Владислав Вишневский

Кирза и лира

От автора к читателю

Прежде чем Вы, уважаемый читатель, откроете первую страницу романа «Кирза и лира», мне хотелось бы уже сейчас поблагодарить Вас за тот возможный интерес к теме повествования, и за время, которое у Вас, уважаемый читатель, отниму.

Желание написать об армейской жизни, в конце существования СССР, вызвано неподдельной болью за наших детей-мальчишек, за их родителей, за страну, за Россию, как бы это высоко не звучало. С детских лет и достаточно продолжительное время мне, нам всем в нашей стране внушали: мы во всем мире самые первые, самые лучшие, самые передовые, самые сильные, самые могущественные, самые-самые-самые… Всюду звучали, мелькали заголовками, передовицами, и настенными транспарантами лозунги о любви к Родине, о ее беспредельной любви к нам — народу; о чести, совести, долге и прочем, прочем… Кто бы возражал, если бы так! Этот внешне приятный усыпляющий фимиам окутывал нас с детства и отголосками продолжает звучать и сейчас. Я не против Родины, не против Любви к ней. Я за её честность по отношении к нам, за её откровенность, за открытость. Я за взаимную любовь Государства к своему Народу! Против двойных стандартов. Категорически против того, что наши с Вами дети — наша опора, наше будущее, — сегодня солдаты, для кого-то — просто расходный материал, не более. Материал, для Государства естественным образом неизбывный, абсолютно дешевый, безответный, к тому же, в абсолютно равнодушных руках. Где наш с Вами сын, против своей и нашей воли, почему-то обязательно должен пройти школу не закаляющей, в хорошем понимании этого слова, характер, не вызывающей по окончании службы хотя бы простого уважения к ней, к армии, а школу унижения, физического и морального насилия над личностью, и практически возвращается к нам с надорванной психикой, часто и здоровьем, не говоря уж о более страшном…

Мои скромные армейские — солдатские — университеты можно было бы и не брать во внимание, как ничтожно малые, и я бы никогда и не настаивал на этом, если бы сегодня мы видели коренные изменения в подходе к проблеме смысла службы в армии, в коренной ее реорганизации, о которой так много говорят с разных трибун. В армии и по сей день те же тревожно-униженные глаза наших детей в солдатской робе. Те же просьбы: «Дяденька, дайте покурить… займите, пожалуйста, рубль…» Что изменилось?!

К сожалению и сегодня мы продолжаем замечать, что отношение Государства к нам, людям, к своей Армии, к её солдатам, до сих пор не меняется. Скорее, наоборот. Примеров тому огромное множество. От острова Русский под Владивостоком, до Чечни, АПЛ «Курск», и далее везде. Главной, и проблемной причиной из них, является законодательный тезис: служба в армии до сих пор считается обязательной повинностью. Более того, принудительной повинностью!..

Вдумайтесь, пожалуйста, в это слово — Повинность! Перед кем, повинность? За что, и почему именно повинность?

Армия, это не только яркие кокарды, взлетная кривизна офицерских фуражек, блеск юбилейных значков, медали и звезды на погонах… Армия, это, в первую очередь, непременно сытый желудок солдата, его материальная обеспеченность, не показная, а настоящее уважение и любовь к своему роду войск, к себе, и Родине; его юридическая защищенность, профессиональный и общегражданский рост за время сознательной, и добровольной службы в рядах вооруженных сил в качестве профессионального защитника страны.

Мы, взрослые, всегда должны помнить и понимать: ему, и именно ему, в будущем, после демобилизации, молодому мужчине строить семью, заботиться о своих родителях, достойно жить и преумножать богатства своей страны. В нем — в наших сыновьях, внуках! — будущее нашей России, как не патетически это для кого-то звучит.

Книга адресована читателю не только молодому, кому доведется-таки нести эту «почетную повинность», но, главным образом, тому, кто может, и должен, изменить суть вещей в этой проблеме, а кому-то расскажет о том, к чему командиры, современные «патриоты», стараются гражданских лиц не допускать.

В книге я попытался сохранить стиль поведения, некоторые характерные особенности взаимоотношений между самими солдатами, солдатами и сверхсрочниками, солдатами и офицерами; язык общения, состояние и развитие личности молодого человека в процессе прохождения времени от призыва до демобилизации.

Обстановка, условия, и восприятие всего — вокруг солдата происходящие — соответствуют действительности, без каких-либо ура-патриотических прикрас.

Фамилии и имена героев книги могут случайным образом и совпадать, но род войск не указан сознательно, как, в общем, характерный, по моему глубокому убеждению, для большей части армии. В книге нет яркой армейской чернухи. Содержание и межличностные отношения в книге выглядят даже, наверное, гораздо мягче, чем сама суть сегодня.

И, пожалуй, приведу еще один важный побудительный фактор написания этой книги — расхожее мнение об армии: «Сегодня и младенцу хорошо известно, что армия, почти так же как и тюрьма, — дно человеческой жизни…» Армия — дно, как и тюрьма!.. Неужели мы можем согласиться с этим? Можем смириться?! Это страшно!

А мы еще требуем и ждем от своего солдата какого-то патриотизма!..

Мне, взрослому человеку, категорически неприемлемы такие отношения Государства к своему Народу и, как не печально, укоренившиеся уже в общественном сознании, в одном ряду стоящие, два понятия: армия и тюрьма — равенство. Это ужасно! В прошлом нашей страны — мы это прошли! — пусть, да. Но в третьем тысячелетии — нет!

Итак, чем же, на чём, и как могут формироваться патриотические чувства молодого человека в армии?.. Об этом вся книга.

С уважением, автор — Владислав Вишневский.

Часть I. Кирза

«Союз нерушимый республик свободных…»

СССР

1965 г.

1. Последний нонешний денечек…

Мы едем уже третьи сутки. Мы — это новобранцы, будущие защитники Родины. Нашей Родины. Лучшей в мире страны — СССР. Перед этим нас, выхваченных, выловленных безжалостной военкомовской рукой из теплой, привычной, родной школьной и семейной жизни, перед отправкой к местам будущей службы несколько суток держали на сборном пункте под замком, чтоб не разбежались. Ждали поезда. Там же, внутри, с нами постоянно находилось несколько офицеров и десятка два солдат срочной службы — младшие командиры. Держались они в сторонке, в нашу круговерть не вмешивались, в разборках не участвовали и на всякие каверзные или слишком «умные» вопросы не отвечали. Наблюдали за нами издали, но всегда снисходительно, со взрослой ехидной ухмылочкой.

А мы, пацаны, почти запуганные военкомовскими предсказаниями очень близкими в самом недалеком будущем — именно для нас, обалдуев! — дисбатами-штрафбатами, болтались без дела в быстро освоенном пространстве. Гуляли… «Последний нынешний денек».

Нас здесь собрали и приготовили к отправке — около тысячи пацанов. Распределили по каким-то командам, строго приказали далеко не расходиться — это под замком-то! — и о нас вроде забыли. Вот так, одномоментно — чик! — мы были выключены из родной гражданской жизни. Любимые девчонки, братья, братаны-пацаны; кинотеатры, школы, спортзалы, родные подвалы; бабушки, дедушки, мамы, папы — все это враз осталось там, за дверями, в прошлом. Всё, отбегался. Попался мальчик, не трепыхайся, считай, отпрыгался — ко-опец! Впереди ждет неведомая и страшная армия. И не погулять тебе теперь, мальчик, и не пожить тебе нормальной гражданской жизнью, и не… «Ма-ама, роди меня обратно!» Но это, пожалуй, уже поздно, попал.

Духовой оркестр, аплодисменты, красные транспаранты, парадные речи военкома о почетном доверии Родины, любви народа, долге — остались там, снаружи, со стороны висячего замка, за закрытыми дверями. Здесь, с нами, только наше личное пацанячье одиночество, ноющий страх и дикая тоска. От отчаянной безысходности хотелось где-нибудь спрятаться и разреветься, как в детстве. Но где тут, в таком столпотворении спрячешься! Как тут рыданешь, когда вокруг тебя бузит, горланя, орава задиристых пацанов — таких же, как ты — в пьяном кураже стоит на ушах. Все они, как и ты, свой страх и растерянность прячут за маской разудалой веселости, пьяных слез, блатных ужимок, сплошного мата. «Гул-ляй, братва-а, пьяному море по колено!..»

В разных местах огромного сводчатого зала старого, обшарпанного железнодорожного вокзала, с продымлённо-тухлым запахом, под плохо настроенные гитары, сплошь обклеенных переводными картинками полуобнаженных красавиц и целующихся парочек — с надрывом, блатными голосами со слезой, поют, копируя своих любимых певцов, пацаны-гитаристы. Вокруг них — кучками, раскачиваясь в такт музыки, стоят, лежат, сидят, курят, жуют, притоптывают, не стройно, но очень громко подпевают почитатели свободного песенного жанра и другие, те, кому просто давно делать нечего, и кто еще как-то, удивительным образом стоит на пьяных ногах и может самостоятельно туда-сюда всё же передвигаться. Они, отдохнув у одной группы, переходят к другим и сходу, бесцеремонно и невпопад, перебивая звучащую мелодию, вразрез подхватывают любые, только им известные песни.

Внеся определенный разлад в то, камерное, вокальное исполнение, с видимым удовольствием, не избегая, резко ответно ввязываются в драку: бац, бац, хлесь, хлесь!.. Тут же, на месте, в короткой рукопашной, достойно получив по физиономии, с разбитыми носами и губами уходят, громко грозя и матерясь, за своим сильным и верным подкреплением.

В одном месте поют:

На Дерибасовскай открылася пивная-а,

Там сабиралася кампания блатная-а,

Там были девочки — Тамара, Роза, Рая-а,

И гвоздь Одессы-ы Костя Шмаровоз.

В другом месте хор голосов громко и залихватски выводит:

Гоп са-смыком — это буду я-а,

Варавать — прафессия мая-а.

Я в Берлине научился и в Стамбуле надрачился,

И паеду в дальние края-а…

В следующем:

А-а-ах, зачем любила я-а, зачем стала-а цылова-ать.

Хош ешь меня-а, хош режь меня-а — уйду к нему апя-ать…

Ещё дальше:

Раскинулась море широка-а, и волны бушуют вдали

Тут практически одни слезы, поют пацаны прочувствованно, но очень громко.

Тавари-ищ, мы еде-ем далё-ёо-ока,

Падальше-е от наше-ей земли-и… Эх!

Копируя взрослых, размашисто, с надрывом, гуляют вчерашние мальчишки. Сегодня они еще новобранцы — какой спрос? — а завтра… завтра им придется… «Не каркай, падла! Дакалупался со своим — завтра, завтра… Завтра будет завтра, понял? Вал-ли отсюда, предсказатель ван-нючий, пока не схлапатал! Н-ну!..»

…К нагам привяз-за-али ему каласни-ик,

И в воду ево апусти-или…

Пацаны полупьяные и просто пьяные от выпитой сегодня и накануне всякой разной, без разбора, дешевой бормотухи, взвинченные нервотрепкой последних дней, драчливые и неуправляемые, обидчивые и голодные, перевозбуждённые всей этой непривычной сутолокой и абсолютной неразберихой, томительным, выматывающим душу ожиданием, тоской по оставленному дома, и страхом перед неизвестным будущим куражились, находясь под замком и воинской охраной.

Этакая вот «красочная» толпа новобранцев в безделье беспрерывно мотается туда-сюда по залу, громко горланит, поет, играет в карты, матерится, гогочет, не твердо стоя на ногах, пытается играть в чехарду; попутно допивает и доедает остатки продуктов, предназначенных заботливыми родителями для дальней дороги. «Йе-эх, бл-ля! Гул-ляй, ребя-а!..». В бурном процессе непрерывного воинственного общения неожиданно завязываются новые знакомства, которые тут же скрепляются кровью навек откуда-то неожиданно подвернувшихся заклятых врагов. Таких же, в принципе, как и они сами, просто под кулак подвернувшихся… Затем, как это обычно водится, «враги» распивают традиционную мировую и, пару минут назад вовек непримиримые, уже обнявшись, как родные, распухшими губами дружно и громко поют:

Шир-рака-а стр-рана-а мая-я р-ра-адна-ая-а,

Многа в ней-й лесо-оф, палей и ре-е-ек…

В результате таких стычек — коротких и непродолжительных боев — у пацанов привычно заплывают подбитые глаза, опухают расквашенные носы и разбитые губы. Лица поразительно быстро меняют свои естественные очертания и формы, расцветают темно-коричневыми, темно-синими, зелеными, желтыми красками. Привычная картинка, как и там, в прошлом, на гражданке. Правда, ножи, кастеты и здесь не применяют, и упавших ногами не бьют — это западло.

Зал затихает далеко заполночь. Ребята спят здесь же, на грязном, заплеванном полу, вповалку — кто где, — без церемоний. «Чё там, паря, привыкай, уж!»

У салда-ата нелё-ёхкая слу-ужба…

Так нужна ему девичья дру-ужба,

Йех!..

Девку бы сейчас!.. — витает в душном, распаренном воздухе всеобщее желание. — Девку… девку… женщину… Женщ-щ-щ… щ… Йех!

В помещении окна и двери открывать не разрешали, было очень душно. Сильно воняло перегаром, мочой, табачным дымом, кислым потом грязных немытых тел, и еще чем-то специфическим вокзальным. Утром народ просыпался тяжело, в плохом настроении, новобранцы поднимались вяло.

— Тц-ц! — смачный плевок на пол. — Оп-пять эта очередь, бля, в туал-лет?! Одни зас-сранцы вокруг. Кошмар! Эй ты, пацан, — обращение абсолютно без разницы кому, так, вообще, подвернувшемуся. — Дай-ка курнуть?

— А ху-ху, не хо-хо? — Ответ звучит незамедлительно и определённо.

— Чё-о!.. Чё ты щас сказа-ал?

— Х… через плечо, я сказал!

— Ах, ты ж, падла…

Конечно, всё это беззлобно, легко, в норме дворовых отношений: зацепить, не спустить, ответить… В завершении процесса — легкая кулачная потасовка…

Домашняя еда у всех давно закончилась. Да и деньги, какие были, все уже ушли на вино, да курево. А поезд — и где он, падла, ходит? — за нами никак не идет. Какое уж тут будет хорошим настроение, так себе, говно, можно сказать, а не настроение.

Шум между тем в зале все нарастает и нарастает. Совсем незаметно привычный гул целиком заполняет собой все огромное пространство зала. Спокойно разговаривать уже невозможно, не слышно, нужно только кричать, лучше прямо в ухо… И вот уже, окончательно проснувшись, закружила обычная, нескончаемая людская круговерть — хаотичный, новобранческо-пацанячий муравейник, — дым коромыслом. Правильнее, бардак.

Моральный облик и некоторые физические внешние изменения лиц будущих воинов, произошедшие на данный момент, мы уже представляем. Они не на высоте. Но это у кого хочешь так будет… если часто быть на уровне пола!.. И они, если хотите знать, еще не в армии, они в ее преддверии. А это, извините, далеко не одно и то же. Как разница между рублём и червонцем… Может и больше!.. К этому дорисуем внешние отличительные черты призывника, те, которые сейчас довольно красочно и эпатажно, дополняют его лицо.

Вся приличная одежда, которую в дорогу — там ещё, дома! — с любовью приготовила мама и бабушка, будущими солдатами — призывниками — была категорически отвергнута: «Нет, нет и нет. И это… и это, — тыча пальцем в выстиранную и отглаженную одежду, заявили отроки. — Ни за что не надену! С чего это я буду красоваться?! Дурак, что ли!» Вот тебе раз!.. К ужасу женской половины семейного общества категорически отказались. А мужская половина — отцы — где ни попадя в это время бубнили сынам, с пафосной, конечно, интонацией, серию бесплатных наимудрейших отцовских патриотических лозунгов… Которые отроки, конечно же, слушали, но не слышали… Потому что были мысленно заняты ревизией гардероба — и своего и семейного.

В результате серии ожесточенных и продолжительных внутрисемейных боев — кое-где даже с успешным применением мужской — отцовской! — физической силы — видимый компромисс, в той или иной степени все же вроде был как-то достигнут. Отец — почти у всех так — бессильно махнув рукой на этого обалдуя, в сердцах привычно отыгрался на жене:

— Во-от, во-от!.. Видишь теперь, какого придурка ты воспитала? А я ведь тебе говори-ил. Говори-ил! Защи-итничек!..

Да пусть говорит, — кто его слышит!..

Еще раньше, до этого вокзала мы, призывники, прошли все положенные нам военкомовские кабинеты и комиссии. Да-да, и ту, где почему-то самая молодая, и почему-то самая красивая, с длинными ресницами, во-от такими огромными тёмно-вишнёвыми глазищами врачиха — я, например, точно её всю рассмотрел — на вид лет шестнадцати-семнадцати — самое то, деваха! — опустив глазки в свои тетрадки, строгим голосом неожиданно говорит тебе:

«Снимите трусы…»

Представляете, не кепку или майку, а…

А мы там, призывники, чтоб вы знали, в одних трусах по кабинетам рассекали. Только в трусах. Говорит это врачиха совсем неожиданно, беспардонно, или как там правильно сказать, нагло, в общем, прямо при всех присутствующих в кабинете, «сними трусы»…

— Ниже, ни-иже опусти, — даже сердится девушка, врачиха, то есть. — Совсе-ем! — Смотрит на тебя ни капли не краснея! — Оголите головку.

Ну, бля, вообще офонарела! Оголите головку, говорит, залупить, значит. Ё, мое! Как кувалдой по башке! Я, например, никак такого не ожидал. Не просто выстрел, а дуплетом… Ух, ты ж… Деваться некуда, оголяю…

— До конца-а, я сказала, оголите! — настаивает врачиха.

Представляете картинку, да? Голый васер!

От стыда и смущения я чуть не сгорел там на фиг. Ну, серьезно! Картинка — закачаешься. Стоит молодой долб… — я, то есть! — совсем без трусов, и при всем честном народе целит своим враз колом вставшим членом в глаза молоденькой девушке. Ёшкин кот!.. Все присутствующие в кабинете, криво ухмыляясь разглядывают его, тебя, а главное, ждут её реакцию. Классно, да? У тебя уже уши, считай, от стыда догорают, а она — молоденькая девчонка, хоть бы хны, спокойно так, равнодушно, как неподточенный карандаш рассматривает тебя и твой член. Полный атас!

И это не всё!

— Повернитесь спиной. — Громко приказывает. — Ноги шире. Ши-ире, я говорю, — продолжает пытать инквизиторша. — Наклонитесь вперёд. Ниже… Ещё ниже. — Она теперь разглядывает мой зад!! Кошмар! Стыдуха!.. — Та-ак, одевайтесь. — Небрежно бросает молоденькая врачиха, и что-то в листочках помечает. Фф-у, кажись отпытала. Спасибо, что хоть палец в зад не сунула. Но эта девчонка… эээ, то есть врачиха, опять неожиданно вдруг спрашивает, строго и требовательно, как завуч:

— Половую жизнь ведете регулярно? — ну, бля, прицепилась! Вообще ни в какие ворота… Какая там половая жизнь — только-только целоваться вроде научился. А в кабинете мгновенно повисает мертвая тишина. Пацаны, да и другие там врачи, военные в халатах галифе и сапогах, все, пряча ухмылки с интересом ждут: как ты ответишь!

— Д-да, конечно! — без запинки слетает у меня с языка, аж сам прыти удивился. — По-три раза в день. — И к ней, вопросиком. — А что? — мол, знай наших, бляха муха. И скорее трусы вверх, до самых подмышек, чтоб, значит, не сглазила. Вернее, чтоб отстала. Она понимающе-снисходительно хмыкает, и отворачиваясь, ставит точку: «Следующий».

Да-а-а… Шокирующим был для меня тот кабинетик, мягко сказать.

Весьма, весьма!..

Как подопытного кролика меня там разделали.

К тому времени мы уже много чего важного об армейской жизни знали. Например, что «старшина — отец родной». Тут, если по мне, так хуже и не надо. Я очень еще хорошо шкурой помню, как отец частенько широким офицерским ремнем меня «поливал» через плечо налево и направо — вправлял мозги, называется — за поведение. Что «ноги нужно всегда держать в тепле, голову в холоде, а живот в голоде». И тут я не согласен. Зачем это в голоде, зачем в холоде? Кто ж будет любить и достойно защищать такую Родину, которая не кормит своих же защитников? В этих «песнях» чувствовалась какая-то ошибка. Ошибка, ошибка. Как же иначе! Если армия родная… А она же родная! Конечно! Всем с пелёнок об этом говорят, везде и всюду… Родная, мол, красная, советская, значит, непобедимая… Тут всё понятно, это укладывается… Только с голодным желудком не вяжется… Не вя-жет-ся. Так недолжно быть… Нет!.. А может, это и шутка такая, армейская, чтоб новичков напугать… Да-да, наверное, так, шутка это, ага. Во времена Суворова оно может так и было, сейчас не проверишь, но уж в наши-то дни, извините. Еда — первое дело! Еда и… всё остальное. Знали мы, и как нужно одеться в дорогу. «Главная идея заключается в том, салага, — учили нас во дворе «бывалые» солдатской мудрости, — что все хорошее, годное, из вещей, конечно, у тебя, молодого, в армии все мгновенно отберут тамошние старики. Да-да, как пить дать отберут! Они только и ждут вашего приезда, точняк. Не пикнешь даже! Так что… Какой, значит, из этого делаем вывод? Правильно, молодой, нужно одеться так, чтобы им — этим старикам — там, в армии, ничего от тебя не досталось. Ни-че-го! Понял, салага? Ну и молодец, действуй, пацан. Благодарить не надо. Вернёшься — бутыль с тебя».

Вот почему проблему подбора личных вещей мы никому не могли доверить: ни папам, ни мамам, ни бабушкам, ни… никому — только себе.

Когда же родители, родственники, друзья, всякие там официальные лица и просто зеваки встретились на сборном пункте со своими любимыми чадами — будущими защитниками — с ними, в общей массе, произошел просто столбняк, местами переходящий в повальный. Видели картину Репина «Бурлаки на Волге»? Его типажи, ухоженные цветочки, против наших «ягодков». Ласковая сказка детям на ночь. У Репина тогда не достало такой фантазии, ему бы сейчас глянуть, о!.. Да так нас много — оборванцев — собралось, сами удивились, просто дикое и устрашающее нашествие получилось. Не все мамы и бабушки смогли удержаться в вертикальном положении, ноги их вдруг как-то ослабли.

Женская версия развернувшейся картины. Представшее перед ними воинство как бы пришло к военкомату через непроходимые джунгли. «Ой-ёй-ёй!..» Причем шли они, бедные, родненькие деточки, видать, очень долго. Очень!.. Всё на них изорвано, истрёпано, пестрело дырами и заплатами, — всё.

Вторая, мужская версия (защитная). Пацаны — сыны, то есть — желая защищать Родину, служить в родных советских войсках — как их отцы и деды завещали — прорывались к родному военкомату через тяготы и, понимаешь, лишения… ни описать, ни понять которые гражданскому человеку, особенно бабам, женщинам в смысле, просто невозможно. Патриоты они… патриоты, точняк, как и их отцы, — как пить дать!

Если серьёзно, кроме невнятного ропота в стане провожающих, внешне наблюдалось только заглатывание воздуха, почти без выдохов, вытаращенные глаза, отвисшие челюсти, вытянувшиеся лица… Представляете картинку? Так вот они были ошарашены.

Так ведь в том же ж и смак, люди, кто не понял!

Это всего лишь невинный, своеобразный пацанячий протест у них получился, у новобранцев, пусть даже и с вывертом. И не надо удивляться: вы их шокирнули армией, они — чем смогли. Так и должно быть. Все закономерно и нормально, как в природе, как в тетрадке-учебнике… Сила действия, равна силе… сами понимаете чего.

Без слез на эту массовку смотреть было действительно невозможно. Родители, с трудом признав в одном из, например, ужасных оборванцев свое любимое чадо: «Ах-х!.. Ой-ёй-ёй!.. Это… это!..» — и другие родственники, которые, конечно же, не признали, но тоже ахнули за компанию, просто уже рыдали. Родителей понять можно: стыдно, конечно, стыдно, позорит ведь семью, гаденыш!.. Говоря сухим бухгалтерским языком, слезы — процентов на восемьдесят — были именно по этой причине. А и правда, это как же нужно крепко не любить свою родную Советскую Армию, чтобы к встрече с ней, вот так вот страшно одеться, а?! Таких нищих и оборванных будущих защитников Родины, страна еще, слава Богу, наверное, и не видала. А и не надо!

Пожалуй, один пример.

Вы лучше присядьте или обопритесь на что-нибудь устойчивое, так для здоровья будет безопаснее.

Представьте… Грязная, выцветшая, с горелыми подпалинами, старая рабочая телогрейка. Сейчас она почему-то полностью инвалидка на один рукав, другой только ополовинен, как у безрукавки. Карманы набиты надкусанными батонами. Все это висит на бойце совершенно не эстетично, мягко говоря, как палатка на гвозде. Под телогрейкой видна провисшая до пупа линялая красно-белесая мужская майка. «Господи! — глядя на голую цыплячью грудь сына, со слезами и ужасом в голосе восклицает мама: «У нас такой майки сроду никогда не было. Такая! У нас!! Откуда? Како-ой стыд!»

Это не всё. Смотрим дальше Эта, выше описанная гордость — майка — заправлена в рваные с заплатами старые армейские галифе. Теперь у отца едва инфаркт не приключился, когда в этих галифе вдруг признал свои любимые рыбацкие штаны. «Эй, эй! А на рыбалку я буду в чем, а? Вот стервец. Ах, ты ж, сукин сын… Ах, ох!..» Ага, щас! Как ты теперь этого стервеца для расправы достанешь — никак! Он уже, считай, служивый человек. Уж теперь-то не по «зубам» отцовской руке.

А на ногах у него калоши. Да-да, именно, калоши! Почти раритет! Причем ноги без носков!..

«Ох, простынет, ой, заболеет! Ай, яй, яй! Ты посмотри, — всплескивает руками мама и сама себе дико удивляется, — я ж ведь их так хорошо вроде спрятала?!» Это она про калоши. Они, кстати, аккуратно прошнурованы белыми шнурками от китайских кед. «Как красиво зашнуровал, а! — замечает про себя папа. — Ведь может, стервец, когда захочет!»

На буйной сыновней шевелюре гнездится кокетливая летняя дамская шляпка… Новая!

Ну вот, теперь уже маме плохо!

Шляпка — её шляпка! — такая прелестная вчера и совсем-совсем ещё новая, теперь уже не имеет никакой формы, она вообще без верха — одни поля. Она уже просто «шляп» мужского рода. За спиной «стервеца» рюкзак — похоже рыбацкий! Точно он! Теперь уже и папочке плохо, уже узрел…

В ту сторону, где родители, смотреть пока не нужно. Они, как бы это сказать, еще пока не в себе. Им еще нужно как-то привыкнуть ко всему этому. Они еще не совсем готовы, они же первый раз…

Не-е, вы не переживайте за них, они сейчас отойдут. Они еще только своего красавца разглядывают, еще не нагляделись. Еще только своим сыночком ужасаются: ох, ты, да ах, ты!.. Потом ведь они и на других посмотрят. А сравнить там, я вам скажу, есть с кем. Во-он их тут сколько таких оборванцев собралось, целое войско. Увидишь — закачаешься. Ночью бы не приснилось — чур, чур! Экземпляры и похлеще есть… Тогда им и станет легче. Оно ведь всегда так, — чужие примеры… лучшее лекарство.

Кстати, если присмотреться, рюкзак у бойца набит чем-то напоминающим бутылочные формы. «Ты посмотри, — опять вскидывается отец. — Ах, ты, стерве-ец, ах, сукин сын. Водку он с собой, понимаешь, в армию набрал, а. С водкой, значит, служить собрался, да! Ну ничего-о, ты у меня сейчас попля-яшешь. Ты выпьешь у меня сейчас, ага! Сообщу вот сейчас дежурному офицеру — он тебе выпьет там. Будешь у меня знать!»

Всю эту живописную конструкцию призывника венчает молодая, еще ни разу в жизни не брившаяся, но совершенно нахальная физиономия с узнаваемыми, общими для его семьи внешними чертами. Почему именно нахальная? Да потому что умная. Он-то знает — не важно, что будет прохладно, не важно, что будет не очень удобно, не важно, что кому-то за него стыдно — важно то, что этим — страшным тамошним «старикам», в армии, ничего от него хорошего, в смысле одежды, не достанется. Отбирать-то у него, считай, и нечего. Понятно, да? То-то, тюти!

Заметим, на этом торжественном действии рыдали все. Даже те, кто случайно, неосторожно, сдуру, сказать, за компанию, попали на эти чудо-проводы-смотрины. Правда, потом родители опомнились, поплакали уже и по случаю самих проводов в армию, по поводу расставания с любимыми чадами. Это, конечно, это само собой, как уж водится. Без этого — армия не армия. На проводах в армию, да не поплакать. Что вы!.. Армия — это вам, понимаешь, не фунт изюму. Армия — это не… как бы это мягко сказать… Это… Нет, про армию мягко не скажешь, не получается, не тот образ, не радостный. Ладно, пусть не радостный, но торжественный, вроде даже праздничный. Так пойдёт? Нет, не пойдёт. Скорее торжественный. Хорошо, пусть остаётся только торжественный повод. Всё равно без слёз никак. Это да. В общем, помните те — оставшиеся бухгалтерские двадцать процентов? Как раз те самые слезы теперь и были, но уже действительно по-случаю.

Но «сердобольные» военкомовские работники — или случайно, или у них так все здорово отработано, вовремя поймали момент — предупреждая новую волну прощальных слез и завываний, удачно сворачивая мокрый минорный процесс — прокричали хрипящими динамиками несколько соответствующих патетических лозунгов. «Родина доверила…», «С честью и достоинством…», «Всегда, кому надо, дадим…», «Отпор заклятым империалистам…», «Никогда не уроним…». Под буханье барабана, скрежет труб духового оркестра, надрывно-радостно жующего «Прощание славянки», как похоронный марш, рассадили призывников по автобусам и скоренько так увезли.

Общий привет, Родина.

…Уплыл куда-то марш «Славянки»,

Вдали погасла звуков медь…

Кто из родственников и знакомых приехал на какой подручной технике, те сгоряча пустились вроде вдогонку, но не далеко, до ближайшего поворота, кто чуть дальше… Остальные — пешие — еще долго махали вслед платочками, другие голыми руками… Продолжая тихонько, кто горестно, кто радостно вздыхать: «Чего уж теперь?», «Ну, слава Богу!», «Ну, наконец-то… Всё!.. Уехали!.. Увезли!»

…Светло и грустно так вздыхая,

Затем по хатам разошлись.

А вот с будущими «гвардейцами» не так всё было просто.

В бодром темпе их привезли на станцию. Быстренько-быстренько выгрузили. Скоренько-скоренько пересчитали по головам: один, два, три, четыре, пять, шесть… двадцать два… тридцать пять… тридцать… «Левое плечо вперёд… Куда вы, куда, в другую сторону, в другую… Туда, да… Марш… Именно, вот. Топайте». Завели в здание и быстренько закрыли на замок. Учёные, видать! А может и по-уставу так положено. При этом, конечно же, мгновенно выставили круглосуточную военную охрану — внутри и снаружи. «Не подходить! Военный объект государственной важности». Ни туда, ни оттуда. Беспрепятственно пропускали одних только железнодорожников, отличительно блестевших мазутом или яркими красными фуражками. «Все, братцы, прощай, малая родина!» Вот теперь, действительно наступил полный «копец». И настроение создалось под стать похоронному маршу: «Там, там, та-рам! Там, та-ра-ра, там та-рам!..» Голимый «жопен» пацанам пришел. Кошмар, в общем! Хотя, все новобранцы внешне пытаются вроде хорохориться, мол, «А мне всё по-хер!» «А мне так трын-трава…», «А мне вообще…».

Одно хорошо, особо преданные друзья и подруги не подвели — молодцы! — выставили вокруг этого здания свои временные, тоже круглосуточные посты моральной поддержки и разного продобеспечения. Несколько самодельных «штаб-палаток» и пяток быстрых велосипедистов, из числа особо преданных младших пацанов, существенным образом обеспечивали оперативную связь с внешним миром. Несколько оперативно проделанных соответствующих дырок-отверстий в окнах здания — р-раз, так, сами и разбились кое-где стёкла! — позволяла круглосуточно обеспечивать — из рук в руки! — широчайший диапазон запросов будущих гвардейцев. Причем, если в начале заточения главной темой поддержки были только потоки слезных писем-записок — не забывайте, братцы, пишите! — и горячительное, то к исходу вторых суток продовольственные запросы стали преобладать и, затем, категорическим образом сместились только в сторону еды и бормотухи. «Жра-ать везите, братцы!.. Жра-ать!»

В штабе продподдержки крепко уже ломали головы над неожиданно свалившейся на них, прямо как снег на голову, катастрофически важной проблемы, если не сказать больше: как прокормить ораву резко заголодавших корефанов, будущих славных гвардейцев?! Каждый из продзаготовителей у себя дома и у родственников, у знакомых своих родственников и знакомых тех знакомых, которые знакомые других знакомых, на кухнях и в закромах, правдами и неправдами, уже оставил сюжет картины — «Мамай прошел!», один к одному. Но в штабе это рассматривалось только как подвиг: «Молоток, пацан, выручил!» А будущая домашняя взбучка, заготовителями, воспринималась как достойная награда — Герой Советского Союза, не меньше. И вообще, взбучка — это мелочи, это потом… О чем разговор!

Но главная задача оставалась. Она уже беспокоила хуже зубной боли. Ко всеобщему ужасу, она с каждым часом заметно усложнялась. Неизвестных величин становилось все больше и больше: где еще что из продуктов достать? как обеспечить? как накормить?.. Этого не знал никто. К такой проблеме просто не были готовы. Потому что таких задач в школе не проходили, никто такого не помнит, — даже отличники. Это точно.

Добровольцы-велосипедисты, бедняги, — задница в мыле — озадаченно накручивали очередной десяток километров уже в приличном радиусе от главного места действия. В ряде мест гонцов хорошо знали, уже ждали — кто с собаками, кто и с увесистыми палками. Там за ними гонялись с громкими воплями про какую-то мать!.. Конечно, опасные участки гонцам-велосипедистам приходилось предусмотрительно огибать. За заказами приходилось гонять объездными, более дальними дорогами. А это дополнительная трата времени, энергии… нервов! Они не успевали. Как ни крути, получалось, кругом — дело труба!

Между прочим, нам, новобранцам, еще там, на сборах объявили, что кормить будут только в поезде, когда поедем. А когда поедем, не сказали. Представляете? Вот же ж организация, твою мать! Да кто тут вообще что-то знает, в этом военкомате? Да никто. Многозначительно только прячутся за эту свою, блин, военную тайну… Но ничего, мы… как пионеры, всё это выдержим. Нам потому что некуда деваться!. Хотя его, этого терпежу, уже вроде и нету. Уже на исходе.

Каждое новое утро вся эта горластая орава мальчишек — нервных от голода, похмельной тошноты и неожиданных переживаний — активно рыщет в поисках корки хлеба, окурка, остатков бормотухи, недобитых вчерашних противников, свободного места в туалете, продовольственных передач, любовных записок и информации — ну когда же наконец, падла, поедем, а? кто знает?

Тревожили не менее важные вопросы: куда поедем? где будем служить? в каких войсках? Этого тоже никто не знал — военная тайна.

— Эх, на фло-от бы! — лирично, со вздохом тянет чей-то мечтательный, тонкий, совсем еще детский голос. — Там так-кая крас-сивая фо-орма, пацаны, мо-оре, ча-айки… Я в кино видел, закач-чаешься!

— Ты чё, керя, свинтился? — искренне поражается явной недальновидности его новый друг. — Там же на целый год больше служить. На фиг-га тогда это море сдалось с его качкой. Пусть оно там без нас плавает, соленое такое, нам и на земле хорошо.

— Плавает только говно! — Тонко, со знанием дела парирует знаток плавсредств. — А в море хо-одят. Понятно?

— А! — отмахивается корефан. — Какая разница — плавает, ходит… Я, например, пойду только в авиацию или в танковые. Я ведь трактор водить могу, да. Не веришь? Мне отец давал. Да! Он как-то, слышь, домой после работы опять пьяный приехал, ему надо было в гараж, а он где-то набухался, и перепутал дом с гаражом, представляешь? Мамка его уложила спать, а я взял и отогнал трактор в гараж. Да! Сам! Не веришь? Зуб даю! Ага! Завгар увидел меня, говорит, молодец, пацан, приходи работать. Возьму. — Продолжает хвастать тракторист-самоучка. — Да и вообще, слышь, ребя, лучше ездить, чем бегать, как эти придурки пехота, да, ты! — и мастерски, классно так, сплёвывает сквозь зубы далеко в сторону.

«И когда этот поезд, падла, наконец за нами придет, а?!» В очередной раз на секунду замирая, вслушивалась толпа.

Зал гудел, как реактивный самолет на прогреве двигателей…

Так вот и мотались пацаны с утра до вечера по этому залу временного содержания. А что еще было делать? Прерывались только на очередную громкую команду: «Шестая команда, строиться!», «Девятая команда…», «Первая команда…», «Четвертая…». Заман-нали! Раз по десять, наверное, в день кричат, чтоб, значит, не скучали мы что ли.

В первый день, услышав такую команду, с непривычки сердце мгновенно сжималось — все, началось, поехали?! Потом, правда, быстро привыкли, перестали пугаться. Нашли это забавным, даже развлекательным. А что? Классное кино получалось. Можно было посмотреть, развлечься, над пацанами похохмить и побалдеть. Очередное построение — только не свое! — встречали с большим удовольствием. В отличие от малоинтересных, привычных драк, это было большим массовым приятным развлечением. Заслышав команду, мы сразу же все свои разборки-братания бросали и быстро занимали первые ряды — если успевали — в качестве активных зрителей. Там было на что посмотреть и поучаствовать…

Слышите, вот, опять… «Да т-тише, вы, бля!» Очередное построение-представление. «Какая команда, какая?.. Тре-етья? Слышь, мужики, а третья, это чья, не наша? А мы тогда какая? Мы — девятая? А, тогда это точно не нам. Не нам, ур-ра, пацаны, впер-рёд!» Скорее в первый ряд, на первые места…

Разноразмерные, неуклюже-вялые, юркие, грязные, осунувшиеся, хитровато ухмыляющиеся, охрипшие, шмыгающие носом по привычке и откровенно сопливые, разукрашенные синяками — если не каждый, то через одного. Толкаясь, ставя друг другу подножки, отвешивая исподтишка оплеухи-подзатыльники и легкие беззлобные пинки, народ выполнял сложное армейское задание — построение в одну шеренгу.

Глядя на этих разукрашенных фингалами и шишаками, как боевыми наградами «гвардейцев», только теперь можно было по достоинству оценить вселенскую мудрость военкомовских работников — почему они спрятали своих подопечных от глаз их родителей. А потому вот, что ни одно родительское сердце, кроме, пожалуй, военкомовского, такого зрелища выдержать не сможет. Точняк, братцы, и проверять не нужно. Ну вот, опять это — слышите? — очередное построение-перекличка — не убежал ли кто? Да ха-ха — на тот замок! Ха-ха-ха — на всю эту перекличку!

Толпа радостно торжествующих зрителей, глядя на выстраивающуюся шеренгу, со всех сторон подает полезные советы: «подтянуть штаны», «одернуть рубашку, а то хрен, в смысле, член, видно», «фингалом не отсвечивать», «противогаз снять», «носки поменять», «зад спрятать». Вокруг сплошь остряки. В строю на это беззлобно огрызаются, отмахиваются, как от назойливых мух. Всё понимают, надо терпеть, — это представление такое, очередь просто пришла.

Одного из зазевавшихся на построение новобранца, где-то за внешним кольцом зрителей поймали, и силой удерживают. Он, понимая пикантность этой ситуации, деланно бьется в руках злоумышленников и, пытаясь привлечь к себе внимание, орет благим матом. «Эй, помогите! Эй, спасите! Карау-ул! Грабя-ат!» А его не слушают, никто не обращает внимания на его призывы, скорее наоборот. Всем интересен будущий эффект от этой маленькой «подлянки».

Шум общего беспорядка перекрывает сумятицу, гасит одиночные потуги, дробно и гулко бьется о стеклянные своды грязного вокзального купола. Всем вокруг весело — и пленнику тоже. Игра же такая, пацаны, ну!..

Военкомовский офицер, заложив руки за спину, отрешенно — весь сам в себе — медленно прохаживается перед строем. Делает вид, что ничего вокруг не слышит и не замечает, терпеливо и стоически чего-то ждет. Себе он сейчас видится наверное в образе Макаренко: мудрый такой, как толковый словарь, и спокойный, как серый валенок. А вокруг него, и в строю, бурлит пацанячья карусель, как в цирке, — все веселятся. Кто-то из пацанов, получив неожиданную затрещину, вдруг с шумом вываливается из строя. Едва не спланировав на пол, изобразив зверское лицо, но, одновременно косясь на реакцию офицера, как бы говоря: ну, видите же, видите, я же не виноват, это они, — мальчишка яростно крутит головой, размахивает руками, ищет своего обидчика. Не найдя, для разрядки дает легкий тычок ближайшему от него, и тут же получает сдачи. Возникает легкая, но теперь уже яростная потасовка в которой участвует уже несколько человек. А народ вокруг, глядя на это «кино» гогочет и покатывается со смеху, бьется в истерике. Ну, действительно, чем не цирк?

Пожилой военкомовский офицер, со скепсисом и великим терпением на лице, вдруг неожиданно противным, совсем как у школьного завуча, ну там, ещё вчера, на гражданке, тонким голосом кричит: «Ма-а-ал-лчать команда. Сми-ир-рна!»

От неожиданности — в-во, даё-ёт! — буквально на секунду в зале возникает тишина… Потом, оценив «шутку», становится еще жарче, в смысле веселее. Даже возникают настоящие аплодисменты, мол, молодец, дядька, так держать, гони концерт дальше!

Так и не дождавшись одному ему ведомого порядка, офицер начинает перекличку своей команды.

— Алфёров. Алфё-ёров!.. Так, а где Алфёров? — беспокоится проверяющий. В строю все с видимой заинтересованностью крутят по сторонам головами, и зрители тоже, а, действительно, где этот Алфёров, куда делся этот козел?

— Чё, Алфёров, тута я, — раздается откуда-то издалека. Это как раз тот пацан, который «караул!» орал. Он все еще продолжает биться в живой загородке, словно голубь в клетке.

— Пач-чему не в стр-раю? — так же глядя куда-то в пол, спокойно и простодушно, но с явной угрозой в голосе, любопытствует капитан.

— Да щас я… шнурки вот развязались, — хрипит в муках яростной освободительной борьбы находчивый Алфёеров.

Пора уже выпускать ясно-сокола. Ап, пендаля ему… Получив вдогонку мощный и звучный пинок, Алфёеров — материализованная подлянка, — как камень из рогатки, с дополнительным ускорением летит прямо на офицера. Точняк летит. Сейчас будет копец дяде! Коп… Эх, увы, нет! Гляньте, гляньте, мастер какой, смазав подлянку, виртуозно извернувшись от неминуемого, казалось бы столкновения с офицером, Алфёров шмякается в строй, словно яйцо об сковородку, пытается встать там на место. Ха, парень, все места давно «раскуплены». Как говорится, извините, свободных мест нет — не нужно опаздывать. Капитан, так же отрешенно глядя в пол, спокойно — руки за спину — выжидает. Алфёров в это время, словно муха о стекло безуспешно бьется в упругую стену живого забора. Что-то там еще зло жужжит себе при этом, тычется в нее, железную, где плечом, где руки топориком, извивается как уж телом, пытается силой втиснуться, врубиться в непривычно монолитную стену строя. «Ага, щас, тебе!» — написано на хитро-смазливых лицах его товарищей. — «Бесполезняк пришел!» Безуспешно таким образом перебрав все звенья длинной цепочки, взмыленный Алфёров почти с боем, уже в рукопашную, доходит до хвоста строя — там самые маленькие. Только здесь ему удается успешно завоевать предпоследнее место. Офицер, оттопырив нижнюю губу, искоса с деланно укоризненной миной наблюдает за ним: «ну-ну!..» Вот он, «Макаренко», склонив голову набок неспешно подходит к «мученику» и, наигранно брезгливо взяв его двумя пальцами за рукав, переставляет на место последнего — замыкающим, ставит, тем самым, точку. Теперь длинный и худой Алфёеров похож на всклокоченного индюка в стае подросших цыплят, причем, на чужом огороде.

При виде этой картины зрители взрываются ещё большим радостным, благодарным ликованием, даже аплодируют капитану, ну, молоток, точняк, дядя, цирк! Алфёров делает вид, что он страшно обижен, смертельно оскорблен, пыхтит там себе что-то — ну, бля, мол, подождите, дайте только срок, — всем отомстит. А пока, гневно сопя, разбрасывает глазами во все стороны страшные карающие молнии. Один-в-один Змей-Горыныч.

Капитан приступает к прерванной перекличке. Далее, без остановок, доходит до буквы «с». «Соловьев… А где Соловьев?» — опять спотыкается капитан.

Это какой Соловьев? — переглядываясь, дружно интересуется строй.

— Эй, люди, кто у нас Соловьев? — К фамилиям тут не привыкли, да и зачем… — Что ли который с большим шнобелем?..

— Жека, что ли… длинноносый, который еще белобрысый?

— Так он в гальюне, гражданин майор, который шнобель, — обрадованно-взволнованным голосом докладывает чей-то ломающийся басок. — У него там очередь. А я за ним.

— Ты чё? Я за шнобелем!

— Нет, я. А за мной Леха-рыжий, а уж потом ты. Понял?

— А вот хрена тебе. Я занимал еще когда ни тебя, ни рыжего там вовсе и не было…

— Как это не было? Ты, чё, по сопатке что ли схлопотать щас хочешь, да?

— Я-а-а! Это от кого это по сопатке?

— Щас узнаешь от кого — проверка кончится…

— Ага, давай, давай, я погожу!..

— !!

— У Соловьева, наверное, понос, товарищ… это… А можно я за ним сбегаю?

— И я!.. И я! — сыплются из строя бескорыстные товарищеские предложения.

— А-ат-ст-тавить р-разговоры! — Распевно, окриком, обрывает «пионерские» дебаты капитан. — Щас вы все тут у меня… обкакаетесь. Смир-рно! — Грозит и продолжает, сквозь смех и стоны окружающей толпы, назидательным тоном. — И не гражданин я для вас, а товарищ — это во-первых. И не майор, а товарищ капитан — во-вторых. Ясно? Различать надо…

— А старший лейтенант, это сколько звездочек?

— А майор, сколько?

— А когда поедем?

— А когда жрать дадут?

— А можно я домой быстро-быстро за папиросами сбегаю?.. Мы тут уже все съели.

— Эй, ты, нюня, может тебе мою грудь дать пососать, а, сынок? — участливо предлагает кто-то из среды восторженных зрителей. — Иди скорее, на-на, пососи.

Подтрунивает, гогочет, развлекается молодежь…

— Гражд… то есть эта, товарищ капитан, ну правда, когда нам жрать дадут, а? У нас уже кишка кишке протокол пишет. А?

— А правда, что нас на границу, в пограничники повезут? — сыплются на бедного капитана один за другим труднейшие вопросы.

Что отвечать, — устало полуприкрыв глаза, думает капитан. «Детский сад! Пацаны! Потешные войска, ядрена вошь. Скорее бы поезд пришел, да увез бы вас отсюда к едрени фени… Как всё это надоело… Одно и тоже, одно и… Но ничего, ничего, там-то вас быстренько обломают. Там не у мамки под юбкой прятаться, да соску сосать». И уже вслух скептически продолжает:

— Таких вот засранцев, как вы, да на границу!.. — присутствующие зрители, ликуя от точного замечания, восторженно ревут, не возражают. — Куда повезут, — выждав паузу, продолжает капитан, — туда и поедете! Ясно? — и не дожидаясь ответа ставит точку. — Всё, р-раз-зойди-ись! — Через секунду спохватывается, но не успевает досказать, строй и все окружение, весь зал, дружно и весело ревут:

— Да-Ле-Ко-Не-От-Хо-Дить!

— Да, вот именно, — чуть растерянно, но уже весело, расплывается в довольной улыбке офицер. — Н-ну, вы, даете, понимаешь!.. На ходу подмётки… это…

Толпа, удовлетворенная произведенным эффектом дружно гогочет, и тут же рассыпается на привычные для нее хаотичные, не поддающиеся армейской логике, образования.

Всем нужно срочно обежать и проверить главные точки своего бытия. Оценить загруженность туалета. Где-нибудь стрельнуть какой-нибудь еды от чьей-нибудь передачи. Найти какой-нибудь окурок-чинарик. В оконную дыру переговорить о последних новостях с той, гражданской, стороной, да мало ли чего еще…

О, а вот и радостная новость: от группы внешней продподдержки поступила очередная передача, причем в наш адрес. У-у! Нам! Ур-ра!

Передачи в последнее время стали почему-то большой редкостью. То ли там пацаны халтурили, то ли предательски недооценивали наш почти голодный уровень содержания, но передачи стали поступать недопустимо редко. Редкими, но от этого во много раз желаннее и дороже.

Как бы мы бесцельно ни крутились по залу, основными объектами нашего внимания были не столько офицеры с их командами на очередную проверку, сколько, главным образом, места передач посылок, особенно с едой. Адресованное тебе письмо или записка, если и затеряются, то ненадолго — тебя обязательно найдут и передадут. А вот с едой тут запросто можно пролететь. На продуктах ведь не написано, как на конверте, что это именно тебе, что это только твое. Твой кусок хлеба тебе могут добросовестно нести, нести, нести… и просто, совсем случайно так, не донести. Так уже было… И это плохо, это обидно, и всем голодным коллективом обычно болезненно, прямо до мордобоя, трудно переносится. Да! Естественно, что этот «больной» участок у оконных проёмов был у всех групп под особым контролем. Там обычно дежурили не самые слабые, но, как часто в последнее время оказывалось, самые голодные. Они запросто умудрялись втихаря съесть нашу общую, принадлежащую всей группе, продпередачу. «О-о! Что, опять? Сожрали!.. Ах, ты ж, гадство!..» — зверели объеденные, в смысле обделенные пацаны. Для тех, для проглотов, приговор приводился в исполнение тут же на месте, без суда и следствия. Да и какое там может быть следствие, когда они, гады, давясь и судорожно еще глотая, убеждают нас, что это у них как-то случайно получилось, само собой, что они не хотели, что они тоже удивляются… и так далее. Прощенья нет!.. Пощады тоже.

В этот раз мне досталось полстакана фиолетового «денатурата» и одна редиска. О! Это мне, считай, очень и очень повезло, что я, вот так вот, пусть и случайно, но вовремя оказался рядом: и в момент передачи, и в момент распределения порций. Другим пацанам, пока узнали, да пока передислоцировались, вовсе ничего не досталось. А и правильно, не нужно, понимаешь, варежку разевать!.. Закон у нас такой.

Вообще-то я не пью. К этому официальному заявлению могу добавить один, непонятный пока для меня самого, но странный, по мнению моих сверстников факт, что мне и не хочется почему-то пить ни водку, ни вино, и даже никогда и не тянет. Ага! Странный какой-то феномен. И я порой сам себе удивляюсь: почему это так? Почти все пацаны запросто, с удовольствием пьют из горла, из какого стакана, а ты нет, сидишь у них, как дурак на общем празднике… или белая ворона. Не хорошо это. Подначки всякие от пацанов терпеть приходится, но что делать, если она в меня не лезет? Не лезет она в меня и все. Один ее запах чего стоит — ф-фу, какая гадость! И какой дурак её придумал? Это же инородная для человека суспензия. Сплошной вред, организму, обществу, природе… Всем, в общем.

К этому времени мой профессиональный опыт, в смысле разовый и суммарный личный рекорд, составил не много ни мало — один стакан «Зверобоя». Причем, полный и сразу. Хоть и недавно это было, но помню всё плохо.

Это было в прошлом году, причем, тоже на проводах в армию. Тогда меня старшие ребята к себе на проводины пригласили. Я, к сожалению, немного опоздал за стол, и мне сразу налили штрафную — закон такой у взрослых — на, сразу целый стакан, «пей, парень, до дна». Как сейчас помню — стакан был граненый. Ещё помню напутственную фразу уже захмелевших пацанов, последнюю тогда фразу: «Давай, Пашка, догоняй!» Я естественно выпил, не сопляк же. Отключился сразу, едва только уплывающим взглядом по вкусной и обильной закуске мазнул. А еды там было!.. О-о! Сейчас бы туда… А какая еда на столе была, — закачаешься. Не догнал я пацанов, вернее обогнал, — упал там же, даже не качнулся. О том, что было дальше не помню, и вспоминать не хочется: тошнотворно-вонюче-неприятное состояние. Никому не советую — голимая черная проза. Самый настоящий зверо-убой. Бр-р-р!

Я бы и сейчас этот самогон, или как его, с удовольствием бы променял на горбушку хлеба, который всему голова. Но хлеб, вижу, уже доедают, а стакан, кстати, тоже подозрительно граненый, вот он, у меня. Все поровну, все справедливо. Выхода получается у меня нет, нужно пить. По залу же со стаканом не пойдешь, с кем тут меняться, да и быстро отберут, и твоя группа поддержки не поможет, она просто к тебе не успеет. В общем, каркать, как та ворона на суку, нельзя, у тебя не сыр, а считай, драгоценная огненная вода, — что, всем понятно, на порядок выше… да и пацаны смотрят.

Глыть, глыть!.. — выпил. Ха-к!.. Дыхалку мгновенно перехватило, — совсем как два года назад, — и заклинило самым нехорошим образом, как раз на самом безвоздушье, ни туда поршень, ни обратно. Глаза, от такого мгновенно постигшего «удовольствия», уже где-то на лбу, как у той камбалы, и ртом я так же беззвучно, как и она на пустынном берегу, сигнализирую всем — помогите! Вот же ж ты, га-адость какая, а! Уу-ух!.. Тот «Зверобой», конечно, был зверь, но это еще зверее. Сказать еще ничего не могу, но вижу, вокруг блестят завистливые глаза ребят, они заглядывают в лицо, как бы спрашивая, что же это я такое хорошее выпил, а? А у меня в горле и желудке полыхает яростный костер, горит там, все напрочь собой выжигая… Воздух… возд… Х-ха-а-а!.. А-хх… Продавил! О-о-о!.. Скорее качаю воздух туда-сюда, дышу, как загнанная лошадь, гашу «животный» пламень. В смысле, пламя в животе. На глаза навернулись слезы, окружающий пейзаж, вместе с расфокусированными, странно почему-то вытянувшимися и пульсирующими при этом человеческими лицами, дрогнув, размываясь в своих серых и плоских очертаниях, куда-то поплыл. Ноги мои ослабли… я вроде сел… кто-то сунул мне окурок… я глотнул едкий дым, закашлялся. Потом все стремительно закружилось в голове, поплыло… То в чёрную точку уходя, то спиральными кругами возвращаясь… В желудке задергались жуткие спазмы… мне стало плохо, стало тошнить… Ма…

Потом все было как в тумане: меня куда-то, кажется, таскали… перетаскивали… или передвигали… или перекатывали… Не помню. Звуков я практически не слышал, и ничего уже не соображал.

Потом я вообще отключился.

Наступил мрак. Полный мрак… Мрак…

К исходу третьих суток, измочаленная свалившимися на них проблемами группа продовольственной поддержки, сбившись с ног от усталости и голода, вконец причесала, как варварская саранча поля несчастных крестьян в зоне досягаемости колес своих неутомимых гонцов-велосипедистов. Продналёт для всех оказался катастрофически быстрым и неожиданным. Как говорится, сначала замёрзли, а потом заметили, что, оказывается, мы полностью раздеты. Группа продподдержки нанесла округе и себе непоправимый материальный и моральный урон, при этом полностью — важный фактор! — исчерпав свои силы и возможности. Было грустно. Все понимали: новобранцы уедут, а они-то здесь останутся, понимаете, и объяснения с родителями и другими пострадавшими, наверняка в грубых тонах — уж, только в грубых! — у них ещё впереди. Каково это осознавать, а? Правильно, тоскливо. Теперь скажите, кому хуже — тем, которые уехали в какую-то неизвестную и далекую армию, или тем, которые здесь, со всеми известными и близкими, уже завтра, ощущениями, остались, ну? Конечно, тем, которые остались, скажете вы. Правильно, и пацаны так считают. Вот об этом предстоящем «завтра», сейчас совсем думать не хотелось. Утешало только одно: долг перед своими корешами-пацанами, они выполнили полностью, в грязь лицом не ударили, и им не стыдно. Да-да, не стыдно! И это главное. А предки… А что предки? Предки, они и есть предки — старое, тёмное поколение. Первый раз, что ли… терпеть их? Х-ха! Шмыгают носами пацаны-велосипедисты, пряча за небрежной ухмылкой грустные глаза. Пробьёмся, поддерживая, говорят между собой, не впервой.

