восточной Европы.

Не зря Артамонов отмечает, что вопрос о хазарской миссии Константина «принадлежит к числу труднейших и наиболее запутанных проблем хазарской истории и только потому, что предшествовавшие исследователи не находили к нему должного подхода и рассматривали его с точки зрения последующей деятельности Константина среди славян. Следует также отметить, что в так называемом “Паннонском житии”, написанном на основании сочинения, оставленного братом Константина Мефодием, который сам участвовал в хазарской миссии, от первоначального текста уцелело мало. Он искажен позднейшими переделками. В житии рассказывается, что миссия Константина в Хазарию была вызвана прибытием в Константинополь посольства от хазар. Послы будто бы говорили, что евреи и мусульмане стараются обратить хазар в свою веру и просили прислать к ним христианского проповедника, который мог бы переспорить тех и других. Они обещали в случае победы христиан в религиозном диспуте принять христианство»{255}.

Следует отметить, что именно по совету патриарха Фотия, который сам, судя по тому, что разгневанный император Михаил III как-то назвал его «хазарской рожей» был хазарского происхождения, к хазарам был послан протеже и ученик патриарха Константин (Кирилл). Как подчеркивает Артамонов «Константин отправился в Хазарию не как частный проповедник, а в качестве полномочного представителя Византии. Его миссия имела явно политический, официальный характер»{256}.

Сам путь Константина и события с ним связанные свидетельствуют о том, что вполне возможно, его миссия была двойственной: он уполномочен был вести переговоры с хазарами и русами. Его путь лежал через Крым, где он на длительное время остановился в Херсонесе, где не только изучил хазарский язык, но и нашел Евангелие и Псалтырь, написанные русскими письменами, а главное, научился писать и говорить по-русски. Зачем ему это было надо, если бы его задачей были бы только переговоры с хазарами? Г.А. Хабургаев отмечает особо, что Константин «быстро научился читать эти книги», написанные русскими письменами{257}.

Необходимо отметить, что он уже знал славянский язык, так как был уроженцем Фессалоник (Солуни — по-славянски), греческой колонии, находившейся на территории македонских славян. Не зря, как сказано в «Житие Мефодия», император Михаил, обратившись к братьям с напутствием, сказал: «Вы оба солуняне, а все солуняне хорошо говорят по-славянски». И, самое главное, уже зная «русские письмена» и язык, он, по возвращении из Хазарии, начал работу по составлению славянской азбуки и переводу богослужебных книг на язык славян{258}.

Интересно, говоря о крещении славян, как-то забывают, что Пелопоннес с VI в. почти триста лет находился под властью славян. И, конечно же, это было одним из первых и наиболее тесных соприкосновений с христианством. Г.Г. Литаврин приводит историю о неслыханно богатой славянке магнатк Данилиде. Комментируя «Продолжателя Феофана», он пишет: «Около 860 г. Патры посетил по заданию императора Михаила III (842–867 гг.) крупный имперский чиновник Феофил. В его свите находился состоящий на его личной службе будущий император юный Василий. Случилось будто бы так, что местный монах — провидец при первой же встрече с Василием оказал ему исключительные почести, которыми не удостаивал ни его господина Феофила, ни важнейшую в Патрах и в округе персону — Данилиду». Узнав о пророчестве монаха, Данилида познакомилась с Василием и склонила его к заключению духовного братства с ее сыном Иоанном и богато одарила будущего императора. После взошедшия Василия на императорский престол он возвел ее сына Иоанна в высокий чин протоспафария и приблизил к себе. Когда Данилида отправилась поздравлять императора — во дворце ей был оказан неслыханный по почестям прием. «Щедрые дары Данилиды императору были такими, какие ему и цари иноплеменников… не подносили: она подарила Василию 500 рабов… из которых 100 были евнухами, специально предназначенными дарительницей для нужд императора, 100 золотошвей вышивальщиц,.. 500 кусков драгоценных тканей, в том числе 100 тончайших “как паутинка”, и утварь из золота и серебра». Богато одаренная в ответ, она получила звание «матери императора» и ежегодно обменивалась с ним дарами{259}.

Но вернемся к знаменитым солунским братьям — просветителям славян. Не исключено, что пресловутыми «русскими письменами» были именно тексты, написанные глаголицей. Возможно, Кирилл счел необходимым создание новой азбуки (кириллицы) исходя из более сложной структуры глаголицы, к тому же стремясь более приблизить новый алфавит к греческому алфавиту, алфавиту империи.

Здесь же, в Херсонесе, он отыскал мощи святого Климента, договорился с хазарами о снятии осады с какого-то христианского города и только после этого сел на корабль и через Азовское море по «Хазарскому пути» отправился в Хазарию. Там он, как повествует «Житие», прибыл к Каспийским воротам в Кавказских горах и участвовал в прении о вере, где победил своих противников и крестил 200 человек. После того, как хазарский каган Захария, которого почему-то нет в списке хазарских царей у Иосифа, с почетом принял Константина, он отправился обратно в Константинополь.

М.И. Артамонов вполне обоснованно пишет: «Вопрос о том, где, в какой части Хазарии был Константин со своей проповедью христианства, решался многими учеными по-разному. Г. Вернадский выдвинул вполне вероятное предположение, что «Хазарский путь», по которому путешествовал Константин Философ, не что иное, как путь русских купцов, описанный Ибн Хордадбехом, и что из Азовского моря Константин поднялся по Дону до переволоки на Волгу и затем по последней реке спустился к Итилю»{260}.

Рис. 58. Варианты реконструкции Десятинной церкви. XI в. Киев.

1— Н.В. Холостенко; 2 — Ю.С. Асеева

Рис. 59. Планы Десятинной церкви. XI в. Киев

Рис. 60. Мраморны плиты алтарной преграды в Софийском соборе

То есть он не мог миновать территорию Русского каганата и, возможно, провел здесь какие-то переговоры — иначе, зачем бы он изучал перед этим в Херсонесе русский язык. Не исключено, что его переговоры с русами были тайными, поскольку скрывались от хазар. И ведь это все произошло до того, как он отправился в Моравию распространять христианство. А почему тогда в Моравию, а не к русам? Может быть потому, что он у них уже побывал, и итогом его миссии к ним стало посольство русов в Византию с просьбой о крещении. Эта версия видится мне наиболее убедительной.

М.И. Артамонов вполне здраво заключает: «Когда Константин и Мефодий ехали в Хазарию, они вовсе еще не были “славянскими просветителями” и не было никаких намеков на их будущую роль в этом отношении. Случайное открытие в Херсонесе Евангелия и Псалтыри, написанных на русском языке, возможно, сыграло решающую роль в их дальнейшей просветительской деятельности среди славян. Зная славянский язык и ознакомившись с русским алфавитом, Константин без труда смог читать русские письмена, о чем говорится в “Житии”. Эти-то русские письмена, вероятно, и положены были им в основу славянской азбуки, составленной для Моравии, а Евангелие и Псалтырь, обнаруженные в Херсоне, стали, таким образом, тем зерном, из которого выросла вся позднейшая славянская, сначала переводная, а потом и оригинальная литература»{261}.

Необходимо отметить, что исследователи неоднократно обращали внимание, что Солунские братья очень быстро перевели на славянский язык Святое Писание. Может быть, все дело в том, что благодаря находкам Евангелия и Псалтыри на русском языке, они могли значительно быстро перевести библейские тексты на славянский уже в Моравии, тем более что славяне говорили тогда практически на одном языке.

Особое место в миссии Константина (Кирилла) занимает история с обретением мощей св. Климента, культ которого особенно значим в христианстве Древней Руси и всего славянского мира. Выше уже говорилось о том, что Кирилл и Мефодий нашли в Херсонесе мощи святого Климента. В 867 г. славянские первоучители прибыли в Рим, чтобы получить благословение римского папы Адриана II на введение в подчиненной римской курии землях богослужения на славянских языках. Вместе с переведенными ими на славянский язык евангельскими текстами, они привезли мощи одного из первых римских епископов — Климента, которые Константин шестью годами раньше разыскал чудесным образом. «Именно мощи св. Климента, — подчеркиевает Е.В. Уханова, — являющиеся исключительной ценностью для римской церковной кафедры, сделали миссию Солунских братьев успешной. Более того, по мнению, например, Г.А. Хабургаева, принесение мощей св. Климента автоматически освящало как перевод на славянский язык книг Священного Писания, так и само изобретение азбуки, которая приобретала характер такого же Божественного откровения, как и обретение мощей»{262}.

Не следует забывать и о том, что Турский собор в 820 г., признал русский язык апостольским, как об этом упоминалось выше. Так что оставался следующий шаг, чтобы таковым признать и славянский.

Св. Климент являлся учеником апостола Павла и был четвертым епископом Рима (92–94 гг.) и погиб за веру, будучи сначала за проповедь христианства сослан в Херсонес, где за продолжение своей миссионерской деятельности был в 101 г. осужден на смерть и брошен в море с якорем на шее. По преданию, каждый год в день мученической кончины св. Климента море расступалось на семь дней, и мощи его становились доступны для поклонения верующим{263}.

Как известно, после крещения в Херсонесе, великий князь Владимир взял с собой в Киев часть мощей св. Климента, которые, впоследствии были положены в Десятинной церкви. «Культ святого в это время был настолько значим, что кафедральная Десятинная церковь была названа храмом св. Климента»{264}.

Удивительный масштаб этого, казалось бы, не самого значимого для церкви события, как перенесение мощей, отмечает ряд исследователей. Как пишет Уханова, тщательно исследовавшая этот вопрос, «существуют тропари, в которых перенесение мощей св. Климента из моря, находящегося в пригороде Херсонеса, в город уподобляется по масштабу перенесения в “землю обетованную” гробов с телами еврейских патриархов Иакова и Иосифа… Еще более странным является сравнение этого перенесения с ковчегом Завета, т. е. святая святых еврейского народа, который как благословение древнеиудейский царь Давид перенес в свою столицу»{265}.

Проанализировав существующие каноны св. Климента и их символику, Уханова пишет: «Теперь становится понятным, почему прообразом перенесения мощей св. Климента на Русь видится перенесение гробов патриархов Иакова и Иосифа в “землю обетованную”, почему, наконец, в этом акте видится перенесение тела Хритова в пещеру, из которой он воскрес. Все это относится к Руси. Как важнейшей вехой жизни Иакова и Иосифа было посмертное перенесение их тел в “землю обетованную” предков, так и важнейшим предназначением Климента было посмертное просвещение и освящение его мощами Русской земли, которую ждет слава, как Христа, вознесшегося на небо. Именно поэтому мощи св. Климента воспринимались как ковчег Завета царя Давида, они освящали избранность Русской земли»{266}. Как уже говорилось выше, мощи святого Климента один раз даже использовались даже для рукоположения киевского митрополита.

