Джудит Кук

СМЕРТЬ СЛУЖАНКИ

Глава 1

Элайза «в честь Королевы»

Тело уверенно плыло вниз по реке, подгоняемое начинающимся приливом, к которому присоединился поток непрекращающегося дождя, столь нетипичного для этого времени года. Однако, зацепившись за один из быков Лондонского моста, тело на мгновение задержалось, а затем направилось к стремительно мелеющему потоку на левом берегу, где и осталось лежать прямо у поверхности, поддерживаемое раздувшимися юбками. Там его и нашел лодочник.

Он встал в темноте, до зари, как делал всю свою рабочую жизнь, и, выпив пинту выдохшегося эля с куском сухого хлеба, направился под проливным дождем вверх по реке, туда, где он держал лодку. В нормальный год погода к концу июня должна была быть хорошей и его ожидала бы толпа клиентов, но 1591 год никак нельзя было назвать нормальным. За суровой зимой последовала самая холодная и дождливая весна, какую он только помнит, и уже появились зловещие признаки, что чума снова принялась бродить по улицам.

Лодочник работал везде, где можно было заработать, и ранним летом обычно он начинал свой день, поднявшись вверх по течению, где перевозил ранних собирателей лаванды на поля Уондсуорт, но сейчас лаванда сгнивала, не успев расцвести. Просто по привычке он встал на привычном листе, и наконец из темноты возникла темная фигура, оказавшаяся молодым человеком, закутанным в старый плащ. Он дрожа залез в лодку и пробормотал, чтобы лодочник отвез его на другую сторону Лондонского моста, поскольку он опаздывает на работу.

Лодочник взялся за весла, используя для скорости все нарастающий прилив. По берегам то тут, то там начали появляться огни, но дождь все поливал их лица, и в нос бил резкий запах Темзы. Быстрое течение снесло их вниз к мосту, и лодочник уже приготовился ловко провести лодку под арками, когда весло зацепилось за что-то у самой поверхности воды.

— В чем дело? — спросил пассажир.

— Не знаю, — буркнул лодочник. — Что-то в воде. Вот, возьмите весло и попробуйте удержать нас на месте, а я взгляну. — Все еще крепко держа свое весло, он наклонился вперед и попытался высвободить его из мокрых тряпок, которые вокруг него обмотались. То, что держало весло, внезапно его отпустило, и лодочник сообразил, что перед ним тело. Такое довольно часто случалось: неосторожные пьяницы, жертвы уличных нападений и падшие молодые женщины часто кончали свою жизнь в реке. Сердце его упало. Городские инструкции по выдаче лицензий предписывали, что любой лодочник, обнаруживший тело в реке, должен вытащить его на берег и немедленно уведомить соответствующие органы. Вот только разыскивать эти органы порой трудно и муторно. Посветлевшая полоса на горизонте возвещала о скором наступлении еще одного хмурого дня, но по крайней мере при дневном свете лодочник мог рассчитывать на какую-то работу. А если он поступит по правилам и вытащит тело на берег, найдёт констебля и доложит ему официально, то может потерять половину дня и соответственно драгоценное время для возможного заработка.

— Пропади все пропадом! — выругался он.

— В чем дело? — спросил пассажир с нарастающим раздражением, с трудом удерживая тяжелое весло.

— Утопленник. Прощай утро, если только… — Лодочник помолчал, потом добавил: — Не сидите там с разинутым ртом, помогите мне втащить его в лодку. — Работа оказалась нелегкой, потому что, хотя они уже вышли из зоны прилива, течение все равно оставалось быстрым и тащило их к морю. Им удалось втащить намокший груз в лодку только после нескольких попыток, перевалив его через борт, и к этому времени они сами были мокры до нитки да и лодка набрала изрядно воды. Они взглянули на свой улов. Тело принадлежало молодой девушке. Застывшие глаза смотрели в небо с воскового лица.

Когда лодка вновь выплыла на середину реки, лодочник посмотрел назад, вверх по течению, где в доме у берега горел свет. Он решился. Взявшись за весла, он принялся грести в сторону дома.

— Эй, что вы делаете? — спросил его удивленный пассажир. — Я же говорил, что опаздываю на работу, а вы везете меня назад, туда, откуда мы приплыли.

— Откуда мне было знать, что утопленник попадется? — ответил лодочник. — Но я не собираюсь весь день возиться с этой утопленницей, поэтому свезу ее к доктору Форману. Он знает, что следует делать.

У парня отвисла челюсть.

— К некроманту?

— Никакой доктор Форман не некромант. В прошлом году он лихо вылечил мне чирей на шее. Чего только люди не наговорят. — Лодочник вывел лодку на середину реки и направился в сторону огонька.

Примерно в то же время, как всплыло тело, из маленького домика на Бэнксайд-Эллиуэй вышел тепло одетый мужчина с большим кожаным саквояжем. Когда дверь за ним захлопнулась, он тяжело вздохнул, потому что помочь так ничем и не смог. По дороге домой он думал о женщине, которую только что оставил. У Саймона Формана было правило — подниматься рано и записывать в истории болезней все, что произошло в предыдущий день, но сегодня его разбудил в три утра муж старой женщины, которая торговала овощами и фруктами у «Зеленого дракона». Он сам открыл ему дверь.

— Сара, — сказал старик, едва не плача. — Ей совсем худо. Вы не могли бы прийти? Вот флорин, это все, что у нас есть.

Саймон отмахнулся.

— Возвращайтесь домой, скажите ей, что я сейчас оденусь и приду. Она опять кашляет?

Старик кивнул.

— Кашель рвет ее на части. Но сейчас у нее лихорадка и она дышит вот так. — Он задышал так, будто запыхался. — И с головой у нее непорядок. Просила меня сходить за священником! Я сказал, ладно, я приведу пастора, но она говорит, нет, хочу священника. Она забыла, что у нас нет священников.

Одевшись, Саймон пошел в кабинет и налил макового сиропа и раствора шандра в две склянки, положил их вместе с другими предметами в саквояж и отправился к пациентке. Ее муж провел его наверх, где она металась на соломенном матрасе их супружеского ложа. Комната, очень бедная, но чистая, освещалась углем, опущенным в масло. Саймон достал из саквояжа две свечи и зажег их. Он всегда носил с собой свечи, когда посещал дома бедноты. Хорошие свечи стоили дорого, поэтому во многих хозяйствах на освещении экономили.

Он осторожно наклонился над женщиной. Осматривать ее не было смысла, потому что он сразу увидел, что она умирает от воспаления легких, которое унесло уже много пожилых людей, заболевших в сырую и холодную погоду. Он повернулся к старику.

— Теперь все в руках Господа, хотя я могу облегчить ей страдания. Вам понадобится женская помощь. Идите на Роуз-Элли, найдите там мать Бейкер и скажите, что доктор Форман спрашивает, не могла бы она прийти. — Старик заколебался. — Я заплачу ей. Ваша жена снабжала меня отличными овощами и фруктами с того времени, как я вернулся в Лондон.

Саймон повернулся к женщине, приподнял ей голову и влил в рот несколько ложек шандра. Через несколько минут она перестала метаться, открыла глаза и жалостливо взглянула на мужа. Потом ее взгляд остановился на докторе.

— Очень мило, что вы пришли, доктор, — прошептала она, — но мы с вами знаем, что пользы от этого никакой. Я ведь умираю, верно? — Он кивнул, потому что не мог лгать ей. — Тогда идите домой и досыпайте. Полезнее потратить те деньги, что в чулке под матрасом, на мои похороны, чем отдать их вам.

Она похлопала его по руке, и он взял ее руку в свои ладони.

— Я на ваши деньги не зарюсь. Мои услуги — плата за яблоки и апельсины, которые вы давали мне последние два года.

Она улыбнулась, затем на ее лице промелькнуло отчаяние, и она попыталась сесть.

— Я боюсь, я боюсь…

— Мы все боимся, Сара, неважно, знаем ли мы, когда смерть придет или нет, — сказал Саймон.

— Нет, доктор, я не смерти боюсь. Я боюсь того, что будет за ней. Я родилась в дни старой религии, когда можно было покаяться священнику и он отпускал нам наши грехи и просил Господа простить нас. Но теперь таких священников нет. — Она начала плакать. — И я умираю, совершив смертный грех. Вы выслушаете мою исповедь?

— Видит Бог, Сара, я же не по этой части. Совсем не по этой. Вы не сможете меня убедить, что совершили такой тяжкий грех, что боитесь Всемогущего Бога в Судный день, — попробовал возразить Саймон, но она настаивала, и ему пришлось согласиться.

Она рассказала, что, когда они поженились, муж ее был моряком, жили они славно, вот только детей не было. Ей пришлось принять это как волю Всевышнего. Но когда ей было почти сорок, а муж был в плавании, в дверь постучал бродячий торговец, человек с веселым смуглым лицом, кольцами в ушах и глазами навыкате.

— Да простит меня Бог, я никогда не грешила, даже в мыслях, к тому же он был лет на десять меня моложе, но была весна, месяц май, и было в нем что-то неотразимое.

Они две недели были любовниками, затем он ушел, и она его больше никогда не видела. Через несколько недель она поняла, что беременна.

— Это было как чудо. Но я не могла посмотреть в лицо мужу с чужим ребенком на руках.

— И что же ребенок? — спросил Саймон.

— Она родилась в феврале, зимнее дитя, и роды прошли легко, хотя мне было сорок лет. Я рожала тайком в доме сестры в деревне, и она вырастила ребенка как своего собственного. Я не видела свою дочь много лет, и она не знает, что я — ее мать. — Она дышала с трудом. — А теперь так и не узнает.

— Если в этом ваш великий грех, Сара, тогда половина человечества не менее грешна, а я так больше, чем другие, — печально произнес Саймон, сознавая, как часто он поддавался подобному искушению. — Я не священник, но я искренне верю, что вам нечего бояться. У Господа наверняка есть куча счетов со взяточниками и злодеями, с которыми надо разобраться, чтобы тратить время на наказание женщины, которая родила ребенка от любимого человека. Если бы всех, кто поддавался искушению, изгоняли, в раю было бы пусто, а в чистилище не протолкнуться. Сейчас я вам дам немного макового сиропа, чтобы вы уснули. — Он устроил ее поудобнее. В этот момент вернулся муж вместе с уютной на вид женщиной. Саймон отвел ее в сторону и вложил в ее руку монету. — Если она проснется, дайте ей еще немного сиропа. Ей недолго осталось.

Саймон так глубоко задумался, что не заметил, как подошел к лестнице, спускающейся к воде около его дома. Он взглянул вниз и увидел причаливающую лодку. Она шла тяжело, с большой осадкой. Лодочник выскочил из лодки и привязал ее веревкой к большому кольцу в стене. Затем крикнул:

— Эй, подсобите нам, а? Мы тут утопленницу выловили.

Саймон вздохнул, мечты о плотном завтраке рассеялись, пока он ставил свой саквояж на землю и снимал плащ. Затем он осторожно спустился по скользким ступенькам.

— Надо же, — сказал лодочник, — как мне повезло. Я как раз собирался вас искать, доктор Форман.

— Его пассажир, с некоторым страхом взирая на предполагаемого некроманта, видел перед собой невысокого человека лет тридцати с небольшим. Нельзя сказать, чтобы он был уж очень красив, хотя вполне привлекателен — живые карие глаза, загорелая кожа, свидетельствующая о том, что он много времени проводит в теплых краях. Капли воды блестели на темно-рыжих волосах, в одном ухе поблескивала золотая серьга. Он не выглядел человеком, якшающимся с дьяволом.

Втроем мужчины вытащили труп из лодки и положили на нижнюю ступеньку. Поскольку одежда на трупе намокла, он был очень тяжелым.

— Ждите здесь, — сказал Саймон. — Я позову слугу, чтобы он помог затащить ее наверх.

Он вернулся почти сразу же с крупным угрюмым человеком со старым сабельным шрамом через все лицо. Тот громко ворчал. С утра Джон Брейдедж всегда пребывал в дурном расположении духа и не понимал, почему этот конопатый лодочник не мог справиться с делом сам. Он немедленно поделился этими мыслями с лодочником, который ответил, что искал доктора Формана, чтобы спросить у него совета, потому что однажды уже имел с ним дело по поводу чирья на шее и он показался ему весьма славным человеком.

Они внесли тело на верхнюю ступеньку и положили на землю. Светлые длинные волосы стелились, подобно мокрой вуали, которой мрачный свет зари придавал зеленоватый оттенок. Они напомнили Саймону красивые длинные водоросли, растущие в пруду и вдоль медленных рек в Уилтшире, где он родился. Водоросли цвели маленькими белыми цветами, которые неприятно пахли. Но от трупа тем не менее не пахло, что доказывало, что девушка умерла недавно. Он наклонился и повернул к себе ее лицо.

— Черт возьми! — воскликнул он. — Я ведь ее знаю!

После того как они оттащили мертвую девушку в сарай на задворках, Саймон отправил лодочника с пассажиром по их делам, а сам вместе со слугой вошел в дом. Там его встретила Анна, жена Джона, с примерно полуторагодовалым ребенком на руках. Она была достаточно хорошо знакома с Саймоном, чтобы отругать его за его вид и пообещать приготовить ему завтрак пока он переодевается.

Через полчаса, плотно позавтракав, Саймон направился в сарай. Хотя день уже наступил, в сарае все еще было темно и мрачно, поэтому он зажег свечу. Единственным звуком был равномерный стук капель, падающих с одежды и волос мертвой девушки. Он открыл ставни, чтобы впустить какой-никакой свет, взял свечу и поднес ее поближе к телу, вспоминая, как эта девушка приходила к нему четыре месяца назад на консультацию. Она пришла без предварительной записи и потребовала, чтобы он сообщил ей ее гороскоп. Первое, что он в ней заметил, был необычный цвет волос. Волосы, выбивавшиеся из-под шапочки, были совсем светлыми, почти белыми, так же как и брови, а глаза — бледно-голубыми. Она была стройной, с высокой грудью. Как раз такие фигуры он находил привлекательными, но только не в этом случае. Каким бы впечатлительным он ни был, что-то было в этой девушке, некая аура бесчувственности, которая показалась ему отталкивающей. Она напоминала ему маленькую кошку. Светло-серое платье, аккуратное, но без всяких украшений. Он решил, что она служит горничной у какой-нибудь госпожи.

Он объяснил ей, что не может составить ее гороскоп, пока она ждет.

— Мне необходимо записать ответы на все вопросы, которые я задам, включая дату вашего рождения и время, в которое вы появились на свет. Но я человек занятой: у меня много пациентов, которых я должен наблюдать, а для составления хорошего гороскопа требуется много времени. Приходите через два дня, думаю, он будет готов. Вы читать умеете?

Она кивнула. Но когда дело дошло до личных данных, она сообщила ему крайне мало. Сказала, что ее назвали Элайзой в «честь Королевы» и что ее отец был главным конюхом в большом загородном имении, а мать заведовала молочной фермой, но не сказала, где именно. Лет ей семнадцать, родилась она десятого июля 1573 года.

— Мама рассказывала, что я родилась как раз с восходом солнца. — Саймону все время казалось, что девушка почти не обращает на него внимания. Ее взгляд блуждал по комнате, которую он использовал одновременно как кабинет и приемную. На стенах висели полки с баночками, скляночками и бутылочками всех форм и размеров, коробками с маленькими чашечками и пестиками и неприятными на вид инструментами и многочисленными книгами в кожаных переплетах. Саймон проявил настойчивость, и девушка неохотно сообщила ему некоторые детали, касающиеся ее здоровья, телосложения и аппетита.

Пока он аккуратно все записывал, она принялась бродить по комнате, разглядывая схемы и карты неба, пришпиленные к стенам, и остановилась перед большой пятиконечной звездой, нарисованной на полу. Казалось, она ее заворожила. Она повернулась к нему.

— Это правда, что вы можете вызвать дьявола, доктор Форман?

Саймон вздохнул.

— Господи помилуй, девушка, я же не доктор Фауст! Вы насмотрелись спектаклей. — Он поднялся, чтобы проводить ее, и добавил: — Но гороскоп поможет, только если вы были честны со мной. Вы еще очень молоды. Что вы надеетесь узнать из гороскопа?

Она посмотрела прямо на него своими странными бледными глазами.

— Разбогатею ли я. — Это его удивило. Обычно такой информацией интересуются юноши. Или она рассчитывает, что кто-то оставит ей наследство? Например, приданое?

— Вы на что-то надеетесь?

— Можно и так сказать, — ответила она с улыбкой.

— И это все? Вы не хотите знать, скоро ли вы выйдете замуж или заведете любовника и кто им будет? Обычно молодые женщины хотят узнать именно это.

— Но я не обычная молодая женщина, — сказала она. Он уже открывал ей дверь, когда она повернулась к нему. — Вот что вы мне скажите, доктор Форман. Это правда, что девушка не может забеременеть после первого раза с мужчиной?

Он невольно рассмеялся.

— Так вот к чему все сводится? Если вам это сказал ваш молодой человек, Элайза, то остается только надеяться, что он готов бежать за обручальным кольцом. Вполне возможно зачать и в первый раз. Вам пообещали жениться? — Его позабавило сомнение, появившееся на лице девушки, и он похлопал ее по плечу.

Она отпрянула и замерла.

— У меня нет молодого человека, за кого я могла бы выйти замуж.

— Тогда я вас предупреждаю, — сказал он. — Тот, кто запутал вас в эти сети, наверняка проделывал это неоднократно с другими невинными девушками.

Она ничего не ответила, только уточнила, когда приходить за гороскопом. Глядя ей вслед, Саймон задумался над ее последними вопросами. Если не поклонник, то кто? Хозяйский сынок? Или молодой кавалер, готовый заплатить приличную сумму за юную девственницу? Его удивляло, каким образом, несмотря на многовековой опыт, молодые женщины покупаются на одну и ту же старую басню: тому свидетельство череда рыдающих девиц, которые за эти годы обращалась к нему за советом.

Элайза вернулась через два дня. Он составлял ее гороскоп с большими трудностями, в основном из-за ее скрытности, но также потому, что ее будущее казалось покрытым серой дымкой, которой он не находил объяснения. Она слушала без улыбки, пока он показывал ей схему: здоровье, да, но дальше… Он просто не мог видеть четко. Поэтому, сказал он ей, он ничего не возьмет с нее за свой труд, и предложил прийти еще, чтобы он постарался разобраться. Она взяла у него листок со схемой, поблагодарила, потом сказала:

— Моя хозяйка просила, раз вы врач, дать мне для нее сильного снотворного. Она не спит уже несколько ночей, ей обязательно нужно отдохнуть.

— Будет лучше, если она придет сама или пошлет за мной, чтобы я навестил ее, — ответил Саймон.

Она еще раз одарила его своим странным взглядом.

— Я ей так и скажу, но пока не могли бы вы дать мне снадобье: она очень мучается?

Он неохотно налил дозу в маленькую склянку и дал ей со словами:

— Вот, возьмите. Это очень слабый маковый сироп. Она должна принять его перед сном в чистом виде или запить вином.

Она была явно недовольна.

— И это все, что вы можете мне дать?

— Да, все, что могу дать, не видя больного. Маковый сироп, неважно, слабый он или крепкий, требует уважительного отношения. Он обеспечит крепкий сон, но если проблема серьезная, я должен выяснить причину и назначить более щадящее лечение. Например, очень полезен сок капусты, сваренной с розовыми лепестками. И значительно безопасней. Так и передайте хозяйке.

Казалось, она начнет спорить, но она лишь пожала плечами, заплатила ему за лекарство и ушла. Он больше не видел Элайзы, равно как к нему не обращался никто, кто мог бы быть ее хозяйкой. А теперь она мертва. Он был прав, заметив тень над ее будущим. Как бы он не относился к ней при жизни, теперь, когда она умерла, он испытывал только жалость к девушке, названной Элайзой «в честь королевы». Саймон вздохнул и пошел искать слугу.

Джона Брейдеджа он нашел в пристройке к кухне, где тот старательно чистил сапоги хозяина и громко ворчал на свою жену, которая скребла большой стол в огромной кухне, а их ребенок сидел на постеленном на пол одеяльце и грыз сухарь. Несмотря на мрачное утро, в кухне было светло от горящего огня и сверкающей чистоты. Анна очень гордилась своей кухней.

Но сколько бы Джон ни ворчал, а он был хроническим ворчуном, он сознавал, как ему повезло, что он встретил доктора Формана. Его юность, как не уставала напоминать ему его матушка, прошла впустую. Он родился в Чипсайде, где позднее поступил в ученики к серебряных дел мастеру, но был ленив и интересовался исключительно выпивкой, девочками и картами. Когда вконец раздосадованный хозяин его выгнал да к тому же его преследовала девица, утверждавшая, что он отец ее незаконнорожденного ребенка, он быстро смотался из Лондона и вступил в армию. Именно тогда он встретил Анну и женился на ней, но, когда все войны закончились, он снова оказался дома без гроша в кармане, собственного угла и с женой на сносях. Саймон обнаружил их сидящих у церкви Святого Спасителя — голодных, но слишком напуганных, чтобы побираться. Узнав про все их несчастья, он отвел их к себе домой, разрешил жить на чердаке и через неделю сам принял ребенка, что было очень кстати, так как парнишка лез на свет задом наперед.

Еще через несколько дней Саймон подробно поговорил с ними обоими, объяснив, что совсем недавно вернулся в Лондон из-за границы и ищет хорошего слугу и экономку в дом. Если они согласны на его условия, тогда он готов принять их на месяц в качестве испытательного срока. Если они ему подойдут, они смогут остаться. Он предоставит им хорошее жилье и положит приличное жалованье, взамен же потребует добросовестной работы, верности и клятвенного обещания, что они никому никогда не расскажут о том, что увидят или услышат. Доктор обязан хранить многие дела в тайне.

Это случилось больше года назад, и пока все шло к всеобщему удовольствию, хотя к привычкам и делам доктора не так легко было привыкнуть. В доме всегда должно быть чисто и прибрано, что не представляло больших трудностей для Анны, выросшей в Лейдене, хотя для многих английских хозяйств его требования были бы чрезмерными. Что касается его самого, то он принимал ванну раз в неделю, иногда даже дважды в неделю, тогда как даже Ее Величество королева считала регулярное мытье раз в три недели крайне эксцентричной привычкой. И независимо от погоды доктор поднимался в шесть утра, даже если проводил ночь с женщиной, доставал из колодца ведро воды, обливался, затем завтракал и удалялся писать свои бесконечные записки. Порядок нарушался только в тех случаях, когда его вызывали к больному.

Джон прервал свое ворчание на полуслове, когда в кухню быстрым шагом вошел Саймон.

— Оставь сапоги, возьми миску с водой и тряпку и иди за мной, — приказал он. — И захвати еще свечей. Там все еще темно, как в преисподней. Да, пошли одного из мальчишек с лекарством, которое я приготовил для господина Хорнера. А сам следуй за мной. — Джон исполнил все указания и вышел за хозяином из кухни. Саймон поднес свечу к лицу девушки и спросил: — Ты тоже ее узнаешь?

Джон вгляделся, почесал в голове, потом вспомнил.

— Она выглядит по-другому, волосья темные от воды, но разве не она приходила за гороскопом примерно, дайте припомнить, в начале февраля?

— Именно так. Теперь давай посмотрим, что мы обнаружим, прежде чем сообщим властям.

Джона явно одолевали сомнения.

— Это разумно, сэр? Ведь наверняка будет следствие и коронер.

— Вне всяких сомнений. Но почему бы нам не взглянуть первыми? Какой от этого вред? Помоги мне расшнуровать ее. Теперь скажи мне, ведь ты со мной уже довольно давно работаешь, сколько времени она уже мертва, учитывая, что тело находилось в воде? — Они перевернули труп, расшнуровали лиф ее платья и осторожно стянули его с уже окоченевших рук. Затем они расшнуровали и сняли юбку.

Джон пощупал руки и ноги, затем тело.

— Трупное окоченение только началось, а раз тело было в воде, то это может означать…

— Что оно остыло раньше, чем можно было ожидать. Все верно. Иными словами, я полагаю, что она умерла этой ночью, возможно, даже ближе к утру.

Под платьем девушка носила хорошую хлопчатобумажную нижнюю юбку и сорочку, обшитые узкой полоской кружев. Саймон тщательно ее осмотрел. Кроме следов на лице, которые он заметил сразу, никаких повреждений на ее теле он не обнаружил.

Джон без всяких эмоций смотрел на нее.

— Похоже, мы знаем, как она умерла. Утонула.

— Может быть. — Саймон осторожно приподнял веко. До этого он приличия ради закрыл ей глаза. Он подумал, что зрачки выглядят очень странно. Почти черные. А ведь он помнил, что у нее были до странности светлые глаза.

— Она говорила, что разбогатеет. Хотя не упоминала, каким образом. Зачем ей с такими надеждами кидаться в Темзу?

— Может, она залетела, а ее хахаль кинул ее, вот она и утопилась. Обычная история.

— Давай поглядим. — Саймон поднял сорочку девушки выше талии. Живот был слегка раздут. — Возможно, ты прав. Он осторожно помял вздутие. — Да. Я бы сказал, что у нее три месяца, возможно, больше.

— Ну, тогда все ясно! Она побоялась признаться хозяйке или не посмела сказать родным. Если вы скажите так коронеру, дело тут же закроют. — Джон никак не мог понять, зачем возиться еще с одной мертвой девицей.

— Возможно, — ответил Саймон, вспомнив старую Сару и ее незаконнорожденного ребенка. Он снова взглянул на тело. — Я должен сообщить властям, чтобы ее забрали и отвезли коронеру, я также попрошу, чтобы мне разрешили присутствовать во время следствия. Что касается самоубийства… Я не знаю, но я бы хотел заронить сомнения, чтобы ее похоронили не на пустыре, а на церковном кладбище. Теперь припомни, во время двух своих визитов сюда не сказала ли она тебе чего-нибудь, о чем стоит вспомнить?

В голову Джону пришла ужасная мысль, и он уже начал говорить, но, взглянув на лицо хозяина, передумал, и только откашлялся и отрицательно покачал головой. Саймон внимательно посмотрел на слугу, чувствуя его смятение. Знает ли он что-то, о чем предпочитает умолчать? Он решил пока не настаивать.

Они вместе с трудом одели девушку, которую уже почти полностью сковало трупное окоченение. Когда Джон надевал на нее юбку, он нащупал что-то маленькое и круглое, похожее на монету, под поясом ее нижней юбки. Он посмотрел повнимательнее и обнаружил карман, в котором лежала вовсе не монета, а подвеска, причем явно дорогая, золотая с гербом, окруженном рубинами. Она висела на золотой цепочке. Джон передал ее хозяину.

— Богатое украшение для прислуги, не находите, сэр?

Саймон поднес украшение к свету.

— Очень. Стоит приличных денег.

— Тогда все ясно, доктор. Она ее украла и сбежала, — торжествующе провозгласил Джон. — Потом испугалась, что ее поймают и повесят.

Саймон провел пальцем по подвеске.

— Зачем ей топиться? Если бы она уехала из Лондона и продала эту побрякушку, ей и ребенку денег хватило бы на несколько лет. Я не узнаю герба, он не принадлежит ни одному из знатных домов, но ведь в наши дни любой богатый торговец может купить себе титул.

Слуга заглянул ему через плечо.

— Мне кажется, сэр, хотя поклясться не могу, что я видел этот герб на воротах большого дома в Бишопсгейте.

— Тогда отправляйся туда и убедись. Если ты не ошибся, узнай у местного торговца или у хозяйки ближайшей таверны, кто живет в этом доме и как. Теперь ты знаешь, что тебе делать. Что касается меня, то половина утра уже пропала. Как только я сообщу новости констеблю и извещу коронера, я немедленно примусь на работу.

Они надели на девушку лиф, и только засовывая ее руку в длинный рукав, Саймон обратил внимание на то, чего не заметил раньше.

— Посмотри, Джон. Видишь? Слабая полоса вокруг запястья. — Он быстро взял другую руку. — То же самое здесь. Какое-то время ее руки были связаны не настолько туго, чтобы веревка врезалась в кожу, но достаточно, чтобы оставить след. Так что никакое это не самоубийство. Ее связали, а потом бросили в реку.

Глава 2

Оливия

Дождь прекратился, но день оставался сумеречным и облачным, когда Джон Брейдедж направился через Лондонский мост в Бишопсгейт. В лавках по сторонам дороги горел огонь, но для июньского утра улица была на удивление пустой. Обычно ему приходилось проталкиваться сквозь толпу людей, спешащих в разных направлениях: покупателей в поисках тканей или вина, ремесленников, торопящихся в Сити из Бэнксайда, путешественников, насмотревшихся на гниющие головы, украшающие вход в северную часть города. Это была главная достопримечательность Лондона — мост, который был одновременно и улицей с лавками и домами. Сейчас затяжная плохая погода и страх перед чумой удерживали людей дома.

Но даже если бы мост был заполнен танцующими девушками из восточных гаремов, раскачивающимися под музыку сирен, Джон бы их не заметил: так был занят собственными мыслями. Разумеется, он должен был повиниться во всем перед хозяином, но дела шли так хорошо, и хозяин все больше доверял ему, поэтому он побоялся поставить под угрозу свою работу — место, лучше которого у него никогда не было и не будет. Но тут вставал вопрос о доверии.

Но ведь он не нарочно нарушил правила, верно? Разве он вел себя недобросовестно? Он действительно узнал Элайзу, только когда посмотрел на нее во второй раз, но ведь доктор спросил не только, узнал ли он ее, а еще не говорила ли она ему что-нибудь, что могло быть важным. Вот тогда он и должен был признаться. Что, если он утаил важную информацию?

Потому что на самом деле, после того как Элайза ушла с незаконченным гороскопом и снотворной микстурой, она приходила еще раз. Джон сказал ей, что доктора Формана нет и вернется он нескоро, но она доверительно сообщила, что только что встретила его у собора Святого Павла и объяснила, что направляется к нему за маковым сиропом для своей госпожи. Доктор сказал, что у него много пациентов, но велел зайти к нему домой и попросить Джона Брейдедж налить ей большую склянку макового сиропа. Надо сказать, что главным правилом, которое Саймон внушил Джону с самого начала, был запрет давать что-либо пациентам, даже самое безобидное. «Может случиться, что меня не будет и тебе захочется помочь, но ты должен попросить их подождать. Тебе может показаться, что ты знаешь причину болезни, но у тебя нет опыта, ты не умеешь распознавать симптомы, поэтому можешь дать лекарство, которое принесет вред. Когда ты проработаешь со мной несколько лет, я с радостью разрешу тебе раздавать мази от опухших суставов, но не сейчас. Обещай, что ты не нарушишь этого правила?» Разумеется, Джон пообещал.

Но тогда все показалось ему безобидным. Девушка уверяла, что сам Форман разрешил ей забрать лекарство. Поэтому она вошла в кабинет доктора и нашла бутылку с маковым сиропом среди многочисленных других бутылок. Джон смутился, когда она заговорила о плате. Он понятия не имел, сколько следует взять. В конце концов она дала ему полсоверена, который он бросил в коробку, куда доктор складывал гонорары и которая была уже наполовину заполнена. Саймон считал, что с богатых следует брать как можно больше, тогда у него будет возможность брать мало или совсем ничего с тех, кто беден. Хотя Джон и понимал, что нарушил правило, он начал волноваться только после ухода Элайзы и честно собирался во всем признаться доктору, как только он вернется, надеясь, по правде говоря, что Саймон сам спросит его, дал ли он маковый сироп девушке. Но Саймон ничего не сказал за весь вечер, и Джон решил отложить свое признание. Так или иначе, похоже, никакого вреда нанесено не было, а Саймон так и не заметил, что бутылка с сиропом наполовину пуста. И вскоре Джон почти забыл об этом происшествии. Но ведь тут не может быть никакой связи, верно?

Мысли Джона перенесли его не только через мост, но увели далеко в Бишопсгейт с его складами, церквями и торговыми домами, причем последние были надежно огорожены и заперты. И большинство стояло в глубине, подальше от дороги. Он быстро нашел то, что требовалось, — новые железные ворота с крашеными деревянными гербами на каждой створке. Он тайком достал из кармана подвеску и сверился. Точно, он. Теперь оставалось узнать, кто здесь живет.

Он раздумывал, пойти ли ему в ближайшую булочную или попробовать заглянуть в таверну на углу, когда ворота открылись и вышли двое мужчин, по виду торговцы, которые обменялись язвительными замечаниями с мрачным дворецким, аккуратно закрывшим за ними калитку. Когда они проходили мимо него, Джон отвернулся и уставился на афишу на стене, сообщавшую, что «Люди лорда адмирала» сегодня, в два часа дня, покажут в Розовом театре пьесу Марло «Великий тамбурин». Краем глаза Джон успел заметить, что мужчины перешли через улицу и вошли в таверну «Голубой кабан», и немедленно последовал за ними.

Утро уже разгулялось, и в таверне было тихо, так как большинство людей отправились на работу. Торговцы сидели за столиком в почти пустом зале и звали мальчика, требуя эля.

Джон похлопал паренька по плечу.

— И пинту для меня, парень. — Затем он плотно уселся на скамейку напротив двух мужчин и спросил: — Не возражаете? — Оба пожали плечами, а один заметил, что это общественное заведение и каждый может садиться, куда пожелает. Джон дождался, когда принесут кружку, от души к ней приложился, затем небрежно спросил, не знают ли его собутыльники, чей это дом на углу.

— Сэра Уолфорда Барнеса, — ответил один из них, — купца, ведущего заморскую торговлю. А почему вы спрашиваете?

— Да я работу ищу. Нам, вернувшимся с войны, не так легко найти работу. — При этих словах Джон потрогал пальцем шрам.

— По вас не скажешь, что вы в нужде, — заметил второй мужчина, оглядывая приличную куртку и бриджи Джона.

— Да малость в Голландии повезло, — быстро придумал Джон. — Заработал несколько крон, но они уже почти кончились. Мне нужно, чтобы кто-то порекомендовал меня в качестве слуги для господина здесь, в Сити.

Первый мужчина задумчиво сплюнул на пол.

— Я не в курсе, что сейчас тут происходит. Ты как думаешь, Гарри? У тебя же дочка там работает.

— Да не могу сказать, — ответил второй, — ведь мы сами тут не работаем. Мы с Уиллом только поставляем на кухню овощи, сыр и яйца. Приходим каждую неделю уже почти семь лет. Одно скажу за сэра Уолфорда: платит он точно и вовремя, не так как некоторые.

— Уж точно не так, как его бездельник зять, — вставил Уилл. — Поговаривают, что он всюду задолжал и сэру Уолфорду постоянно приходится за него расплачиваться. Дочка Гарри там помогает кухарке, так что она кое-что знает из того, что там происходит, уж поверьте мне. Там сегодня легкая паника, правда, Гарри?

Гарри кивнул.

— Горничная хозяйки исчезла, и она рвет и мечет. Говорит, не может обойтись без девушки. Моя дочка эту горничную не выносит, говорит, она зазнается и ведет себя так, будто она хозяйка в доме.

Джон мысленно вздохнул с облегчением. Все выходит просто. Кто знает, если он побольше выведает для доктора, может, тот простит его за Элайзу.

— Еще эля, парни? — спросил он. — Я плачу.

* * *

Джон вернулся в Ламбет в третьем часу довольно пьяным после нескольких пинт эля в таверне. Саймон знал, что его слуга способен споить любого мужика и голову имеет крепкую. Сам Саймон утром был очень занят. Полдюжины пациентов явились с пустяковыми жалобами, как, например, кашель или насморк, вызванные плохой погодой, и им всем он прописал дягиль и шандру. Затем появился большой потный малый с чирьями, их пришлось вскрыть и положить мазь из растения под названием сердечник луговой. За ним пришел плотник, который вмазал по ногтю вместо гвоздя. Затем явился старик, которому потребовался гороскоп, чтобы выяснить, изменяет ли ему его молодая жена (в среднем в неделю появляются по два таких посетителя), а потом еще молодая жена торговца шелком, чтобы узнать, не беременна ли она снова. Последняя консультация была несколько неловкой для них обоих. Когда Анна сказала ему, что его ждет молодая миссис Уолш, он заглянул в историю болезни, чтобы напомнить себе о ее последнем визите. Аккуратная запись заканчивалась словом «натура» и звездочкой. Так он тайно обозначал тех дам, которые предпочитали заплатить ему, не прибегая к деньгам, и чьими предложениями он воспользовался. Он сказал старой Саре чистую правду. Он был податлив и часто не мог устоять перед самыми разными женщинами, от молодых шлюх до зрелых жен торговцев.

Когда она ушла, не упустив возможности бросить на него томный взгляд и задержать свои пальцы в его руке, он пообедал, затем снова вернулся к своим записям и нашел там упоминание о визите умершей. Он тогда написал: «Элайза?..». Затем следовал короткий гороскоп и пометка, что он выдал ей маленькую склянку макового сиропа для неизвестной госпожи. Он все еще рассматривал эту запись, когда в дверь просунул голову Джон и попросил разрешения войти.

— Ну, конечно, заходи. Так что ты хотел мне рассказать?

Джон, у которого все еще бурчало в животе от избытка эля, начал с самого начала, рассказал, как увидел герб на воротах в Бишопсгейте и узнал, что дом принадлежит сэру Уолфорду Барнесу, который занимается заморской торговлей и пользуется уважением в Сити и при дворе.

— О нем говорят, как о строгом, но справедливом человеке. У него большой дом. Рыцарское звание получил пару лет назад за услуги, оказанные королевской власти. Обычное дело: хороший подарок королеве, взятки влиятельным чиновникам…

Гарри и Уилл под воздействием эля распустили языки. Несколько месяцев назад сэр Уолфорд выдал дочь замуж за молодого прощелыгу по имени сэр Маркус Такетт, наследника титула и больших владений в Кенте.

— Папаша у него лорд, так что, похоже, это откровенная сделка. Сэр Уолфорд желает видеть свою дочь леди или кем-то в этом роде, а отцу Такетта нужны деньги. Все говорят, что молодой Такетт транжира, так что хорошую невесту ему подыскать было непросто, — закончил Джон.

— А что леди?

— Перехожу к леди. Судя по разговорам, она аппетитная штучка и любительница горяченького. Сплетен ходило много. Сначала она спуталась с актером, причем настолько открыто, что папаша вынужден был вообще запретить ей приближаться к театру. Затем поговаривают, что у нее была интрижка с секретарем отца. Короче, чтобы избежать возможного скандала, требовалось поскорее выдать ее замуж. Отец Такетта болеет и думает только о внуке, чтобы род не прервался.

— Ты, похоже, поднабрался информации. И леди уже ублажила лорда в этом отношении?

— Пока нет. У одного из торговцев, с кем я разговаривал, в этом доме работает дочь, помогает кухарке и, сами понимаете, прислушивается к тому, что происходит в доме. Она сказала отцу, что Такетт жалуется, что его жена не подпускает его к себе, чтобы зачать ребенка, и ей наплевать, что об этом скажут. Об их ссорах известно всем. Такетт говорит, что он сыт по горло, потому что до брака он затаскивал в койку любую юбку, выражающую такое желание, и даже тех, кто такого желания не высказывал.

Саймон задумчиво улыбнулся.

— Ты отлично потрудился, Джон. И потратился, как я догадываюсь?

— Да мне пришлось подпоить их элем, сэр. И еще заказать пирог из дичи.

Саймон достал кошелек и протянул Джону крону.

— Это покроет все твои расходы, еще и останется.

Джон поблагодарил и сообщил самую горячую новость.

— Еще одно. Говорят, что сегодня в доме Уолфорда суета. Исчезла горничная хозяйки. Никто не видел ее со вчерашнего утра.

Саймон встал и потер руки.

— Мне нужно сегодня повидать ювелира в Чирсайде. Думаю, что потом я нанесу визит сэру Уолфорду — не узнает ли кто подвеску.

К воротам дома сэра Уолфорда он прибыл уже в конце дня и резко дернул за веревку, привязанную к колокольчику, висевшему над калиткой. Саймону пришлось дернуть за веревку еще раз, пока не появился мрачный привратник, который презрительно взглянул на него и потребовал объяснить цель визита.

— Доктор Саймон Форман к вашему господину.

— Мы за доктором не посылали, — возразил привратник. — А то бы мне сказали.

— Меня не приглашали на медицинскую консультацию, любезный. У меня к твоему хозяину срочное и конфиденциальное дело. Не пойдешь ли ты и не доложишь ему об этом? И добавь, что лучше ему выслушать меня, чем узнать об этом в конторе коронера. — Привратник, шаркая ногами, удалился, оставив Саймона за калиткой. Ждать ему пришлось минут пять, за это время мимо проехала телега и он успел уклониться от вонючих брызг из канавы, проходившей прямо посредине улицы. Вернувшийся привратник открыл калитку, впустил Саймона и кивнул в сторону дома, представлявшего собой добротное деревянное строение, укрывшееся за высокой стеной. После такого приема Саймон уже был готов к тому, что ему предложат зайти с заднего входа, но, нет, его проводили в дом через главный вход и велели подождать в холле.

Он огляделся, пытаясь понять, куда же он попал. Холл был обшит дубом и завешан картинами. Прямо перед ним висел огромный портрет плотного господина в двойке сливового цвета, украшенной рыжими кружевами. Рука его легко возлежала на глобусе, а за его спиной были изображены корабли в море. Это, скорее всего, был купец собственной персоной. Сбоку висел портрет поменьше, изображающий женщину средних лет с узким и печальным лицом, одетую в розовое платье, которое ей не шло. Это, вероятно, была хозяйка дома. С другой стороны висел портрет побольше: жеманная блондинка с вычурной прической в еще более вычурном бледно-голубом платье, расшитом цветами. Шею окружали пышные кружева отличного качества, а сверху висели несколько ожерелий, одно из них жемчужное. Сэр Уолфорд явно предпочитал выставлять все свои ценности в витрине. Саймон подумал, что молодая девушка симпатичная, хотя и похожа на куклу, и наверняка умом не блещет. Возможно, они с мужем вполне подходят друг другу.

За его спиной кто-то кашлянул. Темноволосый молодой человек, одетый в элегантный серый костюм, пытался привлечь его внимание.

— Доктор Форман? Я Фрэнсис Даун, секретарь сэра Уолфорда. Пожалуйста, пройдите сюда. Сэр Уолфорд и леди Такетт вас сейчас примут. — Из его важного вида Саймон сделал вывод, что он считает себя очень значительной фигурой в этом доме.

Даун провел Саймона по длинному коридору мимо открытых дверей, за которыми он мельком увидел роскошно убранные комнаты. Но его привели в помещение, которое, скорее всего, служило гостиной. Здесь сильно пахло псиной и несколько больших легавых спали на далеко не свежих половиках на полу. Стены были увешаны выцветшими, тронутыми молью гобеленами. Можно было сделать вывод, что доктор Форман не заслуживал приема в более приличном помещении.

Сэр Уолфорд, одетый поскромнее, но вполне узнаваемый по портрету, сидел за столом и торопливо подписывал бумаги. Молодая женщина, которая смотрела в окно, повернувшись спиной к находящимся в комнате, вероятно, была его дочерью, леди Такетт, если судить по аккуратным золотым локонам. В отличие от отца, одета она была нарядно: в темно-красное платье с юбкой на кринолине, щедро расшитой золотом.

Саймон поклонился и представился. Сэр Уолфорд раздраженно поднял голову.