В общем, так бы, наверное, и полегли голодной смертью и те и другие, если бы к исходу третьих суток где-то близко не тутукнул долгожданный гудок, и в 22 часа 16 минут местного времени железнодорожники, прониклись видимо жалостью к голодающим новобранцам, подали «дяденьки» подвижной состав под стратегическую погрузку — пожальте бриться, господа! О чем, конечно, пацанячья внешняя разведка незамедлительно, прыгая и воя от радости, мгновенно донесла до не менее заинтересованной, голодающей в заточении стороны.

Прощание, как и погрузка призывников в вагоны, было недолгим, по-мужски суровым и сдержанным. Ни сил, ни слез ни у той, ни у другой стороны уже не было. Все смертельно устали, просто выдохлись. Но у одних впереди был рассвет — то есть встреча с родной армией, праздник. А у других — тьма, — встреча с разъяренными предками. Эх!.. Эти, которые другие, сейчас бы с радостью поменялись местами с отъезжающими, но увы!

Состав, гулко дернув железными сочленениями, мягко набирая скорость, вдруг неожиданно покатил… Уже? Так быстро? В окнах забелели размазанные очертания прилипших к стеклам лиц. Знакомые и незнакомые лица, дергаясь и кривляясь в восторженно-плаксивом танце, что-то беззвучно там кричали… «А? Что? Что?..» Но ни понять, ни догнать было уже невозможно.

Простучал на стыках последний вагон…

Тёмная, стальная железнодорожная гусеница, набитая до отказа нервно дергающимися в полуистерике молодыми пацанами, правильнее сказать новобранцами, некрасиво вихляясь и извиваясь на поворотах, предостерегающе светя тремя красными точками фонарей на своей заднице, быстро растворилась в глубине ночи, — ту-ту.

Вот теперь, братцы, действительно всё! Действительно ту-ту!

2. Наш паровоз, лети-лети…

Из бессознанья прихожу в себя очень тяжело, медленно и невесело. С трудом выбираюсь из какого-то черного, липкого и нудного болота. Вначале осознал, что лежу на чем-то жестком и холодном, затем заметил легкое покачивание и усиливающийся шум голосов. Различаю равномерный стук колес… Вагон?! Затем в глаза ударил яркий солнечный свет. И уж только потом почувствовал запах еды и услышал шкрябанье ложек. Ух, ты, какой вкусный за-апах!..

Я в вагоне. Лежу на второй полке. Сильно замерз. Голова раскалывается от боли. Во рту противно, в желудке во всю мощь воет голодуха. А внизу, на нижней полке, наши ребята, счастливые и раскрасневшиеся, едят-лопают, трескают за обе щеки настоящую солдатскую гречневую кашу. Дымится паром и вкуснейшим ароматом каша, парит, раскачиваясь, чай в кружках, шкрябают, мелькая, «люминиевые» ложки. Жратва!.. Мы уже едем, ур-ра! «А почему без меня?» — сваливаюсь с полки. Везде, во всем вагоне новобранцы весело орудуют ложками, пьют чай.

— Во, гля, мужики, соня проснулся? Здорово, алкоголик. Ну ты орел, Паха… Тебя, слышь, так сильно что-то развезло, думали, не оклемаешься.

— Смотри, сонная команда, сколько времени проспал, уже два часа дня.

— Чё, головка, наверное, болит у мальчика, да? Дать Пашечке похмелиться, нет?

— Ну, бля, и повозились мы, паря, с тобой…

— Ты чё, первый раз что ли пил, да?

— Садись быстро обедать, а то эти оглоеды и твою порцию сожрут, не заметят.

— Сам оглоед.

— А ты и правда ничего не помнишь, да? — перекрывая дробный грохот ложек, сыплются на меня вопросы.

Мне рады, меня похлопывают по спине, подвигаются на лавке, уступая место, протягивают чашку с коричневой горкой каши. Глотаю слюну, во рту гнусно, в голове звон. Но на душе тепло, радостно, почти светло.

Мы едем! Я ем кашу! Мы все вместе! Впереди нас ждет новая жизнь. Какими они будут для меня, эти армейские будни, какими будут трудности? Выдержу ли, справлюсь ли? Нет, конечно же, я должен выдержать, я постараюсь. Со мною рядом будут мои новые друзья, наша дружба, солдатская взаимовыручка, а если понадобится, то и поддержка. Нас много, мы молоды, мы — вместе, и «нам любые горы по плечу».

Вот никогда не думал, что гречневая каша может быть такой вкусной… и черный хлеб… Язык чуть не проглотил!

Мягко покачивается из стороны в сторону вагон. Размеренно и динамично выстукивают свою дорожную песню колеса. В вагоне тепло, почти уютно. Дневальные, а мы уже, как в армии, ежедневно назначаем в своей группе дневальных, следят за общим порядком. В сопровождении сержантов носим по очереди из кухни бачки с едой, раздаем и собираем посуду, подметаем полы, выносим мусор. Уже нет таких длинных и противных на комментарии очередей в туалет. Можно даже мыть лицо и руки — воды сколько хочешь. И главное — мы два раза в день едим армейскую еду. Жить можно. Дневальные, наши же пацаны, наводя порядок, уже строго, по-командирски, на нас покрикивают:

— Эй, вы, там, а ну-ка, все вышли курить в тамбур. Вышли все, вышли, я сказал. Тут нянек нету мусор за вами убирать, понятно?

Всё, в общем бы, хорошо, если бы не одна закавыка. Дело в том, что вечером, при посадке в вагоны, когда я так неудачно отключился, я, оказывается, пропустил один важный момент. По каким-то неведомым нам обстоятельствам некоторые группы призывников были совершенно несправедливо, на наш взгляд, разделены по разным вагонам. А, значит, по разным местам службы. Нас приняли и сопровождают теперь совсем другие офицеры и солдаты. Ну и, естественно, они не могли знать: кто у нас здесь чей друг, кого с кем разлучать никак нельзя. Это же всем понятно, что нет ничего надежней, крепче и важней, чем настоящая мужская солдатская дружба. Причем, скрепленная на сборном пункте, как в боевой обстановке, «кровью», куском хлеба и клятвой на верность до гроба. И вот на тебе, такая ошибка! Конечно, это я виноват, что так не вовремя и позорно отключился, опьянел. Подвел, не смог помочь другу в трудную минуту! И теперь мой армейский брат Валёк едет, конечно, не туда, совсем в другом вагоне. Валёк, с которым мы познакомились еще там, на медкомиссиях в военкомате… Валёк, с кем мы в зале ожидания, отбиваясь, спина к спине — навечно скрепили нашу дружбу… Эх! Нужно срочно, во что бы то ни стало найти друга, убедить офицеров в этой роковой ошибке и исправить досадное недоразумение. Служить мы должны вместе, и точка! Причем, в этой беде, что обнадеживало и воодушевляло, я, оказывается, был не одинок. Только в нашем вагоне таких было человек пятнадцать, — много. Решить эту проблему мог только один, оказывается, человек — начальник команды. А где он? Конечно, мы узнали — едет где-то в середине поезда, с нами, в своём каком-то штабе.

Ну, так, казалось бы, вперёд, если он есть, если он там, чего ждать? «Ага, щ-щас тебе!» Тамбурные переходы закрыты на ключ — это раз. Ключ, как в той сказке, у сержанта, а сержант — в шкатулке, а шкатулка в животе кита, а кит ползает по дну моря, а в каком море — неизвестно. Пойди, достань. Да ладно сказками пугать — море… шкатулка… живот… Как дал под дых! — кит сам шкатулку и выплюнет, а море… море можно и обойти. Под это можно и поговорку подогнать: умный в гору не пойдет, умный море обойдет… Так-то вот, братцы-кролики. Короче, вот тебе и программа действий. «Впер-рёд, на штурм вражеского бастиона», называется.

Нам действительно запрещалось ходить по другим вагонам «во время движения поезда и на остановках» и вообще выходить из вагонов. Только если на кухню, и только в сопровождении сержанта или офицера. Сами же офицеры периодически бегали куда-то там, говорили, в штаб, и, конечно же прогуливались около вагонов на остановках. Дышали за окном свежим воздухом, дымили папиросным дымком, разминали ноги. Сержанты же сопровождали два раза в день наших дневальных на кухню, до середины поезда. Ну и значит, что? А вот то и значит, что мы, эти десять-пятнадцать человек, и были какое-то время этими постоянными дневальными. Или же активно помогали дневальным, под видом «необходимой физической помощи». Да и на других ребят-корешей в других вагонах обязательно нужно было посмотреть, как они там устроились, живут-едут? Обменяться впечатлениями и разными другими новостями. А как же, корефаны же мы, ну!

В поисках справедливости мы однажды почти дошли до этого главного штаба. Пригнувшись, как разведчики, на рысях, мы уже проскочили кухню, когда какой-то офицер, с красной повязкой на рукаве неожиданно остановил наш очередной прорыв: «Стай-ять!» Выяснив, по какому поводу мы здесь оказались, нахмурил брови и жестко, куда-то в пространство, поверх наших голов, крикнул:

— Сержант Никишин, капитана Сергеева, из одиннадцатого, ко-мне. Бег-гом!

Трёх минут не прошло, как наш капитан и запыхавшийся Никишин встали перед майором. «Как лист перед травой…»

— Товарищ майор, капитан Сергеев по вашему приказанию…

— Отставить! — сурово прерывает майор. — Это ваши люди, товарищ капитан? — Показывает на нас.

Коротко глянув, капитан ответил:

— Так точно, товарищ майор, мои.

— Товарищ капитан! — Голос у майора внешне ровный, спокойный, как шнур электрического провода, а под оболочкой, внутри, искрится напряжением — гневный, недовольный, с нажимом на каждом слове. — Если! — я! — ещё! — раз! — увижу! — этих! — ваших «ходоков»! — болтающихся-по вагонам! — я! — буду! — вынужден! — наказать! — вас! — самым! — строгим образом! Вы меня поняли, товарищ капитан?

— Та-ак точно, товарищ майор, — чётко салютует капитан.

— Свободны, — бросает майор.

— Есть. Разрешите идти?

— Идите, — отворачивается от нас майор.

Вот-те на! И всё что ли? А как же…

— Шагом марш! — это уже команда нам. Мы, обиженные на сурового майора, подталкивая друг-друга, бредём по проходу, бормочем: «Даже не стал нас слушать!..» «Еще и на нашего капитана наорал… Солдафон!» Нам было и жаль, и неудобно перед капитаном за этот неожиданный для него нагоняй. Подвели капитана, получается. Да и майор этот еще… «я вас накажу»… «очень серьезно». Совсем сухарь, ни черта не понимает в армейской дружбе.

— Не расстраивайтесь, та-ащ капитан. Он не накажет, — подбадриваем капитана. — Он внешне такой сердитый, как наш директор школы, а на самом деле добрый. Точно. Да, товарищ капитан? — Капитану явно нравится наша щенячья наглость, и он совсем уже добродушно усмехается:

— Топайте уж… Защитнички.

Так и закончились ничем все наши попытки восстановить справедливость. Разговоры с командирами «по-мужски» и явно школьное «канюченье» ни к чему положительному не привели. Как об стенку горох! Офицеры ничего категорически менять не хотели. Ну, не хотели и всё. «Приказы нужно выполнять!» «Это вам — армия, понимаешь, не детский сад! Один хочет ехать туда, другой сюда. Ишь вы… И без разговоров, понимаешь, тут… — прикрикивают. — Всё. Крууу-гом! Марш, все, отсюда!»

Обидно всё это было слышать, прямо до слез обидно, чего уж скрывать. Но приказ, как говорится, есть приказ. Как тут спорить? Да и не поспоришь, не получается, действительно не дома. К этому надо привыкать. Говорят же — армия.

Вагоны в дороге сильно раскачивало. Литерный поезд, поезд специального назначения, с новобранцами — свежие армейские силы — спешил на Восток.

За окном навстречу нашему поезду уже четвертые сутки ярким, во всю золотистым цветом неслась осень. Непроходимые таинственные лесные чащобы, сменяя друг друга, плотной стеной подступают к поезду, к самой дороге. Иногда их густые желто-зеленые кроны, приблизившись, уходят далеко-далеко в небо над поездом. «Там на неведомых дорожках следы невиданных зверей. Избушка там на курьих ножках стоит без окон, без дверей… Там чудеса-а, там ле-еший бро-одит…»

То деревья, вдруг, густым или редким подлеском неожиданно отступают куда-то в сторону, бегут вглубь, в сторону горизонта, превращаясь в тонкую ниточку и, затем, вовсе теряются. Часто деревья бегут вдогонку за нами — огибая поля, перепрыгивая через речки и маленькие речушки, весело перебегая с сопки на сопку, долго не отпускают нас, бегут рядом. Здесь, над нами солнце, а где-то далеко-далеко, за сопками, в горах, закрытых мрачными черными тучами, — завис грозовой фронт — сверкают яркие молнии. Гремит неслышный нам гром, там сильная гроза. А здесь, над нами, совсем наоборот, вовсю тепло и радостно светит золотыми лучами яркое солнце. Кр-расота-а!

Ну-ка, солнце, ярче брызни, золотыми лучами обливай.

Эй, товарищ, больше жизни, поспевай, не задерживай шагай!

Чтобы тело и душа были молоды, были молоды, были молоды,

Ты не бойся не жары и не холода…

Это как раз про нас, про молодых. И ритм, и дух, все нам соответствует. И не боимся мы ничего, — чего нам бояться? Да и много нас. И закалиться хотим. Сами хотим. Мы ж мужчины, как никак, защитники! Как раз туда и едем, в закалку эту, в «горнило», в армию. Вон, нас сколько туда везут таких молодых да смелых, целый состав, сырого патриотического материала.

…Закаляйся, как сталь…Турум-бурум! Бах!

То и дело наш поезд проскакивает по длинным мостам над широкими и не очень, бурными или спокойными реками, речушками. В воздухе над всеми этими бескрайним великолепием резвыми стайками, и поодиночке, в свободном полете порхают, наслаждаясь теплом, солнцем, кружатся птицы.

Какая все же наша страна огромная-преогромная! Какие же большие, просто колоссальные, никем еще не освоенные пространства ждут нас. Какие несметные богатства природа создала и всё для нас! Столько еще интересного нам предстоит открыть, освоить, создать — просто дух захватывает. Только живи, человек, работай и радуйся — радуйся, человек, и живи!

В душе всё ликует, хочется дурачиться, петь, читать стихи…

На нашем пути все чаще стали появляться сопки, — большие и не очень, с непременными чёрными дырками дымных тоннелей. Поезд ухается в них всегда для нас неожиданно. Пронзительный гудок локомотива в тоннеле звучит до ужаса резко и пугающе. А грохот поезда, многократно усиливаясь в трубе тоннеля, давит на уши, заставляет невольно съёжиться и замереть от мгновенно охватившего страха. В вагоне становится темно, оглушительно шумно, и неприятно пахнет дымом. Невольно отшатнувшись от окна замираешь съежившись, прислушиваешься к чему-то вне себя, и ждешь. А там, за окнами: «У-у-у!» Грохочут, камнями перекатываясь колеса в железной гулкой утробе тоннеля… Летит в темноте твое одинокое тело в черную пустоту. «Ау-у…Ау!» — бьет по ушам звук локомотивного ревуна. Долго-долго тянется несколько неприятных томительных мгновений, и вот — наконец! — поезд вырывается из мрачных и душных объятий тьмы на воздух, свободу, на волю. На душе сразу становится легко, радостно, и спокойно. Здесь свет, здесь жизнь, здесь легко дышать.

Вблизи от дороги или вдали от нее появляются где маленькие, где совсем огромные, почти до горизонта, перегороженные лесными заборами или расчерченные ровными ниточками дорог, свежевспаханные поля. Здесь чувствуется заботливая рука человека. Вдали, под навесом, что-то делают люди. С ними несколько автомашин, какие-то прицепы или телеги… А еще дальше, с другой стороны, поперек поля, в ряд, как на параде, замерли — или идут? — несколько тракторов с прицепами. Боронят, наверное, или пашут… Подготавливают землю к зиме.

Порой мелькают железнодорожные переезды с дежурными в одинаковых фуражках и с зелеными флажками в поднятой руке — вам путь свободен, ребятки, пожалуйте вперед! Проплывают огромные и неуклюжие дымные заводы… просто небольшие заводики… разных размеров гаражи с разобранной для ремонта и целой какой техникой… какие-то стройки со стайками одноногих кранов… колонны низких складских строений за длинными и высокими заборами… дымящиеся трубы котельных с горами угля во дворах, водокачки разной высоты и размеров, терриконы строительного и бытового мусора густо усеянные и зорко охраняемые глазастым и прожорливым вороньем… мелькают большие и маленькие, но очень грустные сельские погосты и городские кладбища… Речки, мосты, переезды, высоковольтные линии электропередач, проселочные ухабистые дороги… любопытные лица людей, глядящие в след летящему поезду.

То и дело проносятся встречные поезда. То — короткие пассажирские, то — длинные-предлинные товарные составы. Бесчисленное количество вагонов тянут, разгоняя, в сцепке, по два локомотива сразу. Составы — то с ровными вязанками строительного леса, то с длинными вереницами бочек-цистерн с нефтью и горючим, то со всяческими стройматериалами и разной техникой. Пролетают составы с углем, цементом, химикатами, удобрениями… Изредка попадаются и военные составы. На них большое количество самой разной формы какой-то специальной военной техники, на специальных платформах. Всё от посторонних глаз и непогоды плотно закрыто добела на солнце выгоревшими брезентовыми чехлами. Везде выставлена охрана: часовые в плащ-палатках и с оружием.

«Ту-ту-ту-ту-у! Ту-ту-ту-ту-у! Ту-ту-ту-ту-у! Ту-ту-ту-ту-у!» — монотонно выстукивают колеса мотив, своей бесконечной дорожной песни.

Чаще стали появляться обжитые места.

Большие и маленькие деревни с обязательными прямоугольниками огородов, курами во двориках, собаками, яростно дергающимися на цепях, детьми, приветливо машущими поезду — нам, значит, — и взрослыми, копошащимися на своих маленьких огородиках. Многие, оторвавшись от работы, провожают нас тревожным, внимательным взглядом. Да не переживайте вы, родные, не на войну едем! «Ра-асцвета-али, яблони и гру-уши, — вдруг громко начинает петь соседнее с нами купе. — Па-аплыли-и туманы над рекой, — шутливо и задиристо подхватывает весь вагон.

Выходила на берег Катюша,

На высокий, на берег крутой…

Поём громко, дружно, весело, от всей души. Нам хорошо. Нас много. Мы молоды. Мы — сила. Мы — защитники Родины! Да, да, да! Защитники всех этих городов и сел, заводов и фабрик, полей и рощ, стариков и детей. Всех! Эх, скорее бы приехать! Хочется наконец ощутить себя в этой единой и могучей махине — армии. Я такой же, как все они: сильный, мужественный, умелый. Обязательно с автоматом. Чуть свысока, снисходительно, как наши сержанты-сопровождающие, отвечаю на вопросы всяких разных гражданских лиц: «Да нет, вс хорошо. Как идет служба? Нормально идет служба, как положено!»

Распрягайте, хлопцы, коней,

Тай лягайте спо-очивать,

А я выйду в сад зеленый,

Тай крениченьку копа-ать…

Дружно поёт весь вагон.

Уже нет такой жары и духоты в вагоне. Хотя окна и двери закрыты, но днем не жарко, а ночью даже прохладно. Видимо сказывается наше быстрое продвижение на Восток, к зиме. Да и наша хитрая одежонка не греет, даже наоборот, от множества её дырявых мест тело еще быстрее замерзает.

Два офицера, три сержанта и один ефрейтор, сопровождающие нас в вагоне, всю дорогу находились в центре общего внимания. Офицеры были из действующих частей, не военкоматовские. И наши офицеры, и те, в других вагонах, всегда свежевыбриты, подтянуты, всегда начищены, всегда с ровной белой ниточкой подворотничка, туго перетянуты офицерским ремнем и с обязательной планшеткой. Все их звездочки, какие-то специальные армейские нагрудные значки, эмблемы на погонах, кокарды на фуражках, пряжки со звездой, все пуговицы — всё сверкая блестит, сияет золотом. Сапоги их начищены аж до зеркального блеска — смотреться можно. Гимнастерка расправлена, галифе со стрелочкой. Кстати, и где здесь в вагоне можно так нагладиться, удивлялись меж собой пацаны, да и когда? Они же все время с нами. И ложились спать они позже нас и вставали гораздо раньше. По крайней мере, когда мы просыпались — они уже блестели, как тот надраенный медный пятак… вернее, как для парада. Еще от них всегда освежающе вкусно, очень приятно пахло «Тройным одеколоном». О-о!.. У отца такой же был. Какой это шик-карный запах, люди, скажу я вам, как-кой «вкусный» одеколон! — настоящий мужской. Я тоже потом таким буду одеколониться, да!

Наши теперь офицеры сильно отличались от тех, мятых и бледных, военкоматовских. Те были вялые, какие-то серые, пресные, что ли. А в этих была сила, чувствовалась мужская основательность, боевитость, мужественность, пружина. Наши так вообще были лучше всех других офицеров. Всегда веселы, разговорчивы, в наших разборках справедливы. Подробно отвечают практически на все вопросы об армейской жизни. Кроме одного — в каких войсках будем служить? Тут они упорно отвечают: «в разных…», «распределять вас будут на месте…», «едем мы на Дальний Восток, а там мест мно-ого», — при этом, переглядываясь, чему-то загадочно смеются. Этот смех немного сбивал с толку. Он был с каким-то не понятным для нас подтекстом. Настораживал — что это они имеют в виду? За ухмылкой была спрятана какая-то военная тайна, видели мы, это точно. Ладно, с этим потом, понимающе переглядывались мы, не пацаны, разберемся. А то, что едем на Дальний Восток, это мы и без них уже давно знали. Нам об этом сержанты еще в первый день сказали. Тут никакой тайны, тут понятно. Хотя, откровенно сказать, сплошной мрак…

Такими же крепкими, ладными и подтянутыми были наши сопровождающие младшие командиры. Все они очень хорошие ребята. Сержанты вообще, оказывается, «старики», прослужили два года, а ефрейтор — уже один год. Но они ничего, всегда спокойные, уверенные, спортивные. Много знают, многое умеют и совсем не задаются. И армейский язык у них какой-то свой, особенный, очень деловой: «Товарищ капитан, разрешите обратиться?» «Есть!» «Так точно!» «Разрешите выполнять?» «Никак нет…» «По вашему приказанию прибыл…» Здорово! Мне все у них нравится.

Проехали уже и Омск, и Новосибирск, и Красноярск…

Заканчивался пятый день пути.

Поздний вечер. Скоро уже и угомонится народ. Заснут пацаны, калачами на голых полках свернувшись, безуспешно натягивая на себя свою дырявистую одежонку. Холодно уже. К утру уже и замерзают.

Неожиданно за окнами замелькали яркие огни, высветлив весь поезд словно днем. Какой-то большой город. «Пацаны, что это за город, кто знает? — Прильнув к окнам переспрашиваем друг у друга. — Ух, ты, большой какой-то. Как называется, а?» Мимо проплыл железнодорожный вокзал со светящейся вывеской «Иркутск». Люди, тележки, киоск «Союзпечать», туалет… Понятно, уже Иркутск.

А-а-а, так это же…

— Пацаны, — я аж подпрыгнул, до меня дошло какой город проезжаем, — здесь живут мои дядя, тетя, двоюродный брат. Надо им как-то сказать, сообщить, что я здесь! Они обрадуются, обязательно прибегут. Домашнюю еду, пирожки, сигареты и еще чего-нибудь принесут! Как же им сообщить, а? Можно, конечно, сбегать. Я успею.

Весь вагон с восторгом и энтузиазмом воспринимает мою идею о пирожках и другой какой домашней еде, и все дружно наваливаются на офицера:

— Товарищ капитан, разрешите? — прошу я офицера. — Можно сбегать, а?

— Конечно, пусть слетает, — поддерживают ребята.

— Тут рядом, я здесь все знаю, — убеждаю я.

Ребята вразнобой, но дружно, громко, даже агрессивно, поддерживают меня, наседают на капитана: «Та-ащ капитан! Ну, разреши-ите ему? Он бы-ыстро. Пирожки же! Знаете, как его тетя их вку-усно гото-овит? О-о!..»

— И сигареты кончились… курить нечего.

— Да вы же не знаете, та-ащ капитан, как он бегает. Он же чемпион по бегу. Да, Пашка, ты же чемпион, да? — подмигивают мне, мол, подтверди. У нас в школе, например, такие приёмы запросто проходили…

— Не ве-ерите? Вы не ве-ерите?! Ну пусть тогда с ним сержант слетает, а?

— Да не убежит он никуда, та-ащ капитан, во, бля буду, зуб даём!

— И вещи его здесь… И мы.

Капитан уши заткнул, только улыбается и молча крутит головой — нет, нет, и нет. Не могу, не имею права. Конечно, всё без толку. Так и промотылялись мы, как голодные обезьяны в клетке от окна к окну, пока стояли все эти тридцать, или сколько там минут. Этот, трус капитан так сильно упал в наших глазах в этом Иркутске, что лучше бы мы этот город и не проезжали вовсе. Смертельно обидел весь вагон. И пока мы вот так нервничали, да переживали — ах, капитан, ох, капитан, ну, капитан! — поезд, коротко гуднув, тронулся с места. Всё! Мы уже поехали.

До свиданья, родственники, до свидания, пирожки, до свидания, домашние радости! Ну, бли-ин… в смысле, капитан!..

3. Первое лирическое отступление. Люба

Всё, забудьте про пирожки, успокойтесь. Уже проехали тот Иркутск, проехали. Можно ложиться спать, как говорится, не солоно хлебавши.

Лежу на второй полке. Ворочаюсь на голой, скользкой и холодной её плоскости, мечтаю об одеяле. Заметил, о двух одеялах мечтать лучше, приятнее — на душе становится заметно теплее. Точно! А от нее, от души, как от лампы тепло идет, распространяется вроде и дальше. Неужели это так?! Боюсь даже поверить в это. Если так, проблема с обогревом, считай, у меня решена. Ой, здорово бы… Мысленно сосредоточился, проверяю состояние периферии в дальних её точках: доходит ли тепло, согревает ли?.. Нет ещё. Пожалуй, что нужно увеличить теплоподачу. Напрягся, мечтаю уже о трех одеялах, четырех… Так…так… Нет, чувствую, не доходит, скорее, наоборот, там почему-то обратный эффект. Ноги и руки уже замерзают. Длинный я наверное, для такой теории. И ребята все, смотрю, на полках свернулись в клубки, так меньше тепла на доставку расходуется. Железный закон сохранения тепла, закон самосохранения. Чем меньше площадь, тем меньше расход, — чем меньше расход тем мне сейчас лучше, резюмирую я, подтягивая колени к подбородку. Действительно так теплее. Но теория теорией, а чем-нибудь укрыться, все же вовсе бы не мешало. А чем? Как не крути вокруг головой, нечем. Кругом голяк, голые полки, полуголые новобранцы, полуголый вагон, голый, холодный поезд, холодная темная ночь за окном. Бр-р!

Пацаны уже шмыгают носами…

Нечего тут слушать, одергиваю себя, надо скорее уснуть… Что там у нас на пути, какая там дальше станция? А следующей должна быть… Что? Могоча, — откуда-то из памяти всплывает яркое и, почему-то, тревожное название! Да, наверное, Могоча.

Так это ж Могоча?!

Ох, как вдруг сердце встрепенулось и забилось, как перехватило дыхание, как все перевернулось и всколыхнулось в памяти чувств, памяти образов, как навалилась тоска… Ведь это… Да-да, точно, точно, Могоча. Могоча! Та самая, моя родная и милая Могоча! Как горячи и больны ещё, оказывается, мои сладостно-горькие воспоминания. Мого-оча!..

Могоча, в общем-то, обыкновенная узловая железнодорожная станция. Здесь меняются поездные бригады. Я это хорошо знаю потому, что в Могоче я когда-то жил. Правда, жил в интернате, и только одну осень, и одну зиму. Но какую осень! Какую зиму! Это были лучшие осень и зима в моей жизни. Там, в Могоче, жила моя первая и самая нежная моя любовь — Люба Вотинцева.

О Могоче сами могочинцы, как бы хвастаясь, восторженно говорят: «Бог создал Сочи, а черт — Могочу!» Я, например, в Сочи никогда не был, не знаю этот город, и ничего о нём не могу сказать. Но Могочу знаю. Восторженно хвастаясь отличительной особенностью своего города, могочинцы имеют ввиду зимние холода. Попросту говоря, дикую стужу. Это точно. Там действительно зимой такие жуткие холода, что просто конец света! Копец! Воробьи, и вся летающая живность мгновенно дохнет на первой же минуте полета, на половине воробьиного «чири-ка!». Погода зимой совсем не «лётная», кроме людей и, естественно, собак. О собаках скажу чуть позже, а о людях сразу. Люди, особенно детское население, зимой на улицу выходят редко, и только по большой нужде, — в школу там, в детсад, в кино, в Дом пионеров… Обязательно в валенках и жутко укутавшись с ног до головы во всё теплое. Не иначе. Приходят детки в пункт назначения почти всегда с подмороженными носами, щеками, замерзшими конечностями, — никакая одежда не спасает. Такие вот, злые природные условия там заведены. Всё против человека, особенно, против молодого — это я уже про себя.

Но небо там, я вам скажу, зимой низкое-низкое и невероятно-преневероятно красивое! Оно лежит на поселке, как огромная карнавальная шляпа в праздничных серебристых блёстках. Небо — представьте — черное-пречерное, глубокое-преглубокое. Звезды, когда нет облаков, яркие-преяркие, и их там такое множество, жуть берет сколько! Всё небо сплошь усыпано ярко сверкающими или тускло мерцающими бриллиантами. Все созвездия: ковшики там, псы, водолеи разные, андромеды… просто звезды: Альтаир, Полярная… Какие там еще?.. Да много, и не перечислишь. Короче, — вот они, рядом! Так и падают, кажется, тебе на голову, в руки. Бери, не обожгись. Невероятная красота. Все загадочно и красиво. Но зимой на улице, на снегу, жутко холодно. Катастрофически холодно! Я это знаю потому, что всю зиму, каждый её вечер бегал на свидание к моей девушке.

Я тогда учился в седьмом классе, а она в восьмом. Люба была очень красивой и очень серьезной девочкой. Отлично училась, была председателем совета школы. А я? А у меня уже тогда с поведением было, как бы это сказать, ну, не совсем… Однажды, когда она на каком-то школьном вечере сама вдруг подошла ко мне и предложила дружить, я просто обалдел и долго потом не мог в это поверить. Я влюбился в неё сразу, по уши, окончательно и навек. В неё и нельзя было не влюбиться. Мне тогда очень многие пацаны сильно завидовали, а девчонки, у нас за спиной, откровенно ехидничали… А мне было плевать. Я тонул в своих мечтах и умирал от первой своей любви, и свалившегося на меня счастья.

Мы, с родителями, во время моей школьной жизни, часто переезжали с места на место. Отца все время назначали поднимать какие-то отстающие автопредприятия, укреплять что-то или укрупнять где-то. Плохо помню, например, Якутск. Не знаю даже, что мы там вообще делали? Помню, только, что жили. Я тогда совсем маленький был, и помню всё время чёрную ночь и чёрный день, чёрную ночь и чёрный день. Совсем без солнца. Все говорили: Полярная ночь. Я тогда думал, а зачем, это? А потом вдруг пришло только солнце, и стало очень много света и от самого солнца и от ярко искрящегося снега. Глаза слепило, смотреть можно было только сквозь радугу ресниц. Очень красиво тогда получалось смотреть вокруг себя сквозь радугу. Там же мне показывали замерзшую реку, Лена-река, говорили. Сквозь толщу прозрачного и чистого — до леденящего душу страха, от обманчивой опасности отсутствия видимой глазом опоры, лежишь на льду, уткнувшись в руки сложенные биноклем, как будто птица, высоко зависнув, и смотришь туда, вниз, на незнакомый и заманчивый, чужой мир. Фантастика! Там, глубоко-глубоко, — а просматривалось до самого дна, — были видны застывшие рыбки, большие и маленькие. Такие живые-живые совсем, но совсем-совсем застывшие. Очень загадочные и красивые. Интересно было рассматривать само дно реки, его одежду и раскраску. Где-то оно было чисто вымыто течением, а где-то бугрилось причудливыми камнями, ракушками, круглыми, вытянутыми или звездочками. Хорошо были видны длинные, застывшие в наклоне, неизвестные, а, значит, таинственные растения-водоросли.

Чуть лучше помню название какого-то АЯМзолототранса в очень снежном Алдане, упряжки ездовых оленей и ватаги мохнатых собак… Еще помню продуваемые ветрами бескрайние степи, целиной это называлось, в Казахстане. Потом были какие-то новые прииски… строительство Братской ГЭС… В общем, поездили с места на место немало. Семья моталась, ну и я вместе с ними. Школы менялись, как в калейдоскопе… Не успевал и друзьями-то толком обзавестись. Могоча!.. Тогда отец в очередной раз создавал или поднимал какое-то автопредприятие в новом рабочем поселке. Я и название-то его не помню, потому как не жил в нем. Главное, там средней школы ещё не было, и родители меня устроили в интернат, за сколько-то там десятков километров от себя. Интернат этот, отдельно стоящее трехэтажное здание и находился в той самой Могоче, на горе. В интернате мы должны были спать, кушать и делать уроки. Старшеклассники ходили учиться в одну из ближайших средних школ, за виадуком. И я тоже.

Школа была не очень далеко.

Но чтобы добраться до нее, нужно было перейти железную дорогу. В классе, как и в интернате, я опять был новенький. Новенький-то ладно, но всем не нравилось, что я очень ершистый. Учителя и ученики меня, как обычно, первое время дружно проверяли на прочность: что знаю, что умею, что терплю, что не терплю. Все время провоцировали… Значит, что? Значит, то, что мне часто приходилось отбиваться, стоять за себя, — новенький же. В результате, как правило, до учителей и воспитателей в интернате доходила информация только о том, что… этот новенький опять подрался… сломал… порвал… грубит… нарушает распорядок. В общем, полная мне труба.

А я жил, как во сне. Я впервые в своей жизни неожиданно и страстно был влюблен. Я боготворил её и любил трепетно и нежно, и я был любим. Я ничего не замечал: что ел, что делал, что говорил, как одевался. Без неё я просто замирал на одной трепетной тревожной ноте ожидания скорой встречи. Оживал только тогда, когда видел её — мою Любовь. Я жил только ожиданием встречи с ней. Я торопил время, я считал секунды, когда она выйдет из дома, когда я её увижу… Меня трясло от холода и от жаркого волнения очередного свидания. И она выходила на улицу, выходила ко мне. Я видел её большие весёлые, тоже счастливые глаза. Чуть смущенный взгляд…

— Ты давно пришел? Не замёрз?

Какие красивые у нее глаза, какие ресницы. Румянец, радостная улыбка… Голос… колокольчиком! Люба! Моя Любушка!

— Конечно, давно жду, то есть только что…

На голове серый пуховый платок. Пальто с мягким меховым воротничком красиво повторяет её стройную девичью фигурку. Черные, иногда белые (они красивые, но холоднее черных!) аккуратные валеночки. На руках мягкие кроличьи варежки. Очень теплые, я в них тоже часто грелся.

— А ты опять в холодных ботинках! Почему не в валенках? — ужасается она моей беспечности и сердится на меня за это. А я счастлив, я на седьмом небе от того, как она обо мне заботится, как она сердится, как жалеет меня…

— К-какие ботинки? А, б-ботинки… Да нет, они не холодные, что ты, они т-теплые…

Я таю от её заботы, нежности и любви к ней. Опять даю моей Любушке очередное обещание — вечером приходить к ней только в валенках. Только!.. Хотя точно знаю, что никогда, ни при каких обстоятельствах не приду к ней, к моей Любушке, на свидание в каких-то там прозаических валенках. И мы, взявшись за руки, идем гулять. Любушка сразу же берется отогревать мои холодные, окоченевшие пальцы в своей жаркой варежке или согревает своим дыханием… Мы долго-долго стоим близко-близко.

Маршрут мы всегда выбирали самый дальний.

Поселок Могоча мне нравился тем, что он был далеко растянут как вдоль железнодорожной линии, так и вглубь от нее. Длинные улицы и переулки разделяли усадьбы с их домами-избами, дворами, палисадниками, большими огородами, сараями и, конечно же, собаками с соответствующими табличками на калитках дворов «Осторожно, злая собака!». Можно было долго-долго ходить, гулять, обнявшись, по этим длинным и тёмным улицам и переулкам. Что мы и делали.

Крупная узловая станция и большой поселок были известны какими-то ужасными преступлениями, пьянками, даже убийствами. Вечерами, после семи, на улицах всегда было пусто. Многие хозяева на ночь спускали с цепей своих огромных собак-волкодавов — размяться. Они, счастливые от нагрянувшей свободы, бегали, дурашки, рыча, лая и тявкая, разнокалиберными стаями и просто поодиночке, по всем этим пустынным и холодным улицам. Своим присутствием мы эти стада, конечно же, развлекали. Но я достойно защищал свою любимую и ничего не боялся. Собаки, наверное, понимали это и нас не трогали.

Я действительно кроме Любы никого не видел и ничего не замечал. Мы с ней много говорили о звездах, пересказывали друг другу содержание интересных книжек, кинофильмов, рассказывали всякие смешные истории и свои переживания, рассказывали о планах на будущее, фантазировали. Слушали друг друга. Мечтали. Иногда, когда были деньги, да и без денег тоже, ходили в кино. Целовались и на улице, и в тёмном зале… Люба!!

Сейчас, здесь в вагоне, с особой остротой и болью всё опять вспомнилось, опять нахлынуло!.. Я и сейчас очень ярко помню прикосновение её нежных губ… Помню её необыкновенные глаза. Ласковый и нежный её голос, её руки, легкое дыхание и губы… Лю-юбушка, моя Любушка!..

Правда, в начале одиннадцатого вечера, стоя у калитки дома, где моя Любушка жила, я промерзал настолько, что холода не чувствовал вообще и говорить почти не мог. А зимой в Могоче минус сорок — это обычная рабочая температура. Люба в очередной раз заботливо спрашивала меня:

— Ты не сильно замерз?

— К-конечно нет, — еле сдерживая колотившую меня дрожь, бодро отвечал я.

Её мама выходила на крыльцо в домашнем платье, накинув пуховый платок на голову и плечи, и мягко говорила:

— Любушка, пора домой.

Я замирал: сейчас Люба уйдет, уйдёт… Люба, повернувшись к маме, умоляюще просила:

— Мамочка, ну можно ещё немножко? Ещё же не очень поздно, ну, мам!

Мама, укоризненно покачав головой, уходила. И мы, счастливые, взявшись за руки, тепло улыбаясь, отогревали дыханием друг другу руки, нос, щеки. И опять целовались. Нежно-нежно, много-много раз… Потом Люба категорически требовала разрешить ей проводить меня — хотя бы только до виадука. Я был счастлив.

— Конечно, — соглашался я, — если ты не замерзла, и — только до виадука!

Мы шли… А потом — как же она обратно пойдет одна?! Нет, конечно. И теперь уже я её провожал до калитки. Там мы снова целовались, уже почти совсем ледяными губами.

— Завтра мы встретимся здесь, как и сегодня, ладно? — спрашивала у меня Люба. Я, замирая от любви, только кивал головой: конечно. Говорить я уже не мог: колотила ледяная дрожь. Люба, много-много раз оглядываясь, уходила. А я, постояв ещё какое-то время, в счастливо-трагическом оцепенении, вдруг с ужасом вспоминал, что действительно уже очень поздно! Что двери интерната наверное давно закрыты, и меня могут не пустить, я останусь ночевать на улице. Замерзну! Умру… и больше не увижу Любу? Нет! Нет!.. Я несся по пустынным вымерзшим улицам, трясясь от холода, но грезя и мечтая о счастье завтрашней встречи.

Как я жил тогда, что я ел, как я одевался в то время? Не знаю. Да это и не важно. А как мог жить мальчик, который был первый раз в своей жизни влюблен?..

Очень сильно я там промерзал!.. Это я чувствовал только тогда, когда ночью несся по виадуку и дальше на гору, к интернату. Около дверей интерната ноги и руки начинали чуть-чуть гнуться и сильно, до слез, болеть. Время было позднее, и там, у дверей, тоже нужно было еще постоять, достучаться — могли и не открыть. Просто так, из вредности. Там тоже были свои железные принципы и свои железные правила. Открывали мне обычно ребята — когда двери, когда окна. Но я ничего этого не замечал. Хотя уже знал, что мне грозит выселение из интерната. «За нарушение внутреннего распорядка, за неучастие в жизни интерната и школы… за плохое поведение и плохую успеваемость… за…» Там, в школе, один только физрук и был всегда мной доволен. Это меня согревало, да еще моя Люба!

Для меня, в той моей жизни, было только одно плохо — если это как-то лично затрагивало Любу. Я все время слышал, помнил и ждал только её голос, видел только её глаза, только её улыбку, ждал только её… Только это для меня имело значение, и только она целиком занимала всё мое сознание.

И вот, почти через пять лет, я снова в Могоче. В той самой маленькой холодной и любимой Могоче. Наш состав с молодыми призывниками-новобранцами споткнулся, стоит в моей родной и любимой Могоче!

Ааа!..

В школу и к ней ходить нужно было по виадуку, перекинутому над железной дорогой. Виадук был длинный и высокий. Станция большая, прямо скажем, огромная. О ней говорили — узловая. Всяких железнодорожных ответвлений-разветвлений на ней было более двадцати. Станция всегда, в любое время суток была битком забита железнодорожными составами.

Шустрые маневровые без конца с места на место перетасовывали, сдвигая, толкая-передвигая разные вагоны, полувагоны, цистерны, платформы. Как шары-одиночки, один за другим, самостоятельно, кажется, катались с горок, туда-сюда вагоны. Время от времени громко, на всю округу, раскатисто, с эхом, женским распевным голосом хрипели мощные железнодорожные динамики: «Маневро-овый, маневро-овый! 25-ю на 36-ю. 78-ю на 16-й!..»

В ответ через секунду раздавался громкий щелчок динамика и прокатывалось, хрипя грубым мужским голосом: «Гхр-р…нял, 25-ю…грр-хрр… на тр…шестую…хрр…78-ю…»

Я всегда выходил из интерната как можно раньше и, поднявшись на виадук, как на мостик, часто забывал о школе, интернате, какой-то там внеклассной и прочей школьной работе. Меня завораживало это взрослое, кем-то организованное, чётко управляемое, непрерывное железное, дорожное действо. На первый взгляд кажущаяся бессистемная суета — я видел! — всегда имела свое определенное, четкое, кем-то спланированное и разумное логическое разрешение. Днем ли, ночью ли, в любую погоду в нужное время кем-то переключались железнодорожные стрелки. Интересно!.. Строго по расписанию приходили и куда-то уходили составы с грузом. Очень интересно! Сортировались, передвигались, сцеплялись в единую связку нужные сортировщику вагоны. Просто здорово! Сменялись поездные бригады. Приезжали и уезжали суетливые пассажиры. Неутомимо работали бригады осмотрщиков вагонных тележек и колес. Сутулые грузчики перевозили багаж. К вокзалу подъезжали и отъезжали автобусы, такси, другие машины… Фантастика!..

Меня завораживала романтическая сторона событий, усиленная мощными горластыми динамиками, дополненная клубами пара, дыма, светом прожекторов, резкими тревожными гудками, железным лязганьем сцепок, шумом и грохотом прибывающих и отходящих пассажирских поездов, товарных составов, сигналами автомобилей, отдельными выкрики и общим гомоном людской толпы. Всё это — и сильный густой мороз, и грязный снег, окружающие весь этот театр действий, — завораживали и притягивали моё сознание, будили мое романтически настроенное воображение.

Я бредил романтикой дальних дорог, странствий, чередой необыкновенных встреч, фантастических приключений, надежд. Жил совсем в другом мире, а главное — у меня была Люба. Люба и наши мечты… Там, на мостике, на виадуке, я с упоением слушал, наблюдал, впитывал в себя это почти физически осязаемое действо взрослой жизни — состояние притягивающее, будоражащее мои чувства, мое сознание…

Могоча!..

Всё оборвалось весной. Оборвалась моя любовь. После жуткого скандала вызванного результатами моей довольно посредственной учебы и совершенно невозможным, по мнению учителей, поведением, родители забрали меня из интерната и перевезли в город Братск. Отец получил туда следующее новое назначение, а я пошел в очередную новую для меня школу.

Конечно же исписал гору бумаги… Написал и отправил Любе кучу писем, но ни на одно из них не получил ответа. Ни на одно!! Сильно переживал, весь извёлся, не находил себе места, мучился, страдал. Конфликтовал со всеми и против всех. От тоски и переживаний внутри у меня все сгорело, просто обуглилось. О том, что она разлюбила, и мысли не допускал, это мне и в голову не приходило. Ей просто, думал, не передают мои письма — или почта, или её мама, или брат. Больше других вариантов не было. Но почему же ей не передают? Почему они так жестоки? Метался и нервничал, не находя ответа. Может быть, Любушка заболела? О-о, нет! Нет! От этой мысли мне становилось еще хуже. Нет, нет, только не это! Нет, конечно, она здорова, ей просто не передают мои письма и мой адрес, поэтому она узнать не может. И посылал, посылал… Ответных писем не было, не было… не было… не…

Тогда, там, в Братске, я долго и тяжело болел этим, жутко страдал и ещё долго-долго не находил себе места.

Со временем, мало-помалу, как-то незаметно для себя, я всё же втянулся в новую для меня жизнь молодёжного города. Город Братск на всю страну гремел трудовыми достижениями, почти подвигами, молодежным задором представителей всех наций страны, комсомольскими инициативами. ГЭС строилась, один за другим сдавались и заселялись новые жилые дома, открылся Дворец спорта, Дом культуры, новые кинотеатры. В новом поселке «Энергетик» три раза в неделю — строго по-графику — регистрировались и праздновались шумные и многочисленные молодежные свадьбы. Стройка считалась всесоюзной, ударной и, к тому же, комсомольско-молодежной, поэтому к ней было особое внимание не только всей страны, но и всего мира. В городе давно привыкли к часто приезжающим правительственным и зарубежным делегациям разного уровня. И Фидель Кастро, и Хрущев, и руководители всех братских республик поочередно, и Гагарин, и Титов, и Терешкова, и Магомаев, и еще много-много разных героев, передовиков и знаменитостей… Там же Евгений Евтушенко нам, первым в стране, читал поэму о Братской ГЭС, да и другие свои стихи…

В городе бытовые условия для жизни молодежи еще не были созданы (это всё потом, потом!), главным тогда были «кубы» бетона, залитые в тело плотины, всем руководил напряжённый производственный план. Но массовых политических мероприятий обкомами, горкомами, учитывая многонациональный и молодёжный характер стройки, проводилось необычайно много. Очень много. Кинотеатры, дома культуры вечерами просто ломились от веселой, энергичной и бесшабашной молодежи. Концерты, лекции, встречи, танцы, чествования передовиков, КВНы, агитбригады — всего этого было много и невпроворот. Я уже работал — хоть еще и учился — в Доме культуры «Энергетик» в качестве аккомпаниатора танцевального коллектива, хора, в агитбригаде. Для меня всё было новым, интересным. По плану работы Дом культуры давал триста пятьдесят массовых мероприятий в год. Нагрузка была серьезная. Каждый день что-нибудь интересное и необычное в культурно-массовом плане обязательно должно было происходить — обязательно! — и конечно же происходило. И постепенно в этой «буче, боевой, кипучей» вроде бы моя боль и утихла, как-то забылась…

Нет! Оказывается, нет. Остались и память, и боль… до сих пор. Могоча! Славная моя, трепетная моя, самая нежная, самая настоящая, моя первая Любовь! Где ты сейчас, моя Люба — Любушка? Где ты теперь, моя ласточка? Где ты, моя девочка?..

Поезд, равнодушный кусок железа, резко дернул, громыхнул своими замками-сцепками и резко набирая скорость, потянулся дальше, от Могочи. От… от моей первой любви… Куда-то на Восток. Зачем это? Мое сердце здесь, здесь! Ещё здесь…

Наверное, она окончила школу, грустно думаю я, лежа на верхней полке, уже поступила в институт. Давным-давно меня забыла… Обида, горечь, нежность, тепло к ней и жалость с новой силой наплывают, заполняют мое сознание. Конечно-же, вышла замуж. У них уже, наверное, много детей, не жалея, добиваю себя, чуть не плача. Они такие же красивые, как и она, они любят друг друга… и это хорошо. Пусть они все будут счастливы! Что тут поделаешь? Наверное, так устроена наша жизнь. Вдруг внутри себя с удивлением замечаю, что эти мои слезы, сегодня, эта боль, сейчас — совсем-совсем другие. Не чёрная, не глухая, тяжелая, какой когда-то была, которая так долго жила во мне… Нет! Она уже другая. Она… сейчас легкая, даже радостная и совсем-совсем чистая. Да, я ничего не забыл… Я и не мог забыть её, свою первую и единственную, такую трогательную мою любовь. Это не могло пройти! Это не должно было исчезнуть! Она исчезнет только вместе со мной… Просто это теперь моя светлая и нежная память. Значит, я все простил… и всё-всё помню!..

Вагон плавно, из стороны в сторону покачивает… укачивает. Колеса глухо и монотонно стучат… постукивают: Тэ, тэ, тэ-ту. Тэ, тэ, тэ-ту. Тэ, тэ, тэ-ту. Тэ, тэ, тэ — ту… Под эти ритмичные — три шестнадцатых и одну восьмую, я незаметно для себя спокойно и глубоко засыпаю.

Во сне мне снится моя нежная и любимая…

4. Вставай, парень, приехали…

Просыпаюсь от резкого толчка в бок.

— Пашка, встав-вай, засоня! — Мишка, мой новый друг, возбужденно сверкая чёрными цыганскими глазами, энергично тормошит меня и других ребят в нашем купе. — Эй, мужики, подъём, — вопит, — приехали уже, ну!

Ничего со сна не могу понять… Так хорошо спалось, такой чудесный сон приснился, так всё было хорошо и… взяли и прервали, ну не дураки ли здесь все… Стрелки на наручных часах показывают два часа ночи. Как рано! Только же уснули! В чем дело? Что за суета вокруг? Поезд стоит. В вагоне шум, гам, топот, сутолока. Приехали… Мы приехали?! Сон мгновенно улетучивается. Взъерошенные, не выспавшиеся, новобранцы спускаются, спрыгивают с полок. Согнувшись, ищут под лавками, толкаясь задами, мешая друг-другу, свою всесезонную обувь.

— Да где он, ёшкин кот, этот правый ботинок, кто видел? куда ускакал?

— Кыс-кыс… Мяу-мяу!

— Щас домявкаешь у меня, кошкодрал… Отдай туфлю сейчас же, ну!

— А я брал? Ты видел?

— Бег-гом, бег-гом все на выход! — перебивает начальственный голос…

— Эй, мужики, скорее вставайте, скорее. Выходим… — повторяют один за другим пацаны, пробегая мимо нашего купе.

— Быстренько, быстренько все… Встаё-ом, забираем свои ве-ещи, — это явно уже наш сержант, его голос. — Ничего не забыва-аем. Выходим и строимся у ваго-она. Бы-ыстр-ра, я сказ-зал!

Увидев, что я раздумываю, выходить мне здесь или ехать дальше, сержант решительно стаскивает меня с полки, легонько, но убедительно добавляет подзатыльник.

— Эй, «задумчивый», вещмешок свой не забудь, — напоминает мне.

Прихватив свой мешок, топочу к выходу. Взявшись за поручни, выглядываю из вагона. «Ух, ты, ёлки-палки!.. — встречает довольно прохладный пронизывающий ветерок. — Бод-рит!»

В глубине от нашего состава видны тёмные пятна каких-то строений и с десяток ожидающих грузовых автомашин. Яркий свет их фар, направленный в сторону поезда, слепит, не даёт рассмотреть, где это мы находимся.

Легкий толчок в спину.

— Вых-ходим, я сказал, не задерживаемся, — это опять сержант. Успеваю заметить, что не весь состав выгружается, кто-то поедет дальше. Около вагонов, в свете фар, толпясь, выстраиваются новобранцы. Офицеры и сержанты раз за разом одного за другим переставляют нас с места на место. Перестраивают туда-сюда по росту, ставят то в две, то в три шеренги. А нас как ни ставь, все равно строй получается корявый, неровный. Сержанты то и дело сбиваются со счёта: то нас меньше, то вдруг больше. Снова повторяют перекличку. Ну, вроде все на месте, всё сошлось. Стоим мы, как доски в заборе, плотно прижавшись друг к другу, изучаем ситуацию, то есть крутим локаторами, в смысле головами. На этом ночном ветерочке что-то уж очень прохладно в нашей-то одежке, да из теплого-то вагона. Вот гадство, какой сон мне прервали, ум-м!

— Спали бы сейчас и спали… — тянет кто-то мечтательно.

— Кто там курит в строю? — Шипит капитан, косясь на группу встречающих нас офицеров, стоящих поодаль у легковой машины. — Сейчас же прекратить!

— Так мы ж только погреться, та-ащ капитан. Не взатяжку же…

— Пр-рекратить, я сказал! — выходит из себя капитан.

— Ну, нельзя, так нел…

— Гл-лохни, ёпт, — обрывает почти взбешенный капитан.

Ну так бы сразу и сказал, обиженно переглядываемся, чего так разоряться-то… Жмемся пока друг к другу, пытаемся согреться.

— А чё мы стоим-то, та-ащ капитан? Машины же — вон они…

Вопрос безответно повисает в воздухе. Капитан делает вид, что его здесь нет или он всю жизнь глухой… Ух, ты какой!.. Ладно, пожимаем плечами, не хочет «дядя» разговаривать, не надо, осуждающе переглядываемся, кривимся, не очень-то, мол, и хотелось. Крутим головами, скептически оцениваем развивающиеся перед нами события, ухмыляемся, ну и армия, понимаешь, не армия, а рога и копыта… Сейчас бы всем по стопарю, хихикаем, и в койку… Хорохоримся… Замёрзли потому что. Шубку бы сейчас или тулупчик, или… Такие вот мысли нас посещают, совсем не по сути момента.

В секторе нашего внимания сутолока военных действий заметно усиливается. Тут и там раздаются какие-то команды, где-то слышен короткий смех… За стоящими машинами перемещаются какие-то тени. От автомашин и от вагонов к той небольшой группе офицеров то и дело подбегают, одной рукой на бегу придерживая фуражку, а другой планшетку, сержанты и офицеры. Что-то докладывают и вновь убегают к своим вагонам. Вот и наш капитан — очередь его наверное подошла — тоже рванул. Там к нему повернулись, офицеры поприветствовали друг-друга. Один с капитаном даже поздоровался за руку. Коротко переговорив, капитан вернулся, сказав сержантам:

— Всё нормально, сейчас поедем.

— А куда, та-ащ капитан, поедем? — глуповато интересуется Вадик.

— В баню! — Не поворачивая головы, коротко рубит капитан.

Неожиданная шутка — такая именно! — всем очень понравилась. Прелесть просто. Хорошая шутка, теплая. Главное, вовремя. Мы мгновенно оживились:

— О, в баньку — это хорошо!

— Да с девчонкой…

— Да спинку бы ей потереть…

— Да «вдуть» бы потом, да, та-ащ капитан?