Вместе с тем необходимо отметить, что крещение Руси в 988 г. великим князем Владимиром никак не отражено в византийских источниках. Видимо, в империи считали, что Русь и так уже была крещена вскоре после 860 г., поэтому это событие, столь подробно освященное в Повести временных лет, для византийской историографии прошло незамеченным, так же как в летописи не нашло отражения первое крещение русов. В чем тут дело?

Мы можем смело утверждать, что автор нашей главной летописи знало походе русов, и, судя по всему, был знаком с трудами византийских авторов и не мог не знать о последовавшим за походом 860 г. крещением. Однако опустил эту важнейшую информацию. Какими причинами руководствовался составитель летописи? Скорее всего, политическими. С изначальным христианством, скорее всего, покончила новая династия Рюриковичей, пришедшая к власти на севере Древней Руси в 862 г. Видимо, после убийства Аскольда и Дира Вещим Олегом, который был ярым язычником, начались гонения на христиан.

После принятия христианства князем Владимиром, правнуком Рюрика, видимо, было необходимо показать, что именно представитель новой династии принял такое решение, затушевав, таким образом, прежнее искоренение веры христовой. Не последнюю роль здесь могла сыграть и идея избранности Русской земли, появившаяся в связи с особым культом св. Климента.

Кстати сказать, та же идея избранности Русской земли вряд ли могла устроить Константинопольскую епархию, что могло сказаться и на умолчании крещения Руси в 988 г. византийскими источниками. Слишком независимой и в церковном отношении показывала себя Русь.

Однако, есть данные, которые вскрывают тот факт, что об этом событии хорошо знали во времена составления Повести временных лет. Как известно, с 1074 по 1078 гг. игуменом Киево-Печерской лавры был Стефан, о чем сообщает преподобный Нестор в «Житии Феодосия Печерского». В результате конфликта, «мятежа», возникшего в обители против Стефана, о причине которого не сообщается, тот был изгнан и на его место назначен Никон, которого М.Д. Приселков обоснованно считал настоящим автором Повести временных лет. И что особенно интересно для нашего исследования, оставив Киево-Печерский монастырь «Стефан основал собственный монастырь в честь праздника Положения ризы Божьей Матери во Влахерне, который располагался недалеко от Печерского монастыря на ручье Клове (отсюда второе название — Кловский монастырь). Нестор, не желая “выносить сор из избы”, упоминает в Житии только о самом факте изгнания Стефана и выборе Никона, что согласуется с общей установкой автора — убедить читателя в богоизбранности и святости Печерского монастыря. Сообщением о неспокойном времени игуменства Никона завершается повествовательная жизнь Феодосия», — пишет Ю.А. Артамонов{267}.

Как известно, именно этот праздник был введен патриархом Фотием, как избавление от «неистовства россов» в 860 г. Может быть, конфликт автора Повести временных лет Никона и Стефана, как раз и связаны с тем, что Никон, описав поход русов на Константинополь, опустил упоминание о самом крещении и основание именно монастыря в честь Положения ризы Божьей Матери во Влахернах, явилось своеобразным протестом Стефана против прокняжеской политики Никона и Нестора. Вряд ли это было случайностью.

В средние века на Руси существовало немало храмов Положения ризы Богоматери, в частности, такой храм был воздвигнут как надворотный в Новгороде 6703 г. от сотворения мира. Может быть, все дело в том, что об этом крещении русов, последующим почти сразу после похода 860 г. на Константинополь, на Руси знали и, возможно даже, его отмечали, но политическая ситуация времен написания Повести временных лет заставила забыть об этом событии, выведя на передний план факт крещения Руси князем Владимиром.

Не следует забывать, что редактором Повести временных лет, как установил А.А. Шахматов, был сын Владимира Мономаха Мстислав. Вот, что пишет по этому поводу Б.А. Рыбаков: «Все тяготение вставок в “Повести временных лет” к северу, все проваряжские элементы в них и постоянное стремление поставить Новгород на первое место, оттеснив Киев, — все это становится вполне объяснимым, когда мы знакомимся с личностью князя Мстислава Владимировича. Сын англичанки Гиты Гаральдовны (дочери английского короля), женатый первым браком на шведской, варяжской принцессе Христине (дочери короля Инга Стенкильсона), а вторым браком на новгородской боярышне, дочери посадника Дмитрия Завидовича (брат ее, шурин Мстислава, тоже был посадником), выдавший свою дочь за шведского короля Сигурда, Мстислав всеми корнями был связан с Новгородом и Севером Европы»{268}. Не исключено, что он был тем самым человеком, который «вымарал» из летописи все, что касалось истории Руси доваряжского периода, в том числе и сюжет о крещении.

В Никоновской летописи описано крещение Аскольда и Дира при императоре Василии{269}, но наиболее подробно это освящено в Иоакимовской летописи, известной нам только в трудах В.Н. Татищева. «Олег бе муж мудрый и воин храбрый, слыша от киевлян жалобы на Оскольда и позавидовав области его, взем Ингоря, еде с войски ко Киеву. Блаженный же Оскольд предан киевляны и убиен бысть и погребен на горе, идее же стояла церковь св. Николая, но Святослав разруши ю, яко речется», исходя из чего, Татищев считает, что по крещению Аскольду было дано имя Николай{270}.

Кроме Десятинной церкви, построенной во времена князя Владимира, известна еще соборная церковь св. Илии, упомянутая в тексте договора 944 г. князя Игоря с Византией. «Мы же, елико нас крьстилися есмы, кляхомъся цьркъвию святого Илие в съборней цьркъви и предълежащим чьстьнымь крьстъмь…» Церковь святого Илии находилась в торговой части Киева, на Подоле, «над Ручаем, коньць Пасынъче Беседы». Важно отметить, что она была соборной церковью, т. е. главной, что предполагает наличие и других христианских храмов{271}. Так что, христианство после прихода Рюрика, скорее всего, окончательно искоренено не было.

Необходимо отметить, что очень важен церковно-исторический фон, на котором происходило крещение «народа Рос». Главный источник этого события — знаменитое Окружное послание патриарха Фотия к восточным архиерейским престолам и представляет собой приглашение восточных патриархов на Константинопольский собор 867 г., который был задуман Фотием как вселенский. Созыв столь грандиозного мероприятия был вызван догматическими новациями западной церкви, прежде всего учением об исхождении Святого Духа не только от Бога-Отца, но и от Бога- Сына (Filioque). К тому действующий в то время римский папа Николай незаконно осудил и отлучил патриарха Фотия от церкви на Римском соборе 863 г. Это послание является важнейшим догматическим и историческим памятником эпохи, отражающим начинающуюся борьбу западного и восточного христианства. Послание датируется концом 866 или первой половиной 867 г.

Что касается деятельности папы Николая I, то она заключается в следующем. В течение своего понтификата (857–867 гг.) он пытался коренным образом усилить папскую власть. Он был уверен, что папа Богом предназначен для спасения Церкви, как на Западе, так и на Востоке. Поэтому, все формы существования национальной и государственной Церкви, повсюду должны быть признаны незаконными. Только папа — живой закон и его декреты имеют силу канонов, все решения соборов имеют законную силу только после утверждения их папой. Сам же папа может требовать отчета от любого духовного лица, может судить всех, но сам при этом неподсуден никому, включая императора. В ультимативной форме Николай I требовал, чтобы и Восток признал его своим верховным судьей.

Его правление еще больше способствовало отчуждению между Восточной и Западной Церквями. Надо сказать, что идея папского превосходства встретила решительный отпор со стороны патриарха Фотия, и Константинопольский собор объявил Николая I отлученным от церкви. Это обострение отношений было еще связано обращением в христианство болгар, которые колебались в выборе между Византией и Римом{272}.

Послание патриарха Фотия разделено на несколько частей. В первой, которая посвящена главным образом крещению Болгарии, описаны противозаконные действия в этой стране католических клириков. Затем патриарх Фотий переходит к рассмотрению основных отличий западных церковных обрядов и традиций от византийских и достаточно подробно опровергает учение о Filioque. В конце послания патриарх Фотий приглашает патриарха Александрийского Михаила I прибыть лично или прислать своего представителя.

Кузенков обратил внимание на место, которое занимает в послании сообщение о крещении руси. «В начале первой части Фотий говорит об успехах миссионерской деятельности своей церкви среди языческих и уклонившихся в ересь народов, особо называя новокрещенных болгар и возвращенных к православию армян. Однако о руси при этом не упоминает. Сообщение о том, как “паче чаяния” был крещен недавно наводивший ужас на христиан “народ Рос”, радостно принявший епископа и ревностно предавшийся христианской религии, вставлен перед заключительной, третьей частью послания без какой-либо логической связи с предыдущим и последующим текстом. Это позволяет сделать предположение, что об успехе миссии среди руси Фотий узнал в ходе составления текста послания и придал этому особое значение»{273}.

Интересно так же, что свидетель нападения 860 г. патриарх Фотий ничего не пишет о чудесной буре, якобы начавшейся после погружения ризы Богоматери в воды залива. «Ибо как только облачение Девы обошло стены, варвары, отказавшись от осады, снялись с лагеря и мы были искуплены от предстоящего плена и удостоились нежданного спасения»{274}. Вместе с тем вскоре, в честь этого события по инициативе Фотия вводится новый праздник Положения честной ризы Богоматери во Влахерне, который отмечается Православной Церковью 2(15) июля. Видимо, в этот день войско русов отступило от стен Константинополя.