— Ладно, доктор… как там вас… Форман, объясните нам, в чем дело и поторопитесь, потому что я не намерен зря тратить время. У меня сегодня еще назначена встреча в Сити.

— Тогда я сразу перейду к делу, — ответил Саймон резко. — Сегодня утром в мой дом принесли тело молодой женщины. Лодочник выловил ее из Темзы.

— И какое это имеет ко мне отношение? — поинтересовался сэр Уолфорд.

Саймон вытащил подвеску и передал ее купцу.

— Из-за этой штуки.

Сэр Уолфорд внимательно посмотрел на подвеску, затем окликнул дочь, которая продолжала смотреть в окно, не выказывая никакого интереса к происходящему.

— Черт возьми, Оливия! Взгляни! Уверен, что эту самую подвеску я подарил тебе на свадьбу.

Женщина повернулась, и Саймон испытал настоящее потрясение. Портрет жеманной девицы в холле не делал чести ни ей, ни ее отцу, который наверняка заплатил за него втридорога. Оливия Такетт была по-настоящему прекрасна: изящный овал лица, идеальные черты, но что-то в ее глазах действовало ему на нервы. И дело было не в цвете, хотя карие глаза редкость у блондинок, а в том интеллекте, который в них светился. Казалось, у нее есть все — превосходная внешность и острый ум. Неудивительно, что мужу и родителям нелегко было с ней справиться. Она подошла к отцу, взяла подвеску, затем повернулась к Саймону.

— Где вы это нашли?

— У мертвой женщины. В кармане. Мне полагается осматривать тело, прежде чем его передадут для расследования. Я пытался узнать, кто она такая, и это единственная вещь, которая была при ней. Я узнал герб, — легко соврал он, — еще раньше заметил его на ваших воротах. Потом мой слуга побывал здесь по своим делам и рассказал мне, что из вашего дома пропала служанка.

— Ясно. — Она снова взглянула на подвеску. — Моя горничная пропала еще вчера утром. Вы уверены, что это она? — Странно, но удивленной она не казалась.

Саймон задумчиво посмотрел на нее.

— Очень на то похоже. Может быть, вы кого-нибудь пришлете, чтобы опознать ее? Тело будет находиться в конюшне в Бэнксайде до завтрашнего следствия. Коронер уже расклеивает объявления, призывающие ее опознать.

Леди промолчала, ответив Саймону внимательным взглядом. Сэр Уолфорд, чувствуя какой-то подтекст, но не понимая, в чем дело, встал из-за стола.

— Ну, благодарю вас за беспокойство, доктор, — сказал он, явно стремясь поскорее закруглить встречу. — Я пошлю своего секретаря, Фрэнсиса Дауна, пусть посмотрит, не узнает ли он женщину. А теперь мне пора уходить. Если у вас есть еще что сказать, поговорите с моей дочерью. Это ее дело. Да, сколько я вам должен за ваши труды? — Сэр Уолфорд явно привык платить за все, доставленное в его дом, и рассматривал Саймона как еще одного торговца, у которого есть что продать.

— Я доктор, медик, сэр Уолфорд, — резко сказал Саймон купцу, — и мне платят за мои услуги только в этом качестве. В данном случае, я всего лишь выполняю свой гражданский долг.

Оливия Такетт дождалась, пока дверь за отцом не закроется, и повернулась к Саймону. На этот раз взгляд был одобрительным, даже поощряющим. Он решил, что сплетни насчет нее возникли не на пустом месте.

— Итак? — сказала она. — У вас есть что-то еще?

Саймон рассказал, как Элайза приходила к нему за гороскопом в феврале и, когда вернулась за ним, попросила снотворного для своей госпожи.

— Я дал ей макового сиропа на один прием и сказал, что если понадобится еще, то я сначала должен осмотреть пациентку. Вы что-нибудь такое припоминаете?

— Возможно, — сказала она, все еще глядя ему в глаза. Она приблизилась к нему, обдав его ароматом дорогих духов, и внезапно спросила: — Эта мертвая девушка, как она выглядела?

— Примерно вашего роста и такой же комплекции. Очень светлые волосы, почти белые. Когда она была жива, глаза у нее были очень бледного голубого цвета.

Оливия Такетт подумала.

— Да, возможно, это Элайза.

— Тогда наверняка это она, — ответил Саймон, — потому что она так назвалась, когда пришла ко мне, «Элайза в честь Королевы», сказала она. Но она отказалась назвать свою фамилию, даже когда мне это понадобилось для составления гороскопа. Только сказала, что родители работали слугами в загородном имении.

— Она имела в виду наше имение в Дедхэм-Вейл. Ее мать и отец служат у нас. Более того, моя мать высоко ценит ее мать. Она большую часть времени проводит там, в имении, потому что слаба здоровьем, — объяснила она. — Что же, будем знать наверняка, когда вернется Фрэнсис. — Она снова взглянула на подвеску. — Я уже несколько недель назад хватилась ее, не могла найти, но не стала говорить отцу, он бы расстроился. Я подумала, что… — Она замолчала, затем продолжила: — Но мне и в голову не приходило, что Элайза могла ее украсть. Она служила у меня с четырнадцати лет и очень хорошо служила, всегда была честной, держала язык за зубами. Как грустно! Искушение, очевидно, оказалось слишком сильным, но, когда она поняла, что сделала, бедняжка утопилась, вместо того чтобы прийти ко мне и во всем признаться. — Слова прозвучали правдоподобно, даже сочувствующе, но Саймону почудилась какая-то фальшь.

— Кто знает, — сказал Саймон, — это вполне резонное объяснение, вот только я практически уверен, что она не совершала самоубийства. Я полагаю, что она была мертва, когда попала в реку прошлой ночью.

Прежде чем ответить, Оливия задумалась, но в этот момент дверь распахнулась и в комнату вошел молодой человек. Одет он был по последней моде, его камзол был богато расшит, но весь в пятнах. Лицо красное и опухшее, и пахло от него смесью пота и перегара. Красивым он не был, глазки слишком маленькие, слабый подбородок. «Это, — подумал Саймон, — наверняка наследник Такеттов. Такой муж для такой великолепной женщины!»

Такетт с некоторым трудом сфокусировался на них, споткнулся и икнул.

— Это кто еще, Ливви? Твой возлюбленный?

Оливия даже не пыталась скрыть своего отвращения.

— Маркус, это доктор Форман. Он пришел, чтобы сообщить, что сегодня из реки вытащили бедняжку, которая вполне может быть нашей Элайзой.

— Доктор Форман? — Такетт бросил мутный взгляд на Саймона. — Неужели тот самый доктор Форман? Ну и ну. Ты разве о нем ничего не слышала, Ливви? Говорят, на все руки мастер. Подлечит вам сифилис, составит гороскоп да еще займется алхимией. Так ведь, доктор?

Саймон кивнул.

— Я пойду, миссис Такетт. Если вам потребуется моя помощь, мой дом у реки, недалеко от церкви Спасителя. Любой вам покажет. — Он повернулся, чтобы уйти, но Такетт загородил дорогу.

— Значит, эта хитрая маленькая сучка утонула? Никогда мне не нравилась. — Он ухмыльнулся прямо в лицо Саймону. — Теперь, когда вы сообщили Ливви, где вы принимаете, я ее обязательно пришлю. Уверен, хороший врач знает все о любовных зельях, Ливви. Ради меня, дайте ей хорошую дозу, доктор. Она холодна, как милосердие.

И в этот момент Саймон бросил в воду камень, чтобы посмотреть, как далеко разбегутся круги.

— Кстати, — сказал он, — есть еще одна деталь, леди Такетт. Ваша горничная была беременна, примерно месяца три. Вы об этом знали?

— Нет. — Лицо дамы было накрашено в соответствии с модой, но оно заметно побледнело под косметикой. На лбу появились мелкие капли пота.

Такетт заржал.

— Вот это да, кто бы мог подумать! Эта манерная потаскушка беременна! Тебе такого никак не удается добиться, Ливви, верно? — Саймон вышел, оставив их с ненавистью таращиться друг на друга.

Глава 3

Расследование коронера

Саймон обычно легко засыпал, особенно если предыдущей ночью ему приходилось вставать. Но события так закрутились, что он никак не мог выкинуть их из головы: тело, с которого стекает вода, знакомое лицо девушки, предположения о том, что с ней могло произойти, семейство сэра Уолфорда со всеми его проблемами, встреча с прекрасной Оливией. Лица двух молодых женщин: одно — белое и безжизненное, другое — полное жизненных сил — мелькали перед его мысленным взором.

Образ мертвой девушки, с волосами подобными водорослям в пруду в Уилтшире, заставили его вспомнить то, о чем он предпочел бы забыть. Отсутствующий отец, который был или не был женат на безразличной матери, образование, которое он начал получать в бесплатной школе через луг от дома и продолжил в средней школе в Салисбери, где учителя пророчили ему великое будущее, что было весьма необычно для мальчика из его среды. Но денег не было, как не было и тех, кого интересовала его дальнейшая учеба там, куда он всей душой рвался, а именно в Оксфорде. Как и другие ученики его класса, он мог надеяться получить рабочую специальность, в лучшем случае, стать ремесленником.

Но он мечтал о возможности изучать новые науки, доступные тем, кто, предполагалось, был лучше его, — например, звезды, математику и особенно медицину. Но тут ситуация осложнилась, потому что он впал в немилость у местного землевладельца, который и без того терпеть его не мог, считая, что парень слишком много о себе воображает. Споры по поводу общественной земли привели к столкновениям с обеих сторон, его ошибочно записали в лидеры протестантов, и в результате он просидел двенадцать месяцев в местной тюрьме.

Выйдя оттуда с клеймом нарушителя спокойствия и без всяких видов на будущее, Саймон сделал то, что делали до него многие молодые люди, — отправился в Европу в качестве наемного солдата, при случае собирая медицинские познания, иногда даже на поле сражения. Он с удовлетворением понял, что у него большие способности к этому делу. Наконец, скопив немного денег и выучив во время путешествий итальянский, он поехал в Италию и поступил в Миланский университет на факультет медицины и астрологии. Там он очень преуспел и мог бы остаться навсегда, если бы не скучал так по Англии. Иногда ему казалось, что он принял неверное решение. Возвращение домой напомнило ему, что, невзирая на его квалификацию и опыт, существует огромная пропасть между ним и высокообразованными сынками богачей, которые гордо величают себя врачами.

Только к утру перетруженный мозг Саймона успокоился и он заснул беспокойным сном, от которого пробудился, совсем не отдохнув. К тому же он проспал. Был уже десятый час, когда он вскочил с кровати и ринулся, зевая, вниз, к насосу, а расследование должно было начаться точно в половине десятого. Вернувшись в комнату, он надел на себя все черное в соответствии с обстоятельствами, а сверху накинул длинную мантию, как полагается по профессии. Он очень злился на себя, поскольку опять не осталось времени, чтобы сделать записи о предыдущих пациентах. Он отмахнулся от завтрака, предложенного Анной, выпил кружку эля, заел его яблоком и направился в кабинет, чтобы достать две склянки с лекарством и баночку с мазью. Затем позвал Джона Брейдеджа.

Тот появился, держа в руках начищенные сапоги господина и его рапиру в ножнах. Саймон сел и натянул сапоги.

— Я тут написал, куда эти лекарства отнести, — сказал он, показывая на склянки. — Можешь отправляться сейчас.

— А как насчет этого? — Джон помахал рапирой, потому что Саймон направился к дверям. Носить рапиру вместе с длинной ученой мантией было крайне неудобно, да и вообще, в качестве врача он редко ходил вооруженным, хотя многие уважаемые граждане никогда не выходили из дома, не ощущая сбоку привычной тяжести.

Саймон вышел из дома под еле пробивающиеся лучи солнца. День был получше, чем накануне, но все равно было необычно холодно и резкий ветер бороздил воду Темзы. На реке он заметил несколько лодочников, похожих на водяных жуков, которые перевозили своих пассажиров на другой берег. Он закрыл за собой дверь, повернулся и увидел мужа Сары, который переходил через дорогу. Прекрасно зная, что времени у него в обрез, он все-таки не смог пройти мимо старика, потому что по его лицу было видно, что случилось.

— Она отошла к Господу? — спросил он.

Глаза старика наполнились слезами.

— Когда начался отлив, часа в четыре, заснула как дитя. Сироп, что вы ей дали, успокоил ее, и она умерла во сне, держась за мою руку. Она была хорошей женщиной и хорошей женой. Мы были вместе сорок лет, и за эти годы она ни разу не принесла мне печали, никогда не обманула. Господь не был к ней милостив, сделав ее бесплодной, так что у нас нет ни сыновей, ни дочерей, чтобы проводить ее до могилы. — Он вытер слезы. — Ее хоронят завтра. Может быть, вы смогли бы прийти, сэр?

— Если смогу, обязательно приду. — Саймон похлопал старика по руке. — Она отмучилась. Болезнь съедала ее легкие, ей приходилось бороться за каждый вздох. Но теперь мне пора, иначе я опоздаю к началу следствия.

Он прикинул, как лучше идти — вдоль реки, но там придется пробираться через торговцев, или рискнуть пойти напрямик через закоулки и переулки, составляющие владение епископа Винчестерского в Бэнксайде. Он выбрал второй вариант и ускорил шаг. Как только он двинулся вперед, парень, стоящий у стены дома напротив, выпрямился и последовал за ним, держа дистанцию в несколько шагов.

Попав в сам Бэнксайд, Саймон чертыхнулся, выругав себя за неразумное решение. Легкое потепление вывело на улицы толпы народа, причем все, как казалось Саймону, шли ему навстречу, отчего он вынужден был проталкиваться или рисковать выпачкаться в канаве, проходящей по центру улицы. Человека, идущего за ним следом, он не заметил. К тому же преследователь наполовину прикрыл лицо шарфом.

Часы на башне Спасской церкви пробили половину десятого, и Саймон понял, что опоздал. Дорога впереди была не только забита людьми, но к тому же перекрыта двумя столкнувшимися телегами. Возчики орали друг на друга, никто не хотел уступить дорогу. Справа, между двумя складами, был узкий проход, который, если он правильно помнил, выведет его снова к реке, причем совсем близко от гостиницы «Якорь». Вид у этого прохода был крайне неприятный: очень темный, с крыш капает вода и течет по стенам, мерзко пахнет мочой. Саймон немного поколебался, испытывая тягостное чувство, и огляделся по сторонам. Вроде бы, он был один и не было никакого здравого повода отказаться сократить путь при такой спешке. Недолго думая, он нырнул в темноту, и только эхо от стука его сапог нарушило тишину.

Он прошел уже почти полпути, когда почувствовал, что что-то не так. Он скорее ощутил, чем услышал, шаги, резко повернулся и увидел мужчину, с наполовину закрытым лицом, который надвигался на него, держа в поднятой руке кинжал. Саймон отреагировал мгновенно. Он попытался схватить нападающего за запястье, но ему мешали мантия, теснота и скользкий от воды грунт. Несколько минут они молча боролись, слышно было только напряженное дыхание, потом Саймону удалось схватить нападавшего за запястье с такой силой, что он вынужден был бросить нож, успев, однако, полоснуть Саймона по руке. Поняв, что попытка убийства не удалась, человек развернулся и убежал.

Саймон смотрел ему вслед, зализывая рану. Времени гнаться за ним не было, а если бы и было, то вряд ли это имело смысл. Пока он выйдет из этого прохода, несостоявшийся убийца скроется между старыми складами. Он пожал плечами, затем быстрыми шагами вышел из прохода на дневной свет, чтобы осмотреть рану. Рана не была серьезной, но сильно кровоточила. Выругавшись про себя, Саймон снял платок, обмотал им руку и зубами затянул узел, надеясь, что этого будет достаточно до возвращения домой. Он уже очень сильно опаздывал, но «Якорь» был совсем рядом. Следствие наверняка начали без него. Несмотря на это, Саймон не сразу направился к гостинице, а несколько минут простоял, глядя в воду. Если напавший на него человек был обыкновенным грабителем, он бы просто сбил его с ног и украл кошелек, но не пытался бы убить.

* * *

Скамейки для публики в большой комнате в гостинице «Якорь» были заполнены только наполовину. Там сидели обычные ротозеи, которые получали удовольствие от вида мертвого тела и ужасных подробностей преступления, а также несколько пожилых домовладельцев, которым нечем больше развлечься. Один из них, старина Джордж, был непременным участником всех заседаний здесь и даже в других районах. Несколько пожилых женщин, скорее всего живущих по соседству. Эти сгрудились в уголке и принесли с собой вязание. Если бы речь шла о трупе известного злодея или знатного мужчины, или женщины, на скамьях бы не осталось свободного места, но, когда стало известно, что погибшая — горничная, большого интереса она не возбудила. В помещении было прохладно и стоял запах застарелого перегара и давно не стираной одежды.

Ровно в половине десятого дверь открылась и появился констебль, вышагивающий впереди маленького пожилого человечка в мантии судьи, который держал перед лицом флакон с ароматическими солями. За ним шел судебный клерк, он нес свитки пергамента и несколько перьев. Он сложил все это на стол перед стулом, на который должен был усесться коронер.

— Труп не принадлежит знатному человеку, — пробормотал Джордж своему соседу, — иначе бы мы увидели коронера Дэнби, не этого старого ворчуна Монктона.

— Всем встать, — произнес клерк и затем прочел следующее: — Это следствие проводится сегодня для расследования смерти некой Элизабет Паргетер коронером Ее Величества сэром Томасом Монктоном. Следствие проводится в Саутуарке, в графстве Кент, 12 июня 1591 года, в 34-й год правления Елизаветы, да пребудет с ней Господь, королевы Англии, Франции и Ирландии, защитницы веры, в присутствии вышеупомянутого сэра Томаса Монктона и тела Элизабет Паргетер, почившей в бозе. Члены суда присяжных должны теперь принести клятву.

Послышался шум и топот ног шестнадцати присяжных, которые вошли в зал, взглянув предварительно на тело Элайзы в конюшне гостиницы. Каждый по очереди поклялся на Библии, предоставленной клерком, и сообщил свое имя, фамилию и род занятий. Все они были почтенными людьми средних лет из торговцев и высшей гильдии ремесленников.

— Вы видели тело? — спросил Монктон.

— Да, ваша честь, — ответили они хором.

— Выбрали ли вы из своего числа старшего?

— Мы решили, что старшим должен быть Кристофер Маунтджой, который делает парики и шляпы, — сказал один из присяжных.

— Спасибо, вы можете сесть. — Монктон взглянул на скамью, где обычно сидели свидетели, и обнаружил там одного-единственного темноволосого человека в аккуратном сером костюме.

Коронер нахмурился.

— Я предполагал, что доктор Форман собирается прийти и дать показания.

— Именно так, сэр, — подтвердил клерк. — Похоже, он опаздывает.

— Мы не можем ждать, чтобы доставить ему удовольствие, — сердито объявил Монктон, что вызвало у молодого человека на скамье свидетелей улыбку. — Давайте начинать.

Клерк встал и откашлялся.

— Мы здесь собрались, чтобы расследовать смерть Элизабет Паргетер, чье тело было обнаружено в Темзе утром 19 июня этого года Уиллом Хадсоном, лодочником.

— Лодочник здесь? — поинтересовался Монктон.

— Нет, сэр. Доктор Форман с ним говорил и отпустил его заняться своими делами.

— Тем больше резону для него появиться здесь, причем вовремя, — пробурчал Монктон. — Есть здесь свидетель, способный точно опознать жертву? — Клерк указал на молодого человека, сидящего на скамье, и тот тут же встал. Монктон повернулся к нему:

— Ваше имя и занятие?

— Фрэнсис Даун, сэр Томас. Личный секретарь сэра Уолфорда Барнеса, купца города Лондона.

— Пожалуйста, поклянитесь, мастер Даун, — сказал клерк. Когда Даун вышел вперед, открылась дверь и появился доктор Форман. Коронер жестом остановил процедуру, а Даун уставился на вновь прибывшего, как бы оценивая ситуацию.

— Вы опоздали, доктор Форман, — рявкнул Монктон. — Не соблаговолите ли объяснить, почему вы сочли возможным выказать такое неуважение к следствию?

Саймон поднял правую руку, замотанную пропитавшимся кровью шейным платком.

— Смиренно прошу прощения, но меня задержали. К сожалению, на меня напал грабитель, когда я шел сюда, и я был ранен. — Среди присутствующих сразу возник гул, люди поворачивались друг к другу, чтобы посетовать, какие плохие нынче дела, раз человек не может спокойно пройтись по общей дороге среди бела дня, не говоря уже о ночи, причем громче всех высказывался Джордж, утверждавший, что в его время «детишки воспитывались как истинные христиане, их даже водили в Тайберн, чтобы посмотреть, как вешают преступников, и внушить, что с ними будет то же самое, если они нарушат закон. Он тогда сам был еще совсем маленьким». Его сосед начал громогласно с ним соглашаться, но клерк призвал их к порядку.

— Тогда продолжим, — заявил Монктон. — Вы можете сесть, доктор Форман. То, что с вами случилось, это, безусловно, примета времени, в которое мы живем. Продолжайте, мистер Даун.

Даже не взглянув на Формана, Даун повернулся к коронеру.

— Я готов поклясться, что тело в гробу там, снаружи, принадлежит Элизабет Паргетер, личной горничной леди Оливии Такетт, жене сэра Маркуса Такетта и дочери сэра Уолфорда Барнеса.

— Если у вас какие-либо предположения, идеи, почему она была найдена в таком состоянии?

— Нет, сэр. Леди Оливия обнаружила, что она пропала два дня назад и опросила других слуг, не видел ли ее кто, но никто не знал, где она может быть. Миледи удивило ее отсутствие, потому что она была хорошей и надежной горничной.

Коронер подумал:

— Вполне возможно, что она упала в воду случайно, но в такого рода случаях всегда приходится задать один вопрос: не знаете ли вы причин, которые могли бы заставить ее покончить с собой?

— Нет, сэр. Но, — добавил он, — она была девушкой скрытной, хотя, возможно, кто-нибудь может что-либо знать.

— Вы решительно отрицаете, что ее выгнала госпожа за какой-нибудь проступок?

— Тут я могу ответить с полной уверенностью. Ничего подобного не происходило. Я уже говорил, что служанкой она была хорошей, миледи ей вполне доверяла.

— У нее есть семья?

— Ее родители в услужении у сэра Уолфорда, в его загородном имении. Как только я вчера вечером увидел тело и убедился, что это Элайза, миледи сразу же послала посыльного, чтобы известить родителей.

— Благодарю вас, вы можете сесть. Теперь вы, доктор Форман!

Саймон поклялся на Библии и остановился перед коронером, сообщив ему свой адрес в Бэнксайде и свою профессию — врач и хирург.

— Ваша квалификация? — спросил коронер. — Непривычно видеть человека вашего положения в такого рода суде. Я полагаю, у вас есть официальное признание?

Саймон вздохнул.

— Я учился в Милане, сэр. Но я признан Университетом в Кембридже, а также Королевским колледжем врачей. — «Последним — с большой неохотой», — подумал он, но ничего не сказал.

Монктон наклонился вперед.

— Если не возражаете, поведайте нам, каким образом вы оказались замешанным в это дело.

— Я возвращался домой от больного и проходил мимо лестницы, ведущей к воде, около моего дома. Посмотрел вниз и заметил, как лодочник и его пассажир пытаются вытащить из лодки тело женщины и поднять его по ступенькам. Они попросили меня помочь, что я и сделал. Я сразу понял, что девушка мертва, а разглядев лицо, узнал ее. Она приходила ко мне за советом четыре месяца назад. Поскольку лодочник уже и так потерял много драгоценного времени, я предложил перенести ее в мой дом, чтобы я мог известить власти.

— Ясно. — Монктон нахмурился. — И какой совет ей был от вас нужен?

— Она хотела, чтобы я составил гороскоп, сказал, повезет ли ей, — ответил Саймон, слегка изменив правду. — Многие девушки обращаются с такой просьбой. И еще она попросила снотворное для своей госпожи.

— Она сказала, кто ее госпожа?

— Нет, сэр, не сказала. Я дал ей маленькую склянку слабого макового сиропа, что обычно предписывается в таких случаях, но предупредил, что, если госпоже понадобится еще лекарство, она должна будет прийти ко мне сама, потому что с этим снадобьем следует обращаться осторожно. Что касается гороскопа, то мне мало что удалось, скорее всего, потому, что у нее не было будущего, у бедняжки.

Монктон посмотрел на лежащий перед ним листок.

— Как я понял, вы осмотрели тело? Почему?

— Потому что я врач. Я полагал, что смогу помочь суду.

Монктон посмотрел на него с сомнением.

— А разве есть разногласия? Девушка утонула. Нужно только решить, произошло это случайно или по ее собственной воле.

— Она и в самом деле утонула, сэр. Но я хочу сразу заявить, что не было никакого несчастного случая или самоубийства. — Заявление снова вызвало гул в зале. Клерк вынужден был предупредить, что, если сидящие на общественных скамьях не будут соблюдать тишину, он очистит зал.

Саймон продолжил:

— Присмотревшись к телу, я заметил, что ее запястья недавно были связаны тонкой веревкой — следы хорошо видны, если вы не посчитаете за труд присмотреться. Меня еще удивили ее зрачки, размер и цвет которых сильно изменились с того времени, когда я видел ее впервые. Я бы предположил, что ей дали сильное лекарство, какой-нибудь опий, вроде макового сиропа, чтобы она не сопротивлялась.

— Вы хотите сказать, что ее бросили в реку с дурными намерениями? — спросил Монктон в крайнем изумлении.

— Я не вижу другого объяснения. Вас также может заинтересовать тот факт, что осмотр показал, что у нее примерно трехмесячная беременность.

Монктон раздраженно стукнул рукой по столу.

— Вот вам и прекрасный повод для нее покончить с собой, разве не так? Она не хотела опозорить свою семью и дом сэра Барнеса, где работала.

— Весьма возможно, только вряд ли она бы сначала приняла сильное лекарство, а потом попросила кого-то связать ей руки.

Коронер выглядел явно недовольным.

— Я собирался спросить обоих, — джентльмены, не считаете ли вы вероятным, что девушка упала в реку случайно, но, похоже, доктор Форман уже пришел к другому выводу. Что скажете вы, мастер Даун?

Фрэнсис снова встал.

— Я не знаю, сэр. Раз мы не знаем, где она упала в реку, трудно решить, произошло это случайно или нет. Вдоль реки много опасных мест. Но это опять же не объясняет, почему она предпочла уйти из дома. Однако если предположение доктора Формана насчет беременности Элайзы соответствует действительности, то это объясняет, как вы уже изволили заметить, почему она решила расстаться с жизнью.

— А как насчет предположения доктора Формана, что она была перед смертью связана и, следовательно, сброшена в воду кем-то неизвестным?

— Я не врач, — скромно признал Фрэнсис Даун, — но это звучит неправдоподобно. У меня нет возможности узнать, так это или нет. Но если хотите знать мое мнение, то я считаю, что Элайза, к сожалению, покончила с собой.

Коронер подумал, потом сказал:

— Благодарю вас, джентльмены. Вы можете сесть. Вы, доктор Форман, наверняка хотите побыстрее вернуться домой и заняться своей раной. — Кровь уже сочилась сквозь повязку. Повернувшись к присяжным, Монктон продолжил: — Джентльмены, вы слышали, как мастер Даун сказал, что лично он не знает, по какой причине эта девушка могла решить покончить с собой, хотя он не исключает такой вероятности. Вы также узнали от доктора Формана, что она была беременна и связана перед смертью. Это, разумеется, всего лишь его личное мнение. Третья версия следующая: девушка поскользнулась и случайно упала в реку, но, как справедливо заметил мастер Даун, нам трудно решить, был ли это несчастный случай, не зная, где именно это произошло. Так что вы должны решить, была ли ее смерть случайной, утопилась ли она по собственной воле — не забывайте, что она носила ребенка, не будучи замужем, — или, как предполагает доктор Форман, ее связали, а затем силой сбросили в воду, что означает преднамеренное убийство.

Присяжные удалились, а Монктон шепотом затеял разговор с клерком. Саймон и Фрэнсис сидели рядом на скамье в неуютном молчании.

Первым не выдержал Фрэнсис.

— Вы все слишком драматизируете, доктор Форман. А вдруг вы ошибаетесь? Ведь эти следы на руках — если они и в самом деле есть — вполне могли возникнуть по другой причине. Она могла поцарапать руки о кусты или деревья где-нибудь на берегу или столкнуться с каким-нибудь препятствием в воде. Я склонен был считать ее смерть несчастным случаем, пока вы не сказали о ребенке. Теперь же наиболее вероятное объяснение — самоубийство.

Саймон, которому Даун не приглянулся еще при первой встрече накануне, почувствовал, что начинает испытывать к нему настоящую неприязнь.

— Я не ошибаюсь. Следы веревки четко видны на обоих запястьях. Пойдите и взгляните сами. Скорее всего, она была жива и беспомощна, когда ее бросили в реку.

Даун взглянул на окровавленный платок.

— Плохой порез. Вам повезло, что так легко отделались.

— Тут вы правы, — согласился Саймон, — потому что у меня есть твердая уверенность, что человек, напавший на меня, не простой грабитель. Возможно, мне повезло, потому что я нахватался приемов во время войны. В честной схватке с рапирой, полагаю, я лучше многих. Пожалуйста, поделитесь этой информацией с теми, кого она может заинтересовать.

Прежде чем Даун успел ответить, в зал вернулись присяжные, и клерк приказал всем присутствующим встать.

— Вы вынесли приговор? — спросил Монктон Маунтджоя.

— С трудом, сэр. Нам было ясно, что у девушки были основания, чтобы покончить с собой, но доктор Форман, эксперт в таких делах, считает, что ее связали перед смертью, что означает, что сделано это было намеренно и с дурными целями. Ни тот, ни другой приговор не удовлетворит всех, но, учитывая все обстоятельства, мы склонны согласиться с доктором Форманом: Элизабет Паргетер была убита неизвестным или неизвестными.

— Ясно. — Монктон был явно раздосадован таким приговором, потому что он означал, что расследование надлежит продолжить. — Вы все пришли к такому заключению?

— Да, сэр.

Монктон откашлялся.

— Прекрасно. Поскольку решено, что она не кончала жизнь самоубийством, она может быть похоронена по христианским обычаям. Те, кто собирается востребовать тело, должны позаботиться о том, чтобы его увезли. В противном случае, ее похоронят в общей могиле для нищих.

Фрэнсис Даун встал:

— Моя хозяйка дала мне деньги, чтобы я позаботился о приличном гробе и отправил тело ее родителям в Эссекс для захоронения.

— Тогда займитесь этим! — рявкнул Монктон и удалился.

Глава 4

Совет секретаря

Когда Саймон вернулся после заседания, Анна на кухне накладывала в миску мужа жаркое. Оба заохали и засуетились при виде завязанной и окровавленной руки.

— Согрей мне воды, Анна. И найди, чем перевязать, пока я ищу мазь, чтобы обработать рану, — крикнул он им, проходя к себе в кабинет. Он вышел оттуда через несколько минут с маленькой бутылочкой. Аккуратно размотал платок и осмотрел рану. Порез был длинным, от безымянного пальца почти до запястья, но рана уже не так кровоточила, поэтому он промыл ее, смазал мазью и попросил Анну покрепче забинтовать ему руку. Затем тоже сел за стол.

— Так что случилось? — спросил Джон, когда Саймон с энтузиазмом набросился на мясо с овощами.

— На меня напал какой-то человек в проходе у складов Хенслоу, рядом с таверной «Берлога».

Слуга хмыкнул:

— Сейчас в Бэнксайде по паре бандитов на каждого честного человека.

Саймон был с ним согласен, но решил высказать собственные сомнения.

— Наверно, но я не думаю, что это был простой воришка. Он крался за мной, не пытался стащить мой кошелек, но готов был всадить мне нож в спину. Кстати, — опередил он упреки Джона, — никакой пользы от рапиры в этом узком проходе не было бы, даже если бы она была со мной. Там слишком узко, даже оружие не выхватишь, и нападавший это явно учел. Нет, полагаю, меня выбрали не случайно, хотя зачем и по какой причине, я пока не понимаю.

Джон воздержался от комментариев. Он находил привычку своего хозяина путаться в чужие дела весьма сомнительной, ведь у него и так было полно работы с пациентами.

Саймон припомнил недавнее расследование. Коронер явно был очень раздражен его показаниями и тем влиянием, которое они оказали на приговор. Вне всякого сомнения, сэр Томас Монктон слышал о сэре Уолфорде Барнесе и его богатстве, возможно, был даже знаком с ним лично и вообще не мог понять, зачем столько суеты по поводу смерти обыкновенной горничной. Если бы не показания Саймона, все сомнения касательно того, как умерла девушка, были бы забыты, а закон, Сити и знать в лице неоперившегося еще сэра Маркуса Такетта сплотили бы ряды ради избежания публичного скандала. Саймон грустно улыбнулся по поводу своей собственной, уже привычной реакции на отношение власть имущих к тем, кто ниже их по статусу. Когда в шестнадцать лет сэр Джайлс Эсткорт из Куидхэмптона приговорил его к тюремному заключению, он получил урок, который не забыл до сих пор.

Теперь же он не мог выбросить смерть Элайзы из головы. Каким бы влюбчивым он ни был, Саймон мог честно признаться, что узнать, как она умерла, он хотел не потому, что она казалась ему привлекательной, — им руководило стремление к простой справедливости. К этому еще стоило добавить утреннее происшествие. Возможно, это просто совпадение и не имеет ничего общего с его визитом к сэру Уолфорду Барнесу накануне, но… Он снова вспомнил реакцию прелестной Оливии и ее мужа. Способен ли кто-то из них позаботиться, чтобы он не смог явиться на следствие и дать показания? А что семья Элайзы? Как они ко всему этому относятся? Что бы они ни чувствовали, тот факт, что и мать, и отец работают в услужении у сэра Уолфорда и его жены в загородном поместье, вряд ли дает им возможность требовать выяснения правды, ведь их кров и кусок хлеба зависят от сэра Уолфорда Барнеса.

Была уже среда. Если тело Элайзы увезли сразу после следствия, то на место ее привезут где-то в середине следующего дня, и даже если родители уже извещены о трагедии, как утверждал Даун, все равно понадобится время на приготовление к похоронам и рытье могилы. Следовательно, вряд ли похороны смогут состояться раньше, чем в пятницу. Саймон отправился в кабинет и посмотрел на свой календарь, чтобы узнать, есть у него в ближайшие дни что-нибудь срочное. Ничего особенного не намечалось. Он решился. Может быть, разгадка тайны смерти девушки находится не в Лондоне, а в Эссексе? Возможно, она не имеет никакого отношения к дому купца, а гнездится в ревности влюбленного негодяя, которого бросили в деревне? Он решил, что сделает все возможное, чтобы это выяснить.

Раздумья о похоронах Элайзы напомнили ему о старушке Саре, которую хоронили на следующее утро. Он пойдет туда, как и пообещал, а затем направится в Стратфорд-Сен-Энн, что в Дедхэм Вейл, и возьмет с собой Джона Брейдеджа. С этой целью он велел слуге позаботиться, чтобы его лошадь привели оттуда, где ее держали, в середине утра и чтобы он сам нашел себе лошадь.

Саймон был не единственным, у кого голова ломилась от самых разных мыслей. Фрэнсису Дауну тоже было о чем подумать, пока комната освобождалась от присутствовавших на следствии. Первым делом он направился в конюшню и еще раз взглянул на тело Элайзы. Он пожевал нижнюю губу, разглядывая руки девушки, теперь благочестиво сложенные на груди, и сам заметил следы веревок, о которых говорил доктор. Ее глаза были закрыты, и ему не хотелось поднимать ей веки и разглядывать зрачки. Он некоторое время стоял, задумчиво глядя на нее, потом повернулся и вышел.

Договорившись о покупке приличного гроба у живущего по соседству плотника, он пустился на поиски подходящего транспорта. Нашел возчика, сказал, что именно придется везти в Эссекс, и заплатил ему с тем, чтобы он выехал из Лондона в Статфорд сразу же после того, как тело положат в гроб и надежно закроют крышку. Очень важно, сказал он возчику, чтобы гроб был доставлен родителям девушки как можно раньше, на следующий день. Затем он зашел в ближайшую таверну и заказал дежурное блюдо.

Он ел свой пирог в окружении шумных людей, чьи манеры за столом оставляли желать много лучшего. В другое время это бы его раздражало, но сейчас голова его была занята сомнительными обстоятельствами, окружающими смерть Элайзы, и он почти не замечал шума. Некоторым образом они с Элайзой были похожи. Оба из схожих семей, оба тщеславны и амбициозны, оба стремились добиться большего. Фрэнсис тоже был сыном слуг в большой усадьбе, но в его случае старый лорд-вдовец проникся симпатией к единственному сыну горничной своей жены и поощрял его стремление научиться читать и писать. Когда отец Фрэнсиса внезапно умер от лихорадки, старый лорд не бросил мальчишку, а заплатил за его обучение в ближайшей начальной школе, заверив его мать, что имеет на него большие планы, пусть только вырастет. Если у Фрэнсиса дела пойдут хорошо, он, возможно, поможет ему поступить в университет. Но судьба распорядилась иначе. Благодетель умер, хозяином стал его сын, который всегда терпеть не мог Фрэнсиса и ревновал к нему отца, считая, что тот уделяет мальчишке слишком много внимания.

Фрэнсис сразу же отправился в Лондон и немедленно принялся искать ступеньки, по которым можно было бы подняться повыше. Он работал у многих хозяев и постепенно заработал репутацию хорошего секретаря, отличавшегося смекалкой и умением держать язык за зубами. Он не позволял ничему встать на его пути, даже болезнь матери и ее смерть не могли заставить его покинуть Лондон. Сэр Уолфорд обратил на него внимание лет пять назад, когда его предыдущий наниматель, знакомый купца, узнал, что тому нужен хороший надежный секретарь. Поскольку сам он сокращал штат работников, то порекомендовал Фрэнсиса сэру Уолфорду, и таким образом он попал в дом купца.

Пообедав, он вернулся к перевозчику, чтобы убедиться, что его указания выполняются, и с облегчением увидел, что гроб уже забрали из гостиницы и повозка вот-вот тронется в путь. Затем он прошел через Бэнксайд к Лондонскому мосту, перешел через него и ранним вечером вошел в дом сэра Уолфорда. В доме было очень тихо, потому что хозяин уехал в Сити по делам.

Оливия Такетт направлялась в свои покои, когда он остановил ее. Когда она попыталась обойти его, Фрэнсис расставил руки в узком проходе, загораживая ей дорогу.

— К чему такая спешка, миледи? — спросил он. — Вы наверняка желаете знать, что произошло.

Она безуспешно попыталась протолкнуться мимо него.

— Я не хочу знать ничего лишнего. Элайза мертва, скоро ее похоронят. Ее не вернуть. Все кончено.

Он схватил ее за плечо.

— Если вы так думаете, то вам наверняка стоит кое-что узнать. Первое, доктор Форман жив и здоров и соответственно смог свидетельствовать перед коронером. Полагаю, это по вашему указанию какой-то недотепа пытался помешать ему появиться на следствии? — По ее лицу он понял, что угадал. — Я считал вас умнее. Что же, если вмешательство Формана нельзя было предвидеть, это нападение было верхом глупости. Есть лучшие пути разобраться с ним, если понадобится и когда наступит время. Все, что вы сделали, — это подтвердили его подозрения, что девушка умерла в результате нападения. О, нет, дело совсем не закончено, Оливия, совсем не закончено. Приговор был — преднамеренное убийство.

— Убийство! — Она побледнела. — Что ты говоришь? Этого не может быть.

— Теперь ты понимаешь, почему нам надо поговорить? И здесь совсем не подходящее место.

Оглянувшись через плечо, она неохотно впустила его в свою комнату.

— Хорошо. Но поспеши, говори, что хотел. Будет ужасно, если отец или Маркус застанут нас здесь вместе.

— Ты не всегда была так осторожна, — заметил Даун, закрывая за ними дверь и прислоняясь к ней. Она нетерпеливо отвернулась от него, но он продолжил: — Твой парень только и сумел, что порезать доктору руку во время борьбы, и после этого сбежал. Это нападение заставило Формана опоздать на несколько минут на заседание, но он уже сделал определенный вывод. Если бы ты воспользовалась каким-нибудь менее драматичным способом задержать его, например ложным вызовом к тяжелому пациенту или к умирающему, тогда присяжным пришлось бы выбирать только между несчастным случаем и самоубийством. Даже сообщение о том, что она беременна, не имело бы значения. Но об убийстве и речи бы не зашло.

— Теперь же, — безжалостно продолжил Фрэнсис, — Форман не только сообщил следствию о ребенке. Если бы он этим ограничился, то приговор был бы вполне подходящим. Но он пошел дальше, начал рассказывать о следах веревки на запястьях, странно выглядевших зрачках и своей убежденности, что тут речь идет о преступлении. — Он подошел к ней поближе. — Послушай моего совета. Оставь пока Формана в покое. Сейчас нужно время, чтобы все затихло и было забыто. Смерть горничной в результате преступления или чего-то иного не имеет значения, и приговор явно вызвал раздражение коронера. Поэтому я советую тебе написать ему — объяснить, что ты была слишком расстроена, чтобы сделать это раньше, но что теперь, узнав о приговоре, ты считаешь, что он должен знать, что у девушки был буйный любовник, по поводу которого ты ее много раз предупреждала, а также, что драгоценность, которая исчезла вместе с ней, была возвращена твоему отцу доктором Форманом.

Оливия покачала головой.

— Я уже сказала. Не хочу больше даже думать об этом.

Даун подошел к ней и крепко схватил за руки.

— О, нет, миледи, для этого уже слишком поздно. Заставив меня играть роль по твоему желанию, ты сделала себя моей сообщницей.

Она попыталась вырваться.

— Зачем ты так себя ведешь? Ты тоже хочешь денег?

Он засмеялся.

— Ты очень хорошо знаешь, что я хочу.

Она в отчаянии посмотрела на него.

— Хорошо, я сделала глупость, послав за доктором Форманом слугу-недотепу. Но ведь ему надо закрыть рот, пока он не наделал еще больше вреда? Не думаю, что он все так оставит. Ты можешь об этом позаботиться для меня?

Фрэнсис Даун продолжал держать ее за руки, но молчал.

— Вот, — вскричала она, стаскивая с пальца кольцо, — оно принадлежало еще моей бабушке, камень тут рубин. Стоит не меньше пятисот гиней.

— Ты предлагаешь мне кольцо за жизнь человека? Тогда, когда с первой смертью еще не разобрались? Леди, вы все еще плохо соображаете. Что касается доктора Формана, то это вовсе не наивная девица, он уже предупрежден, причем до такой степени, что счел нужным сообщить мне, что может быть опасным противником. И я ему верю. Повторяю, оставь его пока в покое. — Он грубо притянул ее к себе и поцеловал. — Не нужно мне твоего кольца, Оливия. По меньшей мере я хочу, чтобы отношения между нами были такими же, как раньше. Одного часа в твоей постели, когда мужа нет дома, мне недостаточно. Мы — две половинки одной и той же монеты. Тебе следовало выйти замуж за меня.

Она попыталась вырваться из его рук.

— Ты рехнулся? Вспомни о разнице в нашем положении. И это воля Господня. — Она возобновила попытки вырваться, освободила одну руку и закатила ему пощечину. Он поморщился, а потом подтащил ее к длинному зеркалу, висящему на стене, и приблизил свое лицо к ее лицу.