— Отст-тавить разговоры! — резко обрывает капитан.

Мы опять молча обижаемся, чего это он выдрючивается, не мужик что ли, помечтать не даёт, жалко, да? Ко-з-зёл! Так вот мы про него нехорошо думаем, ну, правда, чего это он?..

Между тем от первого вагона, затем от второго начали погрузку новобранцев в машины. Ребята гуськом шли к машинам, размахивая на прощание руками и дурашливо кланяясь, мол, не поминайте лихом. Заполненные машины немедленно отъезжали. Мы, в свою очередь, тоже им махали в ответ, желая приятной дороги: «Вы служите, мы вас подождём…»

Дошла, наконец, очередь и до нашего одиннадцатого вагона. Молча и гуськом топаем за нашим сержантом. Автомашина, ф-фу — обычный ГАЗон, брезентовый верх, задний борт опущен, ждёт нас.

— Стой! — командует в темноте сержант. — Слева, в колонну по одному, зах-ходи. Сначала по бортам рассаживаться… — приказывает. — Плотнее… Еще плотнее…

Мы заняли все боковые места, затем заполнили середину кузова, уселись на полу. Нас опять несколько раз по головам пересчитали и, громко хлопнув, закрыли борт на запоры. Два сержанта сели по краям у заднего борта. Остальных ребят, кому места здесь не хватило, повели к другим машинам.

В машине темно. Сидим плотно прижавшись друг к другу, почти внавалку, как мешки с картошкой или огурцы в банке. Так вроде и теплее, и дрожь от холода почти прошла. Сидим молча, чего-то ждём. С улицы доносятся глухие звуки команд и шум отъезжающих машин. В кузове кто-то, пряча в руках, чиркнул спичку и закурил. Приятно потянуло дымком. Бычок сразу пошел по кругу… «И мне…» «А мне, мне…» «Эй, ну-ка, ну-ка, я здесь…» «И мне зобнуть…» «И мне разок…» «И мне…» В кузове сразу становится тепло и уютно.

В проеме над задним бортом неожиданно возникла офицерская фуражка, потом тёмный абрис головы, мы, глотая дым, на вдохе, пряча окурок, замираем… помним, как капитан ругался, ждём когда исчезнет любопытствующий поясной силуэт. Убедившись, что машина заполнена, офицер с экрана исчезает, слышно как он проверяет замки заднего борта и кому-то командует:

— Сержант Митрохин — старший. В кузове не вставать!

— Есть! — коротко отвечает сержант сидящий у борта. Затем офицер, видимо сидящему в кабине, командует:

— Павло-ов, впер-ред! — и грозно добавляет, — И не рысачить у меня. Ясно?

— Ну шо вы опять, та-ащ… — обиженным тоном отвечает водитель и громко хлопает дверцей, обрывая окончание фразы.

Машина, немедленно взвыв мотором, зло скрежетнула коробкой передач и нервно дернув, покатила вперед. Пока выезжали из этого железнодорожного закутка, нас на ухабинах так здорово протрясло, как картшку на хорошем вибростоле, чуть все мозги не повысыпались. «О-о-ох, эт-т-тот гад, П-п-павлов, саб-б-бака!»

Вскоре машина вышла на ровную дорогу и, увеличив скорость, бодро покатила.

Ехали долго.

Нудно и монотонно зудел двигатель. Сидя недалеко от кабины, я пригрелся в тепле и даже вроде задремал. В таких случаях оказывается — я вдруг заметил — спишь как хищник или как собака. Сам расслаблен, отключен и вроде спишь. А уши и что-то там, в подсознании, ещё такое-этакое не спят, контролируют состояние внешней среды. Я, например, у себя это полезное наследие прошлого, только сейчас, здесь открыл. О-очень пол-лезное приобретение, скажу я вам. На предмет какой опасности: «Старшина идет! Или — атас, командир роты!» — это первое дело. Очень здорово выручает. А если бы еще у нас в армии, например, хвосты у солдат повырастали, как у обезьян? Представляете, какая бы у нас тогда была шустрая, неуязвимая, и непобедимая армия! Лучшая в мире армия! А что, по-моему, хорошая идея — сколько конечностей можно было бы сразу вооружить, а?

А пока… пока опять затрясло. Пошли какие-то повороты… развороты… и мы наконец остановились. Дуплетным выстрелом хлопнули обе дверцы кабины. Загремели замки борта и он, гулко грохнув, открылся. Приехали.

— Вых-ходи, молодёжь. — Звучит команда.

Мы сыплемся из кузова. Наконец-то можно размять затёкшие ноги и посмотреть (очень уж любопытно), куда это нас привезли? Какая она вблизи, эта самая армия? Осматриваемся. Темно. Тычемся друг в друга, как слепые котята, движемся на ощупь. Что тут?! Мы похоже в каком-то большом тёмном дворе, с пристроенным к зданию сараем или складом. Слева большая длинная стена дома… окон не видно. Темень мешает увидеть… Рядом какой-то очень уж несерьезный, с закрытыми ставнями домик-киоск — явно не туалет. Хотя почему-то именно в этом месте очень сильно пахнет мочой. Знаковое обстоятельство мгновенно подсказывает порядок первоочередных «нассущных» действий: стоп, мол, мужики, надо срочно отлить… Стоим, значит, «журчим» на стену… Куда и как идет процесс сливания нам абсолютно не виден, важно что идет. И что дальше? А дальше похоже высокий забор… Ни черта не видно, и не понятно, хватит исследовать… Не то «вступишь» ещё куда-нибудь… в «партию», или на грабли какие. Люди, как же здесь все убого, буднично, по-граждански. Прие-ехали называется.

— А где оркестр? — доносится чей-то высокий недовольный голос в темноте.

— Слушайте, пацаны, вот это всё, что ли, армия, а? — вопрошает кто-то высоко удивленно.

Такого мы, конечно, не ожидали. Не может быть! Мы расстроены, даже разобижены, топчемся на месте, сопим, крутим головами.

Действительно, куда это нас привезли? Что это такое вообще? Как-то вроде и не похоже на воинскую часть… Может, замаскировано здесь всё, засекречено? Под землей, может, всё главное, там?..

— Нет, братцы-кролики, нам в кино совсем не такое показывали.

— Ребя, а чё мы сюда тогда ехали, а? У нас чё ли дома такого убожества нет, а?

Кто-то в темноте озвучил табличку на киоске «Слышь, пацаны, здесь написано, я разобрал: «Пива нет».

— Во, видите, тут и пива, оказывается, нет. Чё мы тогда сюда пилили?

— Вот я и говорю, какого лешего нас сюда занесло? Мест лучше что ли, для нас, на земле не нашлось, а?

— Это не армия, пацаны, это или баня, или столовая. Только мы не с той стороны заехали, сзаду, со двора.

— Вот именно, сзаду мы заехали. Прямо в очко! Ага!..

— А где оркестр? — не унимается любитель праздничной музыки.

— Ага, щ-щас! — где-то в темноте злорадно гогочет наш водитель. — Раскатали губу… Будэ вам и оркестр, и цвяты, усё щас будэ.

С шумом открывшаяся в стене неприметная вначале дверь, вовремя прервала наши мрачные размышления. В слабом свете коридорных лампочек, как из преисподней, появились несколько солдат и офицеров. Один из офицеров, маленький, толстенький, увидев нашу толпу, радостно потирает руки и вместо «здрасьте» громко, как тот дедушка Ленин, картавит:

— Так. Пгиехали, значит. Оч-чень хагашо.

Мы молча полукругом толпимся… Или передразнивает нашего дедушку, артист, значит, или действительно родственник картавого… Да, мы приехали! Что дальше?.

— Митрохин, Павлов, одна машина? — куда-то поверх наших голов, тем же бодрым тоном спрашивает он.

— Так точно, та-ащ майор. Пока одна. — Сообщает то ли Митрохин, то ли Павлов. Один из них в общем. — Щас и другие подойдут.

— Отлично, — чему-то продолжает радоваться наш майор, и громко хлопает ладонями. — Ну что ж, б-бойцы, все вот так вот б-бодгенько, со своими вещичками, значит, и заходим сюда. Пга-ашу. Заходим по одному и не толпимся… Митрохин, зав-води, гвагдейцев.

Крутанувшись, шустрый майор бодро ныряет в свою преисподнюю, исчезает там… Мы, еще не очень понимая, куда это — милости пга-ашу, и вообще, — гуськом потянулись в освещенный коридор. Но стоило нам переступить порог, как воздух — тёплый, слегка влажный, с привкусом берёзового веника, пива, кваса, пота и мочи, выдал всё — это действительно баня.

— Баня, братцы!!

Все радостно оживились: «Ну это другое дело, ребя, это точно баня. Баня!»

5. Теперь, конечно, про неё, про баню…

— Слышь, мужики, я первый сказал, что это баня.

— Ага, хрена, я первый догадался!

— О-о, бля, ща, помоемся. Пивка бы…

— Интересно, а веники дадут? Я люблю, чтоб с веничком. Мы, например, с батей…

— Ага, дадут. Догонят ещё и пендаля дадут.

— Обоим с батей…

— Чего?

— Ничего. Шутка. Топай давай, не задерживай…

— Слушайте, пацаны, ну точно баня! Она! А я сперва, бля буду, мужики, не поверил… Ага!

Мы — пацаны — уже торопимся, подталкиваем в спины друг друга. Конечно, нас-то вон сколько, понимаем, а верхняя полка в парной одна и, наверное, такая маленькая, маленькая, и узенькая преузенькая. Всем и не хватит места… Скор-рее, мужики, — ломимся, нужно место успеть занять.

— Впер-ред, ребя, в парную! На по-олку!

— На по-олку!

Гурьбой с шумом вваливаемся в большое просторное помещение. Это зал банного ожидания. По периметру помещения расставлено несколько кожаных диванов, невысокая перегородка отделяет женскую половину зала от мужской, общий гардероб, закрытое окошечко кассы, закрытый сейчас буфет, на полу, по углам, цветы в кадушках — высокие и длинные, с опушкой листьев на верху, как у пальмы, старые шторы на окнах, несколько урн, таблички на стенах: «Не курить!». Стандартный же и запах. Все, как и в нашей городской бане, там, несколько дней назад, на гражданке. Кстати, я заметил, в нашей стране много чего одинакового: ботинки, например, фабрики «Скороход», жилые дома, как сиамские близнецы, уличные туалеты на железнодорожных станциях, улицы с одними и теми же названиями, бани ещё вот… Такой вот, понимаешь, трепетно-радостный стандарт в жизни общества создан для коллективного общения, в данном случае его помывки.

Не будем о грустном, повернёмся к ожидающим радостям… Мы в армии… В армии! Вернее перед ней, в бане.

Нас здесь действительно ждут. Военнослужащие, некоторые в белых халатах (санитары или санинструкторы, не знаю ещё как правильно), стоят в некотором отдалении друг от друга. Около каждого из них груды мешков, больших узлов, навалены какие-то огромные свертки. Они издали, скептически, молча и с большим интересом рассматривают нас, изучают, как макак в зоопарке. Экипировка — наша одежда, им явно не нравится. Это заметно. И вообще, на нас здесь смотрят, как на младшего брата неожиданно накакавшего в штаны: нате вам мол — приехали, засранцы, возись теперь с ними! Появившийся из дверей мужского банного отделения щеголеватого вида старшина вовремя прерывает эту немую сцену.

— Та-а-к, приехали. — Одного за другим, внимательно оглядывает всех. — Краса-авцы-Ы! — Коротко хохотнув, восхищенно замечает он с ударением на последнем слоге. Повернувшись к солдатам, спрашивает: — По-моему, таких еще не было, а?

— Как же, не было, та-ащ старшина? Последнее время вот только такие уроды и приезжают, — с сильной долей общего разочарования не соглашаются его помощники.

— Но-но, разговорчики мне… понимаешь. И не уроды, а защ-щитнички, — вступается за нас старшина. — Что-то вы быстро забыли, какими сами сюда в прошлом году приехали, а?.. — помощники недовольно отворачиваются, прячут глаза. — То-то!

Ага, порадовались мы поддержке, нечем поживиться, да? Вот вам! Не будете нос задирать.

— Ну, что ж, — ставит точку старшина, — тогда начнем-с, пожалуй. Докладываю порядок ваших действий, товарищи бойцы: по одному проходим сюда…сюда и сюда. — Широким жестом показывает маршрут нашего будущего продвижения по запутанным банным просторам. — Вот здесь оставляете все свои тр-ряпки, — брезгливо морщится. — Если кому-то нужно будет что-то из своих вещей отправить домой, — тут же сам себя перебивает, — пожалуй, отправлять тут я вижу и нечего. И хорошо! Так, дальше. Го-олые-с! — поднимает палец вверх, — голые, идете к Мамедову и его команде, — делает выразительную паузу. Мы между собой удивленно переглядываемся «за каким… это, к какому-то Мамедову?» Старшина, ухмыляясь, довольный эффектом, успокаивает, — они вам сделают соответствующие стандартные прически… на голове! Потом идете к санинструкторам — там совсем просто. Потом в моечное отделение, на помывку-с. А уж потом одеваться… И домой, спать.

— Обратно?

— Мы?

— Домой?!

— Все?

— Ага, щас. Ишь, вы какие шустрые, а! Все! — Радостно хохочет старшина, переглядываясь со своими помощниками. Те тоже очень радостные, прямо покатываются, за животы хватаясь. — Через три-и года домой поедете… Через три! — хохочет старшина. — Запомнили? Не раньше! — мгновенно стерев с лица радостную мину, серьёзно добавляет. — А кто и позже. Здесь, кто — как, сынки. — Многозначительно добавляет. — Армия.

— Как это?

— А так это! — старшина ярко и артистично изобразил вытянутыми губами и ртом вульгарные чвякающие и сосущие звуки. — Как у быка «титьку» сосут, знаете? — спрашивает, победно оглядывая зрительскую аудиторию. — Так вот. Понятно?

— Уууу!

— То-то. — Удовлетворенно подводит черту старшина. — А спать поедем домой, в полк значит. Понятно? Там теперь ваш дом.

— Угу-у!

— Не угу, а так точно. — Старшина сурово оглядывает угукающую гвардию, щурит один глаз, с оптимизмом заявляет, себе видимо. — Но ничего, это отработаем. Время — море: вагон и малая тележка. Три года! Научимся. От зубов отскакивать будет. Кор-роче, — старшина начальственно привстаёт на цыпочки, — на все про все один час. Во-пр-росы? — и, ни секундой позже, сам себе отвечает: — Нет в ар-рмии вопр-росов. Значит, впер-ред, товарищи вновь прибывшие.

Из всей пламенной и яркой речи старшины мне очень понравились только три вещи: мыться, одеваться и спать. Еще бы про что-нибудь пожрать сказал — вообще была бы лафа!

Армейская же форма манила… притягивала, словно магнит. Я так долго в тайне ждал этого радостного момента, я столько раз в своих мечтах примерял военную форму, столько раз представлял себя в солдатской военной форме, обязательно с медалями, в фуражке набекрень, как на том плакате в военкомате. Идешь по школе такой стройный, подтянутый, независимый. На учителей не смотришь… Дома… в клубе… все девчонки — падают. Здо-орово!

Вон, как хорошо форма сидит на солдатах… Такие все ладные, аккуратные, грудь колесом. И я скоро таким буду — надо только быстренько-быстренько пройти этих «мамедовых», да каких-то «санитарков, звать тамарков», и помыться, погреться в смысле.

— Ну, не толкайся, ты чё? Торопишься, как голый к девке в кровать! — охлаждает мой пыл Серый, и заинтересованно спрашивает, — ты в какую баню пойдешь? — и видя, что я не понимаю его, отвечает. — Я, например, только в женскую. — Поясняет: — Никогда не был в женской бане. Надо же посмотреть, как у них там всё устроено… — и добавляет мечтательно: — Может, кто и остался там. Да, ты? — И, выпучив глаза, весело ржет, как застоявшийся жеребец. — Й-и-и-а-а-а! Бабу хочу-у!

Ха, чего орать, открыл Америку, тут все такие, все «хочут», все в том направлении готовы землю копытить. Ржём уже вместе. Сначала дуэтом, потом к нам присоединились и другие. На наш «конячий» призывный крик, выскочил почему-то старшина, интересно, в каком это качестве?.. Нет, он не присоединился к нашему ору, наоборот, он его оборвал: «Эт-та что такое? Ну-ка, прекр-ратили, немедленно, жеребцы, тут мне понимаешь! Это не конюшня вам здесь! Не забывайтесь! Не дома!». Безжалостно душит песню на взлете. Ладно, переглядываясь, молча решаем: мы потом доорём. Что нам еще здесь делать?..

Между тем, в центре предбанника быстро выросла огромная гора нашей одежды — из бывшей, в прошлом, гражданской жизни. Мгновенно образовалась живая очередь. Тремя ручьями, змейкой, выстроились голые новобранцы. В ожидании следующих над нами действий развлекались, щелкая друг-друга сначала по ушам, а когда у всех уши стали красными и были закрыты ладошками, переключились на «морковку» между ног. Вот, где интересная хохма получилась, просто класс.

Щелкать по обвислому или уже возбужденному члену, очень, оказывается, интересно. Эффект от щелчка получался довольно болезненным, поэтому все пацаны стояли крепко зажав его обеими руками в мошонке и резво крутясь на месте, показывали друг другу, что здесь на чеку, что здесь не спят. Но достаточно было толкнуть будущую жертву в сторону, как он, балансируя, пытаясь удержать равновесие, невольно убирал руки от мошонки. И в этот самый момент, с любой удобной стороны, немедленно следовал вероломный щелчок, а то и два. Жертва со зверским выражением лица хватается за ушибленное место, поджав ногу, танцует на другой ноге, шипит от боли. Но и тот, кто изловчился, в свою очередь, тоже успевает получить неожиданный для себя щелчок. И так — цепная реакция. Сплошные щелчки, охи и ахи. Весело, почти до слез. Все голые, все танцуют, преувеличенно кривятся от боли, корчат страшные рожи, увертываются, защищаясь ловят удачный момент. Причем, все происходит почти бесшумно. Слышны только звучные щелчки, шлепки, сдавленные всхлипы истерического смеха и какие-то горловые, голосовые конвульсии. В этой игре мы так распалились, что и не заметили, как у всех члены вдруг встали торчком, как на «параде». Ну, это вообще хохма. Просто кошмар!

Игра неожиданно приобретает совсем другой эффект: особо-остро-пикантный. От этого дурацкого неуправляемого физического состояния на нас накатывает какая-то коллективная истерика, безудержное веселье. Член уже как железный, его не загнешь, не спрячешь — некуда! Стоишь ведь голый, всё на виду! Особенно смешат нас те, кто впереди нас, и первые в очереди. Им же сейчас идти, показываться, а они точно не успеют успокоиться. Несчастных, с палкой торчащим членом, первых, насильно выталкивают вперед: «Иди! Ну иди, вызывали уже!» Первые, согнувшись пополам, кто и присев, прикрыв свой возбужденный отросток, умоляюще скривив лица, предлагают войти в их ужасное положение, любому уступают свою очередь. Ага, спасибочки, желающих сегодня нет — все такие.

Щелчки, всхлипы смеха, шлепки, сдавленный истерический смех…

Голимая веселуха.

Игра такая…

Хохмы хохмами, а работа по приемке новобранцев шла полным ходом. Сбросив одежду, мы попадаем в парикмахерскую. Парикмахерская — это очень сильно сказано. На самом деле это три стула и три солдата с машинками — Мамедов и его команда, как сказал старшина. На гражданке они, наверное, были чемпионами по стрижке овец. На одного человека они тратили не более десяти секунд. Один проход машинкой — вж-ж-ж-ж, второй… третий… Тут подправил, там подхватил. Шлепок по светлой лысине: «Всё, годен, пацан, вых-ходи».

Горы… горы волос разного цвета: длинные, короткие, мягкие, жесткие, прямые, волнистые — настоящие горы. Их сметают веником в одну кучу, по ним ходят, весь пол в окружности колючий, жирно-скользкий.

— Сле-едвающий, пажя-ялюста! — «мамедовы» почти одновременно cбрасывают простыни, элегантно, в сторону, встряхивают.

И три очередных лысых богатыря (кстати, про богатыря, это тоже очень сильно сказано. Гипербола, в общем), смущенно поглаживая себя по шершавой, белёсой лысине, сгорбившись, осторожно бредут дальше. Почему сгорбившись? Отвечаю: разве может у тебя быть гордой походка, если ты абсолютно голый, одна рука у тебя придерживает болтающееся естество, а вторая прикрывает лысую плешку? Нет, конечно. Гордости только и хватает на одну фразу в смущенной тональности: «Ничего, ничего, бля. Плавали, знаем!» И один вопрос в пространство вокруг себя: «И куда теперь дальше?»

А «следвающий», голышом, уже зная результат, уныло проходит, ловя сочувствующие взгляды своих товарищей, садится голым задом на еще теплый, но очень колючий стул, и, «вжжж… — вжжж…» — посыпалась родная волосина по плечам, по спине… Шл-ле-епок по затылку:

— Сле-едващий!

Поглаживая шершавую и чуть холодящую лысину, почесывая покалывающий зад от сиденья в парикмахерской, попадаем в руки к санинструкторам. Туда, где «совсем просто», как представил старшина.

…Вот по-одбягает санитарка, звать Тамарка,

Дава-ай, грит, ногу первяжу… да сикоь— накось.

«Санитарка, звать Тамарка», на самом деле парень, боец-санинструктор, отмечает в журнале твою фамилию, суёт тебе ножницы. Да, именно, те гражданские: два конца, два кольца, посредине гвоздик. Черт бы с ними, с этими кольцами и гвоздиками, если б не тупые. Вы только посмотрите, что эти варвары, санитарки, тут придумали. Рядом с нами, и спинами к нам, мучительно согнувшись пополам, «лысобошковые» новобранцы выстригают всю оставшуюся на своем теле поросль. Да-да, именно её, оставшуюся. Так это… Правильно вы подумали — именно там! А где же она еще может остаться, кроме как в подмышках и в паху, от пупа и ниже. Именно её. Зачем, спрашиваете вы? Если б мог, я бы вам ответил по-армейски коротко: «А х… хрен его знает, если б «он», этот «х», действительно что-то знал». Вас это, конечно, не устроит, поэтому, как уж смогу, попытаюсь раскрыть суть поставленной военной задачи. Я ведь только-только начинаю постигать эти сложные армейские университеты. Кое-что уже странное усёк. Здесь, оказывается, чтоб вы знали, ни кто, ни чего не спрашивает. Здесь только выполняют чьи-то команды. А почему их выполняют, такие команды? Говорят, потому, что Родина велела выполнять. А Родина, как всеми здесь понимается — наивысшая (абстрактная) инстанция, как до неба или еще выше… Значит, всё, братцы, аппелировать, считай, и не к кому. Теперь, понятно? Называется, не отвлекайте глупыми вопросами. Резюмирую: пацаны в армии приходят не вопросы задавать, а выполнять разные команды. Вот именно сейчас, поступила совсем простая армейская команда: «стриги». Вот и стригут.

Оттянув детородный орган, натужно сопя или затаив дыхание, сосредоточенно и очень осторожно обстригают волосы. Обстругивают кочерыжку. Сопят пацаны, мучаются, не от страха, нет, а потому, что стричь неудобно. Ножницы заедают, закусывают, больно рвут волосы. Мальчишки кривятся, шипят от боли, терпят. Но я скажу вам, что из всего этого самое неудобное! Представьте: выстригать правую подмышку левой рукой. Именно правую — левой рукой! Не пробовали? Попробуйте! Э-э-то всё! Я — там, пока изгалялся-упражнялся, столько родной шкуры вместе с волосами повыдергивал… По-олный… копец!

Но самые пенки, оказывается, были дальше! Этот эскулап-санитар без разговоров, жирно мажет, всем нам, какой-то тёмно-чёрно-коричневой жидкостью, толстым квачом (квач — это чем стены белят) в родной мошонке и в подмышках. Да-да, там, где мы только что выстригали, нанеся местами, с выщипыванием живой шкуры, серьезный физический урон. Эскулап, гад, квачует легко, почти изящно, играючи — шлёп, шлёп, шлёп!.. Мокрым, вязким, холодным и противным… «Всё, говорит, свободен!» Свободен, у него звучит легко и почти радостно, как отпущение грехов. У тебя же, на самом деле, всё наоборот. Стоишь после этой процедуры, как идиот, — ноги в раскорячку, руки в стороны, ошалело смотришь на следы этого медицинского или, как тут правильнее сказать, ветеринарного что ли, экспромта. И это ещё не все. Это ещё только первый, моральный эффект. Есть еще и физические ощущения. Они сейчас подойдут. Сейчас, сейчас… Подождите. Вот оно!.. Вот… Вот!.. Подходит… А-а-а!.. С нарастанием, в этих самых вымазанных местах, вдруг начинает невероятно сильно щипать, прямо огнем жечь! Палить огнём!! Палить! Э-это… А-а-а! О-о!.. Да бо-ольно та-ак!.. Ёп…тырс! Ай!.. Прыгаешь на месте, как страус перед взлетом, машешь крыльями-руками, студишь… На глазах выступают слезы… Какие слёзы — град целый! Ноги меж тем, сами собой, выделывают танец вприсядку или что-то похожее.

Терпеть, конечно, можно, но этот чёртов гад-милосердия, мог бы, козёл, и предупредить, что будет так печь. Вот, же ж какая подлючесть, вот собака! Жжет!.. А-а-а! С диким воем, уже ничего не различая, ломимся в моечное отделение, к воде… У-а-а!.. Дор-рогу, пацаны-ы! Ой! Ай! О-ой!.. Рву, ручку двери на себя. Б-бабах, влетаю…

В моечном отделении невообразимый шум — светопреставление. Резко бьет по ушам непрерывный оглушительный грохот тазов-шаек, беспрерывное хлопанье дверей, истерический визг, хохот, мокрые шлепки, чмокающие пинки и летающие через все помещение струи холодной воды. «Броуновское движение» бегающих, отскакивающих, толкающихся, дико орущих, хохочущих, извивающихся от холодных брызг и от ударов — голых тел. В сторонке, видимо с такими же проблемами, как и у меня сейчас, крутятся — гасят пламя в интимных местах под двумя работающими душами — человек десять таких же страусов, как и я. Верещат, толкаются, подпрыгивают. Почему прыгают я понял тогда, когда сам пробился к воде. Прорвавшись, и я запрыгал. Вода была не просто холодная, а отчаяно-ледяная! О-о-о! Ух-х-х! Ёп-п… От такой неожиданной и непривычно богатой для нас палитры эмоциональных и физических ощущений мы, прыгая, на разные голоса отчаянно и дико орём во все горло.

Хлопают двери, к нам с воем влетает очередная группа подопытных ошпаренных страусов. Выхватив глазами душ, они, как и мы прежде, бросаются в нашу сторону. Летят к нам, как из пращи. Мы, хорошо понимая глубинный смысл лозунга: «Дорогу — молодым!» Знаем его и поверхностную физическую суть: не уступишь, разнесут… не пикнешь, просто не успеешь! Конечно же мы уступаем. А как же, пусть и они попрыгают, жалко нам, что ли.

Наш общий теперь вой, суммируясь, многократно усиливается.

Жжение от холодных водных процедур, а может и само по себе, постепенно вроде затихает, как бы притупляется, но совсем не уходит, висит.

Напрыгавшись под холодной водой, трясясь от холода, дружно рыщем в поисках горячей воды и пара — нужно же согреться. От таких «душевых» процедур легко и дуба дать. Увы! Все краны открыты, в них, ни пара, ни кипятка, ни просто горячей воды. Тонкой струйкой бежит чуть-чуть теплая вода. Да и мыла, оказывается, на всех не хватило. Никакой обещанной помывки не получается. Мы, мокрые и замерзшие, выскакиваем погреться в предбанник и возмущенно, стуча зубами от холода, кричим:

— М-мы-л-ло-то д-дай-те!

— П-пару н-нет!

— В-в-вода х-х-холодная!

Старшина, сидя как раз напротив двери, меланхолично раскачивается на стуле и спокойно всем разъясняет:

— Долго ехали, товарищи бойцы, о-очень долго. Мы вот, например, можем вас ждать, а баня нет… А мыло, вы должны были у санинструктора получить.

— Как-кого т-такого с-санинст-т-труктора? — стуча зубами, изумляемся мы.

— Какого, какого. Т-т-такого, — передразнивает старшина, и не поворачивая головы, грозно кричит куда-то вдаль. — Алексеенко!

— Я, товары-ыщ старшина, — громко докладывает из другого зала голос с мягким украинским акцентом.

— Ты почему мыло бойцам не выдаешь, а? — спокойно, вполне ласково интересуется старшина.

— Так я-ж нэ успэваю им и выдать-то, товарыщ старшина. Они ж все, как угорэ-элыи в баню лэтя-ять, — в украинском говоре искреннее и неподдельное удивление.

— Ох, и ж-жук ты, Алексеенко. Лэтя-ять! — опять передразнивает старшина. — Недаром, что хохол! — и после паузы, вдруг неожиданно грозно ревёт: — А н-ну, выдай сейчас же всем мыло, бля, я сказ-за-ал!

И теперь уже нам, опять в прежнем меланхолически-задумчивом настроении, вроде удивляясь, с восхищением, жалуется:

— Вот жмот Алексеенко. Всем жмотам — ж-жмот. У него зимой снега не выпросишь, не то что мыло…

— Е-есть выдать! — оттуда же, издалека, бодро рапортует какой-то Алексеенко, и сбавив тон, обиженно вроде, но осторожно, боясь похоже разгневать старшину бурчит, — жмо-от, жмот… Не жмот я, а эканомний.

— Поговори еще у меня, бухгалтер липовый. — Миролюбиво заканчивает короткий диспут старшина, и уже нам сообщает. — Так что, быстренько хватайте свое мыло, товарищи бойцы, и бегом мыться. Не успеете помыться, голые и немытые поедете в часть, — сладко потягиваясь, широко, с хрустом зевая, грозит нам старшина, и ставит точку. — И одевать вас не буду.

О, это самый сильный довод! Если уже можно одеваться, так это мы сейчас, и без мыла, мигом закончим водные процедуры.

— Ребя, быстро моемся и можно одеваться, — ветром проносится по моечному отделению.

Шум и грохот спадает, беспорядочное движение мгновенно становится вполне организованным и упорядоченным. Мокрые, до неузнаваемости ощипанные парикмахерскими и другими процедурами, сверху и снизу, с посиневшими от холодной воды губами и клацающими от судорог зубами, мелко дрожа всем телом, икая, пацаны, с вытаращенными глазами гуртом выскакивают, вываливаются в тёплый предбанник:

— Г-г-де т-тут од-д-деваться?

Одевали нас, вернее, выдавали нам форму на женской половине бани. Сначала выдали полотенца, чтоб обтёрлись. Мне досталось полотенце почему-то очень маленькое, вафельное, только на лицо и грудь хватило. Потом выдали нижнее бельё — кальсоны белого цвета. Ка-ак я не люблю кальсоны, кто б знал!.. Я их просто ненавижу, и всегда презирал. Никогда в жизни не надевал нижнее белье, кроме трусов, естественно, и здесь не хочу. Однако надеть, видимо, придется, никакой другой замены им здесь вроде и нет, не предусмотрено, но я потом что-нибудь обязательно придумаю. Да и ребята вокруг, вижу, молча и сосредоточенно одеваются. Натягивают на себя всё выданное бельё, и мой противокальсоновый бунт, видимо, сейчас не пройдет. Ладно, это потом… Бельё и одежда — все новенькое. Правда, кальсоны я едва натянул, они были всего лишь на ладонь ниже колен — короткие и узкие. В паху все сразу сжалось, как в плавках, даже хуже. В таком состоянии я, пожалуй, не боец, скорее наоборот. Надо менять эти позорные штаны пока не поздно. Поворачиваю в сторону «окна выдачи». Тот, который выдавал — каптёрщик или как его там — равнодушно отрезал: «Ну и что, что маленькие? Потом обменяешь. Отвали». А когда потом, и, главное, где потом — не сказал. Ну, ладно, и это тоже потом.

Зато нижняя рубаха очень понравилась. Я вообще не люблю белье и одежду в обтяжку. А тут натянул нательную рубаху — спина правда вся мокрая, плохо вытер — рубаха как раз то, что я люблю — большая, широкая. Почти балахон. Нормально! Затем выдали сапоги — мой 43-й размер, и большой кусок мягкой желтой байки или фланельки, — я в материалах ни бум-бум — это, сказали, на портянки. И добавили кусок белой ткани на подворотнички. Потом выдали широченные зеленые галифе и просторную гимнастерку. Широкий солдатский ремень и желтую бляху, узкий брючный ремешок и пилотку, красные погоны, нет, не красные, скорее малиновые, это без разницы, и горсть фурнитуры: эмблемы, пуговицы, звездочку. Все новенькое, «вкусно» пахнет — много еще разного выдали, и все сразу. Выходя из очереди, чуть не рассыпал эту гору добра, неся в охапке.

Вокруг меня все, сосредоточенно сопя, старательно одеваются. Лица у ребят раскрасневшиеся, довольные, но серьезные. Мастерски, с треском рвут портянки на две части, пытаются даже наматывать на ноги. Толково ни у кого не получается — кукла в свертке, а не нога. Солдаты и санинструкторы — ух, эти вредители-санинструкторы! — снисходительно, но терпеливо показывают нам технологию, разъясняют:

— Смотри. Сначала делаешь так, потом заворачиваешь сюда. Придерживаешь рукой вот здесь, затем поднимаешь вверх, и крутишь в эту сторону, против часовой стрелки, вокруг. Потом вот здесь подворачиваешь, и вот так… так, и сюда. Всё. Понял, молодой? Всё просто.

С восхищением смотрю на ровно и плотно обтянутую ногу — искусство пеленания прямо какое-то, не иначе. Была тряпка, а стала аккуратно обернутая нога. «Здорово! Я так не смогу».

— Сможешь, сможешь, — словно прочитав мои мысли, уверенно заявляет наставник, и уже поправляет следующего. — Ну куд-да ты крутишь, балда, куда? — Беззлобно ворчит. — Не туда! Вот сюда-а сначала, а уже потом — вот так. Да-да, так. Теперь правильно. Теперь пойдет. — И снисходительно хвалит. — Молоток!

Новобранец, довольный своими неожиданно быстрыми успехами, счастливо улыбается. Все с интересом друг друга оглядывают, кто как и что надел, куда и как заправил. Странное дело, как только мы оделись, произошли две удивительные метаморфозы. Мы стали выглядеть, как бесформенные мешки однотонного зеленого цвета. И второе: мы перестали друг друга узнавать. Да-да, никаких тебе привычных отличительных признаков. Возможно привычными остались только глаза и носы. Но пойди, разгляди, узнай их в этой новой, большой зеленой массе непривычных вещей — кто есть кто! Нужно знакомиться снова.

Затянув ремни, приглаживаем огромные непослушные уши штанов-галифе. Аэроплан получается, моноплан, планёр… Не красиво. А действительно, на кой хрен они такие огромные? Голимый расход материала только, расточительность! Не по-хозяйски народное добро в штаны загонять… не дело. Ладно, и с этим потом… Пригладив руками галифе, одергиваем пузырящуюся гимнастерку, крутим шеей в непривычном жестком стоячем воротничке. А тут-то зачем такое неудобство? Давит же! Натрёт шею, точно стрелять трудно будет, по врагу промажешь… Ещё одна странная непонятность. А вот погоны на плечах, это да! С гордостью поглядываем, косясь, на свои малиново-красные погоны с эмблемой — желтым венчиком вокруг звездочки, и маленькой желтой пуговичкой. Это красиво. Это всем видно. Не пойму только: хорошо это или плохо. В принципе, демаскирует!.. Ладно, и с этим потом. Вдруг отмечаю, что пуговички у нас не золотые, не блестят золотом — как у наших сопровождающих, там, в вагоне — а какие-то они не такие, блёклые, матовые. Эх, огорчаюсь, не те выдали. Жалко. Те, блестящие, смотрятся гораздо лучше, праздничнее.

Оглядываю ребят. По-моему, это обстоятельство никого не расстраивает или просто никто еще не заметил разницы. Наверное. Но блестящие пуговицы всё равно лучше смотрятся, приятнее. Может, потом поменяюсь, — думаю я. Ну, конечно, если уж есть пуговицы, как таковые, к ним должны быть и запасные! Точно, потом поменяюсь. Пуговицы, это уже вторая большая проблема после кальсон. Ладно, отмечаю, решим и эту. Осторожно прохаживаюсь, разминаю жесткие сапоги, прислушиваюсь к своим ощущениям. Если честно, ощущения так себе. Всё совсем не так, как хотелось бы, мне дискомфортно — тело словно в жестком футляре как в кобуре или плотном скафандре. Все грубое, и все везде жмет. В паху так вообще, как кусок колючей проволоки у меня между ног застрял… Ысс!.. В общем, делаю вывод, не очень всё это удобно для активного образа жизни. А если откровенно, совсем неудобно… Ещё отметил некоторые необычные внешние ощущения, их много, они есть… Слушаю непривычное для слуха, но весьма приятное поскрипывание своих новеньких сапог. О, скр-рыть, скр-рыть… Слышите, какая прелесть! Скр-рыть, скр-рыть… Вы думаете это сапоги скрипят? Нет, это кожа скрипит-поскрипывает, понимаете… Кожа… Как кобуры, портупеи, седла… Сапоги, в общем. Солидно скрипят, громко. Голенища плотно, надежно облегают ногу. Легонько притоптываю подошвой об пол — хорошо сидят, внушительно, мощно. Только у других солдат — у тех, которые нас встречали — голенища сидят ниже, красиво так, гармошкой. Пробую опустить вниз… Нет, никак! Не хотят гармошиться, стоят трубой. Ладно, и с этим разберёмся. Что интересно, ещё только приехал, а уже столько проблем, а сколько их наберётся за месяц, полгода, год… три… О-о-о! Ёлки-маталки! Может, не все проблемы рассматривать, не во всех разбираться?.. Пожалуй!

В общем, гуляем-разгуливаем тут же рядом. Вокруг себя в основном, а больше-то и места в предбаннике нет. Руки в карманах, голова гордо приподнята — всё, уже «товарищ солдат»! Рядом, задевая друг друга локтями, плечами, неуклюже топчутся в своей бесформенно пузырящейся одежде мои товарищи. Различить ребят, узнать в этой «бобовой» форме, кто есть кто, практически невозможно. Пряча восторг, смущаясь своей неуклюжести, шутливо знакомимся:

— Товарищ солдат, разрешите представиться?.. — Улыбаемся, поворачиваясь друг к другу, шутливо кланяемся, пожимаем друг-другу руки. А это кто?

— Пашка, ты что ли? — кто-то хлопает меня по плечу. — Слушай, тебя совсем не узнать.

Голос точно знакомый, но кто это? Глаза вроде Мишкины. Он тут же, подражает голосу капитана Сергеева:

— Та-ак, товарищ сол-лдат, нехорошо своих не узнавать, нехорошо. Кру-у-гом! — и не выдерживает серьезного тона. — И дуй к едрене фене. — Заливисто хохочет. — Пашка, это ж я, Миха. Ты чё, не узнал меня, что ли? Ну и как я? — мгновенно становясь серьезным, топчется вокруг себя. — Как? Классно, да?

— Здорово, — прихожу в себя от удивления. — Я тебя только по глазам и голосу узнал. А так бы — никогда. — Оглядываю Вадьку с ног до головы: — Сейчас ты точно настоящий солдат. Только штаны, как крылья у самолета.

— Да? Тц-ц, — с явной досадой цыкает Мишка. — Мне они тоже не нравятся. Но я знаю, они сядут, если их намочить. Знаешь, я дома один раз сам штаны стирал, ночью. Пришлось так. С девчонкой там, одной… полночи… это… гулял. А домой пробрался, штаны снимаю, а они все, вот тут, уделаны все… Обтрухал, короче. Представляешь, думаю, если маманя увидит? Еошмар!! Я скорей стирать… А утром надеть не смог — сели. И эти сядут. Как думаешь, сядут, нет?

— Конечно, сядут, куда они денутся, штаны же. Или ушьем. Правда, я шить, в общем-то, не умею, — признаюсь в своей житейской несостоятельности.

— Я тоже. А, — Вадим убедительно трясет головой, — ничего, научимся, — и, придерживая сползающую со скользкой, как бильярдный шар, головы пилотку, добавляет: — Мы же солдаты, а солдат должен всё уметь, да?

— Конечно, — неуверенно соглашаюсь я.

Зал уже переполнен.

Вслед за нами приехали еще несколько автомашин, давно разгрузились. Пока мы были в помывочном отделении, все новобранцы прошли положенные приёмной программой этапы и процедуры, и уже переоделись. Густой запах армейской кожи, общие для всех внешние формы, цвет, шум и содержание плотно заполняют зал. Ничего гражданского, кроме, пожалуй, густого мата и еще не армейского содержания разговоров не просматривается. Внешне люди стали поразительно одинаковыми, совсем единообразными, совершенно неузнаваемыми, как оловянные солдатики. Правда, вылепленные, это очень хорошо заметно, корявой, не очень умелой ещё рукой. В фигурах и позах солдат, правильнее бы сказать молодых ребят одетых в армейскую одежду, заметная усталость — оно и понятно, сказалась серия нервных и физических встрясок и глубокая ночь. Все сидячие места: диваны, подоконники, ступеньки, плотно заняты. Везде сидят, полулежат, вяло переговариваются, дремлют в ожидании следующей команды пацаны в зеленой форменной одежде.

Все ждут следующей команды: «едем спать», в часть, значит. Встречающие нас солдаты давно уже ловко собрали свои узелки и мешочки, курят где-то на улице. Откуда-то появился майор. Со старшиной и другими незнакомыми младшими командирами обходит все помещения бани. Проверяют, не замылился ли там кто, под лавкой, из нас! Коротко переговорив, майор уходит на улицу. Старшина еще некоторое время крутится, наверное, жмота Алексеенко ждёт, наконец, дает команду:

— Вых-ходи на улицу стр-роиться!

Мы с удовольствием — ну наконец-то! — легонько подталкивая друг друга в спины, грохоча сапогами, торопимся на выход. С помощью Павлова, Митрохина и других солдат с трудом выстраиваемся в шеренгу по три. Провели перекличку, пересчитались. Майор о чем-то в сторонке посовещался со старшиной и сержантами, затем они козырнули друг другу, пожали руки, и старшина, повернувшись к нам, скомандовал:

— Сержантский состав, рассаживайте по машинам.

— Есть, по машинам! — гаркнули сержанты, и одновременно, на разные голоса: — Рота, напра — нале-во! — Мы вразнобой, кто куда, толкаясь, не понимая, закрутились на месте: кому направо, кому налево? — Ч-чёрт, приехали — сено-солома, — ворчат сержанты.

— Слева, в колонну по одному, к машинам, бего-ом… ма-арш!

Машин было уже пять. Четыре грузовых, с тентами, и одна легковая — уазик. Подсаживая друг друга, скользя сапогами по деревянному борту, бьемся коленками об окованные железом углы бортов и кузовов, с трудом забираемся в машину. Мешает сковывающий движения скафандр — новая одежда. Плотно рассаживаемся на лавках-сиденьях. Опять хлопают борта, гремят замки, запускаются двигатели, привычный командирский проверочный обход… команда: «Впер-рёд!»

Машины, одна за другой, колонной, торжественно выезжают с банного двора. На улице света нет, в домах темно. Город ещё спит. Что за город, какой город — нам ещё пока неизвестно. Да какая разница? Главное, мы в армии, мы приехали. Даже переоделись! А гражанские спят, спят счастливые, спят безмятежные, в своих тёплых, мягких постельках. «Эх! — с горькой завистью думаю я. — А у меня дома ещё только вечер. Куда это меня занесло? Зачем?» Опять грустно стало. Опять накатила тоска… почти до слёз.

В машине дремлем, почти спим. Все устали. От новых впечатлений, от погрузок-выгрузок, от езды, стрижек-помывок, от разных встрясок. Качаются, упав на грудь, заваливаются соседу на плечо, раскачиваются в такт движению машины стриженые солдатские головы… Устали.

Тише, люди!

…Пу-усть сол-да-аты немно-о-го поспя-ят…

Конечно, пусть, пусть…

6. Ух, ты, казарма! Яркое впечатление…

Ехали мы ехали… Всё же приехали. Практически не просыпаясь, выгрузились около подъезда тёмного четырех— или пятиэтажного дома. Также строем, шумно, опираясь друг на друга, с закрытыми глазами, как в тумане, поднялись по тёмной широкой лестнице на какой-то этаж. Прошли мимо солдата, стоящего у тумбочки. Солдат отдал нам честь. «Часовой, — в полусне догадался я. — А где знамя?» Додумывать было некогда, да и не хотелось. Глаза не открывались. Шумно ввалились в огромную, плохо освещенную — одной лампочкой — длинную комнату. Помещение сплошь (по обеим сторонам от широкого прохода) заставлено железными кроватями в два яруса… О! Кровати! Наконец-то… Спать!

Спать!.. Как хочется спать… Только спать…

Глаза закрываются сами собой… Сапоги уже не сапоги, а тяжелые, железные гири, — краем сознания отмечаю я.

В состоянии почти полной отключки мы опять зачем-то выстраиваемся. Ну сколько же можно?.. Нас снова проверяют по фамилиям, пересчитывают по головам… С трудом пытаемся сосредоточиться, таращим глаза ничего не видя, откровенно зеваем, едва не выпадая из строя, раскачиваемся. Младшие командиры что-то машут руками… А, — доходит, — это они показывают ряды наших будущих коек, наверное, их границы. Понятно. Границы? Какие границы? Причём тут граница? Мы на заставе, что ли?.. Ничего не пойму. Сознание фиксирует какие-то отдельные слова, смысл которых трудно ухватить. Нет, говорят вроде не про ту, большую Государственную границу, а про какую-то другую… Спросить не у кого, вокруг, так же как и я, спят стоя… А, — неожиданно понимаю, — нам говорят про границы каких-то взводов… отделений… Господи, кошмар какой!

Спать!.. Скорее спать!

Строй со всем согласен, безразлично качает головами, раскачивается, спит с открытыми и полуоткрытыми глазами.

Старшина видит, — ничего не соображают, в любую минуту могут повалиться прямо на пол. «Этого мне не хватало. Неужели уж такие слабые? — отмечает про себя старшина глядя на кислые лица молодого пополнения. — Ну, ничего, ничего, притрутся — оботрутся. Молодые, вытянут». По привычке укоризненно качает головой и, махнув рукой (всего-то половина пятого утра) — дает команду:

— Ладно. Р-рота, смирно-вольно-отбой! — в одной тональности приказал он и добавил. — Можно сходить в туалет!

Новобранцы, вяло выдохнув, шумно шаркая сапогами, на подкашивающихся ногах бредут к кроватным колыбелям. Старшине дико, непривычно было видеть нахальную вялость строя при выполнении всеми любимой команды. Его остро кольнуло желание немедленно встряхнуть, погонять пацанов туда-сюда, вздрючить их, как обычно перед сном, по сверхполной программе. Чтоб летели, голуби, в эту желанную для всех кровать, как на крыльях… Сегодня, пожалуй, он первый раз махнул на это рукой: еще успеется… сам тоже устал.

Про «отбой» старшина мог вообще не говорить, мы и так уже давно спали. Какой туалет?.. Завтра, — гаснет в сознании. — Только спать! Скорее…

Как я дошел до кровати, как разделся, как — не размышляя — залез на такую высоту, на второй ярус — не знаю. В сознании билась одна угасающая мысль: «спать… — Одна всё заполняющая мечта, — спа-ать… Только спа-а…

Засыпаю мгновенно.

Тонкая, еле заметная ленточка рассвета уже подвела итог ночи, обозначила приближение нового дня. Для нас, молодых солдат — новых армейских дел, новых армейских встреч, новых армейских…

Я еще сплю. Меня ещё здесь нет. Я ещё не чувствую свою бренную физическую оболочку, свою внешнюю физическую сущность. Мое подсознание летает ещё где-то далеко-далеко, в других мирах. Там, где мне очень легко и свободно. Там, куда доставить меня может только мой сон… Я свободно летаю, парю там… Мгновенно зависаю на любом расстоянии от любого предмета или образа, на этой интересной, но незнакомой мне планете. Странные предметы-образы, как быстро сменяющие друг друга непонятные мне цветные картинки немного беспокоят моё сознание своей быстро меняющейся формой, своим состоянием. И тем, что не могу точно уловить их назначение, их суть. Что это?..

Мне еще неведомо, а сторож-сознание уже уловило и зафиксировало внешние беспокойные раздражители. Пытается загнать моё летающее подсознание, в мою физическую сущность. Тревожит: «Твоя оболочка, твоё тело в опасности, не оставляй его так долго без внимания. Не забывай, что оно в другой, в физической, опасной материальной среде…». Диссонирующих с моим состоянием раздражителей становится всё больше и больше, они все тяжелее и весомее. Они отягчают меня, снижают мой полет, выдавливают из меня мой сон. Я торопливо — хотя так не хочется прерывать счастливый полёт! — возвращаюсь туда, где только на одно мгновение, кажется, оставил свою физическую оболочку отдыхать. Уже камнем, стрелой — не чувствуя ни тяжести перегрузок, ни трения, ни должной высокой температуры — легко преодолеваю невероятные пространства, стремясь к той единственной точке Земли, к той единственной кровати, к тому единственному, сейчас усталому, молодому, слабому, незащищенному телу — моему телу, к себе самому. У-ух, ты, вл-летаю!..

Я на месте.

Я успел!..

Разместившись в себе, в полусне мысленно, в мгновение зондирую закоулки своего тела, осматриваю их, — нет, всё хорошо, всё на месте, почти всё в норме.

Что же такое тревожное выдернуло меня из сна?

В кровати тепло, даже уютно. Проснувшись, лежу не открывая глаз. Ага, — вспоминаю, — я в армии, а это, наверное, — казарма. Голова моя под подушкой. Лежу, уткнувшись носом в матрац. Матрац пахнет пылью и чем-то неприятно специфическим, непривычно казенным: хлорка, карболка, моча… Не знаю, что это! По-моему, все запахи вместе. Вокруг много приглушенных подушкой тяжелых звуков. Все звуки резкие, шумовые. Шум передвигаемых кроватей или может быть шкафов, какие-то прыжки или падения — непонятно! Шумовой фон дополняет топот множества слоновьих ног, какие-то отдельные выкрики, невнятные голоса, бряцанье цепочек или цепей, резкие глухие металлические щелчки. Интересно, что это там?.. Сбрасываю подушку.

По ушам бьёт плотный шум! По глазам — яркий свет! И вязкий, неприятно-специфический тяжелый запах врываются в меня, в мой нос, в глаза и уши, резким боксерским нокаутирующим хуком. Бац, так, одной мощной пачкой в пятак — нокаут!

В казарме очень светло от множества больших ламп без плафонов, — включен полный свет. Воздух густой, терпкий, вонючий, настоянный на кислых запахах мужских тел, сочных запахах сохнущих портянок, кирзовой кожи, сапожного крема, плохо просушенной одежды, туалета, хлорки, пыли… Вчера, то есть ночью такого запаха не было, точно — не было. Или я так укатался, что не заметил?.. — копаюсь в своих воспоминаниях. — Не помню. Глаза пощипывает, а дышать лучше ртом.

С уровня второго яруса хорошо просматривается всё спальное помещение и его окрестности. Часть коридора в одной её стороне и в другой, там, где часовой у тумбочки. А почему он стоит у тумбочки? А где знамя? Кстати, сейчас стоит уже другой дневальный — длинный и худой. Значит, того сменили, догадливо отмечаю я, продолжая исследовать новый для меня объект. На ремне у него широкий армейский нож в ножнах — классный ножичек! На тумбочке замечаю черный телефон без наборного диска. Понятно, чтоб домой не звонили. Высоко вверху над дневальным, на стене, висят круглые, под стеклом, часы. Стрелки показывают пять тридцать девять утра. Пять часов тридцать девять минут.

Пять тридцать утра?!

Уж… ас! Я глазам не поверил. Это же такая рань! Пять трицать утра. Пять тридцать!! Я и в худшие-то дни своей жизни так рано никогда не просыпался. Никогда! А тут… Чего это они так разгалделись-расшумелись, чего им в такую рань не спится? За окнами ещё, считай, ночь. Наши ещё все спят. Нет, вижу, не все спят — многие, как и я, были разбужены этим невероятным варварским столпотворением. Сидят на кроватях, как китайские божки в своих белых рубахах, тянут тонкие шеи, крутят лысыми головами, с удивлением и интересом наблюдают за происходящим. Что там?

— Пашка, ты туда глянь!.. — заметив, что и я проснулся, кивают мне головами в другую сторону.

О-го-го! Мы в этом помещении не одни, на другой стороне казармы оказывается живут и другие солдаты. Когда мы приехали, свет в помещении не включали, и мы их не видели, они, оказывается, просто спали. Вот они-то сейчас (в так-кую-то ра-ань!) с таким вот грохотом и шумом куда-то собираются. Их много. Очень много. Они, заняв весь проход, «Гля, мужики, у них автоматы!» — с восхищением замечаем мы, — выстраиваются, ровняют носки сапог по желтой, нарисованной на полу линейке. Куда это они в такую рань собрались, не на войну ведь, правда? Нет, вижу, у них на лицах нет паники, значит, не на войну, только в их фигурах заметна печать какой-то покорной обреченности и сильная, привычная уже усталость. Ты смотри, действительно все до одного с автоматами!

А сколько всего навешано-то на этих солдатах!.. Как на большой праздничной ёлке. Кошмар! Через одно плечо зелёная большая сумка — противогаз похоже, на другом плече автомат. На поясе, сзади, саперная лопатка с короткой ручкой, зеленая железная каска, спереди и с боков навешаны: штык-нож, котелок, фляжка, какая-то серая сумка-подсумок, маленький подсумочек. Сверху, через плечо, висит, как хомут, скрученная скатка. Невероятно — как это можно шинель так «хомутно» скрутить, поразительно просто! Главное, куда это они собрались? На часах пять сорок пять. Пять сорок пять! Рано же еще, ну! Солдаты стоят, поправляя друг на друге всю эту оснастку, подгоняют. Тут же, с ними, три молодых офицера. Они в полевой, без блесток, форме, с пистолетами в кобурах — видна часть темной рукоятки. Пистолет тяжело отвисает на ремне и поэтому, на всякий случай, привязан кожаным шнурком, чтоб не потерялся, значит, понимаю. Продумано! Сбоку легко и изящно свисает красивая плоская планшетка.

Перед строем, тоже полностью увешанные снаряжением, ходят, проверяя готовность солдат их старшина и младшие командиры. Но вот старшина, подобравшись, как перед прыжком, вдруг громко командует:

— Учебная р-рота-а, р-равняйсь… Смир-рна! — наступила оглушительная тишина. Солдаты почти одновременно дернули туда-сюда головами. — Р-равнение, на ср-редину! — старшина очень чётко повернулся, и, печатая шаг — как на параде на прямых ногах бац, бац, бац, бац! — об пол, классно так, двинулся в сторону офицеров. Мы на койках закрутились, восхищенно переглядываясь: красиво, да?.. во дает!.. здорово, да? А старшина уже громко, чётко и не торопясь, докладывает:

— Товарищ старший лейтенант, шестая учебная рота по тревоге построена. Старшина роты старшина Фомин.

Командиры одновременно поворачиваются к строю.

— Здравствуйте, товарищи! — торжественным голосом здоровается старший лейтенант.

Через секунду в казарме так грохнуло, что показалось: потолок обвалился. У нас головы в плечи нырнули, а те, кто спал, так и подпрыгнули в койках, мгновенно просыпаясь.

— Здра! жела! товар! старш! лант! — как обвал, прогрохотало в казарме. Гаркнули, что надо. Хоть мы — зрители — чуть и не оглохли на своих койках, но все равно нам это очень понравилось. Здорово!

— Р-рота, на-апр-ра-а-ву! — Солдаты резко повернулись, отбив сапогами ритм — бац, бац!

— На выход, шаго-ом ма-арш!

Рота, как войска на параде, грохнула сапогами — хрясь!.. хрясь!.. хрясь!.. хрясь!..