Несколько слов необходимо сказать и о самой личности патриарха Фотия, явившемся, по сути, вторым, после апостола Андрея Первозванного крестителем Руси и охарактеризовать духовную среду того времени. «Пора Фотия, — писал С.С. Аверинцев, — это время, когда византийская культура, пройдя через кризис, делает некий необходимый и неотменяемый выбор, когда закладываются основы для подъема интеллектуальной жизни на несколько веков вперед. Господствует педагогический пафос, идеал здравой школьной рассудительности, а в связи с этим — императив самоограничения. Никак не скажешь, что кругозор у Фотия узок, совсем напротив, — идеи и книги, попадающие в этот кругозор, подвергаются решительной и жесткой оценке по утилитарным критериям: что именно нужно? В какой мере? Для какой потребы? Это уверенный хозяйский взгляд, и перед нами хозяин, но, так сказать, скопидомный; отлично знающий, чего он хочет, и вовсе не склонный предоставлять гостеприимство ценностям культуры из одного почтения к культуре, когда ценностям этим не сыскать применения в реализации собственного культурного замысла»{275}. Именно патриарх Фотий стал выразителем, по мнению Литаврина, идеи необходимости в повышении уровня образованности и «духовенства, и чиновничества, в систематизации христианского богословия и в овладении наукой управления». Именно ему «принадлежит смелая политическая идея, высказанная им в сочинении “Амфилохий”, — тип государственного устройства, — утверждал патриарх, — не предопределен богом, а устанавливается людьми в соответствии с их собственным опытом».

Оценивая роль взаимоотношений Византии с Римом, он также пишет: «Византия утратила средства прямого давления на папство, пользовавшееся защитой франкского престола. Константинопольский патриарх обрел безусловное главенство среди восточных владык; но опора на них стала весьма зыбкой — они оказались вне зоны политического воздействия византийского двора, находясь “в плену”, под властью арабов. В “римской ойкумене” василевса образовалась обширная брешь: с 800 г. началась история средневековой западной христианской империи — бесспорные ранее претензии императора Константинополя на приоритет в христианском мире таковыми более не являлись. Василевсы и церковь Византии втягивались в упорное соперничество с Западом, ставшее серьезным фактором внешнеполитической жизни империи вплоть до ее падения. Византия резко усилила свою дипломатическую активность: ее церковные миссии направляются в Хазарию, Аланию, Великую Моравию, Болгарию, сербские земли и, видимо, на Русь. Религия стала важнейшим инструментом политического воздействия. Постепенно, со второй половины IX в. стала оформляться восточнохристианская культурно-идеологическая зона, получившая в историографии не вполне адекватное определение — “Византийское сообщество государств”. Идейно-политическое обоснование “прав” императора в этом ареале стало с тех пор одним из непременных атрибутов возрождаемой универсалистской имперской доктрины»{276}. Необходимо отметить некую искусственность существования «Византийского сообщества государств», поскольку такие государства, как Болгария, а вслед за ней и Русь после принятия христианства из рук Византии всячески отстаивали не только свою политическую независимость от империи, но и церковную. Однако в самом факте крещения Византия часто видела, вернее, желала видеть политическую зависимость от нее.

Поэтому становится понятным, насколько важным для Византии того времени было крещение Руси, нового могучего соседа, который мог стать либо союзником, либо очень опасным противником, что подтвердил сам поход 860 г.

Есть ли какие-либо археологические свидетельства крещения Руси во второй половине IX в.? Вот что пишет по этому поводу В.В. Седов: «Обряд трупоположения у восточнославянского населения начал распространяться, бесспорно, до официального принятия христианства. В Киевской земле эта обрядность известна с начала X в., не исключено, что наиболее ранние захоронения относятся к IX в. Среди потомков антов трупоположения доминировали и в более раннее время. Курганный обряд в антской среде не получил распространения, умерших здесь погребали в грунтовых могильниках. Около середины X в. трупоположения появляются и в славянских курганах лесной полосы Восточно-Европейской равнины. Некоторое время в ареалах кривичей и новгородских словен сосуществовали кремация и ингумация, пока последняя окончательно не вытеснила прежнюю обрядность». Седов объясняет это явление миграцией потомков антов и миграцией в VIII–IX вв. «славянского населения из Дунайских земель, где в это время уже безраздельно господствовал обряд трупоположения»{277}.

Необходимо отметить, что мигрирующие в русские земли моравы уже были крещены, вначале при участии ирландских монахов из Зальцбурга, а впоследствии, благодаря миссии Кирилла и Мефодия. Не исключен факт, что подобные захоронения — отзвук крещения Руси после похода 860 г.

В заключение хотелось бы особо отметить, что начало Руси как государства совпадает с началом ее крещения и этот необычайно важный факт еще должным образом не оценен нашей и тем более мировой общественностью. Последующее призвание Рюрика и варягов, представителей племен балтийских славян, уже знакомых с христианством, но являющихся его лютыми врагами, способствовало приостановлению процесса христианизации Руси более чем на сто лет.

Относительно похода 860 г. и процесса крещения Руси мы можем сделать следующие выводы:

1. Первое легендарное крещение славян, осуществленное апостолом Андреем Первозванным, могло иметь место, поскольку в Северном Причерноморье в I в. н.э. проживали славянские племена, что подтверждают и данные археологии.

2. Русы и до 860 г. были знакомы с христианством, и часть из них уже была крещена к концу VIII в. (князь Бравлин и его бояре). Об этом свидетельствует тот факт, что по данным арабских источников, созданных до 860 г., купцы-русы представлялись как христиане и даже платили специальную подать. Об этом также свидетельствует хазарская миссия Кирилла и Мефодия, во время которой в 860/861 г. в Херсонесе ими было обнаружено Евангелие, написанное «русскими письменами». Свидетельством более ранней христианизации руси является признание Турским собором 820 г. русского языка в качестве апостольского.

3. С хазарской миссией Кирилла и Мефодия, видимо, связана так же их миссионерская деятельность среди русов. Не исключено, что, во многом, благодаря ей, русы послали в Византию посольство с просьбой о крещении. Обретение мощей св. Климента в Херсонесе и перенесения их части в Рим помогло признанию Рима славянского языка как апостольского.

4. Отступление русов от Константинополя после крестного хода с ризой Богоматери вокруг его стен, можно трактовать не только как нежелание русов штурмовать Царьград — возможно, они отступили, пораженные торжественностью процессии и верой константинопольцев в Божественную силу реликвии. Необыкновенно важно, что благодаря этому событию патриархом Фотием был введен новый церковный праздник Положения честной ризы Богоматери во Влахерне.

5. Крещение руси после похода 860 года происходит на фоне усиления разногласий между восточной и западной церковью, в частности в вопросе о схождении Святого Духа не только с Бога Отца, но и Сына, а также требований папы римского Николая I о признании главенства папского престола над всеми другими, что было осуждено на вселенском Константинопольском соборе в 867 г.

6. Между 861 и 866 гг. патриархом Фотием на Русь был послан епископ, а после его низложения, патриархом Игнатием отправлен уже архиепископ. Место, где находилась кафедра русского иерарха определить точно затруднительно. Скорее всего, это был Киев или город Россия на Таманском полуострове. В пользу первого говорит и знаменитое высказывание князя Олега, что Киев — матерь городов русских. Слово «метрополия» переводится с греческого как «мать городов». Не исключено, что в начале епископ находился в России, а уже потом архиепископская кафедра была в Киеве.

7. Не исключено, что одной из причин призвания язычника Рюрика, происходившего из среды племени балтийских славян вагров, ярых борцов с христианством, было вызвано сопротивлением крещению руси. Появление после его смерти князя Олега Вещего, происходящего из рода языческих жрецов волхвов в Киеве и убийство им Аскольда и Дира, которые к тому времени были христианами, могло быть не только династическим, но и религиозным переворотом, после которого на Руси снова, более чем на столетие, утвердилось язычество.

8. Возрождение христианства на Руси, видимо, началось уже при князе Игоре — часть его дружинников клянется не языческими божествами и оружием, а присягает в церкви святого Илии. Интересно, что именно святой Илия выступает в качестве альтернативы дружинному богу громовержцу Перуну, которым обычно клялись воины. В договорах Византии с князем Олегом русская сторона клянется только языческими богами.

9. Важным моментом для истории Древней Руси является факт крещения, совпадающий с началом государственности и выходом русов на международную арену. Православие и государственность в дальнейшем будут всегда идти рука об руку. Потеря православного христианского ориентира в 1917 г. во многом привело наше отечество к духовному обнищанию и разобщению.

10. Кельтское христианство и миссионерская деятельность ирландских монахов, без сомнения, сыграла большую роль в христианизации не только западных славян, но и русов, хотя как государственная религия на Руси появилась благодаря византийскому влиянию.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Анализ событий, предшествующих походу руси на Константинополь и сам поход, осуществленный в 860 г., позволяет по новому подойти к вопросу образования Древнерусского государства. Русский каганат, чье создание и функционирование напрямую связано с организацией и развитием международной торговли, где племя русь играло главенствующую роль среди окружающих их славянских и финно-угорских племен, к середине

IX в. достиг апогея своего развития. Помимо территории, традиционно приписываемой этому государственному образованию, можно смело включить в зону его влияния области расселения словен ильменских и кривичей на северо-западе с центром, согласно арабским источникам, в Словенске (речь, скорее всего, шла о Ладоге); земли, занятые полянами, древлянами, волынянами, дреговичами, бужанами, тиверцами и хорватами с центром в Киеве, а также поселения русов в Крыму и на Таманьском полуострове.

Основным занятием русов была международная торговля, ставшая наряду с ремеслом основой экономического развития Древнерусского государства. Малоосвоенная и малонаселенная территория Древней Руси, но обладающая разветвленной речной системой, оказалась главным центром притяжения русов и базой для создания мощного государства, контролирующего все главные речные артерии Восточной Европы, а, значит, и торговые пути, соединяющие Западную Европу с Византией и Арабским Востоком.

Можно констатировать, что племя русь заняло в этот период главенствующее положение среди славянских племен. В связи с этим, можно предположить, что участниками похода на Константинополь в 860 г. были не только русы, но и представители других славянских племен Восточной Европы.

Судя по количеству участвующих в походе кораблей русов (от 200 до 350), возможности осуществить сложную логистическую операцию по доставке немалых для того времени воинских сил (не меньше 8 000 тысяч воинов), способности организовать военную разведку, Русский каганат того времени обладал достаточно мощными материальными и людскими ресурсами, чтобы решиться напасть на столицу могущественной империи Константинополь.

Византийская империя, впервые столкнувшись с такой демонстрацией силы со стороны прежде мало известного племени, была вынуждена заключить с русами договор и по их просьбе послать епископа для крещения. Посылке церковного иерарха предшествовала так называемая хазарская миссия Кирилла и Мефодия, осуществленная сразу же после похода.