— Загляните к себе в душу, миледи, и увидите там меня. Там вся правда. Я тебе ровня. — Он отпустил ее и оглядел комнату.

— У тебя есть перо и бумага? Садись и пиши письмо коронеру. — Он оставил ее перед зеркалом, со слезами ярости на щеках.

Глава 5

Деревенские дела

На следующее утро погода определенно улучшилась: иногда проглядывало солнце, а крепкий бриз приносил в затхлые переулки Бэнксайда свежий запах моря. Саймон, направляющийся на похороны Сары, с удовольствием вдохнул свежий воздух и порадовался, что, скорее всего, ему не грозит промокнуть до нитки во время сегодняшнего путешествия.

Небольшая группа родственников и знакомых уже собралась на кладбище, чтобы проститься с усопшей. Среди них были постоянные покупатели старой женщины и соседи. Рядом с мужем Сары стояли две женщины — одна полная, средних лет в приличном коричневом плаще и юбке, другая помоложе, одетая в темный бархат. Муж Сары тепло пожал руку Саймона и повернулся, чтобы представить его двум женщинам.

— Это Мэри, сестра Сары, и моя племянница.

Саймон поздоровался с женщинами и спросил сестру Сары, издалека ли они приехали.

— Из Кента. Я выехала сразу, как только узнала, что Сара так больна, — печально сказала она, — но она умерла еще до того, как я добралась до дома моей дочери в Сити. Дочери и ее мужа не было в Лондоне, и они слишком поздно узнали о болезни тети. — Она похлопала молодую женщину по руке. — Это моя младшая дочь, Авиза.

Саймон с любопытством взглянул на молодую женщину. Наверняка, плод любви Сары. Она была симпатичная, с гладкой кожей и большими, очень темными глазами, скорее всего унаследованными от отца-цыгана. У нее были приятные черты лица, а волосы, насколько он мог судить по нескольким прядям, выглядывавшим из-под капора замужней женщины, тоже были темными.

— Значит, вы живете в Сити? — спросил Саймон.

— Как вышла замуж, — тихо ответила она.

— Моя дочь вышла замуж за Уильяма Аллена, торговца шелком, — сообщила ему Мэри с некоторой гордостью, затем повернулась к мужу Сары.

Саймон еще раз взглянул на Авизу. Она тоже посмотрела на него, и ее щеки слегка зарумянились. Но, прежде чем он успел ей что-то либо сказать, прибежал запыхавшийся викарий и начал похоронную службу. Денег на такую роскошь, как колокола, гимны и дополнительный молебен, не было.

Затем гроб опустили в могилу, провожающие бросили туда по горсти земли и веточки или цветы и разошлись. Только несколько человек, включая Мэри и Авизу, решили вернуться в маленький домик Сары вместе с ее мужем. Саймон еще раз высказал свои соболезнования.

Авиза Аллен действительно очень красивая молодая женщина, думал Саймон, быстрым шагом направляясь к дому. Скорее всего, она и понятия не имеет, что только что похоронила свою настоящую мать.

* * *

Ближе к полудню Саймон и Джон уже пересекали Лондонский мост верхом. Прилив был низким, и они могли видеть женщин, которые, подобрав юбки, копались в прибое в поисках дикой редиски. Джон и Саймон проехали по узким улочкам Сити на восток — мимо складов и особняков купцов, спрятанных за высокими заборами, и выехали в Алдгейт, совсем иной мир. Соблазн быстро растущего города привлекал деревенскую бедноту, убежденную, что в городе можно заработать состояние. Еще через десять минут езды им стали попадаться бедные жилища, около которых в грязи и мусоре копались босоногие дети с лицами стариков.

Один или два из них кинули во всадников камнями, когда те проезжали мимо, что заставило Джона задержаться и погрозить им дубинкой, которую он всегда брал с собой в такого рода поездки.

— Помойные крысы! — крикнул он, когда камень пролетел очень близко. — Родились только для того, чтобы быть повешенными. — Он пришпорил лошадь и вскоре догнал своего хозяина. — Можно не сомневаться, что их старшие братья давно уже бандиты, а сестры — шлюхи.

Саймон был с ним согласен.

— Ты, конечно, прав, но какой шанс у них есть, если нет профессии и работы? Меня больше всего волнует, как быстро среди них распространяются болезни. Уже отмечены случаи смерти от чумы и лихорадки. Начавшись здесь, эти болезни начнут расползаться, и мы получим новую эпидемию.

Выбравшись из разросшегося пригорода, они перешли на рысь. Дорога вела их через долину Уонстед, славящуюся грабителями с большой дороги и разбойниками. Джон снова покрепче вцепился в свою дубинку, но все было тихо, и они добрались до Гэллоуз Кросс без приключений. Там дорога сворачивала на северо-восток и проходила через несколько маленьких поселков. Вышедшее наконец солнце ярко освещало подтопленные поля и подмерзшие сады. Хорошего урожая ждать не приходилось.

Саймон так спешил, что они остановились на окраине Челмсфорда, только чтобы сменить лошадей и быстро выпить пинту эля с хлебом и сыром, который им дала с собой Анна. Вид дымящихся блюд, которые подносили к столам, не улучшил настроения Джона. Он даже пробормотал, что, прежде чем гоняться неизвестно за чем, не мешало бы как следует поесть.

— Перестань ворчать, любезный, — сказал ему Саймон, допивая эль. — Чем быстрее мы туда доберемся, тем скорее ты увидишь перед собой блюдо с бараньей ногой. Если девушку хоронят завтра, мы не можем мешкать.

Чем дальше они ехали, тем хуже становилась дорога. Продолжительные суровые морозы, за которыми последовали проливные дожди, образовали глубокие ямы, отчего дорога местами превращалась в узкую тропинку. В центр Колчестера они попали в сумерках, а к гостинице в деревне Стратфорд-Сен-Энн они подъехали уже в восемь часов.

— Мы остановимся здесь, Джон. Дружеская беседа с хозяином или хозяйкой, а также внимание к собеседникам за столом пойдут нам на пользу.

Хозяин оказался дружелюбным и приветливым и, отдав приказание конюху позаботиться о лошадях, провел гостей в большой зал с длинным столом в одном конце, вокруг которого уже сидели за ужином люди. В комнате было тепло, потому что, несмотря на лето, в большом камине горели дрова. Судя по всему, это было любимое местечко здешних жителей — они сидели полукругом на стульях и беседовали. Хозяин, оценив плащ Саймона и его камзол из хорошей шерсти, решил, что для него найдется отдельная комната, а слуга, если захочет, может спать на чердаке.

— И у нас сегодня пирог с голубями и сладкий крем, если пожелаете. Моя жена Маргарет считается хорошей стряпухой.

Джон и Саймон уселись за стол, поприветствовав сотрапезников, и энергично принялись за еду, которую перед ними поставили. Насытившись, Саймон подтолкнул локтем Джона, кивком головы указав на компанию выпивох у камина, а когда его слуга, поняв намек, встал и направился в их сторону, сам сел в укромный уголок, чтобы наблюдать за происходящим.

Так вышло, что им повезло, потому что еще через несколько минут дверь пивной открылась и вошел пожилой человек, чьи плечи были покрыты мешком, а руки выпачканы землей. Хозяин по собственной инициативе налил эль в большую кружку и поставил перед ним.

— Твоя работа вызывает жажду, верно, могильщик?

— Да уж. — Могильщик поблагодарил трактирщика и дал ему монету. — Особенно если приходится кончать работу в темноте.

— Какую бедную душу хоронишь на этот раз? — спросил один из выпивох, тогда как его сосед заметил, что год выдался тяжелый, тут уж никто не поспорит, и наверняка это не последние похороны.

— Дочку Мэри Паргетер, — ответил могильщик. — Ту, которая поехала в Лондон в услужение к мисс Оливии. — Новость мгновенно заставила всех замолчать. Могильщик, почувствовав себя в центре внимания, еще раз от души приложился к кружке.

— Смилуйся, Господь! — воскликнут тот, кто заговорил первым. — Как же так вышло… она ведь совсем молоденькая? — Его сосед побледнел и, заикаясь, спросил:

— Да сохранит нас Господь, это ведь не чума, могильщик?

Могильщик сделал паузу для пущего эффекта.

— Да какая чума, сосед Оатс, — с важным видом сказал он, — но дело тут странное, это точно. Говорят, что горничную нашли в Темзе, утонула вроде. — При этом сенсационном заявлении несколько выпивох сгрудились вокруг него, причем один потребовал еще эля для рассказчика, а другой настаивал, чтобы он поскорее продолжал. Могильщик, наслаждаясь каждым мгновением, сделал, прежде чем продолжить, несколько медленных глотков. — Пастор сказал, что было следствие, боялись, что она сама утопилась и тогда ее нельзя хоронить в священной земле. Но там потом решили, что бедняжка нечаянно свалилась и утопла. — Последовал целый град новых вопросов, но могильщику уже надоело. — Я больше ничего не знаю, — твердо сказал он, приканчивая эль. — Теперь домой — и в койку.

Значит, решил Саймон, так и будет здесь считаться: несчастный случай, никаких подозрений в убийстве, дней девять, и все забудут. После ухода могильщика многие посетители тоже потянулись к выходу, и скоро в таверне осталось всего несколько человек, сидящих вокруг огня. Среди них был и тот, к кому обратились как к соседу Оатсу. Лишившись своего компаньона, он повернулся к Джону, спрашивая, из каких он краев. Джон спокойно ответил, что он с господином (он кивком указал на угол, где сидел Саймон) едут из Лондона по делам. Затем он предложил купить Оатсу выпивку, добавив, что случайная смерть девушки — настоящий кошмар.

— Если это в самом деле несчастный случай, — мрачно заметил Оатс, беря предложенную кружку. — И девчонка не кончала жизнь самоубийством. Было там следствие коронера, не было ли, эти наверху, навроде сэра Уолфорда, могут все устроить по-своему, не в пример бедным. Когда малышка Джинни Дейкин утопилась, потому что залетела от Сэма Беруика две зимы назад, ее, бедняжку, похоронили на обочине. Мать ее сама вскоре ушла в могилу.

Джон торжественно кивнул, соглашаясь, что деньги могут все. И спросил:

— А кто такой этот сэр Уолфорд?

Оатс сплюнул.

— Сразу видно, что ты не из этих мест, раз спрашиваешь. Он владеет имением старого Филда в Вейле и недвижимостью в Лондоне. — Оатс явно был местным скандалистом и потому был несказанно рад найти себе слушателя.

— Знатный древний род? — поинтересовался Джон.

— Ну, уж нет! — презрительно вскричал Оатс. — Это его жена унаследовала все от отца, старого сэра Джона Филда. Вот он был настоящим джентльменом, — добавил он, обрадовавшись новой теме. — Видишь ли, у сэра Джона остался только один ребенок, оба его сына померли смолоду, а этот сэр Уолфорд хотел получить хорошее имение, вот он и женился на дочери Филда, хотя ей было уже за тридцать и личико — отворотясь не насмотришься. Только ничего путного из этого не вышло.

Джон поинтересовался почему.

— Потому что и у него нет сына, чтобы наследовать его имущество, только дочка, которую он выдал замуж за этого лорда из Кента. Но он очень влиятельный человек, этот сэр Уолфорд, и здесь, и в Лондоне. Говорят, он делает что хочет. А что касается мисс Оливии, его дочки, то это та еще штучка. Всегда все делает по-своему, как и ее отец, обуздать ее невозможно. Если она сказала, чтобы девчонку Паргетер похоронили по-христиански, то по-христиански ее и похоронят. Утонула девушка, и все.

— А у горничной тут любовника не было? — спросил Джон. — Который бы надругался над ней, а жениться отказался?

Сосед Оатс немного подумал.

— Она была смазливенькой по-своему, и поклонники у нее были, но я так не думаю. Стоило ей податься в Лондон, она так задрала нос, что на местных парней и не смотрела. Если с ней такое и случилось, то я думаю, что она подцепила какого-то негодяя в городе.

Саймон забавлялся, наблюдая за действиями своего слуги. В подобных обстоятельствах Джон дорогого стоил. Видя, что дела идут хорошо, он зевнул и поднялся. Он притомился от езды верхом, и к тому же день был длинным, ведь он присутствовал на похоронах Сары с самого утра. Пожелав слуге спокойной ночи, он поднялся наверх. Разделся, лег и задул свечу. Воспоминание о похоронах Сары напомнили ему о темноволосой и красивой Авизе Аллен, ее дочери, не ведавшей, кто ее настоящая мать. Интересно, а ее муж, торговец шелком, — один из пронырливых новых дельцов, или пожилой купец, решивший приобрести себе симпатичную вторую жену? Он так и заснул, размышляя над этим интересным вопросом.

По виду Джона Брейдеджа на следующее утро можно было сделать вывод, что пил он много и допоздна: когда он, спотыкаясь, спустился вниз, доктор уже успел позавтракать. Однако ему удалось вспомнить почти все из вчерашних рассказов собутыльника, о чем он теперь и поведал, добавив, что, как ему представляется, похороны состоятся рано утром. Поскольку из пивной кладбище было отлично видно, пропустить похоронную процессию было просто невозможно, Саймон и Джон устроились поудобнее и принялись ждать. Саймон, который никогда не путешествовал без чтива, сел у окна и погрузился в «Подробное описание природной астрологии», написанное неким Джоном Индаджайном Пристом, а Джон так крепко заснул в углу, что прислуга, моющая пол, не смогла его разбудить и ей пришлось мыть пол вокруг него.

Примерно через полчаса снаружи послышался шум и грохот повозки. Саймон выглянул и увидел, что повозка остановилась у ворот кладбища, а за ней следует группа провожающих в темной одежде. Четверо мужчин выступили вперед и подняли простой деревянный гроб, на крышке которого лежали белые цветы, связанные белой лентой. Они поставили гроб на камень у калитки, и тут начал звонить колокол. Первые шесть ударов возвещали о смерти женщины, следующие восемнадцать отбивали каждый год ее жизни и затем, когда мужчины подняли гроб и понесли его к могиле, колокола перешли на похоронный звон.

Без лишних церемоний Саймон хорошенько встряхнул Джона и вытащил его через дверь, не обращая внимания на сонные протесты. Дорожка, ведущая к церкви, была густо обсажена деревьями и кустами, так что вполне можно было остаться незамеченными и все видеть. Женщину в черном, очевидно, мать Элайзы, поддерживал молодой парень — цвет его волос и глаз свидетельствовал о родственных связях с умершей. Рядом с ними стояла девочка лет десяти, такая же светлая, как и остальное семейство. Присутствовали еще две молодые женщины с небольшими букетиками трав — судя по одежде, служанки из имения — и важного вида мужчина постарше. «Наверное, — подумал Саймон, — дворецкий Уолфорда». В этот момент появилась карета и остановилась недалеко от могилы. Дворецкий тут же бросился к ней, открыл дверцу и услужливо помог сидящей там даме в сером бархате спуститься на землю. По всей видимости, то была леди Барнес.

Когда все приблизились к могиле, им навстречу вышел священник, высокий и худой, который без всякого предисловия повернулся и начал читать похоронную молитву. Резкий ветер уносил его слова прочь от Саймона и Джона, но они не смели передвинуться, боясь, что их обнаружат. И все же похоронная служба показалась Саймону слишком короткой, почти такой же, как и у бедной Сары, родственникам которой было нечем заплатить за более богатые похороны. Когда гроб опустили в могилу и все присутствующие бросили туда по горсти земли, молодой парень, скорее всего брат Элайзы, отошел от матери, приблизился к священнику и, судя по их виду, сказал ему что-то неприятное. Это привело к дальнейшей ссоре, потому что один из тех, кто нес гроб, по-видимому отец, тоже подошел к священнику и, что-то ему резко сказав, увел прочь дочь и сына. Тем временем его жена, бросив последний взгляд на открытую еще могилу, сделала реверанс перед госпожой и поспешила за своей семьей. Леди Барнес, даже ни с кем не поздоровавшись, вернулась в карету под неусыпным присмотром дворецкого.

После того как все ушли, священник несколько минут стоял у открытой могилы и задумчиво смотрел им вслед. Саймон решил воспользоваться возможностью, подошел к нему и поклонился.

— Доктор Саймон Форман к вашим услугам. Прошу простить меня за то, что присутствовал здесь во время похоронной службы. Мне рассказывали о вашей замечательной старой церкви, а поскольку эту ночь я провел в деревне, то решил зайти и взглянуть на нее перед отъездом в Лондон.

Священник ответил ему вежливым поклоном. Саймон сразу понял, что он далеко не бедный священнослужитель, живущий на подачки богатых прихожан, потому что его мантия из отличного материала была оторочена отменными кружевами, а длинный плащ сшит из прекрасной шерстяной ткани. Можно сказать, он выглядел джентльменом. Он представился как доктор Джеймс Филд и согласился, что церковь и в самом деле очень хороша, особенно великолепны витражи на восточной стороне, которые он советует посмотреть доктору Форману.

Саймон, заметив, что Джон неловко мнется в сторонке, сказал, что был бы счастлив, вот только распорядится, чтобы слуга позаботился о лошадях, так как днем они возвращаются в Лондон.

— Как я догадываюсь, доктор Форман, вы медик, а не священнослужитель, как я? — спросил Филд.

— Окончил Кембридж, сэр. И еще учился в Милане.

Священник, видимо, принял какое-то решение.

— Тогда я приглашаю вас к себе на бокал вина, потому что очень нуждаюсь в совете.

Глава 6

Сто гиней

— Наверное, мне придется болтаться в этой мертвой дыре все утро, пока вы беседуете с пастором, — проворчал Джон.

Саймон усмехнулся.

— Не сомневаюсь, ты найдешь, чем себя занять. Я выясню, о чем он хотел потолковать, а затем мне надо пообщаться с родственниками Элайзы. Скажи хозяину, что днем мы уезжаем, но до отъезда хотели бы поесть. — Он присоединился к священнику, который привел его в действительно прекрасную церковь, видимо веками пользовавшуюся благосклонностью щедрых патронов. Саймон послушно восхитился восточным окном, затем заговорил о только что состоявшихся похоронах.

— Если я понял правильно, — сказал он, — сегодня вы хоронили молодую девушку. Так печально, когда молодые уходят от нас.

Филд согласился, потом добавил:

— Это действительно была молодая женщина, и именно об этом я и хотел бы с вами поговорить. — Они вышли из церкви, прошли мимо могилы Элайзы, где могильщик с молодым помощником энергично засыпал яму землей и при этом весело насвистывал.

Дом у священника был очень симпатичный, с фигурной штукатуркой и сводчатыми окнами. Попав вовнутрь, посетитель сразу понимал, что это не обычный дом сельского священника, потому что комната, куда хозяин ввел Саймона, была прекрасно обставлена, а на одной стене весел прекрасный гобелен, изображающий суд Соломона. «Похоже, — подумал Саймон, — доктор Джеймс Филд имеет значительные личные средства». Появилась приятная, аккуратно одетая женщина, спросила, чего желает хозяин, и тут же отправилась за вином. Еще через несколько минут горничная принесла бутылку и два изящных бокала на серебряном подносе.

Филд жестом предложил Саймону сесть, затем открыл бутылку и налил бокал красного вина.

— Думаю, вы оцените это вино. Мне присылают его из Бордо. Вы должны извинить меня за то, что я не предлагаю вам отобедать, но жена и дочери уехали навестить мою тещу, которая живет в нескольких милях отсюда. — Он передал бокал Саймону. — Простите, что я к вам обратился, доктор Форман, но для меня это такая редкая возможность — поделиться сомнениями с человеком своего круга.

Саймон мысленно улыбнулся комплименту. Он может быть одет как джентльмен, говорить как джентльмен, но он прекрасно отдавал себе отчет в том, что ему никогда не обрести той легкости, которая у хозяина дома была врожденной. Профессия врача давала Саймону право называться «джентльменом», но это не было титулом по праву.

Филд наполнил свой бокал и переменил тему.

— Скажите мне, доктор Форман, возможно ли определить по утопленнику, каким образом человек утонул? — Заметив удивление Саймона, он быстро добавил: — То есть есть ли признаки, по которым можно определить, что человек покончил с собой?

«Неужели, — подумал Саймон, — есть кто-то еще, кто сомневается в этом?»

— Это довольно сложно, — осторожно ответил он, — разве что человек бросился в воду с такого места, до которого очень трудно добраться, и, следовательно, он сделал это намеренно. Но если вас интересует, возможно ли с медицинской точки зрения определить, как человек утонул, то я отвечу отрицательно. Если только будут заметны явные признаки преступления, вроде удара по голове, но это, разумеется, уже совсем другое дело.

Филд кивнул.

— Ту девушку, о которой мы говорили, вытащили из Темзы несколько дней назад. Она была горничной у леди Оливии Такетт, так что все, что мне известно, я узнал из письма, которое она мне отправила и где написала, что было следствие и что девушка не кончала жизнь самоубийством. Она также добавила, что дела мешают ей уехать из Лондона, но что ее мать приедет на похороны и мне заплатят за погребение, могилу и колокольный звон. Вот и все. Родители девушки люди приличные, они глубоко потрясены.

Саймон прикинул, не стоит ли рассказать ему о своем собственном мнении по поводу этого дела, затем решил воздержаться, по крайней мере пока. Но он все же спросил, почему священника расстраивают полученные им сведения.

— Потому что мне кажется странным, что девушка где-то бродила и случайно упала в воду. Вы должны понять, что это не пустые размышления. Если присутствовало намерения, то я не должен был разрешать хоронить ее на моем кладбище. В данном случае, у меня не было выбора, пришлось положиться на слова леди Такетт, но я совсем не удовлетворен. До такой степени, что послал в офис коронера запрос с просьбой прислать мне копию протокола следствия. Именно поэтому я провел самую короткую службу. Это сильно расстроило брата девушки. — Он вздохнул. — Проще говоря, я совершенно не доверяю сэру Уолфорду и его семье. Если я узнаю от коронера, что меня ввели в заблуждение, дело примет серьезный оборот.

Саймон воздержался от комментариев, но, учитывая мнение священника о семействе Барнес, рискнул спросить, является ли его должность приходского священника даром от поместья.

Ответ Филда поразил его своей неожиданностью.

— Да, действительно, — с горечью сказал он. — Но по праву все имение принадлежит мне. Тут много споров. По завещанию оно было оставлено сэру Уолфорду Джоном Филдом как часть приданого его дочери, но по справедливости оно должно было бы перейти к моей ветви семьи. Мой дед был братом сэра Джона, и, поскольку у того не было сыновей, имение должно было быть унаследовано сначала моим отцом, потом мною. Мой дядя, похоже, испытывал некоторые угрызения совести по этому поводу, так что приход и церковь были его подарком. Он завещал, чтобы они были переданы мне, после того как я получу степень доктора. — Он снова наполнил бокал Саймона и скупо улыбнулся. — Однако еще не все потеряно. Если леди Оливия не родит сына сэру Уолфорду, имение перейдет ко мне. Таковы условия завещания. Пока наследника нет, но она молода и недавно замужем.

Он коротко обрисовал Саймону обстоятельства, приведшие к составлению такого противоречивого завещания, затем перевел разговор на более общие темы. Они болтали, пока не кончилось вино. Когда Саймон уходил, Филд пригласил его заезжать еще, если окажется поблизости, и пообещал, приехав в Лондон, навестить Саймона. Саймон дал ему свой адрес в Бэнксайде, и они дружески расстались.

Саймон покинул дом священника и в задумчивости направился к дому семейства Паргетеров, который указал ему Филд. Джон Брейдедж запомнил историю семьи Филдов и поместья достаточно хорошо, но его собеседник не сказал ему ничего о завещании старого сквайра, возможно, он ничего не ведал о его содержании. Значит, в семье был конфликт по поводу передачи имения сэру Уолфорду, так? Если верить Филду, его дед был чем-то вроде паршивой овцы, чуть ли не пиратом, хотя позднее успокоился, стал почтенным членом общества и накопил много денег. Однако сэр Джон много лет отказывался общаться со своим печально известным братом, хотя, если бы судьба в виде сэра Уолфорда не вмешалась, он мог со временем смягчиться и изменить свое решение. Возможно, он думал именно об этом, когда настоял, чтобы адвокаты сэра Уолфорда включили в брачное свидетельство пункт, согласно которому в случае отсутствия наследника мужского пола у сэра Уолфорда до его смерти, имение возвращается в семью. Сэр Уолфорд согласился, не видя никаких проблем с рождением нескольких сыновей, а если уж не повезет, то дочерей, которые в свою очередь родят ему кучу крепких внуков.

Итак, оба семейства, Барнесы и Такетты, целиком зависели сейчас от того, сможет ли Оливия родить крепкого малыша мужского пола. Тем временем доктор Джеймс Филд, приходской священник церкви святой Анны, фактически потерявший свое наследство, тихо ждал в сторонке.

Дорожка вильнула вправо и привела к главным воротам имения и крепкому деревянному особняку, который и являлся выше упомянутым наследством. Солнце отражалось в высоких окнах, а из сада доносился тоскливый крик павлина. Домик Паргетеров, почти что хижина, стоял слева от главного дома, рядом с конюшней, коровником, пивоварней и прачечной.

Никто не остановил Саймона, когда он шел мимо господского дома к хижине, где обитали родители погибшей девушки. На двери висел венок из трав, перевязанный черной лентой. Саймон уже собрался постучать, как дверь открылась и вышел брат Элайзы, провожающий нескольких человек, которые, видимо, оставались погоревать вместе с родными, потому что перед уходом они пожали молодому человеку руку. Внутри было тихо.

Брат Элайзы несколько оторопел при виде хорошо одетого незнакомца на пороге и хотел было закрыть дверь, но Саймон остановил его.

— Простите, но не мог бы я поговорить с вашими родителями? — спросил он. — Я из Лондона, меня зовут доктор Саймон Форман, я проезжал мимо и узнал о смерти вашей сестры. Я зашел, чтобы выразить свои соболезнования вашим родителям, потому что, видите ли, я ее знал, она консультировалась со мной несколько месяцев назад.

Парень стоял, не зная, как поступить, пока не появилась мать, чтобы взглянуть, почему он не закрывает дверь. Саймон повторил все еще раз, и мать тут же жестом прогнала сына и поклонилась Саймону.

— Вы очень добры, сэр. Будьте так любезны, соблаговолите зайти.

Комната, куда его провели, была аккуратно прибранной, чистой и почти без мебели — явно парадная гостиная. Через открытую дверь виднелась солидных размеров кухня, откуда появился отец Элайзы, успевший уже переодеться в свою рабочую одежду. В доме пахло краской, потому что Паргетеры, как и многие бедные люди, не могли позволить себе траурной одежды и красили свои вещи в черный цвет. Увидев Саймона, Гарри Паргетер замер.

— Это доктор Форман из Лондона, Гарри, — сказала ему жена. — Он говорит, что наша Элайза консультировалась с ним некоторое время назад, а когда он услышал в деревне о нашем горе, то решил зайти и выразить свои соболезнования.

Гарри поздоровался с Саймоном с некоторым подозрением.

— Так вы доктор, сэр? И вы говорите, что моя дочь приходила к вам, потому что заболела?

— Нет, она не была больна, — мягко ответил Саймон, — она лишь просила меня составить ее гороскоп. Так делают многие девушки.

Эти новость разозлила Гарри.

— Я должен сказать вам, сэр, что я в такую ерунду не верю. Не годится христианам прибегать к языческим ритуалам, чтобы предвидеть волю Господа.

— Будет тебе, Гарри, — вмешалась жена, едва не плача. — Не будем ссориться в такой день. Наверное, подруги Элайзы поступали так же, а ведь ты знаешь, что молодые девушки подражают друг другу.

— Многие врачи используют астрологию, чтобы установить диагноз и предсказать исход болезни, — добавил Саймон. — Это очень почтенная практика досталась нам еще от наших предков.

— И все же я считаю, что это дело Бога, а не человека. И больше ничего моя дочь от вас не хотела?

— Только снотворное для своей госпожи.

— Ты иди, Гарри, у тебя ведь кобыла болеет. — Миссис Паргетер с жалостью посмотрела на своего мужа. — Тебе лучше на конюшне, чем сидеть здесь без дела. И ты тоже можешь вернуться к работе, Джошуа, — сказала она, поворачиваясь к сыну, — и утешить отца. Мы будем ждать вас обоих к ужину, хотя что касается еды… — Слезы снова побежали по ее щекам.

Паргетер обнял ее одной рукой.

— Ты правда хочешь, чтобы я ушел?

Она кивнула и вытерла слезы.

— Оставьте меня. Мы с Грейс уберем в доме и предложим доктору что-нибудь прохладительное. — Муж поцеловал ее в щеку и, все еще сомневаясь, позвал сына и вышел с ним из дома.

После их ухода миссис Паргетер предложила Саймону кусок поминального пирога и эля и отправилась за ними на кухню. Она была симпатичной женщиной, более яркой, чем ее дочь, и он подумал, что в нормальных обстоятельствах она должна быть быстрой и деловой. Она вернулась с кружкой эля и куском темного пирога на тарелке и поставила перед ним.

— Моя хозяйка разрешила мне не возвращаться в коровник до завтрашнего дня или даже позже, если я захочу, но я думаю, что завтра выйду на работу. Как я сказала Гарри, лучше чем-то заниматься, и мне легче будет с другими женщинами. — Голос ее снова задрожал, и сестра Элайзы, которая все это время сидела тихонько в уголке, подошла к матери и взяла ее за руку. — Что вы обнаружили в гороскопе Элайзы? — спросила она. — Вы знали, что случится что-то ужасное?

Саймон ободряюще улыбнулся ей.

— По правде, я не увидел ничего плохого. Более того, я смог узнать так мало, что сказал ей, что, по-видимому, она еще слишком молода, чтобы я мог составить надежный гороскоп, и что ей лучше вернуться позднее, когда она станет постарше.

— На сегодня хватит, Грейс, — сказала мать дочери, похлопав ее по руке. — Иди и надень другое платье, потом возвращайся на кухню к своей прялке. Ты можешь прясть и думать о нашей бедной Элайзе. Вы говорите нам правду, доктор Форман? — спросила она, когда Грейс неохотно вышла из комнаты. — Если с дочкой было что-то не так, я бы хотела знать. Теперь уже ничего не изменишь.

«Да, — подумал Саймон, — очень проницательная женщина».

— Вы так говорите, — заметил он, — будто подозреваете, что не все было ладно.

Миссис Паргетер долго смотрела на него.

— Поскольку вы врач, вы должны уметь хранить чужие тайны. Я хочу вам кое-что показать. Может быть, вы сможете мне объяснить. — Она подошла к буфету, который стоял рядом с камином, взяла оттуда деревянную коробку и поставила ее на стол. Внутри лежали четыре небольших кожаных мешочка. Она подняла один и потрясла. Послышался звон. — Это золото. Сто гиней золотом.

Саймон вытаращил на нее глаза. Сумма была огромной.

— Полагаю, Гарри будет считать, что мы должны оставить эти деньги себе, но я должна кому-то рассказать, особенно сейчас, когда… она ушла от нас. Примерно месяц назад, возможно, раньше, она приехала сюда с леди Оливией и пришла к нам, пока ее госпожа навещала свою мать. Она показала нам коробку, сказала, что в ней и как мы должны этими деньгами распорядиться. Двадцать гиней предназначались Джошуа, чтобы он получил специальность и смог потом организовать свое дело, ведь пока он только грум. Еще двадцать должны были пойти на приданое Грейс. Остальные делились пополам и тридцать гиней должны были обеспечить мне и Гарри спокойную старость, а оставшиеся тридцать должны были стать ее приданым. Когда я спросила, почему ее доля больше, чем у всех остальных, она ответила, что на это есть веские причины.

— Вы спросили ее, откуда у нее такие деньги? — поинтересовался Саймон.

— Разумеется. Гарри очень беспокоился и все время пытался выпытать у нее, где она их взяла, но она только сказала, что деньги эти не краденые и не связаны ни с каким преступлением. Гарри даже заставил ее поклясться на Священной Книге. Она уверила его, что получила их честным путем, что это подарок. Но лично я всегда по этому поводу беспокоилась. И сейчас беспокоюсь еще больше.

— И вы до сих пор не имеете представления, откуда они взялись?

Она поколебалась.

— Я все думала, что, может быть, ее затащил в постель какой-нибудь богатый господин и это была плата за ее девственность. Потому что я могу поклясться, что она была невинной, когда поступила в услужение к миледи, хотя за ней ухаживали многие славные парни, например Джон, сын нашего соседа, но наша Элайза была холодной девушкой. Хотя, перед тем как уехать, она сказала, что теперь может выйти замуж и успокоиться и Джон подойдет, как и любой другой. Еще мне приходило в голову, что она обнаружила, что беременна, и виновный в этом человек дал ей денег, чтобы она могла выйти замуж, хотя… — с горечью добавила она, — редкий господин расстанется с такой крупной суммой. Что касается мужа, то молодой Джон и в самом деле был ею очень увлечен, а тридцать гиней способны склонить любого молодого человека к такому браку, неважно, есть ребенок или нет. Тем более что срок у нее наверняка был очень небольшой и ребенка вполне можно было выдать за недоношенного. Вот почему я спросила про гороскоп, действительно ли она приходила к вам за этим или вы просто решили нас пожалеть?

Саймон покачал головой.

— Нет, я сказал правду. Она действительно приходила за гороскопом и маковым сиропом для госпожи, и я могу с уверенностью сказать вам, что тогда она никак не могла быть беременной.

Она сразу разобралась в нюансе.

— Что вы имеете в виду?

— То, что она была беременна, когда умерла. Срок — месяца три. Так вышло, что я помогал вытаскивать ее тело из реки и осмотрел ее.

Миссис Паргетер побледнела.

— Значит, она все же могла покончить с собой?

— Это возможно, но я так не думаю. От вас утаили правду. Я скажу вам сейчас, что я видел ее тело и могу утверждать, что ее связывали, прежде чем бросить в воду, где она и утонула. Приговор следствия был «преднамеренное убийство».

— Милостивый Боже! — воскликнула женщина. — Господи всемогущий! Нам сказали только, что она не сама утопилась. Так она все же была беременна? Если вы правы, то, возможно, из-за этого ее убили? Хотя зачем кому-то поступать так ужасно?

— Я не знаю, миссис Паргетер, — сказал Саймон. — Но я собираюсь сделать все возможное, чтобы выяснить. А пока мне думается, что вам лучше ни с кем об этом не разговаривать. Конечно, если у вас хватит сил.

Она подняла голову.

— Мне придется быть сильной. Мне представить трудно, что сделают Гарри и Джошуа, если им такое придет в голову, и один Господь ведает, что произойдет, если они узнают наверняка. — Когда Саймон уходил, она сжала его руку в молчаливой благодарности. — Вы были очень добры, сэр. Очень редко случается, когда человек в вашем положении проявляет такой интерес.

— Поверьте мне, — сказал он, — я сам не успокоюсь, пока во всем не разберусь. Когда я узнаю больше, я свяжусь с вами.

Через полчаса миссис Паргетер с удивлением увидела у своих дверей дворецкого сэра Уолфорда. Мэтью Лоуренс был напыщенным, самовлюбленным человеком, которого терпеть не могли остальные слуги, главным образом, потому, что мало что из происходящего в имении ускользало от его глаз, о чем он немедленно докладывал господину. Миссис Паргетер ничего не оставалось, как пригласить его зайти. Она уже начала говорить, что вернется на работу на следующий день, но он перебил ее.

— Это вы сами решите, так распорядилась миледи. Но я пришел сюда по другой причине. Мне сообщили, что у вас побывал гость. Человек из Лондона. Могу я поинтересоваться, почему он навестил вас именно сегодня, в такой день?

Она подивилась, как он смог узнать о визите так быстро.

— Это был доктор, господин Лоуренс. Доктор Саймон Форман. Он, похоже, случайно заночевал в деревне и, услышав о смерти Элайзы, зашел, чтобы выразить свои соболезнования, потому что она консультировалась у него в Лондоне. — Даже если бы Саймон не предупреждал ее, она настолько не любила дворецкого, что все равно больше бы ничего не сказала.

— Ясно. Он рассказал, зачем она к нему приходила?

— Он сказал, что она попросила лекарство для своей госпожи, леди Оливии, а так же, как многие молодые глупышки, хотела, чтобы он составил ее гороскоп.

Дворецкий подумал.

— И это все?

— А что еще может быть?

Дворецкий молча разглядывал женщину.

— Так вы говорите, что доктора звали Форман?

Миссис Паргетер кивнула и закрыла за ним дверь. Вернувшись в дом, Лоуренс немедленно взял перо и бумагу и быстро написал записку своему хозяину, сэру Уолфорду, после чего позвал слугу и приказал ему немедленно отвезти записку в Лондон, причем ехать быстро, останавливаясь только в случае крайней необходимости.

Глава 7

Леди в сером

Усталый посыльный благополучно прибыл в дом сэра Уолфорда на следующее утро и после долгих препирательств с привратником был впущен в дом. Сэр Уолфорд, который по утрам обычно пребывал в дурном настроении, не проявил восторга, когда ему сообщили, что прибыл курьер со срочным посланием из поместья, но, прочитав записку, тут же послал за секретарем. Судьба Элайзы была настолько ему безразлична, что он даже не удосужился спросить, чем закончилось следствие. Девушка умерла, ее увезли домой, чтобы похоронить, и все, больше говорить не о чем. Если он вообще думал на эту тему, то только чтобы порадоваться, что дорогая безделушка была найдена на ее теле и возвращена в дом. Поэтому, когда ему напомнили об этом деле, он разозлился.

Когда Фрэнсис Даун вошел, он сунул ему письмо и потребовал объяснения. При этом он раздраженно ходил по комнате.

— Что это значит? — прорычал он, когда Даун прочитал письмо управляющего. — Этот доктор Форман. Это не тот человек, который приходил сюда и рассказывал нам о смерти девицы?

Дайн подтвердил, что да, тот самый.

— Тогда какого черта он рыскает по моему имению?

— Если верить письму Лоуренса, он оказался в деревне случайно, он так сказал миссис Паргетер, — спокойно ответил секретарь. — Но если хотите знать мое мнение, то я считаю, что он поехал туда намеренно, с собственной целью.

— И какой целью? Почему он вмешивается в мои дела?

— Наверное, сэр, вы не знаете, что выяснилось во время следствия?

— Чего я не знаю? Только ради бога, не ходи вокруг да около.

Даун заговорил самым своим ласковым тоном.

— Не знаете, что приговор по делу Элайзы был — «преднамеренное убийство»? И все благодаря доктору Форману.

Сэр Уолфорд так удивился, что застыл на месте.

— Ты что, совсем рехнулся?

— Доктор Форман заметил следы на запястьях девушки, — продолжил Даун. — Следы эти, как он сказал, могли быть оставлены только веревкой, которой она была связана. Были и другие признаки, которые говорили о том, что она была убита, и присяжные с удовольствием согласились, хотя коронера это разозлило. Поэтому я полагаю, что Форман направился в Вейл, чтобы узнать, не найдется ли там других доказательств его версии.

— Этот человек представляет для нас угрозу! — рявкнул сэр Уолфорд.

— Не возражаю, — согласился Даун.

— Так что мы будем с этим делать, — снова проревел хозяин, — пока он не поставил на уши не только весь город, но и предместье?

— Если вы дадите мне высказаться, сэр, — ответил Даун, — то я скажу, что, по моему мнению, есть два способа помешать ему причинить нам еще большее зло. Во-первых, когда я рассказал вашей дочери в приговоре, она поведала мне, что Элайза как-то говорила ей, что завела буйного любовника, который иногда ее поколачивал. Ваша дочь из сочувствия к горничной умоляла ее бросить этого любовника. Если доктор Форман прав, то можно сделать вывод, что она не последовала совету леди Такетт. В таком случае на нее могли напасть, прежде чем утопить, и виновником здесь, без сомнения, является этот ее любовник. Возможно, даже, что она собиралась передать ему украденную подвеску, но прежде чем она успела это сделать, они разругались.

Сэр Уолфорд задумался.

— А Оливия знает, как зовут этого человека?

— Не думаю. Она только сказала, что он вроде бы моряк. Нет сомнений, что в данный момент он уже благополучно плывет на другой конец света.

— Ну, это хоть что-то, — проворчал сэр Уолфорд. — Так какое это имеет отношение к доктору Форману?

— Я предложил вашей дочери написать письмо коронеру, изложив ситуацию и пояснив, что она была слишком расстроена, чтобы сообщить ему об этом до следствия. Она также может предложить рассказать об этом доктору Форману, если он никак не успокоится. Это поможет утрясти дела с конторой коронера.

— А Оливия написала?

— Я не спрашивал.

— Тогда давай выясним. Пойди и скажи ей, что я желаю немедленно ее видеть.

Он ждал с нарастающим нетерпением, но Даун вернулся и сообщил, что леди Оливия куда-то уехала.

— Ладно, тогда я напишу коронеру! Вернее, ты напишешь, а я подпишу. Сделай это сейчас же. И немедленно отправь! — Сэр Уолфорд помолчал. — Ты вроде говорил, что есть еще второй способ избавиться от Формана?

Даун улыбнулся.

— Я потрудился и собрал все сведения о нем. От вашего имени, — поспешно добавил он. — И я узнал, что Королевский колледж врачей не слишком хорошего о нем мнения. Он никто, появившийся ниоткуда, и ему пришлось постараться, чтобы убедить Королевский колледж, что он обладает хорошей квалификацией. Более того, они вызывали его на Совет несколько раз. Один из них даже сказал мне, что считает Формана самозванцем. Они некоторое время отказывали ему в лицензии на практику.

— Выходит, он не настоящий врач? — спросил сэр Уолфорд.

— Он утверждает, что обучался в Италии, и создается впечатление, что в конечном итоге ему удалось убедить Кембриджский университет признать его, так что Колледж был вынужден последовать примеру университета. Но имеется изрядное количество людей, которые были бы рады, если бы у него отняли лицензию. Разумеется, стоит привлечь их внимание к врачу, который вмешивается в дела других людей, не имеющих ничего общего с медициной. Если еще учесть, что он только что огорчил выдающегося коронера. Юридической жалобы в Королевский колледж будет достаточно, чтобы лишить его практики.

Сэр Уолфорд потер ладони.

— Ты хорошо поработал, Даун, очень хорошо. Напиши письмо врачам и отправь его поскорее. Я не позволю никому вмешиваться в мои дела!

Саймон и Джон вернулись с Лондон на следующее утро, проведя ночь в гостинице примерно в пятнадцати милях от города. Как всегда случалось во время его отсутствия, казалось, половина местного населения захворала и почувствовала необходимость во врачебной консультации. Аптекарь приходил дважды, чтобы узнать, какие ингредиенты требуются для лекарства от опоясывающего лишая, и сейчас он снова сидел на кухне, дожидаясь возвращения Саймона. Анна также сообщила ему, что накануне приходила леди в сером и, не обнаружив его дома, вернулась сегодня утром. Она отказалась назваться.