— Р-рота, вольно! — махнул рукой офицер. Наверное, испугался, что придется пол менять. Громкое бацанье мгновенно исчезло, перейдя в ровные ритмичные шаги множества пар сапог. А затем, на лестничном марше, шаги вообще превратились в совсем дробные. Как камни в большой трубе… Чуть позже где-то внизу, глухо хлопнула дверь. Ушли.

Всё стихло.

В спальном помещении неожиданно гаснет верхний свет! Ага, это дежурный солдат выключил — молодец. Хорошо стало, приятно, ещё, значит, можно поспать. Но уснуть мы уже не можем. Находимся под сильным впечатлением увиденного. Собравшись на нескольких койках, шёпотом, бурно обсуждаем: построение, команды, оружие, снаряжение — всё увиденное. Нам всё очень понравилось. Всё очень здорово. Особенно автоматы… и как здоровались… и как отбивали шаг, и… Всё классно!

— Слушай, ребя, айда в туалет? — кто-то вовремя вспоминает.

— Точно! Надо слетать…

— А где это, ты знаешь?

— А щас вон у того, с повязкой, спросим. Эй, пацан, а где тут у вас туалет? — по-свойски так, простодушно спрашивает у дневального Гришка Мальцев.

От такого неслыханного наглого обращения, у дневального аж челюсть отвисла — ну, наглецы, дня еще в армии не прожили, а уже борзеют. Кажется насмерть обиделся, даже уши потемнели. Покрутив головой, как от удара в лоб, отвечать или не отвечать, всё-таки глухо бросает сквозь зубы:

— Не «пацан» я тебе, а товарищ солдат. И не «ты», а — «вы»! Ясно? — мы, как те суслики, там, на целине, я их живьём видел… ну, когда еще в Казахстане мы жили… вытянув шеи, и вытаращив глаза, замерли, слушая эту отповедь. Дневальный, повернув руку с повязкой в нашу сторону, продолжает внушительно. — Дневальный я, понятно? — и через паузу. — А туалет там, — показывает себе за спину, в коридор. — Там написано, если читать умеете, — и с угрозой добавляет, — а за «пацана» потом поговорим. — Обиженно отворачивается.

Ни хрена себе, приехали! Нам только драки здесь в первый же день не хватало!

— Ты чего, дневальный, это же шутка.

— Мы же так просто, — пытаемся выправить ситуацию.

— Мы же первый раз ещё, здесь, не знаем…

— Извини нас, а, товарищ солдат-дневальный? — просим.

— Ну ты, Гри-иха, и бал-лда, — шипим на Гришку. — Он же при исполнении…

— Товарищ дневальный, — выкручивается Гришка голосом, как на пионерской линейке, — а в чем тут у вас в туалет ходят? Форму всю нужно одевать, и пилотку, да?

Дневальный вроде слегка отходит, бурчит, не глядя в нашу сторону:

— Можете только сапоги надеть… и все.

— О, только сапоги?.. Это хорошо, — мы преувеличенно радуемся, суетимся, копаемся в сапогах. А в сапогах действительно запутаться можно. Они же все одинаковые — большие и черные… Не написано — где тут чей?

С одеждой (ночью всё кое-как побросали) теперь вообще не разобраться — где чья, полный завал. Ладно, с этим потом, а сейчас натягиваем сапоги какие подошли или какие ближе стояли. Уже некогда разбираться, «радиатор» закипает: «Ой, ой, ой!..»

7. Атас, пацаны, старшина… Первая встреча

Быстренько так, в кальсонах и сапогах, рысцой, как конная Буденного (или это про Чапаева фильм был?..), процокали по проходу, сходу проскочили коридор, умывальник, по запаху и радостному шуму воды быстро нашли нужное помещение, ворвались в туалет. Ух, ты, какой большой! Рассредоточились у жёлоба-писсуара, стоим… Ааа!.. У-фф!.. (места много), разглядываем помещение, сбрасываем давление, облегчаемся.

От сильнейшего запаха хлорки дышать трудно и глаза режет, аж слезятся. Жгучая хлорка щедро, белыми пенистыми сугробами разбросана повсюду и рядом с толчковыми отверстиями. Тут и там стоят, пустые ещё — ночь ведь — плетеные проволочные урны для грязных бумаг. На подоконнике валяются стопки старых газет «На страже Родины». Двойное окно закрашено до уровня форточки белой краской. Это понятно, чтоб враг, даже в туалет, значит, не заглядывал. Хорошо! Продумано!.. Но, во многих местах на стекле видны процарапанные широкие смотровые щели. А это, опять догадываюсь, для того, чтобы этого врага можно было вовремя заметить, засечь, так сказать на подходах. Враг не дремлет, а бдительность на чеку. Похоже, что так. Всё везде вымыто, чисто. Стены почти доверху забраны в коричневый кафель. С одной стороны, внизу, по плинтусу, на всю длину стены жёлоб писсуара. Тоже весь в сугробах хлорки. А на противоположной стороне, на возвышении, в полу, довольно большие отверстия, вделанные в бетон с выступами по форме подошв. Ясно — это толчки. Их много, штук десять-пятнадцать. Это хорошо — вон какая орава только что по тревоге ушла, да и мы вот ещё тут приехали. По всем желобам свободно, с шумом, непрерывно льется вода, сплошная Ниагара.

Потом уже не спеша, вразвалочку, возвращаемся обратно.

По пути — интересно же — рассматриваем всякие разные цветные таблички. Их тут навешено преогромное множество, и на дверях, и на стенах, даже в два-три яруса, аж под потолок. Много всего нового и интересного изображено. Останавливаясь, разглядываем стенды-планшеты с рисованными атомными взрывами, разрезами противогазов, схемами сборки-разборки автоматов, пулеметов, какие-то таблицы сравнительных величин… Это все нам, конечно же, очень нравится, все очень интересно. А вот табличка — «Бытовая комната». Заходим.

— Гля, ребя, сколько зеркал. Даже утюг есть… кальсоны гладить.

— О, смотрите, сколько ниток: и черные, и белые, и зеленые.

— Белыми, Пашка, подворотничок будешь пришивать, — наставительно, как наша, там, на гражданке, одна училка говорила, произносит Мишка. — А зелеными — дырки в штанах от шрапнели… гороховой. — Миха весело хохочет своей шутке и, видя мою реакцию, бросается к двери.

Вот это он зря!..

В дверях неожиданно чуть не сшибает плотного, с крепкой бычьей шеей, затянутого в гимнастерку, как штангист в майку, старшину. Новый какой-то. Здешний. Мы его ещё не знаем. Килограммов где-то под сто с «копейками»! Как он там появился, никто этого не мог потом вспомнить. Не видели, короче. Белесые брови у старшины на переносице сурово сдвинуты, лицо красное и сердитое. Рассерженное!! Несчастный Мишка на носках завис над ним в одном единственном, кажется, маленьком миллиметре. Вот это нас всех и спасло! От груди старшины он бы точно отрикошетил в нас, как пушечное ядро от железной стены, уложил бы всех наповал.

— Эт-та што такое? Кто р-разрешил бал-лтаться по казарме, а? — густым басом, с громовыми раскатами рычит этот штангист. Мы от неожиданности и страха мгновенно дар речи потеряли. Стоим в столбняке, смотрим на него, как кролики на удава. Хорошо ещё, что в туалете уже побывали, а то совсем бы на х… хрен опозорились… Нет, серьезно! Такого грозного рычания и так близко от себя мы еще ни разу в жизни не слыхали… Я так уж точно. Ноги стали ватными, в горле мгновенно пересохло, волосы на «плешке» зашевелились, хоть я знаю точно, их там уже нет, — голяк. Старшина, убедившись в нашем коллективном ступоре и насладившись паузой, рявкает:

— А н-ну, бег-гом в р-расположение по своим места-ам, ити вашу мать! Н-ну!

Как в эти мелкие зазоры, между ним и дверным проемом, мы проскочили, я не знаю, но просвистели. Дух перевести в своих койках и успокоиться смогли только через полчаса, не раньше. Как он нас всё же классно шуганул — слов нет. Потом уже, расслабившись, еще столько же времени хохотали, давясь в подушки, вспоминая, кто как выглядел, кто что думал, что чувствовал, кто, от неожиданности и страха, чуть было не обделался…

С этого началось наше первое армейское утро и знакомство с ротным старшиной.

Наш первый день в учебном полку был построен как-то непонятно, на наш взгляд. И не учебный, и не экскурсионный, и не ознакомительный. Складывалось впечатление, что нас здесь и не ждали…

Утром, после подъема, а это было уже в девять часов, нас, кое-как собравшихся, отвели на завтрак.

Солдатская столовая, странным образом, размерами и гулким эхом, напоминала большой школьный спортзал, только потолки были пониже. Доминировала общая, для всего интерьера, унылая серая окраска стен, но одна из торцовых стен — можно сказать — четвёртая — была ярко разрисована цветными масляными красками. Влажный скользкий пол, кислый запах от длинных столов-лавок, резкое хлопанье крышек котлов на кухне убеждало — это пункт коллективного питания. Причем, большой пункт.

Завтрак в полку, видимо, давно уже прошел, так как в зале шла активная приборка. Тут и там на столах высились горы грязной алюминиевой посуды: миски, бачки, кружки, ложки… Всё «люминиевое». В окнах-амбразурах (одно большое — раздаточная) в пару и влаге прогуливались, появляясь и исчезая, солдаты-повара в белых куртках на голое тело с огромными поварешками на длинных деревянных ручках. Там же мы заметили двух полных пожилых женщин в белых халатах и колпаках.

— Пацаны, смотри — бабы! — радостно хихикнув, потирая руки, сообщил Гришка Селивёрстов. — Настоящие!

— Да, — тут же прокомментировал Вадька, — одна Арина Родионовна, а другая ее старшая сестра. Тебя, ёб…я, ждут, не дождутся.

Мы все весело заржали, представив Гришку в объятиях старой Бабы-Яги!

В другой амбразуре, поменьше, один солдат, весь мокрый с головы до ног, принимает из зала грязную посуду. Стряхивает остатки еды в большой бак и небрежно, с брызгами, сбрасывает посуду и ложки в стоящую рядом обычную гражданскую ванну. В нее же из открытого крана непрерывно льется горячая вода. Клубится пар. В помещении тяжелый, неприятный запах. Жирная вода непрерывно переливает через край ванны, течет на пол, убегает в дыру на покатом полу. Другой солдат, тоже весь мокрый, с засученными по локоть рукавами гимнастерки, тупо и монотонно размешивает содержимое ванны длинным, и толстым веслом-лопатой — моет посуду. Солдаты периодически меняются местами. Изредка к ним заглядывает дежурный по кухне. Косясь на ванну, недовольно морщит нос. Издалека, на глаз, исследует цвет воды, определяя таким образом чистоту посуды, а значит, качество работы солдат. Не удовлетворенный цветностью воды, грубо, но не зло, покрикивает:

— Поживей, поживей у меня. Плохо р-работаете, ур-роды. Эй, ты, мешай, давай. Меша-ай, я говорю, не спи. Лентяи… в-вашу мать!

Воодушевив таким образом молодых солдат, спешно уходит — дел много.

В какой-то момент вода в ванне становится светлой, и дежурный, в очередной раз заглянув в посудомоечную, усталым голосом командует:

— Всё, сливай!

Солдаты спешно перекрывают воду, резко выдергивают затычку — конечно, рукой. Цепочки, проволочки, веревки не выдерживают унизительного, варварского к ним отношения, рвутся. Солдаты спокойно обходятся и без них. Помахав, остужая, покрасневшую правую или левую руку, солдаты, не дожидаясь, пока вода из ванны вытечет, вылавливают посуду, встряхивают и ставят ее ровными мокрыми штабелями на длинные полки-этажерки — сушиться. Потом они ещё должны вынести бачки с остатками еды, вымыть ванну, пол, стены, дверь — сдать все это дежурному на предмет чистоты. Были, рассказывают, случаи, когда дежурный принимал работу с первого раза… Тогда солдатам удавалось выйти из смрадного помещения подышать свежим воздухом. Но это редко. Обычно всё переделывают, или их сразу посылают на другие рабочие участки — в столовой их много.

Солдаты — дежурные по залу, с засученными рукавами гимнастерок, мокрые и потные, прибирают зал. Набрав в штабель мисок, высотой около метра, одной рукой прижав конструкцию к животу, а другой придерживая сверху, балансируя извивающейся, живой алюминиевой конструкцией, шаркая сапогами (глаза, как в цирке, вверх), снуют по залу. То ли непрофессиональный эквилибр, то ли большое количество на пути углов и препятствий, то ли желание скорее закончить это мокрое дело и чуть дольше отдохнуть, то ли всё это вместе взятое, но иногда этот переход-выступление заканчивается резким (в пустом-то зале!), неприятным грохотом далеко разлетающейся по полу грязной посуды.

О-о!.. Нерадивого солдата, ползающего теперь уже по-явно грязному полу, под столами, лавками, вылавливающего подло разлетевшуюся скользкую посуду, долго ещё смачно, с удовольствием, материт дежурный по кухне. На всю столовую, громко, нехорошими словами вспоминает: его маму, жопу с ручкой, руки, которые не там растут и не оттуда, этих выродков, сопляков, долбоёбов на его бедную голову, и тому подобное. Солдат суетится, неловко собирает посуду. Затем неумело подбирает, растирая, где коленями, где жирной черной тряпкой, разлетевшиеся остатки еды.

Для такого рода оплошностей здесь всегда стоит наготове дежурное ведро с надписью «Для пола» — с грязной остывшей водой. Кое-как закончив приборку, солдат бросается выполнять до этого прерванную работу. Лицо и весь вид солдата виноватый и очень обиженный. Виноват он потому, что из-за его оплошности и этой досадной задержки его товарищи, дежурные по залу, будут меньше отдыхать. А обижен потому, что его мама — не такая.

В это же время другие солдаты, тоже дежурные по залу, на убранной от грязной посуды территории моют пол. Один дежурный, согнувшись пополам, пятясь задом, очень мокрой тряпкой широкими движениями щедро мочит водой грязную поверхность пола — моет. Следом за ним другой дежурный большой тряпкой, чуть посуше, так же взявшись за два её конца, так же пятясь задом, аккуратно тащит воду по намоченному пространству — сушит. У них одно общее ведро. Тряпку каждый из них, пару раз окунув в ведро, отжимает, протаскивая ее через пальцы, сложенный трубочкой. «Профессионалы», если они есть, а они есть (об этом чуть ниже), те отжимают тряпку, выжимая воду методом «переступания-рук-со-cкручиванием». Но таких в армии мало, таких единицы. Вернее сказать, они есть, но чтобы это понять, придется раскрыть одну очень важную армейскую закономерность. Когда ты, солдат, наконец в мытье пола достигаешь такого вот совершенства, как «выжимание-тряпки-методом-скручивания», в это время за тебя начинают мыть полы уже другие — те, которые, согласно учению Дарвина, находятся на предыдущей стадии своего эволюционного армейского развития. Проще сказать, в армию только что пришли, то есть молодые — твоя боевая смена, парень. В таком случае, тебе уже мыть ничего не надо, это даже смешно. Понятно? Вот, я и говорю — всё просто и гениально. Армия потому что!

Мойщики пола (таким же образом, они только что перед этим закончили протирать столы) сейчас, как и все другие на этой кухне одинаково мокрые и несчастные в своей черновой работе, находятся как раз на той самой, начальной стадии армейского развития… Всё по Дарвину, всё справедливо. Но они уже знают, им говорят, им внушают: «Терпи, пацан, терпи. Сегодня ты на четвереньках. Да, на четвереньках… Но завтра!.. Завтра ты… Придет твой день, парень, придет, — ты встанешь. Встанешь-встанешь. Ага! А пока… пока… А что пока? Впереди ох, какой — пока! — длинный армейский путь. Только ж начали».

В армейской столовой мы впервые.

Видя всё происходящее вокруг нас, сидим за столами в стадии лёгкой обалделости. К этому, естественно, ещё и в стадии жуткой голодности. Крутим глазами, лысыми бошками, переговариваемся… Ждем. Настороженно наблюдаем эту неприятную для нас изнаночную сторону такой вдруг удивительной, мягко сказать, совсем нехорошей, армейской жизни. Родина, что это? Именно за этим мы, и другие, сюда ехали, да? Эй… Эге-гей, Родина! Ро… А она молчит… Родная, но глухая, к тому же слепая, кажется. Во, подарок!..

Ладно…

Эти наблюдения неприятны, они угнетают сознание, подавляют и напрочь портят возникшее было патриотическое настроение. От этой казенной убогости и серости пытаемся отвлечься, разглядывая огромную, яркую, без полутонов военно-патетическую картину на стене. Она впечатляет.

Далеко на третьем плане, в глубине её, изображены ярко-зелёные холмы и синие-синие горы. Ближе к нам — на втором плане — высятся величественные силуэты заводов и фабрик, в чёрно-серых производственных тонах, резко переходящих в ровное бескрайное поле со спелой золотисто-жёлтой колосящейся рожью. Часть урожая уже начисто убрано, как сбрито, весело и ударно — в наклонку — работающими молодыми женщинами, с хорошо прорисованными округлыми задами, крепкими икрами ног, полнообъёмистыми грудями (прямо шары такие!), с зазывными белозубыми улыбками. Вдали, на границе поля и начала гор, мирно разгуливают стада пятнистых коров с внушительными молочными емкостями между задними ногами и крупными (красными) сосками. Над всем этим высокое чистое и очень голубое небо, без единого облачка. Верхняя часть неба смело, по диагонали, прорезана реверсивным следом от тройки советских самолетов-перехватчиков. У них яркие красные звездочки на крыльях и хвостах. Они забрались высоко-высоко вверх, и в плотном строю, как блестящие молнии, смело и надежно идут на своё боевое дежурство. Но главное, на первом плане картины — всю её одну треть — занимает огромное, словно топором вырубленное строго-волевое лицо солдата, в большой зеленой каске с красной звездой. Крупное плечо с малиново-красным погоном, огромный бицепс и черный ствол автомата в мощном кулаке левой руки, заслоняют собой спокойную, созидательную, мирную жизнь советского народа, надежно оберегая его от любых агрессоров. Низ картины изящно обвивает оранжевая, с полосами, гвардейская ленточка. «На страже Родины!» — дополняет текст. Все плоско, без полутонов, все резко и контрастно. Размеры и, главное, сверхмужественное выражение лица солдата сильно впечатляют. Для всех нас такой образ явно недосягаем. Такими мы никогда наверное не станем, просто среди нас таких лиц-заготовок нет. Да и бицепсов…

Сидим за столами в уже подавленном состоянии… Ждем… Глазеем.

Замечаем для себя вполне, кажется, приятное: дежурный по кухне, поймав за рукав одного из своих мокрых помощников, что-то сказал ему, «конкретно» кивнув в нашу сторону.

— Ага, ребя, щас жрать будем! — удовлетворенно потирая руки, сообщает наблюдательный Гришка.

Точно. Двое солдат послушно перестали носить грязную посуду. Вытерев о влажные штаны мокрые руки, несут нам миски с мелко нарезанным, четвертинками, хлебом. Серые чашки ещё не коснулись стола, как лес наших рук мгновенно очистил их содержимое. Пустые миски стреляными гильзами звонко брякнулись на ещё влажный стол.

Потом дежурные принесли несколько больших, теплых еще алюминиевых чайников без крышек. На боках чайников проглядывались остатки надписи «какао» в разных вариантах: «как…о», «…акао», «к…ао». В принципе, нам это не важно, все равно было понятно, что не кисель. Неожиданное обстоятельство очень всех обрадовало — какао! По очереди сунув носы в чайник, пацаны радостно эту надпись подтвердили: «Точно какао», «И правда…», «Гля, мужики, ваще, бля, как дома!», «Ух, ты, и правда какао! Пахнет!», «О!»

По сути, если прикинуть, недели ещё не прошло, а мы уже так сильно соскучились по дому, по домашней вкусной еде, теплу… Какао, как раз из тех приятных домашних, вкусных воспоминаний.

— Слышь, мужики? — пряча глаза, говорит Миха, задумчиво катая хлебный шарик между пальцами. — Помню — там, дома! — берешь много-много сгущенки, потом две чайных ложки какао-порошка и размешиваешь в стакане. Размешиваешь, размешиваешь, размешиваешь до однородной массы шоколадного цвета. Пробуешь на вкус густую, сладкую, тягучую массу. У-у-ум. Тц-ц! Чистый шоколад, зуб даю! Даже лучше. Потом черпаешь уже полную ложку. Сначала медленно-медленно, не спеша, слизываешь снизу шоколадную бороду, чтоб не капнуть. Потом легонечко снимаешь языком верхнюю её горку… Потом чуть поглубже… А рот уже обволакивает сладкая вкуснотень! У-у-м-м!.. Вкуснота-а!

Мы, все, завороженные этим неожиданным, но очень сладким рассказом, как театр у микрофона на «Маяке», судорожно сглатываем набежавшую слюну. Ты смотри, рассказывает, как в кино показывает…

— Потом резко ложку переворачиваешь ручкой вниз, и всем языком всю ложку до дна, как собака языком — раз! И шоколад во рту. И тает там — сладко-сладко, вкусный такой, чуть с кофейной горчинкой… Остановиться, бля буду, невозможно. Вроде только-только начал есть, а ложка уже по дну шкрябает… Быстро кончается!.. Тц-ц! Я обычно первую порцию сначала так съедаю, а уже вторую можно и водой развести — получается какао. Тоже здорово. Нам с братаном маманя не успевала сгущенку покупать. День — банка, день — банка. Мамка ворчит, — чё, говорит, вы её вместо хлеба едите, что ли? Смотрите, шутит, слипнется задница, будете тогда знать.

— Да-а!..

— Это то-очно.

— И у меня так…

Рассказчик умолкает и, глубоко вздохнув, опустив плечи, горестно задумывается. За столом, опустив глаза, все замолкают. Кто вспомнил мамку, кто сестренку с бабушкой, кто сгущенку с колбасой, кто… Эх!.. Где теперь это всё, когда это всё было… У всех в глазах грусть, тоска, а на душе… На душе вообще погано. Ёп, куда мы, бля, попали? Читался вопрос: За что нам всё это?

Воспоминания о доме больно затрагивают каждого из нас. Теплая и нежная волна будоражит самое сокровенное в нас. Но к ним, примешиваясь, добавляются тревожащие наше сознание первые неприятные бытовые армейские наблюдения… Гнилой столовский запах, мокрые, грязные, замученные лица солдат-дежурных, рев и смачный мат старшего дежурного… Эти, вот, ещё, холодные стены и коридоры, окрашенные тяжелой масляной краской в серо-зеленые тона… Ещё казарма! Казарма!! Запах! О, запах… Запах в казарме, это как… как… Как не «какай», на гражданке такого нету. Не с чем сравнивать. Эх… Ёлки-палки, лес густой! И за каким всё это… Всё здесь давит, всё угнетает. Такая вот, значит, она, для нас, армия, да?!

— Эх, не грусти, солдат. Живы будем, не помрем! — наигранно бодрым голосом прерывает наши невеселые размышления Толян (Некоторые имена пацан… эээ… солдат мы уже запоминаем). — Пацаны, кончай грустить, йёк-кэ-лэ-мэ-нэ! Подставляйте кружки.

Глухо чмокаются над столами алюминиевые ёмкости — c приездом, товарищи! Едва успеваем сделать глоток какао, как всеобщие кислые мины на лицах дают понять — нет, мужики, не то! Не домашнее какао! Почти вода!.. И сахару там с гулькин… этот, как его, чуть-чуть значит. Кошмар какой-то. А может, нас так проверяют — не нытики ли, а? Нет, конечно, нас этим не пробьёшь, мы и через это переступим, да и поговорка соответствующая моменту есть: за неимением барыни, говорят, за милую души сойдет и кухарка. О, это как раз про нас. Лишь бы женщина, и со всем, что там ниже пояса… Многие, по-моему, так подумали. Глазки заблестели, губы потянулись к кружке… Швыркаем, неспешно цедим тёплое, невкусное какао. Хлеб-то съели «до того как».

Расслабились, загрустили…

Где-то далеко от нас, едва слышно прозвучала вроде команда. То ли… «Рая» какая-то, то ли «другая», потом вообще чёрте что: то ли «кроится» или «роится»… Бессмыслица в общем, абракадабра, шифр чей-то. Плохо было слышно, да и кто её слушал. Наверное, не роится, а строиться. Ну правильно, конечно, строиться, что же тут ещё делать. Хотя, какая между этим разница? Никакой! Мы никакого значения этому воплю и не придали, да и не вслушивались в посторонние звуки. Тут и своих, если хотите переживаний хватает, в животах, например, не слышать бы! Да и мало ли кто там вообще может чего-то кричать… Правильно? Мы-то здесь причем? И почему именно мы? Мы и предположить не могли, что это к нам может относиться. Мы ж еще, извините, не ели, это во-первых. А во-вторых, если уж кричат какую-то «вторую», то это тем более не к нам, — мы ж наверняка «первые». Короче, кто-то там незаметно куда-то вошёел, кому-то что-то там невразумительно вякнул, о какой-то второй роте и ушел. А кто этого шептуна-глашатая слышал? Никто. Кто что вообще понял? Никто. Скажите теперь, вы бы догадались, что это вам? Нет, конечно. Так и мы тоже.

Сидим молча, ждем глазунью или котлету, или что там у них сегодня на завтрак?.. Допиваем остывшее какао. Глядя на весь этот беспорядок вокруг нас, расслабились, конечно, немножко взгрустнули… Ситуация, как не крути, безрадостная, мягко сказать давящая… С чего тут плясать?!

Как-то не сразу и обратили внимание на то, что с Мишкиным лицом что-то непонятное творится: кривляется и кривляется. Перекосило его и дергает, как в судорогах — от остывшего, разбавленного какао, наверное. А он, оказывается, нет, — шёпотом, на одной ноте, в момент осипшим голосом сипит: «Ата-ас, пацаны-ы, старшина-а! Ата-ас, старшина! Бык!»

Мы не врубаемся, — молодые же еще.

— Чё? Чё там бормочешь? Чего, Миха? Какой бык?

— Гля, ребя, одного уже на какао заклинило. Ха-ха! Поехал!

— Ты говори нормально. Что с тобой? Живот что ли…

Мишка, не поворачивая головы, выпученными глазами показывает куда-то в бок и назад, на двери. Мы беспечно поворачиваемся… Ёп…шкин кот! У меня опять несуществующие волосы на лысине зашевелились! В дверях в позе разъяренного быка стоит наш ротный старшина. Тот самый! Опять!..

— Эт-то у кого здесь пл-лохо со сл-лухом, а? — голосом, как из пожарного шланга, рычит этот бугай. — Кто здесь мои команды не выпол-лняет?

Мы за столами так и обомлели. Какие ещё команды?!

— Вста-ать! Смир-рна! — рявкает бычара.

Ба-бах! Наши лавки-сиденья с обеих сторон столов с грохотом отлетают, словно ими выстрелили. Ослабевшие, казалось, ватные ноги срабатывают, как новые безотказные катапульты. Мы, вытянувшись, замираем, кто с кружкой в руке, кто с куском хлеба во рту.

— Весь полк давно уже в строю, понимаешь, а э-эти-и… — ревет, буравя нас своими бешеными глазами, старшина. — Раз-згиль-дя-яи! Вам что, ос-собое приглашение нужно, а? У кого здесь, я спрашиваю, пл-лохо со сл-лухом?

— Мы эта… котле-еты… та-ащ… — давясь хлебным шариком, в зловещей тишине, сипит Мишка.

Ой, про котлеты это он сейчас зря… Глохни, Мишка. Молчи! Не надо!

— А-а!.. — Неожиданно расцветает в нежной улыбке старшина (В-во, метаморфоза!). — Так вот в чем дело! — Сладостным голосом восклицает он. — Они, оказывается, котле-еты сидят ждут, голубчики! А мы, там на плацу, значит… Вот оно что! — радуется уже вместе с нами старшина, похоже дошло до него.

— Ага… Ну!.. — расслабившись, расплываясь в дурацки ответных улыбках подтверждаем мы. — А что?

— Хорошо-о, оч-чень хорошо! — елейным голосом «поёт» старшина. — Бу-удут вам, сынки, сейчас котлеты, обяза-ательно щас будут. — Улыбка мгновенно исчезает с его лица, вместо неё на лице возникает маска разъярённого дракона, в нас летит грозное и громовое. — А н-ну, м-марш все отсюда, мудаки, понимаешь, япона мать! Бег-гом все в строй, я сказал, на плац! Разгильдяи!

Мы, с выпученным от ужаса глазами, как ошпаренные сиганули из столовой. Да в горячке, ёшкин кот, летим кто куда. Расположение-то Учебки мы еще не знаем, ну и рассыпались в окрест, как те спички со стола. Завал! Пока разобрались где-что, да куда надо бежать, так вот на плац, да с разных сторон, как те сайгаки, и влетали. Нет, сайгаки, пожалуй, к нам не подходит, дикая живность, как-никак, хотя… Ладно, пусть будет — влетели как десантники — в кино сам видел, так у них всё там здорово получалось. А, в общем, не важно — сайгаки, десантники — главное, что все равно прибежали раньше этого страшилы бугая…

Там, на плацу, на нас глядя, все падали со смеху — чуть ли не в лёжку. На нас показывали пальцами: «Ха-ха-ха! Глядите, вон, ещё бежит! А вон ещё один скачет!.. Ха-ха-ха! И вон, ещё… И вон!..» Вспоминать не хочется. Да, кстати — открытие! Очень хорошо, что в армии штаны-галифе такими широкими делают. Там, на плацу, я и обнаружил, что так с кружкой в руке и прискакал. Точно. Ну и куда её тут теперь девать, как-никак народное добро, не выбрасывать же? Не поймут. Сунул в штаны, и… не стало её. Совсем не заметно. Потерялась, родимая, в тех крыльях-фалдах… Во, дела! Хоть ещё парочку таких толкай. Классные штанишки нам оказывается выдали, я вам скажу, практичные.

После этого случая в столовой мы потом много и часто кроссы бегали со старшиной вместе, и без него… Но он всегда был рядом, заботливый такой, чуткий, внимательный. Всегда нас подбадривал, гонял нас родных, «как сидоровых коз», развивал наш аппетит, при этом часто напоминая про Гришкины котлеты. «Вот же ж, гад, злопамятный какой!»

8. Р-раз, так пальцами, и всё…

Котлеты котлетами, а нас, оказывается, оторвали от несостоявшегося завтрака не просто так, а на очень важное мероприятие. А мы-то, глупые, ещё расстраивались — ох, завтрак, наш завтрак… Строем, повзводно — всё диковинно так! — повели на экскурсию по учебному полку. Да, на экскурсию! Вот что, оказывается, нам нужно было в первую очередь, а не завтрак.

В начале показали ленинскую комнату части. Пожилой подполковник в парадном мундире, замполит учебного полка, долго рассказывал о Владимире Ильиче Ленине. Как он создавал нашу многонациональную Красную Армию. Как лично стоял у истоков создания именно наших мотострелковых войск. Как он все это утверждал разными декретами, постановлениями и т. д. Плохо ел, мало спал, о народе заботился. Еще больше думал, и много писал… Как Коммунистическая партия страны, во главе с ее Генеральным секретарем и другими её верными сыновьями-ленинцами, трудным, но верным путем, от съезда к съезду, ведут наш славный народ дорогой великих побед, назло проискам всяких империалистов-капиталистов, к главной своей цели — победе коммунизма. Мы должны знать и всегда помнить, как наша родная Коммунистическая партия и весь советский народ всемерно и неустанно заботятся о своих доблестных защитниках, своих вооруженных силах, день ото дня укрепляя, усиливая мощь нашей армии и, в частности, наших войск…

В ленкомнате было тесно. Мы стояли, сидели, всё там собой заполнив. Прилежно слушали, следя за тонкой указкой, послушно поворачивая глаза и головы направо-налево, налево-направо. С интересом, как в первый раз, разглядывали портреты с умными, благообразными лицами членов Политбюро, разных кандидатов и просто еще секретарей.

— Итак, — закончил свою речь замполит, — вопросы есть?

Вопросов не было, какие вопросы? Вот пожрать бы сейчас, это да. Но это не здесь, это из другой оперы.

Аккуратно повесив на гвоздь указку, подполковник предоставил слово: «Ветерану Великой Отечественной войны, ветерану части, орденоносцу, бывшему разведчику полка, гвардии старшине сверхсрочной службы Александру Петровичу Вовченко, который доблестно прошел всю войну, имеет несколько ранений, множество наград и до сих пор с честью служит в родной части, передавая свой славный опыт офицерам, прапорщикам и молодым бойцам».

Мы дружно аплодируем. Ну-ка, ну-ка… Давайте ветерана. Интересно!

Из-за спин офицеров вперед протиснулся седой, с бледным лицом в глубоких морщинах пожилой старшина. Парадный мундир его — вся грудь! — почти от погон, и слева и справа, до ремня — украшен многочисленными яркими орденами и медалями — штук сто, наверное, или двести. Много. Очень много. Разные такие, красивые!

— В-во!.. Это да-а!.. — восхищенно прошелестело по рядам.

О войне он рассказывал, как и замполит, обыденно, скучно, как пописанному. Но всё равно его слушали с большим интересом: он, как никак, с настоящей войны, настоящий разведчик!.. Потом засыпали вопросами. И о его ранениях: как, куда, где получил; о его наградах: какие, сколько их, какая самая для него ценная; сколько он немцев лично убил, а сколько взял в плен; а видел ли он Сталина, а Жукова. Кто-то спросил: а Ленина? Офицеры тревожно закрутили головами: почему этот вопрос, с какой целью, кто задал? Торжественность обстановки совсем случайно, неосторожно была нарушена. Старшина вроде как споткнулся, стушевался, начал оправдываться:

— Нет, я никого не видел, потому что мы, разведчики, работали обычно ночью, а днем спали. И я был, то в тылу у немцев, то лежал в госпитале. Так что не довелось, можно сказать, не повезло. А Ленина видел! Да, видел, но в Мавзолее. А Сталина — и на параде — один раз! — и в Мавзолее несколько раз. Вот…

Мы, желая сгладить неловкость от простодушного вопроса, энергично потребовали рассказать какую-нибудь боевую историю. Он вроде не хотел, немного мялся… Но, мы настояли.

— Ну, значит, прошли мы переднюю линию. Прошли, как обычно, незаметно. Но на второй линии пришлось снять двух часовых — мешали. Как? — старшина оживился. — А просто, ножом — р-раз, так, по горлу. А второй немец возьми да и завизжи от страха, как поросёнок, которого режут. Может кто слыхал, нет? Точь-в-точь, короче. А тут же блиндаж рядом, понимаете, немцы же кругом. Что делать? Я дверь открываю и н-на им — туда гранату. Там сразу — ба-бах! Влетаю вслед — всё в дыму, в пыли. Смотрю, ёп-тыть!.. — Подполковник укоризненно кашлянул в кулак. Старшина осекся и поправился, — в смысле, значит, я удивился, — напротив меня стоит какой-то фриц, офицер в смысле. Молоденький весь такой, как и вы вот сейчас… да!.. Мы все ж тогда молодые были… Так вот, я и говорю, стоит этот фриц, живой и невредимый, и целит, гад, вижу, в меня из пистолета. Прямо вот так, в лоб… Ах, ты ж, думаю, пи… — Старший прапорщик вновь осёкся, виновато глянул на замполита, но не стал уточнять, продолжил. — Я, раз, вот так вот по нему из ППШа, с плеча, тр-р-р, стволом, поперек… А он, бац, мой ППШа, и — осечка! Представляете? Никогда с ним такого не было!.. Сколько помню — всегда как часы, как швейная машинка, а тут, понимаете, на тебе, подвёл, осечка! Никогда с ним такого… — То ли восхитился, то ли удивился разведчик. — И у него, главное, тоже слышу, у фрица этого, щелк — боёк, — тоже дупель пусто! Стоим, смотрим друг на друга. Что делать? Ну, я шустрый тогда шибко был, не растерялся, раз так, двумя пальцами, как вилкой ему в глаза, вот по сих пор, вот — показывает на основание пальцев. — И все.

Мы, ошалев, на выдохе:

— И?..

— А и все. Вытер пальцы о штаны, вот так — раз, раз — и все!

Мы опять:

— А немец?

Старшина, чуть рассеянно, переспрашивает:

— Немец? А чёрт его знает, что там немец, не знаю. Он же немец, фриц… да и без глаз уже. — Показывает два корявых пальца рогатулиной. — Все.

Мы растерянно аплодируем. Ну, дед! Ну, орёл!..

Потом нам долго и скучно рассказывают «…о славной боевой истории родной части. Об офицерах, сверхсрочнослужащих, солдатах, которыми по праву гордится часть, полк, дивизия и наши войска в целом. Что служить на Дальнем Востоке — это очень почётно, а служить в нашей части вдвойне почётней…» О, а мы уж подумали… Нет, оказывается, повезло нам.

Но мы устали уже стоять.

Тем, кто сидит, хорошо, лафа, а мы-то стоим. Мест не хватило. Устали. Невнимательно слушаем. Мнёмся, переступаем с ноги на ногу, топчемся, переговариваемся. Лопоухие, стриженые головы, тонкие ещё шеи, чисто пестики в ступе, свободно болтаются в широком пространстве воротничка гимнастерок. Устали долго стоять и слушать. Не привыкли ещё. Отвлекаемся… Побегать бы, иль покурить…

«…заботливые офицеры — командиры рот, взводов, старшины будут вам всегда как родные!.. — Мы ищем глазами нашего старшину. На его каменном, невозмутимом — родном! — лице написана готовность немедленно, сейчас вот, прямо вот тут сделать из нас…»

— Котле-еты!.. — шепчет в ухо Мишка. Мы прыскаем в кулак. Я незаметно достаю из кармана свою кружку и показываю ему. Мишка, видя этот несуразный торжественности момента серый столовский предмет закатывается, хватается за живот, приседает от сдавленного хохота. Давясь от смеха, протягивает мне руку. А… в ней — тоже кружка! Не выдерживая, мы хохочем почти в открытую. Старшина тут же вычисляет нас своим прищуренным стальным взглядом… Вполне натурально давясь, глотаем смех. Окончательно успокаиваемся, получив от своих товарищей по нескольку хороших тумаков в бока и спины. Спасибо, друзья, спасибо!..

«…и младший сержантский состав с их опытом и мастерством быстро заменят вам ваших матерей и отцов. Помогут вам стать настоящими солдатами, доблестными защитниками нашей великой Родины — Союза Советских Социалистических Республик! Всё».

— Р-рота-а-а, вста-ать. Сми-ир-р-на! — зычно кричит наш ротный. Мы встали, что дальше? У нас это получилось вяло, как в школе. Вернее, нам-то что, мы как стояли, так и стоим. А вот эти, которые за партами, пока проснулись, да пока свои зады оторвали — полчаса прошло. Подполковнику это вроде не понравилось. Он кисло отвернулся к группе других офицеров и о чем-то с ними заговорил, — обиделся видать.

— Товарищ подполковник, разрешите выводить? — почти в спину ему спрашивает капитан.

— Да, выводите, — едва повернув голову, разрешает замполит.

Ага, «дядя» обиделся, — понятно. А чего обижаться — накорми, потом и рассказывай…

— Р-рота-а, вых-ходи на улицу стр-р-роиться! — Громко кричит ротный, даже не кричит, а поёт, и мы, давясь в дверях и коридоре, дробно топочем на выход. На улице, снова разобравшись по взводам и отделениям — с трудом, правда, — выровняв носки сапог по линейке (там эти желтые линейки везде предусмотрительно нарисованы), стоим, ждём. Офицеры и старшина-штангист в сторонке что-то обсуждают.

9. Ма-аленькое такое «ЧП»… Локальное

— Слышь, мужики, а нас что, и с обедам хотят прокатить, да? Я, так, например, не согласен. — Это свистящим шёпотом бунтует Гришка Селиверстов (кстати, маленкьий пацан, в смысле солдат, метр с кепкой), и с жаром информирует. — У них точно сейчас должен быть обед, мужики, я знаю. В это время, как раз… Да!

— Ты, «силитёрстый», лучше молчи, падла, со своими котлетами. — Кто-то, коверкая Гришкину фамилию, зло обрывает.

— А чё котлеты, чё котлеты? — недоумевает Гришка. — Я вам, обалдуям, как и Мишка, ору там — атас, старшина, атас. И я же еще виноват. Мы в смысле. Уши надо мыть… котле-еты.

Я узнал тот противный задиристый голос, чувствую, во мне вулканом закипает праведная злость.

— Если б Мишка не вылез со своими котлетами, и ты с ним, «сельдиперстый»… — этот козел все еще продолжает цепляться к Гришке. Нахожу глазами задиру:

— Ты чего доколупался до Селиверстова? По сопатке хочешь? — вступаюсь за Гришку.

Точно, это он. Я узнал этого парня. Этот гундёжник мне давно не нравится. Крупный такой парень, с постоянной — под блатного — ухмылочкой и мокрыми губами. В поезде всю дорогу громко ржал и хвастал про «целок», которых он в своей жизни, несчётное количество переломал. В его рассказах, он, трепач, постоянно был в центре каких-то жутко блатных историй и похабных анекдотов.

— От тебя, что ли, сопля-а? — охотно переключается на меня мордастый.

— Cам сопляк! — Ответно парирую, и ставлю пока на этом точку: потом договорим. Главное, в дальнейшем определились. Не в строю же разбираться.

Он в нашей шеренге стоит по росту вторым, а я, от него через одного, четвертым. Мишка — шестой, но в первой шеренге, перед нами, а Гришка вообще в «хвосте» строя. Неожиданно получаю сзади носком сапога сильный пинок, прямо в кобчик. Почти падаю вперед, на спину впереди стоящего. «Ни хрена себе!» Я никак не ожидал, что он начнет махаловку прямо здесь, в строю, да еще так по-варварски, сзади, в спину… Без предупреждения!

Ребята в строю волнуются — нечестно, пацан. Нечестно бить сзади. Так не положено! Западло! Но двое дерутся — третий не лезет. Это закон.

— Ну, что? — ухмыляясь, выглядывает мордастый. — Мало, сопля?

— Ах ты, с-сучий потрох! — Третий, который между нами, Лешка Мартынов, предупредительно чуть качнулся назад, и я успеваю — очень удачно это у меня получилось — снизу, левой, кулаком въехать ему под подбородок. Клацнули зубы, дернулась назад голова, пилотка слетела, с лица исчезла идиотская ухмылка… Так тебе! Он, зверея, прямо через Леху, хватает меня обеими руками за горло и начинает душить. Я чувствую, он давит, гад, на полном серьезе. Как бульдог, рывками сжимает горло все сильнее и сильнее… В горле хрустит…

— П-падла, ещё и… душ-ши-ить! — хриплю я, пытаясь вывернуться из его потных рук. Но он закрылся Мартыновым, как щитом, и я не могу до него добраться.

Драка идёт почти молча, ожесточенно. От командиров мы закрыты первой шеренгой строя, и нам пока они не мешают.

— Ты душ-шить, да?.. — задыхаясь, хриплю я. В какую-то секунду успеваю, чуть извернувшись, дном кружки (вот где она, моя «люминевая», пригодилась) со всего маху бью его в подвернувшееся ухо. Звук получился глухой, но оч-чень смачный. Всё. Он разжал пальцы, обмяк, но не упал — ему не дали, поддержали с боков.

— Отст-тавить р-разговоры в стр-рою, — оглядываясь, на всякий случай басит старшина. — Что т-такое? — Рота заметно взволнована.

— Что там? — забеспокоились и командиры. — Товарищ старшина, разберитесь.

— Р-рота-а, смир-р-на! — командует старшина. — Пер-рвая шеренга, два шага вперё-од шаго-ом… марш!

Первая шеренга делает два шага вперед. Старшина, заложив руки за спину, не спеша, прогулочным шагом обходит обе шеренги. Быстро, цепко, исподлобья, опытным глазом мгновенно оглядывает каждого солдата. Дойдя до нас, останавливается. Мы оба еще с трудом сдерживаем дыхание, лица у обоих красные, оба взъерошены. У одного распухли губа и левое ухо. Старшина удивленно рассматривает нас. Взвод, кто повернув головы в нашу сторону, кто скосив глаза, замер — что-то будет? Старшина, сделав какие-то свои выводы, ровным голосом спрашивает:

— Фамилия?

— Ефимов. — Слабым голосом отвечает мордастый.

— Не Ефимов, надо говорить, а рядовой Ефимов. Что у вас с губой, товарищ солдат?

— Прикуси-ил, — жалобно тянет Ефимов.

— Прикуси-ил? — Передразнивает старшина, и замечает. — Это бывает. — И продолжает участливо выяснять. — А с ухом у вас что? — Ефимов молчит, переминается с ноги на ногу.

Старшина понимающе качает головой, медленно поворачивается и подходит ко мне. Также молча рассматривает теперь меня.

Не найдя заметных следов и повреждений от произошедшей драки, оценивающе смотрит на мои кулаки. Мне под его взглядом становится жарко, аж пот на лбу выступил.

— Вы, товарищ солдат, тоже не знаете, что у рядового Ефимова с ухом?

— Не могу знать! — неожиданно нахожу я достойную ситуации фразу из какого-то фильма. Как она выскочила, не знаю. Сама собой выскочила, как ждала.

Старшина, уже отходя, останавливается, опять внимательно изучающе рассматривает меня. Качнув бычьей головой, удовлетворенно хмыкнув, уже громко, для всех, почти весело поясняет:

— Вы же не в белой армии служите, да?.. Не могу знать… — передразнивает. — А в советской! Понимаете разницу? Нужно отвечать — «никак нет». Или «так точно». Понятно?

— Так точно, — едва справляясь с волнением, повторяю я. Неужели пронесло? От такого старшины не знаешь, что и ждать.

— Вот и хорошо. А вам, товарищ солдат, — поворачивается к Ефимову, — нужно быть поосторожнее на полосе препятствий, так ведь и зашибиться можно, да? А теперь, бег-гом в санчасть. Во-он, видите крыльцо? — указывает направление. — Это на первом этаже. Скажете, что старшина роты послал: упал с бруса, мол, неудачно выполнил упражнение, пошатнуло. Понятно, нет? Всё. Туда и обратно — бегом. Выполняйте.

Ефимов скосил голову набок, прижав распухшее ухо рукой, потрусил в санчасть.

Нас опять перестроили в две шеренги. Мы снова поправили пилотки, снова подтянули ремни, расправили гимнастерки. Подтянулись, в общем. А что у нас, кстати, подтягивать? Итак живот к позвоночнику подтянуло, как у гончих… без завтрака-то, да и обед что-то подозрительно затягивается. Достоимся тут, дозаправляемся, там всё съедят.

Поглядев на свои наручные часы, командир роты сообщил нам очень радостную весть, долгожданную, желанную: сейчас пойдем в столовую…

— Ур-ра…

— Но… — Почему но! Он сделал выразительную паузу… В строю кто-то за него шепотом продолжил:

— Не все-е! А только тре-етий взво-од.

Крутим головами, ищем шутника, «вот гад, подсказывает под руку, щас схлопочет» А что, действительно, кто их тут знает, в этой армии! Рассчитают на первый— второй… Первые обедать пойдут, а вторые траншеи какие-нибудь копать или что там ещё…

— Р-разговорчики в строю! — Одергивает командир. — Повторяю, так как вы приехали неожиданно… — заметив наши недоуменно вытянувшиеся лица, быстро поправляется. — Вернее, приехали чуть раньше, чем вас ожидали, вас ещё не успели поставить на довольствие. Понятно? Поэтому вас в закладке сегодня нет.

Мы обескуражены, ничего не понимаем, что за закладка? Гудим как улей:

— Как это нас не ждали?

— Снова мы что ли пролетели?

— Какая еще закладка?

— Чё мы тогда сюда ехали?

— А туда же ещё — забо-ота, забо-ота…

— Тих-ха! — перекрывая всех, обрывает горластый старшина.

— Но! — продолжает прерванную мысль командир роты. — Командование учебного полка приняло решение, и сегодня вам на обед и на ужин выдадут сухой паек. Так что всё в порядке. Больше вопросов на эту тему прошу не задавать — едим то, что дадут. А завтра всё будет нормально. Так что всё, бойцы. Вопросов нет — нет! Командуйте, старшина.

— Так, — перенимает эстафету старшина-бычок, — слушайте, бойцы, дальнейший распорядок дня. После обеда, — рокочет старшина, — около столовой перекур, — десять минут. Потом все вместе подметаем территорию городка, — один час. Убираем территорию вон там… — показывает куда-то вдаль, со стороны посмотреть — вылитый Илья Муромец, один в один, только без бороды и коня, уточняет, — там, и около тех вон складов. Понятно? Потом идем в расположение. В каждом взводе, в каждом отделении дружно выбираем помощников младших командиров. После этого быстренько получаем зимнюю форму одежды.

Мы зашевелились, одобрительно переглядываемся. Зимняя форма одежды это хорошо! А действительно, на улице-то уже прохладно. На деревьях-то здесь листьев уже нет, ветки-то голые. Настоящий Дальний Восток, считай пришел, в смысле, холодильник. Шмыгаем уже носами. Да и руки от запястий до ногтей покраснели, замёрзли. Пряча руки от командиров — во второй, третьей шеренгах это запросто, — греем их в карманах. Я левую руку завернул в выступ штанов-галифе, а другая, из-за кружки, не заворачивается, так что греется вместе с кружкой.

— Санчасть передавала, — продолжает старшина, — утром начинаются заморозки. Командование, значит, приняло решение одеть вас пораньше, чтоб не помёрзли, — едва заметно усмехается. — Понятно всем, да? Потом, значит, пришиваем бирки на всех своих вещах, кроме нижнего белья, и учимся подшивать подворотнички. До вечерней проверки должны надраить бляхи, пуговицы, сапоги… Чтоб у меня все блестело, как котовые яйца, ясно? Потом изучаем распорядок дня на завтра. В общем, готовимся. Сегодня отбой в двадцать два тридцать. Завтра первый день занятий. И чтоб во всём у меня был пор-рядок. Ясно? Где этот боксер? — ищет меня глазами, буравит взглядом. — Повторяю, чтоб всё было тихо и без эксцессов. Кто не понял?

Офицеры тревожно крутят головами — что такое, какой боксер?

— Да нет, — успокаивает их старшина, — всё в порядке, уже разобрались. — Поворачивается к нам. — Всем всё ясно?

— Так точно, — почти нормально, как на школьной линейке, хором отвечаем мы.

— Ну, тогда… Р-рота, на-апр-ра-а-во. В столовую шаго-ом… ма-арш!

В строю мы ходить еще не умеем. Все время налетаем на впереди идущего, запинаемся об его пятки сапог, спотыкаемся. Болтаемся в строю, как… не важно что в проруби, но похоже.

— Р-раз… Р-раз… Р-раз-два, три, — задаёт ритм старшина. У него это звучит красиво: раскатисто и бодро.

Мы идем враскачку, как пьяные матросы, толкаемся локтями, вываливаемся из строя. Постоянно сбиваемся с ровного шага. Сбоку, наблюдая за нами, усмехаясь, идут командиры.

— Р-рота-а, стой!

Ну, наконец… Столовая.

В столовой, на одной половине зала заканчивали обедать солдаты из других учебных рот. Среди них была, наверное, и та рота, которая спать нам не дала, грохотала утром собираясь по тревоге. Интересно, куда это они там бегали?.. О, у дневального надо будет спросить, может знает. Сейчас, рассаживаясь за своими столами, рассматриваем друг друга. Они нас — мы, их. Они со спокойным любопытством, мы с завистью — они-то уже настоящие солдаты. У них уже и автоматы есть.

В столовой ровный, невнятный гул голосов. Из общего монотонного шума резко выделяются металлические звуки шкрябающей алюминиевой посуды, шарканье подошв, звон падающих на пол ложек… На столах у всех те же «люминиевые» чайники и тоже без крышек. Такие же большие алюминиевые кастрюли с поварешками, одинаковые миски, кружки, тарелки с хлебом.

— Гля, ребя, у них и черный хлеб…

— А вон, смотри, и белый! — с завистью замечаем элемент явной, к нам, несправедливости.

Все солдаты едят очень быстро. Или уж так сильно проголодались, или времени почему-то нет, торопятся куда-то. Уплетают за обе щеки, только шум стоит. По залу, наблюдая, руки за спину, прогуливаются несколько офицеров. Есть среди них и главные. Один офицер, видимо, старший — с повязкой на рукаве «Ответственный дежурный по полку». Другой без повязки, но на погонах две звезды — подполковник, тоже шишка. Около них тот, который тут утром орал, столовский начальник. Он сейчас в чистой белой куртке, тоже с повязкой. И еще один — он вообще, как доктор, в длинном белом халате.

Командиры, увидев нас, издали так, прищурившись, смотрят, изучают нас, что-то обсуждая. Рассматривают, как парикмахер перед стрижкой — что ж с тобой, мол, парень, сделать-то? Здесь тебе обкорнать или вот здесь выстричь, а?.. У нас на столах почти голяк, только печенье и чайник с чаем. Чай горячий и густой. О! Я такой люблю. Люблю, чтобы был крепко заварен и очень горячий. У-м-м! И печенье люблю! Печенье без ошибки досталось каждому, ровно по две пачки. Печенье расфасовано в маленькие аккуратненькие, вкусно пахнущие кубики-пачечки. Запах от пачек, просто зашибись! Да что тут нюхать, щупать?.. Некогда, некогда… скорее разрываем упаковку — жрать охота! Торопимся… скорее, скорее, — наливаем по полной кружке чая… А-с-с-с! Крутой кипяток ошпаривает губы. Как рыбы, хватаем ртом воздух, студим обожжённые губы, ошпаренный рот. Алюминиевая кружка, вот, падла, нагрелась, как огонь. «Люминий» же — «люминий»! Вот, гадство, не учли! И в руках ведь её не удержишь, пальцы жжет. Нет, её, конечно, можно взять, например, через пилотку, но пить всё равно невозможно — кипяток! Вот, ч-чёрт! Облом называется… Огорченно хрустим печеньем сухомятом, крутим бошками, молча — мимикой — проявляем своё неудовольствие, безнадежно дуем на огненные кружки. Как же здесь пьют такой горячий чай? Но ведь пьют, ещё как пьют, даже быстро…

Взводы, между тем, один за другим встают, по-команде гаркнув, соревнуясь в громкости: «Спа-си-бо!», как в пионерском лагере, только громче, бросаются на выход. А почему бегом? Куда это они? В туалет, что ли? Да нет, вроде рано, сразу-то… Тц-ц!.. Столько непонятного и, мягко говоря, удивительного в армии, хватило бы времени разобраться… Кошмар!

Видим, к дежурным офицерам подходит наш старшина. Они о чем-то там коротко разговаривают и в результате нам приносят ещё по миске нарезанного хлеба, как утром. Классно! Хлеб мы мгновенно рассовываем по карманам на потом, про запас. «Молоток наш старшой, да? — одобрительно восхищаемся сообразительностью старшины. — «Пацан» дело туго знает!» Вдруг в дверях столовой появляется какой-то — опоздавший! — солдат. Голова у него, как у сильно раненого вся забинтована, с большим креном на левую сторону. Распухшая нижняя губа вся раскрашена зеленкой. На макушке кое-как держится ставшая детским корабликом армейская пилотка. Войдя, он растерялся от неожиданности и остановился, не зная куда дальше идти. Встал, как памятник. Тысяча пар глаз — или сколько нас там, в столовой, недоуменно и с интересом уставились на это замотанное в бинты явление. Ложки, как весла над водой, зависли над мисками. Наступила любопытствующая тишина. У группы ответственных офицеров с повязками от удивления замешательство:

— Кто это?.. Откуда?.. ЧП?.. Как?.. Из какой роты?.. Доктор, что случилось?.. Кто это?.. Кто допустил?..