Необходимо отметить, что процесс крещения руси происходил в период первого серьезного религиозного противостояния Рима и Константинополя, когда папа Николай I и патриарх Фотий взаимно отлучили друг друга от церкви, вызванного исходящим из римской курии учением об исхождении Святого Духа не только от Бога-Отца, но и от Бога-Сына (Filioque). Эти церковные разногласия, с одной стороны, все больше разделяли православие и католицизм, с другой служили своеобразным стимулом для активизации миссионерской деятельности, как Рима, так и Константинополя.

Именно в это время русы и другие народы Восточной и Южной Европы входят в сферу интересов Византийской империи, политика которой меняется кардинальным образом. Религия стала важнейшим инструментом политического воздействия. Со второй половины IX в. стала оформляться восточнохристианская культурно-идеологическая зона.

Название Руси, как государства, возникло благодаря этому походу, о чем свидетельствует как патриарх Фотий, так и Повесть временных лет. Пришедшая к власти сначала на севере, а потом и на юге Древней Руси варяжская династия Рюрика некоторым образом «присвоила» себе название Руси и задержала на долгие годы процесс христианизации народонаселения.

Благодаря дипломатическим и торговым договорам, заключенным русами с Византией, помимо успешно функционирующего Великого волжского пути, получил новый импульс развития торговый путь «из варяг в греки», благодаря чему начался резкий культурный и экономический подъем Киевского региона, что привело в дальнейшем к образованию государства Киевская Русь, основным политическим и торговым партнером которого все больше становилась Византийская империя.

Можно констатировать, что, благодаря этому походу, мы можем вести отсчет:

— появлению самого названия государства Русь;

— международному признанию русской государственности;

— созданию мощного по тем временам флота;

— началу дипломатических отношений с Византийской империей;

— активизации торговли с Византией и развитию международного торгового пути «из варяг в греки»;

— началу активной христианизации Руси и созданию первой русской епархии.

В российской истории вряд ли можно найти событие, оказавшее столь существенное влияние на развитие нашего государства. Исходя из вышеизложенного, мы можем считать дату 18 июня 860 года началом Русского мира. Важно подчеркнуть, что поход русов на Константинополь произошел за два года до призвания варяжского князя Рюрика, с которым традиционно связывается начало русской государственности. Это важнейшее в нашей истории событие, произошедшее летом 860 г., к сожалению, до сих пор не получило должной оценки и общественного признания. Вместе с тем, оно заслуживает не только того, чтобы быть включенным в календарь памятных дат, но и стать общенациональным праздником начала Русского мира, общим не только для народов России, но и Украины и Беларуси. Следует подчеркнуть, что эта дата напрямую связана с малоизвестным ныне православным праздником — Днем положения честной ризы Богоматери во Влахерне, который отмечается 15 (2 с. с.) июля.

Необходимо отметить, что в 2010 году исполняется 1150 лет со дня этой знаменательной даты, от которой ведется отсчет основополагающих вех нашей истории и государственности. И здесь очень важно не только отметить очередной юбилей отечественной истории, а сделать этот день общенациональным ежегодным праздником — Днем Древней Руси, надеюсь, что это словосочетание не покоробит ни один из братских народов. Для этого не нужно даже придумывать отдельного чествования — нужно просто придать общественное всенародное звучание, православному празднику, который и так уже существует. Подобный прецедент мы уже имеем — так день почитания Муромских святых Петра и Февронии не так, давно стал общенациональным праздником семьи. Неужели же судьбоносное событие нашей истории не заслуживает подобной чести?!

Празднование этой знаменательной даты и сопутствующие ему мероприятия (круглые столы, научные конференции, выставки, печатные издания и т. д.), несомненно, послужат патриотическому воспитанию, возрождению интереса к отечественной истории, а так же покажет мировому сообществу ту огромную роль, которую уже в раннем средневековье играла Древняя Русь. Это мероприятие послужит так же возрождению духовного единства народов России, Украины и Белоруссии, в котором мы все так сейчас остро нуждаемся{278}.

ХРОНИКА СОБЫТИЙ

Ок. 500 г. Основание Киева (появление городищ на Замковой и Старокиевских горах)

Ок. 500 г. Основание Пскова.

VI в. Сирийский автор Псевдо-Захарий упоминает народ рос в Причерноморье.

VI в. Историк начала XI в. ас-Саалиби в рассказе о постройке Хосровом I (531–579) Дербентской стены называет наряду с турками и хазарами русов.

Ок. 650–700. Строительство славянами городища на р. Любша.

629 г. Нападение русов совместно с аварами и персами на Константинополь.

643 г. Арабский автор ар-Табари (839–923) дважды называет русов как врагов мира, в особенности арабов.

Ок. 700 г. Строительство кривичами Изборска.

Ок. 723 г. Основание в низовьях Волги Итиля — столицы Хазарского каганата.

Ок. 753 г. Основание Ладоги.

Ок.790 г. Нападение русов на Сурож (Житие Стефана Сурожского).

Ок. 825–830 гг. Образование Русского каганата.

Ок. 830 г. Строительство при помощи Византии крепости Саркел.

838–839 гг. Посольство русов (представителей Русского каганата) в Византию и Францию (Бертиннские анналы).

До 842 г. Нападение русов на Амастриду (Житие Георгия Амастридского).

Между 836–847 гг. Ал-Хорезми упоминает Русскую гору, с которой берет начало река Др.ус (Днепр?).

844 г. Ал-Якуби сообщает о нападении русов на Севилью.

846 г. Ибн Хордадбех называет русов видом или родом славян.

859 г. Первое упоминание в летописи о существовании двух политических объединений: ильменских словен, кривичей, веси, муромы, мери под управлением варягов (балтийских славян) и полян, вятичей и северян как данников хазар. (Повесть временных лет).

860 г. Поход русов на Константинополь. (Брюссельская хроника)

860–861 гг. Хазарская миссия Кирилла и Мефодия. Открытие в Херсонесе (Корсуни) Евангелия и Псалтыри, написанных «руськими письменами».

862 г. Летописное известие об изгнании варягов и отказа платить им дань. Призвание Рюрика с братьями Трувором и Синеусом. Княжеский стол — в Ладоге. Отправление на княжение Трувора — в Изборск, Синеуса — в Белозеро.

864 г. Захват Киева Аскольдом и Диром, боярами Рюрика. (Повесть временных лет) Подавление мятежа в Новгороде и казнь зачинщика мятежа Вадима Храброго. (Никоновская летопись).

Ок. 864–866 гг. Патриарх Фотий отправляет к руси епископа.

867 г. Новгородские мужи, опасаясь преследования Рюрика бегут в Киев. (Никоновская летопись).

874 г. Поход Аскольда и Дира на греков (Никоновская летопись) Патриарх Игнатий отправляет на Русь архиепископа. (Константин Багрянородный).

875 г. Возвращение Аскольда и Дира в Киев после неудачного похода в Византию. Победный поход на печенегов. (Никоновская летопись).

879 г. Смерть Рюрика. Вещий Олег становится регентом при малолетнем Игоре. (Повесть временных лет). Первое упоминание о росской епархии (предположительно на Таманском полуострове).

До 886 г. Крещение росов императором Василием (сообщение Иоанна Скилицы).

Рис. 61. Кельтские каменные кресты в круге. VIII–X вв.

Рис. 62. Кресты Новгородской земли. XII–XV вв.

БИБЛИОГРАФИЯ

Mats С. Larsson. Vikingai i Osteiled. At-lantis, 1997.

Hailwood J. The historical atlas of the celtic world London, 2001.

Аверинцев С.С. Философия VIII–XII вв. //Культура Византии вторая половина VII–XII в. М., 1989.

Агеева В.А. Гидронимия Русского Северо-Запада как источник культурно-исторической информации. М., 1974.

Алексеев Л.В. Западные земли домонгольской Руси. Очерки истории, археологии, культуры. Кн. 1. М., 2006.

Алексеев В.П. Происхождение народов Восточной Европы (краниологическое исследование). М., 1964.

Альфан Л. Варвары. От великого переселения народов до тюркских завоеваний XI века. СПб., 2003.

Античность и Византия. М., 1975.

Артамонов М.И. История хазар. Изд. 2-е. СПб., 2002.

Артамонов М.И. Спорные вопросы древнейшей истории славян и Руси. КСИИМК. Вып. VI, 1940.

Артамонов Ю.А. Житие Феодосия Печерского: проблемы источниковедения // Древнейшие государства Восточной Европы. 2000 г. Проблемы источниковедения. М., 2003.

Арриан. Поход Александра. М., 1993.

Архипова Е. Резной камень в архитектуре древнего Киева. Киев, 2005.

Балакин Ю.В. Христианские писатели II–XV веков (Византия и латинский Запад): Словарь-справочник. Омск, 2006.

Беда Достопочтенный. Церковная история народа англов. СПб., 2003.

Бибиков М.В. Свод византийских свидетельств о Руси. М., 2004.

Боровский Я.Е. Византийские, старославянские и старогрузинские источники о походе русов в VII в. на Царьград // Древности славян и Руси. М., 1988.

Василевский В. Авары, а не русские, Феодор, а не Георгий: замечания на статью X. М. Лопарева // В.В. 1896. Т. 3. Вып.1.

Великие Минеи Четии.Ноябрь, дни 23–25. М., 1917. Вып. IX, ч. 2, тет. 1.

Великий Новгород. История и культура IX–XVII веков: Энциклопедический словарь. СПб., 2009.

Вернадский Г.В. Древняя Русь. М., 1996.

Виноградов В. Б., Нарожный Е.И. Средневековая Тамань и сопредельные территории //Сб. Русского исторического общества. № 4 (152) М., 2002.

Виппер Р.Ю., Васильев А.А. История древнего мира; История средних веков. М., 1992.

Галкина Е.С. Тайны Русского каганата. М., 2002.

Гедеонов С.А. Варяги и Русь. Изд. 2-е, коммент. М., 2004.

Голб Н., Прицак О. Хазарско- еврейские документы X века. М.; Иерусалим, 1997.

Готье Ю.В. Железный век в Восточной Европе. М., 1930.

Горский А.А. Русь. От славянского расселения до Московского царства. М.,

2004.

Горюнов Е.А. Ранние этапы истории славян Днепровского Левобережья. А., 1981.

Диллон М., Чедвик Н.К. Кельтские королевства. СПб., 2002.

Дьяконов А.П. Известия Псевдо-Захарии о древних славянах //Вестник древней истории. 1939. №4.