Он первым делом дал аптекарю список ингредиентов для лекарства от лишая: прокипятить листья подорожника в ячменном отваре, в который потом добавить размельченный фиалковый корень, немного железистой глины и немного размельченного красного железняка. Аптекарь все аккуратно записал и поблагодарил Саймона. Хотя Саймон в основном сам готовил свои лекарства, аптекарь всегда просил у него совета, держал у себя большие запасы микстур, мазей и других ингредиентов, которыми пользовался Саймон, и поставлял их ему в готовом виде. Как и большинство специалистов его профиля, аптекарь не только снабжал врачей, но и прописывал лекарства сам, в основном тем, кто был слишком беден или боялся обратиться к врачу.

— От этой скверной погоды, доктор, много случаев цинги. Как ее лучше лечить?

— Если дело не зашло слишком далеко, пусть едят водяной кресс. Полагаю, вы им это уже посоветовали или давали сами вместе со сладкой кашей.

— Ага, — подтвердил аптекарь, — но во многих случаях болезнь не отступает.

— Тогда попробуйте репяшок, лакричник и ревень, сваренные в отваре полыни и корицы. Но больше всего им нужно хорошее лето, а с этим дела обстоят неважно. — Аптекарь поблагодарил Саймона и ушел.

Вояж в Эссекс дал Саймону обильную пищу для размышлений. Он отказывался думать, что неожиданное богатство Элайзы не имеет никакого отношения к ее гибели. Что касается доктора Джеймса Филда и его потерянного наследства, он не мог решить, значит это что-нибудь или нет. Вот если бы из Темзы выловили Оливию, тогда деревенского священника можно было бы заподозрить, — Саймон отдавал себе отчет, что начинает фантазировать. Но Филд ничего не выигрывал от смерти ее горничной. Все было очень запутано.

В этот момент вошла Анна и доложила, что леди в сером вернулась и требует, чтобы он немедленно ее принял. Ее провели в кабинет. Моя на кухне руки, Саймон забавлял себя мыслью, что темноволосая Авиза нашла его столь же неотразимым, какой нашел ее он, и вследствие этого пришла к нему за консультацией.

Когда он открыл дверь в кабинет, девушка в сером стояла на том же самом месте и в той же позе, что Элайза во время первого визита. На мгновение он похолодел. Но это не была беспокойная душа, не нашедшая успокоения. Рост, фигура, даже осанка были практически одинаковыми, но это не была Элайза Паргетер. Волосы Оливии Такетт были цвета темного золота, а бледно-серое платье сшито из отличного бархата. Он учтиво поздоровался, пододвинул к ней стул и предложил сесть. Они сели друг напротив друга по разные стороны стола. Он дивился, зачем она пришла.

— Жаль, что меня не было дома, когда вы приходили раньше, — сказал он.

Она пожала плечами.

— Я приходила без предупреждения, но, как видите, я все же вас застала. — Она начала говорить без всяких предисловий. — Вы явились причиной целого ряда лишних неприятностей, доктор Форман. Я полагала, вы достаточно заняты, чтобы проявлять столь живой интерес к смерти моей горничной.

Ему невольно понравилась ее откровенность.

— Боюсь, я не понимаю, — сказал он. — Может быть, вы будете так любезны и просветите меня относительно тех неприятностей, которые я якобы причинил, леди Такетт. Тело вашей горничной по чистой случайности оказалось на берегу около моего дома. Так как это тело досталось мне, я поставил в известность коронера и осмотрел его, как поступил бы в любом подобном случае.

— Но вы пошли дальше, не так ли? — продолжила она. — Заявили на следствии, что, по вашему мнению, ее убили.

— Я действительно так думаю. Основываясь на характере полученных ею травм. Как вы уже знаете, присяжные со мной согласились.

Оливия встала, волнение мешало ей сидеть спокойно.

— Очень жаль, что вы сначала не пришли ко мне и ничего мне не рассказали. Есть вопросы, которые я могла бы для вас прояснить.

«Интересно, что последует за этим?» — подумал он.

— Тогда, ради Бога, сделайте это сейчас, леди Такетт.

Она наклонила голову.

— Прекрасно. Если бы вы спросили, я бы рассказала вам, что у Элайзы уже несколько месяцев был буйный любовник, который иногда ее бил, и в вечер ее смерти у нее было с ним свидание. Я сообразила, что она пропала, только на следующее утро, в то самое, когда ее нашли в реке, потому что я провела предыдущий вечер в «Доминиканце» вместе с моей подругой Селией Уинтер. Наши отцы коллеги. Вернулась я значительно позже, чем рассчитывала, — у меня вдруг закружилась голова. В дом отца я приехала после полуночи, и, естественно, поскольку Элайзы не было в моих покоях, я решила, что она спит. И не стала ее будить.

— Я не раз предупреждала ее насчет этого любовника, но она не слушалась. Возможно, она испытывала удовольствие, когда ей причиняли боль. Вы должны знать, что есть такие женщины, да и мужчины тоже. Получается, что если ваши подозрения справедливы, то следует искать этого мужчину.

Саймон откинулся на спинку стула.

— Ясно. Разумеется, несть числа странностям, к которым прибегают некоторые мужчины и женщины, чтобы получить удовольствие, но я не верю, что Элайза Паргетер была одной из них. Я готов поклясться, что, когда она в первый раз приходила ко мне, у нее еще вообще не было любовника — никакого, не говоря уж о буйном. Из ее слов можно было сделать вывод, что она не имела никакого понятия о мужчинах, в то время, во всяком случае. Потом, естественно, она кого-то себе завела, потому что умерла беременной. Но я не думаю, что ее убил буйный возлюбленный. Теперь прошу меня извинить. Если это все, что вы собирались мне сказать, то мне нужно заняться приемом пациентов — меня не было почти три дня.

Оливия круто повернулась.

— Но это еще не все. Я также хотела проконсультироваться с вами, как со специалистом. Вы ведь врач, в конце концов.

— Чем я могу быть вам полезен?

— Такое впечатление, что я не могу зачать. Я уже несколько месяцев замужем, а ребенка все нет.

Саймон улыбнулся.

— Времени прошло совсем немного, миледи. Хотя есть женщины, которые рожают своего первого ребенка ровно через девять месяцев после свадьбы, есть и такие, которым приходится ждать месяцы, иногда годы. У вас месячные регулярные?

Она кивнула.

— А отношения с мужем удовлетворительные?

Она топнула ногой.

— Удовлетворительные? Как я могу ответить на такой вопрос? Если вы имеете в виду, сжимаю ли я зубы и позволяю ему грубо меня лапать и слюняво целовать, за тем следует две минуты совокупления (если он не слишком для этого пьян), как и пристало жене, то да, я выполняю свой долг. Но удовлетворение? Можно ли получить удовлетворение от ночи со свиньей в свинарнике?

Саймон сдержал улыбку и сказал:

— Я всего лишь имел в виду, поддерживаете ли вы супружеские отношения с вашим мужем. Я намеренно не назвал это любовным актом. Но я сказал вам правду. Еще рано беспокоиться. Однако, если хотите, я могу дать вам микстуру, которая могла бы помочь.

— Замечательно. — Она следила за ним, когда он шел к полкам, чтобы взять необходимые травы. Затем подошла к нему опять так близко, что он почувствовал запах ее духов. Глядя в ее темные, странные глаза, он подумал, что она в самом деле очень опасная и привлекательная женщина. Очевидно, его мысли отразились на лице, потому что она впервые ему улыбнулась. Затем ее настроение изменилось. — Если женщина однажды избавилась от ребенка, может она потерять способность зачать?

— Вы хотите сказать, что были беременны и избавились от ребенка?

Она закусила губу.

— Полагаю, то, о чем говорится в этой комнате, дальше ее стен не идет? Тогда да, примерно два года назад я оказалась в таком незавидном положении.

— И что вы сделали?

— Я пошла к женщине, которая живет около собора Святого Павла. Вы должны знать, что подобные вещи широко известны даже женщинам моего положения.

— Она дала вам микстуру или воспользовалась инструментом?

— Она дала мне микстуру. Такую горькую. — Оливия поморщилась при одном воспоминании. — Затем она наложила мне на живот пластырь, и через день, как она и обещала, начались боли. Сразу от нее я уехала в деревню с Элайзой, которая ухаживала за мной. Это было ужасно. Я думала, что умру.

— Кстати, вполне могли умереть, — заметил Саймон. — Это не только большой грех, это еще и очень опасно. Вы могли истечь кровью и умереть. И очень глупо, даже странно, что вы пошли на такое. Что же касается зачатия, то да, мог быть нанесен значительный вред, который помешает вам забеременеть.

— Ясно. — Она задумалась, потом тряхнула головой, будто хотела выбросить такую возможность из головы. — Скажите мне, доктор Форман, если вы не считаете меня глупой, то что вы обо мне думаете? — Она не отводила от него глаз.

— Я думаю, что вы умны и очень опасны, — ответил он. — Вот ваша микстура. Две недели вам следует пить по маленькой ложке на ночь, перед сном. Посмотрим, вдруг поможет.

— Она взяла зеленую склянку и осторожно опустила ее в карман платья, из которого тут же достала несколько монет.

— Я возьму с вас два флорина, миледи, потому что вы можете позволить себе мои услуги, тогда как многие, кто в них больше нуждаются, не могут.

Она спокойно заплатила.

— О вас говорят разное, доктор Форман. Что вы некромант, заключивший пакт с дьяволом, и что вы можете вызывать духов. Но я в это не верю. Еще говорят, что вы единственный, кто знает секрет, как вылечить от чумы.

— Тут нет никакого секрета. У меня крепкое здоровье, я пользуюсь своими лекарствами и срезаю бубоны, если они появляются, чистым инструментом.

Они подошли к двери.

— Вы женаты? — внезапно спросила она.

— Нет, не женат, — ответил он со злостью, удивившей его самого.

— Я только спросила. Значит, ни одна женщина не увлекла вас достаточно глубоко?

— Я этого не говорил.

Она хитро улыбнулась.

— Или у вас другие наклонности? Не надо так реагировать. Это широко приветствовалось во времена древних греков, таких людей и сегодня много. Поговаривают, что среди них поэт Роуз и Кристофер Марло.

Он невольно улыбнулся.

— Поверьте мне на слово, я не из их числа.

Она засмеялась.

— Не обижайтесь, я просто пошутила. Потому что должна признаться, что слышала, будто некоторые женщины, обращавшиеся к вам за консультацией, предлагали вам расплатиться натурой и вы не возражали. Возможно, если лекарство не поможет, мы тоже могли бы договориться о таком способе оплаты? Кто знает, может быть, вы наградите меня наследником?

«Какую игру она затеяла», — подумал Саймон.

— Как бы вам не разочароваться — во всех отношениях, — ответил он. — А пока пейте лекарство, и будем надеяться на успех.

— Успех мне необходим в любом случае, — сказала она, пока он накидывал плащ ей на плечи. — Уж слишком многое от этого зависит. Я должна идти. Я и так слишком надолго оторвала вас от ваших больных. И забудьте об Элайзе, доктор Форман. Поверьте мне, нет никакого смысла глубже лезть в это дело.

Он открыл дверь, и Оливия вышла, не оглянувшись. Он сосредоточенно смотрел ей вслед. Вернулся в кабинет, остановившись на пороге, потому что вспомнил, как на мгновение принял ее за призрак Элайзы. Именно в этот момент ему пришла в голову фантастическая мысль.

Глава 8

Маковый сироп

Оливия покинула дом Саймона в задумчивом настроении. За ней шел слуга, который весь иззевался, дожидаясь свою госпожу и досадуя, что ей не пришло в голову разрешить ему подождать в таверне. Бэнксайд был неподходящим районом, где знатная леди могла ходить пешком, поэтому у него всегда была с собой большая палка на всякий пожарный случай. Она шла быстро, вряд ли замечая что-то вокруг, не в состоянии выбросить из головы «блестящую идею», с которой и начались все эти ужасные события.

Она так глубоко задумалась, что едва не прошла мимо собственных ворот. Здесь ей пришлось расстаться с воспоминаниями. Она встала рано, оставив Маркуса, как обычно, храпеть в их постели, распространяя кислый запах перегара, и улизнула из дома незаметно. Она предполагала, что отец, занятый своими делами, вряд ли ее хватится, а что касается Маркуса, то у каждого была своя жизнь, хотя они и жили под одной крышей.

Она не сразу застала доктора Формана, поэтому отсутствовала дольше, чем собиралась, но она была совершенно неготова к тому приему дома, который был ей оказан. Прежде всего взволнованная служанка доложила ей, что разгневанный отец искал ее все утро и велел слугам прислать ее к нему сразу же, как она вернется. Затем, не успела она отдать свой плащ горничной и отправиться на поиски сэра Уолфорда, как появился Маркус в сапогах со шпорами, явно готовый к путешествию. Из его дома прибыла депеша, в которой говорилось, что у его отца накануне случился приступ, поэтому он немедленно собрался в путь, чтобы узнать, насколько это серьезно. Он сказал Оливии, что, вероятно, задержится ненадолго, но если придется остаться в Кенте на продолжительный срок, она должна будет к нему присоединиться.

Оливия ответила что-то невнятное. Она терпеть не могла дом Такеттов в Кенте. Мать Маркуса умерла несколько лет назад, и это, помимо того, что папаша и сыночек промотали свое состояние, привело к тому, что все там было страшно запущено. Крыша когда-то величественного здания протекала, везде было сыро, полы изъели жучки, гобелены сгнили и в таком виде продолжали висеть. У плохих хозяев всегда плохие слуги, так что обслуживание было из рук вон плохое. Оливия, привыкшая к комфорту своего лондонского дома и уюту загородного поместья, находила все это невыносимым. Она даже считала, что ей повезло: Маркус ненавидел провинцию и предпочитал жить в Лондоне. Она попрощалась с ним, вежливо передала отцу привет и пожелания скорейшего выздоровления и пошла своим путем.

Она застала сэра Уолфорда, склонившимся над бухгалтерскими книгами вместе с Фрэнсисом Дауном. Когда она вошла в комнату, он поднял голову, буркнул приветствие и раздраженно спросил, где она была.

— Я всего лишь ходила выбрать новый шелк на платье, — сказала она, — а затем пошла к мастерице, которая делает воротники. Заказала у нее модный, желтый.

— Ты явно не торопилась, — проворчал он. — Да ладно, теперь по крайней мере ты можешь мне сказать, почему меня не известили о приговоре, вынесенном на следствии у коронера по поводу твоей горничной, Элайзы?

— Ты был занят, папа, к тому же, если ты помнишь, ты мне четко сказал, когда доктор Форман приходил, чтобы известить нас о ее смерти, что это мое дело, не твое. Я не сочла нужным тебя беспокоить.

Упоминание о докторе Формане заставило сэра Уолфорда витиевато выругаться, что он редко позволял себе в присутствии членов семьи.

— Черт побери, но этот человек для нас опасен, это шарлатан, сующий нос не в свои дела, которому каким-то образом удалось околдовать присяжных и заставить их вынести идиотский приговор, просто курам на смех, и все только ради того, чтобы ославить славный дом Барнесов. — Далее сэр Уолфорд круто сменил курс и спросил у дочери, написала ли она письмо коронеру, как советовал Даун, чтобы поведать ему о том, что у Элайзы был буйный любовник. Она ответила, что еще не успела.

— Тогда очень кстати, — огрызнулся он, — что нашелся человек, который сделал это за тебя. Когда Даун мне все рассказал, я сам послал письмо Монктону сегодня утром, где обо всем написал.

— Если ты злишься из-за этого, то я прошу прощения: я сожалею, что не написала письмо, но теперь, полагаю, главное то, что такое письмо все же отправлено.

— Дело не только в этом, моя девочка. Ты знаешь, что Форман был в Стратфорде-Сен-Энн? Лоуренс выяснил, что у него хватило нахальства там все разнюхивать. Похоже, он провел довольно много времени с Джеймсом Филдом и, кроме того, навестил Паргетеров в день похорон.

Это ее удивило, но она постаралась скрыть свое удивление, только спросила у отца, зачем, по его мнению, ему это нужно.

Сэр Уолфорд нетерпеливо отмахнулся.

— Откуда я знаю? Лоуренс пишет, что вытянуть что-то из миссис Паргетер ему не удалось, она лишь сказала, что он проезжал мимо и, узнав о смерти ее дочери, зашел, чтобы выразить соболезнования. Но не говорите мне, что он оказался там случайно! Не знаю зачем, но он отправился туда преднамеренно, чтобы там поразнюхать, хотя я представить себе не могу, что он надеялся там найти. Тем не менее благодаря Дауну этому будет положен конец.

На секунду ей показалось, что отец с Дауном решили разделаться с Форманом так, как она недавно просила секретаря. Она обнаружила, что уже не хочет этого, разве что не будет никаких других вариантов. Фрэнсис Даун улыбнулся ей, глядя прямо в глаза, как будто догадывался, о чем она думает.

— Я уже доложил вашему отцу, миледи, что мне удалось узнать, будто доктора Формана очень недолюбливает Королевский колледж врачей, который дал ему лицензию на практику под значительным давлением Кембриджского университета. По сути, многие считают его едва ли не шарлатаном. Я, от имени вашего отца, направил письмо в колледж, сообщив им, что доктор Форман дискредитирует профессию врача, вмешиваясь в дела, к которым он не имеет никакого отношения, и что он серьезно оскорбил сэра Уолфорда. Он также вызвал раздражение выдающегося коронера, сделав нелепые заявления, которые убедили присяжных вынести приговор, совершенно неподобающий, с точки зрения коронера, и бросающий тень на уважаемый дом сэра Уолфорда. Сэр Уолфорд считает, что они примут незамедлительные меры относительно доктора Формана.

— Пусть попробуют не принять! — вмешался сэр Уолфорд. — Я не успокоюсь, пока этот негодяй не потеряет средства к существованию. Что скажешь, Оливия?

— Похоже, ты все учел, папа, так что, если я больше тебе не нужна, я займусь домашними делами. Ты, по-видимому, знаешь, что Маркус отправился в Кент, поскольку лорд Такетт заболел.

— Ты можешь идти. Полагаю, — добавил сэр Уолфорд, — если старый Такетт умрет, тебе придется проводить много времени в Кенте. Вот там уж домашних дел у тебя будет по горло. — Он повернулся к своим книгам, и Оливия, избегая смотреть на Дауна, быстро вышла из комнаты.

Хотя леди Барнес мало времени проводила в Лондоне, в ее доме все было прекрасно налажено. Кухарка, с которой Оливия теперь обсуждала меню на сегодня и на завтрашний день, была просто замечательной, а старательная экономка следила за тем, чтобы в доме был порядок, достойный богатого купца, который часто принимает гостей и коллег, как английских, так и из-за рубежа. Убедившись, что все в порядке, Оливия вернулась к себе в комнату в крайне возбужденном состоянии. Она была довольна тем, как вела себя с Саймоном Форманом. Он в самом деле был очень привлекательным мужчиной, так что ее предложение было не совсем шуткой. Она вспомнила, как резко он прореагировал на ее вопрос о жене, и задумалась о том, что за этим может скрываться. Она ушла от него убежденной в том, что он поверил в ее алиби и нет никакого смысла дальше ворошить это дело о смерти девушки. Если же он не примет к сведению ее слова, то ее отец, науськанный Фрэнсисом Дауном, обязательно разворошит все это осиное гнездо.

На следующее утро, после спокойной ночи без вызовов и в отсутствии больных, Саймон решил проверить свои лекарства, мази и целебные травы, чтобы выяснить, не нужно ли что-то купить у аптекаря, собирателей трав и торговцев, привозящих специи и минеральные ингредиенты. Его собственные лекарственные травы отставали в росте на недели из-за плохой погоды, а те, что он собирал прошлым летом, быстро теряли свою силу. Он был очень пунктуален и, принявшись за дело, проверял все с предельной тщательностью, попросив Анну протирать каждую полку, по мере того как он ее освобождает. Она обрадовалась такой возможности, потому что обычно он не подпускал ее к своим полкам, коробкам и ящикам.

Он открывал крышки и пробки сосудов и склянок, проверяя содержимое и записывая, какие ингредиенты ему потребуются, но мысли его постоянно крутились вокруг ста гиней Элайзы, колоссальной суммы для молодой горничной. Скорее всего, ей платили за то, чтобы она держала язык за зубами. Вне всякого сомнения, в доме Барнесов, как и в любом другом, хранилось множество тайн, но если это и в самом деле было так, то размер суммы подразумевал нечто экстраординарное. Он размышлял о том, что бы это могло быть.

Итак, если она пошла по такому пути, то к кому прежде всего обратилась? Наиболее вероятный кандидат — Оливия, но зачем Элайзе ставить под угрозу свою работу, которой наверняка завидовали многие девушки в округе?

А может быть, она попыталась шантажировать самого сэра Уолфорда или Маркуса Такетта? Элайза — девушка умная и легко могла узнать многие тайны. Но Саймон подумал, что она слишком разумна, чтобы нагло воспользоваться каким-нибудь компрометирующим материалом, попавшим ей в руки, — она должна была понимать, что, если ее требование денег не будет удовлетворено, ее в лучшем случае выгонят из дома без всяких рекомендаций и надежды найти другую работу, а в худшем — как-нибудь подставят и обвинят в нечестности или безумии. В этом случае она рисковала попасть либо в тюрьму, либо в психушку.

Возникал также вопрос: чьего ребенка она носила? Кто был отцом? Кто-то из живущих в доме? Если это был член семьи, она могла рассчитывать на скромную сумму, а если же кто-то из слуг, тогда ее могли выдать замуж. Он снова вспомнил об удивительном внешнем сходстве двух женщин. Идея, конечно, была дикой, но не могло так случиться, что или случайно, или намеренно их перепутали? Что, если Элайзу убили, приняв за Оливию? Но в этом случае, разумеется, убийца понял бы свою ошибку еще до того, как стало слишком поздно.

Саймон совершенно запутался. Как раз в этот момент он снял с полки стоявшую в дальнем ряду бутылку с маковым сиропом и увидел, что она наполовину пуста. Он посмотрел на нее на свет, заглянул внутрь. Он ни за что бы не забыл, если бы прописал такое количество. Он показал бутылку Анне, которая на секунду оставила свою работу и отрицательно покачала головой. Разумеется, Джон никогда… Саймон громко позвал слугу и отправился на поиски. Обнаружил он его во дворе, где тот чинил седло.

— Ты что-нибудь знаешь о том, куда пропал маковый сироп из этой бутылки? — сурово спросил он.

Выражения на лице Джона было достаточно. Взревев от ярости, Саймон схватил его за шиворот, втащил в дом и впихнул в кабинет, где на столе стояла эта чертова бутылка. Отпустив слугу, Саймон отошел на шаг и показал на бутылку. Один взгляд на лицо хозяина подсказал Джону, что его ждут серьезные неприятности. Он хотел было что-то сказать, но Саймон не стал слушать.

— Мне не нужны твои оправдания. Это не мог быть никто, кроме тебя, потому что только ты проводишь здесь достаточно времени, чтобы украсть сироп и скрыться с ним. Более того, найти склянку, куда его перелить.

Анна никак не реагировала, поскольку не понимала, в чем дело, но Джон понял, что пора признаваться, и пробормотал, что он действительно отлил часть.

— Но только по вашему распоряжению, сэр.

— Моему распоряжению? Что ты мелешь, черт возьми? Мои распоряжения раз и навсегда запрещали тебе прописывать что-то самостоятельно.

— Я знаю, — пробормотал несчастный слуга, — но она так уверенно говорила, что шла к вам, но встретила вас по дороге, у собора Святого Павла, что вы торопились и велели ей идти сюда и попросить у меня макового сиропа, чтобы я его ей дал вместо вас. Я несколько раз ее переспрашивал, чтобы убедиться, что вы действительно так сказали, но она снова и снова…

— Кто она? Чье указание ты предпочел моему?

У Джона аж челюсть отвисла.

— Так то же была она, доктор Форман. Эта девушка, Элайза… которая умерла.

Саймон смотрел на него с таким возмущением, что Джон почувствовал, как у него похолодело в низу живота. Ему ясно представилось, как его вместе с Анной и ребенком выгоняют на улицу. Саймон мрачно смотрел на него.

— Пойдем-ка выйдем, — предложил он голосом, дрожащим от ярости, затем повернулся к Анне. — Продолжай протирать полки, к тебе все это не имеет никакого отношения.

Когда они оказались на улице, он взорвался:

— А ты, недоумок, безмозглый идиот, рассказывай мне теперь все подробно!

Джон с грехом пополам рассказал ему, что произошло. Как пришла Элайза, как сказала, что доктор велел ей прийти к нему, чтобы он дал ей снотворное, как он все время собирался рассказать об этом хозяину, правда-правда, но как-то все так запуталось, что он почти забыл вплоть до того момента, когда Элайзу выловили из Темзы.

— И когда же она приходила? — спросил Саймон.

Джон подумал и сказал, что ему кажется, это произошло через неделю после ее первого визита.

— Да, верно. Припоминаю, она даже сама так сказала. Она сказала, что вы велели ей прийти еще за лекарством, если будет нужно, а первая бутылка не помогла, не вылечила у хозяйки бессонницу. Я думаю, она где-то пряталась, ждала, когда вы уйдете. Она мне хорошо заплатила, дала полсоверена. Я положил его в вашу коробку для бедных, — добавил он в надежде, что добрый поступок может ему помочь. — Я знаю, мне не следовало так поступать, доктор, но она вела себя так уверенно. И я ведь никому не навредил, верно?

Саймон стукнул рукой по ближайшему ящику и, только когда его пронзила боль, сообразил, что это поврежденная рука. Естественно, настроение у него не улучшилось.

— Еще бы, она точно знала, что ей нужно. Вполне могу в это поверить. Что касается вреда, приятель, то такого количества макового сиропа хватит, чтобы усыпить табун лошадей. Разве ты не понимаешь, — продолжил он, увлекаясь, — что этот маковый сироп почти наверняка привел ее к смерти? По меньшей мере им могли воспользоваться те, кто хотел с ней разделаться, чтобы лишить ее способности сопротивляться, связать ей руки и утопить.

Джону оставалось только пробормотать, что он ужасно сожалеет, что так получилось. Саймон устало взглянул на него. В целом Джон был хорошим и надежным слугой, а Анна содержала дом в идеальном порядке. Человек совершил глупую, возможно, фатальную, ошибку, но Саймон мог легко поверить, что Элайза была очень убедительной, как утверждал Джон.

— Ладно, ладно, — сказал Саймон со вздохом. — Пока оставим все как было. Но пусть это будет тебе уроком на будущее. Если подобное снова случится, второго шанса я тебе не дам.

Обрадованный Джон быстренько скрылся с глаз долой во двор, а Саймон вернулся в кабинет, удрученно качая головой. Возможно, он немного преувеличил, когда говорил, что Элайза взяла достаточно макового сиропа, чтобы усыпить табун лошадей, но его вполне хватило бы для дурных дел, и большая его часть, по-видимому, все еще находилась в руках Оливии Такетт.

Глава 9

Совет врачей

Обнаружив пропажу макового сиропа, Саймон провел большую часть дня над размышлениями, не следует ли ему что-нибудь сделать в связи с этим. Может быть, обратиться напрямую к Оливии Такетт и объяснить, что такое большое количество опасно и она должна вернуть ему то, что осталось. Но она может сказать, что никогда не посылала Элайзу за сиропом и, следовательно, ничего о нем не знает, или напомнить ему, что за сироп заплачено и поэтому он принадлежит ей. Саймон всегда был исключительно осторожен, когда прописывал лекарства. Он знал, что некоторых врачей не волнует, что они дают своим больным, большинство из которых они видят очень редко либо вообще только один раз. Кроме того, он знал, что многие из них были простыми знахарями, не имели образования, лечили случайных людей и пичкали их снадобьями, от которых было больше вреда, чем пользы. И теперь подобное случилось с ним, а ведь он записывал каждый случай и каждое прописанное лекарство в свой специальный журнал.

На следующее утро было много работы, пациенты один за другим стучались в дверь начиная с восьми часов. Женщина привела двоих детей со стригущим лишаем. Он дал ей порошок из можжевельника и сказал, что это растение наверняка есть у нее в саду, так что она сама впредь сможет делать лекарство. Затем появился рабочий с фурункулами, от которых Саймон прописал ему барбарис, прокипяченный в белом вине. Затем появилась молодая женщина с раскосыми глазами, этой нужен был гороскоп. Последним пришел Томас Поуп, актер из труппы «Люди лорда адмирала», выступающей в местном театре. Театральные деятели часто обращались к Саймону за советом и не только потому, что он жил среди них, но, как заядлый театрал, был на короткой ноге с большинством актеров и их семьей.

— Нетрудно догадаться, что с тобой приключилось, друг мой! — сказал он, когда Поуп вошел в кабинет. — Глаза слезятся, из носа течет.

— Сомневаюсь, что вылечить будет так же легко, — ответил актер охрипшим голосом. — Это все поганая погода виновата. В театре ужасно холодно, а сырость плохо влияет на голос. Хенслоу, — добавил он, — собирался сам меня лечить.

Филипп Хенслоу, торговец древесиной, строитель, самодеятельный антрепренер и заодно владелец местного театра славился тем, что воображал себя целителем и прописывал свои чудовищные снадобья членам своей труппы. Его стремление попробовать свои силы в этой области заканчивалось либо тем, что под угрозой лечения его снадобьем больной чудесным образом немедленно выздоравливал, либо, если это было нереально, несся галопом к ближайшему врачу.

— Ну, теперь ты не хуже меня знаешь, что вылечить насморк практически невозможно, но я сделаю все, чтобы облегчить твои страдания. — Он порылся среди бутылок, нашел две и приготовил пару склянок, одну побольше, другую поменьше. Затем заполнил обе.

— Первое — лакричник обыкновенный, его надо принимать в течение дня. Меньше будет течь из носа. Второе следует мешать с вином, оно поможет твоему больному горлу. Это чистец сарацина, очень сильное растение, на него влияет Сатурн, и его можно принимать от многих болезней. Как явствует из названия, его привезли сюда крестоносцы вместе с соком белого мака… — Он замолчал, внезапно вспомнив о пропавшем снотворном. В голове возникла идея.

— Сядь на минутку, Томас, — попросил Саймон, — мне хочется с тобой посоветоваться. Я дам тебе стакан чистеца с вином, чтобы облегчить твои страдания. Скажи мне, — спросил он, наливая смесь в стакан и передавая его актеру, — много ты знаешь пьес, в которых госпожа меняется местами со своей горничной?

Поуп немного подумал.

— Есть несколько старых комедий, но мы их сейчас не ставим. Такие комедии писались еще римскими драматургами, но если я правильно помню, подобные сюжеты случались и в веселых рассказах Боккаччо.

— Ты не припомнишь, зачем производилась такая замена?

— А, обычное дело. Чтобы госпожа могла улизнуть из дома от своего отца или мужа и встретиться с любовником. Попадаются еще сюжеты, которые мы называем «подмена в постели», в которых одна девушка, причем не обязательно горничная, ложится в постель вместо другой в брачную ночь, потому что на самом деле женой должна была стать она, но после помолвки жених ее бросил, а она его продолжает любить, тогда как настоящая невеста не любит. Лично я считаю это глупостью, потому что не верю, что в реальной жизни мужчину можно надуть таким образом. Я никогда бы не принял чужую девицу за мою Дженни в брачную ночь, это же нужно упиться до беспамятства!

Саймон улыбнулся. Все знали, как тепло Томас с Дженни относятся друг к другу. Но тема его заинтересовала.

— Значительно больше историй, в которых хозяин меняется местами со слугой, потому что хочет, не раскрывая себя, завладеть очаровавшей его девушкой, а слуга тем временем выполняет его обязанности в обществе, и никто ни о чем не догадывается. Есть такой сюжет в старой пьесе, где жених укрощает умную невесту. — Он помолчал. — Ты подал мне идею. Возможно, я предложу кому-нибудь из молодых борзописцев переписать эту пьесу. Надо будет сказать Хенслоу.

Саймон задумался.

— Но если ставки велики и госпожа и горничная поменялись местами, не может так случиться, что горничная впоследствии будет представлять угрозу для госпожи?

— Теперь мы уже говорим об интриге и трагедии, а не о комедии, — заметил Поуп. — Это больше напоминает итальянские или испанские пьесы, чем все остальное, что мы ставили в театре. — Внезапно он с любопытством взглянул на Саймона: — Не хочешь ли ты сказать, что такое и в самом деле произошло? В жизни?

Саймону всегда нравился Поуп, к тому же ему ужасно хотелось поделиться с кем-нибудь.

— Пожалуйста, держи язык за зубами, но да, хоть я и не уверен, мне кажется, что такое произошло. Только я не могу понять, каким образом и зачем. Просто у меня такое чувство. Но произошло это или нет, горничная теперь мертва, ее вытащили несколько дней назад из реки со следами от веревок на запястьях.

Поуп присвистнул.

— Вот мировой сюжет для драмы! Может быть, я внесу это предложение, разумеется, только в качестве идеи: «Трагическая ошибка — убили одну вместо другой». — Затем он замолчал, как будто его поразила неожиданная мысль. — Слушай, ты ведь говоришь о девушке, которую нашли неделю назад, так? Я с компанией был в тот вечер в «Якоре», когда состоялось слушание, так все только и говорили, что о приговоре — преднамеренное убийство! Как неприятно. Если я что-либо еще узнаю, я тут же дам тебе знать, а сейчас, думается, мне лучше заняться работой, пока Хенслоу не заставил меня пить зелье из земляных червей, настоянных в моче подростков, или что-нибудь в этом роде. — Он встал. — Твое лекарство смягчило мне глотку, но я все же не понимаю, как я смогу играть сегодня с таким голосом.

— Разве ты не можешь пару дней отдохнуть? Ты рискуешь связками, если будешь продолжать в том же духе.

— Ты же знаешь Хенслоу, если дело касается денег. У него редко подменяют заболевших актеров. А сегодня опять дают «Тамбурин». Мне предстоит убедить аудиторию, что я сильный и храбрый вояка, готовый присоединиться к Тамбурину и «победить во всем мире», а я могу издать только писк. Зрители меня изничтожат! — С этими словами он вышел.

Разговор с Поупом растревожил Саймона. Если его предварительная версия верна и Оливия и Элайза по какой-то причине поменялись местами, то возникает много вопросов. Самое главное — зачем это было нужно и почему Элайза согласилась. Очевидный ответ на последний вопрос — деньги, хотя она могла так поступить и из преданности или по принуждению. Что же касается причины… Не рискнула ли Оливия завести любовника, уже будучи замужем, и не маскировалась ли она под Элайзу? Эта мысль заставила его вспомнить о нежеланном ребенке Оливии и задуматься о том, кто мог быть его отцом.

Это наверняка был кто-то, кого ее семья не приняла бы ни в коем случае в качестве ее мужа, потому что в противном случае все можно было устроить, если учесть, насколько страстно сэр Уолфорд жаждал иметь наследника мужского пола. В венчании беременной невесты не было ничего необычного, к тому же мода на широкие блузы и пышные юбки помогала скрыть округлившийся живот. А что касается даты рождения, то ему уже довелось наглядеться на якобы семимесячных младенцев, чьи размеры и развитие явно опровергали названную дату зачатия.

Хотя, возможно, идея, возникшая у него, когда он принял Оливию за призрак Элайзы, была всего лишь фантазией, и его сильно занесло, но откуда тогда взялись те деньги, которые горничная оставила матери? Пригрозила ли она Оливии, что расскажет сэру Уолфорду и Такеттам, что у Оливии были любовники? Имело ли это какое-то отношение к незаконному ребенку, которого носила Элайза? Был ли это ребенок Такетта и не пригрозила ли она ему рассказать все Оливии? Но, разумеется, убивать ее за это не было смысла. По опыту Саймона у таких молодых повес, как Такетт, часто рождались дети от служанок. Он мог предложить ей пять или даже десять гиней, чтобы она уехала и молчала, но сотню он никогда бы ей не дал. Он вполне мог похваляться своими достижениями перед друзьями, особенно если учесть, что законного наследника не предвиделось. Саймон никак не мог придумать ничего такого, что вынудило бы прибегнуть к такой мере, как убийство.

Потом еще это неуклюжее покушение на его собственную жизнь. Если она зародилась не у кого-то из семейства Уолфордов, тогда кому еще могли помешать его показания? Интересно, ограничатся ли они одной попыткой или попытаются еще? Он вспомнил, как хвастался перед Фрэнсисом Дауном на следствии своими способностями владеть мечом, и сильно усомнился, соответствует ли это сейчас действительности. Работа и плохая погода в последнее время мешали его тренировкам, так что он находился не в лучшей форме.

Не придя ни к какому удовлетворительному результату, Саймон решил обратиться к одному из своих пациентов, который держал фехтовальную школу за таверной «Зеленый Дракон», и узнать, не сможет ли тот дать ему несколько уроков.

Следующий час был напряженным. Тренер, понимая, что Саймон слегка «заржавел», сначала обошелся с ним легко, но через некоторое время задал ему перцу, так что Саймон весь покрылся потом и еле отдышался.

— Неплохо, — заметил учитель, — но тебе действительно не мешает потренироваться.

Саймон не возражал.

— Так трудно выбрать время, я в последние месяцы был сильно перегружен.

— Тогда что привело тебя сюда сегодня? — спросил тренер, вытирая свою рапиру, перед тем как убрать ее.

— Потому что мне нужна тренировка. И еще потому, что на этой неделе кто-то пытался меня убить.

Тренер замер.

— Всерьез?

— Очень даже всерьез, уверяю тебя.

— Скорее всего, это был воришка, потому что наверняка у врача мало врагов? — Саймон промолчал. — Похоже, ты сомневаешься. Или ты мне не все рассказал?

— Может быть, мне просто не повезло и я нарвался на обычного вора, но я больше склоняюсь к тому, что это связано с делом, которым я занимался, потому что покушение было сделано как раз перед тем, как я должен был давать показания на следствии. Если это так, то тот, кто стоит за этим, может попытаться снова.

— Понятно, — отозвался тренер. — И ты с ним боролся?

— Не смог. Он напал сзади в узкой аллее, я не мог выдернуть меч, даже если бы он со мной был. Я мог лишь вцепиться в него руками, видишь, что получилось. — Он поднял руку с заживающим шрамом.

Тренер посмотрел на шрам.

— Если дело обстоит таким образом, то полагаю, тебе следует вернуться к регулярным тренировками и всегда брать с собой рапиру. Я могу показать тебе, в меру своих способностей, как бороться с убийцей, нападающим сзади с кинжалом или веревкой, если ты считаешь, что это пойдет тебе на пользу. Если хочешь, могу научить тебя нескольким броскам и падениям, пока ты еще полностью не одеревенел.

Когда Саймон добрался до дому, у него болел каждый мускул, но, несмотря на это, раздражение и беспокойство не оставляли его. В конце концов, предупредив Анну, что его не будет к ужину, он снова вышел из дома, поел в таверне и зашел в игорный дом — что с ним случалось крайне редко, — где бросал кости почти до полуночи, после чего снял знакомую проститутку, с которой ему доводилось иметь дело раньше. С ней он отправился в ее комнату и после некоторых физических упражнений заснул как бревно.

Домой он вернулся на следующий день рано утром. Там он застал не одного, а целых двух посыльных, слоняющихся по дому со срочными посланиями для него. Бросив плащ и меч в угол, Саймон направился в кухню и потребовал завтрак, во время которого он ознакомился с посланиями. Первое — скорее приказание, чем приглашение, — было от сэра Томаса Монктона, настаивающего, чтобы он навестил его как можно скорее в суде. Затем он обратил свое внимание на второе послание, и сердце его упало, когда он разглядел печать Королевского колледжа врачей. Их приказ он никак не мог оспорить. Они повелевали ему явиться на специальное заседание Совета, которое состоится сегодня же в три часа, и дать объяснения по поводу серьезного обвинения.

Кто-то трудился не покладая рук. Ему трудно было поверить, что эти два требования не связаны, но, каким образом сюда впутался Королевский колледж, он не мог себе представить, хотя ничуть не сомневался, основываясь на прошлом опыте, что они найдут повод устроить ему обструкцию. Ему в голову пришла ужасная мысль. Что, если это как-то связано с пропавшим маковым сиропом?

* * *

Он отправился на первую встречу, с сэром Томасом Монктоном, в подавленном настроении. Он пришел, назвался и вынужден был прождать за дверями более получаса или даже дольше. Когда его наконец впустили, Монктон не стал терять времени и сразу перешел к делу.

— А, доктор Форман, я тут получил письмо от сэра Уолфорда Барнеса, на которое, как мне кажется, вам следует обратить серьезное внимание. В письме он пишет, что его дочь рассказала ему, будто ее горничная завела себе буйного любовника, который несколько раз нападал на нее. Несмотря на увещевания хозяйки, девушка отказывалась его прогнать. Что вы на это скажете?

Значит, вот в чем дело.

— Тогда странно, почему леди Оливия Такетт не сообщила эту информацию на следствии сама или не послала мистер Дауна, который, по-видимому, тоже был свидетелем.

Монктон снова взглянул на письмо.

— Сэр Уолфорд пишет, что леди Такетт была очень расстроена смертью горничной и не считала свою информацию важной, пока не узнала о приговоре. Она ведь полагала, что девушка утопилась сама. Скорее всего, этот ее любовник моряк и сейчас находится уже далеко, если он понимает, что ему грозит. Таким образом, дело можно считать законченным, как вы считаете?

— Возможно. Хотя я думаю, что вряд ли у девушки был буйный любовник, да и вообще, вряд ли у нее был любовник, за исключением самого последнего времени.

Монктон раздраженно вздохнул.

— То, что вы думаете, доктор Форман, вряд ли имеет значение. Мы имеем логичное объяснение, так что я предлагаю на этом дело закончить. Мы и так огорчили сэра Уолфорда и его семью, впутав их по вашей инициативе и…

— Он никак не мог этого избежать, ведь девушка была горничной его дочери, — перебил его Саймон.

— Пожалуйста, не перебивайте меня, доктор Форман. Повторяю, вы рассердили и обидели сэра Уолфорда, который больше не желает ничего слышать на эту тему. Ведь он, — продолжил Монктон, воодушевляясь, — очень влиятельный человек в Сити и должен заботиться о своей репутации. Что касается меня, то я ставлю в этом деле точку.

— Тогда мне следует уйти, — заметил Саймон. — У меня встреча в Королевском колледже врачей, мне не хотелось бы опаздывать.

Итак, сэр Уолфорд вмешался лично. Пока Саймон шагал мимо доминиканской церкви в сторону зала Совета на Найтрайдер-стрит, он раздумывал, не вызван ли новый поворот событий его поездкой в Стратфорд-Сен-Энн, о которой узнал купец, или он просто выполняет просьбу своей дочери. В последнем он сильно сомневался. Оливия Такетт казалась ему женщиной, способной самой разобраться со своими делами. Еще он размышлял, удастся ли ему узнать, где живет Селия Уинтер, и сможет ли она подтвердить, что Оливия действительно провела у нее тот вечер, когда умерла Элайза, и как поздно она там засиделась. Он прекрасно понимал, что добиться этого ему будет трудно: придется придумать какой-то повод, причем достаточно убедительный, чтобы сразу не показали на дверь. Он не должен вызывать никаких подозрений, иначе о его визите немедленно доложат Оливии. А это будет некстати.

Он думал о своей встрече с Советом врачей с неприятным чувством. Он каждый день благодарил судьбу за то, что ему, хотя и с огромными трудностями, удалось добиться желаемого и стать врачом с полной квалификацией, что было практически недостижимо для такого деревенского парнишки, как он. Он был невероятно горд тем, что его называли «доктором», что великий Кембриджский университет признал его заслуги и он получил лицензию Королевского колледжа.