Офицеры мгновенно обступают «болезного», наклонив головы, о чём-то говорят с раненым. Нам, к сожалению, ничего не слышно. Забинтованный солдат заметно растерян, смущенно переминается с ноги на ногу. Руками энергично показывает им, как шёл по одной досточке, вот так вот, балансируя, и как вот так вот, неожиданно вдруг — ветер, наверное, дунул — качнулся, оступился и — ба-бах!.. прямо так влево, и упал… И вот, показывает на голову!.. Горестно разводит руками. Офицеры негодующе закрутили головами:

— Старшина роты! Где старшина? — К ним рысцой подскочил наш бычок-старшина и, видимо прояснив обстановку, быстро успокоил их. Офицеры, укоризненно и сочувственно покачав головами, окончательно расслабились. Айболит, доктор который, на удивление нам всем, придерживая Ефимова за плечи, лично проводил «раненого» за отдельный стол с табличкой «Для диетчиков». Кто такие диетчики мы еще не знаем, но теперь понимаем, это которые больные или раненые. Доктор присел с ним рядом. Видя тот стол, мы уже по-черному завидуем Ефимову.

— Так-кой стол ему одному, падла, достался!

Что именно в тарелках, нам не видно, но, главное, тот стол — который для каких-то диетчиков — заставлен тарелками с едой полностью.

— Тцц… Такая жрачка!.. Вот, гадство, повезло…

— А классно ты его, Паша, отделал. Мне понравилось!..

— Ничего, он и от меня еще получит за «силитёрстова». — Обещает Гриня.

— Гриха, смотри, не убей совсем. — Посмеиваются ребята, внимательно вглядываясь в тот ненавистный нам стол.

— Паха, если этот Ефимов к тебе полезет, я с тобой, ладно? — уговаривается Гришка.

— А бинтов-то, бинтов-то на него намотали. Глянь, мужики, самим, наверное, страшно, да? — злорадствуют ребята.

Ефимов быстро ест и, жестикулируя, о чем-то живо рассказывает доктору. Айболит подперев голову рукой внимательно и с интересом слушает. Изредка ему кивает.

— Ест, гад, сразу из двух тарелок.

— А сейчас, смотри, из кружки запивает. Наверное компот…

— Что же это они ему там такое дали, а? Вот гадство, повезло…

— Мало ты ему дал, Пашка, мало.

10. Второе отступление. Нелирическое…

Драться я вообще-то не люблю, хоть и приходилось не раз. Не чувствую я в этом никакого спортивного вкуса. Мне всегда жалко побежденного. Я и бокс-то поэтому бросил. Ни радости, ни счастья я не испытываю от этого дурацкого мордобойного соревнования. Но вот никак мимо не могу пройти, когда бьют или унижают слабого, особенно младшего. Ввязываюсь без размышлений — сильнее кто там меня или старше, неважно. Встреваю не задумываясь, почти всегда без оглядки на последствия. Чувство справедливости, во мне, родилось, говорят, гораздо раньше меня самого. Я с этим согласен, и не противлюсь этому.

И мне часто попадало, это само собой! И совсем не потому, что я слабее. Просто честного боя, как правило, обычно не получалось. Те, кто задирает слабого или любители драться трое на одного, они всегда, по сути своей, оказывались дерьмовыми пацанами. Поодиночке трусоваты, а вдвоем, втроем уж такими смелыми становились — дальше некуда. Вокруг таких, дерьмовых, почти всегда (от страха, наверное, за последствия) сколачивались «кодлы». Я это знал, но меня это не останавливало, да и не могло остановить: я должен был противостоять — и все. Пружина такая во мне срабатывала. Часто шли стенка на стенку, куча на кучу. Кто сколько, в общем, пацанов мог собрать. Бились и палками, и кастеты применяли… Но это очень редко. Потом ведь за это нужно было отвечать, причём, на полном серьёзе.

Откровенно говоря, драться по-крупному, стенка на стенку, с палками или кольями, мне, например, приходилось не очень часто. Но, если надо, я не избегал, стоял до конца. Уж и не знаю, с чего там пошло, но ходила среди пацанов в городе, в трех его правобережных поселках, молва о моей справедливости и бесстрашии. Наверное, поэтому мне чаще приходилось мирить ребят или определять справедливое наказание обидчику, чем драться. Я это видел и понимал, но гордости не испытывал. На это мне было на-пле-вать. Важно было только одно, чтобы вокруг всё было по честному и справедливо. Каждому обидчику я обязательно должен был сказать, что он дерьмо. Как говорится, невзирая на лица, и на последствия. Это был такой своеобразный стиль жизни.

Чтобы лучше понять взаимоотношения пацанов — от десяти, до шестнадцати лет, — нужно было пожить в том городе, в то время, в их среде и быть их сверстником. Не меньше.

Город Братск, для нас, пацанов, был кем-то, еще до нас, негласно разделен на три части: «Новгород» (Новый город), «постоянный», «индия». В каждом из них были свои «кодлы», свои вожаки, свои порядки, и своя территория. Ступить на которую, без драки, было практически невозможно. Били чужака или группу чужаков серьёзно, до крови, пока те с позором не убегали. Если ты, конечно, не с девчонкой. Точнее, пока ты с девочкой — тебя не тронут. В этом случае — табу.

Странно так в жизни получалось, но в девчонок влюблялись почему-то именно с тех, с чужих территорий. «Походы», «прорывы» на чужую территорию серьезно проверяли чувства, закаляли и формировали характер. Причем, как не маскируйся, любовные привязанности почему-то сразу же становились известны хозяевам тех территории. И места вероятных «ухажёрских» встреч всегда находились под их постоянным физическим контролем. Прогуливаясь с девочкой на чужой территории, ты всегда мог быть уверен, сзади, в отдалении, всегда идет, плетется, группа хмурых пацанов решительного вида. Причем, не мешая. Но стоило тебе проводить её домой, — ты в кольце. Это было всегда, на всех участках, строго в её границах, без пощады. Спросите, как мы, живя в разных поселках, находили себе девочек? Это просто.

В городе был единственный спортзал, где мы, все, постоянно участвовали на разных городских школьных соревнованиях. То в качестве участников, то в качестве болельщиков. Спортзал находился на территории Постоянного поселка. А все городские смотры школьной художественной самодеятельности проводились в новом городском Доме Культуры в поселке «Энергетиков». У нас, значит. А городская летняя танцплощадка, на которую мы ходили только большой толпой, находилась на «Постоянном». Вот, практически в этих, в основном, трех местах, мы случайно и знакомились а девочками. Влюблялись. Сильно влюблялись. Напрочь! Со всеми вытекающими из этой ситуации последствиями. Кстати, все девочки понимали и ценили мужество и героизм своих «чужеземных» поклонников. Часто даже спасали своих воздыхателей, провожая их аж до самой границы со смежной территорией. Делали они это, нужно заметить, к сильному огорчению сопровождающих их «тёмных сил». Но негласный уговор всеми соблюдался неукоснительно. Договор дороже денег, все это знали.

И если я, пацан с «новгорода», был приглашен на проводы в армию к одному из лидеров «Индии» — это о многом в городе говорило. Меня, впрочем, это мало занимало.

В то время, в моей жизни было два огорчающих обстоятельства: отец с ремнем и учителя. Или наоборот: учителя и отец с ремнем. Но, как говорится — от перемены мест слагаемых, то есть результат для меня не менялся. Учителя меня не любили главным образом за мою ершистость и непокорность, и мстили мне по-своему, по-бабьи. О какой справедливости можно говорить, если на всю школу, из мужчин, один только физрук, не считая, возможно, директора. Все остальные — женщины. А женщины… Женщины!.. Я не мог терпеть даже миллиграмма несправедливости ни к себе, ни к своим одноклассникам. Меня задевал учительский эгоизм, высокомерие, их скрытый садизм. Я старался терпеть, сколько мог, но не прощал жестокость, цинизм, их бабскую субъективность, просто наглость, наконец. Что стоит их дурацкое деление класса на любимчиков! За ярлыки, которые они, походя, на всех навешивают! За ехидство! За желание все время сломать, подчинить… «Классная» обычно выравнивает класс под свою гребенку, подстраивает всех под свой характер, а я не мог приравниваться, пристраиваться, и тогда классная, наткнувшись на меня, останавливается, зверея: «А кто ты такой тут вообще, а? Ты нам характер свой здесь не показывай. Посмотрите-ка, ребята, на него, а? Ишь ты какой. Откуда ты такой, герой, выискался? Хочешь, чтобы я отца твоего вызвала к директору, да? Хочешь, чтобы тебе досталось, да? Хочешь?»

Ну, и как я, пацан, мог им противостоять?.. Огрызался, конечно, грубил. В знак протеста пропускал уроки. Мне за это снижали оценку по поведению, и «классная», в отместку, занижала по своему и другим предметам. Мне, и в назидание всем, учителя красочно расписывали страницы моего дневника несправедливыми комментариями и призывами срочно повлиять. В общем, грозились оставить на второй год, даже отчислить…

Отец, конечно, в ярости: «Ах, ты, сукин сын, фамилию мою позорить?!», и все такое прочее.

Армейским ремнем, или что подворачивалось под руку, вымещал силу своих родительских «праведных» эмоций. Хлестал ремнем с пряжкой налево и направо. Доставалось и матери, если пыталась защищать. Ну, скажите, что я мог сделать? Я убегал из дома, ночевал в подвалах, в колодцах — там всегда кто-нибудь из пацанов, таких же как я, обитал. Там было хорошо, тепло и душе уютно. Опять и снова пропускал уроки классного руководителя, да и другие… Конечно, я понимал, что все это было мне же во вред. Но как я еще мог сохранить себя, чувство собственного достоинства? Как я мог иначе противостоять?.. Короче, характер у меня такой вот, протестный. Понятно?

Естественно, ни о каком комсомоле, тогда, и речи не могло быть.

11. Держа-ать ножку, я сказ-зал…

Покурив после так называемого обеда, под легким моросящим дождём быстро, играючи, запросто, промели указанную территорию. Подметать-то, в общем, было и нечего, кроме редких желтых сухих листьев, отломившихся коротеньких веточек, да блюдец луж, быстро заполнявших мнлкие вмятины на рельефе. Ни банок тебе, ни газет, ни папирос — мусора, в привычном понимании, на территории учебного городка и не было. Веники нам выдали неудобные: толстые, без черенков. Даже двумя руками держать их было трудно. Приходилось согнувшись, махать им, держа обеими руками. Все торопились, да и дождичек подгонял. Передвигались шеренгами, согнувшись, как китайцы на уборке риса. Махали вениками, как косари.

Косил Я-ась коняшину. Косил Я-ась коняшину.

Ко-осил Я-ась коняшину. Погляда-ав на дивчину!

С непривычки быстро устала спина, замерзли на мокром ветру руки. Намокла пилотка, спину холодила гимнастерка, штаны промокли сзади и на коленях. Продрогли…

Сыро. Холодно. Ветрено.

Мы на улице не одни. Неподалеку, на плацу, топают молодые солдаты, отрабатывают строевой шаг. Почему молодые? Да потому что такие же лысые, как и мы. Их немного, человек двадцать пять. Наказание такое, похоже, получили… Отрабатывают строевой шаг по команде сержанта, по разделениям.

— Дела-ай, р-раз, — распевно командует сержант, — дела-ай, дв-ва!..

Солдаты вначале поднимут ногу с вытянутым носком, замрут на секунду, потом со шлепком по лужам припечатывают плац. Опять секундная пауза, и другой ногой:

— Дела-ай, три!.. Дела-ай, четыре!

Они тоже промокли насквозь. Их командир, в аккуратно подогнанной форме, втянув голову в плечи, нахохлившись, как воробей, руки колесом, ходит рядом. Нарочито сердито, по-командирски, насупив брови, покрикивает:

— Ножку держать. Дер-ржа-ать, я сказа-ал! Ты чё, не понима-аешь, что ли? Ур-род. Будешь у меня ходить до завтра. Все будете ходить до з-завтра!

Молодые солдаты пытаются выполнять команды: держать равновесие, тянуть носок, удерживать ногу на весу. Это плохо удается. Ноги устали, сапог стопудовой гирей тянет вниз. Нога дрожит, условная верхняя точка все ниже и ниже. Мышцы в ноге сводит судорогой.

— Выше ногу, я сказ-за-ал. Выше! Еще выше. Та-ак. Дер-ржа-ать! Дер-ржа-ать! Н-ну!

Солдаты с поднятыми ногами замерли, стоят. Вся гамма усилий и отчаянья ярко выражена на их лицах. Ноги предательски самовольно, медленно, мелкими рывками, прямо на глазах клонятся вниз. Не помогает и корпус, как противовес, отклоненный назад.

— А кор-рпус дер-ржа-ать! — предусмотрительно усугубляет положение младший командир. — Держать, я сказал, бля!

Сержант с видимым злорадством ждет касания плаца чьей-либо ноги. Раздумывает пока над карой, которую он назначит для этих слизняков. Оснований для наказаний у командира хоть отбавляй. Корпусом не раскачивать, раз! Плечи не поднимать, два! Руку в кулак перед грудью и фиксировать на уровне плеч, три! Сзади рука прямая, четыре! Подбородок тянуть вверх, пять! Головой не крутить!..

Столько еще много всяких разных поразительных тонкостей, столько ещё неожиданных премудростей на учебном пути молодого солдата… На чём запросто можно и подловить.

— Ага-а! — радостно восклицает младший командир, дождался. — А я кому говори-ил ногу держать, а? Говорил?

Молодые солдаты, шмыгая носами, стоят, обреченно понурив головы, виновато и глупо улыбаясь, переглядываются. Отдыхают. Они остановились в какой-то неприемлемой для армии, бездарной, по армейским меркам, танцевальной позиции: слегка присев на одной ноге, а другую вытянув вперед. Полька-бабочка получилась какая-то… Команды-то «отставить» не было, вот и стоят так, ждут следующую команду. Сил уже совсем нет, да и замерзли они — сыро. По мнению их командира, зрелище они собой представляют весьма жалкое, даже противное: раскисли, сопли распустили… Ф-фу! Это окончательно выводит младшего сержанта из себя:

— Та-ак, значит, вас мои команды не каса-аются, да? Хорошо, — заводит себя сержант. Вы, значит, кроссика у меня захотели, да? Я вам устрою сейчас кроссик, устрою. А ну, уроды, слюнтявые, спр-рава по два, вперёд, бего-ом… марш!

Солдаты со вздохом, собрав остатки воли и сил, покорно, на полусогнутых, захлюпали сапогами в сторону кроссового полигона. Впереди, некоторое время задавая резвый темп, бежит младший командир. Затем он на бегу пропускает взвод вперед, покрикивая, подгоняет отстающих. Совсем выдохшихся грубо тащит за рукав.

— Быстрей, быстрей, я сказал. Ну!

Потом опять резво бежит в голову строя, подгоняет направляющих, разгоняя, увеличивая итак запредельный для солдат темп…

— Впер-рёд, дохляки, впер-рёд… Напр-равляющи-ий, я кому сказа-ал шире ша-аг! — гонит сержант, подхлестывает командой.

Ему нравится бегать. Ему нравится вот так жёстко демонстрировать себе и подчиненным свою силу и власть. Через их боль, властно управлять толпой этих сосунков-недоносков. Ему вообще нравится быть первым. Ему нравится играть в армию. Он только что на «отлично» закончил сержантскую школу, и у него неплохие виды на будущее. Это его замполит учебного полка рекомендовал оставить в Учебке натаскивать молодых солдат. Это его к ноябрьским праздникам изберут секретарем комсомольской организации — замполит твердо сказал: готовься. Глядишь, через год, если все будет хорошо, он получит рекомендацию самого замполита в кандидаты в члены партии. А там, если постараться, на гражданку можно выйти уже с партбилетом и очень хорошо устроиться. После армии с рекомендацией, да с партбилетом, считай, все двери тебе открыты. Только выбирай. И в институт можно, и инструктором в райком, горком… Мест теплых много… Что еще толковому парню нужно? Ничего. Только постараться нужно, показаться всем. А чего тут стараться-то, — командуй и командуй, бегай себе да бегай. Это же не гайки у станка целыми днями как заведённый точить. Как дурак, в смысле. А он нет, он точно не дурак. И цель у него в жизни есть: всегда и везде быть первым. Любой ценой быть первым. И тогда всё будет. Главное здесь — не сорваться.

— Впер-ред, я сказа-ал! — И дождь совсем не помеха, даже ещё и лучше. — Ну-ка, не отстава-ать. Быстр-рей, быстр-рей! Сл-лизняки…

Ему совсем не трудно, даже легко. Он сильный, он — командир. Тут его власть. Ощущение своего могущества придает ему новые силы. Он неутомимо бегает вдоль всего строя…

По кроссовой тропе взвод растянулся неприлично далеко. Извивается на ней, как зеленая грязная гусеница. Солдаты задыхаются, совсем похоже выдохлись. Они уже не бегут, одна видимость, еле плетутся. Корпус падает вперед, а ноги едва успевают догонять падающее туловище. Земля ещё туда же — подводит, от мелкого дождя раскисла, местами уже прикрыта лужами воды. Солдаты спотыкаются, оскальзываясь, хватаются друг за друга, вместе падают. Гимнастерка, пилотка, брюки, сапоги — всё намокло, всё вымазано в грязи, прилипло к горячему телу. Портянки у солдат сбились, натирают ноги… «Ничего! Здесь вам армия, бля, не детский сад», зло отмечает про себя командир.

— Впер-ред, впер-ред! — сержант упрямо гонит задыхающихся от бега солдат всё дальше и дальше. На таком сильном контрасте, он очень доволен ощущением своего физического и морального превосходства над ними.

— Ещ-щё один кр-руг… дохляки… Н-ну!

А у нас все идет по распорядку. Как нам старшина-бычок обещал, так все и движется.

Помощников младших командиров мы выбрали очень быстро, за одну минуту. Вводная имела примерно такой смысл: «Вы должны выбрать в каждом отделении таких солдат, которых уважаете, кто дисциплинирован… они будут помощниками младших командиров в вашем воспитании на правах ефрейторов». Это что ли значит как ефрейтором? Ефрейтором? Ни за что! Я, например, сразу отказался. По-нашему, по-армейски, ругательного слова хуже, чем ефрейтор, нет. Ну, пожалуй, еще «доносчик». Они равны. И тот и другой — стукачи, по-нашему. «Конечно же, не я. И не я. И не я. Самоотвод. Нет… нет…» Так мы дружно отреагировали на эти должности.

Но желающие вдруг нашлись — сами. Кто бы мог подумать! Они как-то так игриво, полушутя: «А можно мне?.. И мне… И мне…» Самовыдвиженцы хреновы… Никто их и не воспринял всерьез. Нами же они не выдвигались, правильно? И не из уважаемых они вовсе. Да и не знаем мы их ещё, так — никто они, в общем. Но других кандидатур не оказалось, а эту поставленную задачу нужно было срочно закрывать, она нам была неприятна. Да и нужно было переходить к получению шинелей. Ну и мы, легкомысленно так, подняли руки за этих самовыдвиженцев. Нам бы кто подсказал, нам бы предвидеть последствия… Нам бы глянуть в этот момент в глаза этих желающих получить маленькую, но все же власть. Ох, какой огонек сверкнул и погас под прикрытыми от удовлетворения веками — ну наконец! А мы, слепые, торопились… Потом не раз вспоминали эти выборы. Целых три месяца не могли от этих стукачей-помощников избавиться. Да! Но, это потом. А сейчас…

Сейчас мы, исколов иголками все пальцы, пришиваем погоны на шинель. Шинель у каждого новенькая, жесткая и очень длинная. Мнем, щупаем материал. Материал похож на валенок, только тоньше и мягче. Под пальцами серая, шершавая, плотная колючая шерсть. Неужели теплая? С сомнением рассматриваем отсутствие обычной теплой гражданской подкладки. Не замерзнем?..

— Когда холодно, должны шубы выдавать, — успокаивает всезнающий Гриня. — Я в кино видел.

— Мужики, а здесь, на Дальнем Востоке, зимой правда очень холодно, да? — спрашивает узкоглазый, круглолицый Кушкинбаев из Казахстана.

— Конечно, бабай, а как же! Это ж Дальний Восток, считай, Север. — Балабонит Гриня, и голосом, каким детей пугают, кривляясь, басит. — И в страшной тайге-е, живут стра-ашные и ужа-асные ти-игры.

— Р-р-р-р… — с удовольствием, на разные голоса, включаемся мы.

— Мяу!..

— Гав, гав!.. — весело это подтверждаем.

Мы, орлы второй учебной роты, первого взвода, первого отделения, сидим в теплой бытовке. Ну, может ещё не орлы, это я так, к слову сказал, серость обстановки чтоб скрасить. Скорее орлята. Но иной раз послушаешь нас, так уж «курлычем» меж собой, лучше любых матерых орлов, в смысле мата. Шутка! А если серьезно, какой орленок не мечтает быть орлом, правильно? «Будь готов — всегда готов!». «Партия сказала, комсомол ответил есть!», «Орлята учатся летать…», «Сегодня орлята, завтра орлы…». А у нас, в армии, с нами так и будет, будь спок, товарищ. «Эй товарищ, больше жизни…» Что-то меня опять понесло «не-в-ту-степь»… Отогрелся, наверное. А у меня с детства — сколько себя помню — такие вот сильные патетические «забросы». Сам себе порой удивляюсь. Ритм у меня такой внутри бравурный сидит. Бурлит там все время, как заведенный… Не даёт на месте спокойно сидеть, — как сейчас вот. Ладно, не будем отвлекаться. Повторяю, мы, полуголые орлята одного учебного полка, сидим в своей бытовке в одних кальсонах. Остальная одежда: сапоги, пилотки, портянки, гимнастерки, штаны — развешены на спинках кроватей по всей длине казармы. Сохнут. Старшина разрешил: Развешивайте, сказал, но только до построения. Мы и заголились… Не вообще, конечно, частично. Сидим сейчас, как те девицы под окном, верите, нет — смех сказать — шитьем заняты, ага, шитьём! Естественно, треплемся.

— А ничё у нас старшина, да, ты? Здор-ровый мужик, как кабан.

— У него и голос классный, как из пожарного шланга!.. Ему или попом в церкви работать, или в опере петь — «Сме-йте-есь по-яйцы, над разбитой…», в смысле «занято»!

— Не по-яйцы, а паяцы.

— Да?.. — Мишка умолкает, раздумывая морщит лоб. — Слушай, а похоже… Паяцы-пояйцы… Совсем похоже. Слышь, мужики, а я каждый раз, когда слышу, думаю, и почему это нужно смеяться по самые яйца… И как это, вообще, по-яйцы? Ха-ха-ха… — Весело и заразительно над собой смеётся. — А оно вон как, оказывается, — паяцы. Ха-ха-ха, паяцы-пояйцы!

— Уши надо мыть… — Хмыкает узкоглазый Кушкинбаев.

Мишка нисколько не обижается:

— Кстати, а кто они такие, эти самые паяцы?

— А хохмачи, вроде тебя…

— Ага, как наш старшина. И такие же горластые.

— Точно, наш старшина как р-рявкнет, пацаны, у меня сразу сердце бульк в пятки, и мурашки по коже.

— И штаны мокрые…

— Отвали, трепач.

— Сам трепач.

— Ребя, а кто видел, как он сегодня «склёпку» на турнике сделал и подъем силой, а? Здорово, да?

— Ага! Я как увидел, ну, думаю, все, писец турнику пришёл — вырвет сейчас все растяжки с корнем, и пи…ся наш бычара под аплодисменты на пол. Здорово было бы, да, мужики.

— Турник шалашом, и пол в щепки.

— Я бы посмеялся…

— И я бы…

— Он бы вам потом посмеялся…

— Это точно. Как пить дать.

— Слушайте, он, наверное, гимнаст в прошлом.

— Ты чё, какой гимнаст? Гимнасты же не такие. Ты глянь, какая у него шея, а бицепсы, а ноги… Он штангист или борец — точняк. — А может, боксер? Кулак у него — видали? Как вмажет в лобешник, мало не покажется.

— Вот гадство, не пришивается, — нервничает маленький Гриха. — Вторую иголку сломал. Что там, у погон внутри, резина что ли? — Ысс…

— И у меня не пролазит. Все пальцы, гадство, исколол. — Кривясь, жалуется Хохналидзе.

— Эй, слушай, какой Север? Север-то — на севере, — вдруг с запозданием реагирует Кушкинбаев, — а здесь — Дальний Восток. Ты карту помнишь? Холодно там, где живут белые медведи. А где живут тигры и коричневые медведи, там должно быть тепло, да? — продолжает допытываться «ученый сын степей».

— Ну, значит, будет тепло-о, — мечтательно соглашается Хохналидзе. — Слушай, когда тепло, это очень хорошо! Вот у нас в Тбилиси…

— Ха, гля, мужики, Вадька погон пришил, кривота-кривотой.

— Сам ты кривота. У себя посмотри. Еще ни один не пришил, — обижается Вадим.

— А мне всегда бабушка шила, — сообщает Пачкория.

— И я никогда не шил, и не гладил, и не стирал, — хвастает Вадим. — Нет, — вспоминает, — один раз стирал. — С сомнением рассматривает свою работу, косо пришитый погон. Вздыхает: — Пойти старшине показать, что-ли, может, пойдет? Не отрывать же…

— Ага, сходи. Пусть тебе наш папочка поможет пришить, — предусмотрительно съежившись, детским голосом пищит Гришка.

— Гриха, ты у меня щ-щас схлопочешь. — Коротко замахивается Вадик. — Прибью, хохмач липовый. — Но Гришка вовремя отскакивает на середину комнаты и, выкинув шинель обеими руками в сторону, как плащ тореадора замирает в позе коровьего убийцы. — А! Ну, ну… давай, давай, мычи! Мму-у!

Но Вадику сейчас похоже не до этого. Он, держа перед собой на вытянутых руках шинель раздумывает — нести или нет. А, махнул рукой, ничего вы не понимаете. Понёс-таки старшине свое творение.

В нашем армейском шитье, оказывается, есть одна тонкость. Её очень трудно освоить, но «старики» говорят, что можно. По времени, это происходит где-то к концу учебки. Значит, это целых три месяца исколотых пальцев, издерганных нервов, километры израсходованных ниток и штабеля иголок. Одни расходы, в общем. Чтобы это понять, сосредоточьтесь, пожалуйста, на проблеме. «Секите» генеральную установку: «на внешней стороне пришиваемого вами предмета не должно быть ни шва, ни следа, ни точки от ниток!» Представляете, разве такое возможно? Нет, конечно. Нитка обязательно остается. Она или проваливается, не задерживаясь в подворотничке, или нитка просто обрывается, или иголка пребольно колет палец — уже десятый! — или она, подлая, вообще ломается! Проблем у нас с шитьем, поверьте, выше крыши.

То ли дело чистить сапоги или пуговицы, или бляху ремня наконец. Милое дело! Щеткой туда-сюда, туда-сюда! Тут — «Асидол», там — сапожный крем… Минут пять, десять интеллигентной работы — ширк-ширк, шорк-шорк… Глядишь, всё блестит, как котовые эти… в смысле самовар.

Вернулся Вадька с понурой головой. В одной руке шинель, в другой злосчастный погон.

— Она вернулася в слезах, оставив честь ему и плавки… — закатив хитрые глазки, со скорбным лицом выдал экспромт Гриня.

— Прибью!.. — обрывает насупившийся Вадька. — Между прочим, старшина сказал, что у меня получается лучше, чем у некоторых, — заявляет он, скептически глядя на наши потуги.

— Да? Слушай, это заметно. — Похоже ехидничает всегда серьезный Кошкин-Бабай.

Кстати, когда говорит Кушкинбаев, мы его зовём то «Бабай», то «Кошкин-бай», то «Кошкин-Бабай», он не обижается, его круглое лицо всегда неподвижно, а глаза спрятаны в узких щелочках, и не поймешь, как сейчас вот, где он шутит, а когда говорит серьезно.

Вадька не успевает отреагировать, его с грустью и мечтательностью перебивает Стас, он белёсый, из Прибалтики, латыш кажется:

— Эх, сейчас бы мою сестренку сюда. Она бы вмиг всё пришила, — с грустью замечает он.

— А она у тебя красивая?

— Кто, сестренка? Что ты, конечно! — Лицо у Стаса расплывается в счастливой улыбке. — Представляете, она у нас с детского сада, как начала там что-то шить-вышивать, так с тех пор все сама дома и шьет. Мамке во всем помогает… Умница!

— Слушай, а её фотка у тебя с собой есть? А сколько ей лет? — всерьез интересуется Гришка.

— Она у нас уже взрослая, в четвертом классе учится.

— Фу-ты, ну-ты! А я уже и жениться собрался, — притворно расстраивается Гришка.

— Ты-ы? — удивляется Стас неожиданной для него перспективе. — Да никогда!

— Чё никогда? — не понял Гриня. — Почему это? Я ж не на тебе женюсь, а на сестре твоей, балда. — Резонно парирует.

— Н-нет! — отчего-то зверея, заявляет Стас. — Я её брат. И я не разрешу ей, ясно?

— Так она же в меня влюбится… В меня! Понимаешь? Ты-то здесь причем? — Упорствует озадаченный Гришка.

Этот захватывающий диалог уже переходит на уровень опасных, повышенных децибел — пахнет дракой. Мы в замешательстве молча наблюдаем за этой неожиданной вспышкой, ничего не понимаем — чего это они завелись…

— Не вл-любится! — орёт Стас.

— А вот вл-любится! — верещит Гришка.

— А я сказал, н-нет, — упорствует Стас.

— Кто ты такой, чтобы она в меня не влюбилась? — Белея от обиды, кричит напрочь отвергнутый Гриня.

— А ты-ы кто такой?

— Это я кто такой?..

Они, отбросив шитье уже подскочили (перья дыбом), встали в боевую стойку. Один высокий, другой маленький… Нужно срочно разливать.

— Стоп, стоп, стоп! — встаю между ними. — Эй, чего вы в самом деле? Нашли, когда делить шкуру медведя… — спиной отодвигаю Гришку подальше. — Стас, девчонка-то еще маленькая — подрастет, сама решит. — Поворачиваюсь к Гришке, — и ты, Гриха, кончай доставать, жених… Научись, вон, пуговицы правильно пришивать.

— А чего я-то? Он шуток не понимает, а я виноват, да? — Недоумевает отвергнутый жених.

— Это не шутка, а моя сестра. — Не унимаясь, стоит на своем Стас.

— Ну и пусть твоя сестра, мне-то что? Мужики, чего это он? Я же пошутил.

— Всё, всё, кончайте. Я на ней женюсь. Всё! — шуткой закругляю их спор.

— Вот тебе, Павел, можно. — Совершенно неожиданно реагирует Стас. — А этому балабону — нет.

— Ничего себе! Пронину, значит, можно, а я, значит, извините, балабон? — опять вспыхивает Гриня, но спохватывается, примирительно машет рукой: — Ну ладно, ладно, — молчу. Пашка, на свадьбу-то, хоть, пригласишь?

— Конечно. Уж тебя и Стаса обязательно. Шей, давай.

— Между прочим, старшина сказал, — с не прикрытой ехидцей вставляет Вадик, — кто не успеет всё пришить, на ужин не пойдет. Да вот!

О, на ужин?! Очень вовремя он это сказал!

Угроза остаться без ужина существенным образом меняет дело. Шустро принимаемся за прерванную работу.

На заметку молодому воину!

Ужин, какой бы он ни был, ни под каким предлогом тебе, солдату, пропускать нельзя. Солдат, помни! Это на руку твоему (нашему) врагу. Тебе это надо? И нам не надо. Так что… не зевай!

(Один из наиважнейших законов армейской жизни, после Его Величества Сна, разумеется).

12. Первое письмо. «Мама, я хочу домой!»

Натянув мокрые ещё робы, сгоняли на ужин. Ну, не сгоняли, протопали… Протопали-протопали. Естественно, строем… Подумаешь, не так выразился… Разница всего лишь в терминологии, а так, один… этот, как его… Сходили в общем, посетили.

Нас ждал чай, хлеб, и рожки… Не козьи рожки, не рога от быка, а из муки, макароны которые, только не длинные, а коротенькие и серые, да! Смех, в общем, получился, не ужин! Рожки, как я помню, это, обычно, гарнир к «чему-то». Здесь, рожки — факт — были, а вот того, к «чему-то», не было. Но мы помним: «мы-сегодня-не-в-закладке». В общем, проглотили эту проблему, прое-ехали. С небольшими запасами хлеба в карманах, строем прошли в курилку, потом, также строем, в расположение роты.

Рассадили нас в ленинской комнате роты, зачем-то раздали по простому карандашу, по листочку бумаги и по почтовому конверту. А, понятно, письма, значит, писать будем. А кому? Министру обороны? Ха-ха… Шутка! Конверт совершенно чистый, без почтовых марок, линеек и надписей. Наше удивление и немое любопытство — «а почему «пустое»? — было удовлетворено ответом: «Так, спокойно, взвод! Ваши письма в канцелярии полка будут проштемпелеваны военным армейским треугольником. Марки поэтому не нужны, не бойтесь, не потеряются». Понятно, письма пойдут как с фронта. Классное начало. Затем нам продиктовали наш правильный армейский адрес, чтоб ответы куда-надо приходили. И это здесь оказывается продумано, хорошо!

— А кому будем писать? — октябрятским голосом, прозвучал чей-то бесхитростный вопрос (Мы ещё друг друга плохо знаем, и внешне, и по фамилиям, тем более по голосам). Кто спросил не важно, главное, молодец, пацан, вовремя спросил.

Очень не праздный вопрос, как может кому-то показаться. Для личных писем, как известно, состояние души, время и обстановка должны быть соответствующими, созреть как бы, проявиться… А тут: на тебе бумагу, пиши, давай. Приказ. Как это?! Домой писать под приказом? Так под приказом не пишется, не получится… Наверное, что-нибудь армейское: заявление какое или там просьбу… Не ясно. Вот почему прозвучал вопрос. Ягодка ответить не успевает.

Кто-то уже выскочил с расхожим ответом:

— На деревню дедушке пиши, не ошибёшься. Ага!

В толпе всегда есть такие остряки-самоучки. Рота дружно гогочет… Нормальная реакция, если в тепле, да после ужина… А так… глупо, конечно.

— Ага, мамке или жене… — усмехаясь, басит старшина.

Это предложение рота воспринимает особенно радостно, дружно гогочет над последним предположением старшины, вертится на сиденьях, ищет глазами того, с октябрятским голоском… Который, понятное дело не только жены, раздетой женщины не видел. Га-га-га… Го-го-го… Забыли, похоже, зачем и собрались… У нас только зацепи эту тему, только намекни, и… Она заманчивая, желанная, многоплановая, естественно беспредельная, но старшина её безжалостно рубит (Вот, гад!).

— Тих-хо, р-рота! Успокоились. — Именно так, резко и беспардонно.

Глохнем, не набрав обороты.

А тут и замполит роты, молоденький лейтенант, с ярким румянцем на щеках, по фамилии Ягодка (ну и фамилия у поца, «ягодка-конфетка», ехидничала между собой рота), включился в процесс (дремал, что ли), с нажимом в голосе предложил нам: «Предупреждаю, особо, товарищи солдаты, думать над тем, что вы пишете об армии. Помните, категорически ничего нельзя писать о том: где вы служите, что делаете, чем кормят, что вокруг вас делается, кто ваши командиры, любые фамилии, численность, кто рядом с вами служит, адреса… Ничего плохого об армии писать тоже нельзя, понятно? Письмо может попасть в руки нашему врагу. Представляете, что может получиться? Этого допустить нельзя. За это трибунал, и всё! — убедительно прихлопывает рукой по столу. — И ещё. Пишите, пожалуйста, без матов. Помните, вы солдаты Советской Армии. А ваши письма, — замечает укоризненно, — иной раз просто невозможно читать — сплошные маты!»

Мы дружно гогочем. А что тогда писать?

— Пашка, — громко шепчет мне Стас, — а что, здесь все письма вскрывают?

— Мм-м, наверно. — Пожимаю плечами.

— Все-все? — Не верит.

— Твои обязательно. Отстань, Стас. — Отмахиваюсь. — Откуда я могу знать? Я ж тоже здесь первый раз!

На всё про всё нам дали тридцать минут…

— Завтра ваши письма отправят.

«О! Письма домо-ой, это о-очень хорошо! Та-ак… Хорошо, что завтра отправят! А о чём писать?» В голове абсолютно пусто. В мыслях и чувствах путаница. Я, да и мы все, в растерянности. О чём же писать?! Такого поворота мы не ожидали, не приготовились. А тут, на тебе — тридцать минут… Попробуй, успей. И в распорядке этого не было. Да нет, дело даже не в распорядке. Этот лейтенант такого наговорил, что и писать-то теперь не знаешь о чем. Напишешь, как есть — прямиком попадешь под трибунал. Эта «ягодка» найдет, за что зацепиться, и всё, хана тебе. Тогда, о чем можно писать? Написать бы вот так, коротко и лаконично, как в телеграмме: «Мама, я хочу домой!» Или, еще точнее: «Мама, забери меня отсюда. Скорее забери. Забери!» И послать… Куда послать? На деревню дедушке, как Ванька Жуков, да? Вот ситуация. А если с другой стороны подойти — кому писать. Матери? Нет-нет, только не ей. Ей всего этого не опишешь. Правду скажешь — расстроится, слезы… Соврёшь — всё поймет. Значит, опять расстроится, снова слезы… А ей врать нельзя. Мама, дом — это больное. Как о матери здесь вспомню, наваливается жуткая тоска. Хожу потом, как мешком из-за угла пришибленный. Нет, только не ей. Во всяком случае, пока не ей. Сначала нужно осмотреться здесь, убеждаю себя, разобраться в ситуации… И уж только потом… После.

Оглядываюсь…

Стриженые головы в недоумении крутятся, как в школе, говоря одними глазами: дай списать! Вопрошают: а ты кому пишешь?

Идея! Нахожу вдруг решение, — писать нужно девчонкам, они ведь ждут. В памяти, подтверждая, мгновенно всплывают слова песни: «А дома, в далекой сторонке, где белые вишни в цвету, о нас вспоминая, вздыхают девчонки, девчонки, которые ждут…»

Точно, они же, которые ждут — ждут? Ждут. Вздыхают? Ясное дело вздыхают!.. Вот, им-то сейчас и нужно излить душу… Можно спокойно врать про солдатскую любовь, про невыносимую тоску, про муки ожидания, ну и тэ дэ, и тэ пэ. Про любовь, короче. Тем более что этого добра действительно (у меня, например) в огромном избытке. Каждую ночь во сне такое снится!.. Рассказать — не поверите! Такие чудеса видятся — сердце от любви на части рвется. А по утрам все кальсоны уделаны. «Прямо истика-аишь весь!» Вот гадство, какой тонкий механизм! Только подумаешь, а ещё и представишь… все, «он» уже, как штык, уже в рабочем состоянии! Я что ли виноват, если природа у меня такая? Да только ли у меня одного. Утром все пацаны такие, это ж по торчащим «ниппелям» хорошо видно, не спрячешь…

Но как хорошо-то во сне! Такие мощные, яркие цветные видения… живые, реальные ощущения. Лучше и не бывает, наверное! Но всегда угнетает одно, каждый раз девичий образ — любимый образ, желанный образ! — совершенно неуловим. То есть я все её тело очень хорошо вижу, очень хорошо чувствую и очень хорошо знаю… Понимаете, знаю! А вот лицо всегда неуловимо, неузнаваемо. Вот уже кажется всё, вроде уже вижу её смутный образ… уже чувствую её любящее тело… вот уже мы переполнены огромной нежностью, любовью друг к другу… уже чувствую сладость её губ, уже ощущаю наши горячие, трепетные тела, наше слившееся в одно на полувдохе дыхание… я знаю… я чувствую её… я люблю её… всю-всю… Любимая! Моя любимая! Но… кто ты, кто? Назовись. Покажись. Кто? А-а-а! Нет! Не-ет!.. Не… Всё!.. Ушла… Исчезла… Кончен бал, погасли свечи… Стирай кальсоны!

Такая гармония, в том или ином варианте, почти каждую ночь во мне, в моих снах звучит, как этакая грандиозная мажорная феерия чувств на фортиссимо. Именно Грандиозная, Мажорная и на Фортиссимо! Вы один Ниагарский водопад вот так вот, весь, сразу представить себе можете?.. Представили? Хорошо. А десять таких водопадов… Представляете? Отлично. Так вот, у меня — сто «Ниагар чувств» сразу! Понятно?! Но, что самое убийственное в этой моей ночной сказке — каждый раз в финале этой Грандиозной феерии, увы, всё разбивается одной единственной трагической, очень печальной, до остановки сердца, диссонирующей вопросительной нотой: «Кто же всё-таки она?.. Кто? Кто?» Загадка. Что после этого скажешь: минор, он и есть Минор! Уделанные кальсоны утром — это мелочь. Это — ничто. Хотя всё перед этим — Нечто! Так и просыпаешься — всё в тебе торчком: и душа, и тело, и…

Будущему воину. Теперь понятно, почему, главным образом, солдаты большую часть своей службы любят спать? Правильно, поэтому… Ну и пусть.

«Пу-у-сть солда-аты немно-о-го по-спя-я-ят!»

Так кому же писать… Вопрос! Мгновенно перебираю в памяти лица всех знакомых девчонок, которые сильно и не очень сильно «убивались» от предстоящей разлуки со мной. Вглядываюсь в них, сопоставляю с привычным памятным ночным чувственным образом моей, той, единственной и желанной. Вспоминаю их одну за другой. Примеряю к образу, переставляю их местами и так и эдак: нет, ни одна не соответствует моему внутреннему эталону. Ни верхними частями, ни нижними, ни со спины, ни сбоку… Не сливаются. Ни одна (это открытие очень меня расстраивает), даже с натяжкой никто из них не подходит. Даже если?.. Да даже и если! Не она, и все тут!..

Такая вот печальная чехардень получилась, приехали называется… Кому же тогда писать, кому?

Оглядываюсь. Вокруг меня, прилежно склонив головы в одну сторону (точь-в-точь школьники), мои товарищи пишут… «сочинение турецкому султану» о том, как они ехали в армию… О, идея, как же я забыл? А друзья? Мои друзья, там, на гражданке… Разве они не ждут? Ещё как ждут. Вот с ними и можно поделиться всем накопившимся. Излить душу… Стоп! — тут же останавливаю себя. — Ягодка не дремлет! Он бдит за мной, как те империалисты. Вот гадство, как же тогда всё это описать… чтоб не написать? Тянуть, пожалуй, нельзя, время выходит. Командиры уже поглядывают на часы. Ладно, всё-всё, пишу: «Здорово были, ребята! Как вы там живете? Мы доехали хорошо. Уже выдали солдатскую форму»… Мелькает тревожная мысль: о солдатской форме писать тоже наверное нельзя, это же про армию! Решительно зачеркиваю, дописываю: «Мы переоделись. Здесь всё здорово. Помылись в бане»… Интересно, а про баню можно? А, пусть.

— Так, взво-од, закан-нчиваем писать! — прерывает уже почти ровный поток мыслей старшина. Все тревожно зашевелились, загудели, заволновались, зашаркали сапогами. Оказывается, не я один так долго собирался, да размышлял.

«Здоровье хорошее, — торопливо продолжаю дописывать, — здесь весело. Ребята все свои в доску. Как там девчонки, Ольга, Светка Валька и другие? Дайте им всем мой армейский («армейский», решительно зачеркиваю) адрес. Пусть пишут. Узнайте, кто из них больше переживал? Всё, пишите. Да, зайдите ко мне домой. Матери скажите, мол, всё нормально, доехал. Скоро напишу. Дайте ей мой адрес Всё. С солдатским приветом»… Зачеркнуть «солдатский» или нет? Нет, не буду, пусть читают, злорадно думаю об «империалистах-ягодках» и подписываю конверт. Облизав противную на вкус липкую полоску, заклеиваю конверт. Всё. Лети с приветом, вернись с ответом.

— Письма все передаем сюда, на первый стол. — Припечатывая рукой угол стола, лейтенант Ягодка показывает куда именно.

Солдатские конверты осторожно и бережно вспорхнули над столами и нежно улеглись белой, тревожной стопкой на краю стола. Мы с тоской смотрим на них. Завтра их грубо и больно проштемпелюют и через шесть-семь дней они достигнут своего адресата — будут дома. А еще через неделю из дома придет ответ. Хорошо! Очень хорошо! И когда это будет? Это будет… будет… А какое сегодня число?.. Не помню.

Размышления перебивает команда.

— Взво-од, вых-ходи на улицу стр-роиться. — Обрывает трубный голос старшины. С трудом, нехотя поднимаемся, вываливаемся из-за столов. Теплая волна воспоминаний о доме еще держит, но, растворяясь, медленно уже гаснет…

— О-отставить. — Резко командует старшина. Мы недоуменно садимся.

— Взво-од, вста-ать! — Вновь рычит старшина. Мы соскакиваем, как училка с кнопки. Вытянувшись, стоим.

— Во-от так, — одобрительно рявкает старшина. — Уже лучше. Взво-од, — мы предупредительно дергаемся на выход, — сесть! — совсем уж несуразицу, на наш взгляд, рычит старшина. Мы в недоумении останавливаемся… падаем на стулья. Чего это он?.. Опупел бычара!

— Взво-од, встать! — Мы на ногах.

— Взво-од, сесть! — Мы падаем.

— Взво-од, встать! — Мы подскакиваем. Замана-ал!

— Взво-од…

Мы, не дожидаясь известной команды, садимся.

— Вых-ходи строиться! — старшина улыбается одними глазами. Доволен, гад, подловил нас! В этом, наверное, и есть суть армейского юмора… Но размышлять некогда…

Сшибая всё на своем пути, ломимся к выходу. Командиры, довольные разминкой, переглядываются: будет толк. А как же, — разводит старшина руки, — не впервой замужем!

13. О воде. Ода баку… и не только

В нашем распорядке, кажется, одни только построения. То и дело слышится: «Взво-од, строиться!..» «Второе (1-е, 3-е, 4-е) отделение 2-го (1-го, 3-го) взвода, строиться!..» Первая (2-я, 3-я, 4-я) рота, строиться!» Кошмар просто! Заман-нали!

Вот опять. Слышите? Наверное, снова нас пересчитывать будут… или что? Ну, понятно! На этот раз посвящено вечернему осмотру. Старшина, все младшие командиры осматривают наш внешний вид, попутно содержимое наших карманов, рюкзаков, тумбочек. Немедленно (совсем категорично!) указывают на наши недостатки, делают замечания, показывают. Мы внимательно слушаем, смотрим. Это особенно важно потому, что старшина отметил: «Показываю, бойцы, только один раз. — Внушительная грозная пауза дополняется демонстрацией внушительного кулака. — Смотрим сюда, и навечно запоминаем. Та-ак, — обходит строй, внимательно осматривая каждого новобранца. — По внешнему виду проблемы у всех одинаковые, — замечает он, — пилотки сидят неверно, подворотнички пришиты плохо. Младшие командиры, — указывает им старшина, — задача понятна?

— Так точно! — Разноголосо, с готовностью выстреливают они.

— Внимание всем! — Зычно кричит старшина. — Подтянуть ремни вот так — показываю! — чтобы только большие пальцы рук могли войти. Понятно? — Неспешно движется вдоль строя, поучает. — Все смотрят и делают вместе со мной! Делаем так… Потом расправляем гимнастерку назад прямо до позвоночника. — Идет вдоль строя, смотрит. — Хорошо. Теперь смотрим сюда. Сжали кулаки, большие пальцы вот так, — широко отведя свои кулачищи в стороны, показывает, как у всех должно получиться. — Затем руки прижимаем к бёдрам. — Демонстрирует стойку оловянного солдатика. — Запоминаем: в строю, по команде «смирно-вольно», стоять только вот так! Не иначе! Всем ясно?

— Так точно! — кричим почти дружно.

— Хор-рошо! Теперь, товарищи бойцы, обращаю ваше особое внимание: руки должны быть — ни спереди на яйцах, ни сзади на жопе, ни, тем более, в карманах… Всегда, и только вот так! — Показывает. — Понятно?

— Так точно!

Твердим, как попугаи.

— Увижу, у кого руки будут в карманах в строю или вне строя, — наряд вне очереди, в сортир или на кухню, причем надолго, вам будет обеспечен. Гарантирую! — Для усиления важности сказанного, добавляет. — До конца учебки, короче! И, к этому, еще карманы зашью. Всем ясно?

— Та-ак точно! — Вполне сносно отвечаем. Хотя, недовольны почти все. Карманы он видите ли нам зашьет, а куда потом хлеб складывать? Кстати, вспоминаю, какой хлеб вкусный был! Ничего вкуснее в жизни не ел. Это что-то! Жаль, мало досталось. А вода, какая бывает вкусная! Вода… Ооо!

Кстати, о воде.

У нас в роте на табурете стоит эмалированный бак темно-зеленого цвета с крышкой и надписью «2-я уч. рота. Для питья». В гигиенических целях пить воду нам категорически разрешено только из этого бака, и только из краника. Из-под крышки, ни-ни… За этим, говорят, строго следит санинструктор учебной роты.

Мятая (замятая, помятая, но не битая…) алюминиевая кружка надежно привязана к баку длинной, на вытянутую руку, железной цепочкой. Краником никто, конечно, не пользуется. Очень редко. Это уж, если только гурманы какие от гигиены! Так долго стоять и ждать, пока набежит из краника вода, могут, пожалуй, только они. Или которые садисты. Потому как, я замечал, стоит только тебе брякнуть цепочкой от кружки, даже если тихонечко, если чуть-чуть, как за твоей спиной уже кто-то сопит, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, как в туалете, и уже дергает тебя за рукав, торопит: «Ну, ты, кончай, давай, быстрее пей, ты чё!..»

Бак непрерывно в работе.

В такой же непрерывной карусели звенит и цепочка. Гремит и крышка. Бухается в воду кружка… естественно, вместе со всеми «стерильными» пальцами… Зачастую, аж до манжета гимнастерки (А он, этот манжет… не к столу будет сказано!..). За этим, стыдясь своей никчёмности, глухо шлёпает мятая эмалированная крышка. Топчется в ожидании нетерпеливая очередь… Через короткую паузу, — пока там: глыть, глыть… — либо кружка, звеня цепочкой, хлопает об крышку, либо кружка, зависнув при передаче, снова булькает в воду.

Обычно кружку воды пьют долго. Очень долго. Отставив мизинец и локоть в сторону, чуть согнувшись, чтоб на себя не капнуть, вытянув губы трубочкой, прикрыв глаза от видимого удовольствия, пьют, смакуя и причмокивая, одобрительно при этом качая головой: «Ох, хороша! Хорош-ша-а!» Выстроившаяся, не очень большая, но очень нервная очередь ждёт. Страждущие с боков и сзади нетерпеливо заглядывают в лицо пьющего счастливчика, гнусавя, поторапливают: «Ну, ты чё…», «Чё присосался-то…», «Чё так долго…», «Давай быстрее… Один ты тут, что ли…», «Ну… ну!..» Остатки, кто не осилил, сливают в ведро, стоящее тут же, под баком. Напившийся, секунду размышляет: поставить кружку на бак, повторить или передать следующему!.. Осмысленное решение реализовать обычно не успевает, его руки уже пусты. После этого он мгновенно, и уже бесцеремонно (кружки же у него уже нет, чего ему здесь торчать?!) выдавливается с передней водопойной позиции, быстрее, кажется, стреляной гильзы из патронника. С устным угрюмым сопровождением в спину: «Хорошего помаленьку. Не верблюд. Вал-ли отсюда!» На его месте, долгожданную воду, томно закатив глазки, уже смакует следующий, который очередной…

Время от времени дежурный по роте, случайно заметив — или ему сообщают — посылает своих шустрых помощников наполнить быстро пустеющий источник жизни. Свободные дневальные энергично подхватывают бак «под белы ручки» — краном вперед, краном назад — и топочут в умывальник, — наполнять. Недолго поплескавшись там, с трудом наполнив… Кстати, не пробовали набрать полный бак воды, если он не входит в раковину под кран? Нет? А мы уже можем. Как-как!.. Как говорится: сходи в солдаты — сам узнаешь! Шутка! Это у нас армейский юмор такой, не обижайтесь. Если вам рассказать — как! — вы вовек воду из бачков пить не будете… Короче, и мы можем не очень полный принести, это даже легче. Но ведь и быстрее выпьют же, понимаете?

…Дневальные, вихляя бедрами, щедро при этом обливая случайно подвернувшихся, главным образом свои широченные штаны-галифе и сапоги в придачу, не в ногу возвращаясь, тащат бак, расплескивая за собой воду по всему полу. Страждущие в это время, вытянувшись извилистой цепочкой уже стоят у пустой табуретки, в нетерпеливом ожидании посадки заполненного бака на его законное место… Нервничают!

— Ну, че они там, блин?..

— Только за смертью их, падла, посылать…

— Ну! Ну…

— О, несут!

Бухнув на табурет на четверть уже пустой бак, дневальные подхватывают большие влажные тряпки и быстро растирают воду по всему коридору. Порядок такой! Влажная уборка вроде прошла: санитария с гигиеной, в общем.

Гремит крышка… Звенит цепочка…

Шлёпает кружка…

Беспрерывно, с утра, до самого отбоя. И потом ещё…

Вкусная водичка! Очень вкусная! Главное — хол-лодная! Попить бы сейчас!.. Но, нельзя, — мы в строю. Опять или снова — без разницы. Главное — стоим!

— Та-ак, кто там засыпает в стр-рою? — рокочет старшина, пружинистой походкой обходя строй. Внимательнейшим образом вглядывается в наши лица.

Мы таращим глаза, демонстрируем абсолютное отсутствие сна, гля, мол, ни в одном глазу! Но старшину это, видимо, не убеждает.

— Так, бойцы…

Вот, гад, что-то придумал. Не дай бог, опять пробежка. За окном вовсю льет дождь.

— Давайте-ка мы с вами перед отбоем разомнёмся. Чтоб, значит, сон лучше был. — Хитро улыбается старшина. — Кто ещё не заметил в роте турник?

Ха! Как же, как же, старый знакомый! Мы еще в школе, на уроках физкультуры не знали как от него отделаться. На всякий случай дружно киваем головами — а как же, только ради него сюда и приехали!

— Очень хорошо! — радуется вместе с нами старшина. — Слушай вводную: в висе пять подъемов до подбородка — тройка; восемь подъемов — четверка; десять — отлично. Если меньше пяти — будем всю ночь тренироваться. Вопросы?

Мы молчим. Ни хрена себе вводная!.. Перед казнью бы покурить.

— Вот и хорошо, — удовлетворенно заявляет старшина. — Молчание — знак согласия.

Он еще хохмит! Кто тут вообще нашего согласия спрашивал? Я перед отбоем, лучше бы что-нибудь поел или спокойно книжку почитал.

Пять подъемов до подбородка… Ха! Ну даёт! Кошмар! А почему не пятнадцать? А если, например, четыре с половиной? Засчитывается как пять или нет? У нас, например, в школе засчитывали.

— Показываю один раз. — Старшина подходит к турнику. Чуть присев, легко взлетает вверх к перекладине и повисает на вытянутых руках. Ага, фиксирует, — скептически отмечаем про себя. От нагрузки, в нём же сто… или сколько там килограммов, железная перекладина резко провисла, растяжки от неожиданности тревожно пискнули — сейчас лопнут. Стало очень интересно! Весьма даже! Старшина — без напряжения, с удовольствием подтянулся — раз за разом, целых пятнадцать раз! И на шестнадцатый свободно вышел наверх обеими руками подъемом силой. Затем, ловко перекувыркнувшись вокруг перекладины (растяжки опять, тонко-тонко звеня, опасно завибрировали на последнем, кажется, издыхании… Сейчас!.. Лопнут!.. Ну… Ну!), старшина мощно, но пружинисто обеими ногами делает красивый соскок, — хоп! Как ласточка крыльями, взмахнув руками, ставит точку. Мы дружно выдыхаем: Ф-фу, гадство, не лопнули! А, жаль! Получилось бы ещё эффектнее.

В общем-то, и ничего особенного. И наш физрук тоже так иногда мог сделать. Но этого допроситься могли только девчонки. У него так же красиво получалось, даже лучше, хотя наш физрук против этого бугая, если посмотреть — ягненок против коня. Но тоже сначала был такой же резвый, шустрый… Тоже за неполный месяц атлетов из нас когда-то грозился сделать. Ха, ха!

Расправив гимнастерку, старшина уступает место под перекладиной.

— Так, начали, — делает приглашающий жест.

Желающих, в смысле добровольцев, не оказалось.

— Спр-рава, по одному, впер-рёд марш! — не дождавшись радостного ответного порыва, грозно командует старшина. — Н-ну!