Дубровин Г. Е., Черносвитов П.Ю. Новгородское судно XIII–XIV вв. \\ Новгород и Новгородская земля. История и археология. Новгород, 2000. вып. 14.

Дубровин Г.Е. Средневековые новгородские дощатые суда ладейного типа с жесткими связями \\ Новгород и Новгородская земля. История и археология. Вып. 11. Новгород, 1997.

Дубровин Г.Е. Фрагмент лодки-однодревки XI века с Троицкого XI раскопа/ / Новгород и Новгородская земля. История и археология. Вып. 12. Новгород, 1998.

Дубов Г.Е. Блочное судно с Ярославова дворища \\ Новгород и Новгородская земля. История и археология. Выпт 9. Новгород, 1995.

Еременко В. £., Щукин М. 3. Кимвры, тевтоны, кельтоскифы и некоторые вопросы хронологии рубежа среднего и позднего Латена //Проблемы хронологии эпохи Латена и Римского времени (по материалам Первых Тихановских чтений). Ленинград, 1988 г. СПб., 1992.

Ефименко П. П., Третьяков П.Н. Древнерусские поселения на Дону. М., 1980.

Захаров В.А. История раскопок раннесредневековых слоев Таманского городища и поселений Таманского полуострова в XVIII–XX вв. //Сборник Русского исторического общества №4 (152) М., 2002.

Ибн Хордадбех. Книга путей и стран. Баку, 1986.

Калинина Т. М., Коновалова И.Г. Реки Восточной Европы по данным арабо-персидской географической литературы // «Русская река». Речные пути Восточной Европы в античной и средневековой географии. М., 2007.

Карамзин Н.М. История России с древнейших времен. Калуга, 1993. Кн. 1.

Кирпичников А.Н. Великий Волжский путь и евразийские торговые связи в эпоху раннего средневековья //Ладога и ее соседи в эпоху средневековья. СПб., 2002.

Кирпичников А.Н. Раннесредневековые золоченые шлемы. СПб., 2009.

Книга Большому Чертежу. М.; Л., 1950.

Колода В.В. К вопросу об этнической интерпретации салтовских железоплавилен/ / Вопросы этнической истории Волго-Донья. Пенза, 1992.

Константин Багрянородный. Об управлении империей. М., 1989.

Кропоткин В.В. Клады византийских монет на территории СССР. М., 1962.

Кроуфорд Г.С. Резной орнамент ирландских каменных памятников христианского периода. СПб., 2007.

Кузенков П.В. Поход 860 г. на Константинополь и первое крещение Руси в средневековых письменных источниках / / Древнейшие государства Восточной Европы. 2000 г. Проблемы источниковеденья. М., 2003.

Кузьмин А.Г. Об этнической природе варягов // Гедеонов С.А. Варяги и Русь М., 2005.

Кузьмин А.Г. Примечания к Разделу I // Славяне и Русь: проблемы и идеи. 4-е изд. М., 2001.

Кузьмин А.Г. Руги и Русы на Дунае // Славяне и Русь: проблемы и идеи. 4-е изд. М., 2001.

Кузьмин А.Г. Сведения иностранных источников о руси и ругах //Фомин В.В. Начальная история Руси. М., 2008.

Ле Гофф Ж. Цивилизация Средневекового Запада. М., 1992.

Леру Ф. Друиды. СПб., 2000.

Лецеевич Л. Балтийские славяне и Северная Русь в раннем средневековье. Несколько дискуссионных замечаний // Славяне и Русь: проблемы и идеи. М., 2001.

Лики Ирландии. М.; СПб., 2001.

Литаврин Г.Г. Византия, Болгария, Древняя Русь (IX — ХИв.). СПб., 2000.

Литаврин Г.Г. Пелопонесская магнатка Данилиха: легенда и действительность //Восточная Европа в Средневековье. М., 2004.

Литаврин Г.Г. Политическая теория в Византии с середины VII до начала XIII в.// Культура Византии. Вторая половина VII — XII в. М., 1989.

Лиутпранд Кремонский. Антаподис. М., 2006.

Лукошков А.В. Конструктивные особенности найденных на дне Волхова древненовгородских судов в контексте традиций балтийского судостроения // Новгород и Новгородская земля. История и археология. Вып. 23. Великий Новгород, 2009.

Макашов И.Н., Овчинникова Н.В. История управления в государствах Ближнего Востока и Европы (I–XVIII вв.). М., 2008.

Медынцева А.А. Подписные шедевры древнерусского ремесла: Очерки эпиграфики. XI–XIII вв. М., 1991.

Милютенко Н.И. Культ св. Климента на Руси и в Ладоге XII в.// Ладога и религиозное сознание. Третьи чтения памяти Анны Мачинской. Старая Ладога, 20–22декабря 1997 г. Материалы к чтениям. СПб., 1997.

Могаричев Ю.М. К вопросу о политической ситуации в Таврике в середине IX в. //Сб. Русского исторического общества. М., 2002.

Мур Т. История Ирландии/ Библиотека для чтения. СПб., 1832. Т. 10.

Назаренко А.В. Немецкие латиноязычные источники IX–XI веков. Тексты, перевод, комментарии. М., 1993.

Насонов А.Н. «Русская земля» и образование территории Древнерусского государства. М., 1951.

Никольская Т.Н. Земля вятичей. М., Новгородская Первая летопись старшего и младшего изводов. М., Д., 1950.

Памятники архитектуры в советской Армении: Альбом /Авторы текста и сост. С. Мнацаканян, Н. Степанян.Л., 1971.

Пашуто В.Т. Внешняя политика Древней Руси. М., 1968.

Петров Н.И. Святой апостол Андрей Первозванный: путешествие «по Днепру горе». Историко-археологические разыскания. СПб., 2010.

Петрухин В.Я. Начало этнокультурной истории Руси IX–XI веков. Смоленск, 1995.

Петрухин В. Я., Раевский Д.С. Очерки истории народов России в древности и раннем средневековье. М.,2004.

Пигулевская Н.В. Имя «рус» в сирийском источнике VI в. н.э. //Академику Б.Д. Грекову ко дню семидесятилетия: сб. статей. М., 1952.

Пиккио P. Slavia ortodoxa. Литература и язык. М., 2003.

Плетнева С.А. На славяно-хазарском пограничье: Дмитриевский археологический комплекс. М., 1980.

Повесть временных лет. Ч. I. М.;Л., 1950.

Подосинов А.О. О названии Волги в древности и раннем средневековье // Международные связи, торговые пути и города Среднего Поволжья IX–XII веков. Материалы международного симпозиума. Казань, 8–9 сентября 1998 г. Казань, 1999.

Предания и мифы средневековой Ирландии /Сост., пер., вст. ст. и коммент. С.В. Шкунаева. М.,МГУ, 1991.

Приселков М.Д. Русско-византийские отношения в IX–XII вв. // Вестник древней истории. 1939. №3.

Протоиерей С. Ляшевский. История христианства в Земле Русской с I века по XI век. Париж, 1968.

Русанова И.П. Истоки славянского язычества. Черновцы, 2002.

Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества XII–XIII вв. 2-еизд., дополн. М., 1993.

Рыбаков Б.А. Древние русы // Советская археология. Т. XVII. 1953. С. 23–104.

Рыбаков Б.А. Путь из Булгара в Киев. М., 1969.

Рыбаков Б.А. Ремесло древней Руси. М., 1948.

Росс А. Повседневная жизнь кельтов в языческую эпоху. СПб., 2004.

Роэсдаль Э. Мир викингов. СПб., 2000.

Рябинин Е. А., Дубашинский А.В. Любшанское городище в Нижнем Поволховье (предварительное сообщение) \\ Ладога и ее соседи в эпоху средневековья. СПб., 2002.

Рябинин Е.А. У истоков Северной Руси. СПб., 2003.

Сарабьянов В.Д. Культ св. Климента папы римского и его отображение в новгородском искусстве XII в. // Ладога и религиозное сознание. Третьи чтения памяти Анны Мачинской. Старая Ладога,

20–22 декабря 1997 г. Материалы к чтениям. СПб., 1997.

Сахаров А.Н. Дипломатия древней Руси. IX — первая половина Х в. М., 1980.

Свод древнейших письменных известий о славянах. М., 1995. Т.1,11.

Седов В.В. Славяне. Историко- археологическое исследование. М., 2002.

Седов В.В. Эсты и Северо-Западная Русь //Славяне, финно-угры, скандинавы, волжские булгары. Доклады научного симпозиума по вопросам археологии и истории 11–14 мая 1999 г. Пушкинские Горы. СПб., 2000.

Седов В.В. Древнерусская народность. Историко-археологическое исследование. М., 1999.

Седов В.В. Славяне в раннем средневековье. М., 1995.

Седов В.В. Славяне — древнерусская народность: Избранные труды. М., 2005.

Селин А.А. О посвящении сельских храмов в Новгородской земле XVI в: св. Климент (папа римский) // Теорет. конф. «Философия религии и религиозная философия: Россия. Запад. Восток». Т.Д. СПб., 1995.

Славяне и их соседи в конце I тысячелетия до н.э. — первой половине I тысячелетия н.э. М., 1993.

Славяне Юго-Восточной Европы в предгосударственный период. Киев, 1990.

Смирнов А.А. Древнеирландский эпос. Библиотека всемирной литературы. Исландские саги. Ирландский эпос. М., 1973.

Срезневский И.И. Материалы для словаря древнерусского языка. М., 1958.

Совелам А., Гамаледин М. Заметки о путешествии Ибн Фалдана и основании города Казани //Международные связи, торговые пути и города Среднего Поволжья IX–XII веков. Материалы международного симпозиума. Казань, 8–9 сентября 1998 г. Казань, 1998.

Сорокин П.Е. Водные пути и судостроение на северо-западе Руси в средневековье. СПб., 1997.

Сорокин П. Е., Рябинин Е.А. Некоторые судовые находки из раскопок в Старой Ладоге \\ Дивинец Староладожский. СПб., 1997.

Татищев В.Н. История российская. М.; Л., 1962. T.I.

Терехова Н. Н., Розанова Л.С., Завьялов В.И., Толмачева М.М. Очерки по истории древней железообработки в Восточной Европе. М., 1997.

Тихомиров М.Н. Исторические связи России со славянскими странами и Византией. М., 1969.

Толочко П.П. В поисках загадочного Русского каганата //Восточная Европа в Средневековье. М., 2004.

Толочко П.П. Древний Киев. Киев, 1983.