Профессия помогла ему достичь определенного положения в обществе, среди его пациентов были молодые лорды королевского двора, богатые семьи из Сити, а также ремесленники, игроки и беднота Бэнксайда. Он мог запросто начать практиковать в каком-нибудь маленьком городке вроде Сэлисбери, но твердо решил добиться успеха в Лондоне и пока вполне преуспевал.

Саймон также гордился той широтой знаний и новыми идеями, которых нахватался в Италии, и считал своих английских коллег консервативными практически во всех отраслях медицины и астрологии. Вне сомнения, именно это и послужило основанием для обвинений его в некромантии, и, безусловно, некоторые члены будут рады сыграть на этой сплетне. Но за его уверенностью в собственных способностях и гордостью достигнутым положением все еще скрывался мальчишка, который провел двенадцать месяцев в грязной тюрьме за то, что нагрубил местному сквайру. Может быть, сэр Уолфорд пожаловался не только коронеру, но и Королевскому колледжу?

Он прибыл в Зал врачей примерно через пятнадцать минут, и слуга, сообщивший, что его ждут, провел его в палату Совета. Слуга постучал, открыл дверь, и Саймон предстал перед полным составом Совета в длинных мантиях, сидящих вдоль длинного полированного стола, на дальнем конце которого восседал президент.

— Вас снова пригласили сюда, доктор Форман, — сказал президент, — чтобы рассмотреть обвинение вас в грубом нарушении правил поведения. Вы можете сесть.

Саймон сел. Президент порылся в листах пергамента и продолжил:

— Доктора и надзиратели Королевского колледжа врачей, я напомню вам о предыдущих нарушениях, допущенных доктором Форманом.

— Он впервые был призван на наш суд за сочинение о еретике Парацельсе, тогда как наш колледж единодушно придерживается ортодоксальных взглядов Галена в области анатомии. Я верно излагаю, доктор Форман?

Саймон подтвердил, что это в самом деле так, и добавил, что колледж сейчас настолько отстал от времени, что его обогнала вся Европа, которая ныне цитирует Везалия в вопросах анатомии.

— Изучение Галена не способствовало прогрессу в искусстве врачевания, — добавил он.

Ничего удивительного, что ответом ему была самая холодная реакция президента, который продолжал, не удостоив замечание Саймона своим комментарием:

— Далее, господа, доктора Формана призывали сюда, чтобы он пояснил свой метод лечения тяжелых больных кашкой из ароматных роз в растворе полыни и затем отмечал прогресс при лечении этих больных с помощью астрономических альманахов. Те, кто присутствовал на том заседании, наверняка помнят, что доктор Уильям Джилберт, бывший тогда нашим президентом, устроил доктору Форману экзамен по принципам астрологии, в котором доктор показал себя крайне неадекватным. В результате на него наложили штраф в пять гиней.

— В третий раз, уже когда он каким-то образом заполучил признание и поддержку Кембриджского университета, — с презрительной ухмылкой продолжил президент, — он снова был проэкзаменован, на этот раз по физике, которой он якобы обучался у пресловутого доктора Кокса, и повторно по астрологии. Что касается последнего, то он оказался невеждой в том, что мы в нашей стране почитаем основополагающими принципами. На этот раз колледж наложил на него штраф в десять гиней. Поступали также предложения засадить его в тюрьму как шарлатана и, возможно, некроманта, но по непонятным причинам этому помешало прямое вмешательство государственного секретаря, покойного сэра Фрэнсиса Уолшинхэма. Вы желаете что-нибудь сказать, доктор Форман?

Присутствующие зашумели, когда Саймон встал.

— Я не знаю, господа, почему вы снова послали за мной. Но я могу по крайней мере высказаться по поводу предыдущих обвинений. Вы сочли меня виновным в этих трех случаях, потому что ваши методы и знания устарели. — В ответ послышались гневные возгласы. — Пожалуйста, выслушайте меня, джентльмены, хотя я не сомневаюсь, что вам не терпится обвинить меня в каком-то другом, неизвестном мне деянии. Во мне вам не нравится не противопоставление Галена Парацельсу или не тот метод астрологии, который я предпочитаю, — вся беда в том, что мы с вами расходимся по основным принципам медицины. Например, я против непрерывного кровопускания, которое, по моему разумению, только ослабляет пациента, равно как я считаю невозможным следить за течением болезни, разглядывая бутылки с мочой.

Президент с трудом утихомирил разбушевавшихся слушателей.

— Доктор Форман, — в гневе произнес он, — вряд ли вы помогли себе в отношении последней жалобы. — Он взял лист, который показал собравшимся. — Здесь сообщается, что вы вмешиваетесь в дела других людей недостойным для врача способом. Здесь у меня жалоба сэра Уолфорда Барнеса, известного купца, в которой он сообщает, что сначала вы предположили, что горничная его дочери была преднамеренно убита, а затем позволили себе поехать в деревню, нарушили границы его собственности, сплетничали в местной таверне и завершили ваши деяния допросом одного из слуг по поводу смерти девушки. Мы ждем ваших объяснений.

Значит, вот в чем дело. Сэр Уолфорд и в самом деле не терял времени даром. Вряд ли он это сам придумал, решил Саймон. Опять же, вряд ли это работа Оливии или ее недоумка-мужа. Скорее всего, инициатором всех этих жалоб выступил Фрэнсис Даун.

— Мы ждем, доктор Форман, — повторил президент.

— Не сомневаюсь, меня заклеймят, прежде чем я открою рот, — сказал Саймон. — Так что я постараюсь быть кратким. Мертвую девушку, которую выловили из реки, совершенно случайно принесли в мой дом. Я узнал в ней пациентку, которая обращалась ко мне примерно четырьмя месяцами ранее. Осмотр убедительно показал, что она беременна и что до того, как утонуть, была связана. Это я и сообщил на следствии, хотя вызвал, как мне показалось, недовольство коронера, которому приговор насчет преднамеренного убийства пришелся явно не по душе. Через несколько дней я попал в деревню, Стратфорд-Сен-Энн, где я задержался на ночь, чтобы с утра отправиться по делам в Ипсвич. Опять совершенно случайно, — соврал он, — я узнал, что эта самая девушка будет похоронена здесь, в деревне, на следующий день. Кстати, сплетничал в таверне не я, а мой слуга. Как вы догадываетесь, там только и говорили, что об этой трагедии. Я же отправился спать.

— Похороны девушки состоялись, как раз когда мы собрались тронуться в путь, и священник, доктор Джеймс Филд, узнав, что я врач и нахожусь в данное время в деревне, послал за мной и задал много вопросов, касающихся симптомов утопления, на которые я, как мог, ответил. Он опасался, что девушка совершила самоубийство и потому не может быть похоронена на церковной земле. От него я узнал, где живут родители бедной девушки, и забежал к ним, чтобы выразить свои соболезнования. Я не считаю, что таким образом мог нарушить неприкосновенность владений сэра Уолфорда. Это все, джентльмены. Я теряюсь в догадках, где здесь повод для жалобы.

Президент едва сдерживался.

— Разве вы не видите, доктор Форман, что вы тут кругом лезли не в свое дело? Вы не должны были осматривать девушку. Вряд ли вас вызвали бы в качестве свидетеля на слушании, если бы вы сами не напросились. И даже если ваш визит в эту деревню и был, как вы выражаетесь, «случайным», — с отвращением продолжил он, — вы уже внесли свою лепту в это дело, и дальнейшее вас не касалось. Должен честно признаться, я не верю, что вы оказались в Эссексе случайно, думаю, вы поехали туда преднамеренно. Сэр Уолфорд считает, что вы собирались продолжать вмешиваться в его дела.

— Выкиньте этого парня вон! — завопил седой бородач под аплодисменты присутствующих. — Похоже, он получил свои знания где-то под забором! — Другой пробормотал, что он вообще не доверяет так называемым врачам, которые обучались за границей.

— Так вы не возражаете, джентльмены, что на этот раз мы должны лишить доктора Формана лицензии на врачебную практику? — спросил президент. — Голосуйте обычным порядком.

— Благодарю вас, джентльмены. Вы зашли слишком далеко, доктор Форман, и от имени Совета и надзирателей Королевского колледжа врачей я объявляю, что с данного момента вы лишаетесь своей лицензии на практику. На этот раз вам вряд ли удастся апеллировать в высшие инстанции. Сэр Фрэнсис Уолшингхэм умер, и какой бы способ воздействия на него вы не использовали раньше, вряд ли вам удастся так же переубедить его приемника, сэра Роберта Сесила, и заинтересовать его вашими делами. Его точка зрения на ересь и некромантию хорошо известна.

— Не менее хорошо известно, что его позиция еще должна быть утверждена королевой, — заметил Саймон, дрожа от злости.

— Вы понимаете, что все это означает? — ледяным тоном спросил президент.

— Отлично понимаю. Но я хочу вам напомнить, что ваши распоряжения действительны только в пределах Сити. Я предпочитаю жить в Бэнксайде, где мне достаточно моих кембриджских полномочий, хотя я не буду притворяться и утверждать, что это незаслуженное наказание не нанесет мне большого урона. Но уверяю вас всех, я не успокоюсь, пока вы не восстановите мою лицензию.

— Пустые угрозы, доктор Форман, пустые угрозы, — заметил президент. — Оставьте нас. Нам нечего больше вам сказать.

Саймон с тяжелым сердцем спускался по ступенькам под лучи неяркого солнца. Что ждет его в будущем? Впервые он пожалел, что Элайзу не выудили из Темзы где-нибудь в другом месте, не в Бэнксайде.

Глава 10

Приливы на Темзе

Несколькими днями позже Маркус Такетт вернулся из Кента в мрачном и раздраженном настроении. Удар лишил лорда Такетта речи и парализовал левую сторону, что, по словам его лечащего врача, означало, что он может протянуть еще несколько месяцев или получить второй удар в любую минуту. Следовательно, он должен быть готов отправиться в Кент на длительный период, чтобы побыть с отцом.

— Отец все еще составляет свое последнее завещание с адвокатом, — сказал он Оливии, — а у нас никаких надежд на внука, разве что ты понесла в течение этого последнего месяца.

— Вряд ли в этом следует винить меня, — огрызнулась Оливия.

— Да уж точно не меня, — ответил Маркус в своей обычной недовольной манере. — Я уже начинаю думать, что женился на бесплодной женщине. Я больше тебе скажу. В Кенте есть две девицы, которые родили от меня незаконнорожденных, один еще сиську сосет. Значит, Оливия, тут все дело в тебе.

— Мы женаты всего четыре месяца, — горячо возразила она, — еще рано о чем-то говорить. Но раз уж ты так беспокоишься, то должна сказать, что я консультировалась у опытного врача. — Сначала она собиралась сказать, что это был Саймон Форман, поскольку Маркус находил доктора забавным, но в связи с действиями отца, это сейчас было бы неразумно. Ни отец, ни Фрэнсис Даун не сумели скрыть своего ликования, получив ответ на жалобы сэра Уолфорда от сэра Томаса Монктона и президента Королевского колледжа врачей. Сэр Томас сообщил, что вызвал Формана и в свете новых данных объявил ему, что считает дело закрытым, а президент Королевского колледжа официально информировал торговца, что доктор Саймон Форман лишен лицензии на медицинскую практику в Сити Лондона.

— И что сказал тебе этот врач? — поинтересовался Маркус.

— Он сказал, что с моей стороны глупо беспокоиться так рано, некоторые молодые жены не могут забеременеть несколько недель и даже месяцев.

— Одна из моих девиц залетела после того, как мы всего один раз покувыркались, — угрюмо сообщил он. — И я старался в первую брачную ночь, да и в другие тоже. — Он оглядел ее с ног до головы. — Должен сказать тебе, что до нашей помолвки мне доводилось слышать немало слухов относительно твоей добродетельности, вернее, отсутствия оной. Но размер твоего приданого и брачный договор вполне устраивал моего отца, который заставил меня отбросить сомнения и считать слухи ложными. Но это не повлияло на остальное. Отец ждет новостей о внуке до своей смерти.

— Тогда давай надеяться, что мы сможем такие новости ему сообщить, — сказала Оливия и удалилась, раздумывая, что, даже если она и забеременеет, нет никакой гарантии, что это будет мальчик.

За последние два дня погода значительно улучшилась, и она отправилась в сад за домом. Еще не все цветы распустились, но на тропинке приятно пахло тимьяном и полынью. Она вытерла платком скамью и села. Мысли путались. Большую часть своей жизни ей удавалось манипулировать событиями себе на пользу, но теперь она чувствовала, что просто плывет по воле волн и ничего не может поделать.

Ее рождение глубоко огорчило отца и не только потому, что он надеялся на сына, но и потому, что с той поры мать удалилась от него и вела жизнь полуинвалида, предоставив воспитание Оливии нянькам в деревне. К счастью, сэру Уолфорду удалось смириться с мыслью, что Оливия будет его единственным ребенком. Кроме того, он видел, что она необычна, умна и красива. После нескольких лет жизни в поселении сапожников он купил большой дом рядом с Бишопсгейт и привез ее с собой в Лондон, наняв ей в гувернантки разумную женщину. Он также сам занимался с ней, дав ей основные знания, при этом она оказалась такой способной ученицей, что вскоре превзошла его.

От нового учителя она узнала, что у нее способности к языкам, что, с точки зрения ее отца, могло быть полезным, так как он сам не говорил ни на одном языке, кроме родного английского. Таким образом, дочь, которая могла говорить по-французски и по-итальянски была очень кстати, когда его навещали иностранные торговцы. С возрастом она стала полезной и в других областях, поскольку леди Барнес редко выезжала из Стратфорда-Сен-Энн, а он нуждался в хозяйке, когда принимал гостей.

Такой образ жизни устраивал обоих, пока она не повзрослела. Теперь сэр Уолфорд ее баловал, ничего не жалел для своей драгоценной дочери, начиная от множества красивых платьев до чистокровных лошадей, если ей приходила в голову идея поездить верхом. Потому нет ничего удивительного в том, что с той поры, как ей исполнилось шестнадцать, претенденты на ее руку вставали в очередь у дверей сэра Уолфорда, но они оба пока не собирались ничего менять. Именно в этот период Оливия познала удовольствие более острое, чем все остальное, и проявила к этому завидный аппетит.

Но этот приятный распорядок вскоре был грубо нарушен. Под присмотром гувернантки или слуги она могла направиться всюду, куда бы ни пожелала. Особенно ей нравились театры, и вскоре она была знакома со всеми последними постановками и участвующими в них актерами. Именно там она познакомилась с Чарльзом Шелдоном, смуглым, обаятельным молодым актером, который только-только начал выбиваться в люди. Связи между актерами и их поклонницами из публики были обычным делом, но женщины почти всегда были замужними, связь не влекла за собой никаких обязательств и тщательно скрывалась.

Оливия, хоть и была способной ученицей, не имела никакого опыта в амурных делах и без ума влюбилась в Чарльза. Роман вскоре перешел от вздохов, плохих стихов и целования ручек к более смелым действиям. Сэр Уолфорд уехал на несколько недель в Эссекс, и это дало молодой паре возможность наплевать на все условности и забираться в постель при малейшей возможности. Сейчас, оглядываясь на те дни, Оливия понимала, насколько глупой и беззаботной она тогда была, потому что стоило отцу вернуться в Лондон, как некоторые соседи сочли своим долгом посоветовать ему получше смотреть за поведением своей дочери, если он не хочет остаться с испорченным товаром, а может, и незаконнорожденным ребенком.

Последовала бурная сцена со слезами, в результате чего Оливию отправили к матери в Эссекс на полгода, а когда она вернулась в Лондон, прошло еще очень много времени, прежде чем ей разрешили выходить из дома без сопровождения отца или кого-нибудь, кому он доверял. Что касается Чарльза Шелдона, все отношения между молодыми людьми были вскоре прерваны, а его самого как-то поймали после спектакля и жестоко избили. Отец никогда больше не возвращался к этой теме, но Оливия знала наверняка, что это он устроил нападение.

Через два года, умирая от скуки, она завела роман с Фрэнсисом Дауном, который в дальнейшем доставил ей много хлопот.

Саймон всю ночь пролежал без сна, уставившись в потолок и вспоминая свой визит в Королевский колледж. Он говорил смело, но, как ему справедливо указали, это были только слова. Будущее представлялось печальным. Казалось, что все, к чему он так долго стремился, разбилось в прах. Он даже не знал точно, что означает отзыв его лицензии. Район Бэнксайда находился вне юрисдикции Лондонского Сити, в приходе епископа Винчестерского, и именно по этой причине здесь так процветали театры, игорные дома и бордели, а проституток называли винчестерскими гусынями. Но как это скажется на медицинской практике?

Разумеется, он мог поехать в деревню и на расстоянии не более пятидесяти миль от Лондона заняться врачебной практикой, соврав, что он является членом Королевского колледжа. Вряд ли кто-то стал бы проверять. Но он так стремился преуспеть именно в Лондоне. Сейчас ему надо было решить практические вопросы. Следует ли ему продолжать практику в городе, хотя многие его пациенты живут южнее по реке и большинство из них могут платить ему очень немного или вообще ничего. Основной источник его дохода располагался севернее по реке, в Миддлсексе и Сити. Горстка благополучных граждан в Саутуарке, вроде Филиппа Хенслоу, который избегал пользоваться собственными снадобьями, и его зятя-актера Неда Эллейна, никак не смогут восполнить то, что он теряет, лишившись пациентов из среды торговцев в Сити или богатых домовладельцев, которые переселялись в модный ныне Блэкфрайер. Если же Саймон все равно рискнет лечить их, врачи из колледжа обязательно посадят его в тюрьму, а государственного секретаря Уоллингхэма, который выручал его раньше, больше нет на белом свете.

Саймон никогда не стремился заиметь богатых и влиятельных покровителей, как делают большинство врачей, не желая быть у кого-то на побегушках, особенно если человек ему не нравился и не внушал уважения. Но если бы у него был такой патрон, то врачам Королевского колледжа было бы труднее вести себя так, как они вели, поэтому он сейчас подумал, что, возможно, его отказ завести покровителя был с его стороны непозволительной глупостью и проявлением излишней самоуверенности. Если не удастся найти способ заставить колледж изменить свое решение, ему грозит финансовый крах.

Даже если он пересилит себя и приползет к сэру Уолфорду с клятвой, что никогда отныне не будет вмешиваться в его дела, вряд ли это что-то изменит. Купец явно решил наказать его, чтоб не повадно было. У него оставался только один путь — выяснить, и как можно скорее, как именно погибла Элайза и что привело к этому, и, возможно, воспользоваться этой информацией, чтобы заставить сэра Уолфорда вынудить Королевский колледж вернуть ему его лицензию, а в противном случае пригрозить ему большим скандалом. Разумеется, если ему до того момента удастся остаться в живых, потому что Саймон был уверен, что в убийстве Элайзы виноват либо сам купец, либо кто-то из его домашних.

Ему отчаянно требовалась дополнительная информация. Разумеется, он никоим образом не мог сам появиться поблизости от Бишопсгейта и поэтому послал Джона, кратко объяснив ему, в какое безвыходное положение он попал.

— Вот твой шанс загладить свою вину, — сказал Саймон в заключение, — а также дать мне основания для того, чтобы и впредь пользоваться вашими услугами. Если я не ошибаюсь, напротив дома сэра Уолфорда есть ряд маленьких домов. Скорее всего, это дома уважаемых ремесленников и их семей. Я хочу, чтобы ты пошел туда, изображая честного работягу, стучал в двери и спрашивал, нет ли у хозяев для тебя работы. Можешь сказать им правду, что участвовал в войне.

— А какую работу? — с сомнением осведомился Джон. — Мало ли о чем меня попросят, я далеко не все могу.

— Значит, если тебе предложат работу, которую ты не можешь выполнить, ты так и скажешь, но ты ведь парень хваткий, вполне можешь научиться. Надень самые поношенные штаны, сверху на рубаху кожаный жилет, сделай себе фартук из мешковины и возьми с собой сумку с инструментом, а также иглу и нитки шорника. На самом деле, тебе всего лишь нужно обнаружить женщину, которая от безделья подглядывает за соседями. Ты понимаешь, о чем я говорю. Такие вечно держат дверь приоткрытой, чтобы слышать, что происходит на улице, да прячутся за углом, чтобы подсмотреть, кто и куда поехал. Мне хотелось бы знать, не происходило ли чего-нибудь необычного вокруг дома сэра Уолфорда в ночь перед тем, как была найдена Элайза, не крутились ли там незнакомые люди, не ходил ли кто взад-вперед, и так далее.

Он зевнул и потянулся, недосып давал себя знать.

— А я тем временем постараюсь найти того лодочника, который выловил Элайзу, и узнать у него, в каком месте она могла попасть в реку. Но на это уйдет время, потому что я не могу вспомнить его имени, а на реке сотни лодочников.

— Тогда я пошел, — сказал Джон, — но если я правильно помню, тот лодочник говорил, что вы в прошлом году лечили у него нарыв.

Подсказка Джона помогла. Как только слуга ушел, Саймон внимательно просмотрел свой журнал и нашел нужную запись. «4 августа 1590 г. Вскрытие нарыва на шее Уилла Хадсона, лодочника. За вскрытие 6 шиллингов, за мазь из белого воска, смешанного с растертой камфарой и четырьмя каплями миндального масла, — 4 шиллинга. Рана очищена от гноя».

Вооружившись этой информацией, он немедленно отправился на поиски Хадсона. Казалось, целую вечность он искал впустую. Он прошелся по всем тавернам, в которые захаживали лодочники, ходил от одного спуска к воде к другому, спрашивая у лодочников, не знают ли они, где найти Хадсона. Все впустую. Единственное, что он мог сделать, так это просить всех передать, что доктор Форман хочет видеть Уилла Хадсона, причем очень срочно, и если он заглянет к нему домой, то не пожалеет.

Он уже почти вернулся домой, когда его остановил хор голосов с реки. Он взглянул вниз и увидел Хадсона, отделяющегося от группы своих коллег.

— Я слышал, вы хотели побалакать со мной, доктор Форман, — крикнул он. — У меня заказ отсюда до Блэкфрайерз. Я вернусь к вам через полчаса.

Он сдержал свое слово. Саймон впустил его в дом и заметил, что тот искоса взглянул на кабинет, очевидно припоминая, что ему пришлось перенести здесь год назад. Но Саймон провел его на кухню и попросил Анну налить лодочнику эля. Хадсон сел, с беспокойством ожидая, что последует дальше.

Саймон зашел сзади и посмотрел на его шею.

— Кажется, рана прекрасно зажила.

— Лучше некуда, доктор. Да, и я еще должен поблагодарить вас за то, что вы взяли у меня тот труп и ходили на следствие. Я и так тогда пол-утра потерял.

— Я как раз и хотел с вами поговорить насчет той девушки.

Лодочник покачал головой.

— Я слышал, тут дело странное. Говорят, это не просто влюбленная дурочка, утопившаяся из-за какого-то мужика. Кто-то бросил ее в воду.

— Я тоже так думаю. — Саймон пододвинул к Хадсону грубо нарисованную карту Темзы — от Кью до Дептфорда. — Я бы хотел спросить у вас, где, по вашему мнению, это могло произойти. Хочу добавить, что она умерла всего за несколько часов до того, как вы ее выловили.

— Где она жила? — спросил Хадсон.

— В Сити. Недалеко от Бишопсгейта.

Хадсон цыкнул зубом и сморщился в раздумье.

— Ну, ее явно скинули не там, потому что мы нашли ее недалеко от Вестминстера, вниз по реке, да и думается, если браться за такое дело, лучше убраться подальше от города. Сейчас по обоим берегам много суеты, и, даже несмотря на плохую погоду, темнеет поздно. Так что думаю, что тот, кто это сделал, вывез ее из города. Я бы остановился на Челси. Тихое место.

— Давайте посмотрим. Когда я подобрал своего пассажира у полей Уэндсворта, прилив был очень бурным, благодаря дождю, выпавшему выше по течению. Думается, ее погрузили в лодку и сбросили посередине реки, иначе ее тут же прибило бы к берегу. Конечно, это только догадки, но если учесть, где мы ее нашли, я бы сказал, что в воде она оказалась где-то у Челси. Разумеется, я могу ошибиться.

— Продолжайте, вы рассуждаете вполне логично, — поощрил его Саймон.

— Ну, мы, лодочники, считаем, что отлив в этих местах длится до семи часов, а прилив — до пяти. Разумеется, бывает по-разному, если много воды идет сверху после дождя, но в целом, дела обстоят именно так. Значит, если они выкинули ее в середине реки примерно в одиннадцать часов или немного позже, течение было очень сильным, а они, как городские жители, не подумали о приливе. Поэтому ее сначала отнесло немного вверх по реке, возможно, она даже за что-то зацепилась, там река делает крутые повороты. Затем, когда начался прилив, ее понесло вниз. Имейте в виду, — добавил Хадсон, — это только предположение. Все могло быть иначе.

— Могло, но ваше предположение резонно, — сказал Саймон. — Вы мне очень помогли. Выпейте еще кружечку, и вот вам крона за ваше усердие, Уилл. Еще одно: лучше не говорите никому о нашем разговоре, но держите глаза открытыми и уши востро. Ваши лодочники знают почти все, что происходит на Темзе. Если вы решите, что мне что-то следует знать, приходите. Вас будет ждать еще одна крона.

Хадсон сунул монету в карман, взял кружку и одним глотком ополовинил ее. Затем внезапно загрустив, спросил Саймона:

— Доктор, вы считаете, что эта бедная горничная была уже мертва, когда попала в воду?

Саймон вздохнул и пожал плечами.

— Не знаю. Надеюсь, что так, для ее же блага, но боюсь, что скорее она была одурманена лекарствами. В этом случае невозможно сказать, пришла ли она в себя от холодной воды. Если пришла, то смерть ее была ужасной.

— Ну что же, доктор, — сказал Хадсон, допивая эль и со стуком ставя кружку на стол, — если то, что вы говорите, правда, я заранее займу местечко на Тайбурне, чтобы посмотреть, как этого мерзавца повесят.

После полудня Саймон уже ехал через мост в Челси. Он проехал Блэкфрайерз, затем вдоль берега к Вестминстеру, мимо огромного дворца и аббатства. Вестминстер, как и Сити, тоже разрастался, но вскоре Саймон уже выехал, мимо садов и огородов, в открытое поле. Этого предместья он не знал, потому что после возвращения в Лондон не хватало времени познакомиться с окрестностями. Дорога проходила близко к реке, и время от времени он видел солнечные блики на воде. Было тихо и ясно. Мужчины работали в поле, в огородах у своих домов, а женщины спешили воспользоваться хорошей погодой и развешивали на кустах выстиранное белье. Наконец Саймон добрался до перекрестка, откуда хорошо протоптанная дорожка вела к реке. Привязав лошадь к дереву, он принялся осматривать окрестности и через несколько минут оказался у небольшого ручья. Отлив уже наполовину обнажил высокие грязные берега. По крайней мере грязь здесь была чистой и не воняла, как в ручьях в окрестностях его дома, таких, как речушка Флит, впадавшая в Темзу, которая была немногим лучше сточной канавы. Нигде ни души, тишь да гладь. Ближайшее жилье, довольно большой фермерский дом с двумя обширными сараями, находился примерно в четверти мили отсюда. Хорошее местечко, если не хочешь, чтобы тебя заметили.

Кроме того, он разглядел несколько лодок, вытащенных на грязный берег, в которых лежали весла. Нет ничего проще, чем отвязать одну из них. Два или три столба с пустыми железными кольцами свидетельствовали, что хозяева лодок сейчас где-то в другом месте.

День выдался теплый, и Саймон присел на пенек и попытался представить себе, как можно было доставить сюда Элайзу, если это действительно то место. Слишком рискованно, хотя место и отдаленное. Или ее каким-то способом сюда заманили, но если так, то как ее заставили выпить маковый сироп?

С реки послышался плеск весел, и вскоре показалась лодка, в которой сидел коренастый мужчина средних лет. Он подвел лодку к берегу, выпрыгнул из нее, при этом его сапоги погрузились в грязь до середины голенищ, затем подтащил лодку и привязал ее к одному из пустых столбиков. В этот момент за спиной Саймона послышалось насвистывание. Он оглянулся и увидел мальчишку лет двенадцати, который торопливо шел по дорожке с удочкой на плече.

Вид мальчишки, по-видимому, разгневал лодочника.

— Исчадье сатаны! — взревел он. — Отпрыск дьявола!

Мальчик остановился.

— Почему вы так орете на меня, мастер Джордж?

— Ты снова брал мою лодку, ведь так, ублюдок? Не сомневаюсь, ты и сейчас крался сюда, чтобы ее стащить: думал, что я не узнаю!

Мальчик очень огорчился.

— Да ничего такого, мастер Джордж. Честно. Я не трогал лодку с той поры, как вы два месяца назад надрали мне уши. И я не сделал ей ничего плохого, — пробормотал он себе под нос. Видя, что его слова не произвели должного впечатления, мальчик продолжил: — И сейчас я вовсе не собирался ее брать. Я шел вверх по реке, вдруг что-нибудь попадется во время прилива.

— Но кто-то брал мою лодку на той неделе, — продолжал утверждать хозяин лодки. — Если не ты, тогда кто?

— Откуда мне знать? Вы уверены, что кто-то ее брал? Вы ведь можете ошибиться.

— Я знаю, что ее брали, потому что она была привязана в другом месте, вот что. Ее прицепили к столбу Джесса Уокера, он до сих пор зудит по этому поводу.

— Если бы это был я, — сказал мальчик, — у меня хватило бы ума привязать ее на место.

Мастер Джордж смотрел все еще недоверчиво. Оглянувшись, он заметил Саймона, сидящего на стволе дерева, и подключил его к беседе.

— Было время, — сказал он, — когда можно было оставить лодку и не беспокоиться.

— Я думал, в этих краях живет честный люд, — заметил Саймон, — вот, даже весла в лодках оставляют. Там, где я живу, никто так поступить не рискнет.

— А вы откуда? — спросил лодочник.

— Я живу в Саутуорке, — ответил Саймон. — Приехал сюда подышать свежим воздухом.

— Я могу идти? — спросил мальчишка.

Мастер Джордж вздохнул.

— Ладно, иди. Но если я снова поймаю тебя с моей лодкой, побью палкой. Когда я был мальчишкой, мы с уважением относились к собственности соседей. Теперь же вам позволено делать все, что захотите.

— Да не брал я вашей лодки, — возразил мальчик. — Мне все равно, верите вы мне или нет, но я не брал! — Он побежал вниз по тропинке и скрылся за кустами.

Лодочник сплюнул.

— Юный негодяй! — Затем в ответ на вопрос Саймона о том, что случилось с лодкой, он сказал: — В прошлый вторник пришел мой сосед Джесс и принялся барабанить в мою дверь в шесть утра. Кричал, что я привязал свою лодку к его столбу. Мы тут такого не любим. Всего несколько недель назад я поймал этого молодого бандита, когда он греб назад, хотя в это время он должен был помогать отцу в поле. Вот мне и показалось, что он снова сделал то же самое.

Саймон сочувственно покачал головой.

— Было время, — продолжал его собеседник, — когда лодок было много, здесь всегда толпился народ, и он не рискнул бы взять лодку: его обязательно кто-нибудь бы увидел. Но ручей занесло тиной, и большинство начало ставить свои лодки выше по реке. В этом году еще хуже, вон сколько грязи дождем нанесло.

Саймон согласился, что погода действительно была отвратительной, затем поинтересовался, где можно найти гостиницу, чтобы освежиться, попутно объяснив, где он оставил свою лошадь. Лодочник сказал, что «Шесть колоколов» совсем рядом и предложил проводить его, поскольку им по пути. Они дошли до перекрестка в дружеском молчании. Когда они поднялись на холм, Саймон показал на ферму и сараи в отдалении и заметил:

— Уютное местечко. Если взглянуть на эти сараи, то земля здесь наверняка неплохо кормит фермера.

— Вы имеете в виду Джона Китона? — сказал лодочник. — Думается, он не бедствует, но земля ему не принадлежит. Он арендатор. Обычный фермер вроде него никогда не смог бы позволить себе такие хоромы.

Внезапно Саймон догадался, что последует за этими словами.

— Ферма и земля, — продолжил его собеседник, — принадлежат семье Филдов из Эссекса. Она досталась им в качестве приданого, когда один из них женился на местной наследнице несколько лет назад. А теперь землей владеет какой-то богатый купец из Сити.

Глава 11

Наблюдатель в окне

В ту ночь не один Саймон не спал в предчувствии беды, прокручивая в голове одни и те же мысли. Оливия снова и снова возвращалась к ужасному крушению своих планов. Сначала она не поверила Элайзе.

— Ты наверняка ошибаешься. Ведь у тебя нет опыта в таких делах.

Но Элайза была настойчивой.

— Нет, миссис. У меня уже два месяца не было месячных. Кроме того, меня тошнит по утрам и болят груди, точно так, как рассказывают женщины.

Оливию трудно было убедить.

— Но как это могло произойти после одного раза?

— Доктор Форман сказал мне, что этого вполне может хватить.

— И ты консультировалась с ним по этому поводу? — с растущей тревогой спросила Оливия.

— Нет, нет, миссис, — уверила ее Элайза. — Я не говорила с ним об этом после того дня, когда ходила за своим гороскопом и вашим снотворным. Я только спросила, может ли девушка залететь после первого раза с мужчиной. Он сказал, что может. Его это даже позабавило, он решил, что у меня любовник, который уговаривает меня отдаться ему и утверждает, что я ничем не рискую.

— Но, — продолжила она со вздохом, — я доктору не поверила и потому ничего вам не сказала. И что мне теперь делать?

— Поскорее возвращайся к своим родителям, — не задумываясь ответила Оливия. — Они смогут найти тебе мужа. Деньги, которые я тебе дала, будут приданым.

— Деньги, которые вы мне дали, миссис, были платой за сделку. И я свою часть сделки выполнила. О ребенке никто ничего не узнал. Теперь я в ловушке, и вы говорите, что я должна тихонько уехать и найти какого-нибудь простофилю себе в мужья. Почему я должна так портить свою жизнь?

— Тогда тебе следует пойти к женщине, которая избавила от ребенка меня, и сделать то же самое.

Элайза покачала головой.

— И рисковать жизнью, как рисковали вы? Не думаю. Нет, если я буду вынашивать этого ребенка, мне кажется, вы должны дать мне еще денег.

Оливия возмутилась.

— Как ты можешь такое говорить! Черт побери, сто гиней неплохое приданое для дочки сквайра.

— Я уже поделила эти деньги между членами моей семьи. Ребенок, которого я ношу, должен вырасти в приличных условиях. Если это мальчик, он должен получить хорошее образование, а девочке понадобится достойное приданое. Если, как вы предлагаете, мне следует найти отца своему ребенку, то наверняка еще, скажем, пятьдесят гиней будут кстати. Пока.

Смысл последних слов не прошел мимо Оливии.

— Пока? Что ты этим хочешь сказать?

— На роды, белье для ребенка и хорошую для него одежду тоже потребуются деньги. Может быть, придется нанять кормилицу, если у меня не будет молока. А пятидесяти гиней вряд ли хватит, чтобы вырастить ребенка.

Оливия в ужасе смотрела на нее.

— Мне и первую сумму было трудно собрать. Каким образом, ради всего святого, я смогу найти еще большую сумму, да так скоро? Это невозможно.

— Тогда, — спокойно заявила Элайза, — я не вижу другого выхода, как сказать сэру Маркусу правду. Ведь, по сути, все сейчас переменилось.

Оливия так сжала руки, что костяшки пальцев побелели.

— Он никогда тебе не поверит!

Девушка улыбнулась кошачьей улыбкой.

— Может быть, попробуем, миссис?

Оливии ничего не оставалось, как обратиться к Фрэнсису Дауну. Этот тоже потребовал плату.

Саймон ехал из Челси в глубокой задумчивости. Разумеется, нет никакой возможности доказать, что лодка его собеседника была взята с целью более серьезной, чем недозволенная ночная рыбалка. Но, учитывая близость усадьбы сэра Уолфорда, эта зловещая цель казалась вполне реальной. Он решил при первой возможности проверить алиби Оливии. Он не спешил, поэтому домой приехал уже к вечеру.

Джон Брэйдедж предстал перед ним, и по его лицу сразу было видно, что ему есть что рассказать. Он сразу вылил на хозяина массу бессвязной информации, включая злобные слухи, шум на улице и передвижение в ночное время.

Саймон уговорил его успокоиться и начать все с начала.

— Давай, рассказывай все по порядку. Тогда мы сможем разобраться, что важно, а что нет.

Нельзя сказать, чтобы Джон остался доволен проведенным днем. Половина домовладельцев посылала его куда подальше, и хотя некоторые были более вежливы, нашлись и такие, которые напоминали ему о законе против «бродяг и наглых нищих». Те, кто снисходил до согласия взять его на работу, могли предложить ему только самые неприятные дела, в результате чего он вынужден был перетаскивать груды мусора в конец улицы для хозяина, которого оштрафовали за то, что он скапливает всю эту грязь у своего дома. Еще ему поручили зашить вонючие сапоги (длительная процедура, за которую почти ничего не заплатили) и вымести конюшню. И при этом ему не удалось узнать ничего интересного.

Он спрашивал, кто живет в большом доме через дорогу, и удостаивался подозрительного взгляда и вопроса: «А зачем тебе знать?» Создавалось впечатление, что его подозревали в сборе информации для кражи со взломом. К концу дня он пришел к выводу, что только зря потратил время. То есть он думал так до того, как постучался в дверь Энид Фицуоррен.

Она была довольно несимпатичной женщиной неопределенного возраста с квадратной челюстью и постоянно раздраженным выражением лица. В отличие от других домашних хозяек, она была аккуратно одета, как будто собралась на официальный прием: в наглаженное темное платье с белым широким воротником без единого пятнышка, демонстрирующие, что она придерживается пуританских традиций, а сам ее дом выглядел настолько прибранным, что, казалось, в нем никто не живет. Энид сказала Джону, что только что получила полтележки дров и он может аккуратно уложить их во дворе позади дома, если хочет заработать.

Все время, пока он работал, она стояла над ним и выливала на него потоки жалоб на своих соседей. Джон нашел как раз такую женщину, которую описывал Саймон, потому что Энид, судя по всему, проводила целые дни за подслушиванием и подглядыванием. Казалось, весь мир настроен против нее. Соседи шумные и невоспитанные, дети неуправляемые. Мужчины бездельники, гоняющиеся за каждой юбкой и напивающиеся в тавернах, а женщины ждут не дождутся, когда их мужья отправятся на работу, чтобы впустить любовника через черный ход. Одна она почтенная, порядочная и благонравная соседка и законопослушная гражданка, знающая свои обязанности. Поэтому он удивится, если узнает, что люди о ней говорят, в чем Джон сильно усомнился и даже что-то пробормотал себе под нос. Ее собственный муж был, по-видимому, образцом добропорядочности и старательно занимался переплетением книг — с раннего утра до самой поздней ночи.

Когда ему наконец удалось вставить слово (Энид не предложила ему даже стакана воды), он поинтересовался, кто живет напротив через улицу. На ее лице появилась двусмысленная улыбка. Это дом сэра Уолфорда Барнеса, крупного купца. Он очень богат и влиятелен, но не задирает носа и всегда здоровается с Энид и ее мужем, когда встречает их на улице, не то что другие. Но выражение лица ее изменилось, когда она перешла к другим жильцам этого дома. Дочь ведет себя скорее как потаскушка с площади Святого Павла, а не как дочь почтенного господина. Она могла бы рассказать ему многое о том, что она творит, будьте уверены. Ее голос опустился до шепота.

— Говорят, она опозорила себя, связавшись с одним актеришкой из театра «Занавес», когда ей было всего шестнадцать лет.

Теперь молодая дама замужем (давно пора), но муж ее — пирог ни с чем, хоть и сын лорда, появляется в любое время ночью и барабанит в ворота, чтобы разбудить привратника, не давая спать всем богобоязненным людям в округе.

И вообще, в последние дни люди постоянно ходят туда-обратно в этом доме, причем в любое время суток. Такое впечатление, что живешь в центре рынка. Вот, например, прошлая неделя. Однажды утром там была большая суета, сэр Уолфорд отбыл в карете, и она слышала, что он собирался остаться ночевать у приятеля-купца. Вскоре за ним поспешно отправился его зять в сопровождении грума.

Но этим дело не ограничилось. Часа два спустя сама госпожа проскакала на своей лошади вместе с этим прилизанным секретарем, «тем самым, который смотрит на тебя как на грязь под ногами».

В тот вечер Энид легла рано, как должны делать все почтенные люди, но покой ее постоянно нарушался. Казалось, она глаза смежить не успела, как ее снова разбудили.

— И только представьте себе, что я увидела? — торжествующе спросила она Джона, трудящегося над особо упрямым поленом.

Джон сказал, что понятия не имеет.

— Это снова был секретарь. Вероятно, я пропустила, когда он и миледи вернулись. Но это был он вместе с той беловолосой девкой, которая была горничной у госпожи… — Она остановилась.

— Говорят, она умерла. Якобы ее выловили в Темзе. Так пусть это будет уроком всем легкомысленным девицам, не ведающим стыда. Моя мать учила меня вести чистую жизнь, быть богобоязненной и знать свое место. И ни один мужчина не дотронулся до меня и пальцем, не отведя сначала к алтарю.

Джон сказал, что он легко в это верит, но тут же испугался, что она сменит тему и прочитает ему лекцию о благонравии, поэтому поспешно напомнил ей, что она еще не рассказала ему, что увидела в ту ночь, когда заметила эту распущенную молодую девицу на улице с мужчиной-слугой в такое позднее время.

Энид возобновила рассказ.

— Было уже часов десять, когда я услышала топот копыт. Ну, естественно, я встала и выглянула из-за занавески.

— Естественно, — поддержал ее Джон.

— Ну, там они были, и хотя было темно и безлунно, я видела, как он обнимал ее за плечи и говорил с ней, хотя слов я разобрать не могла. Затем он сел на лошадь, она уселась за его спиной, и они направились вниз по улице. У нее в руках было что-то, похожее на дорожную сумку. Это говорит само за себя. Порядочная девушка может поехать с молодым человеком в такое время разве что с одной целью. Уж поверьте мне, она позволила ему все, что он захотел, более того, поощряла его. А когда он получил свое и оставил ее, у нее хватило смелости утопиться, — заключила Энид, весьма довольная рассказанной историей.

Наконец она оставила Джона заканчивать работу, за которую вознаградила королевской суммой в четыре пенса.

— Похоже, нам обоим повезло, — заметил Саймон и рассказал Джону, что узнал от Уилла Хадсона, который предположил, где Элайзу сбросили в воду, и о своей поездке в Челси.

— Кто-то взял лодку или поздно вечером в понедельник, или рано утром во вторник. И сэр Уолфорд владеет там землей. Уж слишком странное совпадение. И теперь ты мне рассказываешь об этой сплетнице, которая видела, как в тот вечер Элайза уезжала с Дауном.

— Она не могла с уверенностью сказать, в какой именно день это было, когда я надавил на нее, — признался Джон. — И я не стал слишком уж заострять вопрос, чтобы не вызвать подозрение.

— Ну, раз это было настолько необычное событие, что она его запомнила, давай предположим, что это случилось в тот день, когда Элайза умерла и она куда-то уехала с Дауном. Твоя собеседница ничего не говорила о том, что она была связана?