Это другое дело, так бы сразу и сказал. А то, «начали», «начали»…

Вяло, по одному, враскачку, скромно подходим, прицеливаемся на перекладину. Кое-кто из ребят, даже профессионально поплёвывает на ладони. Ух, ты, это, наверное, которые на «десятку» идут! Орлы, значит. А по виду и не скажешь вовсе — цыплята и те бодрей выглядят. А, догадываемся, это у них понт такой, на руки плевать! Так это и мы можем.

Несколько раз вначале приседаем под перекладиной, как бы разминая, подкачивая ноги. И, после дружеского рыка старшины: «Заснул там, что ли, ёп… пона мать?» — резко набрасываемся на железяку. Зацепившись за нее, свободно уже и непринужденно раскачиваемся в висе.

Нет, раскачиваться бы не нужно, не нужно… это ослабляет. Нужно сразу бы так — раз, раз!.. Эх!.. По школьной привычке, глядя со стороны, про себя, оцениваем ошибки товарищей. Ребята, как мокрое бельё на ветру по виду, извиваясь всем телом, делают под перекладиной судорожные рывки вверх и вниз. Тянутся из последних сил вверх, и подбородком, и выпученными от натуги глазами, лишний раз пытаясь дотянуться до перекладины. Привычно, в ускоренном темпе, считая один подъем за два.

А старшина в это время, дежурный по роте, все дневальные, наши соседи солдаты из первой учебной роты, все кто был в это время, глядя на наше «представление», весело ржут, покатываясь со смеху. Нет, были и среди нас орлы, конечно, были. Они взлетали вверх, подтягиваясь аж до… шести раз. Но они не в счет, их были единицы.

А вот и моя очередь… Тц-ц!.. Бляха муха!

Я удачно — как и планировал! — легко выполнил четыре с половиной подъема. Вовремя отцепившись, почти на две ноги, красиво так, с неглубоким креном носом вперед и соскочил. Оп, ля!

Таким вот образом, под всеобщие хохот и аплодисменты, вся наша рота успешно прошла по одному кругу. Не столько на ночь размялись, сколько окружающих повеселили. Отсмеявшись, утерев слёзы, старшина торжественно, но с грустью, поставил нам всем твердую двойку. Правда сказал, что это ещё хорошо — мы его порадовали. Он-то как раз думал, что будет единица. Вот даже как! Но с уверенностью пообещал, что через две недели каждый из нас будет подтягиваться не менее десяти раз. Он — это уже видит!

Ха, точь-в-точь, как наш школьный физрук. Они, взрослые, видать, все оптимисты… Да это в форме, в одежде, мы такие большие, даже огромные. А посмотрите на нас в бане или на пляже… Колбаса колбасой! Не мышцы, а жир, а в лучшем случае — просто костлявые ребра. Нас нужно кормить, кормить, и снова кормить. И правда, скажите, какие у нас могут быть физические показатели, если мы сегодня не в «закладке»? Чего доброго, нас и завтра нечаянно забудут, а там, глядишь, и вообще… допрыгаемся до Шопеновского марша.

— Ро-ота-а, приготовиться к построению на вечернюю прове-ерку-у! — голосом, срывающимся на петушиный, громко кричит дневальный. Ну наконец-то время подошло к отбою. Это одна из лучших армейских команд. Это значит, у нас, у меня, у всей роты есть свободных пятнадцать минут на туалетно-курительные дела. Нужно обязательно осмотреть свой внешний вид, не забыть почистить пятки сапог. О-о! Носки и пятки сапог — это не фити мити! Это первое дело на вечерней проверке. И только потом, после проверки, звучит эта долгожданная команда: «Рота, отбой!»

Эту сладостную команду солдат только и ждет невзирая ни на какие времена года, ни на какие погодные условия, ни на какие внутренние и внешние катаклизмы. Ждет её изо дня в день, час за часом. Целых пятнадцать часов в сутки, начиная с утреннего подъема. Одну единственную команду, ну, может после команды «построения в столовую», или «в увольнение». Сюда еще можно добавить команду «в кино!» и «на дембель!» Стоп, о дембеле я сейчас зря сказал, об этом сейчас не надо, только душу травить, лишнее расстройство. А расстройств у солдата и так по…эти самые… гланды. Действительно, до дембеля нам сейчас, как до Луны… Пожалуй, что до Луны-то еще и поближе будет. В общем, спать! — это святое. Отдай — родина — солдату восемь часов сна и не греши!

Минут за пять до построения все уже с нетерпением поглядывают на часы, висящие над дневальным, и крутятся около места построения, чтобы быстрее и быть первыми. Чтоб быстро!

И вот дневальный открывает рот (Но перед этим он сначала полную грудь воздуха набирает… Мы это видим!.. Потому что ждём!), громко кричит (А в голосе — довольно приятные нотки вибрируют, радостные.):

— Рота-а, стро-оиться на вечернюю прове-ерку!

Слышишь музыку смысла, читатель?! Не слышишь?.. У-у! Значит, в армии не был, не повезло. Это бывает! Просто верь наслово. Читай дальше!

«Стро-оиться на вечернюю проверку-у…»

А вслед за дневальным замкомвзводы, из разных взводов разными голосами, раскатисто, как бы соревнуясь на звание «лучший командирский голос», перекрывая грохот и топот сапог несущихся в строй солдат, вразнобой громко подхватывают:

— Тр-ретий учебный взво-од…

— Пер-рвый учебный взво-о-д…

— Втор-рой учебный…

— Втор-рая учебная р-рота (Пер-рвая…), ста-анови-ись!

— Р-рота-а, р-равня-яйсь. Отста-авить. Р-равня-яйсь, о-отставить. Попр-равили головные уборы-ы. Носки подр-ровняли. Животы убрали…

А вот с животами-то у нас и нет проблем. Они у нас и так всегда к хребту подтянуты.

— …Смотрим гр-рудь четвертого человека-а. Р-руки где? Где р-руки, я спр-рашиваю? Почему на яйцах? Из кармана руки… Я сказал, носки подр-ровня-ять… Р-рота, р-равня-яйсь… Ща кто-то у меня точно пиздюлей получит, кто русского языка не понимает… Шаламов, Ахметов, бля!.. Кому сказано? Ну!

Стоящие в строю, приводят себя в бодрое состояние, выравнивают нужные параметры.

Внимание! Только для молодого солдата.

Вечерняя проверка — это серьезный армейский ритуал. После удачной — именно для тебя! — проверки ты можешь без пересадки попасть в так долго ожидающую тебя кровать, а можешь и прямиком пойти отрабатывать тут же заработанный наряд.

Какой наряд? За что? А за всё, и за просто так. На первом году службы, пожалуй, проще сказать, за что ты не можешь попасть в наряд, и то нужно сильно напрячься. А уж в учебке-то и подавно. Ну, посуди сам: полы — тебе, солдату, нужно учиться мыть? Нужно. А где, спрашивается, этому учиться? Естественно в армии! А в туалете нужно наводить порядок (а там ведь извините, нужно отмыть всё и везде, кроме потолка)? Нужно. А краны в умывальнике кто за тебя драить будет, чтоб блестели, как котовые яйца?..

Стоп! Кстати, о яйцах.

Интересный вопрос.

В армии эталоном армейской чистоты всегда почему-то считаются котовые яйца. По крайней мере, почему-то только их всегда и приводят в пример: «Чтоб всё у меня блестело тут… как котовые яйца!» Смачно так, со знанием дела требуют командиры. Причем, требуют командиры любого уровня, все, без исключения (наверное, все в одной военной школе учились!). А я и не знал раньше, там, на гражданке, о таком эталоне чистоты, и никогда прежде не слыхал. Нет, я серьезно, товарищи-граждане, у кота что, действительно яйца такие блестящие, да? Кто видел? Я никогда не замечал этого, и не присматривался к ним, к котам этим. Надо бы выяснить. В смысле восполнения пробела… Только, где здесь выяснишь, когда никакой другой живности, кроме нас, солдат, тут и нет.

Так вот, продолжим перечень основных солдатских проблем в армии…

Нужно солдату долбанные эти краны в умывальнике драить? Конечно, нужно. А в канцелярии роты пол мыть? А в классах? А в бытовке? А в коридорах? А на лестницах?.. Да мало ли где. К примеру, в той же столовой, если нужно тонну картошки там, машину лука, капусты, моркови почистить за десять минут — пожалуйста! За милую душу! Тысяча солдат справа, три тысячи солдат слева, и через пять минут всё готово — с перевыполнением. Что-то помыть, где-то перенести, переставить… Да нет проблем! А когда, скажи, солдату эту науку можно осваивать? Правильно, конечно же, ночью, день для другого! Ночь-то — она длинная, работай себе, солдат, да работай, никто не мешает. Спрашивается, а суточный наряд для чего? Он-то что делает? Какой же ты, читатель, однако… Не «умничай», пожалуйста. В армии, это неуместно! Отвечаю. Суточный наряд тоже пашет. Но — вместе с тобой, солдат, и после тебя. Когда тебя отпустят, уже совсем сонного, уже ничего не соображающего спать. Вы-то, молодые ещё, неопытные, быстро засыпаете. Суточный наряд, правда, тоже. Но вместе… Вместе вы, до того как заснёте, успеваете кучу самых разных, самых важных и самых необходимых заданий на пользу Родине выполнить. Это безусловно! Это конечно! Абсолютно… Дневальные уже могут, как бы это сказать, за твой счёт — «молодой» — чуть-чуть расслабиться, передохнуть, сил набраться. Да и вообще, когда людей в наряде много… Стоп! Неправильно сказал. Не — людей, — людей в армии нет, надо говорить — солдат. Вот сейчас правильно — солдат!.. Когда, значит, солдат в наряде много, они не только друг другу… мешают, но и, вроде бы, как бы и… Или нет?.. Или да?.. Или… А чёрт его в этой армии поймет, зачем это всё, и кому надо. Короче… Вы, поняли теперь, да? Вот и хорошо. В общем, не зевай там, парень… эээ, солдат!

О, вернёмся к нашему построению, командир роты из канцелярии вышел…

— …Сми-ир-рна! Р-равнение на-пр-раво. — Старшина печатает шаг в сторону командира роты. — Товарищ старший лейтенант, третья учебная…

Мы, вытянув подбородки, заломив шеи, демонстрируем солдатскую выправку. Командиры уже вдвоем, дружно печатают сапогами к центру строя. Чётко повернувшись к нам, старший лейтенант громко здоровается, это на ночь-то глядя: «Здравствуйте, товарищи!» Мы радостно, от всего сердца, кто в лес, кто по дрова, но громко, рубим что-то бодро-ответное. Старшина морщится, но командир — молодец, мужик! — взглядом успокаивает старшину, ничего, мол, ничего, для начала сойдет. Пройдясь вдоль строя, поздравил с первым нашим учебным днем, оглядел нас, и разрешил проводить проверку — перекличкой это называется. Мы, слыша, как отвечают соседи по казарме, так же громко и коротко гаркаем: «Я! Я! Я!..» Потом нам зачитывают распорядок на завтра с сильным акцентами на занятия. Политзанятия — это очень важно! Уставы — это жизненно необходимо! Строевая — вопросов нет…

— Вопр-росы?

Ага, дураки мы что ли, на ночь глядя вопросы задавать? Нет, конечно. Молчим в тряпочку, ждем команду «отбой». Уже с ног валимся. Скорее, скорее спать…

— Хорошо. — Отмечает старший лейтенант и поворачивается к старшине. — Ваши хозяйственные дела. — Уступает ему своё место.

— Так, — прокашливается в кулак старшина. — Нарядчиков у нас сегодня нет, — чуть усмехнувшись, многозначительно добавляет, — ещё! Но на усиление наряда… — делает многозначительную паузу, — пер-рвая шеренга, на первый — второй, рассчитайсь.

Эту сложную команду, в приемлемом для старшины варианте, мы смогли выполнить где-то с третьего раза. Я четвертый по счету, но во второй шеренге, значит, будь я в первой шеренге, попал бы во вторые номера. Старшина командует:

— Пер-рвые номера, ша-аг вперё-од, марш. — Первые номера делают несмелый, скорее осторожный шаг вперед. — Напр-ра-аво. — Продолжает тренировать свои голосовые связки старшина. — В распоряжение дежурного по роте шаго-ом… марш!

Наши первые номера, с недоуменно-обиженными лицами — за что? — невесело потопали к ожидающему их с театрально распростертыми объятиями дежурному по роте. Во, «повезло» первым номерам!.. Сочувственными взглядами провожаем их, «залетевших»,… Может, конечно, и нужно где-то, что-то прибирать, но не унижая, не через наказание, я думаю… Нечестно это. Подло. Жалко ребят, отмечаем про себя, жалко.

— Вторые номера-а, со-омкни-ись. — Старшина руками показывает, чтобы мы ужались. — Рота, равня-йсь, смир-рна. Одна минута — отбой.

Мы бодро затрусили к своим койкам. Но… Вот, чёрт!..

Мне, например, одной минуты хватило только подойти к кровати, снять гимнастерку, и расстегнуть брюки… Как прогремело:

— Р-рота, подъём. Ста-анови-ись! — Рокочет старшина. Мы, удивляясь старшине, свихнулся что ли, сундук, надеваем всё в обратном порядке.

В узких проходах межкоечного пространства мешаем друг другу, суетимся, толкаемся, безнадежно путаясь кто в портянках, кто в рукавах, кто в штанинах… Кое-как потом выстраиваемся. Конечно, расстроились от всего этого! Даже оскорбились многие… На лицах откровенное удивление, полнейшее непонимание: «Чего это такое старшина себе позволяет? Сам же сказал отбой… Отбой есть отбой! И нечего тут выдрючиваться-выпендрючиваться… Раскомандовался, понимаешь»…

Так мы в этот вечер тренировались где-то…дцать раз… Я и со счёта сбился. Тренировались.

Кое-какого успеха начали достигать уже после четвёртого, или пятого раза. После очередной команды «рота отбой» почти научились резко, с места, как на короткую дистанцию, стартовать к своим койкам. Уже на ходу, как бешенные, срывая с себя всё что можно снять. Со злым рычанием, как стадо львов или бизонов, ломимся, тренируясь, то к койке, то от койки… То — «становись»! То — «отбой»!.. «Становись»!.. «Отб…» Ко-шмар! И главное, что безмерно нас поражало, всё равно не укладываемся в установленное старшиной время. Представляете? Даже в последний раз мы, ещё не веря, минут пятнадцать — в состоянии готовности резкого старта из положения лёжа — ждём от старшины продолжения этого тренинга.

Вздрюченные, лежим… А старшина спокойно обходит наши стартовые площадки. Внимательно изучает, оценивает состояние и готовность отдельных его элементов, и всего комплекса в целом. Задумчиво качает головой — есть над чем работать, есть!

Лежим, тяжело, шумно дыша, в любую секунду готовые сорвать с себя одеяло, рвануть с коек в строй. Затаившись, ждём… Сейчас… Сейчас!..

Обойдя все кровати, старшина уходит к дневальному. Тот вытягивается, отдаёт честь. Они о чем-то коротко переговариваются… Старшина развалистой походкой удаляется к гремящим, кто пустыми, кто полными ведрами нарядчикам — нашим товарищам. Неужели можно расслабиться! Ещё не веря, крутим головами: «Всё, что ли? Ушёл или хитрит, гад, притворяется? Кажется, ушёл… бугай… гад, козёл, сундук, надсмотрщик, инквизитор… Наконец-то!..» Медленно, на всякий случай очень осторожно, расслабляемся.

Спа-ать…

Пять-десять минут назад тело такое сильное, такое легкое, послушное, в кровати становится тяжелым, как бы отдельно от сознания существующим, никакими силами уже не подъёмное… В койке уже не солдат, а глыба костей и мышц, расслабленных, приятно стонущих от наступившего отдыха. Ещё минуту солдаты крутятся, вертятся, умащиваясь в своих скрипучих кроватях-колыбелях, принимают привычные, с детства любимые позы для сна. Тело, меж тем, становится всё легче, легче, легче… невесомей. Оно меньше, меньше… оно шар… шарик… зернышко… Его совсем уже нет.

Глаза у мальчишек закрыты, дыхание становится замедленным… уже ровным… А вот уже и… глубоким.

Спят солдаты.

Спят солдаты! Кто вытянувшись во весь рост на спине, разметав во сне руки. Кто свернувшись клубком, кто на животе, кто на боку… Кто — как привык. Сладостно сопят во сне мальчишки. Кое-где, изредка, надрывно, как старики, кашляют курильщики, многие всхрапывают… Лица у всех совсем детские, чистые, совсем ещё наивные, бесхитростные. Без привычных, днём, защитных «пофиговых» масок… Тени снов, наплывая, отражаются на их лицах то в неожиданной улыбке, то в мгновенно нахмурившихся бровях… То вдруг дёрнется рука… То всё тело пробьет тревожная судорога. И опять улыбка… И у того, и и у этого улыбка… И там тоже… И тут… Пока улыбок больше… Это хорошо.

Спят солдаты… Спят.

Но не спит казарма.

14. Да не бойся ты, «чик» только…

Не все там спят в казарме, чтоб вы знали, не все…

Дневальный, погасив в расположении верхний свет слегка присел на тумбочку, дремлет. Да дремлет!.. Да, в нарушение устава, но!.. Уши его — можете не сомневаться — точно не спят. Они чутко ловят посторонние шумы и, главное, шаги командиров. Его задача сейчас одна — делать вид, что он бодро контролирует порядок, тишину и сон своих товарищей. Не спит он — может только дремлет, причём самую малость, как бы на цыпочках так, чуть-чуть… Главное, не падает, и не храпит… А это, если хотите знать, показатель бодрости, бдительности и дисциплины. Армия, армия!..

Командиры, поболтавшись после отбоя по казарме, как обычно закрылись в канцелярии роты, перекидываясь в картишки, сидят там, курят, травят анекдоты и весело смеются. А что ещё им делать — учебная рота отбилась, наряд работает, рабочие документы — сколько больных, сколько здоровых — и планы на завтра готовы. Расходиться ещё рано — рота ещё не спит. Через час обход нужно сделать — роту проверить, дневальных шугануть, глянуть уборку, да мало ли… Еще и вышестоящие отцы-командиры могут нагрянуть в любую минуту со своим полковым обходом. Одно слово — Учебка! Хоть и согласовано всё, но кто их знает, что там начальству может взбрести в голову.

— Днев-ва-альный! — Негромко кричит старший лейтенант через закрытую дверь.

Дневальный, всем телом вздрогнув, мгновенно просыпается, бросается на начальственный голос. Легонько постучав, осторожно приоткрывает дверь канцелярии:

— Товарищ старший лейтенант, днев…

— Спишь, что ли? — Не глядя, грозно обрывает офицер. — Давай не спи там. Сейчас обход будет. Смотри, не прозевай там, у меня, и дежурному передай. Прозеваете — обоим клизму вставлю. Понял? — Теперь только, коротко глянув на солдата, бросает. — Да запр-равься ты, п-понимаешь. Стоишь, бля, как мешок. Иди, давай. — Кивком головы отправляет молодого солдата на пост.

Дневальный испуганно прикрывает дверь, обиженно сопя, подтягивает широкие штаны. Придерживая их руками, семенит по скользкому мыльному полу, осторожно обходя, везде ползающих с мыльными щетками и мокрыми тряпками солдат-нарядчиков. Он движется на шум главной уборки — туда, где сейчас командует работами дежурный по роте — сержант.

Сержант, этакий увалень-здоровяк, спортивный, подтянутый, недавний выпускник сержантской школы, с красной повязкой на рукаве, сидит, развалившись на подоконнике, курит в форточку. Опершись локтями на колени, покачивая широко разведенными ногами, покрикивая, обучает солдат драить краны и раковины. Работа у молодых уже идет по-третьему кругу. Несколько человек опять моют стены, другие — по одному человеку на кран — с усердием вновь трут желтые краны. Третья часть солдат усиленно трёт кое-где побитую эмаль раковин, другие — кафель, по одному солдату на квадратный метр. Помещение до краев заполнено шумом с энтузиазмом работающего большого подневольного коллектива, занятого непроизводительным, но ответственным и важным трудом.

Увидев дневального, дежурный, вытянув шею, вопрошающе замирает. Ну? Не глядя, ткнув сигарету во влажный кафель, выбрасывает ее в форточку. Так же, механически, глянув на наручные часы, соскакивает с подоконника.

— Товарищ сержант, — на всякий случай издалека — чем дальше от рук сержанта, тем себе здоровее — сквозь шум уборки, начинает дневальный…

— Ну? Обход! — Догадывается дежурный.

— Нет, — извиняюще успокаивает дневальный. — Товарищ старший лейтенант сказали, чтоб вы не проспали.

— Чего-о? Кто это «не проспали»! Ты, что ли? — передразнивает сержант своего помощника. Перешагивает через вёдра, стараясь не наступать в море воды на полу. — Пошли, олух. — Приказывает. — А вы, недоделанные, работайте давайте, работайте. И чтоб через десять минут у меня всё тут блестело, как у кота яйца, понятно? Приду принимать… — тоном, не предвещающим ничего хорошего, обещает сержант, — душу вытрясу. А ты, мешок, — давай на тумбочку, — командует дневальному. — Да запр-равься ты… бля… штаны подтяни. И не вздумай там, на тумбочке, сидеть у меня. Понял? Вали. — Подталкивает в спину. Потом, вспомнив, добавляет. — И когда придут проверяющие, не вздумай у меня орать во все горло — «рота, смирно, дежурный, на выход!» Понял?

— Так точно! — громко старается помощник.

— Не ор-ри, я сказал, — замахиваясь, морщится сержант.

— Так точно. — Привычно уже резко втянув голову в плечи и непроизвольно — автоматически — вильнув всем корпусом в сторону, сдавленным голосом отвечает дневальный.

— Вот так вот. Вали на место… — миролюбиво заканчивает сержант.

В туалете, в курительной комнате — большой пустой комнате, в центре которой под пепельницу-плевательницу приспособлена обрезанная на три четверти железная бочка с приваренными для переноски ручками, заполненная почти доверху песком — в коридорах, учебных классах, на лестницах — везде моют и что-нибудь трут молодые солдаты. Где уже по третьему разу, где по второму, где и более…

На корточках, на четвереньках, где стоя, оперевшись на стену, с разной степенью засыпания — везде трут. Воды не жалеют — неопытные! Действительно, воды и мыла вокруг очень и очень много. Полы трут щетками и скребками. «Скреби, я говорю, чтоб блестел у меня, как котовые яйца», требует сержант. Вот, опять эти, понимаешь, котовые яйца. Прямо ключ какой-то к боеспособности армии, и только!

И вообще, нарядчикам еще много чего нужно успеть сделать-переделать до обхода, и пока совсем уж не раскисли. Дежурный быстро обходит всю территорию. Опытным взором замечает невидимые простым глазом огрехи. Возмущенно-вдохновляюще покрикивая, вновь и вновь заставляет там и здесь что-то переделывать. Оставшись после нагоняя одни, солдаты, чуть успокоившись, снова начинают бороться с дремотой, клюют носами, оскальзываются на ровном месте, мимо ведра макают грязными тряпками — спят на ходу.

Но главная, черновая работа, пожалуй, уже и сделана, оглядываясь вокруг, замечает дежурный. Основную грязь уже вымели. Остальное — так, мелочи. И суточный наряд может легко доделать… «Ну спят, сопляки, просто в наглую… Ты смотри, а! Отпустить, что ли?» — лениво размышляет сержант.

— Эй, ты! Заснул? Тр-ри давай лучше, тебе говор-рят, три. — Набрасывается ещё по инерции. «Ладно, всё равно толку от них уже нет. На ходу спят». Вслух грозно рычит. — Так, все-ем… Протер-реть всё насухо. Через пять минут буду пр-ринимать!

Спит рота. Спит.

В спальном помещении тепло. Душный воздух соединил в себе высыхающие портянки, запах кирзовых сапог, сапожный крем; запахи множества потных тел; изредка когда громкие, когда с претензией на музыкальность, естественные звуки неконтролируемого во сне физиологического отправления человеческого организма, увеличивая пряность атмосферы. Всё это вместе — запахи и звуки — придают воздушной среде казармы своеобразный, с разной степенью насыщенности, непередаваемо пикантный армейский казарменный аромат. К этому добавляется запах хлорки из туалета, когда сильный, когда слабый, в зависимости от направления сквозняка в казарме. И всегда стойкие запахи пыли и влажной уборки.

Спит учебная рота. Спит.

За окнами ночь. За стенами казармы сыплет снег. Легкий пушистый снежок. Первый в этом году. Нежно укрывает собой голые, некрасивые уже ветки деревьев, серые крыши домов, зданий, всяких гражданских и негражданских сооружений. Щедро засыпает дороги, мокрые лужи, грязные морщинистые поля… Белое одеяло выравнивает всё вокруг, сглаживает, прячет малоприятное по внешним результатам вмешательство человека в среду своего проживания. Снежную работу дополняет осторожный ветерок, который помогает правильно распределить белое одеяло по этой безобразной земной поверхности. Легкий морозец надёжно схватывает, по-своему цементирует эту влажную ситуацию — молодец он, старается! Луна, изредка появляясь из-за облаков, как строгий ответственный дежурный, зорко контролирует общее состояние дел: «Ну, как вы тут? Как тут у вас, внизу, всё нормально?»

Коротко тренькнул телефон на тумбочке дневального.

Дзинькнул, и умолк.

Дневальный, от неожиданности чуть не упав, просыпаясь, испуганно подскакивает, хватает трубку. Дунув в неё, предусмотрительно прикрыв рукой — рота спит! — срывающимся хриплым шёпотом докладывает: «Дневальный треть…», тут же замолкает, видимо, его там прервали. Далее, по мере поступления важной военной информации, лицо у него вытягивается, а глаза становятся круглыми. Судорожно сглотнув, кивает головой, шёпотом добавляет: «Есть!» Двумя руками аккуратно кладет прыгающую в руках трубку на рычаг, растерянно замирает над ней. Секунду приходя в себя — как ТАКОЕ докладывать?! — раздумывает, затем осторожно выглядывает в коридор. Размышления дневального прерывает выскочивший из туалета сержант.

У сержанта уши и днем, и ночью, тоже работают в экстремальном режиме восприятия жизненно важных армейских звуков. Они чутко, в любой ситуации, ловят голоса и шаги командиров и начальников, телефонные звонки, сообщения и тому подобное. В общем, его уши сами по себе знают что фиксировать. И на этот раз они его не подвели. Хоть он и находился чёрт-те где от телефона — не так уж и чёрте где, — в туалете — но его треньканье мгновенно различил. А кто может сейчас звонить? Конечно, помдеж по штабу или по полку, тоже сержант, свой человек. А зачем они ночью звонят, беспокоят, не знаете? Эх, вы! Знайте, этот звонок своевременно и спасительно предупреждает: «К вам, долб… то есть остолопы долбанные — это можно и опустить, здесь могут быть несущественные взаимозаменяемые варианты — идет проверяющий. Встречайте начальство!»

На этом моменте можно бы чуть остановиться, оценить, осмыслить, так сказать прелесть ситуации… А действительно, какая всё же полезная и нужная, эта неувядаемая армейская выручалочка — вовремя предупреждающий телефонный звонок! Сколько жизней, сколько судеб спас, поднял на недосягаемые армейские, например, высоты такой вот важный, нужный, вовремя вякнувший, предупредительный звонок. И этим тоже сильна наша армия — ещё как! Да только ли армия!.. Своим единством, товарищеским плечом и взаимовыручкой. А если б не позвонил, не предупредил? О-о!.. Страшно представить, порой, последствия!.. Тьфу, тьфу, тьфу!

Расшифровав этот важный для себя знак, сержант, огорченно бросив своё экстренное дело на полдороге, соскочил с туалетного очка. Спешно застёгивая штаны и оправляя гимнастерку, ещё с кольцом ремня на шее, нервно выскакивает из туалета как раз вовремя — навстречу дневальному.

Дневальный, которому ещё не приходилось бывать в такой сложной ситуации — ой, что-то будет! — от страха и ужаса не мог говорить. Причем, не столько от резкого неожиданного треньканья в сонной тишине казармы, сколько от содержания тех слов и того тона, каким донесла трубка свое важное экстренное сообщение. Той армейской ненормативной лексикой можно было напрочь вывести из строя даже очень тренированного врага, наверное целый его взвод, не то что этого, совсем еще зеленого солдата. Те слова дежурного почти парализовали… По одному только виду поняв всё без слов, сержант резко махнул рукой:

— Дуй на тумбочку, сопля, и нишкни там у меня! — Устрашающе добавляет сержант, скрепив свое приказание четким подзатыльником.

Дневальный хоть и находился в насторожённом ожидании начальной фазы будущего подзатыльника но не уследил, поймал только заключительную, от этого резко клюнул головой, и ловя руками вперёд убегающую пилотку, заскакал к тумбочке. Этот подзатыльник, пожалуй, для дневального был совсем лишним, внизу его живота вдруг начались какие-то муки, судороги, он уже сильно хотел в туалет…

Так, одно дело сделано, одобрительно отмечает про себя сержант, теперь нужно срочно разогнать нарядчиков и предупредить офицеров. Ставит себе таким образом дальнейшую задачу, а ноги уже сами несут его в сторону умывальной комнаты.

Нарядчики, вяло имитировавшие рабочий энтузиазм, как тени или дефектные механизмы, услышав резкую команду: «Воду вылить, тряпки отжать, одна минута — отбой!» — Вначале восприняли это как шутку или слуховую галлюцинацию. Кое-кто, поверив, попытался выполнить команду в обратном ее порядке — одна минута отбой, потом всё остальное. Но, «товарищ сержант» был ещё тут… После этого умываться им было уже некогда. Так вот, в мыле, грязные и мокрые, но невероятно счастливые от неожиданно возникшей возможности встречи со сном, они прогрохотали по сонной казарме к своим койкам мимо сжавшегося от страшных ожиданий дневального. Тут тоже порядок, мысленно фиксирует сержант, и поправив пилотку, и сползающую красную повязку на рукаве, четко стучит в дверь канцелярии. За дверью смех обрывается.

— Да-да! — доносится разрешающее.

— Разрешите, товарищ старший лейтенант? — Открывая дверь, четко спрашивает дежурный и добавляет как пароль. — Обход!

— Ага, ясно. Хорошо, сержант!

Подскочив, офицеры начинают быстро наводить внешний порядок в канцелярии.

— Как там у нас? — риторически спрашивает замполит, морщась от сигаретного дыма, неожиданно попавшего в глаз, — порядок?

— Так точно, порядок, — уверенно докладывает дежурный.

— Всё-всё проверил? — с наигранным сомнением уточняет лейтенант, недовольно протирая слезящийся глаз. — Зар-раза!

— Так точно, проверил!.. — Упрямо, но уже чуть с меньшей долей уверенности стоит на своем сержант, не понимая, что там лейтенант имеет в виду, какая зараза, где?

— Ну-ну, иди. Мы щас.

Козырнув «есть», сержант подчеркнуто четко повернувшись, выходит за дверь. «Сам зараза, мысленно огрызается сержант, привык доколупываться, козел». Но, на всякий случай придётся еще разок всё проскочить-проверить, благоразумно решает сержант, пока не поздно.

Потому что обход.

Потому и командиры торопятся. Быстренько стряхивают полную окурков пепельницу в урну, сдувают пепел со стола, попутно прячут в стол игральные карты, открыв форточку, энергично машут в воздухе ротным журналом и руками… Наводят в комнате внешний марафет. Быстро и привычно поправляют на себе форму, портупеи. Пару раз проходятся по зеркалу сапог щеткой, смахивая невидимую пыль. Разминают ноги. Ох, затекли… По очереди, одинаково заглядывая в висящее около двери зеркало, коротко причесываются. Прихватив папку с ротной документацией, одинаково надев фуражки, кинув еще по-одному одинаковому, контрольному, взгляду в зеркало, и друг на друга, выходят из канцелярии.

— Та-ак…

Густой запах спального помещения роты резко бьёт в нос, чуть щиплет глаза.

— Одн-нако! — шумно выдыхает носом старший лейтенант, морщится. — Замполит, их только одним горохом у нас кормят, что ли? — Офицеры улыбаются привычной шутке. — Да уж!

Рядом с ними, у тумбочки, стоит дневальный в стойке напоминающей вратаря, ожидающего штрафной удар.

— Днев-вальный?! — грозно восклицает старшина. Голос старшины выводит солдата из оцепенения. — Как нужно стоять на посту? — рычит старшина. — Ты что стоишь, как в штаны наложил, а? Ну-ка, бег-гом, открыть в расположении форточки.

— Есть, открыть форточки, — вякает дневальный и на полусогнутых, виляя между коек, бежит к окнам.

Что это с ним? Подозрительно смотрит ему в спину старшина, никак действительно обосрался? Подведет! Оборачивается к сержанту:

— Дежурный. Ну-ка, быстренько замени этого, — морщась, показывает на дневального, — и разберись с ним. Доложишь — «что-почём». Действуй.

Сержант, козырнув, бросается исполнять команду. Заменить, заменить… Кем его тут заменишь? Мысленно, одного за другим, перебирает своих помощников. Они все одинаковые: мешки — мешками.

Командиры топчутся в освещенном пространстве, ждут появления ответственного дежурного по учебному полку и другого начальства. Сегодня дежурит начштаба, подполковник, которого, по слухам, вот-вот должны перевести в дивизию на повышение. «Как бы он тут к чему не придрался. Испортит ещё напоследок карточку», — тревожно думает старший лейтенант о послужной карточке.

— Старшина, у нас всё тут в порядке? — оглядываясь, в который уже раз беспокоится старший лейтенант.

— Так точно, не переживайте, — успокаивает старшина, — я с дежурным два раза всё обошел. Полный порядок. Всё в норме. Как всегда.

— Ёпт… в-вы куда? — вдруг куда-то в темноту яростно шипит замполит Ягодка. Офицеры оборачиваются…

Из полумрака спального помещения, с разных его сторон, неожиданно выплывают несколько человек. Солдаты, в сонном состоянии качаются, практически ещё спят… Как лунатики, с разной скоростью, но в одинаковом нижнем белье, одинаково трусят на полусогнутых, одинаково шаркают сапогами, надетыми на босу ногу. Солдаты ёжатся — сапоги ещё холодные, мокрые ещё, не просохли. Одинаково прикрывают руками горбящееся под белой материей кальсон предельно вспухшее от желания помочиться мужское естество, то и дело вываливающееся, по ходу движения на свободу, в широкую кальсонную ширинку. Просыпаются солдаты только на повторный командирский окрик. «Стой, ёпт-мать!» Останавливаются, щурясь на свет дежурной лампочки. Окончательно проснувшись, недоуменно разглядывают группу впереди стоящих офицеров, не понимая, почему закрыт проход в туалет?

— Куд-да, я говорю? Назад. Идёт обход. Кругом! Отбой, сейчас же! — нервничают офицеры. — Ты посмотри, приспичило им, а?

Как бы в подтверждение, где-то далеко внизу, на первом этаже, гулко хлопает входная дверь. Офицеры, прислушиваясь, замирают. На лестнице слышны громкий топот — ага, снег с сапог сбивают! — тяжёлые шаги и невнятные голоса.

— Вам говорят, всё, сейчас нельзя! Только через пятнадцать минут, — уговаривает замполит.

— Бег-гом отбой, я сказ-зал! — придушенным голосом коротко рявкает старшина.

Солдаты вздрагивают на его голос, и повернувшись столбиком, со вздохом, понуро трусят в обратную сторону.

— Ет-ти вашу мать! — выдохнув, разрядив таким образом обстановку, командиры занимают места соответственно должностям и, еще раз поправив на себе форму, портупеи, фуражки, поворачиваются в сторону лестничного коридора.

Одновременно с этим, мимо них и со спины, на цыпочках, мгновенно, как шомпол в канале ствола проталкивает свой ёршик с мокрой тряпочкой, сержант — дежурный по роте — проталкивает впереди себя замену опозорившемуся дневальному. Возвратное действие, с уже бывшим дневальным, у сержанта получается ещё быстрее. Тот даже и не пикнул. И, только-только этот сержант успел втолкнуть своего страдальчески корчившегося помощника в самое дальнее помещение, естественно в туалет — куда же ещё! — как в коридор вошли четыре старших офицера весьма сурового вида… Или… серьезного, что, в принципе, одно и то же.

На их лицах, фуражках, плащах, сапогах — тёмные следы талого снега. Офицеры шумно отряхивают с себя мокрые брызги в стороны и на пол…

Доложив по уставу, командир роты и все офицеры по очереди здороваются за руку.

— Как у вас тут… тепло! — морщась, одобрительно замечает один из них, заместитель по боевой подготовке, подполковник Мещеряков. А шумно выдохнув носом, со знанием и весело добавляет. — Голый «Шинель № 5», да, командир? — Это видимо про запах в казарме.

— Так у нас всегда так, товарищ подполковник: зимой и летом одним цветом… — осторожно, не зная, куда качнется тема, поддерживает старший лейтенант, наблюдая за реакцией ответственного дежурного.

— Ну ладно, ладно, без лирики тут, — ворчит, оглядываясь, тот, и коротко бросает. — Пошли, посмотрим роту.

— Свет включить, товарищ подполковник? — Услужливо предлагает замполит Ягодка.

— И так увижу, не слепой. — Несколько недовольно заявляет ответственный дежурный и шагает в глубину казармы.

За ним, выстроившись по старшинству, цепочкой, почти бесшумно, двинулись остальные командиры. Так, за ведущим, как нитка за иголкой, они прошли по всему спальному помещению. Где нагибаясь, где ныряя под раскинутые со второго яруса руки и ноги спящих солдат, заботливо поднимая с пола упавшее одеяло или завалившийся сапог, иногда чуть слышно чертыхаясь, неосторожно споткнувшись в сумраке о темные предметы: табуреты, углы коек, тумбочки…

И в этой роте — как и в остальных, впрочем — все было нормально. Всё как и положено, как и должно быть по Уставу. Всё на своих обычных местах: солдаты спят, одежда сложена, сапоги расставлены, портянки сохнут, наряд и командиры на месте. Все койки заняты, кроме, естественно, коек суточного наряда.

— Так… — неопределенно кашляет в кулак проверяющий. — Идём дальше.

Вышли из темноты на свет дежурной лампочки.

Прошли мимо стоящего навытяжку нового дневального. Молодой солдат как взял под козырек, когда они вошли в казарму, так и застыл в этом положении до конца обхода. Офицеры сделали вид, что не заметили: что уж такого, ну. старается… ну, молодой ещё совсем… чуть, может, растерялся от уважения… ничего, научится. Прошли, отведя суровый взгляд, вроде не заметили. Последним в цепочке проверяющих топтался сержант-дежурный. Проходя мимо дневального, увидев это безобразие, страшно округлил глаза и, повертев пальцем у виска, грозно махнул рукой, мол, отомри, придурок!

Дневальный медленно опустил одеревеневшую руку и расслабил судорогой сведенные ноги. Только потом осторожно выдохнул — пронесло?! Больше всего он боялся вопросов. Не знал ещё, что и как нужно отвечать. Но, кажется, обошлось. Аж взмок весь. Сердце бешено стучало где-то в районе живота, как раз под ремнем, он это хорошо видел по прыгающей под его ударами желтой солдатской пряжки. На лбу, на висках, под пилоткой всё вспотело. Солдат расслабил шею, даже чуть-чуть пошевелил головой. Фу-у, обошлось! Но всё равно боялся шевелиться, — а вдруг, еще не совсем ушли.

Высокая комиссия, между тем, цепочкой, любопытствующе повертев туда-сюда головами, прошла ленкомнату, классы, затем бытовку, втянулась в умывальник…

В глубине спального помещения опять появились чуть-чуть вздремнувшие — пятнадцать минут уже же прошло, ну! — сильно озадаченные туалетной проблемой молодые солдаты. Они опять с разных сторон нетерпеливо семенят, шлепают сапогами — сонные призраки в белых кальсонах — с руками в той же, привычной по-ночам балетной позиции — «у источника». Не замечают — не до того! — стоящего почему-то по стойке «смирно» — это ночью-то!» — с вытаращенными в их сторону глазами-блюдцами дневального, при этом что-то предупреждающе судорожно им сипящего, как та глупая ворона, подавившаяся вдруг от жадности дармовым сыром. Страждущие, не отвлекаясь на эти внешние мелочи, не глядя по сторонам, так же гуськом протопали в сторону туалета.

Высокая комиссия в свою очередь, насладившись везде еще влажными полами, жёлтым сиянием кранов и матовым блеском кафельной плитки, удовлетворенно повертев в разные стороны головами, мазнув кое-где — один за другим — даже пальцами — на ощупь оценки бывают гораздо точнее — заглянула в другие помещения… Потом в туалет…

Там, в глубине помещения, на возвышении, как на троне, около свежезакрашенного белой краской окна, под непрерывный шум постоянно льющейся воды и в ряде случаев периодически еще более шумно, с фырчаньем, вразнобой срабатывающих спускных клапанов высоко расположенных сливных бачков, со спущенными штанами, светя голым задом и скромной частью своего мужского достоинства, сидел над внушительной дыркой туалета, низко опустив при этом голову, а проще говоря, слегка раскачиваясь, дремал, широко разведя в стороны острые локти и коленки, как раз тот, ныне опальный дневальный.

Его действительно немножко пропоносило от нервов, а может и пища какая столовская с непривычки не пошла, бунтанула, но, так или иначе, в сумме, пронесло всё же парня. Но пронесло, можно сказать, не серьезно, так, чуть-чуть, самую малость. Дело уже, в общем, прошлое, уже законченное. Даже дух, почти весь выветрился — сквозняк помог и хлорка съела… И теперь он, озадаченный, но расслабленный, окольцевав шею солдатским ремнем, как и положено, при этой процедуре, сидя отдыхал, размышляя о превратностях солдатской судьбы.

И что из того, скажете вы, сидит себе солдат и пусть сидит, что тут такого? Армейский устав такое не запрещает. И общественный туалет для этого изобретён, кто не знает. Так нет? Так, конечно так, правильно, кто спорит!

И комиссия ничего бы наверное не имела против, незаметно бы и вышла, не брось он, солдат, случайно свой затуманенный глубокими философскими размышлениями взгляд в их сторону. Но фортуна сегодня к нему была явно не благосклонна. Она никак не хотела поворачиваться к нему своим благостным и желанным передом, а все, черт её дери, задом и задом!

Сквозь легкую дрёму и романтический шум морского прибоя, водопадом журчащего по трубам сливных систем, солдат, неожиданно видит напротив себя толпу офицеров с большими звездами на погонах. Ему привиделось даже, что их очень много! Всё в дымке, как во сне. Причем, они, офицеры, были ни где-нибудь, а рядом, совсем близко от него. Вот они… Молча, внимательно, и, главное, весьма укоризненно, точнее сурово его разглядывают и, как ему показалось, чего-то от него вроде ждут… Объяснений?! Оправданий?! Всё, значит попался, пропал! В душе у молодого солдата опять всё привычно оборвалось и заледенело. Мгновенно стать маленьким и затеряться, как мышонок из той детской сказки, у него, как и раньше, до этого, не получилось… Мама…

Неожиданно для себя самого он, вдруг, подскакивает с «очка» и, молодцевато прищелкнув каблуками, вытягивается по стойке «смирно». Гены что ли какие белогвардейские подлые сработали, выручили, что называется!.. Так прямо, без штанов и — смирно! Правда, прищелкнуть каблуками, как какой-то поручик Ржевский или какой другой, он не смог, так как одна нога потеряв опору прямиком скользнула в черную дыру туалета. Провалившись там по щиколотку, неловко повернувшись, вместе с сапогом, надежно застряла на глазах просто онемевшей от удивления высокой комиссии. Ни хр… В-во, кино!

Онемевшей и остолбеневшей.

Никто из них такого в своей жизни никогда не видел и не встречал. И смех и грех. Судя по всему, скорее всего — ЧП!

Бедняга солдат, резко поймав рукой качнувшуюся к нему стену, опершись о неё, крутит ногой, пытаясь её вытянуть, с сапогом или без — как уж получится. Лишь бы скорее! Крутит, дёргает… Ан, нет, не поддаётся. Никак!.. Он уже шмыгает носом и вот-вот расплачется. На лице ужас, в глазах недоумённые слёзы — то ли от боли, то ли от обиды… Ответственный подполковник поворачивается к свите, растерянно разводит руки:

— Что это?! Ну, помогите же ему, кто-нибудь, япона мать!

Младшие офицеры, как по команде «отомри!», с преувеличенной готовностью бросаются к застрявшему в неволе бедняге. Энергично пытаются дергать его, тянуть туда-сюда, поворачивая-выворачивая зажатую дырой ногу. Солдат ойкает, морщится, пока терпит, ещё не плачет, но уже хнычет. Все сгрудились вокруг чепэшного объекта, пытаются вытянуть эту долбанную репку…

«Ну, бля, подарок на ночь!» Тяжёлая суть проблемы, как бы рефреном, повисает в воздухе.

В момент всеобщего нервнопаралитического ступора, в дверях туалета довольно резво появляются один за другим ничего не подозревающие призраки в белом исподнем.

Наткнувшись взглядом на забор из большой группы офицеров, спиной к ним стоящих и что-то там бурно обсуждающих (в армии всегда как на войне), солдаты, открыв рот от изумления, удивленно замирают, забыв о цели своего визита. Затем, не сговариваясь, помня мудрую солдатскую заповедь «лишний раз не светиться», на цыпочках, бесшумно, как тени, быстро испаряются из опасной зоны высокого напряжения в обратном направлении. Но не далеко. Останавливаются в коридоре, как тот витязь на распутье, в растрёпанном нервном состоянии. «Что же теперь делать? Куда бежать? Вот, гадство, в туалет спокойно не дадут сходить!» И уже не имея никакого запаса терпения (кран подтекает!), не сговариваясь, всё в той же балетной позиции, быстренько сыплются по лестнице вниз на улицу.

В туалете, между тем, страсти накаляются.

Дежурный по роте сержант Омельченко, получив команду: «Санинструктора сюда. Быстро, бля!», вылетел из туалета к тумбочке, чем едва ли не смертельно напугал дневального. Схватив трубку телефона, дрожащим голосом, почти спокойно, передал команду дежурному солдату-телефонисту: «Санинструктора в третью учебную роту, бегом, быстро, бля! Только тихо!» — И также мгновенно исчез в обратном направлении..

Дневальный, ничего не понимая, обмерев от страха на слабых уже ногах стоял, прислонившись к стене, пытаясь унять мелкую дрожь. «Там случилось что-то такое!.. Что-то такое!.. — ни жив, ни мертв, думал дневальный. — Ужасное!»

Горсть белых призраков, между тем, горохом высыпав на улицу, тут же свернула за угол, дальше тянуть было просто невозможно, в беспорядке рассыпавшись, застыла в счастливом, сладостном состоянии постепенно высвобождающегося мочевого пузыря.

— Ну наконец-то! У-хх!

— Х-ха-а!

Бесцеремонно и неспешно рисуют грифелями горячих струй замысловатые абстрактные узоры на чистой поверхности снежного листа. Крутят головками половых членов туда-сюда, усложняя рисунки, раскачиваются с ноги на ногу, вытянув шеи крутят стрижеными бошками во все стороны, шумно дыша, откровенно блаженствуют.

— Хорош-ш-ооо-то ка-ак, пацаны!

— Да-а-а, кла-ас-сно здесь! А в-во-оздух-хх какой!.. Не то, что в роте…

— Бр-рр… А прохладно уже… Да, ты!

— Да-а, заеб…

Над ними, высоко-высоко в глубоком черном пространстве неба, загадочно мерцая, блистают мириады звезд. Где-то там, далеко-далеко, неизвестно где, живут страшные инопланетяне и летают космические корабли. Вверху, над ними, всё таинственно и всё красиво. Но там беспредельная пустота, холод и мрак. Холод и мрак! Мрак! Мрак! Мрак!.. А здесь, на родной Земле, рядом с ними — вот тут! — всё близкое и всё им родное… Как и там, дома! Всё опять засыпано легким пушистым снежком. Белый снег, как и там, дома, прикрыв землю кое-где стыдливо лежит, темнея в мрачных и жирных лужах, стесняясь, чернеет. Воздух чист, свеж, даже пьянящ. Гипнотически завораживающе надо всем этим царствует ночная тишина… Ти-шина… шина… ина!.. Вокруг тихо, спокойно, величественно… венно… енно… енно… но!..

— Да, здоровско!

— Заеб…

— Ага!

Так бы стояли и стояли пацаны… закрыв глаза, дыша полной грудью… Вот так: ух-ах, ух-ах… Сколько возможно… Широко, глубоко: «ах-ха, ах-ха! Кр-ра-со-те-ень!» Как вдруг неожиданно увидели, что к ним, в их сторону, нарушая эту благостную тишину и спокойствие, шумно дыша, несутся, суматошно размахивая руками, громко и грубо шлепая сапожищами по хрупким лужам, трое крупных мужиков в белых медицинских халатах, с огромными носилками.

— Епись тв… Пацаны, чё это?

— Ата-ас, пацаны, вурдалаки! Которые кровь пьют! Л-линяем!

— Ма-амочки-и!..

Солдаты, как по команде, мгновенно сунув оборвавшиеся фонтанчики в кальсоны, прервав таким образом влажный, но, увы, незаконченный — почти на заключительной фазе! — процесс, в панике, коряча от мокроты в паху ноги, через две-три ступени скачками, рванули вверх по лестнице, в спасительную роту.

А в туалете, в это время… Х-ха!.. А в туалете никакое кручение, никакое вытягивание ноги не помогало. Правило школьного буравчика-штопора здесь явно не срабатывало, равно как и принцип резкого выскакивания пробки из бутылки или даже нежное вытягивание морковки из грядки. Солдату явно становилось хуже. Он уже откровенно и громко хныкал, закатывал глаза, делал попытки присесть. Ага, щас… Куда тут присядешь?..

Все присутствующие диагноз проблеме поставили быстро и профессионально: ноге мешает сбившаяся портянка и мокрый внутри сапог. Решение задачи должно быть, естественно, тоже нетривиальным, как и сама возникшая проблема. Но такому в офицерских училищах не учили, на практических занятиях не проходили и в книжках о таком нигде не прописано. Поэтому, решение могло быть только одно: врачи-медики пусть тут и разбираются-расхлебывают, эскулапы — кто ж ещё! — их должны были этому учить — всему, в смысле… Вот пусть они и…

Пилить, так пилить, как говорится, колоть, так колоть!

Вода из сливного бачка — данного технического объекта — не найдя привычного ей отверстия, уже весело переливала через край лунки. Далее она — невозмутимо — широкой рекой — текла по полу в угол комнаты, где благополучно и успокаивалась в запасном отверстии. Все активные попытки офицеров перекрыть краны с водой тоже не удались по банальной причине, полнейшего отсутствия на них ручек-вентилей. А случайно завалявшихся, пусть и плохоньких, пассатижей в карманах офицерских брюк, тоже почему-то не оказалось. В общем, к сожалению, приходилось топтаться в этой душно-влажной половой среде.

Толпившиеся офицеры уже не знали что и делать, — ждали врачей.

— Не хн-нычь, боец. Щ-щас отпилим! — офицеры, за тонким, своеобразным юмором прятали свою растерянность.

— Ага.

— Да не переживай ты… Всего-то — чик, и готово! — таким вот образом подбадривали солдата.

— И не почувствуешь, парень. — Шутили с серьезными лицами.

— Может, масло… — совсем не к месту, не из той оперы, вдруг предложил старшина… — принести, а? — пошутил так, наверное, мужик.

— Во! Уже и старшина с нарезки соскочил! Ту-тууу, старшина, да?..

— Чего-о?.. Какое еще тут, ёпа-мать, масло? — злится подполковник на беспросветную глупость и дурацкие шутки младших командиров. До них даже не доходит серьезность положения. Главное же, не в этом… Вот попал, а?

— Ага, еще рюмку водки и бутерброд, — весело подхватывают шутку офицеры.

— Точно, старшина, как раз время — ему бутерброд, нам всем по стакану водки, — радостно гогочут офицеры.

— Ружейное, — уточняет свою идею старшина.

Его уже не слушают. Понятно, — бредит, старшина… уже, того — ку-ку!..

— Да хоть… ёпа мать… совковое… — рычит старший офицер, подполковник Мещеряков. — Делайте же что-нибудь! Ну!

Старшина, бренча ключами, выскакивает из туалетной комнаты.

Подполковнику вдруг стало душно. Расстегнув ворот гимнастерки, он с серым лицом вышел вслед за старшиной. В поисках хотя бы глотка свежего воздуха, шатаясь прошел на лестницу, остановился. Ф-ф-уу!.. Тут можно было ещё дышать. Тут ещё было то, что принято называть воздухом. Он очень разволновался, расстроился, что вот так, случайно, по-дурацки попал в эту ситуацию. Мгновенно разболелась голова, опять сдавило сердце… Ему неприятно было сознавать, что этот дурацкий конфуз может осложнить или даже поставить — вполне возможно! — крест на его дальнейших планах. «Ну надо же, вот идиот, — мрачно распекает он себя. — И чего меня потянуло по этим засраным туалетам ходить? Что я там не видел? Вот же, козел, старый! Вызвал бы к себе этого старлея или принял доклад по телефону и всё, все дела. Всё!.. Перед кем я тут выкаблучиваюсь? Перед кем усердствую, а? Вот дурак, так дурак! Политотдел, если узнает, как пить дать, всё теперь задробит. Плакала новая должность, зарплата, повышенная пенсия… Ну надо же, а? ЧП! И ведь когда, а? Накануне перевода!» — сокрушается командир, окончательно расстроившись.

В эту минуту к нему на площадку, снизу, неожиданно один за другим выскакивают, как джины из бутылки, в одном нижнем белье несколько стриженых солдат. «О! С улицы!.. Без формы!..» — отстраненно замечает подполковник.

Призраки, неожиданно столкнувшись лицом к лицу с офицером, да при таких больших звездах, от страха и ужаса чуть было обратно вниз не сиганули. А ничего удивительного, их понять можно — снизу подпирают санитарные носилки, вверху караулит подполковник! Не захочешь, да свихнешься… С перекошенными от ужаса лицами (ма-амачки!), шаркая спинами по стенам, но руки по швам, все же нашли в себе силы, рванули (а куда деваться?) мимо подполковника дальше, в спасительное помещение роты.

«Самоволка! — вдруг пронзает мозг старшего офицера профессиональная догадка. — Еще и самоволка?! В учебном-то полку! И в мое-то дежурство! Вообще п…ц!» Принять хоть какое-то осмысленное решение офицер не успевает. Внизу выстрелом хлопает входная дверь, опять грохочут сапоги. «Еще-ё?!» — обреченно думает подполковник и, прислонившись к стене, хватается двумя руками за сердце.

Снизу, обгоняя друг друга, тяжело дыша (пятый этаж), на площадку врываются санитары с носилками. Их трое. Сбившись в кучу перед старшим офицером, в замешательстве останавливаются. Старший из медбратьев, который с большой сумкой и красным крестом на ней, с секундной заминкой докладывает:

— Товарищ подполк…

Вяло махнув рукой в сторону расположения роты, офицер прерывает доклад.

— Не мне. Там… — тупо смотрит на носилки. «Прилечь бы сейчас. Всё!.. Теперь уже всё. Накрылся начштаба мохнатой варежкой!..» — обреченно констатирует подполковник.

Чему-то по-идиотски улыбаясь, как показалось расстроенному подполковнику, по-коридору протопал старшина с трехлитровой, пузатой банкой темно-маслянистой жидкости в руках. Слегка притормозив, кивает подполковнику:

— Щас, та-ащ подполковник, вытащим, — и совсем обрадовано, медикам: — А вот и коновалы пришли! Вовремя, мужики… За мной!

Те невозмутимо (и не такое про себя слыхали!) переводят носилки в боевое горизонтальное положение, бросаются вслед за старшиной. Карета экстренной медицинской помощи на скоростях, грохоча сапогами, дружно въезжает в туалет, благо размеры помещения позволяли. Правда, пока «рулевой» носилок на дыбах тормозил в той луже, своими сапогами немножко побрызгал на едва отскочивших офицеров. Да и задний «двигатель» кареты сгоряча брызг добавил. Радостная, можно сказать церемония встречи эскулапов была чуть-чуть ими же и подмочена… Но, это второе. Главное, пришли почти вовремя. Вот и хорошо, вот и пусть теперь отрабатывают свой хлеб, — сами за себя говорили обрадованные лица офицеров, — а то, действительно, всё мы, да мы. Отъелись тут, понимаешь… Глянь, какие мордастые!.. Воспряв, укоризненно, меж собой, кивают на санинструкторов.