Третьяков П.Н. У истоков древнерусской народности. Д., 1970.

Третьяков П.Н. Финно-угры, балты и славяне на Днепре и Волге. М.; Д., 1966.

Третьяков П.Н. Восточнославянские племена. М., 1953.

Терпиловский Р.В. Ранние славяне Подесенья III — V вв. Киев, 1984.

Трубачев О.Н. В поисках единства М., 1997.

Трубачев О.Н. Этногенез и культура древних славян. Лингвистические исследования. 2-е изд., дополн. М., 2003.

Трубачев О.Н. К истокам Руси. (Наблюдения лигвиста). М., 1993.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т.И. М., 1993.

Уханова Е.В. Служба св. Клименту, папе Римскому, в контексте крещения Руси великим князем Владимиром// Историческому музею — 125 лет. Материалы юбилейной научной конференции. М., 1998.

Фомин В.В. Начальная история Руси. М., 2008.

Фомин В.В. Варяги и варяжская Русь. К итогам дискуссии по варяжскому вопросу. М., 2005.

Хабургаев Г.А. Старославянский язык. М., 1974.

Хавлюк П.И. Раннеславянские поселения в бассейне Южного Буга // Раннесредневековые восточнославянские древности. Д., 1974.

Херрман И. Ruzzi. Forsderen liudi. Fresiti. К вопросу об исторических и этнографических основах «Баварского географа» (первая половина IX в.)// Древности славян и Руси. М., 1988.

Хрестоматия по истории России с древнейших времен до 1618 г. М., 2004.

Царьград (Константинополь, Стамбул). XVI в. М., 2004.

Цветков С.В. «Отсюда начнем и числа положим» //Русский мир: Альманах. Пространство и время русской культуры. СПб., 2010.

Цветков С.В. Кельты и славяне. СПб., 2005.

Цветков С.В., Черников И.И. Торговые пути и корабли кельтов и славян. СПб., 2008.

Цветков С.В. В поисках славянской прародины. СПб., 2007.

Цветков С.В. Ирландский раннехристианский орнамент и древнерусское декоративно-прикладное искусство // Кроуфорд Г.С. Резной орнамент ирландских каменных памятников христианского периода. СПб., 2007.

Цезарь Ю. Записки о галльской войне М., 2001.

Чекин А.С. Картография христианского средневековья VIII–XIII вв. М., 1999.

Шаскольский И.П. Норманнская теория в современной буржуазной науке. М.; Д., 1965.

Шахматов А.А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб., 1908.

Шмурло Е.Ф. Курс русской истории. Возникновение и образование русского государства. (862–1462) 2-е изд., исправ. СПб., 1999.

Шотландская старина: Книга сказаний. М.; СПб., 2001.

Янин В.А. Денежно-весовые системы русского средневековья. Домонгольский период М., 1956.

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Царьград (Константинополь, Стамбул). XVI в.

Воин в золоченом шлеме. По материалам X в. Акварель-реконструкция П. Васина

Железные наконечники стрел. VIII-IX вв.

Древнерусское оружие. Старая Ладога

Воин в золоченом шлеме и образцы вооружения, найденные в «Черной могиле». Акварель художника О. Федорова

Миниатюры из Радзивилловской летописи

Византийский император на троне

Морской поход русского войска

Прибытие Аскольда и Дира в Киев

«Отпуск» русских послов из Царьграда

Кресты в круге. Старая Ладога, Новгород

Арабский дирхем. Изборск

«Археологический контекст летописного рассказа о путешествии святого апостола Андрея Первозванного». (Примечания к карте см. на стр. 237)

Богоматерь Великая Панагия, ок. 1224. (Ярославская Оранта). Москва. Третьяковская галерея

Примечания к карте «Археологический контекст летописного рассказа о путешествии святого апостола Андрея Первозванного»

Условные обозначения:

1 — Античные и древнерусские города, упоминаемые в летописном рассказе об апостоле Андрее,

2 — Места находок античных христианских предметов I–II (III) вв. по P. X. в Приазовье и Северном Причерноморье.

3 — Ареал зарубинецкой археологической культуры по Е.В. Максимову (Максимов Е.В. Зарубинецкая культура на территории УССР. Киев, 1982. С. 8–9, табл. I).

4 — Памятники зарубинецкой археологической культуры в Среднем Поднепровье по Е.В. Максимову (Максимов Е.В. Среднее Поднепровье на рубеже нашей эры. Киев, 1972. С. 18–19, рис. 1).

5 — Ареал расселения венедов и ставанов во второй половине I — середине II вв. по P. X. по Д.А. Мачинскому (Мачинский Д.А. К вопросу о территории обитания славян в I–VI вв. //Археологический сборник. 17. Л., 1976. С. 86, рис. 1).

6 — Янтарный путь по М.Б. Щукину (Щукин М.Б. Янтарный путь и венеды // Проблемы археологии. Вып. 4. (История и культура древних и средневековых обществ. Сборник научных статей, посвященных 100-летию со дня рождения М. И. Артамонова). СПб., 1998. С. 198–201, рис. 1). См. также — Spekke A. The Ancient Amber Routes and the Geographical Discovery of the Eastern Baltic. Stockholm, 1957. P. 51, 63. Maps 3, 5. Кропоткин В.В. Клады римских монет на территории СССР // Свод археологических источников. Вып. Г-4–4. М., 1961. С. 29, 31, рис. 9–10

7 — Места находок импортных римских изделий I в. по P. X. в Юго-Восточной Прибалтике.

8 — Места находок кладов римских монет II — начала III вв. по P. X. в Юго-Восточной Прибалтике и сопредельных областях.

9 — Локальные предания об апостоле Андрее на Северо-Западе России.

10 — Предполагаемый маршрут путешествия апостола Андрея из Херсонеса в Рим.

11 — Ареал археологической культуры могильников с каменными оградками по С. Лаул с уточнениями по В.С. Кулешову, П.Е. Сорокину и О.В. Шарову. (Лаул С. Проблемы изучения этнического состава населения культуры каменных могильников с оградками // Новое в археологии Прибалтики и соседних территорий. Сб. статей под редакцией Ю. Селиранда. Таллин, 1985. С. 58. См. также — lang V. The Bronze and Early Iron Ages in Estonia. Tartu, 2007. P. 169, 191, 263–264, fig. 102, 116, 155–156. Сорокин П. E., Шаров О.В. О новых находках римской эпохи на Северо-Западе // Археологическое наследие Санкт- Петербурга. Вып. 2 (Древности Ижорской земли). СПб., 2008. С. 169, 173, 195, рис. 1, 86.)

Цифрами на карте обозначены:

1 — о. Валаам, 2 — Грузино, 3 — Кавасте, 4 — Капседе, 5 — Великие Луки, 6 — Самбийский п-ов, 7 — р. Березина (предполагаемое верхнее течение Борисфена по Птолемею), 8 — Усть-Альма, 9 — Ново-Отрадное, 10 — Пантикапей, 11 — Танаис (Недвиговское городище), 12 — Кобяковское городище.

Ссылки

1

Сахаров А.Н. Поход на Константинополь в 860 г. и «дипломатическое признание» древней Руси// Дипломатия древней Руси. IX — первая половина Х в. М., 1980. С. 47-82.

2

Сахаров А.Н. Поход на Константинополь в 860 г. и «дипломатическое признание» древней Руси// Дипломатия древней Руси. IX — первая половина Х в. М., 1980. С. 47-82.

3

Кузенков П.В. Поход 860 г. на Константинополь и первое крещение Руси в средневековых письменных источниках // Древнейшие государства Восточной Европы. 2000. Проблемы источниковеденья. М., 2003. С. 156.

4

Там же. С. 8–9.

5

Константин Багрянородный. Об управлении империей. М.,1989. С. 45–47.

6

Там же. С. 307

7

Кузенков П.В. С. 105.

8

Там же. С. 107.

9

Фомин В.В. Начальная история Руси. М., 2008. С. 238.

10

Кузенков П.В. С. 162.

11

Там же. С. 155.

12

Константин Багрянородный. С. 19.

13

Макашов И.Н., Овчинникова Н.В. История управления в государствах Ближнего Востока и Европы. (I–XVIII вв.). М., 2008. С. 193–195.

14

Воровский Я.Е. Византийские, старославянские и старогрузинские источники о походе русов в VII в. на Царьград // Древности славян и руси. М., 1988. С. 115; Василевский В. Авары, а не русские, Феодор, а не Георгий: замечания на статью Х.М. Лопарева / В.В. 1896. Т. 3. Вып. 1. С.91.

15

Хрестоматия по истории России с древнейших времен до 1618 г. М., 2004. С. 68–69.

16

Боровский Я.Е. С. 115.

17

Кропоткин В.В. Клады византийских монет на территории СССР. М., 1962. С. 31–33.

18

Боровский Я.Е. С 116–117.

19

Фомин В.В. С. 248.

20

Артамонов М.И. История хазар. Изд. 2-е. СПб., 2002. С. 310–311.

21

Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества XII–XIII вв. Изд. 2-е, дополн. М., 1993. С. 289.

22

Сахаров А.Н. Дипломатия Древней Руси. IX — первая половина X в. М., 1980. С. 28–29.

23

Фомин В.В. С. 250.

24

Сахаров А.Н. С. 35.

25

Кузенков В.П. С. 5–6.

26

Кузьмин А.Г. Об этнической природе варягов (к постановке проблемы) // Гедеонов С.А. Варяги и Русь. Изд. 2-е, коммент. М., 2004. С. 613.

27

Там же. С. 614.

28

Херрман И. Ruzzi. Forsderen liudi. Fresiti. К вопросу об исторических и этнографических основах «Баварского географа» (первая половина IX в.) // Древности славян и Руси. М., 1988. С. 167.

29

Там же. С. 168.

30

Сахаров А.Н. С. 43, 46.

31

Литаврин Г.Г. Византия, Болгария, Древняя Русь (IX — ХНв.). СПб., 2000. С. 56.

32

Петрухин В.Я. Начало этнокультурной истории Руси IX–XI веков. Смоленск, 1995. С. 50.

33

Сахаров А.Н. С. 76.

34

Седов В.В. Древнерусская народность: Историко-археологическое исследование. М., 1999. С. 74.

35

Ибн Хордадбех. Книга путей и стран. Баку, 1986. С. 124

36

Цветков С.В., Черников И.И. Торговые пути и корабли кельтов и славян. СПб., 2008. С. 162.