— Наоборот, она предположила худшее — что эта парочка ускользает куда-то, чтобы быстренько перепихнуться.

— И она говорила, что не заметила, как вернулась леди Такетт?

— Верно. Поэтому она и удивилась, снова заметив Дауна. Ведь она не видела, как кто-то из них возвращался, хотя это наверняка должно было произойти. Даже такая любопытная дамочка, как эта Энид, не может провести все время у окна.

— Любопытно, — задумался Саймон. — Возможно, она отходила от окна, и только он один вернулся. А где же была она?

Джон уже устал он всех этих предположений.

— Разве вы не видите, доктор, как оно все было? Я же говорил вам с самого начала. Все дело в том, что Элайза носила ребенка. Наверняка у нее с этим парнем Дауном были постельные дела. Вот она и обнаружила, что беременна, сказала ему и настояла, чтобы он что-нибудь сделал, причем побыстрее. Он не хотел жениться на ней, работу тоже боялся потерять, если она начнет скандалить, вот он и увез ее с собой и утопил. Думаю, он полагал, что найти ее смогут только выше по течению, и никто не догадается, что с ней случилось.

Саймон покачал головой.

— Не верю, что все так просто. Зачем ему идти на такие решительные меры? Если это его ребенок и она пришла к нему, как ты предполагаешь, то ведь не с пустыми руками, а с приданым в сто гиней. Я не думаю, что женитьба на Элайзе осчастливила бы какого-нибудь мужчину, но я очень сомневаюсь, что Даун не согласился бы на такое предложение, особенно если бы на него надавили сэр Уолфорд и леди Такетт, да к тому же он сохранил бы свою работу. После свадьбы они оба могли бы продолжать работать в доме по крайней мере какое-то время. Леди Такетт вполне могла бы согласиться взять ее назад после рождения ребенка. Такие браки между слугами — обычное дело. Нет, здесь я не усматриваю убедительного мотива для убийства.

Глава 12

Письмо для леди

Поскольку на следующее утро Саймона одолели пациенты, он решил, что у него нет иного выбора, как лечить их, невзирая на то, включает ли юрисдикция Королевского колледжа Бэнксайд или нет. Прием затянулся, потому что в дополнение к обычным незначительным заболеваниям и травмам, появилась пожилая женщина, жалующаяся на боли в животе. Она уже бывала у него, и ему удавалось временно избавить ее от болей, но сейчас стало очевидно, что она постепенно слабеет.

Она хотела, чтобы он составил для нее гороскоп и определил курс болезни и, возможно, причину, и он удовлетворил ее просьбу. Прогноз был плохим. Он снова дал ей лекарство и попытался ее утешить, но им обоим было ясно, что вылечить ее он не сможет.

После ее ухода он долго сидел, думая о том, что, несмотря на все его способности, иногда случается, что как врач он может сделать очень мало. Нелегко сообщать такие новости даже человеку, которого почти не знаешь. А уж когда дело касается кого-то из знакомых, он по своему горькому опыту знал, как невероятно трудно с этим справиться.

Несмотря на это, он не удержался от улыбки, увидев лицо последнего ожидавшего его посетителя. Роберт Грин, поэт, был одним из самых ярких персонажей в Бэнксайде. Робин, как его называли друзья, был сыном норфолкского сквайра, считал себе «джентльменом», хотя его поведение не всегда тому соответствовало. Он утверждал, что учился и в Оксфорде, и в Кембридже, закончил образование в Европе, а сейчас является популярным драматургом и главной фигурой в тавернах, театрах, игорных домах и борделях в районе Винчестера. Он жаловался, что снова подцепил триппер.

Саймон быстро осмотрел заболевший орган.

— Ты ведь знаешь, что нужно делать, чтобы этого избежать, Робин.

Грин небрежно махнул рукой.

— Мужчина имеет право на удовольствие.

Саймон подошел к полке и нашел лекарство.

— Во-первых, я дам тебе скипидарную мазь. Регулярно мажься ею, слышишь? — Затем он насыпал в ступку горсть семян и размял их пестиком.

— И что еще за гадость ты там готовишь? — спросил пациент.

— То же самое, что я давал тебе раньше. Семена аниса, кориандра и тмина, их нужно смешать с отваром лакричника и сарсапариллы. Принимай трижды в день, если через неделю не будет улучшения, приходи снова.

Грин взял бутылку и баночку и начал безуспешно рыться в карманах.

— Похоже, я не захватил с собой денег, — сообщил он Саймону.

— Ты никогда не захватываешь с собой деньги, Робин.

— В этом виноваты таверны и игорные дома, — без малейшего намека на стыд признался Робин.

— Вот в следующий раз и проси трактирщика или хозяина игорного дома лечить тебя от триппера! — сказал Саймон.

Грин принял обиженный вид.

— Ты можешь себе это позволить, Саймон. Ведь у тебя столько богатых пациентов из Сити. Я же поэт. Ты должен почитать за честь, что я доверяю тебе лечить себя.

— Скоро мне от этой чести придется отказаться, — заметил Саймон, но не стал объяснять, в чем дело. Он смотрел, как Грин едет по аллее Бэнксайда, наверняка направляясь к ближайшей таверне. Поэт вел себя возмутительно, но то, что он сказал, было правдой.

Выхода у него не оставалось. Надо было довести дело до конца. Из рассказа Джона, передавшего слова этой ужасной Энид, было ясно, что в ночь своей смерти Элайза уехала куда-то с Фрэнсисом Дауном и живой ее больше никто не видел. Также было очевидно, что, если информация лодочника точна (а он в этом не сомневался), ее бросили в воду где-то в Челси, и ему удалось обнаружить точное место, где это произошло, если, конечно, он не ошибся в выводах. Более того, он видел лодку, в которой ее в ту же ночь кто-то вывез на середину реки. К тому же сэр Уолфорд владел землей около Челси-Крик.

Саймон сел и написал тщательно продуманное письмо леди Оливии Такетт, в котором сообщил, что ему необходимо срочно поговорить с ней наедине, чтобы обсудить некую информацию, касающуюся смерти ее служанки. Теперь оставалось придумать, как передать письмо так, чтобы никто другой его не увидел. Ему не хотелось снова посылать Джона: вдруг кто-нибудь, вроде бдительной Энид, его запомнил. Не хотелось ему и впутывать в эти дела Анну — не только из-за ее датского акцента, который ее сразу выделит, но и потому, что Оливия видела ее, когда приходила к нему, и может сказать об этом отцу или мужу.

Беседа с Робертом Грином навела его на мысль. Хотя Грин был человеком женатым, жену с сыном он бросил в Норфолке, после того как промотал ее приданое, и жил со своей любовницей, которую звали Эмма Болл. Эмма мало походила на других шлюх в Бэнксайде. Она и ее братец, теперь знаменитый грабитель с большой дороги, известный под кличкой «Джек с ножом», с детства росли на улице, причем он воровал и кормил обоих, а она, как только ей исполнилось двенадцать, занялась проституцией.

К двадцати годам она стала любовницей великого клоуна Тарлетона, который, к негодованию всей своей семьи, умер у нее на руках после любовных утех. Искренне к нему привязавшись, она сделала его счастливым и была очень тронута, узнав, что он завещал ей маленький домик. Все попытки разъяренной вдовы лишить ее этого наследства оказались тщетными. Имея хоть небольшую, но все же крышу над головой, Эмма обрела сравнительную независимость, которая позволила ей выбирать клиентов намного тщательнее, чем раньше. Другой работы, кроме работы поденщицы, ей все равно было не найти. Она часто сокрушалась, что женщинам не разрешается быть актрисами и появляться на сцене, потому что она ощущала, что именно там ее место. К сожалению, ее угораздило влюбиться в непутевого Грина, и мало кто сомневался, что он бесстыдно отнимает у нее деньги на выпивку и игру. Но она была девушкой сообразительной и нравилась Саймону.

Он разыскал ее в гостинице «Якорь», где она высматривала куда-то пропавшего Грина. Она обреченно выслушала то, что сказал ей Саймон о ее заблудшем любовнике.

— Я уже несколько дней твердила Робину, чтобы он сходил к вам, но вы же знаете, какой он. Он вам хоть заплатил?

Саймон покачал головой. Эмма заглянула в сумку и хотела достать оттуда деньги, но Саймон остановил ее.

— Брось, Эмма, это тебе вряд ли по карману. Но ты можешь кое-что для меня сделать.

Эмма широко ему улыбнулась. Саймон всегда ей нравился.

— Я не об этом, Эмма, — улыбнулся Саймон. — Я хочу, чтобы ты отнесла письмо от меня одной даме в Сити. Нет, — продолжил он, заметив понимающий взгляд Эммы, — ты опять не о том подумала. Единственное, о чем я хочу попросить, — это чтобы ты никому об этом письме не говорила, оно касается той девушки, которую недавно выловили из Темзы. Возможно, ты об этом слышала. Письмо ее госпоже, леди Оливии Такетт. У меня есть веские причины не показываться там самому или посылать своего слугу. Важно, чтобы она получила его так, чтобы никто не узнал. У нее есть и отец, и муж, да еще и пронырливый секретарь, всегда готовый сделать пакость. Как ты думаешь, смогла бы ты помочь мне?

Эмма перестала улыбаться и внимательно слушала.

— Должно быть, это очень серьезное дело, доктор Форман, — заметила она, когда он закончил.

— Невероятно серьезное. Достаточно сказать, что отец этой дамы позаботился о том, чтобы лишить меня средств к существованию.

Эмма мгновение молчала.

— Трудно будет встретиться с этой дамой наедине. Если я просто постучу в дверь, то ее, скорее всего, откроет слуга, возьмет у меня письмо и она никогда его не увидит. Или я не смогу даже этого сделать, потому что меня прогонят. Мне нужен хороший повод и возможность как-то замаскироваться. Вряд ли я могу пойти в таком виде. — Она показала на свое потрепанное, но очень пестрое платье. Затем ей в голову пришла хорошая мысль.

— Моя подруга, Молли, летом продает лаванду. Утром я видела, как она поднималась по ступенькам от воды. Она была на полях Уондеруорта и вернулась на лодке с целым подносом лаванды, которую надеялась быстро продать, потому что в этом году ее мало из-за плохой погоды. Может быть, Молли разрешит мне продать ее в Сити. У нее нет мужа, только маленький ребенок, который цепляется за ее юбку. Она должна согласиться.

Саймон дал ей несколько монет.

— Отдай ей деньги и купи все, что у нее осталось. Если ты не встретишься с леди Такетт или она откажется купить, то я с радостью возьму ее у тебя. Лаванда всегда пригодится, потому что это одно из самых полезных растений, известных человеку как в сушеном виде, так и отжатое в масло. Уверен, что ты сообразишь сама, как одеться, чтобы подойти к этой роли.

— Я постараюсь.

Он наклонился и поцеловал ее в щеку.

— Я очень благодарен за то, что ты согласилась, Эмма. Зайди ко мне потом и расскажи, удалась тебе эта затея или нет.

Эмма вернулась в свой маленький домик и взобралась по лестнице на чердак в единственную спальню. Переступая через грязные панталоны Робина, разбросанные по полу, она сняла с крючка самое чистое и скромное из своих платьев. Все они видали лучшие дни. Затем она умылась, расчесала и подколола волосы, даже нашла льняной капор, накинула на плечи унылую серую шаль и взглянула в треснувшее зеркало, чтобы оценить результат. Решила, что сойдет.

Она разыскала свою подругу на южном конце Лондонского моста, где та уныло сидела вместе с маленькой девочкой и почти полным подносом лаванды.

— Для большинства слишком дорого, — пожаловалась она. — Люди ждут солнечных дней, тогда она станет дешевле. — Ничего удивительного, что она охотно согласилась на предложение Эммы купить все «оптом для доктора» и довольная повела ребенка домой.

Эмму несколько ошарашило великолепие дома сэра Уолфорда. Более того, она не ожидала, что калитка будет закрытой, а открывает ее привратник. Казалось, она простояла в тени целую вечность, пока калитка не открылась и из нее не вышел важный господин в меховом плаще в сопровождении молодого человека, который нес большой и туго набитый кожаный мешок, перекинув его через плечо. На улице мужчины свернули направо и направились к собору Святого Павла.

Она подождала, пока они не скрылись из вида, потом подошла к калитке и позвонила. Привратник презрительно окинул ее взглядом и спросил, что ей нужно. Она скорчила жалобную мину и сказала, что принесла, как ее просили, свежую лаванду для госпожи. Привратник почесал затылок, с сомнением глядя на нее, и велел ей подождать, пока он не поговорит с госпожой. Время шло, она уже собралась позвонить еще раз, когда он снова появился.

— Никто ничего об этом не знает, — заявил он. — Слуги считают, что, очевидно, заказывала горничная леди Такетт от ее имени.

— Тогда спросите у нее? — предложила Эмма, которой стало интересно услышать, что он ответит.

Предложение несколько озадачило привратника.

— Она… ее уже здесь нет, — ответил он тоном, который подразумевал конец переговоров. Эмма думала, чтобы ей еще сказать, когда он раздраженно добавил: — Однако экономка велела вам войти, а дальше она сама разберется.

Привратник провел ее вокруг дома к черному ходу и оставил в маленьком дворе, приказав стоять на месте, пока он не сходит за экономкой. Оставшись одна, Эмма начала осторожно оглядываться. Справа во дворе за сараями она заметила полосу кустарника, а в нем арку, ведущую в сад. Она подошла и заглянула. Молодая светловолосая женщина в зеленом сидела на скамейке и читала книгу. Эмма оглянулась. Не было видно ни привратника, ни экономки. Осмелев, она вошла в сад и приблизилась к молодой женщине, остановившись в двух шагах от нее.

— Леди Такетт? — спросила она.

Оливия подняла голову.

— Кто вы? — удивленно спросила она. — Что вы здесь делаете? Кто вас впустил?

Эмма оглянулась на дом, испугавшись, что звуки голосов привлекут чье-то внимание, но вокруг было тихо и спокойно. Она повернулась к Оливии и сделала книксен.

— Я принесла вам лаванду, которую вы просили, мадам.

— Я не заказывала лаванду, — возразила Оливия. — Не знаю, в какие игры вы играете, но вам лучше уйти, пока я не позвала слуг.

Эмма поняла, что это ее последний шанс. Сейчас или никогда. Сунув руку под лаванду, она достала письмо и вложила его в руку Оливии.

— Это от доктора Формана. Он сказал, что я должна отдать его вам, когда вы будете одна. И что дело срочное.

Оливия посмотрела в сторону дома, сломала печать на письме и быстро прочитала его. Было видно, что содержание ей не понравилось. Она сложила письмо и спрятала его за корсажем.

— Скажите доктору Форману, что я встречусь с ним, а когда и где, сообщу, как только у меня будет возможность. — Она с некоторым интересом взглянула на Эмму. — Вы одна из его служанок?

Эмма сказала, что нет.

Оливия оценивающе взглянула на нее.

— Тогда его любовница?

— Нет, миледи, просто соседка. Доктор лечил… моего мужа.

В этот момент экономка, которая вышла к двери черного хода и не обнаружила там Эмму, увидела двух женщин и сразу же позвала слуг. Немедленно появился молодой парень, за ним привратник, и вся троица с угрожающим видом приближалась к арке, причем привратник кричал:

— Немедленно убирайся оттуда!

— Они думают, что лаванду заказала ваша горничная, — торопливо сказала Эмма, — но они не могли у нее спросить, так как ее здесь больше нет.

Оливия ничего не сказала, но, когда слуги приблизились и экономка потребовала, чтобы Эмма ответила, как она посмела надоедать миледи, Оливия успокоила ее.

— Все в порядке, Ханна. Ничего не случилось. Девушка просто невежественна, не умеет себя вести. Я просила Элайзу достать мне свежей лаванды, и, похоже, она велела этой молодой женщине принести ее, как только она зацветет. — Затем она повернулась к Эмме. — Прекрасно, моя дорогая. Вы можете отдать лаванду экономке, и вот вам монета за ваши труды. Но если вы придете еще, ждите там, где вам велели, пока за вами не пошлют.

Оливия снова села на скамейку, расправила подол платья и взяла в руки книгу.

— Можете идти. Но сначала скажите Ханне, где вас найти, если мне еще понадобится лаванда. — Эмма последовала за экономкой по дорожке и сказала, где она живет. Затем привратник проводил ее к выходу, выразив свое отношение к происходящему, громко захлопнув за ней калитку.

Оливия, оставшись в саду одна, вынула письмо и перечитала его. Затем отшвырнула его и закрыла лицо руками.

Глава 13

«Три голубя»

Прошло несколько дней, а Саймон все не получал ответа на свое письмо. Он постарался приспособиться к сложившимся обстоятельствам и придерживаться обычного распорядка, хотя теперь он не мог посещать пациентов на северной стороне реки. С утра он приводил в порядок свой журнал для посетителей, записи, которые слегка запустил, затем принимал жителей Бэнксайда, у которых наиболее частыми болезнями были язвы, кашель, нарывы, сифилис и триппер, а также любителей гороскопов. Последние приносили ему наибольший доход.

Прошло уже почти три недели с того дня, как тело Элайзы выловили из Темзы, когда к нему в кабинет, где он записывал историю болезни, вошла Анна и сообщила, что его спрашивает джентльмен «религиозного вида». Он сразу поднялся и вышел в холл, чтобы поприветствовать посетителя, который оказался читающим книгу доктором Джеймсом Филдом, а вовсе не пациентом. Саймон тепло поздоровался с ним.

— Крайне редко можно увидеть человека, читающего Слово Господне в ожидании меня, сэр.

Филд улыбнулся и встал, чтобы ответить на приветствие.

— Боюсь, доктор Форман, что вы ошибаетесь. Это Гомер в переводе Чэпмана. Я вчера купил эту книгу. Крайне занимательно. — Саймон провел Филда в свой кабинет и спросил, что привело его в Лондон.

— У меня кое-какие дела в Сити, — ответил он, — да и жена с дочерьми хотят немного приобщиться к городской жизни. Мы здесь всей семьей, остановились у моего старого коллеги недалеко от собора Святого Павла. И еще я хотел снова увидеть вас, доктор, потому что недавно меня посетила миссис Паргетер, она была в очень расстроенных чувствах.

— Понятно, — ответил Саймон.

— Она сказала, что вы просили ее не рассказывать никому о том разговоре, который состоялся между вами, но для нее этот груз слишком тяжел, ведь она не может поделиться даже с членами семьи. Я заверил ее, как сейчас заверяю и вас, что дальше меня это не пойдет. — Он внезапно замолчал, потом продолжил: — После нашей встречи, я прочел протокол судебного заседания. Скажите, доктор Форман, почему вы не сказали мне, что подозреваете, что Элайза была преднамеренно убита и что именно таков был приговор присяжных?

— Если честно, доктор Филд, едва отъехав от вашего дома, я пожалел, что не сделал этого. Но я еще не был вполне уверен, и мы с вами раньше не встречались, вот я и решил промолчать. Теперь я признаю, что мое решение было ошибочным.

Филд кивнул.

— Я понимаю ваши трудности. Однако, если то, что вы сказали миссис Паргетер, правда, выходит, что сэр Уолфорд и его семья участники ужасного преступления.

— Именно так я и считаю, — сказал Саймон.

— На каком основании?

— Я все еще пытаюсь разобраться. Миссис Паргетер говорила вам о деньгах, которые получила Элайза? Такая огромная сумма для молодой девушки. Я не вижу никаких других оснований для получения таких больших денег, как плата за молчание, за обещание не разглашать то, что может привести к беде или скандалу в семье ее госпожи.

— И в результате с ней разделались, — заключил Филд.

— Вот именно.

Священник задумался.

— А ребенок, которого она носила? Возможно ли, чтобы его отцом был сам сэр Уолфорд или сэр Маркус?

Саймон признался, что ему не удалось прийти ни к какому выводу относительно отца ребенка.

— Если не в этом дело, — сказал Филд, — тогда вот еще вариант. Как вы знаете, эта леди Оливия обязана произвести на свет наследника. Вдруг у них возник план выдать ребенка горничной за сына ее хозяйки, если она сама не сможет забеременеть? Такой обман вполне можно осуществить, если она откажется от всех постельных отношений с мужем сразу же после того, как ребенок был якобы зачат, под предлогом бережного отношения к ребенку.

Такая мысль не приходила Саймону в голову.

— Наверное, такое возможно, — сказал он после некоторых раздумий, — ведь если Оливия Такетт тоже забеременеет, в этом не только не будет необходимости, но все усложнит.

— Разве что ребенок умрет или родится мертвым. Такие несчастья случаются сплошь и рядом. А сэр Уолфорд — человек безжалостный. Я действительно считаю, что он не остановится ни перед чем, чтобы удержать имение в своих руках.

— Меня в этом убеждать не надо, — заметил Саймон и рассказал Филду о попытке помешать ему принять участие в следствии, а затем о давлении, оказанном сэром Уолфордом на Королевский колледж, и, как следствие, лишении его лицензии на практику.

Филд вздохнул.

— Мне очень жаль, доктор Форман, но я ничуть не удивляюсь. Особенно неприятно об этом узнать сейчас, потому что, когда я разыскивал вас в Лондоне, я наслушался столько хорошего о вас, особенно о том, как вы лечите бедняков, порой не ожидая никакого вознаграждения.

— Больным беднякам вскоре придется самим заботиться о себе, — мрачно сказал Саймон, — поскольку, чтобы им помочь, мне нужны гонорары от богатых.

Филд поднялся.

— Мне не следует так долго отрывать вас от работы. Я зашел, только чтобы сообщить, что я в городе и останусь здесь по меньшей мере еще неделю. За это время я тоже попытаюсь кое-что разузнать. Мы могли бы с вами еще раз встретиться до моего возвращения в Стратфорд-Сен-Энн?

Доктор Филд оказался не единственным посетителем. Позднее в дверь постучал молодой парень с письмом «для доктора». Письмо было от Оливии Такетт.

«Уважаемый доктор Форман, — писала она, — устроить нашу встречу не так просто, поскольку я обязана сообщать отцу или мужу, куда я направляюсь. Однако сейчас мой муж требует, чтобы я сопровождала его в поездке в Кент, его отец серьезно болен. Он уезжает завтра, и я пообещала, что вскоре последую за ним, но сначала приведу в порядок кое-какие дела здесь, дома. Раз нам невозможно встретиться так, чтобы одного из нас не узнали, я предлагаю назначить свидание в гостинице „Три голубя“ в Брентфорде послезавтра. Я попрошу вас приехать в начале вечера. У меня в данный момент нет горничной, поэтому сопровождать меня будет только грум, ничего не знающий о предстоящей встрече…»

Предложение леди касательно «Трех голубей» вызвало у Саймона улыбку, потому что гостиница славилась не только своими великолепными конюшнями, где путешественники могли сменить лошадей, но и считалась удобным местом для любовных свиданий. Довольно умно со стороны Оливии было назначить встречу там, ведь считалось, что хозяин и персонал должны уметь держать язык за зубами, особенно когда дамы и джентльмены приезжают и уезжают по отдельности.

Джон Брейдедж возмутился, когда узнал, что хозяин собрался в Брэнтфорд один.

— Вы совсем рехнулись, — объявил он хозяину. — Неужели вы не понимаете, к чему это приведет? Там вас будет ждать в темном переулке не один головорез, там будет с полдюжины молодцов с ножами и дубинами, а может, и с пистолетами.

Саймон попытался его успокоить.

— Я еще не совсем сошел с ума. Я постоянно буду следить за своей спиной и обязательно возьму с собой рапиру. А даме, когда мы встретимся, скажу, что я оставил в надежном месте записку, в которой объяснил, куда поехал и изложил детали моих подозрений. И ее письмо там же спрятал. Вряд ли ей захочется, чтобы такие документы стали достоянием общественности.

— Но если вас убьют, кто в это поверит? — возразил Джон. — И какое место можно считать надежным, если имеешь дело с такими типами, как сэр Уолфорд Барнес? Он изобретет повод обыскать ваш дом, куда бы вы бумаги не прятали.

— Я дам тебе пакет, который ты отвезешь доктору Джеймсу Филду. Как я понял, он остановился у каноника собора Святого Павла, и я сомневаюсь, что даже у сэра Уолфорда хватит влияния, чтобы заставить обыскать такое место. Если тебе так будет спокойнее, скажи Филду, когда будешь отдавать пакет, что, если я не вернусь на следующее утро и от меня не будет известий, он может открыть пакет и поступить, как сочтет нужным.

Двумя днями позже Джон смотрел, как его хозяин направился в Брентфорд, и, стоило ему скрыться из вида, крикнул Анне, что он идет нанять приличную лошадь, а она должна к его возвращению приготовить ему сапоги, плащ и оружие.

— Я отвезу письмо пастору и поеду вслед за хозяином. Он книг начитался и знает все про звезды, но у него не хватает здравого смысла, когда дело касается таких вещей. Поверь мне, он обязательно нарвется на неприятности.

Через полчаса он поцеловал Анну и маленького Саймона, велел своей жене не беспокоиться и поспешил через Лондонский мост, вооруженный мечом, удобным кинжалом и пистолетом в мешочке, привязанном к седлу.

Оливия приехала в «Три голубя» в нанятой карете в середине дня. Грум сидел на козлах, рядом с кучером. Хозяин был настоящим воплощением тактичности. Разумеется, леди может поселиться в отдельной комнате, у него как раз есть подходящая, очень тихая и с видом на сад позади дома. А, брат приедет позже? Он прекрасно понимает. Ее… брату… тоже понадобится комната? Он умудрился не улыбнуться, когда леди заявила, что одной комнаты будет вполне достаточно, так как вряд ли он останется на ночь. Она, однако, желала бы заказать хороший ужин, который следует подать наверх, когда он прибудет. А также лучшее вино, какое только есть в этой гостинице. Необходимо также как-то устроить грума и кучера ее кареты. И опять никаких проблем. Над конюшней есть большое помещение как раз для этих целей, там они получат кровать наравне с другими слугами.

Как она и просила, Саймон приехал в Брентфорд значительно позже. Покинув Бэнксайд, он проехал через Блэкфрайерз в поисках дома подруги Оливии, Селии Уинтер, уверенный, что Оливия о его визите не узнает, ведь она уже находится в Брентфорде и пробудет там до завтра.

Узнать, где живут Уинтеры, оказалось очень просто. Дом не отличался таким великолепием, как дом сэра Уолфорда, но по нему тоже можно было сказать, что деньги в семье водятся. Он постучал в дверь и стал ждать с некоторыми опасениями, но на этот раз ему повезло: дверь открыла молодая горничная и сказала, что узнает, сможет ли госпожа принять его. Она вернулась почти что сразу и пригласила его в холл, где находилась довольно простоватая на вид, но богато одетая молодая женщина. Она посмотрела на него без улыбки и резко спросила, что ему нужно.

Саймон решил, что в таких обстоятельствах соврать не грех.

— Меня зовут Джон Брейдедж, — сказал он. — Я работаю клерком у сэра Томаса Монктона, который вел следствие по делу гибели Элайзы Паргетер, горничной леди Оливии Такетт. Поскольку приговор был «преднамеренное убийство», возникла необходимость провести дополнительное расследование.

— Не понимаю, чем я могу вам помочь, — ответила девушка. — Она была, как вы сами сказали, горничной моей подруги, не моей.

Саймон сделал еще одну попытку.

— Мы пытаемся узнать, когда могло произойти это печальное событие. Со слов леди Такетт, она хватилась своей горничной только на следующее утро, когда девушку нашли в реке, поскольку сама леди, по ее словам, провела предыдущий вечер с вами.

Селия Уинтер все еще сомневалась.

— Я по-прежнему не понимаю, какое это имеет ко мне отношение, но раз вы спрашиваете, то у меня есть основания заявить, что в тот вечер Оливия действительно была здесь, потому что вскоре после ужина она потеряла сознание. — Она помолчала, припоминая. — Никогда раньше не видела, чтобы с ней такое случалось. Моя мать потом недоумевала и даже подозревала, что, возможно, она беременна, она ведь недавно вышла замуж. Когда она пришла в себя, мы, естественно, предложили ей остаться у нас на ночь и послать слугу к ней домой, чтобы предупредить семью, но она настаивала на возвращении домой, что и сделала. Мы послали с ней двух слуг, чтобы с ней ничего не случилось.

Саймон поблагодарил ее, торжественно заверив, что сэр Томас будет очень благодарен за помощь, и удалился, прежде чем она успела спросить его о чем-либо или его увидел кто-то из членов семьи. Он не знал, удачной ли была его встреча с Селией, но он по крайней мере убедился, что подруга готова поддержать Оливию, — неважно, соответствует это действительности или нет.

К тому времени как Саймон добрался до «Трех голубей», он окончательно запутался, потому что всю дорогу думал, что сказать Оливии.

В его сведениях все еще было так много дыр, что ему лишь оставалось надеяться, что удастся не только придумать историю, достаточно убедительную для того, чтобы она поверила, будто у него уже готово дело, но и вытянуть из нее какое-нибудь признание. Приходили ему в голову и другие привлекательные мысли. Несмотря на все, Оливия казалась ему потрясающе красивой, и он терялся в догадках, что именно она имела в виду, предлагая ему это свидание в такой двусмысленной обстановке.

Когда же он въехал во двор гостиницы, ему пришлось задуматься о более практических вопросах. Кого он должен спросить? Вряд ли Оливия сняла комнату под именем леди Такетт. Но когда он передавал свою лошадь конюху, появился сам хозяин и негромко спросил, не тот ли он врач, чья сестра приехала раньше и ждет его. Саймон не стал возражать, надеясь, что никто не ошибся и он не окажется в комнате с грудастой женой торговца, ждущей своего юного любовника.

Оливия стояла у окна и смотрела в сад в быстро сгущающихся сумерках. На ней было просторное платье ее любимого зеленого цвета, и выглядела она великолепно. Послышался стук в дверь, и двое слуг внесли разнообразные блюда, фрукты и графин с хорошим вином, а также несколько бутылок и пару бокалов. Оливия, поблагодарив слуг, отпустила их: они с братом обслужат себя сами. Сервировав стол, слуги удалились, оставив гостей вдвоем.

— Надеюсь, вы не откажетесь поужинать со мной, доктор Форман, — сказала она после краткого приветствия.

— Вам пришлось довольно далеко ехать. — Саймон поклонился и сказал, что будет счастлив, одновременно обегая комнату глазами.

— Вы можете осмотреть ее тщательнее, — сказала Оливия. — Никаких тайных шкафов, никаких ниш, прикрытых занавеской. Если вы так обеспокоены, можете заглянуть под кровать и в комод. — Она подошла к двери, повернула ключ в замке и отдала его Саймону. — Возьмите, это позволит вам полностью расслабиться. Никто не ворвется к нам без предупреждения.

Отстегнув меч, он оставил его в углу, куда легко можно было дотянуться, снял пальто, и они сели за маленький столик. За ужином они намеренно говорили только на очень общие темы, но Саймон остро чувствовал ее близость. Вдруг она вызвала его сюда, чтобы соблазнить и заставить перестать вмешиваться? Он искоса взглянул на постель, признавшись самому себе, что мысль была ему приятна. Или, что более вероятно, да и Джон Брейдедж его предупреждал, она (возможно, в сговоре с мужем и отцом) завлекла его сюда, чтобы устроить на него засаду в темноте, когда он будет возвращаться домой? Он взял бокал с вином, который она налила, и выпил за ее здоровье. Вино было красным и густым и напомнило ему тот напиток, которым его угощал доктор Филд.

Они закончили ужин и принялись за фрукты.

— А теперь, доктор Форман, — сказала Оливия, — может быть, вы поделитесь со мной той информацией, которая стала вам известна? Представить себе не могу, о чем может быть речь.

Саймон откинулся на стуле.

— Даже не знаю, с чего начать. Однако попытаюсь. Меня мучил вопрос, где Элайза попала в воду, потому что выловили ее немного ниже Вестминстера и на приличном расстоянии от Блэкфрайерз и Лондонского моста. Следовательно, она попала в реку или ее туда сбросили где-то выше по течению. Лодочник, который ее вытащил, предположил, что, скорее всего, это место где-то в Челси. Несколько дней назад я поехал туда. Когда я шел вдоль речушки Челси-Крик, я обнаружил интересные вещи: как раз той самой ночью, когда она утонула, кто-то без спросу взял у местного лодочника лодку, и по странному совпадению там совсем рядом ферма, принадлежащая вашему отцу.

Она хотела перебить его, но он жестом остановил ее.

— Я также знаю из надежных источников, что в ту ночь, когда она умерла, Элайза уехала из дома вашего отца, сидя на лошади за спиной секретаря вашего папаши. Это был последний раз, когда ее вообще видели.

Оливия засмеялась.

— Выходит, мы оба потратили много времени и сил впустую. Кто бы ни был вашим информатором, он вас ввел в заблуждение, утверждая, что Элайза уехала в ночь своей смерти с Дауном. Ее не было дома целый день. А что касается угнанной лодки и фермы отца в Челси, то это похоже на сюжет для театральной постановки. И это все? — Она налила ему еще вина.

— Не совсем. — Саймон взял бокал и выпил. — Ваш отец, леди Такетт, очень потрудился, чтобы лишить меня средств к существованию. Таким образом, мне практически нечего терять. Так что скажите мне, кто в вашем доме дал Элайзе сто гиней примерно четыре месяца назад? Может быть, вы сами? — Он увидел, что удар достиг своей цели — она этого не ожидала. — Щедрый дар, причем настолько щедрый, что невольно возникает вопрос, в чем причина такой небывалой щедрости?

— И вы это выяснили? — парировала она, хотя была явно сбита с толку.

— Я полагаю, вы дали ей эти деньги в оплату ее молчания относительно какого-то важного для вас дела. Но ей этого показалось мало, она стала требовать еще, что часто случается в таких ситуациях. Поэтому возникла необходимость найти другой способ заткнуть ей рот.

— Это еще больше похоже на дешевую драму. Вам следует писать сценарии.

Но Саймон продолжал настаивать.

— Так по поводу чего должна была молчать Элайза? Семейного скандала? — Оливия промолчала, но встала из-за стола и подошла к окну, как будто любовалась садом. Саймон сидел не двигаясь.

— Когда вы пришли ко мне домой, и я открыл дверь кабинета и увидел вас в том сером платье, мне показалось на мгновение, только на мгновение, что я вижу призрак Элайзы Паргетер. Тогда-то мне и пришло в голову, что все случилось из-за того, что, по крайней мере однажды, вы с ней поменялись местами и по какой-то серьезной причине сыграли чужую роль, то есть она подменила вас.

Она обернулась, взглянула на него, но не улыбнулась.

— Похоже, нет предела вашим фантазиям, доктор Форман. Если вы начнете распространять такие слухи, вас либо поднимут на смех, либо посадят в сумасшедший дом.

— Но ведь вы были похожи, не так ли? — настаивал Саймон, все больше убеждаясь, что он на верном пути. — Вы поменялись местами с Элайзой, но зачем? — Он помолчал. Затем внезапное упоминание Оливии о сценарии для пьесы напомнило ему о разговоре с актером Томасом Поупом, и его неожиданно озарило. — Она подменила вас в постели! Вы были правы, сюжет действительно для пьесы. — У него возникла острая жажда, и он взглянул на пустой бокал и бутылку. Оливия жестом предложила ему налить себе вина, и он, взяв бутылку, сначала предложил вина ей, но она отказалась, тогда он наполнил свой бокал до краев, встал, подошел к окну и встал рядом с ней.

На этот раз было ясно, что он попал в точку.

— Вы должны знать эту историю, — заметил он, — когда одна девушка меняется местами с другой в ночь после свадьбы, потому что она должна была быть новобрачной или потому что она боялась… боялась чего, леди Такетт?

Оливия одарила его сияющей улыбкой.

— Не лучше ли вам звать меня Оливией, Саймон Форман, раз уж мы перешли к обсуждению таким деликатных вопросов? Вы спрашиваете, чего я боялась? Я вам скажу. Что мой муж обнаружит, что я уже потеряла девственность. Теперь вы довольны?

— И Элайза заняла ваше место? Это была сделка, верно? Сто гиней за ваше место в супружеской постели. — Он снова замолчал. — Ну, конечно! На этом не кончилось, так ведь? Она от него понесла. И тогда она потребовала еще денег? Угрожала вас выдать? Единственное, что не сходилось с остальными фактами, была ее беременность. Я чего только не передумал, даже предполагал возможность ее связи с вашим мужем, но ничто из этого не тянуло на убийство, на необходимость заставить ее замолчать раз и навсегда.

— Вы крайне изобретательны, Саймон, но сомневаюсь, что вам удастся что-либо доказать.

— Может быть, и нет, но если я опубликую эту историю за рубежом, может быть, найдутся люди, которые сочтут меня сумасшедшим, но будут и такие, причем немало, которые усомнятся. Старая поговорка «нет дыма без огня» все еще в силе. — Саймон чувствовал, что вино начинает на него действовать и его охватывает приятное возбуждение. Он немного удивился, ощутив, что его все еще мучает жажда, и оглянулся в поисках воды, но воды не было. — Элайза поймала вас в ловушку, Оливия. Она не только могла бесконечно вас доить, она могла в любой момент предать вас вашему мужу, рассказав, как его надули. Разумеется, вы могли возражать, выбросить горничную с позором на улицу, но было бы этого достаточно? Разве не заставил бы рассказ Элайзы усомниться не только вашего мужа, но и отца? И потому она должна была умереть, — торжествующе заключил он.

Лицо Оливии стало серым, и, казалось, она вот-вот потеряет сознание. Она невольно вспомнила тот хитрый план, который привел ее к сегодняшнему дню…

Она уже довольно давно поняла, что рано или поздно ей придется выйти замуж, хотя бы для того, чтобы дать отцу возможность получить наследство. Но череда идиотов, которых он предлагал ей в качестве будущих мужей, приводила ее в отчаяние. Тем не менее Оливия понимала, что ее долг — обеспечить семью наследником до смерти сэра Уолфорда, поскольку сам он в этом вопросе оплошал. Кроме того, он уже явно устал от ее отказов многочисленным претендентам, причем до такой степени, что даже напомнил ей, что годы первой свежести уже прошли и, если она будет тянуть дальше, выбор будет все меньше и меньше. У нее были и собственные резоны. Роман с Фрэнсисом Дауном, который сначала так захватил ее, начал тяготить Оливию после того, как она забеременела. Но Даун не хотел смириться с тем, что между ними все кончено, и постоянно пытался затащить ее в постель. Однажды он даже пригрозил, что выдаст ее. Замужество представлялось ей хорошим способом покончить с ним раз и навсегда.

Именно в этот период она наконец согласилась выйти замуж за Маркуса Такетта. Он был не лучше и не хуже других претендентов, но имел одно значительное преимущество — был наследником высокого титула. Юристы составили брачный контракт, где были учтены и размеры приданого и щедрое содержание, выделенное для молодой пары. Сэр Маркус, разумеется, унаследует семейное полуразрушенное и заложенное-перезаложенное поместье после смерти своего отца, но, несмотря на значительные суммы, полученные от сэра Уолфорда, которые можно потратить на приведение в порядок имения Такеттов, адвокат лорда Такетта был крайне недоволен тем, что будущее значительных владений сэра Уолфорда зависело от того, родит ли новоиспеченная леди Такетт сына. В конце концов было решено, что вряд ли такая цветущая молодая женщина не сможет с этим справиться, и свадьбу назначили через четыре недели.

Это случилось на ужине, который устроил сэр Уолфорд в честь официальной помолвки. Старый лорд Такетт, поднимая тост за здоровье невесты, заявил, что завидует своему сыну, которому досталась такая обольстительная девственница, и добавил как бы в шутку, что он надеется, что она девственница. В ответ на эти слова Маркус, который уже изрядно набрался, одарил ее довольно неприятной улыбкой и заявил, что он достаточно опытен, чтобы определить, так ли это. К счастью, эта бестактность быстро затерялась среди множества тостов и грязных шуток, но Оливия почувствовала, что у нее внутри похолодело.

Естественно, она понимала, что от нее ждут невинности, но она была далеко не первой невестой, идущей к алтарю без этого сокровища, и была готова решать проблемы, которые могли бы возникнуть. Но Такетты высказались совершенно недвусмысленно. Какие доказательства нужны Маркусу? В тот вечер, когда гости разошлись, она никак не могла заснуть и взяла книгу итальянских новелл, которую читала уже несколько недель. Именно тогда ей показалось, что она нашла удачный выход из положения.

На следующее утро, когда Элайза расчесывала ей волосы, она поделилась с ней своей проблемой. Из-за печальных последствий предыдущей связи ее горничная наверняка знала, что у хозяйки был по крайней мере один любовник. И она, вероятно, догадывалась, что это был Фрэнсис Даун, хотя даже мучаясь от снадобья старухи, Оливия ничего не рассказала. Поэтому объяснений по поводу того, что ей нужно притвориться девственницей в первую брачную ночь, не требовалось.

Как и ожидалось, Элайза оказалась очень практичной.

— Разумеется, вы можете обдурить такого козла, как он. Напоите его до беспамятства, он и не вспомнит утром, что было ночью. У меня дома есть подружка, она так и поступила. Ее муж завалился в постель бесчувственным, так что все, что ей оставалось, — это сделать ранку на пальце и вытереть его о простыню, а утром сообщить ему, что они занимались этим полночи.

— Но что, если он останется трезвым? — спросила Оливия. — Такое вполне может случиться. Его отец так сосредоточился на моей девственности, что сэр Маркус вынужден был заявить при всех, что он непременно выяснит это.

Элайза закончила причесывать Оливию и пошла за воротником к ее платью. Когда она вернулась, Оливия выдвинула свой план. Элайза почти такого же роста и сложения, как и Оливия. Давай предположим, только предположим, что Элайза займет ее место в брачную ночь?

Элайза засомневалась.

— Как же это устроить? Вас обоих уложат в постель так, чтобы все видели, а когда они уйдут, он может потребовать своего немедленно и при зажженных свечах.

Оливия уже об этом подумала.

— Я позабочусь, чтобы на эту ночь нам отвели большую гостевую спальню. Ты знаешь, там рядом с кроватью стенной шкаф. После того как гости уйдут, я отпрошусь в уборную, куда мне срочно потребуется после такого количества вина и жирной пищи, и скроюсь там. Я также разыграю из себя настоящую девственницу и потребую, чтобы он овладел мною в темноте. Я прослежу, чтобы все мои платья и накидки висели в этом шкафу, чтобы ты могла за ними спрятаться. Затем ты скользнешь в постель вместо меня и пробудешь там, пока он не заснет. Потом мы снова поменяемся местами. — Неожиданно ей пришла в голову странная мысль. — Ты ведь девственница, верно?

Элайза ответила ей холодной улыбкой.

— О, да, госпожа, у меня не было намерения что-то менять. А вдруг он потом не заснет?

— Мы должны дать ему что-нибудь, чтобы он заснул. Что можно положить в вино. Нужно найти врача подальше отсюда и сказать ему, что я плохо сплю и нуждаюсь в снотворном. Затем останется только подлить лекарство в вино и проследить, чтобы он выпил. Я знаю, я слишком многого у тебя прошу, — продолжила она в отчаянии, потому что Элайза молчала, — но я хорошо с тобой расплачусь. С хорошим приданым ты легко найдешь себе мужа. Если ты сделаешь это для меня, я дам тебе больше денег, чем ты когда-либо мечтала иметь. Скажи мне, какую сумму ты бы сочла справедливой?