В уже достаточно тесном пространстве туалета санинструкторы остановившись, сразу вычислив объект — профессионалы! — тупо смотрят на застрявшую в туалетной дыре ногу солдата-новобранца. «Ого!» Первый, постарше, сохраняя лицо, не успев еще продумать программу экстренной помощи, оттягивает время, с серьезным видом суетится вокруг своей большой сумки… Сначала, мол, сумку нужно разложить, бинты достать, инструменты кой-какие… Оккупировал для этого подоконник.

Солдат, а он уже раскис, уже поник, весь сейчас, как спущенный резиновый шарик. Еле слышно всхлипывает, и судорожно вздрагивает. Увидев с решительными лицами появившихся дюжих санитаров, в этой для него западне, понимает: «Эти — точно отпилят! Вот, вот!.. Сейчас достанут шприц… и… И ножовку… И всё! Всё! Всё! И отпилят! Отпилят!.. — Вновь истерично взвивается. — Не да-амся! — Отчаянно и громко вдруг кричит, судорожно и безуспешно, как мышь в мышеловке, дергая ногой. Он уже понимает, что с ним будет дальше: эти подержат, те дадут хлороформ, и… Всё! Ноги нет. Не-ет — отчаянно бьется мысль. — Не да-амся!» — теряя голос, пожарной сиреной взвывает солдат.

— Да ты не волнуйся, чего ты кричишь? Кастрируют тебя, что ли?

— Не ори! Рота спит!..

— Оглохнуть можно…

— И совсем не больно… — поддерживая дух «больного», профессионально грубоватым тоном, заявляет «задний» медбрат, он пока без дела.

— Вот и всё, боец, порядок, готовься! — с уверенностью в скорой развязке, бодро шутит командир роты, хлопая и потирая руки.

Офицеры, передав эстафету профессионалам, расступились и теперь уже довольно отстранённо, пряча растерянность и накативший было страх, грубовато шутят, подсмеиваются — больше над собой — наблюдают за действиями медбратьев. Один из них, старший медбрат, возится в районе подоконника, другие — носильщики, или как их — стоят с носилками, ждут команды. «Специалисты» объект изучают пока издали и молча, профессионально хмурят лбы, прицеливаются. Если нести, нет проблем, как пару кирпичей на поддоне, — носилки и те тяжелее… А вот что нога торчит, так сказать затычкой… бля, такого ещё не было!..

Солдат, окончательно понимая, что действительно уже обречён, лицом белеет, закатывает глаза и начинает оседать. Упасть он конечно же не успевает, его вовремя подхватывают под руки. Только теперь кажется все замечают, что солдату вроде бы действительно плохо. «Он, что, уже и сознание что ли на самом деле теряет, сачок?..»

— Ты чего, это, а? Эй, товарищ солдат, эй!.. Ты испугался, что ли?

— Да мы же шу-утим, ты что? А ты подумал, что серьезно пилить будут, да?

— Да нет, конечно! Что ты! Ну, смотри, смотри… видишь, у них и пилы-то с собой нет, — наперебой бросаются успокаивать солдата. Солдат уже и не слышит. Закатив глаза, раскинув руки, он безвольно обвисает. Чего это он?..

«Ага, первая помощь при обмороке, — включается справочная система в памяти фельдшера, — это просто». Глаза мгновенно, а руки, опережая, находят нашатырный спирт, ватку, и вот уже раненый-больной, ловя воздух широко открытым ртом, вытаращив глаза, мотает головой. Ожил.

Есть, все облегченно отмечают, прошибло, сработало!

— Како-ой ты сла-абый. Ну-ка, держись давай, — грозными нотами в голосе подбадривают офицеры, приводя солдата в чувство методом резкого встряхивания, как погремушку. Предусмотрительно, при этом, с двух сторон крепко его придерживая. Он — вялый, голова болтается, из глаз текут слезы, из носа сопли… К тому же, начинает икать. Это уже ни в какие ворота… Это уже, ёпт, даже злит, бесит.

— Чего ты раскис? Чего раски-ис, ну? Распусти-ил тут сопли… понимаешь!

— Кто тебя туда пихал, в очко это, кто? Мы, что ли?.. Ты посмотри, сами лезут, а потом с ними расхлебывай.

— Эй, вы, коновалы, ёб…ные, что стоите, бля? Вы его будете наконец вытаскивать, или нет, а? — явно незаслуженно сейчас обрушивают офицеры мощь своего командирского гнева на медиков.

— Да-да, сейчас, сейчас! Уже… — продолжает суетиться старший-скорой-помощи, выдергивая штанину из сапога пострадавшего больного.

«Все! Вот сейчас… укол или хлороформ, и…», с ужасом думает рядовой, вытягиваясь в струнку от ожидания предстоящей боли, и снова теряет сознание.

— Скор-рее нашатырь! — тоже уже бледный, кричит лейтенант Ягодка. Выхватывает из рук медбрата ватку и сам, мимоходом нюхнув, ради проверки на надежность, при этом судорожно дернув головой, тычет в нос солдату. Тот опять дергается, трясет головой, ловит ртом воздух… У него из глаз безудержно, ручьём, текут слезы.

Помещение медленно и верно заполняет тягостное, давящее состояние черной безысходности… Кое у кого уже уверенно переходящее в панику.

«Н-ну, бл… попали!»

В этой общей сутолоке вокруг ноги пленника, как-то так сбоку от него, подсовывается старшина со своей — дурацкой, понимаешь, как всем виделось, банкой масла и, никого не спрашивая, булькает жидкость в широкий раструб голенища сапога, дергающегося в панике солдата. Боец, мгновенно почувствовав липкую, всё обволакивающую ногу жидкость, крупно вздрагивает, как от ожога, и замирает. «Уже? Кро-овь!.. — Изогнувшись, с перекошенным от ужаса лицом, почти в шоке, пытается заглянуть, увидеть свою обрезанную ногу… Слезы застилают глаза, не дают разглядеть, что там внизу. — Кровь! Кровь!! Что они со мной сделали?! Что они сделали?! Кровь!.. Нога холодеет… Ма-амачка!!»

Солдат пытается нагнуться, увидеть ногу. Но это у него не получается, да и не может получиться: любые его движения офицерами предупредительно пресекаются. Его с двух сторон зажали, держат крепко, надёжно, как на подставках. Чтоб, значит, не упал, чтоб, значит, не ушибся.

Изловчившись, солдат из последних сил всё же судорожно и резко дёргается, его тут же мгновенно и жестко подхватывают — не шали. Но!.. В левой нижней стороне ноги что-то громко и смачно при этом «чв-вякает»!.. Молодой солдат неожиданно совсем свободно, невесомо, как тряпка раскачиваясь, повисает на крепких плечах своей группы физической поддержки.

«Оп, ля!..»

С радостным изумлением, заворожено, не веря глазам, все замирают. Смотрят на целую и невредимую левую ногу солдата! Вот она — голая лодыжка! Вот она — ступня, вот они — все её пять пальцев, с длинными черными потеками стекающей жидкости… Всё на месте, причем, обильно, как затвор, смазано ружейным маслом.

Черное, уже сморщенное — наверное, от стыда! — голенище солдатского сапога, чуть дрогнув под напором воды — бульк! — безвозвратно исчезает в этом подлом, ненасытном, противном глазу отверстии. Бульк, и всё тут, как не бывало! Вода перестает переливаться и течь на пол, радостно и успокоено ложится в своё привычное и короткое, воронкой, русло.

Перекрывая шум беспрерывно срабатывающих клапанов и прочего шума, все обрадовано и с облегчением выдохнули. Всё?! Радостно принялись хлопать солдата по спине, плечам, поздравляя: «Всё! Всё!..»

— Ну во-от, а ты боя-алась, даже юбка не помялась! Всё, боец!

— А то привязался, понимаешь, со своим — отпилите да отпилите. Какое — пилите? — подтрунивая, весело балагурят офицеры.

— Всего-то — «совковое» масло от старшины, и всё. Да, старшина?

— Ну-ка, старшина, признавайся нам, с какой бабой втихаря от нас сдаивал «совковое» масло в своей каптёрке, а? — офицеры уже переключились на героя-спасителя старшину.

Всем становится легко и весело.

Теперь хлопают по могучей спине старшину, обнимают его, жмут руки.

— Ну, Пал Дмитри-ич, с маслом, ты это здо-орово придумал. Просто голова!

— Молодец, старшина, бульк — и готово!

Неожиданно все начинают громко, заразительно хохотать. Корчась от смеха, вспоминают отдельные эпизоды, копируют солдата, передразнивают друг-друга.

— А он… бульк, и готово!.. Ха-ха-ха…хо-хо-хо!..

— Ну, выручил, старшина! Ну, силен!

— Ха-ха-ха!

— А я, бля буду, уж думал, хана нам.

— А я уже и сам нашатырь стал нюхать, — взвизгивая от накатывающего смеха признается лейтенант Ягодка.

— Какой хана, полный п…ц!

— Ох-хо-хо…Ха-ха-ха!

— С нас причитается, старшина, по полной программе.

— Завтра у Ягодки и соберемся. Добро?

— Конечно, какие дела…

Все веселятся, предвкушая предстоящий праздник. О солдате вроде уже и забыли.

— А где подполковник?

— Товарищ подполко-овник? — Лейтенант Ягодка рванулся искать.

— Товарищ подполковник… Всё!..

Хотя печать ужаса и страха ещё сохраняется на лице солдата, но он уже несмело улыбается. У него слегка порозовели щеки, оставив грязные следы высохли слезы, в движениях появилась привычная согласованность. Но он ещё слаб, ещё по инерции всхлипывает, шмыгает носом. Колени его дрожат, левая нога затекла и сейчас отходит болью тысячью иголок. Санитары, усадив его на подоконник, ловко обтирают ногу тампонами из обрывков бинтов, снимают уже не нужное масло. Старший — фельдшер, быстро и ловко орудует тампонами, его помощники сноровисто подают заготовки.

Офицеры, оставив с эскулапами дежурного по роте, вышли покурить в курилку. Нужно было накоротке обсудить саму ситуацию, скоординировать общую точку зрения на эту проблему, и определить программу дальнейших действий. Это только на первый взгляд она выглядит смешной и с хорошим концом. А если посмотреть по-другому, с другой стороны, то «конец» этот может быть железным, причём, многим забит в одно — то самое, заднее, место, по самые эти, значит… гланды, то есть. Армия же — кто не понимает. В общем, как оно потом повернется. Самое верное решение приходит сразу: как обычно, не доводить информацию до командира полка, политотдела, и всех остальных, и всё. Всего и делов. Нужно это просто замять. Замять, как и не было ничего. Ну, замять, значит, замять. Чего тут и думать? Нигде не проводить… ни в каких отчетах не прописывать, и всё. С этим, в общем-то, не сложно, считай, уже давно отработано.

— Как там у этого засранца нога, не растянута, не вывихнута? — риторически спрашивает старший лейтенант.

— Ну нет, конечно.

— Всё на месте. Никакой гангрены.

— Откуда? Даже пальцы шевелятся, — успокаивающе раздается с разных сторон.

— Старшина, не в службу, а в дружбу, сходи, посмотри там, что санитары?.. Ну и вообще, — командир, полуобнимая, обращается к старшине. — Понимаешь?.. — Добавляет многозначительно.

— Да щас, командир. Айн момент. — Старшина, привычно набычившись, рванул на задание, в разведку.

— Так, — оглядывает своих товарищей командир. — Ничего тут не было, да? Всем всё приснилось, а утром встали и всё забыли. Понятно?

— Та-ак точно! — как на плацу, дружно отвечают офицеры.

— А блядей с собой брать? Или как обычно… картишки?

— Ну…

— Что вы тут шумите! — прерывает офицеров подполковник, входя с лейтенантом в курилку. — Рота спит.

Хоть и разболелась голова, но он уже взял себя в руки, уже осмыслил ситуацию, уже прокрутил её и так и эдак. Выход из этой дурацкой ситуации, как и всегда, конечно, нашелся. Пусть и не сразу, но… В жизни безвыходных ситуаций как известно не бывает, а уж в армии-то и подавно. Лейтенанту только чуть-чуть намекнул на возможные перспективы для него самого, тот всё сразу и понял. Остальное дело техники — Ягодка сделает, не дурак. Сообразительный малый. Нужно взять его на заметку, мало ли когда и где он может пригодиться… А про самоволку… Кстати, еще и самоволка! Как же это можно бегать в самоволку в одних кальсонах, причем, в такой холод — вот молодежь пошла! — непонятно! Об этом, кроме меня, вроде, здесь никто и не знает. Только нужно уточнить, как же это у пацанов все так шито-крыто получилось? Койки все (я же сам видел, своими глазами!) были заняты… а солдаты… Прямо с учебки бегают в самоволку! Ну, времена настали!.. Невероятно! Как это? Надо ещё раз проверить роту и этого командира, старлея. Как же это так… неужели он ничего не знает? — размышляет подполковник.

Ответственный дежурный, поправляя складки под ремнем плаща, неожиданно кивает командиру роты:

— Пройдем-ка в роту, посмотрим.

— Так мы же обходили? — осторожно напоминает командир. Второй раз… Он, что, трёхнулся что ли?

— Пошли, пошли. Засиделись тут. — Оглядывая сразу подтянувшихся молодых офицеров, недовольным тоном, так, для острастки, скрипит подполковник.

— Есть, товарищ подполковник! — покорно соглашается старший лейтенант, пропуская впереди себя старшего по званию. При этом, жестом останавливая потянувшееся было за ним сопровождение.

Лодыжка у солдата заметно припухла, в двух местах краснела поверхностным повреждением кожи. Ерунда совсем, на взгляд медиков, да и остальных «наблюдателей» тоже. Эти места и были быстро и ловко по полной программе обработаны с наложением соответствующей повязки, с фиксацией крест-накрест через стопу. Всё! Что называется: «Гуляй, Вася»… или как там тебя зовут, солдат?

— Можно и к нам, в лазарет, а можно и в роте оставить. Как, товарищ старшина? — советуется фельдшер.

— Какой лазарет, до-октор, ты что-о? Конечно же в р-роте. — убежденно решает старшина, делая мягкое ударение на «доктор».

Фельдшер, как бы не замечая приятное изменение в тональности и резкое повышение своего статуса из коновалов в доктора, продолжает:

— Тогда, ему завтра обязательно нужно придти к нам на перевязку, да и оформить там нужно всё. Как положено.

— О чем разговор, доктор, конечно. Доставим его к вам в лучшем виде, за милую душу, — мягко рокочет старшина. И, чуть отозвав в сторонку, добавляет: — Ты там это, не проводи его у себя, ну — вызов этот. Ладно? И тебе будет хорошо, и нам. А, доктор? На хрена нам прекрасное лицо статистики портить, правильно, да?

Фельдшер вроде мнётся, растягивает приятный для себя момент льстивого увещевания, отыгрывается за предыдущие оскорбления. Но пока набивает себе цену, инструкция, мол, не позволяет, вдруг там заражение, да мало ли чего… С сомнением крутит головой, прячет глаза.

— Да ладно тебе, доктор, какое заражение? Ты ж его так здорово обработал, понимаешь, как какой-то этот… хирург Вишневский, вот, понимаешь. Чисто профессор. Всех микробов уже там передушил, — заискивает, хихикая старшина. — Ну, подумаешь, доктор, потянул солдат немножко ногу, а? И что? День, два и всё пройдет. Заживет же ж, ты знаешь, как на… Ну, доктор, первый раз, что ли?

Фельдшеру нравится, когда к нему так вот обращаются — доктор. Просто он сейчас мстит старшине за прошлое унизительное к нему обращение: «эй, ты, коновал». Какой он коновал, он уже почти действительно доктор. С его-то опытом… Иной раз такие сложные случаи, бывает, щелкает, как орехи. Если бы его не оскорбляли там, в туалете, он бы давно уже сдался. Что ему, жалко что ли.

— А ответственный дежурный? Он же видел, — выбрасывает фельдшер козырного короля.

— Доктор, только между нами… Всё уже согласовано. Ему это тоже не нужно. Сам понимаешь, — легко бьёт старшина козырным тузом.

— Ну, если завтра не приведёте, то… — совсем уже слабо, уже закругляясь, грозит фельдшер.

— Что ты, доктор, слово офицера! — радостно хлопает санитара по плечу старшина и, поймав руку, крепко пожимает.

Старшина знает силу пожатия своих рук и всегда пользуется этим в целях дополнительной меры убеждения или закрепления какой-либо важной мужской договоренности, чтоб не забывали. Видя, как, поперхнувшись от хлопка по спине морщится медбрат, безуспешно вытягивая побелевшую руку из его клешней, старшина, как бы смущаясь, извиняется: «О! Я извиняюсь, доктор. Прости, пожалуйста, я не учел. Задумался…» Понимает, ага, дошло.

Санитары быстренько собирают свой не хитрый инструментарий, гремят сапогами по лестнице. Торопятся… Есть ещё время поспать.

В это время сержант, подпоркой, вроде костыля, доставляет перевязанного молодого бойца в спальное помещение, легко забрасывает его на второй ярус кровати.

— Спи давай. Утром разберемся, чё почем, и чё в мешках! — Как-то неопределенно, но с явной угрозой в голосе обещает сержант.

Вообще-то он уже в запале. Если бы не эта вот перебинтованная нога, солдат бы поплясал у него сейчас вот здесь. Засранец! Ну, ничего, п…й я ему завтра с подъёма навешаю, — думает сержант, и, пока кулаки чешутся (надо же разрядиться!), направляется на разборку с дневальным. Он тоже провинился.

— Та-ак, значит, обязанности дневального ты у нас не знаешь, — сверля бойца глазами и едва удерживаясь от желания ткнуть ему под дых или дать в ухо, цедит сержант. — Значит, приветствовать старших по званию ты тоже не умеешь. Да? — резко, как выстрел, повышает голос.

— Никак не-ет, — вжимаясь в стену, лепечет солдат.

— Ты еще и споришь со старшим по званию? — притворно удивляется командир. — А ну-ка, бегом. еб… мать, ведро и тряпку в зубы, и чтоб через три минуты в туалете было сухо. Ясно? — угрожающе нависает над подчиненным.

— Так точно, — сипит солдат.

— Бег-гом, я сказал, бля. Время пошло! — запускает механизм отсчета сержант, глядя на свои наручные часы. — Там и поговорим.

Потом, там, в туалете, он дважды пинком ноги переворачивает ведро с водой — расслабляется таким образом. Для пущей убедительности, дав пару хороших затрещин, и пару хуков в печень и бочину, учит молодого солдата сушить пол, уважать и правильно приветствовать старших по званию, и вообще. Вроде и разрядился уже, а вроде еще и нет…

И совсем неожиданно сам, вдруг, в бытовке попадает под разрядку старшины. Тот тоже почему-то был зол. Старшина, без разговоров, сгреб сержанта одной рукой за грудь, приподнял над полом, и резко, не выпуская, шваркнул его спиной о стену. Сержант, от тычка утробно хакнув, безвольно обмяк в мощных тисках старшины. Нокаут такой…

— Что у тебя за цирк был в туалете, я спрашиваю, а, говнюк? — рявкнул старшина. — Пач-чему у тебя свободные дневальные, как говно в проруби, по-роте без дела болтаются, а? Тебя этому, что ли, в сержантской школе, засранец, учили, а? Я тебя или кого спрашиваю? Отвечай!

Видя безвольно ещё болтающуюся голову сержанта, добавляет:

— Пойдешь у меня завтра в нар-ряд по кухне, и месяц никаких увольнений. Ясно?

— Так точно! — пухло надув губы, от обиды за несправедливое вроде бы наказание, вяло рапортует сержант.

— И языком у меня здесь не л-лязгать, оторву. Понятно? — для убедительности еще раз, так же смачно, припечатывает сержанта об стену, тот тряпкой безвольно взбрыкивает ногами головой и руками. — Ясно, я спр-рашиваю?

— Так точно. — Задыхаясь, едва мямлит младший командир.

Но буря уже прошла.

— То-то! Смотр-ри у меня, сержант. — Добавляет уже спокойным тоном старшина, и разжимая пятерню. «Предмет» грохается на пол…

Старшину в свою очередь завел командир роты.

Проводив начштаба и не совсем поняв, что же все-таки хотел от него подполковник, командир роты, ещё и ещё раз попытался перебрать в памяти последний с ним разговор.

…Они второй раз обошли спальное помещение. Причем начштаба, зачем-то снова обошел все койки, заглянул в каждое лицо — то ли пересчитывал, то ли кого-то искал! — непонятно. Потом два раза переспросил, сколько солдат в наряде и где их койки… Чего это вдруг? Напрямую выяснять причину вопроса комроты предусмотрительно не стал — себе дороже. Потом, подполковник задал совсем уже странный вопрос: не ходят ли у него в роте солдаты в самоволку?

— У меня?! — совершенно высоко искренне удивился комроты. — Да что вы, товарищ подполковник. У нас же учебка… Да и они же не местные. Они же только-только приехали, кого они тут знают?..

— Ну-ну! — как-то загадочно усмехнулся подполковник. Что такое? И уже уходя, напоследок, бросил, как-то вообще ехидно: «Такого бардака, как ты мне устроил в туалете своей роты, мне еще никто и никогда не устраивал. Позор! Такой вроде перспективный офицер, и так, прости меня, с этим солдатом, обосрался, понимаешь. Стыдно и нехорошо! Нехорошо и стыдно! Можно, конечно, не выносить сор из твоей избы, но… Не знаю уж, не знаю. Тут нужно подумать. Кстати, когда у тебя, товарищ старший лейтенант, следующее представление к очередному званию?»

— Так вроде весной уже, если, не…

— Вот именно, если не… Думай, командир, думай!

Насчет того, что это нужно бы замять, на это намекать совсем не надо, итак понятно. Но почему я — засранец? Да, с какой это стати, и вообще… Обиженно перекатывал в голове квадратные вопросы старший лейтенант, не находя ответа. Расстроился от этого…

— Старшина, почему у тебя в роте бардак, а? — наконец обрушил командир на старшину роты своё плохое настроение. Назрело потому что, вспухло, естественно и прорвалось… И просто для острастки, тут, в канцелярии роты, так, на всякий случай, громко отчитал старшину: — Почему твой суточный наряд не знает своих обязанностей? Ты их плохо инструктируешь или у нас нет старшины, а? Я о тебе, Павел Дмитрич, был лучшего мнения. С маслом, конечно, ты это хорошо придумал. Но всё остальное… — и резко повышая голос, взвивается, — и не заставляйте меня, товарищ старшина, делать соответствующие дисциплинарные выводы. У меня прав достаточно… И вообще, понимаешь… Распустились тут все, обнаглели… Не армия, чёрт знает что! Детский сад!

Ум-м… Вот как?!

Да, такая вот цепная реакция в армии получается, если хотите знать, понимаешь… япона мать!

15. Армейские «университеты»

6.30.

В 6 часов 30 минут, как обычно, по казарме разносится громкая и жесткая команда: «Р-рота, подъё-ем!.. Втор-рое (первое, третье) от-деление, подъё-ем… Пер-рвый взвод, подъё-ем… Взво-од, ста-анов-ись… Р-рота-а, стр-ройсь!» Команды многоголосо разносятся, многократно — тут и там — повторяясь по казарме. Младшие командиры устрашающими голосами, специально отработанными для этого интонациями, поднимают своих подчиненных.

— Подъё-ом, бля… Подъё-ом, ну! Эй, а ты, какого х… лежишь? Не слышал, что ли?.. Встав-вай, сопля… не дома! Подъем… И ты у нас глухой, да? Ща я уши-то прочищу… Подъём… Подъём.

Срывают с едва проснувшихся солдат одеяла, торопят их, подгоняют, где словами, где шлепками-подзатыльниками, где просто скидывают с коек. Помогают солдату быстро принять совсем нежелательное для него в это время, вертикальное положение. При этом вырабатывают скоростной метод подъема через принцип личной и коллективной ответственности. «Ах, ты не успе-ел у меня встать, сосунок, да? Хорошо. Сегодня, после отбоя все у меня будете тренироваться. Все!» — тем самым как бы снимая с себя ответственность за будущий вечерний или ночной физический променад-тренинг всего взвода или всей роты. В таком случае мгновенно срабатывает многократно на практике проверенный принцип стадного эгоизма толпы, и тебя, беднягу, уже воспитывают все — где матом, где физически. Пинают, буцкают кулаками втихаря твои же друзья: «Чё ты, козел, давай быстрей… Из-за тебя теперь бегать что ли, да?» Никто не хочет мучиться лишними тренировками, тем более после отбоя.

Особенно стараются те, кого мы недавно выбрали помощниками младших командиров, О, с удивлением и ненавистью наблюдаем за их неожиданным моральным перерождением. Они почти в открытую, не стесняясь, «стучат», закладывают своих же товарищей, выслуживаются перед командирами, лебезят… Как так можно?! — недоумеваем мы. Самые неуважаемые, низкие в мужской среде качества, с детства презираемые (предательство-то своих товарищей!), нашими командирами поощряются. С них мы и должны, оказывается, во всем брать пример. Они — для нас образец! Как же это, — ничего не поймем… Ведь это не по-мужски, — протестно бунтует сознание, — это непорядочно, это несправедливо, это подло! В молодых юношеских головах это долго еще не укладывается. С этим трудно смириться.

Так у солдата в армии вырабатывается принцип уважения к коллективу, уважение только физической силы, через личную боль к коллективной взаимоответственности. Всё через страх. Не через сознание, для этого в армии нет времени. Только через страх и боль к единству, мастерству и мощи армии.

Разве через страх надежнее?

Конечно, отвечу я. Армейская воспитательная доктрина — естественно негласно, как вы понимаете, утверждает, что через солдатские ноги доходит быстрее, нежели через его голову. То, что на плечах у солдата, в армии в расчет не берётся, как и его чувства. К чему это всё. Он же Присягу принял, он же Клятву дал — «терпеть все тяготы и лишения…» «не щадить своей крови и жизни…» «беспрекословно выполнять все приказы командиров и начальников…» «если нарушу, пусть меня покарает…» Подписался подо всем этим, то есть заложил себя и свою душу. Здесь можно оппонировать: подписался-то он во имя своей Родины, во имя народа, во имя своей семьи… Да, во имя… Но было бы справедливо, если бы та же родина, подписалась бы так же ответственно оберегать и любить своего гражданина, тем более, что он не по своей воле надел военную форму. Нельзя, мне думается, паразитировать на «чистом» патриотизме народа, тем более, на неокрепшей его составляющей. Что может быть хорошего в том, если солдат практически бесправен, находится на уровне управляемой бессловесной физической оболочки, и содержится за высоким забором, как в чем-то провинившийся. Ни оценивать, ни рассуждать он не должен и не может. И финансовое содержание его родное государство оценило почему-то очень дёшево, почти задаром. Ничего-ничего, пусть терпит, мол… раньше итого хуже было, может заметить иной оппонент. Наверное, да, но многое с тех пор изменилось в жизни, стало лучше… а в армии пока нет. Почему? Это несправедливо, это неправильно. Тем не менее, думать в армии, должны только командиры… настаивает оппонент. Согласен, отвечу, именно думать, а не безвольно катиться по принципу: он начальник — я дурак. Не нужно в армии ни о чём размышлять, не отступает тот самый оппонент, нужно только исполнять все Уставы, Наставления, пункты Присяги, там всё прописано.

А почему бы и не обдумать эти проблемы, уже настаиваете, поддерживая, и вы, Нет, не нужно, мы же с вами говорим о солдате… а не об институте благородных, этих… криво усмехаясь, парируют «патриоты» от армии. Простите, а зачем молодому парню такая морально-физическая армейская мясорубка?.. А нам отвечают, нет, это не мясорубка, это армейская школа закалки. Мы не соглашаемся, говорим, закалять нужно с умом, не перекалить… старинный рецепт булатной стали тому примером. А нам отвечают, вы не патриот, вам честь Родины не дорога, вы почти предатель. Вот тебе раз! Сильный довод, когда крыть не чем. Приехали, называется.

«…На зар-рядку-у, фор-рма одежды — гимнастерка, ста-анови-ись!» — разносится по-казарме. Командир роты, все замы, старшина — все здесь, все с нами. Строем гремим по казарме, на несколько минут задержавшись, через туалет, сыплемся вниз на улицу. Выскочив, останавливаемся, опьянев от свежего воздуха. Полной грудью дышим, набираем ртом чудесный, необыкновенно чистый, бодрящий воздух. Вообще-то в одной гимнастерке на улице довольно прохладно… Весь учебный городок и окрестности уже покрыты белым-белым снегом. Явно чувствуется лёгкий морозец. От всего этого быстро и окончательно просыпаемся.

Гимнастерка на груди расстегнута, широкий ремень под гимнастеркой, болтается на брюках. «В колонну по два, вперё-од, бего-ом… ма-арш!» — бодрым тоном кричит ротный.

Бежим, пытаемся попадать в общий ритм и размер бега…

Кое-где, от других рот и подразделений, дежурные солдаты уже метут, очищают от снега дорожки, огромный плац, боковые и центральный проходы. Собирают мягкую снежную массу в белые брустверы и просто холмы-терриконы. Сгребают его где деревянными, где железными подборными лопатами, где просто скребут большими листами фанеры, метут метлами без черенков. А почему без черенков?.. Солдаты уже в шинелях, шапках, но без рукавиц. А почему без рукавиц?.. У всех, как у Дедов Морозов (ну, хохма!) от холода красные носы, щёки и особенно кисти рук.

Солдаты, ежась от холода, старательно высвобождают из-под снега бетон плаца, очищают, метут, скребут серую его спину. В армии, почему-то серое всегда должно быть на виду, всегда на поверхности. А почему это? Нет, не подумайте там чего серьезного, это сейчас о бетоне.

Бежим, бежим, не отвлекаемся…

С непривычки, с трудом волоча ноги, пробегаем, кашляя и задыхаясь, большой круг по периметру всего городка. Останавливаемся в спортгородке, перестраиваемся и начинаем выполнять под громкий счет какой-то вялый армейский специальный физический комплекс. Дергая туда-сюда руками, наклоняясь, раскачиваясь туловищем, приседая, косим глазом на своих командиров. Они, чуть в сторонке от нас, отдельно, разминаются. Разбившись парами, красиво так, на публику, боксируют, не касаясь друг-друга. Потом отжимаются на брусьях, подтягиваются на турнике — явно демонстрируя нам свою силу, ловкость и, главное, закалку. Они все в голубых майках, наглаженных, аккуратно подогнанных брюках-галифе на подтяжках, зеркально блестящих хромовых сапогах. Все они ладные, молодые, с крепкими торсами и сильными руками, откровенно говоря, хорошее производят впечатление. Мы с завистью и уважением оценивающе переглядываемся. Но окончательно замерзнуть нам не дают — мы бежим ещё один круг, теперь в обратном направлении. У меня в левом сапоге сползла портянка. «Ч-чёрт, зря поторопился, — чувствуя жжение чуть выше пятки, думаю я. — Неплотно намотал портянку, наверное. Натёр уже!» Бегу, пытаясь не хромать. В легких что-то хрипит, трудно дышать… Надо бы бросить курить, легче, наверное, бегать будет, отмечаю я.

Рота шумно топает, шумно дышит, непрерывно сплевывает, кашляет, поминутно спотыкается, оскальзывается, негромко матерится, сморкается. Покурить бы…

«Эй! Ну-ка, прекратили маты в строю!»

«Пр-равое плечо впер-рёд… в казар-рму…»

В умывальнике танцует длинная нетерпеливая очередь. Кранов много, но нас еще больше, и все мы здесь собрались в одно время — утренние процедуры. Торопим, подталкивая друг друга.

— Ну, чё ты застрял там, давай быстрей. Один тут, что ли!.. Дав-вай быстрей… Пот-том свои уши помоешь…

Кое-кто из наших, молодых, лихо, показательно так, умывается холодной водой по пояс. «Сильно!» — отмечаю про себя, завтра нужно попробовать. А вот и я пробился… В шесть рук и три лица умываемся у одного крана. Горячей воды нет, а ледяной плещись, сколько хочешь, хоть залейся. Только кому утром нужна холодная вода, придурки мы, что ли? Только зубы почистить, да глаза протереть. Но, это не главное… Жрать, в смысле кушать хочется, это да, просто жуть… Кстати, который уже час? На часах у дневального начало восьмого. Ох, как далеко еще до завтрака… А есть хочется — спасу нет! Но больше всего утром хочется курнуть. Хоть чуть-чуть, хоть разок! А что курить? Где взять? У кого тут стрельнешь? Денег, мы знаем, давно уже ни у кого нет, и не предвидятся. Только вот, может, у сержантов… если стрельнуть…

Курнуть бы! Зобнуть!..

Вся рота давно стреляет окурки друг у друга. Хотя и знаем, что это вряд ли, но всё равно шарим где глазами, где руками по всем возможным углам в поисках спрятанного кем-либо, какого-либо бычка — сигареты, папироски — без разницы, любой марки, любой величины и любой свежести. Только поэтому — а вы думали! — где бы мы ни шли, где бы мы ни находились, у всех глаза, как, говорят, у скромной и этим озабоченной девственницы, направлен в пол. И шныряют, шныряют там, как миноискатели… Глаза произвольно, сами по себе, обследуют поверхность, исследуют любые подобия брошенных или случайно оставленных окурков. Да где тут…

В любую свободную минуту около курилок пасутся практически все — весь состав роты. Все и всегда находятся в охотничьей стойке — ожидании. Всегда важно быть там, куда случайно могут зайти покурить сержанты или офицеры. Но это удается редко. Сержанты курят только между собой — одну на двоих. Если курить приходит один, то окурок, аккуратно затушив, уносит с собой. Они всегда, как слепоглухие, никакого внимания не обращают на робко просящие, униженные просьбы-мольбы солдат: «Та-ащ сержант, оста-авьте покурить, а-а?!» Они как будто совсем одни в курилке — никого не видят и ничего не слышат. Даже в упор не замечают не то чтобы одного, целой толпы рядом стоящих, шумно носом втягивающих уже ничейный, уже общий дымок, голодно сглатывающих слюну, заглядывающих им в рот, молодых солдат.

Но… нет! Младшие командиры, докурив, ногой или рукой, демонстративно растирают окурок в порошок. Бывает — случается такое! — не всегда аккуратно, небрежно так, бросают окурок в большую бочку-пепельницу — дневальные подметут. Но всегда, несколькими страждущими мгновенно делается контрольный осмотр любого выброшенного окурка на предмет годности. Мгновенно возникшая суета, обычно завершается общим вздохом разочарования: увы, курить тут уже нечего.

Много, очень много окурков бывает только в канцелярии роты. Да, это так. Нужно заметить, что в армии (нам это внушили с первых дней) курить разрешается только в строго отведенных местах, а именно в курительных комнатах, курилках, значит. Причем, этот закон распространяется буквально на всех — и на офицеров тоже. Офицеры же нашей роты, не знаю, как там другие, этим правилом преступно почему-то пренебрегают. Закрывшись от нас в этой своей канцелярии, как паровозы дымят там во всю «ивановскую», не оставляя нам никаких шансов на свежий бычок. И что самое обидное — горы чудесных, хороших окурков вытряхивают из пепельницы прямо в урну. И, чтоб, значит, урна не загорелась — представляете, железяка чтоб не загорелась! — её из графина поливают водой… Прямо на… хорошие, ценные ещё бычки!.. Бля! Ну, что после этого можно сказать?.. Обидно! Конечно, обидно. Мы это варварство видим! Мы, мягко говоря, это не понимаем, и, естественно, категорически — молча! — не одобряем! Мы ж тут как рыбы: видим, понимаем, а сказать не можем… Правила такие для нас… Вот!..

Совет молодому солдату.

Помни, солдат: чем меньше вопросов, тем крепче армия. Именно! То есть дыши глубже, и молча, сопи в две дырочки!

А вопросы свои засунь знаешь куда?.. Вот, молодец, догадливый. Так то!

Дневальные периодически, конечно, чаще чем положено, а точнее, в любой удобный момент, когда случайно, хоть на минутку, пустеет канцелярия, заскакивают туда. В секунду все урны мгновенно выносятся, спешно выворачиваются наизнанку на приготовленную для этого газету. Кстати, листок из тетради для конспектов здесь не подходит, маленький потому что, газета — самое то. Лучше, конечно, которая «Правда»… Она и больше, и дополнительная страница там есть. Её можно и свернуть и сложить, и не видно, и не намусоришь, ежели что… И вообще, самое то она. Мы, солдаты, как воробьи на упавшие крохи, естественно сбегаемся и, если повезло, расхватываем всё, что в урне было похожим на курево.

Потом, в удобное для этого время, под усиленной охраной друзей-товарищей перебираем захваченное богатство. Нежно сортируем бычки, комбинируем окурки, восстанавливаем папиросу… Где-нибудь в роте — тайно! — сушим самопал-папиросу на отопительных радиаторах. При этом надежно её охраняем и с великим терпением, а правильнее сказать, с великим нетерпением ждем. Только потом в курилке, пять-шесть человек не более, с блаженно-счастливыми лицами, пустив папиросу по кругу, наслаждаемся горьким, и, как правило, ещё не просохшим симбиозом разных в прошлом сортов табака. С истинным благоговением наслаждаемся дымком чудо-протеза некогда нормальной сигареты или папиросы. При этом внешний круг охраны жестко информирует осаждающих: «Зобито! Зобито! Отвали!»

О-о-о… Некогда сейчас отвлекаться на больную курительную тему, нужно срочно заправить кровати. Каждому свою. Слыхали, дневальный только что прокричал об утреннем осмотре. Мы слышали! Значит, скоро у нас завтрак. Ур-ра, скоро завтр-рак! Завтрак!.. Как жр-рать хочется. А интересно, что будет на завтрак? Но ещё кровати…

Кро-вати… ати… ати…

Признаюсь, кровать заправлять я еще не умею. Не вообще, там дома… это по праздникам… а здесь, каждое утро по нескольку раз. Офигенная, кстати, разница: там и здесь, здесь и там… Там неизмеримо лучше… Дома, в смысле.

Сейчас будет какая-то уж по счёту попытка. Я и не помню. Вначале считал, считал… а потом сбился. Заправить продавленную, с растянутыми пружинами, как гамак, кровать, чтобы она была ровной, как надгробная плита — это вам… не поле, понимаешь, с ромашками перейти. Практически невозможно. Этому нужно учиться, учиться и еще раз учиться… Намного дольше, чем завещал Великий Дедушка. Командиры всех уровней уделяют этому ритуалу, иначе как ритуалом это действо и не назовешь, преогромное внимание, придают этой процедуре особое значение, до фанатизма. Ещё и злятся, ежели что, сильно нервничают. Представляете?

Утром, например, около девяти часов, зайдя в спальное помещение, командир роты, старшина или другие офицеры, могут неожиданно прийти в неописуемую ярость от одной-двух, плохо — по их мнению! — заправленных солдатских коек. В секунду безжалостно, даже с остервенением, вместе с ними будут раскиданы с десяток ни в чем не повинных близстоящих других коек. В воздух летят всполошенные одеяла, подушки, простыни, полотенца… Все это действо обязательно сопровождается громким истерическим криком, состоящим из части нецензурных слов, и гримас на лице. Слов пять — шесть всего… Другим просто места нет, у них калибр другой. В общем, получается, бей своих, чтоб чужие боялись.

«Втык» всегда первым получает тот, кто был в роте в этот момент следующим — младшим, от него по званию. Так как времени утром на такие нервные процедуры не очень много, то всё происходит на скоростях, в повышенном темпе. За младшим по званию, на рысях, вытаскивается и получает свою порцию тот, который младший за следующим. Затем, накаляясь, по нарастающей, мощно распекают дежурного по роте (а ты куда, раздолбай, такой-сякой смотрел, а?), потом уже — тот, кому одна из этих злосчастных кроватей принадлежала. Его распекают особенно страстно, смачно, красочно, образно. Остальное, младшее, начальство, получив свою «клизму», стоит тут же рядом или покорно ждёт очереди.

Хотя бывают различные варианты последовательностей разгона. Их в армии огромное множество. Природа их непрогнозируемая и непредсказуема, но схема всегда одна. Проведя первый шквал бури по верхам, смерч достигает нижней своей опоры, солдат, значит. Или наоборот, или… А, не важно, в армии свои законы физики…

Для большей убедительности и наглядности процедуры, обычно срочно строят всю роту или взвод… Очень уж редко отделение проштрафившегося бойца. Просто это ниже уровня комроты или старшины. Эффект не тот. Так сильно расходовать огромную энергию на такую малую площадь — это, наверное, западло, мелко. На время, с учетом секунд, с пристрастием, проводится показательный цикл тренировок с повторениями на правильную заправку коек. Тут очень важно помнить «конечные установочные параметры упражнения». Обратите внимание (Мы говорим о заправке коек), должно получиться: абсолютно прямоугольные формы у одеяла, со всех его боков (Как кирпич), обтягивающего без провиса в центре (Без намека на провис!) ватный матрац. Это — важнейший элемент тренировок. Далее, сверху натянутого одеяла, по диагонали, укладывается простыня сложенная узкой полосой стандартной для всех ширины. В изголовьях, на манер воздушной пирамиды, располагается подушка со строгой направленностью по оси координат N-ой кровати. На спинке кровати, у изголовья, полотенце. Всё? Хха-а! Не будьте таким наивным, конечно же, нет! Это же армия!!

…Главный смак этой процедуры заключается в том, чтобы все заправленные предметы, а также сама кровать, простыня, подушка, тумбочка, табурет, были выстроены и выверены по одной воображаемой линеечке с другими такими же предметами на других койко-местах всего спального помещения роты. Теперь представляете всю эту прелесть? Вот в чём изюминка, вот в чём смысл! Так-то!.. Причем никакие виляния или отклонения от условных линий категорически не допускаются.

Зоркий, прищуренный глаз опытных командиров профессионально, с разных углов помещения проводит в пространстве мнимую, но судьбоносную для солдат всей роты, безусловно, объективную, на их командирский взгляд, воздушную прямую. Если все эти незримые линии совпадают, заправка коек, считай, состоялась. Фф-у-у! Но редко.

Теоретически, этому, конечно же, научиться можно, наверное, достаточно быстро. Практическим же образом добиться хороших, я не говорю отличных (глаз командира, ох, как бывает непредсказуемо объективно-субъективен), но хороших результатов, тоже можно. Но, поверьте на слово — нужно время, время и время. Причем, такого рода и такого уровня упражнений, а соответственно и тренировок в армии, преогромное множество! Поэтому весь день солдата из этого и состоит: сплошные — тренинг и муштра, тренинг и…то есть сплошное принуждение. А зачем, спрашивается? На это есть серия достойных «убойных» ответов: «Закрой «хлеборезку», салага!», «Слишком умный, да?», «Здесь вопросы не задают, понял?», «Забыл, что ли куда попал?», «Если бы обезьяну в детстве не заставляли, она бы…»… И всё такое прочее… Теперь поняли, да?

Именно таким вот образом и осваивает молодой солдат очень важные, только для армии сложнейшие её военные навыки.

Армия из этого и состоит. Только тренинг и муштра, тренинг и муштра способны отвлечь сознание солдата, притупить ум, свести на нет его законный вопрос — а в чём действительный смысл срочной службы?

— Слушай, а действительно, зачем она нужна?

— А вот ни за чем. Не твоего ума дело, молодой, понятно? В наряд захотел? Так тебя щас…

Солдат вопросы не задает, солдат приказы выполняет. Присягу принял — вот и муштруйся-тренируйся. А действительно, что еще в роте-то делать? До дембеля еще как до Луны…

Потому и даются солдату в армии масса всяческих упражнений и годы, просто годы… всего каких-то там пару-тройку лет, чтобы он смог, наконец, освоить доселе неосвоенное, изведать доселе неизведанное. Чтобы к концу своей службы, довёл-таки мастерство (в строевой подготовке, заправке кроватей, мытье полов, чистки картошки, или подобных этому), до желаемого армейского абсолюта.

— Зачем?

Ну что ты будешь делать с этими умниками — зачем?.. Мы ж договорились: это, парень, выяснять не надо! Не надо. Это армия! Понятно, ну?

— Армия?

— Да, армия!

— Ааа!..

— Ну!..

Сколько там до завтрака осталось? В который раз смотрит рота на часы. О, ур-ра! Скоро за-автра-ак. Как жр-рать хочется-а. А интересно, что дадут на завтрак?

Прерывает команда:

— Р-рота-а, стро-оиться на утренний осмо-отр! — С радостью бросаем заправленные кровати, быстро занимаем свои места в строю. Утренний осмотр — это еще ближе к завтраку. После него уже и завтрак!

В строю, пару секунд потолкавшись, выравниваем носки сапог и всё остальное прочее, замираем. Осмотр ведет старшина — это серьезно! — если не сказать опасно.

Размяв наши голосовые связки на приветствии, потом на перекличке, старшина переходит к осмотру внешнего вида роты и спального помещения. Процентов пять роты тут же, не сходя с места, забракованы на пятках сапог. Ха! А я успел шаркнуть щеткой. Где-то столько же процентов слетело на подворотничках. За ними пошли плохо побритые — мы вообще, по-моему, мало кто брились! Кстати, и я попал в то число. Потом, несколько ребят на плохо почищенных бляхах и пуговицах. И девяность процентов роты на заправке постелей.

Вот такая у нас боевая готовность, Р-родина!.. Пока… Извини!

— Та-ак, р-рота, пя-ать минут на устр-ранение недостатков внешнего вида. Впер-рёд, бойцы, вр-ремя пошло-о, — рокочет старшина.

Мы срываемся с места — уже учёные, знаем: в секундах наше спасение!

Я, в составе небритых, влетаю в бытовку, втыкаюсь в плотную очередь за бритвенным станком. Двое жужжат механическими машинками, другие насухую скребут щёки бритвенными станками с тупыми лезвиями «Нева». А почему тупыми? А потому что менять их некогда, просто некогда их перезаряжать, у нас секунды… Остальные «небритые» стоят в длинной очереди, нервно острят, дают бесплатные советы. Торопят…

Я, например, с собой из дома электрическую бритву не взял потому, что тогда она мне была просто без надобности, чего там брить? А станок и пачка новых лезвий «Аврора» у меня были, но я их променял в поезде на сигареты по причне отсутствия таковых, сигареты были нужнее.

То и дело оглядываю себя в зеркале, ищу, примериваясь, где там у меня борода? Что там нужно брить? Ни бороды, ни усов… Вообще нет признаков растительности. Щёки, подбородок, шея — всё, как попа младенца. Кое-где, легкий, может быть, юношеский пушок только. И придирчивая рука не находит на лице волосяной шершавости… Что там старшина углядел?

О, моя очередь! Хватаю станок, профессионально продуваю. Скребу, глядя в зеркало, туда-сюда по щекам, вверх-вниз по бороде, и там и тут от виска… Конечно без смазки, без кисточки с её мыльной пеной. Некогда тут размыливаться, некогда, — вся рота в очереди… На сухую бы успеть. Ощущения на лице возникли очень, мягко сказать, необычные, прямо таки архинеприятные. Хреновые, чтоб уж не материться. В нескольких местах очень сильно саднит, больно щиплет кожу. Рядом суетятся пацаны, торопят под руку, мешают.

— Пронин, дав-вай быстрей. Че ты там скребёшь? Тебе еще полотенцем в форточку бриться надо… Во, гля, пацаны, он уже весь порезался!

Точно! Замечаю несколько ярко-красных полосок стекающих к подбородку. Ч-чёрт! В чью-то руку передаю бритвенный станок и пальцами пытаюсь прижать места порезов. Кожа на лице от скребка-наждачки огнём горит, просто полыхает. В разных местах тонкими струйками сочится кровь. Как же её остановить?.. Ч-чёрт… чёрт… Мне передают весь вымазанный в крови маленький кусочек какого-то минерала — то ли янтарь, то ли канифоль. Говорят, это квасцы!

— Быстро прижги порезы, он останавливает кровь. Быстрей, быстрей, давай. Специально для бритья!

Прикладываю. Ох, как щиплет! Осторожно вожу твердым, щиплющим комочком по своим порезам. Размазал всё… Вроде действительно кровь останавливает! А меня уже торопят, уже вырывают этот целительный кусочек: «Хватит, чё ты, дай! Тут другие есть». Так, ладно! Теперь, чтоб не напугать роту, нужно быстренько сполоснуть лицо водой. Подлетаю к раковине, сую лицо под холодную струю воды… О, слышу, — эхом, доносится команда: Р-рота-а, ста-анови-ись!

«Успел! — радостно отмечаю я. — Побрился!» — и с мокрым лицом несусь в строй.

Контрольный осмотр.

Стоим, ждём.

Старшина, неспешно обходя строй, внимательно изучает результаты. Особенно его вдохновляют наши лицевые достижения, в смысле, которые от бритья. Глядя на нас, он, хмыкая, с удовлетворением отмечает:

— Да, уж! Да, уж!.. Орлы! Приятно посмотреть. Прям, гвардейцы! — То ли насмехаясь, то ли серьезно, его не поймешь, резюмирует старшина. Но похвала — гвардейцы! — для нас звучит приятно и вдохновляюще. Подобрав животы, невольно выпячиваем грудь, расправляем плечи. Демонстрируем лихую стать — да, уж, замуж не в терпеж, как раз это про нас. Вот они мы, гвардейцы!

— Ну, а теперь (до завтрака, на часах, почти сорок минут), как вы и просили… — продолжает, медленно расхаживая вдоль строя, старшина. Чего мы просили? Ничего мы не просили! Какая-то подлянка. Мы жрать просили. — …Будем учиться правильно заправлять кровати, — продолжает старшина. — А то, понимаешь, прямо стыдно смотреть, не говоря уж о том, чтобы кому-нибудь, такое вот безобразие и показать. Срам смотреть просто, срам! — Чуть не со слезами в голосе скорбит старшина.

Мы недоуменно вытягиваем шеи, ищем глазами тот самый срам: какой там срам, у кого срам, где срам? Нет нигде. Да ладно придуриваться! О чем это он?

— Так вот, — видя, что мы настроены скептически и даже больше, наши точки зрения с ним на эту проблему диаметрально противоположны, заканчивает. — Сейчас ваши командиры отделений ещё раз — последний раз! — покажут вам, как нужно правильно заправлять койки, чтобы в дальнейшем не было никакой самодеятельности, и разные боксеры-самоучки… — делает выразительную паузу, — зря не пылили в роте. Понятно?

Мы дружно — гвардейцы же! — рявкаем: «так точно!»

— Вот и хорошо. Приступайте, сержанты, а я посмотрю.

Мы рассыпались по отделениям и там, на местах, нам был в мельчайших деталях дан тридцатиминутный практический урок заправки армейских коек. Пыли было, конечно, много, но результаты превзошли самые оптимистические ожидания. Как потом сказал старшина, — на троечку с натяжкой пойдет! Здесь нужно понять: если старшина сказал «на троечку», для нас это, считай, как высший класс! Уж теперь-то с заправкой коек теоретически всё стало понятно: как обтянуть матрац и в какой последовательности; как загибать в углах одеяло; как, используя табурет и асидольную щетку, отбить прямые углы, добиться формы бетонной плиты или кирпича (невероятное сходство!) — тоже понятно; как потом все это выровнять — не проблема. А поди ж ты, сам делаешь — чуть-чуть, но не то!.. Я заводной, я не могу, чтобы у меня было хуже… Я раза четыре пытался воспроизвести «кирпич» — не получается. Так к образцу и не подошел. Самолюбие грело только то, что результат, даже на мой самокритичный взгляд, явно отличался от предыдущих попыток. Ничего — это отработаю, времени впереди — три года — вагон и маленькая тележка, успокаиваю я себя.

— Вот видите, первая попытка прошла удачно. — Вроде хвалит старшина, — на троечке, можно сказать, закрепились. Хотя должно быть только отлично. У нас всё должно быть на «отлично». Так я говорю, нет?

Барабаним опять по-гвардейски бодро: «Так точно!»

— Вот и хорошо, — старшина смотрит на свои наручные часы. — Сколько у нас еще есть свободных минут?

Кто-то в строю робко подсказывает: «Две…»

— Две? — как бы не заметив нарушения, повторяет старшина. — Ладно, две минуты перекур. Через две минуты строиться. Р-рота, р-разойди-ись.

Мгновенно, в трех местах роты, выстраивается двухминутная очередь.

Водопой!..

Курилка!..

Туалет!..

И везде нужно успеть. Сейчас успеваю только в туалет. Почему не успеваю в другие места? А маленькие ростом, у меня почти метр восемьдесят, всегда успевают опередить нас, впереди стоящих… Всегда очень громко верещат и отбиваются, когда их силой из очереди вытаскиваешь. Да ладно, сейчас пусть стоят… «Свои» же мы все!..

16. Подлянка…

Идем в столовую… — завал! — вы не поверите, — с песней! Ага!

Насчет песни, это я, конечно, сильно сказал. То, с чем мы идём, даже не знаю, как и назвать-то… и не песня, и не речёвка… Не поймешь, что!

Только отошли от казармы (до столовой метров сто — сто пятьдесят) вроде всё нормально, а старшина вдруг, ни с того, ни с сего даёт команду: «Р-рота-а, песню-ю, запе-евай!»

Мы захихикали, ох…л что ли старшина!

— Какую еще песню?..

— Не смешите, товарищ старшина, мы же это… петь не умеем.

— И голосов у нас нет…

Старшина, вот, гад, шустрый какой мужик, быстро убедил нас, сказав:

— Значит так, рота, ни на какой завтрак не пойдем, пока песню не споем! Вопр-росы?

Еб…калы ты барбос! Какие вопросы? Про отмену завтрака, это же удар, считай, ниже пояса. Да ради завтрака мы не только голоса найдем, мы из любого пацана запевалу сделаем… Ща, товарищ… выдадим на гора, подожди чуток. Коротко посовещавшись, решаем — поём про девчонок… а про что тут вообще можно петь? Запели, конечно, — кто в лес, кто по дрова. А как ещё? Слов-то, оказывается, никто и не знает, мелодию, к тому же врём, но вот припев орём слаженно и дружно:

«…А дома, — раз! — В далекой сторонке, где белые вишни в цвету, — раз, два!..»

И топали хорошо, даже лучше, чем пели…

На наши яростные песенные потуги с удивлением и с усмешкой смотрели, входя и выходя из столовой, солдаты из других рот. «Ты смотри — певцы-ы!» «Ну, дают!» «Ха, ха, ха!..» Мы это, конечно, видели и компенсировали свои вокальные неспособности не только громкостью, но и отчаянным топаньем, чтоб, значит, хоть в этом, в грязь лицом не ударить. Пусть знают наших!

Без лишней скромности замечу, со слухом у меня полный порядок, в музыке я кое-что понимаю, и, поэтому, в таком хоре мне было очень плохо, — я не могу слышать, когда мелодию так коверкают и безбожно врут. Хотя, ради завтрака, что не сделаешь?.. Сам-то я, кстати, тоже не певец…

На завтрак дали кашу серого цвета и липкую, как клейстер для замазки окон. Я такой и не знал раньше. А вот окна — и в школе, и дома — утеплять приходилось. Хорошо помню ту холодную консистенцию… Ф-фу!.. Ребята говорят: «Нет, это не клейстер, ты что, это перловка. Каша такая». А-а-а, вот она, значит, какая… перловка! Будем знакомы, товарищ перловка! С сомнением разглядываю серый клейстер: это едят?.. Вид у нее довольно непотребный… Ну, ладно, голод не тётка, — перловка так перловка. За неимением барыни, как говорится, сойдёт кухарка. Хорошо что не холодная перловка, давясь, борясь с возвратным эффектом — проглотил… А-а-а… Мне и «кухарка» не понравилась… Нет, лучше всё же барыню, а можно и королеву сразу… И ребятам, вижу, тоже… бы… Ладно… Что там дальше… Чай с сахаром! Хлеб чёрный! И маленький кусочек масла! Мал-люсенький-малюсенький такой, размером со школьную стирательную резинку, не больше. Наверное, для гномов, — им самый раз. Схрумкали всё это «изобилие» в одно мгновение: в пять секунд. Громко пошкрябали, побренчали ложками по дну мисок, разочарованно покрутили головами — всё? И это армейский завтрак?.. Может, мы опять не в закладке? Старшина пробасил: «Норма».