37

Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества XII–XIII вв. Изд. 2-е, дополн. М., 1993. С. 225.

38

Там же. С. 226.

39

Седов В.В.С. 64.

40

Артамонов М.И. С. 272.

41

Там же. С. 274.

42

Петрухин В.Я., Раевский Д.С. Очерки истории народов России в древности и раннем средневековье. М., 2004. С. 220.

43

Константин Багрянородный. С.171–173.

44

Седов В.В. С. 69.

45

Константин Багрянородный. С. 173.

46

Артамонов М.И. С. 312.

47

Седов В.В. С.70.

48

Там же. С. 72.

49

Там же. С. 70–71.

50

Там же. С. 73–74.

51

Бибиков М.В. Свод византийских свидетельств о Руси. М., 2004. С. 45–46.

52

Артамонов М.И. С. 333.

53

Могаричев Ю.М. К вопросу о политической ситуации в Таврике в середине IX в. // Сборник Русского исторического общества. М., 2002. № 4 (152). С. 50.

54

Петрухин В. Я., Раевский Д.С. С. 222.

55

Кузенков В.П. С. 164.

56

Там же. С. 166.

57

Приселков М.Д. Русско-византийские отношения в IX–XII вв.//Вестник древней истории. 1939. № 3. С. 98–109.

58

Боровский Я.Е. С. 116.

59

Там же.

60

Голб Н., Прицак О. Хазарско-еврейские документы X века. Москва, Иерусалим. 1997. С.107.

61

Там же. С. 73.

62

Виноградов В. Б., Нарожный Е.И. Средневековая Тамань и сопредельные территории //Сборник Русского исторического общества. М., 2002. № 4 (152). С. 86.

63

Кузенков В.П. С. 66.

64

Там же. С. 43.

65

Там же. С. 8–9.

66

Там же. С. 114–115.

67

Кузенков П.В. Указ. соч. С. 31.

68

Там же. С. 35.

69

Там же. С. 42.

70

Там же. С. 36.

71

Там же. С. 56.

72

Там же. С. 57–58.

73

Там же. С. 66.

74

Там же.

75

Там же. С. 75.

76

Там же. С. 135.

77

Там же.

78

Там же. С. 132.

79

Фомин В.В. Начальная история Руси. М., 2008, С. 191.

80

Кузенков П.В. С. 151.

81

Там же. С. 152.

82

Лиутпранд Кремонский Антаподис. М.,2006. С. 20.

83

Кузенков П.В. С. 152.

84

Там же. С. 153–154.

85

Там же. С. 154.

86

Седов В, В. Славяне: Историко-археологическое исследование. М., 2002. С. 286.

87

Там же. С. 287–288.

88

Толочко П.П. В поисках загадочного Русского каганата // Восточная Европа в Средневековье. М., 2004. С. 50.

89

Седов В.В. Древнерусская народность. Историко-археологическое исследование. М., 1999. С.74–75.

90

Галкина Е.С. Тайны Русского каганата. М., 2002. С. 137.

91

Седов В.В. Славяне. Указ. соч. С. 293.

92

Галкина Е.С. С. 139.

93

Там же. С. 127.

94

Колода В.В. К вопросу об этнической интерпретации салтовских железоплавилен // Вопросы этнической истории Волго-Донья. Пенза, 1992. С. 45–46.

95

Галкина Е.С. С. 218.

96

Там же. С. 220–221.

97

Там же. С. 222.

98

Терехова Н. Н., Розанова Л. С., Завьялов В. И., Толмачева М.М. Очерки по истории древней железообработки в Восточной Европе. М., 1997. С. 183.

99

Галкина Е.С.С. 223–224.

100

Там же. С. 226.

101

Там же. С. 192–193.

102

Там же. С. 210.

103

Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества XII–XIII вв. Изд. 2-е, дополн. М., 1993. С. 143.

104

Галкина Е.С. С. 111–112.

105

Трубачев О.Н. В поисках единства М., 1997. С. 190–191.

106

Там же. С. 192.

107

Там же. С. 195–196.

108

Там же. С. 208.

109

Там же. С. 216–218.

110

Еременко В.Е., Щукин М.З. Кимвры, тевтоны, кельтоскифы и некоторые вопросы хронологии рубежа среднего и позднего Латена //Проблемы хронологии эпохи Латена и Римского времени (по материалам Первых Тихановских чтений). Ленинград, 1988 г. СПб., 1992. С. 107.

111

Трубачев О.Н. С. 218.

112

Цветков С. В., Черников И.И. Торговые пути и корабли кельтов и славян. СПб., 2008. С. 197.

113

Там же. С. 205.

114

Фомин В.В. Начальная история Руси. М., 2008. С. 171.

115

Седов В.В. С. 75.

116

Там же. С. 76.

117

Петрухин В.Я. Начало этнокультурной истории Руси IX–XI веков. М., 1995. С. 43.

118

Дьяконов А.П. Известия Псевдо-Захарии о древних славянах // Вестник древней истории. 1939. № 4. С. 83–90; Пигулевская Н.В. Имя «рус» в сирийском источнике VI в. н.э.// Академику Б.Д. Грекову ко дню семидесятилетия: Сб. ст. М., 1952. С. 42–48; Рыбаков Б.А. Древние русы // Советская археология. Т. XVII. 1953. С. 23–104.

119

Артамонов М.И. История хазар. Изд. 2-е. СПб., 2002. С. 195.

120

Там же. С. 190.

121

Там же. С. 195.

122

Гарькави А.Я. Сказания мусульманских писателей о славянах и русских (с половины VII века до конца X века по Р.Х.). СПб., 1970. С. 74; Фомин В.В. С. 155.

123

Боровский Я.Е. Византийские, старославянские и старогрузинские источники о походе русов в VII в. на Царьград // Древности славян и Руси. М., 1988. С. 118.

124

Кузьмин А.Г. Сведения иностранных источников о руси и ругах //Фомин В.В. Начальная история Руси. М., 2008. С. 270.

125

Фомин В.В. С. 157.

126

Там же. С. 158–159.

127

Пиккио P. Slavia ortodoxa. Литература и язык. М., 2003. С. 58.

128

Там же. С. 65.

129

Подосинов А.О. О названии Волги в древности и раннем средневековье // Международные связи, торговые пути и города Среднего Поволжья IX–XII веков. Материалы международного симпозиума. Казань, 8–9 сентября 1998 г. Казань, 1999. С. 41.

130

Совелам А., Гамаледин М. Заметки о путешествии Ибн Фалдана и основании города Казани // Международные связи, торговые пути и города Среднего Поволжья IX–XII веков. Материалы международного симпозиума. Казань, 8–9 сентября 1998 г. Казань., С. 265.

131

Беда Достопочтенный. Церковная история народа англов. СПб., 2003. С. 11.

132

Леру Ф. Друиды. СПб., 2000. С. 223.

133

Hailwood J. The historical atlas of the celtic world London. 2001. P. 98.

134

Кузьмин А.Г. Об этнической природе варягов // Гедеонов А.С. Варяги и Русь М., 2005. С. 588–589.

135

Чекин А.С. Картография христианского средневековья VIII–XIII вв. М., 1999. С. 191.

136

Трубачев О.Н. Этногенез и культура древних славян: Лингвистические исследования. Изд. 2-е, дополн. М., 2003. С. 375.

137

Петрухин В.Я. Начало этнокультурной истории Руси IX–XI вв. М., 1995. С. 20–21.

138

Там же. С. 21–22.

139

Галкина Е.С. Указ. соч. С. 97–99.

140

Кирпичников А.Н. Великий Волжский путь и евразийские торговые связи в эпоху раннего средневековья //Ладога и ее соседи в эпоху средневековья. СПб., 2002. С. 44.

141

Русанова И.П. Истоки славянского язычества. Черновцы, 2002. С. 16–17.

142

Кузьмин А.Г. Об этнической природе… Указ. соч. С. 598.

143

Русанова И.П. С.45.

144

Там же. С. 36.

145

Кузьмин А.Г. Об этнической природе… Указ. соч. С. 598.

146

Смирнов А.А. Древнеирландский эпос. БВЛ. Исландские саги. Ирландский эпос. М., 1973. С. 553.

147

Шотландская старина. СПб., 2004. С. 75.

148

Кузьмин А.Г. Об этнической природе … Указ. соч. С. 617.

149

Лецеевич Л. Балтийские славяне и Северная Русь в раннем средневековье. Несколько дискуссионных замечаний// Славяне и Русь: проблемы и идеи. М., 2001. С. 145.

150

Беда Достопочтенный. С. 161.

151

Там же. С. 247.

152

Артамонов М.И. Спорные вопросы древнейшей истории славян и Руси // КСИИМК. 1940. Вып.VI. С. 5.

153

Кузьмин А.Г. Об этнической природе … С. 619.

154

Там же. С. 619–620.

155

Там же. С. 621.

156

Фомин В.В. С.175–176.

157

Тамже. С. 160.

158

Цветков С.В., Черников И.И. С. 208–209.

159

Цветков С.В. Кельты и славяне. СПб., 2005. С. 128–129.

160

Арриан. Поход Александра. М., 1993. С. 52–53.

161

Цезарь Ю. Записки о галльской войне. М., 2001. С. 57.

162

Росс А. Повседневная жизнь кельтов в языческую эпоху. СПб., 2004. С. 109.

163

Роэсдаль Э. Мир викингов. СПб., 2000. С. 75.

164

Росс А.С. 108.

165

Свод древнейших письменных известий о славянах. Т. 1. М., 1994. С. 371 (в дальнейшем — Свод…).

166

Там же. Т. 2. М., 1995. С. 193.

167

Там же. С. 200.

168

Там же. С. 227.

169

Константин Багрянородный. Указ. соч. С. 45–47.

170

Там же. С. 307.

171

Там же. С. 318.

172

Дубровин Г.Е. Фрагмент лодки-однодревки XI века с Троицкого XI раскопа// Новгород и Новгородская земля. История и археология. Вып. 12. Новгород, 1998. С. 133.

173

Дубов Г.Е. Блочное судно с Ярославова дворища // Новгород и Новгородская земля. История и археология. Вып. 9. Новгород, 1995. С. 207.

174

Кузенков П.В. Указ. соч. С. 6, 68.

175

Дубов Г.Е. С. 207–209.

176

Дубровин Г.Е. Средневековые новгородские дощатые суда ладейного типа с жесткими связями // Новгород и Новгородская земля. История и археология. Вып. 11. Новгород, 1997. С. 77–78.