Элайза спокойно посмотрела на нее.

— Сто гиней.

Сто гиней — большая сумма, но Оливия согласилась. Через три дня Элайза вернулась с маленькой склянкой макового сиропа, который она купила у врача в Бэнксайде. Оливия недоверчиво посмотрела на склянку и вслух усомнилась, что этого будет достаточно.

— Я просила еще, госпожа, но он сказал, что не может дать, что вы сами должны прийти к нему, ведь эта смесь очень сильная и пользоваться ею надо с осторожностью.

— Но ты не назвала ему моего имени? — испугалась Оливия.

Элайза успокоила ее.

— Разумеется, нет, более того, я сделала вид, что пришла вовсе не за маковым сиропом. Видите ли, этот врач еще составляет гороскопы, вот я и попросила его составить мой. Только потом я попросила у него снотворное.

— И он составил твой гороскоп? — спросила Оливия.

— Да, но велел мне прийти через несколько дней, потому что на это требуется время. Если вы считаете, что этого недостаточно, а он мне больше не даст, я придумаю, как достать еще.

Оливия заинтересовалась.

— И кто этот врач, который составляет гороскопы?

— Его зовут доктор Саймон Форман.

Имя ни о чем ей не говорило, и в предсвадебной суете Оливия забыла его. За несколько дней до свадьбы Элайза сказала ей, что она, кажется, придумала, как достать еще макового сиропа, но для этого ей понадобятся деньги. В тот же день попозже она вернулась с сиропом, но не сказала ни слова о том, как добыла его. Не рассказала она и о своем гороскопе.

Даже если бы отношения между церковью и особняком были иными, свадьба все равно состоялась бы в Сити. Сэр Уолфорд решил, что она должна запомниться своим великолепием, которое продемонстрировало бы его богатство и влияние на всю округу. В центре события, разумеется, его дочь. Ее платье, над которым трудились несколько мастериц, было из серебряной ткани, расшитой жемчугом (в знак чистоты) и отороченной великолепными кружевами, какие только можно купить за деньги. К алтарю она пойдет в сопровождении никак не менее восьми подружек невесты, одетых в белую парчу. Другие швеи занимались бельем невесты, шили нижние юбки и ночные одеяния. Что касается последних, то Оливия настояла, чтобы две рубашки были абсолютно одинаковыми.

Утром в день ее свадьбы отец с матерью пришли в ее покои, чтобы пожелать ей счастья, и отец подарил ей подвеску с гербом из мелких бриллиантов. Незадолго до полудня Оливию в карете, украшенной белыми лентами и цветами, доставили в церковь. Волосы ее были распущены в знак непорочности, в них тоже были вплетены белые цветы. Она мало что запомнила из церемонии, которая превратила ее в леди Такетт, голова ее была полностью занята тем, что ей предстояло.

Как обычно, торжество продолжалось несколько часов, обильное застолье перешло в танцы и игрища. Время, когда новобрачных укладывали в постель, зависело от их желания: если они сгорали от страсти в течение нескольких месяцев до свадьбы, то отправлялись в опочивальню, как только позволяли приличия, другие же, которые либо опасались предстоящего события, либо были холодны по возможности затягивали гулянку. Похоже, Оливия относилась к последней категории, поскольку не выказывала ни малейшего желания покинуть гостей, хотя молодой муж становился все более нетерпеливым. Сэр Маркус прилично выпил, но не вызывало сомнения, что он далеко не пьян и способен на подвиги.

Когда оттягивать было уже невозможно, Оливия подала знак, что время настало. В сопровождении подружек невесты и других приглашенных женщин она отправилась в опочивальню, где ее роскошное свадебное платье расшнуровали и сняли с нее вместе с кринолином и нижними юбками. Элайза положила на кровать одну из ночных рубашек, и Оливия надела ее под хихиканье и шуточки собравшихся. Одна из девушек спросила, будет ли Элайза спать с другими слугами под лестницей, ведь Оливии может что-то понадобиться среди ночи. Забравшись на огромную кровать, Оливия увидела, что Элайза предусмотрительно поставила рядом с кроватью кувшин с вином, бокал и свечи.

Шум за дверью возвестил о приближении молодого мужа, который был уже в халате. Его сопровождали несколько молодых людей, выстроившихся у кровати, наблюдающих, как он на нее залезает, и подающих ему скабрезные советы, как ему лучше поступить. Молодая бросила свои шелковые подвязки девушкам, которые боролись за обладание ими, чтобы выяснить, кто выйдет замуж следующей, и наконец Оливии показалось, что прошла целая вечность, пока они шумно не выкатились из спальни, оставив молодоженов наедине. Маркус не стал тянуть время. Как только дверь закрылась, он скинул свой халат и, склонившись над ней, сунул руку ей под рубашку. Было очевидно, что ни на какие ласки молодой жене рассчитывать не приходится. Но она вырвалась из его рук.

— Что еще? — раздраженно спросил он. — Я и так ждал несколько часов.

Она подарила ему, как она надеялась, обольстительную улыбку.

— Боюсь, я слишком много съела и выпила. Прежде чем… прежде чем мы продолжим, прости меня, но мне нужно сходить в отхожее место.

— Тогда поторопись, — проворчал он, когда она начала слезать с постели.

— Там стоит графин с вином для тебя, — заметила она, показывая рукой. — Это самое лучшее вино. — Он искоса взглянул на нее и заявил, что выпьет потом. Проходя мимо, она загасила свечи.

— Зачем ты это сделала? — возмутился он, устав от ее выкрутасов.

— Чтобы ты не видел, как я краснею, — ответила она и быстро вошла в стенной шкаф, который был слабо освещен одной свечой.

Элайза ждала там, одетая в точно такую же рубашку. Теперь, когда наступал самый опасный момент, она дрожала от холода и страха. Оливия молча дала ей понять, что все идет нормально, потом, вспомнив, что подарок отца все еще на ней, сняла подвеску и надела ее на шею горничной. Сердце ее колотилось, и когда Элайза выскользнула из шкафа, она плотнее прикрыла дверь, не желая слышать, что там происходит.

Ей показалось, что прошло очень много времени, прежде чем девушка вернулась. Лицо ее было бледным и напряженным, рубашка разорвана.

— Теперь вы можете туда идти, — сказала она, — он выпил вино и теперь храпит как боров.

Оливия принялась шепотом благодарить ее.

Элайза остановила ее.

— Это была сделка, госпожа, и я свою роль выполнила. Не волнуйтесь. Он ничего не заподозрил. Разве не правильно говорят, что в темноте все кошки серые?

Когда наступило утро и Маркус не высказал никаких подозрений в связи с шуткой, которую с ним сыграли, Оливия заплатила Элайзе. Ей с трудом удалось достать деньги, потому что у нее не было собственных денег, и если до свадьбы она выпрашивала у отца какие-то деньги, то вряд ли она могла обратиться к нему за столь значительной суммой. Даже если бы она это делала, он решил бы, что деньги нужны ей, чтобы ублажать своего мужа. А он и так оплачивал все расходы Такеттов.

Она могла собрать такую сумму, только продав кое-что из драгоценностей. Она порылась в своей шкатулке, пытаясь определить, пропажа каких вещей будет менее заметной. Выбрала довольно красивое украшение для прически с жемчугом, которое родители подарили ей на пятнадцатилетие, и довольно безобразный, но дорогой браслет с бриллиантами, доставшийся от тетки. Но как ей ухитриться их продать? Она знала большинство ювелиров в Сити и не могла себе представить, как она объяснит им продажу столь ценных вещей. Хуже того, любой из них мог решить, что ее отцу следует знать, что делает его дочь. Еще больше проблем возникнет, если она пошлет к ювелирам слугу, потому что ни один торговец не поверит, что эти вещи некраденые.

Вот так и вышло, что ей пришлось обратиться за помощью к Фрэнсису Дауну, которого она держала на расстоянии с тех пор, как избавилась от его ребенка, и признаться, зачем ей понадобились деньги. Он слушал ее, не перебивая и глядя на нее прищуренным и расчетливым взглядом.

— Разве не было иного способа? Ты здорово рисковала!

— Ты думаешь, я сама не знаю? — огрызнулась она.

— И что, если Такетт узнает даже сейчас, что его надули? Тебя так опозорят, не отмоешься.

— Но он ни о чем не догадывается и никогда не узнает, — уверенно ответила она. — Что касается иного способа, то да, я могла бы попробовать убедить его в своей невинности, извиваясь и вскрикивая, но он так хвастался своим опытом в этой области, что я не хотела рисковать. И почему ты на меня бросаешься? — с горечью продолжила она. — Не отдайся я тебе, этот вопрос бы не возник.

— Это как? — Он понимающе улыбнулся, но его улыбка ей очень не понравилась. — Разве ты забыла, что кто-то был и до меня? — Она отвернулась от него, и он взял ее за руку. — Посмотри на меня, Оливия. Разве ты не понимаешь, что натворила? Ты говоришь, Такетт никогда не узнает, но откуда такая уверенность? Теперь Элайза может делать с тобой все, что пожелает.

— Элайза мне верна, ей можно доверять.

— До настоящего момента у нее не было повода быть неверной. О, я согласен, она идеальная горничная для леди, лучше не бывает, но я уже давно думаю, что за этой холодной внешностью и видимой скромностью скрывается безжалостная молодая женщина. Поверь мне, радость моя, я узнаю в других то, что есть во мне самом. Ты дала Элайзе то, чего у нее никогда не было, — власть. Это сильный наркотик. По меньшей мере он может развить в ней привычку постоянно требовать деньги.

Оливия оттолкнула его руку.

— Ты говоришь ерунду. У нее здесь прекрасная работа, куда лучше, чем у многих других девушек ее возраста и положения, так что если она так умна, как ты говоришь, то вряд ли станет ставить под угрозу свою работу. Кроме того, на эти деньги она, по сути, сможет купить себе мужа, какого захочет, когда ей приспичит выйти замуж.

Он взял драгоценности и положил их в карман.

— Только не говори потом, что я тебя не предупреждал.

Оливия смотрела на него с растущим нетерпением.

— Продай драгоценности и принеси деньги, чтобы я могла с ней расплатиться, и на этом все закончится. Это была сделка. Она вместо меня в моей постели после свадьбы за сто гиней. Вот и все.

Всего через два месяца, утром, Элайза явилась к своей госпоже и объявила, что она уверена, что носит ребенка.

Когда все эти воспоминания нахлынули на нее в комнате гостиницы «Три голубя», она покачнулась в сторону Саймона, и он кинулся, чтобы подхватить ее. Она начала дрожать и наконец разрыдалась.

— Я никогда не хотела ей смерти, — всхлипывала она. — Я была в отчаянии, но я не хотела, чтобы ее жизнь так закончилась. Почему я решила рассказать все Фрэнсису?

— Тому хитрому секретарю, которого я видел?

— У меня не было никого, с кем бы я могла посоветоваться. Я не знала, что делать, потому что стало ясно, сколько бы денег я не давала Элайзе, она будет требовать еще. Я обратилась к Фрэнсису Дауну в отчаянии. Я ему всегда… нравилась. Он меня утешил, сказал, что он с этим делом разберется, и велел мне забыть о нем. Когда Элайза исчезла, я подумала, что он все решил мирно: каким-то образом уговорил ее покинуть Лондон навсегда. Я надеялась, что она вернулась домой. Я была потрясена так же, как и остальные, когда вы пришли и сказали, что ее нашли в Темзе.

Саймон как-то странно себя чувствовал. Происходящее стало представляться ему нереальным. Казалось, он видел все со стороны, как будто он был зрителем, наблюдающим за незнакомым человеком и женщиной сквозь толстое стекло. Ему трудно было даже говорить, но он все же смог спросить:

— Вы пробовали узнать у Дауна, что произошло?

Она кивнула.

— Разумеется, он все отрицал. Сказал, что предложил ей выбрать: или она клянется никогда больше не вспоминать об этом деле и возвращается домой, или он позаботится, чтобы ее опозорили и высекли, а потом посадили в Брайдуэлл, как шлюху и врунью.

Она явно хотела, чтобы он ей поверил. Повернулась к нему и неожиданно положила голову ему на плечо. Прядь надушенных волос коснулась его щеки. Он одним глотком допил вино и поставил бокал. Кто знает, может быть, она говорит правду. Ему было все труднее и труднее сосредоточиться, привести в порядок мысли. Она подняла к нему голову, и он поцеловал ее. Она ответила на его поцелуй с настоящей страстью и прижалась к нему. Огни свечей за ее плечом танцевали перед его глазами.

— Вам не обязательно уходить, — сказала она очень тихо, но настойчиво, — не уходите! Уже поздно, никто ничего не узнает. Пожалуйста, не оставляйте меня.

Они прошли через комнату к кровати, хотя пол Саймону показался на удивление шатким. Он тяжело сел и принялся снимать сапоги. Лег на кровать, и ему показалось, что комната вращается. Оливия легла рядом, сбросив халат. Вот только если бы его рот не был так неприятно сух. Больше всего ему сейчас нужно было что-то выпить. Выпить… что такое насчет выпить?

— Бог мой! — Он попытался сесть, но понял, что не может. Он с трудом выталкивал слова.

— Маковый сироп… так много… маковый сироп. — Это были его последние слова.

Глава 14

В опасности

Джон Брейдедж прикинул, что доктор Саймон приехал в «Три голубя», как минимум, за два часа до него, ведь его лошадь была куда резвее. Когда он ставил свою в конюшню, то увидел там кобылу Саймона, мирно жующую сено. В гостинице было много посетителей, и в очередной раз он вынужден был сидеть в незнакомой комнате и ждать, что произойдет. Время шло, он заказал ужин. Он недоумевал, почему доктор Саймон так долго остается наедине с леди Такетт и где именно они находятся в таком запутанном месте.

Начало темнеть, пришел парнишка и зажег свечи в металлических подсвечниках. Джон дважды наведывался в конюшню: вдруг доктор уехал, а он его прозевал. Но лошадь была на месте. Время близилось к ночи. Возможно, была очевидная, хотя и не совсем пристойная, причина для его отсутствия. Джон знал слабость Саймона в отношении женщин. Пусть эта дама и леди, но ведь она все равно женщина. Возможно, ей захотелось перемен, а тайное свидание было удобным предлогом. Джон вздохнул. Похоже, ночь будет длинной.

Как только Саймон окончательно потерял сознание, Оливия оделась попроще, выскользнула из комнаты и спустилась по ступеням заднего хода прямо в конюшню, где подозвала конюха и велела ему немедленно найти ее грума. Ее планы поменялись, и она едет домой.

Через несколько минут в ее комнату вошел Фрэнсис Даун, одетый в костюм грума.

— Все в порядке?

Она кивнула.

— Он спит мертвым сном. Он знает слишком много, а еще о большем догадывается. Я попробовала уверить его, что он ошибается, но он мне не поверил.

Даун подошел к Саймону и поднял одно веко.

— Ну, сейчас уже без разницы. Я скажу возчику, чтобы подготовил коляску, затем мы сведем его вниз, хозяину скажем, что он напился в стельку. Он не должен проснуться, но на всякий случай, нет ли у тебя чего-нибудь, чем я мог бы связать ему руки? — Она сняла пояс, он перевернул Саймона на бок и со знанием дела связал ему руки. — Я скоро вернусь. У тебя есть деньги за все тут заплатить? — Она молча протянула ему кошелек. — Тогда я расплачусь и скажу хозяину, что мы все вместе уезжаем. Ты садись с ним в коляску, а я возьму его лошадь.

Он действительно скоро вернулся. Вместе с кучером коляски они подняли Саймона, натянули на него сапоги, затем Оливия пошла впереди, а они потащили Саймона вниз по лестнице. Даун предусмотрительно облил его одежду вином, чтобы все выглядело достоверно. Их появление рассмешило присутствующих, один из которых спросил, успел ли джентльмен осуществить то, за чем приехал, прежде чем так нализался. Даун, когда расплачивался с хозяином, сказал, что поедет на лошади своего хозяина, поэтому, когда они вышли к коляске, она уже была оседлана. Саймона погрузили в коляску, за ним туда села Оливия. Кучер щелкнул кнутом, и коляска резво выкатилась со двора гостиницы. Даун ехал следом.

Когда гостиница скрылась из вида, коляска остановилась и Оливия вышла. Даун спешился и протянул ей поводья.

— Поезжайте как можно быстрее. Я подкупил привратника перед нашим отъездом, он будет ждать, чтобы впустить вас через черный ход. Пусть он поставит лошадь в стойло, а дальше уже все зависит от вас. Если вас кто-то увидит, объясните как-нибудь, почему вы так рано встали. Я вернусь, как только смогу. — Оливия подобрала юбки, чтобы сесть на лошадь, и поскакала в Лондон.

Джон Брейдедж очнулся от дремы и обнаружил, что комната почти пуста. Ему было холодно, тело затекло. Встряхнувшись он вышел наружу и ругнулся, обозвав себя дураком. Лошадь Саймона исчезла. Он вернулся в гостиницу и нашел сонного хозяина, который собирал грязные кружки.

— Я ищу своего хозяина, — сказал он, — но, похоже, он уже уехал.

— Тут многие приезжали-уезжали за то время, что вы здесь просидели, — ответил ему хозяин.

— Он приехал еще днем. До меня. Джентльмен с русыми волосами и небольшой бородкой, хорошо одет, среднего роста. — Хозяин никак не реагировал. Джон начал говорить приятельским тоном. — Он приехал, чтобы встретиться с дамой в отдельной комнате.

Хозяин понимающе подмигнул.

— Этот джентльмен! Ну, не знаю, удовлетворил ли он даму, но он определенно отдал должное моему вину. Слуги только что вынесли его по лестнице и повезли домой. Он стоять не мог, так нализался. Хорошо, что у леди была коляска, потому что он даже по лестнице сам спуститься не мог, его двоим пришлось поддерживать. Парень помоложе сказал, что с ним это часто бывает, он пить не умеет, но вы об этом наверняка знаете.

Джон похолодел.

— Когда это случилось?

— Да минут двадцать назад, — сказал хозяин.

— И в какую сторону они поехали?

— В какую сторону им ехать, чтобы доставить его домой? Они поехали по дороге вдоль реки к Мортлейку.

Дорога в Лондон была длинной, и Оливию замучили мысли. Вот уже второй раз она была соучастницей убийства. Ей было жаль Саймона, он в самом деле казался ей привлекательным, и в других обстоятельствах она бы с удовольствием покувыркалась с ним в постели, более того, она была к этому готова, если бы маковый сироп в сочетании с вином не сделал это необязательным. Но он представлял слишком серьезную угрозу. Она не знала, действительно ли он поверил ее уверениям о той роли, которую она сыграла в смерти Элайзы, но она не сомневалась, что стоит ему прийти в себя, как он захочет снова поговорить с ней или, что еще хуже, пойдет прямиком к ее мужу или отцу. Они тоже могут решить, что следует принять решительные меры, чтобы заставить доктора Формана замолчать, но они также могут поверить тому, что он расскажет. Ей все еще не удается выбраться из лабиринта, хуже того, она оказывается все в большем и большем долгу у Фрэнсиса Дауна.

Но что она одна могла сделать? Когда она рассказала ему, что Элайза ждет ребенка от сэра Маркуса и требует еще денег, он ничуть не удивился.

— Я же тебе говорил, забыла? Я тебя предупреждал, что так и будет. Я не о ребенке, этого я, разумеется, не мог предвидеть, но насчет всего остального я был прав.

— Но я сказала тебе правду, — со слезами проговорила она, — она была такой верной.

Даун провел пальцем по ее шее.

— Зов золота меняет все. К счастью, миледи, я не нахожу его таким же привлекательным, как некоторые другие вещи. Если тебе снова нужна моя помощь, ты цену знаешь.

Они вместе придумали, как им поступить. Оливия должна была сказать, что согласна выполнить требование Элайзы, но на это потребуется время. Это, считали они, даст им возможность найти подходящий момент, чтобы осуществлять их план. Даун сказал, что на этот раз Оливии придется его слушаться.

— Элайза никак не должна догадываться, что ей грозит опасность, иначе она выполнит свою угрозу. Забудь о своем хорошем к ней отношении, ты не можешь позволить сердцу руководить твоей головой.

Хотя Оливия не считала убийство решением проблемы и содрогалась при виде Дауна, который относился к этому как к чему-то обычному, она знала, что другого выхода нет, разве что она предпочтет жить под постоянной угрозой разоблачения. Потому что если Элайзе удастся убедить Маркуса, что это она была в его постели в ночь после свадьбы и носит его ребенка, тогда как Оливии никак не удается забеременеть, можно не сомневаться, Маркус избавится от нее, причем сделает это с максимальным шумом. Скандал коснется и ее отца, о его реакции ей было страшно даже подумать.

— Ты хочешь знать, что я собираюсь сделать, или предпочитаешь оставаться в неведении? — спросил Даун.

Она промолчала.

— Прекрасно, а пока делай то, что я тебе скажу. То, что у нее ребенок, сыграет нам на руку. На это можно ссылаться, если удастся представить все как самоубийство. Еще одна печальная повесть о девушке, обманутой неверным любовником.

— Что, если на это не обратят внимания? — спросила Оливия.

Он немного подумал.

— Мы положим ей в карман какую-нибудь твою драгоценность, пусть думают, что она ее украла. Так, у тебя после свадебной ночи еще остался маковый сироп?

— Элайза принесла еще. Там полно.

— Тогда спрячь получше. — Он резко притянул ее к себе. — Твой муж в игорном доме, отец в Сити, в доме тихо. — Он умело начал расшнуровывать ее корсаж. — А мы с вами, леди, отправляемся в постель.

За три недели после этого разговора Элайза стала заметно беспокойней. Надо было торопиться искать случай с ней разделаться. В этом им помог Маркус. Однажды днем он появился, раскрасневшийся от вина, и сообщил Оливии, что его пригласили на следующий день в Хертфорд, где состоятся спортивные состязания по борьбе, петушиные бои и охота на медведя и что он подумал, что ей с ним ехать не захочется. Она с отвращением передернула плечами и подтвердила, что, разумеется, нет. У нее нет ни малейшего желания провести день среди его приятелей, любителей подобных забав.

— Отлично, — обрадовался Даун, когда она ему все рассказала. — Нам везет. Как ты знаешь, твой отец налаживает совместное предприятие в Индии вместе с сэром Генри Клавеллом, и его пригласили в дом Клавелла, что рядом с Барнесом, на завтра, чтобы обсудить с ним и другими предпринимателями новые начинания. За этим последует парадный ужин. Он собирается остаться там ночевать. Скажи Элайзе, что отдашь ей деньги завтра вечером. А когда твой муж и отец отбудут, мы с тобой поедем кататься.

Она удивилась.

— Это еще зачем?

— Чтобы я мог вернуться позднее и сказать ей, что с тобой произошел несчастный случай — например, тебя сбросила лошадь, ты не слишком пострадала, но ехать верхом не можешь и послала меня за ней. И я ее предупрежу, чтобы она никому ничего не говорила, иначе сэр Маркус рассердится, что мы с тобой вместе катались.

— А я что буду делать?

— Наверняка у тебя найдется подруга, к которой ты можешь заехать и остаться допоздна? Сделай вид, что тебе стало плохо, если так тебе будет проще. Я сумею вывезти Элайзу около десяти часов. Ты тогда сможешь вернуться домой… сама невинность.

Она посмотрела на него с сомнением.

— Мне это кажется рискованным.

— Можешь предложить что-нибудь получше? — огрызнулся он. — Нет? Тогда мы должны надеяться, что нам повезет.

— Куда ты ее повезешь?

— К речушке Челси. Я скажу, что несчастный случай произошел около фермы твоего папаши и что ты ждешь ее на ферме. Я посажу ее в дамское седло за собой, по дороге мы остановимся, чтобы напиться, и я подолью ей сиропа, чтобы ее сморило. Затем я посажу ее перед собой, чтобы она не свалилась по дороге. — Он взглянул на ее шею. — Дай мне свою подвеску. На ней обязательно должны найти что-нибудь ценное.

— Но это свадебный подарок отца, ее специально сделали к свадьбе.

— Тем больше оснований для нее сбежать, если она ее украла.

Оливия неохотно отдала ему подвеску вместе со склянкой макового сиропа. Даун все тщательно спрятал.

— Будь с ней приветлива. Скажи, что подумала и решила, что, возможно, возьмешь ее назад после рождения ребенка, если она поедет рожать в деревню и там найдет себе подходящего мужа. Остальное предоставь мне.

— Что ты собираешься делать? — спросила она.

— Привезти ее к реке и сбросить в воду там, где течение побыстрее. Если ее найдут, все решат, что она утопилась.

Все казалось таким простым. И вот теперь она скачет по темной дороге, а на совести у нее второе убийство.

Саймон с трудом приходил в сознание. Он чувствовал себя совершенно разбитым, дико болела голова, а когда начал соображать, то понял, что руки у него связаны за спиной, а сам он закрыт толстым и вонючим одеялом. Он не должен спать. Он догадался, что лежит на полу в какой-то коляске, потому что ощущал, как она подпрыгивает на ухабах и как шуршат колеса по дороге. Он от души выругался. Во второй раз Джон Брейдедж оказался прав. По меньшей мере он должен был послушаться его совета и взять его с собой.

Но теперь ему было понятно, что она была не одна. То, что никто не прятался в комнате и не стоял за дверью, абсолютно ничего не значило. Хуже всего было то, что он пил, причем в больших количествах, вино, сдобренное его собственным маковым сиропом. Почему, черт возьми, он не узнал этот неприятный привкус, не распознал такой симптом, как сухость во рту? Она каким-то образом добавляла сироп в вино, когда наливала ему, а затем вылила остаток в бутылку, к которой он постоянно прикладывался. Он не мог припомнить, когда она смогла это сделать, потому что весь последний день казался ему несколько туманным. Одно он помнил хорошо: когда она напрямую пригласила его лечь с ней в постель, он с радостью согласился, и это заставило его отбросить всякую осторожность. О, господи, он отдал бы все на свете, только бы этот стук в голове прекратился!

Немного погодя он почувствовал, что коляска остановилась и услышал, как мужской голос сказал, что он, пожалуй, проверит, спит ли их пассажир. Интересно, это он с Оливией разговаривает? Неужели она пойдет так далеко, что примет участие в убийстве? Он был убежден, что именно это его ждет. Он снова выругал себя за глупость, которая довела его до такого положения. Ради чего? Ради часа в постели с хитрой бестией? Он услышал звук приближающихся шагов, затем дверца коляски открылась и кто-то забрался внутрь. Саймон лежал совершенно неподвижно и старался дышать как можно ровнее, когда одеяло сдернули с его головы и мужчина ногой перевернул его.

— Никаких признаков жизни, — крикнул он своему спутнику.

Саймон был почти уверен, что голос принадлежал Фрэнсису Дауну. Неужели он поверил, что Оливия — почти невинная жертва секретаря? Что она обратилась к нему от отчаяния? Они оба замешаны в этом деле с самого начала и были, а может быть, и остаются любовниками. Даун дернул за веревку, стягивающую его запястья, чтобы убедиться, что узел надежен, затем сильно пнул его в бок. Саймон еле сдержался, чтобы не вскрикнуть. Даун вылез из коляски и взобрался на козлы.

— Поехали. Поверни вот здесь и поезжай как можно ближе к реке, там мы с ним и покончим.

Саймон безуспешно пытался растянуть узел, связывающий его руки. Похоже, его ждет та же судьба, что и Элайзу. Если они собираются его утопить, освободят ли они ему руки заранее, как поступили с ней? Возможно, Даун, чтобы уж не было осечек, для верности пырнет его ножом. Он почувствовал, что коляска съехала с наезженной дороги на тропу, потому что колеса протестующе завизжали и коляска начала раскачиваться из стороны в сторону.

Затем она вновь остановилась. Было тихо, только где-то ухала сова, — так тихо, что Саймону, изо всех сил прислушивающемуся, показалось, что он расслышал стук копыт где-то позади. Но он не был уверен, что ему это не кажется. Господи, как же болит голова! Он даже не может думать. Первое, что пришло на ум: никогда никому не продавать маковый сироп! Он будет давать его только в тех случаях, когда будет уверен, что его используют по назначению. Затем он грустно улыбнулся. Все это пустые мечты, вряд ли ему удастся выжить, чтобы осуществить их на практике.

Он услышал, как Даун и кучер слезли с козел. Судя по всему, Оливии с ними не было. После короткой паузы он услышал, как секретарь выругался.

— Я думал, здесь глубже. Ладно, придется зайти в воду самим и подтолкнуть его подальше.

Значит, он был прав. Здесь должна быть речка. Вся эта печальная история — с момента, когда было обнаружено тело Элайзы до сегодняшнего дня, — тесно связана с самой большой рекой в Лондоне.

— Я соглашался только править коляской, — ответил кучер с неубедительной бравадой в голосе. — Никто ничего не говорил об убийстве.

— Какая разница, тебе хорошо заплатили, — ответил Даун.

— Недостаточно хорошо для такого дела. Я ухожу, — сказал кучер, которого явно охватила паника. Послышался топот бегущих ног, затем возня и крик кучера.

— Вставай, дурак. — Похоже, Даун запыхался. — Это мой кинжал щекочет тебе ребра. Повыступай еще, я и тебя убью. Мне это даже больше нравится. Я заколю вас обоих, и все будет выглядеть так, будто он стал с тобой бороться и убил тебя, но до этого ты исхитрился его смертельно ранить. Перестань ерзать и помоги мне вытащить его.

Он открыл дверцу коляски, и они за ноги вытащили Саймона — при этом его голова ударилась о подножку коляски — и бросили его на траву. Где-то в отдалении заржала лошадь.

— Что это? — спросил кучер.

— Лошадь. Что это еще может быть, по-твоему? Наверное, где-нибудь в поле поблизости.

Даун присел на корточки и приподнял веко Саймона.

— Даже не думал, что такое сильное снадобье, — сказал он кучеру. — Ты бери его за ноги, я возьму за голову и потащим его к берегу. — Они с трудом подтащили Саймона поближе к воде. До него доносился шум текущей воды, очевидно ручья. От реки пахло сыростью.

— Теперь, — заявил Даун, — нужно перетащить его через грязь. Ты только не отпускай его.

Они снова подняли Саймона, и он почувствовал, что идут они с трудом, потому что увязают в грязи. Кучер поскользнулся и выпустил его ноги, это вынудило Дауна отпустить его голову. Саймон почувствовал, как грязь залила ему рот и нос, и испугался, что задохнется, прежде чем они его вытащат, но они снова схватились за него, и через несколько минут стало ясно, что они уже идут по воде. Он слышал, как она плещется вокруг его головы.

— Вот так, — сказал Даун, переводя дыхание. — Я разрежу веревки, а потом мы отпихнем его как можно дальше.

— А вы не собираетесь треснуть его по башке или что-нибудь в этом роде? — спросил кучер.

— Только в случае необходимости. Я предпочитаю, чтобы на нем не осталось никаких следов насильственной смерти — просто напился и утонул. — Даун рассмеялся. — По крайней мере, на этот раз не будет никого, кто обратит внимание на следы веревок на запястьях… — Он перевернул Саймона лицом в воду, чтобы разрезать его путы. Как только Даун снова перевернул его и толкнул вперед по течению, Саймон внезапно ожил и попытался сопротивляться, но оказался в крайне неудобном положении. Ему не на что было опереться, чтобы подняться из грязи, причем чем больше он барахтался, тем глубже в нее погружался. К тому же он все еще плохо соображал, маковый сироп продолжал действовать.

— Черт бы все побрал, — выругался Даун, сам поскользнувшись в грязи и обращаясь к кучеру, — не стой как истукан, чтоб тебе пусто было, опусти его голову под воду, а я уж с ним покончу! — Он поднял свой кинжал, и Саймон закрыл глаза, ожидая удара. Но вместо этого послышался громкий плеск воды, затем крик, и его несостоявшийся убийца шлепнулся в грязь и воду. Затем раздался звук выстрела, и заверещал кучер. Прибыл Джон Брейдедж собственной персоной.

Узнав, что Саймон уже уехал, он вскочил на лошадь и поспешил покинуть гостиницу, оставив конюхов качать головами по поводу странных привычек постояльцев. Он не слишком хорошо разбирался, где находится Мортлейк и в какую сторону надо ехать, ведь он никогда раньше не бывал в этих местах, но если доктор все рассчитал правильно и Элайза была сброшена в реку и утонула, то вполне возможно, что убийца мог попробовать повторить этот трюк.

Ему повезло: доехав до места, где от основной дороги ответвлялась другая, малозаметная, он встретил всадника, едущего с другой стороны, и спросил его, не встречал ли тот коляску. Всадник ответил, что встречал, только она ехала навстречу ему, в направлении, противоположном Мортлейку. А до этого его едва не сбил другой всадник. Ему пришлось поспешно посторониться, поскольку этот сумасшедший мчался так, будто за ним гнались демоны. Джон поблагодарил его и пустился в путь, радуясь, что обочины дороги заросли травой и глушат звук копыт. Вскоре он услышал скрип коляски впереди и успел остановиться, когда коляска встала. Он ждал, боясь выдать себя, дождался, когда коляска свернула к реке, и тогда осторожно последовал за ней, подоспев как раз в то мгновение, когда его хозяина убивали.

Теперь он стащил Дауна с Саймона и поднял доктора, с которого стекала вода и грязь, на ноги. Саймон ухватился за своего спасителя, хватая ртом воздух.

— Слава Богу, что ты меня ослушался. Без тебя мне бы пришел конец.

— Это точно, доктор. — У Джона были все основания выглядеть довольным. Он даже не удержался и добавил: — Я же говорил вам, что случится, верно?

— Говорил, и я могу только поблагодарить тебя от всего сердца за то, что ты такой верный друг. — Саймон взглянул на валяющегося в грязи Дауна. За это время уровень воды понизился. — Что ты с ним сделал?

— Дал ему по башке рукояткой моего меча, хотя у меня было сильное желание проткнуть его насквозь.

— А откуда выстрел?

— Кучер собрался сбежать, но я велел ему оставаться на месте и выстрелил поверх его головы, чтобы он понял, что я могу его прикончить. Эй ты, — крикнул он в ту сторону, где около куста смутно виднелась темная фигура, — иди сюда и помоги нам, если не хочешь, чтобы следующая пуля прошила тебя насквозь.

Кучер, вне себя от страха, быстро подошел и послушно присоединился к ним. Втроем они вытащили Фрэнсиса Дауна на берег.

— Я его часом не убил? — всполошился Джон.

— Сомневаюсь. — Саймон встал на колени около Дауна и осмотрел его. — У него неприятная рана там, где ты его ударил, он потерял сознание, но он выживет и его повесят. — Он поднялся, его немного качало. — Нет, — сказал он в ответ на невысказанный вопрос Джона, — я не слишком пострадал: всего лишь царапины и синяки, да тело затекло. Но они меня усыпили, и лекарство все еще действует. — Он повернулся к кучеру и показал на Дауна. — Если не хочешь болтаться с ним рядом на Тайберне, делай то, что я тебе скажу. Мы отвезем его в Лондон, ко мне домой. Я поеду в коляске, чтобы увериться, что мы доставим его в целости и сохранности, лошадь моего слуги мы привяжем сзади, а он сядет рядом с тобой вместе с пистолетом. — Тут он вспомнил. — Моя лошадь! Я оставил ее в гостинице.

— Похоже, кто-то из них забрал ее, доктор, — сказал Джон. — По крайней мере мне так сказали, и ее не было в конюшне, когда я туда заглядывал.

— Ладно, мы попытаемся узнать, что с ней случилось, завтра или, пожалуй, сегодня, попозже. Итак, назад в Бэнксайд. Мы посадим этого парня куда-нибудь, где он не сможет никому навредить, вымоемся, отдохнем и затем, полагаю, обратимся к доктору Филду и спросим, не будет ли он так любезен и не сходит ли с нами в дом сэра Уолфорда Барнеса.

Глава 15

Конец игры

Оливия, смертельно уставшая и продрогшая добралась до городского пригорода. Занималась утренняя заря. Когда она подъехала к Бишопсгейту, она была почти уверена, что дома нет никого, кроме слуг, поэтому ей ничего не грозит. Маркус находился в Кенте у постели отца, а сэр Уолфорд и сэр Генри Клавелл оба были в Бристоле по делу и должны были вернуться только через несколько дней. Слуги могут усомниться в ее истории об утренней прогулке верхом без грума, но они будут держать язык за зубами.

Она объехала дом, спешилась и отвела лошадь Саймона к конюшне, где, как договорились, ее ждал конюх. Он ничего не сказал, только взглянул на Оливию с неприятным огоньком в глазах, почти с удовлетворением, а потом взял у нее явно чужую лошадь и повел на конюшню.

Она тихонько открыла дверь черного хода, ведущего в кухню и помещение для слуг, уверенная, что сможет проскользнуть в свою комнату незамеченной. Но вместо тишины в доме ее встретил шум, свет и хождение, затем появилась расстроенная Ханна, одевавшаяся явно в спешке, а за ней на лестнице показались сонные слуги, они терли глаза и зевали.

— Ой, вот и вы, миледи, слава Богу, — с явным облегчением приветствовала ее Ханна. — Мы никак не могли понять, почему вас нет в вашей постели, искали всюду. Вы же ничего не сказали, что проведете ночь не дома. И хозяина тоже нет.

— Я была дома, — возразила Оливия, — просто уехала рано. — Затем ее охватило дурное предчувствие, и она спросила: — Почему меня искали? Что случилось?

Экономка выглядела совсем расстроенной.

— Не я должна вам это говорить. Сэр Маркус ждет вас в гостиной.

Оливия начала дрожать, ее затошнило. Еле передвигая ноги, она прошла по коридору до большой гостиной, освещенной десятками свечей. Маркус сидел за большим столом и смотрел на дверь, и она сразу обратила внимание, что он, как ни странно, абсолютно трезв. Она попыталась улыбнуться.

— Почему ты так рано вернулся, Маркус? Я собиралась сегодня ехать к тебе во второй половине дня.

— В самом деле? — Он оглядел ее с ног до головы, сразу заметив грязную одежду и спутанные волосы. — Могу задать тебе тот же вопрос. Где вы были, мадам? И почему вы бродите так поздно вечером, или, вернее, так рано утром?

— Я не могла заснуть. Встала рано, чтобы поездить верхом.

Он неприятно и недоверчиво улыбнулся.

— Я вернулся домой примерно полчаса назад, Оливия, но не обнаружил тебя в постели, которая была холодной и свидетельствовала о том, что в ней не спали. Никто не знал, где ты, и хотя они все могут соврать, но они уверяли, что ты не предупреждала, что не будешь ночевать дома.

Она открыла было рот, но не нашлась, что сказать.

— Видишь ли, я вернулся, потому что отец вчера скончался. Вот я и приехал за своей любящей и верной женой, чтобы вместе с ней вернуться в Кент после обсуждения некоторых важных вопросов с твоим отцом.

Она с трудом сглотнула.

— Мне очень жаль, что лорд Такетт умер, и, разумеется, я сразу же поеду с тобой в Кент. Но что касается моего отца, то он сейчас в Бристоле с сэром Генри Клавеллом и вернется только в конце недели.

Маркус встал.

— Когда стало ясно, что отец умирает и ничто не может ему помочь, я послал посыльного к сэру Уолфорду, поскольку он сообщил мне, где именно в Бристоле он будет находиться, и он сразу же мне ответил. Сейчас он уже едет домой и может прибыть в любое время. — Он подошел к ней поближе. — А теперь, Оливия, может быть, ты будешь так любезна, что сообщишь мне, где ты была и почему.

Она уже готова была придумать что-нибудь, когда услышала, как во дворе остановилась коляска, в гостиную вбежала Ханна и сообщила, что из Бристоля приехал хозяин.

Уже совсем рассвело, когда Саймон и Джон Брейдедж вернулись домой. Кучер, после того как помог внести Дауна в тот же сарай, где когда-то лежало тело Элайзы, был отправлен восвояси с предупреждением, что, если он когда-нибудь покажется в Бэнксайде снова, ему придется отчитываться перед магистратом в качестве преступника.

Когда они положили Дауна на плоский камень, он застонал и спросил, где он и что случилось.

Саймон посмотрел на него сверху вниз.

— Я скажу вам, что случилось, Даун. Вы пытались меня убить. К счастью, вам это не удалось. А насчет того, где вы, так вы у меня в сарае, в том самом месте, где недавно лежала ваша жертва. — Саймон наклонился, внимательно рассматривая рану на голове Дауна, которая все еще кровоточила. — Я прочищу вашу рану и смажу амарантовой мазью, я даже зайду так далеко, что велю принести соломенный матрас, чтобы вам было удобнее лежать. После этого вы останетесь здесь в связанном состоянии, а затем мы отвезем вас к сэру Барнесу и подарим ему. Не волнуйтесь, до виселицы вы доживете.

Он вернулся в дом, с трудом борясь со сном. Анна, которая провела бессонную ночь, теперь сидела рядом с мужем, держа на коленях ребенка, с упоением сосущего палец. Она испуганно вскрикнула, увидев хозяина. Он взмок до нитки и весь был покрыт грязью.

— Мне и хуже доставалось, Анна, — сказал он, с трудом снимая промокшие сапоги. — Теперь мне нужно побольше горячей воды в корыте, согрей, пожалуйста. От меня воняет, как от навозной кучи, к тому же мне следует пропарить бок, куда меня лягнул этот мерзавец. — Он повернулся к Джону. — Ты должен поспать, если сможешь. Когда я обработаю рану Дауну, я тоже собираюсь поспать пару часов. Нам всем нужен отдых, перед тем как мы отправимся в гости в Бишопсгейт.

Сэр Уолфорд приехал вовремя, избавив Оливию от необходимости отвечать Маркусу. Она сразу же бросилась к отцу и предложила ему завтрак. Будучи человеком ненаблюдательным, сэр Уолфорд не обратил внимания ни на полуодетую прислугу, ни на растерзанный вид дочери. Он потребовал еды и эля, а затем, позавтракав с зятем и молчаливой дочерью, пошел к рабочему столу, сразу же послав за секретарем.

Слуга, которого послали за Фрэнсисом Дауном, вернулся через несколько минут и сказал, что не смог его найти. Сэр Уолфорд рявкнул, требуя Ханну, и велел ей подняться на чердак, вытащить ленивого мерзавца из постели и сказать, что он напрасно дрыхнет до полудня, когда хозяина нет дома. Но Ханна вернулась с тем же результатом. Она не смогла его найти, добавив при том:

— Сэр он и не спал в своей постели. — Эта информация вызвала особый интерес сэра Маркуса.

К этому времени у дверей уже собрались несколько слуг, которые дружно уверяли, что не видели Дауна с прошлого вечера. Во время всей этой суеты сэр Маркус не сказал ни слова, даже сэру Уолфорду, но не сводил тяжелого взгляда со своей жены, как будто начинал постепенно о чем-то догадываться.

Тут сэр Уолфорд повернулся к Оливии.

— Ты была здесь все время. Куда, по-твоему, он мог подеваться?

Она покачала головой, избегая смотреть на мужа.