177

Там же. С. 79.

178

Дубровин Г. Черносвитов П.Ю. Новгородское судно XIII–XIV вв. // Новгород и новгородская земля. История и археология. Новгород, 2000. Вып. 14. С. 219–231.

179

Сорокин П. Е., Рябинин Е.А. Некоторые судовые находки из раскопок в Старой Ладоге // Дивинец Староладожский. СПб., 1997. С. 50.

180

Там же. С. 50–51.

181

Там же. С. 53.

182

Там же. С. 54.

183

Рябинин Е. А., Дубашинский А.В. Любшанское городище в Нижнем Поволховье (предварительное сообщение) // Ладога и ее соседи в эпоху средневековья. СПб., 2002. С. 202.

184

Роэсдаль Э.С. 81.

185

Там же. С. 80.

186

Там же. С. 81.

187

Там же. С. 82.

188

Лукошков А.В. Конструктивные особенности найденных на дне Волхова древненовгородских судов в контексте традиций балтийского судостроения // Новгород и Новгородская земля. История и археология. Вып. 23. Великий Новгород, 2009.

189

Кузенков П.В. С. 120.

190

Диллон М., Чедвик Н. К. Кельтские королевства. СПб., 2002. С. 204 — 205.

191

Мур Т. История Ирландии / Библиотека для чтения. СПб., 1832. T.10. С. 34.

192

Диллон М., Чедвик Н.К. С. 212-213.

193

Там же. С. 213-214

194

Ле Гофф Ж. Цивилизация Средневекового Запада. М., 1992. С. 115 — 120.

195

Виппер Р. Ю., Васильев А. А. История древнего мира; История средних веков. М., 1993. С. 237 — 238.

196

Шотландская старина. Книга сказаний. М., СПб., 2001. С. 41.

197

Лики Ирландии М., СПб., 2001. С. 238 — 239.

198

Там же. С. 241.

199

Там же. С. 240-241.

200

Предания и мифы средневековой Ирландии /Сост., пер., вст. ст. и коммент. С.В. Шкунаева. М., 1991. С. 9.

201

Диллон М., Чедвик Н. К. С. 408.

202

Медынцева А.А. Подписные шедевры древнерусского ремесла: Очерки эпиграфики. XI — XIII вв. М., 1991; Селин А. А. О посвящении сельских храмов в Новгородской земле XVI в: св. Климент (папа римский) // Теорет. конф. «Философия религии и религиозная философия: Россия. Запад. Восток.: ТД. СПб., 1995. С. 80 — 82; Сарабьянов В. Д. Культ св. Климента папы римского и его отображение в новгородском искусстве XII в. // Ладога и религиозное сознание. Третьи чтения памяти Анны Мачинской. Старая Ладога, 20 — 22 декабря 1997 г. Материалы к чтениям. СПб., 1997. С. 34 — 38; Милютенко Н. И. Культ св. Климента на Руси и в Ладоге XII в. // Ладога и религиозное сознание. Третьи чтения памяти Анны Мачинской. Старая Ладога, 20 — 22 декабря 1997 г. Материалы к чтениям. СПб., 1997. С. 38 — 41.

203

Кузьмин А. Г. Примеч. к Разделу I // Славяне и Русь: проблемы и идеи. 4-е изд. М., 2001. С. 173.

204

Кузьмин А. Г. Руги и Русы на Дунае // Славяне и Русь: проблемы и идеи. 4-е изд. М., 2001. С. 448.

205

Диллон М., Чедвик Н. К. С. 405.

206

Там же. С. 405-406.

207

Свод… Указ. соч. Т. 1. С. 357 — 360.

208

Там же. Т.2. С. 361.

209

Там же. С. 406-407.

210

Там же. С.413 — 419.

211

Там же. С. 422-423.

212

Там же. С. 467-468.

213

Там же. С. 212.

214

Там же. С. 285, 320.

215

Седов В. В. Славяне…Указ. соч. С. 377 — 378.

216

Цветков С. В., Черников И. И. Указ. соч. С. 82.

217

Седов В. В. Славяне… С.460.

218

Хабургаев Г. А. Старославянский язык. М., 1974. С. 40 — 41.

219

Там же. С. 40.

220

Там же. С. 35.

221

Там же С. 35.

222

Цветков С. В., Черников И.И. С. 74.

223

Седов В.В. Славяне… С. 455.

224

Цветков С. В., Черников И. И. С. 73.

225

Фомин В. В. Указ. соч. С. 234.

226

Славяне и их соседи в конце 1 тысячелетия до н.э. — первой половине I тысячелетия н.э. М., 1993. С. 39.

227

Там же. С. 25.

228

Захаров В. А. История раскопок раннесредневековых слоев Таманского городища и поселений Таманского полуострова в XVTO — XX вв. //Сб. Русского исторического общества №4(152) М., 2002. С. 145.

229

Протоиерей С. Ляшевский. История христианства в Земле Русской с I века по XI век. Париж. 1968. С. 26 — 36; Петров Н. И. Святой апостол Андрей первозванный: путешествие «по Днепру горе». Историко-археологические разыскания. СПб., 2010. С. 33.

230

Петров Н. И. Святой апостол Андрей Первозванный…Указ. соч. С. 98 — 99.

231

Петров Н.И. С. 110-111.

232

Там же. С. 112-113.

233

Алексеев Л. В. Западные земли домонгольской Руси. Очерки истории, археологии, культуры. Кн. 1. М., 2006. С. 27.

234

Петров Н. И. С. 148.

235

Хрестоматия по истории России с древнейших времен до 1618 г. М., 2004. С. 69 — 70.

236

Кузенков П. В. Поход 860 г. на Константинополь и первое крещение Руси в средневековых письменных источниках //Древнейшие города Восточной Европы. М., С. 99.

237

Хрестоматия… С. 93 — 94.

238

Там же. С. 95.

239

Цветков С. В. Кельты и славяне. СПб., 2005. С. 145; Цветков С. В., Черников И. И. Торговые пути и корабли кельтов и славян. СПб., 2009. С. 191.

240

Кузенков П. В. С.75.

241

Там же. С. 81.

242

Там же. С. 82.

243

Успенский Ф. И. История Византийской империи. T. II. С. 33.

244

Кузенков П. В. С. 82.

245

Там же. С. 83.

246

Фомин В. В. Начальная история Руси. М., 2008. С. 160.

247

Захаров В. А. С. 149.

248

Там же.

249

Калинина Т. М., Коновалова И. Г. Реки Восточной Европы по данным арабо-персидской географической литературы // «Русская река». Речные пути Восточной Европы в античной и средневековой географии. М., 2007. С. 208.

250

Кузенков П. В. С. 83 — 84.

251

Там же. С.126 — 127.

252

Карамзин Н. М. История России с древнейших времен. Калуга, 1993. Кн. 1 С. 64 — 65.

253

Кузенков П. В. С. 128.

254

Артамонов М. И. Указ. соч. С. 334.

255

Там же. С. 335.

256

Там же.

257

Хабургаев Г. А. С. 23.

258

Там же.

259

Литаврин Г. Г. Пелопонесская магнатка Данилиха: легенда и действительность // Восточная Европа в Средневековье. М., 2004. С. 21 — 22.

260

Хабургаев Г. А. С.336.

261

Там же. С. 338.

262

Уханова Е. В. Служба св. Клименту, папе Римскому, в контексте крещения Руси великим князем Владимиром // Историческому музею — 125 лет. Материалы юбилейной научной конференции. М., 1998. С. 143.

263

Великие Минеи Четии. Ноябрь, дни 23 — 25. М., 1917.Вып. IX, ч.2,тет. 1. С. 3326 — 3327.

264

Уханова Е. В. С. 143.

265

Там же. С. 146.

266

Там же. С. 148.

267

Артамонов Ю. А. Житие Феодосия Печерского: проблемы источниковедения // Древнейшие государства Восточной Европы. 2000 г. Проблемы источниковедения. М., 2003. С. 245.

268

Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжеспва XII — XIII вв. Изд. 2-е, дополн. М., 1993. С.301.

269

Кузенков П. В. С. 167.

270

Татищев В. Н. История российская. М.; Д., 1962. Т. I. С. 110, 117.

271

Рыбаков Б. А. С. 367.

272

Балакин Ю. В. Христианские писатели II — XV веков (Византия и латинский Запад): Словарь-справочник. Омск., 2006. С. 229 — 230.

273

Кузенков П. В. С. 69 — 70.

274

Там же. С. 60.

275

Аверинцев С. С. Философия VIII — XII вв. //Культура Византии. Вторая половина VII -XII в. М., 1989. С. 44.

276

Литаврин Г. Г. Политическая теория в Византии с середины VII до начала XIII в.// Культура Византии. Вторая половина VII — XII в. М., 1989. С. 71.

277

Седов В. В. Эсты и Северо-Западная Русь //Славяне, финно-угры, скандинавы, волжские булгары. Доклады научного симпозиума по вопросам археологии и истории 11 — 14 мая 1999г. Пушкинские Горы. СПб., 2000. С. 190 — 191.

278

Цветков С. В. «Отсюда начнем и числа положим» // Русский мир: Альманах. Пространство и время русской культуры. СПб., 2010. С. 11.

Content

С.В. Цветков

ПРЕДИСЛОВИЕ. 860 ГОД: МЕЖДУНАРОДНОЕ ПРИЗНАНИЕ РУСИ

ВВЕДЕНИЕ

ГЛАВА I. ВИЗАНТИЯ, ХАЗАРИЯ И РУСЫ НАКАНУНЕ ПОХОДА 860 г.

1. Русь и Византия до 860 г. и причина похода

2. Причины похода 860 г.

3. Хазары и русь накануне 860 г.

4. Подготовка к походу и нападение на Константинополь

ГЛАВА II. РУСЫ И РУССКИЙ КАГАНАТ

1. Откуда пришли русы?

2. Русский каганат и остров русов

3. Русы

ГЛАВА III. КОРАБЛИ РУСОВ И СЕВЕРНОЕ СУДОСТРОЕНИЕ

1. Венедское судостроение

2. Славянское судостроение

ГЛАВА IV. КРЕЩЕНИЕ РУСИ

1. Кельтское христианство и крещение славян

2. Крещение Руси

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

ХРОНИКА СОБЫТИЙ

БИБЛИОГРАФИЯ

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Ссылки