— Я не видела его со вчерашнего утра. — Она смертельно устала, но не решалась уйти к себе, боялась, что муж последует за ней и потребует ответа на свои вопросы, ответа, которого она не могла ему дать. Наконец, крикнув всем, что как только Даун вернется, его следует послать к нему, сэр Уолфорд хлопнул Маркуса по плечу и сказал, что он очень сожалеет, что его задерживают такие мелочи, когда он должен обсудить с ним массу вопросов в связи со смертью его отца, что для Маркуса, конечно, большая трагедия.

Но Маркус не казался слишком расстроенным.

— Этого уже ждали, и отец успел привести свои дела в порядок, во всяком случае, по мере сил и возможностей. Разумеется, я теперь пользуюсь большей свободой, но я мало что могу сделать для улучшения финансовой ситуации, потому что поместье, заложено оно или нет, должно перейти целиком моему наследнику. Если таковой у меня когда-нибудь будет, разумеется. Отец умер разочарованным оттого, что на наследника нет даже и намека. — Он обиженно взглянул на Оливию. — Я ожидал, что к этому времени ваша дочь уже будет беременной.

— Я не породистая кобыла, которую водили к жеребцу, — огрызнулась Оливия, уже начавшая приходить в себя. — Вряд ли такое можно было обещать твоему отцу.

Сэр Уолфорд удивленно переводил взгляд с дочери на зятя.

— Ну, сейчас ничего не изменишь, так что вряд ли стоит это обсуждать. — Он снова повернулся к Маркусу. — Когда назначены похороны?

— Через четыре дня. Лишний день нужен, чтобы сообщить двум моим дядям и остальным членам семьи, чтобы они успели приехать. Вы ведь тоже будете, сэр?

Сэр Уолфорд заверил его, что обязательно будет и немедленно отправит депешу в Стратфорд-Сен-Энн жене, чтобы она немедленно приехала в Лондон и сопровождала его в поездке в Кент. Сэр Маркус поблагодарил тестя и перешел к обсуждению других вопросов. Перспектива стать главой семьи несколько приободрила его.

— Теперь, если не возражаете, я бы хотел, чтобы вы взглянули на условия завещания моего отца и другие сопутствующие бумаги. Затем, после обеда, я немедленно отправлюсь в Кент и возьму Оливию с собой. Там масса дел, и как хозяйка дома она должна проследить, чтобы все было в порядке, — все сделано для похорон и готовы комнаты для скорбящих родственников.

Он разложил документы на столе перед сэром Уолфордом.

— Черт бы все побрал, — выругался Уолфорд, — почему, дьявол его забери, Даун решил куда-то отправиться как раз тогда, когда он мне нужен?

Оливия, воспользовавшись их деловым разговором, выскользнула из комнаты, зашла в свою спальню и заперла дверь. Она содрала с себя грязную одежду и упала на кровать. Несмотря на мучительный страх, сон сморил ее как раз в тот момент, когда она придумывала объяснения для своего мужа, чтобы он не смог ее осудить, даже если бы не поверил.

* * *

Около полудня Анна постучала в дверь спальни Саймона, чтобы сообщить, что прибыл джентльмен, похожий на священника, и ждет его внизу. Саймон сел и долго моргал от яркого света. Голова все еще болела и, несмотря на то, что он выпил несколько кружек воды и эля, во рту все еще было сухо. Он мрачно осмотрел другие повреждения. Руки до локтя болели от тугих веревок, а в том месте, куда его Даун лягнул, образовался огромный кровоподтек. Он крикнул Анне, что скоро спустится, и начал одеваться как только мог быстро, то и дело морщась от боли. Затем он спустился вниз, где застал Джеймса Филда, сидевшего на кухне вместе с Джоном, который явно красочно описывал ему ночные приключения.

Филд тепло пожал Саймону руку.

— Слава Богу, вам удалось спастись, — сказал он. — Когда сегодня утром я ничего от вас не услышал, я сделал то, что вы просили, и прочитал ваше письмо. Затем еще немного подождал и почувствовал, что должен прийти сюда и узнать, что с вами случилось. Должен признаться, я боялся за вашу жизнь.

— То, что я здесь и могу рассказывать, целиком заслуга Джона, — ответил Саймон с улыбкой. — Он боялся, что что-нибудь может случиться, и вопреки моему указанию последовал за мной в Брентфорд. Очевидно, что мне предстоит еще многому научиться, прежде чем влезать в аферу такого рода. Если мне еще раз придет в голову такая идея, — добавил он, — в чем я сильно сомневаюсь.

— Верно, вам судьбой предназначено быть его ангелом-защитником, мастер Брейдедж, — сказал Филд. — И заодно разворошить этот гадюшник. — Затем он поинтересовался, где находится Фрэнсис Даун.

— Связан и сидит в моем сарае, еще у него головка болит, — сказал Саймон. — Я собираюсь доставить его к хозяину, как только позавтракаю. Надеюсь, вы ко мне присоединитесь.

Филд удовлетворенно улыбнулся.

— Наверное, это не слишком по-христиански с моей стороны, но должен признаться, я сделаю это с восторгом.

В середине дня привратнику в доме Уолфорда пришлось подойти к воротам, чтобы выяснить, кто это так настойчиво звонит. У калитки стоял хорошо одетый священнослужитель, а рядом с ним крупный мужчина со шрамом на лице. Очевидно, они вышли из коляски, стоявшей на улице около дома. Узнав, что доктор Джеймс Филд, ректор церкви в Стратфорде-Сен-Энн, желает видеть сэра Уолфорда Барнеса по срочному делу, привратник приоткрыл калитку и, как обычно, заявил, что они должны подождать, пока он узнает, сможет ли сэр Уолфорд, который только что вернулся из длительного путешествия и узнал печальные новости, их принять.

Он собрался уже закрыть калитку, но Джон, уже знакомый с этим порядком, быстро подставил плечо и втиснулся в щель, схватил привратника, заломил ему руку за спину и пощекотал кинжалом.

— Ты будешь вести себя тихо, — прошипел он на ухо оторопевшему привратнику, — и делать то, что я тебе велю, иначе я проткну тебя этим ножичком. Можешь мне поверить, я свои угрозы выполняю.

Тем временем Филд вернулся к коляске и помог Саймону вытащить сопротивляющегося Фрэнсиса Дауна, все еще заляпанного грязью, со связанными за спиной руками и кляпом во рту. Когда все они вошли в калитку, Саймон потребовал у привратника ключ и запер ее изнутри. Затем странная компания направилась к парадной двери, которая была настежь распахнута. Подойдя к ней, Джон затащил привратника за угол, сунул ему в рот кляп и спрятал под подходящий куст. А затем присоединился к остальным.

В доме было тихо, слуги уже занялись своими делами, так что никто не помешал им быстро пройти к той комнате, куда в первый раз водили Саймона и где он надеялся найти сэра Уолфорда, потому что именно оттуда доносился его громкий бас.

Филд толкнул дверь и вошел первым. Сэр Уолфорд сидел рядом со своим зятем за большим столом, на котором были разложены какие-то документы. Он с удивлением воззрился на непрошеного гостя.

— Филд? Матерь Божья, что ты тут делаешь? Кто тебя впустил? Меня никто не предупреждал о твоем приезде. — Он небрежно отмахнулся. — Ну, какой бы ни была цель твоего приезда, сейчас я принять тебя не могу. У меня срочные дела. Ты должен зайти в другое время, причем предупредив заранее. Разумеется, если твои овцы в деревне смогут обойтись без тебя.

Филд улыбнулся, взял стул и сел, как будто получил приглашение.

— Прошу прощения за столь необычное появление, сэр Уолфорд, но уверяю вас, насколько срочным ни было бы ваше дело, более срочным, чем мое, оно быть не может. Входите, доктор Форман, — крикнул он через плечо, и появился Саймон, за которым Джон тащил Фрэнсиса Дауна. Затем Джон закрыл дверь и прислонился к ней, положив правую руку на эфес шпаги.

Сэра Уолфорда едва удар не хватил от ярости.

— Какого черта? — заорал он, вскакивая. — Что это означает, Форман? Как посмели вы появиться в моем доме? На этот раз вы потеряете не лицензию, вы потеряете свободу. Вас посадят в тюрьму, а когда я с вами закончу, они потеряют ключ от вашей камеры. — Тут он заметил пленника. — Даун? Почему ты в таком виде? Эти бандиты на тебя напали? Немедленно освободите его, — приказал он.

Но ничего не произошло. Сэр Уолфорд повернулся к сэру Маркусу.

— Не сиди столбом, пойди и вели привратнику немедленно позвать констебля, и пусть захватит с собой ребят поздоровее.

Маркус оглянулся в поисках своего меча, который он снял и оставил висеть на спинке стула.

— Ага, — сказал Саймон, — я бы на вашем месте не стал хвататься за эту милую игрушку. Я и мой слуга хорошо вооружены, и, как вы могли заметить, он держит дверь. А насчет тюрьмы, то среди нас определенно есть кое-кто, кому придется провести время в тюрьме, прежде чем отправиться на Тайберн. Вы бы сели, сэр Уолфорд, уж очень у вас разгоряченный вид.

Купец сел так, будто ноги отказали ему.

— Полагаю, — продолжил Саймон, — что во время нашей беседы должна присутствовать ваша дочь, потому что дело касается непосредственно ее.

Маркус сделал осторожное движение, заставив Саймона выдержать паузу.

— Прежде чем кто-либо потянется за шпагой или позовет на помощь, я должен предупредить, что информация, которую я собираюсь вам сообщить, сегодня утром была передана в магистрат. Она должна представлять для вас большой интерес, сэр Маркус, поэтому предлагаю меня выслушать, прежде чем решаться на опрометчивые поступки. Теперь я пойду, найду горничную и попрошу ее привести сюда вашу дочь, сэр Уолфорд.

Он так и сделал, а когда вернулся, то увидел, что сэр Уолфорд снова приободрился и требует освободить Дауна. Саймон отчасти пошел ему навстречу и вынул изо рта пленника кляп.

— Ему некого винить за то положение, в которое он попал, никого, кроме себя, — сказал он. — Но думаю, мы подождем с допросом до прихода вашей дочери.

Оливию разбудила от беспокойного сна красная от возбуждения горничная с вытаращенными глазами, которая сказала ей, что к ее отцу пришли несколько джентльменов и она должна немедленно спуститься вниз. Стряхнув с себя сон, Оливия велела принести воды, чтобы умыться, и приказала горничной дать ей любое чистое платье и помочь его надеть. На большее времени не было. Она недоумевала, кто могли быть эти люди и почему они так спешат, но радовалась хоть какому-то разнообразию. Наверняка Фрэнсис Даун уже вернулся и сможет поведать ей, как он разделался с Форманом.

Она открыла дверь и оцепенела при виде собравшихся. Ее отец сидел в своем кресле, лицо у него было нездорового красного цвета. Рядом сидел Маркус, схватившись пальцами за край стола, с таким выражением на лице, какого она раньше никогда у него не видела. Перед ними стоял человек, которого она считала мертвым, а его предполагаемый убийца, покрытый грязью, с небрежно перевязанной головой, прислонился к стене и дрожал от холода в мокрой одежде. На стуле с мрачным лицом сидел доктор Филд, священник из Стратфорда-Сен-Энн. Она вошла в комнату, и дверь за ней закрылась сама по себе, поскольку к ней снова прислонился Джон Брейдедж. Кровь отлила от ее лица. Саймон предложил ей стул, и она села.

— Теперь, — сказал сэр Уолфорд, произнося слова с заметным трудом, — не будете ли вы так добры и не объясните ли нам, что происходит. — Он взглянул на прислонившегося к дверям Джона Брейдеджа. — Вы не можете дольше держать нас пленниками. Я могу позвать любого слугу, он ворвется сюда и освободит нас. Я позабочусь, чтобы, когда вас будут судить, об этом знал весь Лондон.

Саймон взглянул на него с кривой усмешкой.

— Ну это вряд ли. Я буду краток. Вот этот человек, — он взял Дауна за плечо и заставил выпрямиться, — убил горничную вашей дочери, Элайзу, и у нас есть доказательства. Он также собирался убить меня, но к этому мы еще вернемся. Как вам всем известно, меня не удовлетворили предложенные вами причины смерти девушки, любовь к правде и простое чувство справедливости заставили меня раскопать, что произошло на самом деле, вследствие чего вы сделали все возможное, чтобы лишить меня средств к существованию. Но вам бы не мешало подумать о том, что больше мне терять нечего. Поэтому я продолжил расследование, которое привело меня вчера в гостиницу «Три голубя» в Брентфорде по просьбе вашей дочери.

Сэр Уолфорд стукнул кулаком по столу.

— Вы рассчитываете, что я поверю в это вранье, Форман? Вас следует не в тюрьму сажать, а в сумасшедший дом. — Он повернулся к Маркусу. — Ты когда-нибудь слышал более дикие вещи? — Но сэр Маркус не отреагировал, как от него ожидалась, он смотрел на жену с таким видом, как будто многое ему уже стало ясно.

— Ваша дочь сказала мне то же самое в отдельном номере гостиницы прошлой ночью, — продолжил Саймон. — В тот момент у меня были очень слабые доказательства, теперь же я знаю все и могу уничтожить вас всех.

— А ты что на это скажешь, Даун? — снова вмешался сэр Уолфорд. — Давай, парень, ты наверняка сможешь защитить себя от этих чудовищных обвинений.

Было ясно, что во рту у Дауна так пересохло, что он с трудом мог говорить. Саймон подвинул поближе к нему кувшин с элем, стоящий на столе перед сэром Уолфордом, налил немного в бокал и протянул Дауну. Секретарь поднял голову.

— Я, также как и вы, считаю, что этот человек сумасшедший. Все, что он тут наговорил, — чистая ложь. Он сказал мне то же самое, когда напал на меня без предупреждения.

В этот момент на ноги поднялся сэр Маркус.

— Прежде чем мы продолжим, сэр Уолфорд, я тоже хотел бы получить ответ на некоторые вопросы. Может быть, ваша дочь соблаговолит объяснить мне, что она делала в Брентфорде этой ночью с этим деловым доктором. Когда я приехал из Кента, ее в доме не было, появилась она только утром и не объяснила, почему у нее такой жуткий вид, только сказала, что спала и встала рано. И этот парень, — он взглянул на Дауна, — он случайно не мотался по деревням вместе с ней?

Оливия перевела взгляд с одного на другого.

— Разумеется, ты не можешь ничему из этого поверить, ведь так? Этот человек, — она показала на Формана, — преследовал меня после первого посещения нашего дома. Но причину я поняла только вчера. Вчера я и в самом деле поехала за город, мне хотелось размяться, и, да, я взяла с собой мастера Дауна для охраны. Получается, что доктор Форман каким-то образом узнал о моих намерениях и последовал за мной, потому что, когда мы остановились, чтобы напиться, он неожиданно ворвался в комнату, где я сидела одна, и сказал, что у него есть сведения, касающиеся смерти Элайзы, которые он хочет передать мне.

— И где же в этот момент находился верный мастер Даун? — поинтересовался сэр Маркус. — Сидел рядом и делал записи? — Оказалось, что трезвый Маркус неплохо соображает.

— Мастер Даун ужинал вместе со слугами, как ему и пристало, — ответила Оливия. — Я попросила доктора Формана побыстрее переходить к делу, потому что темнело, а мне хотелось вернуться домой. Вместо этого он набросился на меня, швырнул на диван и попытался овладеть мной. При этом он сказал, что давно испытывает ко мне страсть и собирается осуществить свое желание. Я изо всех сил боролась с ним, но не справилась бы, если бы не мастер Даун, который как раз вошел, чтобы узнать, когда мы возвращаемся в Лондон.

— Так вот оно что! — воскликнул Уолфорд. — Да тебя за это повесят, Форман.

— Разумеется, я рад, что ты сохранила добродетель, Оливия, — сказал сэр Маркус, — но все это не объясняет, почему Даун стоит здесь со связанными руками и разбитой головой.

Оливия помолчала немного дольше, чем следовало, потом сказала:

— Мы считали, что прогнали Формана, но на пути в Лондон, в том месте, где дорога пустая, он нас догнал. Ему еще помогал вот этот слуга. — Она показала на Джона Брейдеджа.

Филд, который все время молчал, вмешался.

— Хватит! Я позднее объясню подробнее, как я впутался в это дело, если в этом будет необходимость, но сейчас достаточно будет сказать, что, когда доктор Форман проезжал через нашу деревню… (Сэр Уолфорд недоверчиво фыркнул)… через Стратфорд-Сен-Энн, мы с ним обсуждали смерть девушки, потому что он присутствовал при похоронах. Позднее, когда он отправился выразить соболезнование семье, ее мать рассказала ему, что дочь привезла домой сто гиней золотом и, несмотря на то, что она и ее муж пытались узнать, где она их взяла, отказалась признаться. Только уверила их, что деньги некраденые.

— Видишь, — перебил сэр Уолфорд, глядя на зятя, — он тоже член этой шайки.

Филд не обратил на него внимания.

— Позднее миссис Паргетер призналась мне в этом и показала деньги. В результате ее признания и того, что я узнал от доктора Формана, у меня появились сомнения в том, как она утонула. Человек моего положения хорошо знаком с человеческими слабостями, и мне подумалось, что такая крупная сумма денег была дана девушке за то, чтобы она держала язык за зубами по поводу события, которое могло привести вашу семью и особенно вашу дочь к публичному скандалу. Я также должен сказать, что полностью поддерживаю действия доктора Формана. У него не было другого выбора.

Саймон поблагодарил его.

— Я пришел к такому же выводу, — сказал он. — И когда леди Такетт пришла ко мне в дом, чтобы проконсультироваться… уверяю вас, так оно и было, — добавил он, видя, что сэр Уолфорд снова издал недоверчивый звук, — меня поразило физическое сходство между нею и покойной горничной, хотя я не сделал правильных выводов до того момента, как мы с ней встретились в отдельной комнате в «Трех голубях». Не было никакой попытки изнасилования, и я полагаю, что найдется много свидетелей, которые видели, как меня, бесчувственного, Даун и кучер тащили вниз по лестнице в коляску.

— Но зачем моему секретарю делать то, что вы говорите? — спросил сэр Уолфорд.

— Потому что, как сказала мне ваша дочь, ей нужно было избавиться от горничной, которая, единожды получив деньги, стала алчной и принялась требовать еще. Она попросила Дауна помочь ей. Она сказала мне со слезами на глазах, что никогда не хотела девушке смерти, но секретарь ее подло обманул.

Тут уж Фрэнсис Даун потерял всяческий контроль над собой.

— Так вот в какие игры вы играете, леди! Меня можно бросить на съедение, чтобы спасти себя! Вы забыли, как умоляли меня сначала избавиться от девушки, а потом и от него самого? Как вы наняли головореза, чтобы помешать ему появиться на следствии? Вы также виновны, как если бы стояли рядом со мной. А вы знаете, почему нужно было заставить замолчать Элайзу Паргетер? — обратился он напрямую к Маркусу.

— Нет, — воскликнула Оливия, вскакивая на ноги, — нет! — Она посмотрела на всех дикими глазами. — Что бы он ни сказал, не верьте ему!

Даун с презрением посмотрел на сэра Маркуса.

— Она заплатила девушке, чтобы та поменялась с ней местами в ночь свадьбы: знала, что муж поймет, что она далеко не девушка. Вас надули, сэр Маркус, подлили макового сиропа в вино. В ту ночь в вашей постели была не ваша супруга, а горничная.

Сэр Маркус кинулся к Дауну, схватил за грудки и потряс.

— Я уже давно подозревал тебя с твоей пронырливостью. Почему ты согласился все это для нее сделать? И как еще ты обслуживал мою жену?

— Как вы можете позволить ему стоять здесь и оскорблять меня? — вскричала Оливия. — Простой наемный работник. Взгляните на него. Я не знаю, что он делал, где был и почему обвиняет меня во всех этих ужасных вещах. — Она двинулась было к отцу, но Маркус, отбросив Дауна, перехватил ее.

— Что в самом деле случилось в ту ночь в Брентфорде, Оливия? Вы с Форманом любовники?

Тут Даун громко расхохотался.

— Он не ее любовник! Я, «простой наемный работник», сплю с вашей женой, причем это началось задолго до вашей свадьбы. И продолжалось после. Да я и не был первым. Леди — любительница таких вещей. И вы еще кое-что должны знать. — Он снова рассмеялся. — Вы знаете, что горничная была беременна? Это был ваш ребенок!

Сэр Маркус рванулся, чтобы схватить Дауна за горло, и наверняка бы задушил его, если бы Саймон и Филд не помешали.

— Оставьте его! — приказал священник. Даун пытался отдышаться. — Он заплатит по своему счету в этом мире и следующем. Оставьте его Богу и закону.

Сэр Уолфорд издал сдавленный звук и завалился в кресле, тяжело дыша. Но сэр Маркус не обратил на него внимания и снова повернулся к Оливии.

— Это правда? Говори, потаскуха, это правда? Не беспокойся, — сказал он, когда она попятилась, — я не стану пачкать о тебя хорошую сталь.

Оливия подняла голову.

— Меня тебе продали, Маркус. Мой отец распорядился мною как товаром, который он продает и покупает. Моего мнения никто не спрашивал. Была заключена сделка: его богатство за твой титул. Да, у меня были любовники. Актер, которого я действительно любила. И Фрэнсис Даун, это уже со скуки. Мне нужен был мужчина, а он был рядом.

Сэр Маркус в ужасе уставился на нее.

— Ты убила моего ребенка, — сказал он. — Не только девушку, но и ребенка. Ты хуже последней шлюхи в Бэнксайде.

— А ты что из себя представляешь? — огрызнулась она. — Пьянчуга, который проводит все свои дни в игорных домах и борделях. Я постоянно боялась, что ты меня чем-нибудь заразишь, когда ты спал со мной.

Казалось, они забыли, что находятся в комнате не одни. Маркус схватил Оливию за руку, подтащил к отцу и заявил:

— Вот, забирайте ее назад. Мне не нужен порченый товар. Хорошо еще, что ты и в самом деле не забеременела, — сказал он ей, — потому что откуда бы я тогда узнал, что ребенок мой?

Сэр Уолфорд попытался встать. Он хрипло дышал, лицо стало багровым. Попытался что-то сказать, но из горла вырывался только хрип. Затем он тяжело упал на стоящий перед ним стол. Саймон быстро подошел и усадил его в кресло.

— Позовите слуг, — сказал он Оливии и ее мужу, — его нужно уложить в постель. Я сделаю для него, что смогу, но он смертельно болен.

— Меня это уже не касается, — заявил сэр Маркус. — Я немедленно возвращаюсь в Кент. Как только я похороню отца, я тут же аннулирую наш брак, Оливия. Я больше не хочу ни видеть тебя, ни слышать.

— Но что будет со мной? — с неподдельным ужасом спросила она.

— Какая мне разница? Торгуй собой, если сможешь. Конечно, если не придется стоять на эшафоте рядом с любовником. — Он пошел к двери, которую Джон Брейдедж открыл ему, и дальше, прочь из этого дома.

Саймон позвал слуг, некоторые из которых появились так быстро, что, должно быть, болтались где-то рядом, чувствуя, что в доме беда. Первой вошла Ханна и встревоженно вскрикнула, увидев своего хозяина в кресле и заметив, что он не может пошевелить ни ногой, ни рукой.

— Пошлите двух парней во двор, пусть принесут решетку из прутьев, — сказал ей Саймон, — мы его на нее положим и перенесем в спальню.

Затем он велел Джону вывести Дауна из дома и пристроить где-нибудь, чтобы он не сбежал до прихода констебля.

— Да, и не забудь освободить привратника, хотя я тебе не завидую. Остается надеяться, что моя лошадь где-то здесь, поскольку сейчас мне в моем положении другая не по карману, — добавил Саймон со вздохом. — Решетку принесли, на нее положили сэра Уолфорда и с изрядным трудом понесли вверх по лестнице. Он был человеком грузным. Саймон и Оливия замыкали процессию.

— Вы сознаете, что власти будут полностью информированы обо всем? — спросил он. — Я сказал правду, сведения против Дауна мы уже передали, и его наверняка будут судить. Захочет или нет он вовлечь в это дело и вас, мне трудно сказать. Но пока я должен посмотреть, что можно сделать для вашего отца.

— Он выживет? — спросила она.

— Все в руках Божиих, но лично я сомневаюсь. — Он обратился к Джеймсу Филду, который стоял внизу у лестницы. — Мне думается, вам тоже следует посетить его, сэр, потому что ему нужен будет Божий человек, если он решит примириться с Господом.

Оливия мрачно улыбнулась священнику.

— Похоже, вам крупно повезло, пастор. Если мой отец умрет, то уже не будет наследника, который мог бы претендовать на поместье. — Когда они подошли к двери в спальню сэра Уолфорда, она остановилась и положила ладонь на руку Саймона. — Получается, вы выиграли много ходов в этой игре, доктор Форман. Но не обольщайтесь — не думайте, что вы выиграли все.

Эпилог

— Мертвый? — взревел Саймон. — Ты говоришь, что он умер? Как это он мог умереть?

Джон Брейдедж пожал плечами.

— Так мне сказал ключник в тюрьме. Он сказал, что ночью у Дауна начались страшные желудочные боли и к утру он умер. А ведь завтра он должен был явиться в суд.

Уже наступил июль, но погода все еще оставляла желать лучшего, хотя и выдавались солнечные дни вроде сегодняшнего. Саймон уже сделал все необходимые записи и возился в огороде с лекарственными растениями. От его деревенского детства, от сына сельского наемного рабочего в нем осталась любовь к растениям и уходу за ними. Это занятие успокаивало и утешало его. Здесь также требовались знания не только сельскохозяйственные. Многие лекарственные растения следовало сажать при определенной фазе луны или при определенном положении планет — от этого зависела их эффективность. Воздух наполнял аромат трав.

Его положение все еще оставалось неопределенным. Доктор Филд уехал, пообещав ему сделать все возможное, чтобы вынудить Королевский колледж врачей вернуть ему его лицензию, и он свое слово сдержал — не только написал им, но, вернувшись в Лондон, лично посетил президента. Они явно не спешили с решением, и тем временем Саймон осторожно навещал своих старых пациентов в Сити и Блэкфрайерз, пока, к счастью, без неприятностей.

Задача Филда облегчилась тем, что, как и ожидал Саймон, сэр Уолфорд, пролежав неделю без сознания, умер от апоплексического удара. Похороны были спешными, что не прошло незамеченным. Об Оливии Такетт ничего не было слышно, так что, вероятно, Даун передумал и не стал втягивать ее в это дело, а если что и говорил, ему не поверили. Пусть сэр Уолфорд мертв, а Такетты устранились, но коллегам сэра Уолфорда в Сити был вовсе не нужен открытый скандал. Даун оказался удобным козлом отпущения, и Саймон не сомневался, что все делалось для того, чтобы ситуация не изменилась.

Но теперь, если сведения Джона Брейдеджа достоверны, суда не будет и Даун, в конечном итоге, надул виселицу. Саймон вернулся в дом и смыл землю с рук. Итак, теперь никто ничего не узнает и сэр Томас Монктон может не беспокоиться о своем приговоре. Саймон взял пиджак и шляпу.

— Я вернусь до полудня, — сказал он Анне. — Пойду к дому сэра Уолфорда, а потом в «Ньюгейт».

Саймон зашагал через шумный Бэнксайд к Лондонскому мосту. Пока он мучился над загадкой смерти Элайзы, вокруг шла обычная жизнь. Вся история казалась теперь нереальной, напоминала театральную постановку. Мысль о театре заставила его взглянуть на здание театра, над которым развевался флаг, возвещавший, что сегодня будет представление.

Переходя через мост, он вспомнил Оливию и ее слова, произнесенные у двери в спальню отца. Просто слова, или она действительно что-то еще затеяла? Он вспомнил вечер в «Трех голубях» и что бы могло произойти, если бы его не опоили. Конечно, не изнасилование, он был совершенно уверен, что ее действительно влекло к нему, даже если она и собиралась использовать это в своих целях. Он не сомневался, ночь с Оливией была бы незабываемой. Однако теперь его мысли были заняты другой дамой, потому что за последнее время он дважды видел очаровательную Авизу Аллен, когда она шла в контору к своему дяде, и во второй раз она очень мило покраснела и сообщила, что собирается зайти к нему по поводу своего здоровья. Он ждал ее визита с нетерпением.

Несмотря на то что со дня смерти сэра Уолфорда прошло всего несколько недель, дом уже выглядел заброшенным. Привратника не было видно, а когда Саймон позвонил, появилась Ханна. Он спросил, может ли он поговорить с Оливией.

Ханна сообщила, что леди Такетт уехала, но она спросит леди Барнес, не примет ли она мистера Формана.

— Бедняжка, ее так расстроили все эти события, — вздохнула она, — хотя она не отличалась бодростью и в лучшие времена.

Она провела его в дом и попросила подождать в холле, пока она узнает у госпожи, сможет ли та принять посетителя. Она вернулась через несколько минут и провела Саймона в маленькую гостиную. Леди Барнес, тусклая копия своего портрета, лежала на небольшом диване. Колени были прикрыты пледом. Она жестом предложила ему сесть.

— Надеюсь, вы будете кратки, доктор Форман, вы видите, что я слаба и плохо себя чувствую.

Саймон заверил, что он не отнимет у нее много времени, и соврал, что был очень огорчен, узнав о смерти ее мужа. Добавил, что рассчитывал поговорить с ее дочерью. Можно было не сомневаться, что леди Барнес имела весьма смутное представление о том, что здесь произошло и какую роль он сыграл в этих событиях. Ее волновал только результат: она вынуждена была покинуть деревню в Эссексе, где была вполне счастлива, и перебраться в город, и что Маркус, теперь лорд Такетт, отказывается жить с Оливией как с женой.

— Чем все это кончится, представления не имею, как и не знаю, за что Господь послал нам такие испытания, — пожаловалась она. — Что касается Оливии, то моя дочь вчера уехала в Париж. У моего мужа там был деловой партнер, вот она и поехала навестить его семью и собирается остаться там на несколько месяцев.

«До окончания суда над Фрэнсисом Дауном», — мрачно подумал Саймон. Хотя теперь ей уже вообще можно не волноваться, поскольку Даун умер. Интересно, побег во Францию она имела в виду, когда говорила, что игра еще не закончена? Спрашивать о чем-то леди Барнес не имело смысла, поэтому он откланялся и направился к «Ньюгейту».

Значит, леди Барнес одна в огромном доме. Он задумался, останется ли она там без мужа и какой-то светской жизни, которая бы несомненно была при Оливии и ее муже, если бы они воспользовались этим домом для себя и будущих детей. Но то, что было так болезненно для леди Барнес, принесло огромное удовольствие Джеймсу Филду.

Он с радостью вступал в права наследования. Саймон спросил его, останется ли он ректором в своем приходе, и он ответил, что планирует какое-то время продолжать, хотя начнет подыскивать себе подходящего помощника для повседневных дел в церкви. Он сказал, что был удивлен, когда выяснилось, что прихожане его любят.

Что касается Паргетеров, он рассказал им столько, сколько, по его разумению, им стоило знать.

«По крайней мере, — писал он, — они могут получить удовлетворение от сознания, что главный виновник предстанет перед судом, к тому же я уверил их, что их аренда и работа останутся за ними. Что касается ста гиней, то раз они не знают, откуда они взялись, я сказал им, что не вижу причины, почему бы им не оставить их себе». Он закончил письмо заверениями, что будет очень рад, если доктор Форман навестит его с семьей в любое удобное для доктора время.

Саймон уже подошел к тюрьме «Ньюгейт». Стал бы Фрэнсис Даун под угрозой виселицы рассказывать о роли Оливии в этой истории, чтобы отомстить? Что же, теперь этот вопрос был чисто риторическим. Он подошел к главному входу, посмотрел сквозь решетку и попросил ключника позвать главного тюремщика. Его просьба встретила лишь отсутствующий взгляд, пришлось сунуть дежурному монету. Тогда дверь открылась, и ключник, шаркая ногами, пошел впереди него по грязному коридору. Вонь из переполненных камер, расположенных внизу, заставила Саймона зажать нос платком.

Главного тюремщика они нашли в его комнате, где было немного чище, чем в коридоре. Он сидел за замызганным столом, разбираясь в стопке документов. Рядом стояла початая бутылка бренди. Он знал Саймона, видел его несколько раз, когда посылал за ним для осмотра больного заключенного, у которого имелись деньги, чтобы заплатить врачу. Многие доктора никогда бы не поехали в тюрьму.

Он показал на бумаги.

— Пища для Тайберна, — пошутил он. — Тут те, кого завтра будут вешать. Итак, доктор, что вы хотите?

— Дело касается одного из ваших подопечных, который явно заслуживал Тайберна. Он должен был завтра явиться в суд, но, как я слышал, он вас надул.

Главный тюремщик нахмурился.

— Это вы о ком?

— Его звали Фрэнсис Даун. Он был секретарем покойного сэра Уолфорда Барнеса, торговца тканями. Мне сказали, что он умер.

— И почему это вас интересует?

Саймон объяснил, что принимал участие в разоблачении преступника.

— К тому же его смерть была для меня неожиданностью, потому что, когда я в последний раз его видел, он был в добром здравии, если не считать царапину на голове. К тому же я не слышал, чтобы у вас в тюрьме была эпидемия лихорадки или кровавого поноса.

Тюремщик подтвердил, что ничего подобного нет, а Дауну к тому же повезло, у него нашлись деньги и он сидел в роскошных условиях, в отдельной комнате, а не в большой общей камере, так что вряд ли он мог подхватить какую-то инфекцию. Он даже арендовал себе матрас, на котором спал, покупал свечи и посылал за едой.

— Так что вы не можете сказать, что он отравился тем, что ел здесь, — закончил тюремщик.

— К нему кто-нибудь приходил?

— Почему вы спрашиваете? — Тюремщик неожиданно забеспокоился.

— Так что, приходил? — настаивал Саймон.

Тюремщик поскреб в паху.

— Насекомых тут тьма, — пожаловался он. — Вчера приходила женщина, — наконец признался он. — Дала мне гинею, чтобы я разрешил ей поговорить с заключенным. Я не увидел в этом ничего плохого.

— Как она выглядела?

— Честно, не могу сказать. На ней был глухой плащ с капюшоном, который закрывал лицо. Но говорит гладко. Я бы сказал, она из знати. Я решил, что она, наверное, его подружка.

— Она что-нибудь с собой приносила? — продолжал настаивать Саймон.

— Она принесла еду и выпивку в корзинке. Показала мне пирог, апельсины и две бутылки вина. Больше ничего не было, я посмотрел.

«Я должен был догадаться», — подумал Саймон. Именно так, а не иначе. Оливия сделала свой последний ход. Интересно, что произошло между ними, когда она принесла ему вкусный ужин, где она достала яд, который, наверняка, подсыпала в вино, и какой именно яд она использовала. Аконит? Слишком медленно действует. Белладонна? Не те симптомы. Наверное, какой-то минеральный яд. Теперь он этого уже никогда не узнает.

— Это все? — проворчал главный тюремщик.

Саймон сказал, что это все и он больше не будет отрывать его от важных дел. Тюремщик пожал плечами.

— Разве вы не хотите знать, кто была эта женщина? — спросил он.

Саймон изумленно взглянул на него. Наверняка у Оливии не хватило наглости назваться своим собственным именем. Тюремщик протянул руку к полке и снял с нее большую потрепанную книгу. Открыл ее и, водя по строчкам сальным пальцем, нашел нужный день. Затем повернул книгу так, чтобы Саймон мог прочесть сам.

Ясным и четким почерком было написано: «Элайза Паргетер».

Заметки автора

Настоящий доктор Саймон Форман

Практически единственные сведения, которые мы долгое время имели о нем, содержались в статье, вошедшей в «Национальный словарь биографий» и написанной сэром Сидни Ли в конце 1870-х годов. Там полно неточностей, более того, автор считал его шарлатаном и знахарем. По-видимому, к такому выводу он пришел, читая отчеты заседаний Королевского колледжа врачей за несколько лет, в которых упоминалось о столкновениях с доктором Форманом. Более поздние исследования, за которые мы должны быть благодарны, главным образом, доктору А. Л. Роузу, доказывают, что он вовсе не был шарлатаном, напротив, он мог похвастать многими свежими идеями, которыми напитался в Европе и которые далеко опережали медицинскую практику в Англии тех дней. Например, он считал, что столь популярное в те времена кровопускание панацеей не является, а только ослабляет пациента. Кроме того, то, что он занимался астрологией, составлял гороскопы и использовал эти данные при установлении диагноза, не делает его знахарем. Тогда так поступали многие медики, включая одного из первых президентов Королевского колледжа врачей.

Саймон Форман родился в Куидхэмптоне, Уилтшир, примерно в 1558 году и был младшим из пятерых детей в семье. Его отец, занимавшийся земледелием, умер, когда Саймон был совсем маленьким, оставив семью практически без средств к существованию. Окончив сельскую начальную школу, Саймон пробился в среднюю школу, где считался хорошим учеником. Его увлекали новые науки, он мечтал изучать медицину, и его учителя пророчили ему Оксфордский университет, но, что вполне естественно в таких обстоятельствах, мать не поддерживала его стремлений. Самое большее, чего ему удалось добиться, — это иногда прислуживать сыну местного пастора, который учился в Оксфорде, да посещать некоторые лекции. Но стать студентом ему не разрешили, поскольку денег у него не было, а стипендии не предложили.

Через год он вернулся в Уилтшир, чтобы найти там работу. Вскоре он умудрился разгневать местного землевладельца, в результате чего ему пришлось год просидеть в тюрьме. Некоторое время сведения о нем отсутствуют и появляются, только когда он открыл медицинскую практику в Салисбери (в этот период у него родился внебрачный ребенок), а затем перебрался в Лондон, где уже был профессиональным врачом, признанным Кембриджским университетом. Трудно точно сказать, учился он в Италии или нет (или где-то еще на континенте), но где-то он учился, и для этой книги я выбрала Италию.

Когда он впервые начал практиковать в Лондоне, его постоянно преследовал Королевский колледж врачей, который отказывался признать его врачом, даже когда его статус был подтвержден Кембриджем. Им не нравились его принципы, они считали его выскочкой и, скорее всего, именно от них и пошли сплетни о том, что он некромант и практикует черную магию.

Доктор Роуз считает, что он обосновался в Лондоне примерно в 1593–1594 годах. Есть также сведения, что однажды придворный королевы Елизаветы, сэр Фрэнсис Уолмингхэм, вступился за него перед Королевским колледжем врачей. Если это так, тогда он должен был практиковать в Лондоне уже в 1590 году, потому что достопочтенный сэр отдал богу душу весной этого года.

Нет сомнений, что в первой половине 1590-х Саймон Форман жил в приличном доме рядом с Бэнксайдом (который не входил в юрисдикцию Королевского колледжа врачей), с садом, в котором он выращивал лекарственные травы и цветы. Он принимал больных у себя и навещал их на дому, и в число его пациентов входили представители всех слоев населения — от политиков, актеров, писателей, шлюх из Бэнксайда до торговцев в Сити и даже придворных аристократов. Он очень любил театр. Он оставил нам первые заметки о шекспировских пьесах, а хозяйка дома, где жил Шекспир, была его пациенткой, также как и жена Ричарда Бёрбеджа. Он был очень падок на женщин. У него даже было тайное слово для обозначения тех дам, которые предпочитали уплатить ему натурой, а не деньгами. Он также пережил короткий, но бурный роман с Эмилией Ланье, известной как Бассано, главной претенденткой на роль шекспировской леди Макбет.

Главной любовью его жизни была тем не менее Авиза Аллен, которая вышла замуж за торговца намного старше ее. Этот торговец между делом занимался изготовлением лекарств из трав. Он пережил жену, о разводе вообще не было речи, жениться на ней Саймон не мог. Она стала его любовницей, и их отношения продолжались до самой ее смерти. Много лет спустя он женился на Джейн Бейкер, дочери кентского рыцаря. Он был экспертом по ядам и убийствам и должен был выступать свидетелем на суде над леди Говард, убившей своего мужа, сэра Томаса Овербери, но внезапно умер перед самым судом, скорее всего, от аппендицита.

Саймон Форман, как и многие врачи его времени, включая зятя Шекспира Джона Холла, тщательно записывал истории болезни своих пациентов, а также составляемые им гороскопы. Форман написал также несколько книг по медицине и астрологии. Хотя мое изображение Саймона Формана несколько опоэтизировано, совершенно очевидно, что это был полный жизни, находчивый и решительный человек с взыскательным умом.

История его слуг, Джона и Анны Брейдедж, совпадает с тем, что описано мною во второй главе, хотя в его жизни они появились несколько позже, чем в книге. Однако сэр Уолфорд Барнес, его дочь Оливия, сэр Маркус Такетт и доктор Джеймс Филд — персонажи полностью вымышленные.

Сюжет с подменой в постели

Слуги, которые меняются местами со своими господами или госпожами, впервые появились в работах римских драматургов, и этот сюжет, наряду с другими, где действовали близнецы, которых путали друг с другом, был очень популярен среди публики времен Елизаветы и Иакова.

Шекспир воспользовался обоими вариантами. Перепутанные близнецы появляются в «Комедии ошибок» и «Двенадцатой ночи». В «Укрощении строптивой» Лючентуио меняется местами со своим слугой Транио, чтобы иметь возможность ухаживать за Бианкой, сестрой Кейт.

«Подмена в постели», когда вместо одной женщины в постель с мужчиной ложится другая, свидетельствовала уже о более серьезной драме. Шекспир пользовался таким сюжетом дважды. В пьесе «Все хорошо, что хорошо кончается» неприятный тип Бертрам отказывается спать с нежеланной женой, Еленой, и говорит, что будет считать ее своей женой, только если она от него забеременеет. Чтобы осуществить невозможное, она меняется местами с Дианой, женщиной, которая влюбилась в Бертрама. В пьесе «Мера за меру» после того, как деспотичный правитель Анжело сказал героине, Изабелле, что он спасет ее брата от казни, только если она ляжет с ним в постель, Изабелла уговаривает бывшую любовницу Анжело Марианну занять ее место.

Но наиболее яркий пример, который в известной степени подтолкнул меня к написанию данной книги, — «Как обмануть старика» Томаса Мидлтона и Уильяма Роули, одна из величайших трагедий времен короля Иакова. В этой трагедии развратная Беатрис Джоанна уговаривает влюбленного в нее слугу убить своего поклонника, чтобы она могла выйти замуж за другого человека. Но в качестве платы за свои услуги он требует ее девственность. Узнав, что ее будущий муж изобретает способы, коими можно точно определить, девственница она или нет, она уговаривает свою горничную занять ее место в первую брачную ночь. Последствия оказываются весьма трагичными. В той трагедии роль горничной, хоть и важна для сюжета, но весьма незначительна. Она — просто невинная жертва. Однако события нашей книги происходят задолго до описанных в этих пьесах, так что Оливия не могла почерпнуть свою идею из них.

Content

Джудит Кук
СМЕРТЬ СЛУЖАНКИ

Глава 1 Элайза «в честь Королевы»

Глава 2 Оливия

Глава 3 Расследование коронера

Глава 4 Совет секретаря

Глава 5 Деревенские дела

Глава 6 Сто гиней

Глава 7 Леди в сером

Глава 8 Маковый сироп

Глава 9 Совет врачей

Глава 10 Приливы на Темзе

Глава 11 Наблюдатель в окне

Глава 12 Письмо для леди

Глава 13 «Три голубя»

Глава 14 В опасности

Глава 15 Конец игры

Эпилог

Заметки автора