— Это — норма?! Нам?..

— Да у нас, в детсаде, и то больше давали, — тянем недовольно, с угрозой и явным возмущением. Перебивая друг друга, приводим сильнейшие, на наш взгляд, просто убойные примеры:

— Там детсад, а здесь — армия! — вякаем. — Понимать же надо разницу-то!..

Нет, бесполезно, никто не реагирует. Как об стенку горох… Разочарованно и тоскливо переглядываемся, как же до обеда дотянуть? Только аппетит раздразнили, разыгрался, гад, стал совсем злой, как собака. С таким завтраком до обеда, пожалуй, и не все дотянем… Шутка! Шутка-то шутка… Но грустная! От этой мысли становится совсем уж тоскливо…

Заливаем грусть горячим чаем.

Заполняем пузо до предела, под самую горловину, пусть хоть булькает, но молчит. Окончательно расстроившись, сидим в задумчивости — глаза в кружку — швыркаем горячий чай. Совсем уже грустные пошли строиться. Старшина опять привязался к нам, пой ему песню и всё.

— Да какую еще песню? — заколупал! Говорили же — петь не умеем, и вообще… — на голодный желудок не поётся! — понятно, мол, тебе, ты, дуб? Выразив таким образом свой протест, мгновенно схлопотали двадцать минут строевой ходьбы по плацу с песней.

«Ах, ты ж та-ак!» — немое возмущение протестно повисло над молча топающей ротой.

Долго шагаем, на ходу перебирая знакомые названия разных гражданских песен. Спорим между собой, ругаемся-препираемся, злимся, бузим, короче. Старшина не обращает на нас никакого внимания, шагает сам себе в сторонке, как ни в чём не бывало, спокойно ждёт. А куда ему, солдафону, торопиться, осуждающе поглядываем на него, он же здесь, в армии, считай, навечно. Как памятник! Наконец останавливаемся на одной песне, в которой, как выяснилось, в общей сложности знаем два-три куплета. Дружно горланим, повторяя их, закольцевав куплеты один за другим: «Забота у нас такая, забота наша простая. Жила бы страна родная, и нету других забот. И снег, и ветер…» В виде протеста не поем, а громко кричим слова, отбиваем ритм песни подошвами кирзовых сапог. На весь плац громко звучит наш нахальный протестный марш-речевка. И так это у нас здорово получилось, мы даже развеселились. Нам очень понравилось вот так, всем вместе, таким вот образом выражать свой протест. А и действительно, как можно петь, когда чай в животе, как бурдюк у овцы, болтается из стороны в сторону, того и гляди выплеснется сверху или снизу. Мы ведь, когда грелись чаем, не собирались потом вот так вот — как дураки! — полдня топать ногами и петь арии для старшины.

Повеселив себя таким образом, попадаем (без захода в туалет!) в ленкомнату, на сорокапятиминутное занятие. Время политзанятий подошло. Представляете? Без захода в туалет… на занятие! Каково? Каким же подлым мужиком оказался старшина, а? Какой гад! Ну, отомстил… И каким подлым образом… Ведь очень хорошо мужик знает, что мы неосторожно перепились чаю, и нам перед занятиями без туалета никак нельзя. Просто — хана! Он специально (какой мстительный!) прогонял нас строевой под завязку по времени, и без перерыва, сразу усадил на занятие. Это — подлянка! Голимая подлянка… Голимая.

Занятие — политзанятие.

Какое там политзанятие, когда внизу живота жуткая резь и спазмы. Не знаешь, какой ногой или рукой вентиль перекрывать. Удержу мочи нет. Сидим все, ёрзаем задами, как муку мелем, перекатывая шарами туда-сюда, корчимся. Ягодка, ни на что не обращая внимания — как не в курсе! — что-то там вдохновенно рассказывает о мудрой роли Партии, а ты сидишь, защитник Родины, одной рукой карандашом в тетрадке мысли вождей фиксируешь, а другой судорожно головку на нижнем кране закручиваешь, — того и гляди резьба сорвется. Это и мука, и пытка и издевательство в одном лице… Одним словом — старшина. Гад, короче!

Команду «взвод-встать-перерыв» не помню, как и дождались. В туалет пробились клином, по-македонски, расшвыривая всех, как стадо разъяренных бизонов, с воплем — дор-рогу, атас! Ох, прижа-ало! Даю сто процентов, сливать все начали еще не добежав до туалета. Кое-кто так прямо уже с фонтаном врывался в туалет. С ужасом на лице поливая дорогу, сапоги и галифе окружающих… Такая вот получилась красотень. Кошмар!

Второй час политзанятий сидим уже совершенно спокойно, механически записывая за Ягодкой главные партийные постулаты. Важная партийно-политическая тема лекции, приятная истома внизу живота диссонирует с несколько влажной средой в кальсонах, пустым желудком и тонким ароматом туалета в ленкомнате. По красным, горящим ушам и низко наклоненным головам моих товарищей понимаю — не я один такой, мягко скажем, зассанец. А что, этот гад, старшина, действительно? Сидит вон, монумент, как ни в чем не бывало, дремлет — чурка с глазами!.. Еще и пуговицы эти дурацкие на галифе крепко подвели, не разработанные ещё: пока их расстегнешь… О-о!.. Да пока найдешь мотню у этих кальсон… ширинку, то есть. Да пока — что надо! — достанешь и совместишь все эти ширинки, прорези-разрезы. Где тут успеть?.. Нет, конечно.

Может быть, — размышляю, — на всякий случай, вообще пуговицы на ширинке не застегивать? А что — рацуха! Гимнастерка-то у нас длинная, как платье, едва не до колен закрывает брюки, ширинки и не видно совсем. Можно и не застегивать. Нет, скосив глаза вниз, определяю — когда сидишь, всё видно. Как воронье гнездо, всё хозяйство открыто, можно чего и застудить. Нет, это не пойдет. Не прошла рацуха… А жаль! Придётся тренировать ещё и пуговицы. Уж это мы могём. Не могём, а могем! Невольно громко хмыкаю над своим веселым каламбуром… за что неожиданно получаю от Ягодки один наряд вне очереди. Я вроде хмыкнул не в том месте его лекции. «Вам, что, Пронин, всё кажется таким уж смешным, или только последнее, о чём я только что сказал, а?» Вот тебе раз… а что он сказал? Причем тут это? Короче, один наряд вне очереди и все дела. Стало грустно.

Вторую пару занятий совсем не помню — спим прямо за столами, только что головами о столешницу не гремим. Эта нудная читка по конспекту и на меня действует, как сильнодействующее снотворное. Причем такой страшной убойной силы, что более одной минуты никак не выдерживаю. Периодически нас встряхивают командой: «Р-рота-а, вста-ать!» Соскакиваешь, как ужаленный, судорожно пытаясь разодрать слипшиеся, непослушные ресницы. Глаза не фокусируются, и шея голову не держит. Со сна голова огромная, как котёл, какая уж тут шея удержит. Единственное, что хорошо, так это ноги. Ноги срабатывают чётко, как пружины. Р-раз, и ты в вертикальном положении, р-раз, и ты — хлобысь! — задницей о табурет, — доброе утро! Да, ноги здорово выручают. А вот глаза и шея нет, подводят. Сознание тоже подводит, отключается совершенно произвольно, само по себе, когда захочет. Встряхнувшись от приземления на табурет, только зафиксируешь глазами белый лист и карандаш, как сознание, как вода в раковине (бульк!), и исчезло, выключилось, провалившись куда-то в пустой желудок… И все — ты есть, и тебя нет!..

Отключившись, очень здорово себя чувствуешь, просто прекрасно. Ни голода тебе, ни мудрых тезисов, ни вонючих ощущений, ни запа… «а-ать…» — ловит сознание.

Взвод стоит, затаив дыхание, качается, с трудом просыпаясь… Несколько человек, шесть-восемь (им вообще завал, они за первыми столами сидят, под носом у командиров, как тут уснешь? Вот где можно волю тренировать!), сейчас почему-то весело хохочут. Смех до нашего сознания доходит не сразу, постепенно, по мере просыпания, как голоса при всплытии из-под воды. Стоим с розовыми и красными лицами, таращим глаза, недоуменно переглядываемся, силимся понять, в чем дело, почему этот смех? Оглядываемся вокруг. На нас смотрят ироничные, сердитые, с укоризной, глаза командиров — ну что, попались, голубчики? С первых столов шепчут: Была команда «вста-а-ать, кто спи-ит!»

— Кто спи-ит!.. — разъясняют смеющиеся лица шёпотом.

— Что?..

А-а, вот оно что! Доходит. Оказывается, прозвучала команда: «Рота, встать, кто спит!» Опять подлянка! Ну и ноги, естественно, поймались на команду — «встать». За — «спит» отвечает сознание. А как оно может за это отвечать, когда его самого в этот момент, считай, дома нет. Вот ноги, умницы, как могут и выручают.

В общем, на этот раз выручили на свою голову: все, кто встал, пойдут после отбоя на кухню чистить картошку — наряд отрабатывать. Это уже не смешно, это грустно, это уже просто обидно. Утешает слабенькая надежда: может, забудут; и вторая: если гонят целый взвод, значит, картошки или не хватит на всех, или её мало достанется. Ноги меж тем разминаются, выполняют серию очередных тренировочных упражнений: «Взвод, встать!» «Взвод, сесть!» «Взвод, встать!» «Взвод, сесть…» Ладно, где наша не пропадала… «Солдат на пузе проползет, и ничего с ним не случится…»

Известие о внеочередном наряде на кухню нас всех не столько расстроило, сколько взбодрило — разбудило. Сна ни в одном глазу. Глаза и сознание — как стеклышко, и ноги отдыхают. Сидя, и уже чуть успокоившись, улыбаемся, почти радуемся, как идиоты: на кухню, так на кухню! Главное, опять вместе!

А тут и утренние занятия закончились. Скоро обед.

— Так, взвод, — вещает учитель Ягодка, — сейчас конспекты берёте с собой. В следующий раз заберу на проверку. У кого конспекты будут неполными, весь взвод будет наказан. Ясно?

Конечно, Ягодка, и светло нам, и ясно. Это мы в школе проходили, не переживай, всё будет нормально. Где чего не хватит — спишем у тех, передних. Дружно отвечаем: «Так точно!»

Далее проходит весь обычный ритуал: «Взвод, встать — взвод, смирно — вольно — перерыв».

Выскакиваем из-за столов, устраиваем жутчайший затор в дверях. Пищат громче всех, конечно, маленькие. Давиловка этому соответствующая. Все помнят: впереди три очереди. Вот тут мы этих шустряков, этих шпендиков низкорослых выжимаем аж до посинения, до сухого остатка. Они бьются, зажатые, пищат-верещат, но нет, шалишь, не всё коту масленица.

Конечно, в этот раз все очереди наши.

Едва не разорвав дверной проем (как они нас только выдерживают?!), пушечным ядром выстреливаем из ленкомнаты. Рассредоточиваемся по трём важным точкам… Маленькие, стоя в хвосте очереди, в отместку осторожно, исподтишка, беззлобно тычут нам кулаками в бока и спины, огрызаются. Знают, что сейчас мы добрые, впереди обед, вообще не до них. Главная задача одна: как утихомирить свой желудок? Аппетит гоняет его, как та центрифуга в стиральной машине. Такой вой стоит внутри, кажется, на улице слышно… Но рвётся, собака, еще дальше, аж сил никаких нет…

Вся рота взбудоражена голодным нетерпеливым ожиданием. Вот-вот обед.

Обед…

… прошел на пять секунд дольше, чем завтрак… Во, бля!

Борщ жидкий, так себе, и без дэбэ. Второе — макароны с мясом, в смысле, с тушенкой, — один черпак. Компот сладкий, — одна кружка. И черный хлеб. Хлеб почти весь разобрали по карманам «на потом». Какой он потом вкусный, кто знает… Да с холодной водой, да не торопясь, да если достанутся только одни горбушки…

Привычно, просто так, бренчим, сидим, кружками, ложками, отдыхаем. Ждём, пока все доедят. А что там доедать? Раз, два и — мыть не надо. Но мы не торопим, пусть подольше едят — такая уж приятная люфт-пауза образовалась… Сидеть ведь — не сапогами бухать! Это приятно. А тут ещё и — открытие! — я давно, не знаю когда, заметил у себя внутри какой-то невероятно интересный музыкальный механизм. У меня где-то там, не знаю где, живёт интересное музыкальное устройство, которое в любом моем душевном или физическом состоянии всегда что-то там, внутри меня, напевает, бормочет, ритмично отстукивает, вдохновляет-воодушевляет. Во мне всегда звучит какая-нибудь мажорная, просто ритмичная или синкопированная тема. Их где-то там, не знаю где, преогромное множество и они всегда разные. Возникают неожиданно, сами по себе, и так же незаметно сами собой куда-то потом исчезают. Иногда даже бесит, как привяжется какая-нибудь «противная» липучка… зудит и зудит, зудит и зудит, весь день, не знаешь, как от нее избавиться. Вот и сейчас такая же: «Есть во-оля и сме-елость у на-ас, чтобы ста-ать, геро-ями на-шего племени».

Смачным баритоном бодрит, обещая все прелести жизни потом, в будущем. Только нужно быстрее героем стать… и всё.

Расслабленно прикрыв глаза, приглушив внешние резкие шумовые звуки, стараясь не чувствовать кислый и влажный запах столовой, с удовольствием погружаюсь в спасительную, вовремя подвернувшуюся музыкальную гармоническую грезу. Сам становлюсь частью этой гармонии. Легонько отбиваю ложкой и кружкой ритмический рисунок:…ме-ечтать, два, три, четыре, р-раз, два, на-адо ме-ечта-ать, два, три, четыре…

Ноги — молодцы! — в автоматическом режиме срабатывают на команду: «Встать, выходи строиться!» Ага, команда, значит, такая была, сторонним наблюдателем отмечаю я… И… вместе со всеми, и с этой очередной своей липучкой, топочу в строй.

Старшина, ну, гад, опять своё — где хочешь, бери ему песню, но запевай.

Доста-ал!.. Ну, замана-ал, козёл!..

Да ладно, пусть слушает, мамонт, если ему нравится, жалко, что ли. Моё предложение «про детей из орлиного племени» сразу же отмели, так как знали только припев, а кое-кто, только мелодию. Немного поспорив между собой, сошлись на предложении старшины — про Дальний Восток.

— Про что?..

— Про какой такой Дальний Восток?..

— А где три танкиста — три веселых друга… — подсказывает старшина.

— Который броневой ударный батальон, что ли? Знаем…

— Ну, точно, ребя, там про Дальний Восток.

— И секир-башку самураям…

— Да запросто!..

На границе тучи ходят хмуро,

Край суров и тишиной объят,

На высоких берегах Амура

Часовые Родины стоят…

Короче, знай наших! Всем дадим отпор. Дружно шлёпаем по просохшему плацу, горланим песню, делая акцент на первой и третьей доле. Получается, конечно, вульгарно, с вызовом, но по-ухарски весело.

На улице тепло, сухо. Почти весь снег куда-то испарился, растаял… Легко дышится чистым бодрящим воздухом с густой, необычайно пахучей примесью хвои. Глаз радуют яркие ещё, осенние краски леса. Над нами чистое, глубокое, бледно-голубое небо. Светит тёплое яркое солнышко. Природа трепетно дышит нежным, величественно-светлым покоем. Глубокая осень.

Строевой плац находится в центре учебного городка. А где находится сам военный городок, из наших, из новобранцев, никто не знает, вообще. По всей видимости, где-то за городом, так как ни из окон казармы, ни через наш забор никаких домов, трамваев, заводов и фабрик, ни вблизи, ни вдали, не наблюдается. Правда в хорошую погоду, справа от нас, на горизонте — далеко-далеко — видны дымные следы от нескольких видимо ТЭЦ, больших заводов или что там у них ещё… от котельных, короче. И плотная шапка смога надо всем этим. Там город, наверное. Но, нам это без разницы, у нас и так впечатлений достаточно, хоть отбавляй. Что называется, кому бы подарить.

Время после обеда — до ужина — провели на свежем воздухе, на плацу.

Строевая подготовка была. Сапогами топали, кирзу разминали.

Разучиваем подходы к командиру по-вызову и отходы. В обойме — приветствие, проход, повороты, развороты, доклад. Делаем всё «в целом и поэлементно». Учимся правильно держать руку, ногу, спину, подбородок. Мы, внешне, мешки-мешками, а туда же, на плацу, друг перед другом петушимся — грудь колесом, лицо серьезное, шаг у нас еще, правда, «козлиный», вприпрыжку, но стараемся. Я вот, например, левую ногу на кроссе натер, шкандыляю теперь, как раненый. Но правильно ходить всё же не можем. Не можем — никто — не получается. Корпус — кто бы мог подумать! — болтается, как на шарнирах: то качается — заваливается, то опережает, вперед падает. Руки — вообще крюки. Со стороны, наверное, смешно смотреть. В общем, пыжимся, стараемся, всё делаем на полном серьезе… А как же!

В самом начале мне было интересно понять, как это там командиры легко и красиво показывают эти движения… Пока не поймал, не понял их механику, а потом уже просто скучал, шагая, наблюдал за другими ребятами. Да что там сложного-то? Сто раз в кино видели, да и здесь, в учебке, смотри вокруг себя, да запоминай. Когда надо, оно само приходит, ты только старайся. Я, например, только так сейчас и делаю, и получается. Ох, как жра-ать хочется!.. Что-то сильно я проголодался тут, на этом плацу — свежий воздух, наверное, навеял аппетит. Шагаю себе, шлепаю сапогами и, незаметно от командиров, жую хлеб. А вку-усно как!.. С этим делаю одно очень важное для себя открытие. Вернее, два открытия. Первое, чтобы со стороны было незаметно, нужно жевать не зубами, а языком. Катаешь хлеб языком, не разжимая зубы, мнешь его, из стороны в сторону, разминаешь… При таком способе хлеб долго-долго пережевывается, быстрее приглушает голод, — только глотай и глотай — это первое. И второе, со стороны совершенно незаметно — лицо-то у тебя неподвижное. Но есть два сложных момента. Важно с полным ртом не попасть под очередной подход к командиру с докладом: мол, товарищ сержант, такой-то такой-то, по вашему приказанию, и так далее. Тут можно и подавиться. Тогда — ни доклада, ни хлеба, ещё и наряд схлопочешь. И второе, достать из кармана хлеб нужно как-то так легко и непринужденно, как бы кашляешь: кхы, мол, и все — хлеб во рту, вся процедура. А уж потом лафа. Шагай себе дальше, в свое удовольствие. И командирам хорошо — нет посторонних разговоров, всё идёт молча, всё нормально, спокойно и, главное, тебе самому приятно.

…Дела-ай, р-раз! Дела-ай, дв-ва! Дела-ай, тр-ри!..

А там уже и время к ужину — день прошел. Красота! Но есть заноза — зудит, зараза, беспокоит душу, скребёт — коллективный наряд на кухню. Ой, не хотелось бы… Незаметно поглядываю на старшину, помнит ли «монумент», нет? Но «монумент» молчит. Может, забыл? Хорошо бы. У старшины лицо всегда внешне спокойное, всегда невозмутимое, и не поймёшь по нему… Сейчас он прохаживается легкой, пружинистой походкой, с невозмутимым лицом наблюдает за нашими потугами. Тут же усмехаюсь: ну, конечно, забыл он, чурбан, ждите! Такие не забывают. Монумент! Мамонт! Злорадно припоминаю его чайно-туалетную провинность. Я тоже злопамятный, я ему не простил…

17. Проблемы…

После ужина у меня в желудке неожиданно началось какое-то сильное жжение, появилась изжога. Ох-х, какая это неприятная штука… Ф-фу, пакость! Такого у меня никогда раньше не было. У наших ребят, у многих, это тоже появилось. Младшие командиры небрежно машут рукой: а, ерунда, пройдет. Я пытаюсь заливать жжение холодной водой — хватает на пять минут. И опять…Что же это такое, как от этого избавиться?.. Еще эта пятка болит, не проходит, постоянно кровенит стёртая поверхность. Я, как и многие, взял в аптечке вату и прикладываю к ранке. Но после каждой шагистики нахожу ее скатанной в комок где-нибудь под стопой. Болячка саднит, мажет кровью портянку, беспокоит. Кручу, переворачиваю портянку, чтобы не попадать засохшими коркой местами на ранку. Уже два раза поменял портянки местами. Шагаю, поджав пальцы на левой ноге, стараюсь, чтоб было не так больно, и не так внешне заметно.

Таких в роте, контуженных, как я, на ногу и на изжогу, процентов восемьдесят. Все терпят. И я, конечно.

Перед отбоем старшина неожиданно провел отборочный тур соревнований — кому из нарядчиков пойти спать, а кому идти на кухню. С призом всё понятно: пойти спать, это высший приз. И условия совсем простые: кто подтянется на турнике десять раз — пойдет спать, а кто нет — того ждет кухня. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! На хрена нам такой конкурс?.. Впрочем, шанс есть! Мы с энтузиазмом (и я тоже) зацепились за турник. Неожиданно для себя я подтянулся — семь раз! Это против тех, четырех с половиной в школе… просто невероятно — рекорд! Вот, что армия с мужчинами делает. Почти без тренировок, на одной воле, ежесекундно мужаем, мгновенно силы набираем. А если б еще и жрачка была хорошая!.. О-о! У-у! Тогда бы я (страшно подумать!), турник, наверное бы, узлом завязал — не меньше. От радости я даже не расстроился, что семь — это не десять. Да подумаешь, картошку чистить. Важно другое. До десяти — мне уже раз плюнуть. Если я недавно делал четыре подъема, а теперь сразу семь, то послезавтра будет десять. А там, глядишь, и пятнадцать — точно. Не за горами и сто!.. А что? Трогаю рукой свои бицепсы — о, круглые, уже бугрятся! Но, правда, ещё не такие большие, как у старшины. Но, в общем, что-то там такое серьезное уже наклёвывается-проклёвывается. Будет толк… Само собой, как говорит старшина, куда оно денется, — радуюсь я.

Но изжога, падла, достаёт… кто б знал. Сил терпеть нету.

Печёт и печёт, печёт и печёт, собака! Не пойму, от столовской это еды или от чёрного хлеба? Надо как-то поэкспериментировать бы… Нет, отказаться от столовской еды — это невозможно, ноги протянешь. А от хлебного доппайка — придётся. Но только на время, и ради выявления истины. Хотя это очень трудно. Очень! Да, убеждаю себя, нужно потерпеть, вон как печёт, зараза. Не хочется голодать, а придётся. Сейчас важно выяснить — отчего печёт?

А пока заливаю желудок холодной водой… когда из под крана, когда из бачка.

Почти быстро и благополучно прошла вечерняя проверка. Нам беспокоиться особо было не о чем, мы и так заряжены в наряд на кухню. Часть нарядчиков была отбракована по физическому состоянию. Кто-то сильно кашлял, кто-то сильно хромал, у кого-то появились фурункулы. Таких «отстраненных» набралось процентов пять. Их оставили, а мы вяло, почти расслабленно, идем с дежурным по роте в столовую. Там уже уборка зала и мойка посуды закончились, верхний свет притушен. Признаки жизни только на кухне. Там ярко горит свет, дымит-парит плита, шипят большие сковородки, гремят огромные кастрюли, где-то льётся вода. Слышен смех. Выполняются обычные кухонные манипуляции…

В количественном выражении нас легко сдали с рук на руки. Приличного вида дядька, дежурный по столовой, наверное какой-нибудь прапорщик, под белой курткой погон не видно, но «взрослое» лицо, армейские галифе и хромовые сапоги это выдают, вполне радостно нас принял и препроводил на так называемый заготовительный участок. По ходу передвижения, ребята успели стрельнуть по разным кастрюлям в поисках остатков какой-нибудь еды, или кусочка хлеба. Но, что называется: хрен там, облом… Везде голяк, дупль-пусто. Не ждали. Или наоборот — ждали и поэтому всё прибрали. Жаль! О-о, пришли. Видим, нас ожидает — тоскуя — куча мешков с картошкой. «Ни чё себе, как много!» — враз поскучнев, разочарованно выдохнули все. «Всё это нам, что ли?» Огромные бачки, чистые и грязные, ножи, табуреты и вода — это всё в нашем распоряжении, чтоб не скучали. Да, недовольно переглядываемся меж собой, попали… Дежурный добавил:

— Плохо будете чистить, картошки добавлю… — Мы уточнили, а как это, плохо? Он пояснил: — Много будете срезать — плохо, мало будете срезать — тоже плохо. Нужно чистить хорошо, и всё.

А как это, хорошо? Я, например, картошку никогда не чистил, не приходилось просто, руки не доходили. Теоретически я, конечно, видел и понимаю, что кожуру нужно срезать. Причем, помню, что тонко нужно срезать. Но как это? На практике еще не пробовал, не повезло. Вот только теперь если… Вертим ножами, примериваемся. По неловким движениям моих товарищей понимаю, что не один я здесь такой «профессионал». Ладно, сейчас научимся.

Дежурный, меж тем, провел оргработы. Мы оказались распределенными по группам. В каждой группе, оказалось, по четыре человека. У каждой группы по два мешка картошки, ножи и по два бачка. Один пустой бачок — для отходов, другой с водой, под готовую продукцию.

— Чистить, только хорошо! Через полчаса приду, проверю, — напутствует дядька в халате и сапогах. — Вперед, орлы. — И растворился в своей далекой от нас, светлой, главное, сытой, наверное, кухонной жизни.

Первые полчаса мы только примерялись, как бы эту картошку и нож взять половчей… Руки с пальцами подгоняли. Дежурный, вскоре заглянув, увидел только несколько сиротливо плавающих в бачках картофелин, многозначительно качнул головой и опять исчез. Молодец, правильно сделал, ночь длинная, куда спешить… не до него. Нет, что-то уж никак у меня не получается освоить технологию обработки. Картошка, наверное, нам досталась плохая. Действительно, она вся корявая, неровная и выскальзывает. Как ее левой рукой ни держишь, она всё равно выкручивается-выкаблучивается. Или рука не приспособлена для этого? Да и нож тоже не тот. Нужен маленький такой, как у нас дома. А с этим только на медведя ходить, а не на картошку.

Картофель был действительно разный. Две трети — вялая, квелая, сморщенная и проросшая. Другая треть — этого года, свежая, с тонкой кожурой. Ее, видимо, нужно было скрести. Но мы же понимаем, если её скрести, то эти мешки задержит нас на неделю, не меньше. Значит, что? Что, что? Коню понятно: нужно срезать. Опять же, если срезать, пока обойдешь ножом эти неповторимые картофельные формы — сидеть нам здесь до завтрашнего обеда. А спать когда? Чувствую, решение проблемы вертится где-то рядом. Оно есть, его не может не быть… Сейчас, сейчас… Нужно спокойно обдумать. Не успеваю для себя решить эту проблему, как мне уже показывают.

— Пашка, гляди, как у Сидоровича ребята лихо чистят — уже, наверное, четверть бака набулькали.

— Как это? — бросив картофель, прерываю размышления. Мы все тянем шеи, с недоверием разглядываем технологическое новаторство, изучаем белорусский опыт.

Рядовой Сидорович и его товарищи лихо, как хлеборезчики на кухне, дружно делают из бесформенной картошки ровные, прямоугольные заготовки, как детские кубики. Ровненькие картофельные кубики! Да так быстро — чик, чик, чик, чик, — бульк! А работников четверо, значит, враз четыре «булька».

— Вот, это да! Вот, здорово! Ай, да пацаны! А что, даже красиво получается. А?! Пойдет.

Вот тебе и решение. Дружно подхватываем этот добрый почин, наваливаемся на картошку и, соревнуясь, на скорость, рванули к финишу. Комната заполнилась приятным на слух, сплошным «бульком». Все повеселели — скоро пойдем спать. Объёмность в мешках заметно уменьшалась, отходы росли, бачки с готовой продукцией прямо на глазах, быстро заполнялись…

…«Аааа-а… Ёпт… Бля… Идиоты… Придурки… Ур-роды…»

Ну вот, мы же еще и виноваты!..

Во-первых, почему дежурный по кухне сам так долго к нам не заглядывал? Раньше бы заглянул, больше бы целой картошки осталось. Во-вторых, сам же первый не показал нам, как хорошо чистить, а как плохо, а теперь кричит. Мы же хотели как лучше! И вообще, с прямоугольными формами больше картошки войдет в кастрюлю, вот. В его-то возрасте такие идеи пора бы уже и понимать… Но всё это, и многое другое, мы, конечно же, не сказали дежурному. Даже если бы и захотели, не смогли бы воткнуться, — некуда. В его яркой, громкой, донельзя спрессованной речи для этого места совсем не было. Наш, прежде ласковый такой, дядька, в белой столовской куртке, истерично мельтешил перед нами, судорожно дергался по заготовочной, размахивал руками. При этом, мягко говоря, орал на нас благим матом. В ярости то и дело пинал ногами подворачивающуюся ему под ноги ни в чем не повинные — баки, крышки… Грохот и крик стоял, как в сумасшедшем доме. По-моему, он сам себя даже не слышал. Впрочем, мы его тоже. Понятно было одно — мы оставили полк без завтрака. Он кричал, что ему теперь пришёл п…ц, и нам, вместе с ним тоже.

Эхо громыхает в ушах еще долго… олго… ол… о-о… Как спать хочется, кто б знал… ал…ал…а-а… л-л…

Стоим, виновато опустив головы, обиженные на этого дядьку и на нашего «рационализатора». Похоже, что и сам «новатор» тоже не догадывался о возможном для армии материальном уроне. Стоим (как в родной школе), привычно отключившись, молчим. Вот грохот, вместе с дядькой, улетел на кухню, тут же снова появился, призвав в свидетели всю свою кухонную гвардию. Их, в колпаках, набралось человек семь, в том числе одна пожилая женщина-повар. Они, сложив ручки на груди, осуждающе, горестно качали головами. Укоризненно рассматривая остатки картошки и нас — лауреатов:

— Это, конечно… Ну… Ни в какие ворота!..

Теперь-то что? Что теперь кричать, топать да махать… Теперь-то мы и сами понимаем, что надо было скоблить. И ведь хотели скоблить. Стоим, вздыхаем, чего уж… Давайте другую картошку. Тут на нас опять, как обвал, — упала вторая волна начальственного гнева.

— А где я её вам возьму теперь?.. Рожу что-ли? — Приседая, расшиперивая колени и руки в стороны, демонстрировал то ли готовность, то ли неспособность своеобразным таким способом немедленного производства картофеля, прямо здесь, прямо перед нами, вопил дежурный. — А, придурки? — Крик плавает где-то под потолком, на фальцете. — Ты посмотри, они еще и издеваются… Откуда вы взялись на мою голову? Кто вас таких сюда прислал?..

Ну вот, хоть ничего им не предлагай. Плакал, видать, наш отбой сегодня! Грохот, меж тем, опять упорхал в глубины кухни. Мы стоим, не зная что теперь делать, как на это реагировать, как исправить ситуацию и можно ли ее вообще исправить. Ноги решают: сидеть. Сели дочищать остатки, а что ещё делать? Кое-кто до этого второпях порезал себе пальцы, и не по одному, уж так старались, так старались, бедняги. Теперь вот, сидят, жалеют, что зря торопились. Медленно так, еле-еле, чистим. Руки дрожат, ножик прыгает, мы ещё не успокоились после такого разгона. Вернулась только бабулька-повар. Мягким голосом укоряет нас:

— Ну что же вы так, ребятки, не аккуратно? Всю ведь картошку почти извели. Разве так можно?

— А как? — глядя в наши невинные глаза, она, кажется, понимает — это не злой умысел, это не хулиганство. Это кухню постигла рационализаторская мысль. Квадратная картошка — это же новые ростки прогресса! За этим же будущее! Грустно и устало вздохнув, она, протянув руку, говорит:

— Ну-ка, дай-кась нож. — Присев на ближайший, мгновенно предложенный табурет, ловко перебирая рукой, она аккуратно, одной ленточкой, снимает тесаком с картошки всю кожуру. Ух, ты… Кл-ласс! Вот это да! Мы, замерев, любуемся точными и пластичными движениями ее грубых узловатых рук. Здорово! Пока мы вот так разглядывали да переглядывались, она уже четвертую чистит, как автомат. Да крас-сиво та-ак!

— Вот так, ровненько, ровненько и не спешите, — приговаривает она, показывая. — Ваша жизнь еще ой, какая дли-инная. Не торопитесь и всё успеете. — С трудом поднявшись с табурета, улыбнувшись, оглядывает нас: — Ну, понятно теперь?

Мы все ответно разулыбались, счастливые от первой домашней улыбки, от первого нормального человеческого разговора здесь, в армии.

— Конечно. Теперь ясно. Спасибо, бабушка Мы так и хотели. Мы думали, что надо быстро.

— Ну-ну, — одобрительно кивает головой бабуля и, уже уходя: — Дежурного я успокою, он вообще-то человек добрый, я ему всё объясню. Вас не накажут. Не расстраивайтесь. Ну, покричал он на вас маненько, накричал, может, с горяча. И что? С кем не бывает. Но ведь и вы виноваты, вы его подвели. Ладно… Главное, чтобы вы поняли.

Еще раз мягко улыбнувшись, тяжело, чуть согнувшись, шаркая туфлями, ушла.

Мы, обласканные домашним теплом и воодушевленные уроком, дружно и старательно пытаемся копировать движения нашей учительницы.

Чистим…

…О, до первого переворота картошки, уже вроде получается. Уже и нож не таким большим кажется, увереннее и рука… Только еще эти повороты-развороты в руке плохо даются — ленточка обрывается. А нужно ведь сделать как у нее — ровненько, ровненько, вот так… так… вроде, так… и… во-от так… Всё. Получилось?!

Получилось!

— Ур-ра! У меня получи-ило-ось! — ору от счастья победы над упрямой картофелиной..

— Чего «ура-ура!», и у меня получилось! Гля!

— И у меня, смотри… Ребя! — Ребята протягивают друг другу свои картофелины, любуются. В глазах у них и радость, и торжество.

— Уметь всегда лучше, чем не уметь, да, Пашка? — голосом мудреца резюмирует Гриня.

В спальное помещение роты вернулись около трёх часов ночи… или утра… Или ночи?! Так ночи или утра? В армии как посмотреть. Если для нас, для нарядчиков, это ещё ночь. Спи, да спи… То для дневального — уже утро, скоро подъём. В этом и разница… А так, три часа, и три часа. Цифра одна, а смысл разный.

Молча прошли в туалет, потом молча умылись, молча развесили сушить свои мокрые гимнастерки, штаны, портянки и уже совсем сонные полезли в свои кровати.

Спокойной ночи, мои любимые: мама, бабушка, все — все мои друзья!

…Скажи-ка, дядя, ведь недаром…

Ур-ра! Сегодня я научился чистить картошку. Слышишь, Родина, картошку, говорю, научился чистить… А ты спишь!.. Правда, спишь? Ладно, спи-спи, и мне… пора…

Ах, ты ж, ёшь твою в корень!..

Следующие дни и недели спрессовались в моем сознании как одна сплошная болячка. Ритм, и навязываемые нам реалии армейской учебной жизни, самым неожиданным для меня образом отрицательно сказываются на моем физическом самочувствии. К уже круглосуточному состоянию голода, постоянному присутствию изжоги, натёртостям на обеих пятках ног теперь добавились два очень болезненных фурункула на шее.

Один уже большой, другой, гадёныш, ещё маленький. Рядом. Боль от них очень противная — ноюще-тянущая и она дёргает, пульсирует. Ни тебе резко дернуться, ни голову повернуть, ни вообще… Так и ходим, как ломы проглотили. Но, дальше — больше… На обеих руках вдруг появились цыпки — руки обветрили. Кошмар! Хотя это нормально, почему бы им и не появиться, если рукавиц нет, а в карманах руки греть нельзя. Руки, как и положено, все уже в коростах, болезненно чешутся и кровоточат, не знаешь, куда их и сунуть… Вдобавок, начала болеть печень… не было печали! От всего этого всякие кроссы и марш-броски даются с трудом.

Ой, мама, роди меня обратно!..

Такого набора болячек у меня на гражданке никогда не было. Ни раздельно, ни в сочетаниях, ни в страшных снах. Моё тело, всегда такое сильное, выносливое (я его, на гражданке, вообще не замечал), сейчас другое, всё время где-то, что-то болит, ноет и скрипит. Беспокоит, висит обузой. Как вспухший нерв, растянутый словно тонкая резинка, а на конце мешком, чьё-то ноющее больное тело… Не моё! Вот такой здесь случился парадокс. Что делать, как от этого избавиться? Не знаю… Не пойму…

Таких, нас, уже набралось больше половины роты — ходят, стонут, хромают. Многие тоже в бинтах, морщатся от разных неприятных болезненных ощущений. Почти все со скрюченными, расчёсанными до крови, красными руками. Почти все глухо, с надрывом, кашляют, особенно ночью. Некоторые ребята очень тяжело переносят фурункулы. У меня на шее, это ещё, как бы, ерунда, так себе. У некоторых эта подлая тварь цветет у кого под мышкой, у кого в паху, у кого на заднице, есть и на лицах. С такими болячками еле ходят: ни сесть тебе, ни встать, ни резко повернуться, ни дотронуться… Даже спать невозможно. Конечно, им совсем плохо, таких ребят освобождают от выполнения распорядка дня. Дотерпелись, в общем! Видим, уже поняли, не рассосётся, поганка, — записываемся в ротном журнале на прием в санчасть.

Медики нас осматривают, исследуют, холодными пальцами неприятно надавливают на болезненные припухлости. Понимающе кивают головой, чем-то тоже холодным, липким и вонючим смазывают болячку. Мазь Вишневского, говорят, полезная очень. Она, говорят, здорово помогает, всё быстро вытягивает. Залепляют всё это «художество» крест-накрест лейкопластырем, заматывают бинтами и… Свободен.

— Созреет — удалим, вычистим, — успокаивают медики. — Уже скоро. Жди, солдат. Следующий!

Конвейер, в общем.

Мне тоже намазали шею тем же вонючим, тоже замотали бинтами. Хожу теперь, как лом проглотил — голову боюсь повернуть. От малейшего прикосновения к вороту гимнастерки или шинели, болячка взрывается неимоверной болью, в глазах темнеет, накатывает слабость… Всё тело — часто — сотрясает мелкая дрожь. К тому же, мазь жутко воняет. Ещё эти пятки натертые болят, никак не привыкнут к внутренним жестким швам сапог. Изжога, падла, непрерывно печет, донимает. Печень при беге и резкой ходьбе мучает, скручивает винтом бок. Опять же жрать охота… Завал.

«…Неужели, это мне одной?..»

Подставляйте ладони,

Я насыплю вам солнца…

Половину учебного дня, иногда и часть ночи, мы проводим в уличной осенне-зимней сырости. Непрерывно шагаем, бегаем, ползаем… Вся одежда мокрая, за ночь не всегда просыхает, сапоги и портянки — тоже. Ноги в непросохших сапогах быстро остывают, мерзнут. Рукавиц пока нет, не выдали, почему-то, на улице машем голыми кулаками. Тыльная сторона мокнет, мёрзнет, обдувается холодным осенним ветром. Кожа на тыльной стороне кистей рук и на запястьях становится тонкой и сухой. Вначале она краснеет, потом дубеет, потом начинает чесаться и лопается — кровоточит, не заживает. Больные руки ни в рукаве шинели не спрятать, ни в кармане согреть. Любое к ним прикосновение вызывает сильную боль.

Учебная программа идет как-то сама собой, на фоне тревог и болячек не оставляя особой памяти. Никаких сложностей. К примеру, политзанятия. Бубни себе и бубни, подглядывая в конспект о выдающейся роли Коммунистической партии Советского Союза во всех делах жизни страны и ее славных Вооруженных Силах. Или перечисляй себе эти, один за другим, партийные съезды, похожие друг на друга, как близнецы и братья… или эти ордена… или… очередные, внеочередные Пленумы… Читай себе и читай. К тому же, память пока хорошая — выручает.

Уставы — то же самое. Хотя их, оказывается, так много, и они такие дубовые! Со строевой подготовкой вообще всё понятно. Химдым… А что химдым? Вспышка слева, вспышка справа… Иприт, люизит… Закрыть глаза, задержать дыхание, выдернуть маску. От подбородка, через щёки, резко расправляя большими пальцами, за голову, плотно натянуть маску. Резко выдохнуть, открыть глаза. Ну, какие сложности? Да никаких.

Топография. Ёлочки-сосёночки… Рельеф местности… Впадины, возвышенности… Склоны, буераки… сплошная скукотень. То ли дело занятия с оружием. Это да. Одни названия учебных тем чего стоят: «Назначение оружия», «Тактико-технические данные…», «Названия деталей и составных элементов…», «Разборка, сборка, чистка…». Практические занятия — разборка, сборка автомата на время. Снаряжение магазина — на время. То же самое, но с закрытыми глазами… Тут нужны и ловкость, и быстрота, и координация, и память. Это уже соревнование, это уже интересно. Тут и спать на занятиях не хочется, и все болячки вроде чуть притухают.

Тревожило ожидание предстоящих стрельб боевыми патронами: как я отстреляюсь? Беспокоила практическая сторона теоретических, пока, понятий, — отдача при выстреле… убойная сила… дальность полета пули… задержка дыхания и плавный спуск… И много другого, в этой связи… Главное, что я в себе неожиданно отметил: оружие как средство превосходства, как инструмент для убийства чего-то живого, меня совершенно не греет. У меня нет вожделенного желания — ни трепетного, ни простого любопытства — дослать патрон в патронник, прицелиться, и поразить цель. Такого желания у меня нет вообще, не возникает. И огнестрельное оружие, да и холодное тоже, мне органически — я чувствую! — не нужно. Я могу, например, в соревновательных целях добиваться победы в разборке-сборке автомата на время. А учиться стрелять, попадая только в «яблочко» или в десятку, для того чтобы научиться убивать людей — не хочу. Не хочу даже прицеливаться ни в людей, ни в птиц, ни в зверей, ни в животных — ни в кого. Это на подсознательном уровне, в бошке, и даже глубже, этого не переломить.

«Стреля-ять», надо «стреля-ять»,

Детям орлиного племени-и…

Есть воля и смелость у нас, чтобы стать…

Тем не мене, задача и условия, поставленные перед нами очень простые — хочешь, не хочешь, а плохо стрелять никак нельзя. Идеологическая подкладка подводится такая: «Р-рота, слушай сюда. Тот, кто плохо стреляет, тем самым сознательно делает это на руку врагу. Понятно? Тот сознательно ослабляет обороноспособность нашей страны, значит плохой человек, не патриот, не комсомолец, не советский человек. Преступник, одним словом. Понятно? Допустить мы этого, естественно не можем. Мы все, как один, должны с достоинством и честью, умело и мужественно стоять на защите нашего государства от посягательств её многочисленных врагов. А, значит, и хорошо стрелять. Кому не ясно?» Очень упрощенно, но очень доходчиво.

В агрессивной же сути капиталистов, объединившихся в разные империалистические блоки и другие альянсы против нашего государства мы и не сомневаемся. Их сущность, как на лице, ярко и красочно отражена на Политических картах мира, на разных специальных политических стендах. Ими, для нас, завешены все стенные проемы: в Ленинской комнате роты, в клубе полка, стены всех коридоров, в классах, на улицах учебного городка — везде. Эти блоки изображены черной краской. Жирные их, с зазубринами, стрелы хищно и агрессивно нацелены на нашу территорию, на нас, значит. Наша страна лежит перед ними, как нежный, вкусный и желанный для них пирог, покрытый розовой сладкой глазурью. Края пирога обведены красной, мармеладной, извилистой линией границы — не тронь, гад, значит! Со всех сторон, со всех частей света на нас нацелены черные их акульи силуэты: вражеских самолетов, разных надводных и подводных кораблей, ракет и танков противника. Даже обозначены числа вражеских полков и соединений, которые только того и ждут, когда мы уснем или ослабнем.

— Не спать, не спать! Сейчас подниму… Все смотрим на карту… Видите, вот, вот и вот… Мы — в плотном кольце агрессора. Кому теперь что непонятно? — нажимая, с угрозой в голосе, вопрошают командиры на занятиях.

— Так точно…

— Не спать!

Об этом же каждый день — утром и вечером — командиры, замполиты и разные политинформаторы делают специальные доклады. Читают, пересказывают всякие тревожные передовицы центральных газет, где агрессоры — тут или там — опять нарушили мир, опять варварски потрясают своим атомным, ядерным и другими видами оружия. Об этом непрерывно говорят и по радио, и на всех политзанятиях, и на всех политинформациях. Мы, от этих империалистов уже действительно звереем. Н-ну, бля, добраться бы только!.. А тут еще эти китайцы, гадство, понимаешь, хвост поднимают…

Допустить мы этого не можем. Нет, нет… Ни в коем случае. Пусть знают, падла: мы здесь не спим, мы на чеку, им не пройдет… Нет.

Для нас, молодых солдат, задача только одна: мы обязательно должны научиться хорошо стрелять. Обязательно. Научиться! Хорошо…

— Так, р-рота! Будем тренироваться: бегать и стрелять, бегать и стрелять, — пока не научимся. Ясно? Все должны стрелять только на четыре и пять. Кому ещё не ясно, что я только что сказал, а? Кто в наряд хочет? — басит, сверля нас бешеными глазами старшина, при мощной поддержке командира роты, замполита и всех младших командиров.

Внеочередной, да и вообще наряд — сильный аргумент. Спасибо, не надо.

— Ясно, че тут не ясно? Бегать и стрелять, бегать и стрелять… — покорно соглашаемся.

— Вот и хорошо, что поняли… — хоть и настороженно, но всё же, чуть отпускают железную хватку командиры.

Такие вот у нас общие ротные обязательства и личный боевой оптимистичный настрой.

Стрелять, так стрелять…

Уже готовимся к стрельбам.

Уже вот-вот…

И теоретически и психофизически вроде готовы. Теоретическую подготовку на специальных станках, отработали упражнение на прицеливание и плавный спуск. Психологическую подготовку закрепили на вполне реальном обещании командиров «серьезно разобраться с нами по результатам — если! — не дай Бог! — плохих стрельб». А вот физическая готовность выразилась в новеньких для нас шапках и трехпалых рукавицах. Вот это хорошо! Это здорово! Как раз во время!

Нам всё это выдали накануне стрельб. Интересно — насовсем или потом заберут? Рукавицы новенькие, мягонькие, удобные, просто прелесть — больным рукам очень тепло. Мягкая и чистая ещё, внутренняя их сторона нежно гладит, успокаивает расцарапанную кожу. Шапка тоже ничего, правда, попроще, погрубее, но все равно теплее, чем пилотка. Пилотки мы сразу сдали в каптерку, на склад. А младшие командиры тут же поотбирали у своих «шестерок» и у тех, кто почти сам предложил, эти новенькие шапки и рукавицы, заменив их на свои старые. Нет, не насовсем, ну что вы, просто поносить, просто — пока… В общем, на память. Как бы «сфотографироваться».

Утро красит нежным цветом…

Ага, хрен там, оно красит!.. Потому что холодно… холодрыга.

Утро в день стрельб выдалось действительно холодным, пасмурным и ветреным.

Брр!

После завтрака, экипировав по полной боевой, нас рассадили по машинам — всё тем же, с тентами. Покатили на стрельбище. У каждого из нас свой, закрепленный за каждым из нас автомат АКа-47. Боевой!! Интересно, как он у меня будет стрелять, не подведет? Рожок магазина пустой, — патроны, сказали, выдадут там, на месте. Ребята все молчаливы, как никогда сосредоточены, все очень хорошо понимают степень важности предстоящего мероприятия. Первые стрельбы! Боевыми патронами!.. На оценку!.. Никому оплошать нельзя. Не хочешь, да затрясё… в смысле, сосредоточишься.

Мороз и ветер хорошо выстудили землю. Снег уже не тает, рытвины и колдобины на дороге крепко смёрзлись. Дует пронизывающий низовой ветер. Холодно.

До стрельбища ехали минут сорок. Машины, и нас прилично трясло. В кузове холодно, ноги стали замерзать. Сидим, стучим сапогами: правый об левый, и наоборот, пытаемся согреться. Вдруг машины останавливаются. Все, приехали? Нет, оказывается, командиры в кабинах замерзли…

— Вых-ходи стр-роиться! — Звучит команда.

Гремя снаряжением, сыплемся из кузова. Выстраиваемся, и, оставшееся до стрельбища расстояние, с пару километров, бежим все вместе, греемся.

Вот оно…стрельбище.

Стрельбище… ельбище… еблище… (Это мой музыкальный тонус меня так своеобразно подбадривает, мол, не боись, Пашка Пронин, не пулей, так штыком, по нему, по этому «…ельбищу»).

Нет, конечно, оно именно стрельбище. Огромный котлован, когда-то, в прошлом песчаный карьер. Для учебных боевых стрельб этот карьер соответственно дооборудован спецсредствами для разных поперечных протягиваний и подъёмов различных мишеней на разном их уровне. Каким-то специальным армейским подразделением это всё содержится, обеспечивается и охраняется. Стрельбище на открытом воздухе и зимой и летом, в жару, дождь и метель… Стреляй себе, да стреляй — места много. Офицеры говорят, что летом и осенью в районе стрельбища полным полно разной ягоды и всяких грибов. В это время тут, говорят, не служба, а «малина», в прямом смысле слова. Гражданских здесь никогда не бывает — боятся. И правильно делают, стрельбище-то учебное, поди, угадай, куда какая пуля полетит. Да и охранная зона вокруг: растянута колючая проволока, ржавая уже, с такими же ржавыми предупреждающими табличками. Но ягод и грибов для военных тут просто тьма: ходи и собирай, собирай и закатывай потом на кухне в стеклянные банки…

Тсс!.. Не отвлекаемся! Мы уже рядом с огневым рубежом.

Для каждого взвода свои мишени. Обозначен свой сектор. Сейчас нам нужно выполнить одно упражнение, вначале пристрелочное, затем на зачет. Выстроившись, показываем пустые магазин и патронник. Докладываем: «Боевой, незаряженный». Спустив затвор, щелкаем, ставим на предохранитель. Идем снаряжать магазины. Сначала по три патрона.

Стреляем одиночными.

На огневом рубеже, лежа на животе с широко, для упора, раскинутыми в стороны ногами — лежим, ждём команду. Морозный ветер дует понизу прямо в лицо, вышибает слезу. Ноги уже напрочь замёрзли, пальцы рук не чувствуются. Сердце гулко и тревожно стучит, дыхание учащенное. Нервничаю. Жду. Вдруг, вверху надо мной, звучит резкая команда: «Заряжай!»

Это запросто. Переваливаюсь на бок, получилось неловко — ну, замёрз же уже! — присоединяю магазин, снимаю с предохранителя, передергиваю затвор, ставлю на предохранитель. Всё, готов, как учили. Теперь, оперевшись на локти, ловлю мишень, прицеливаюсь в серо-зеленую фигуру. Она расплывчатым пятном торчит где-то там, впереди меня. Моргаю, пытаюсь избавиться от слёзной пелены в глазах. Палец на спусковом крючке от ветра и холодного металла совсем одеревенел. Надо успеть, думаю, быстренько отогреть палец. Дышу в отворот рукавицы, пытаюсь согреть. Звучит команда: «Одиночными!..» Судорожно перевожу с предохранителя на одиночный и стараюсь унять заколотившееся сердце… Слышу резкое: «Огонь!»

Ствол пляшет… глаз ничего не видит… давлю пальцем на крючок, — не стреляет! Кошу глазом: может, палец примерз? Нет, не примерз, просто тянет не крючок, а скобу! Ах, ты, ж, ч-чёрт! Хорошо, что никто не видит, — засмеют. Теперь уже глазами контролирую, как мой замерзший крючок пальца точно лег на металлический спусковой крючок автомата. Вверху опять нетерпеливо, зло, звучит команда: «Огонь, ёп…ть!» Щас! Пытаюсь унять, успокоить дыхание. Едва поймав силуэт мишени в прорезь планки и мушки, как учили, плавно жму спусковой крючок. Тяну палец, тяну — не чувствую его совсем, его нет, он онемел. Вдруг, неожиданно для меня — бах! — выстрел. Одновременно с этим — короткая и резкая отдача в плечо, и из ствола вылетел, материализовался, тёмный дымный физический сгусток — я видел. Куда полетел — не знаю. Куда-то вперед, в мишень. Конечно, в десятку… В неё… В нос коротко пахнуло кислым пороховым дымком.

С тем же внешним эффектом, делаю еще два выстрела. Совсем окоченевший, встаю, показываю офицеру пустой магазин и пустой патронник. Следующий, тоже уже окоченевший стрелок, занимает моё нагретое от волнений место.

Так мы делаем еще один заход — уже на оценку.

Потом, получив по девять патронов, стреляем очередью — по три выстрела. Для этого в момент нажатия на спусковой крючок нужно про себя произнести цифру — «тридцать три». Очень просто так произнести — «тридцать три». С окончанием цифры отпустить крючок. Из ствола автомата вылетают заказанные три пули, как одна. Как пять копеек… Тики-тики… Точняк… Интересное кино. А если сказать «тридцать четыре», сколько пуль вылетит? Но… Нет, я уже знаю, размышлять в армии нельзя, как и вопросы задавать… Это не поощряется, даже наоборот… Армия, армия, армия!..

Потом мы делаем еще один заход — на оценку. Отстрелявшись, совсем закоченевшие, сбившись в кучи, стоим, согнувшись, приплясываем от морозного ветерка — ждём. Командир роты, вышагивая перед строем, ёжась от ветра, подводит наши окоченевшие, то есть окончательные итоги стрельб.

— Очень неутешительно, даже можно сказать, плохо. Рота едва натягивает на тройку. Едва-едва. Две целых девяносто девять сотых. Рекорд. Такого у нас ещё не было. Плохо, бойцы, оч-чень плохо! Я такого не ожидал.

Да мы и сами не ожидали. Видим, что офицеры и все остальные командиры очень недовольны нашими результатами. И мы недовольны, вроде стреляли-то точно в десятку, как учили…(Я-то уж точно!) Как это? Может, ветер… Или стволы крив… вернее мушки сбиты?

Командиры, не торопясь, для личной, наверное, психологической разрядки, забивают остатками неизрасходованных патронов рожки магазинов и, взяв у ребят из первой шеренги несколько автоматов, играючи расстреливают остатки патронов, явно красуясь друг перед другом: кто стоя, кто с колена, кто одной рукой — на вытянутую. «Оттарахтели» все оставшиеся патроны по мишеням, сбегали к ним, за бумажками… покрутились там между собой, разглядывая дырки от пуль, и веселые вернулись. Веселые, — значит, у них всё «отлично». Даже не стали перед нами хвастать. А зачем? Все и так знают, что они отлично стреляют, да и холодно, чего там показывать… Отстрелявшись, командиры возвращают автоматы. Нам уже жалко тех, в первой шеренге, кому придется чистить эти закопчённые стволы и поршни возвратных механизмов. Там же нагара — мы знаем, слыхали — на двое суток упорной работы. Не повезло ребятам, не позавидуешь.

В наказание за плохую стрельбу обратно не едем, а бежим… за идущими впереди нас пустыми машинами. Минут через двадцать бега, если можно назвать это бегом, начинают нестерпимо полыхать огнем и болью замёрзшие пальцы ног. О-ох, как ноют!.. Ооо!.. Совсем знакомая боль… как в… Могоче. В Могоче?.. Да-да, в той, самой, Могоче! Там тоже пальцы ног полыхали болью, согреваясь. Люба!.. Люба! Моя Любушка!.. Как сердце к ней рвётся… просто ноет, болит. Кстати, хороший знак, когда болит… Если больно, значит еще не отморозил, значит, отогреваются пальцы ног… Отогреваются! О-то… гре-ва… ют-ся!.. ют-ся!.. ют-ся… ют… ют… ют… ся… ся… ся…

Бежим… Сопливые, замерзшие, тяжело кашляя, с трудом дыша. Бренчим оружием, фляжками, хлопающими лопатками, сумками с противогазами, заледеневшими сапогами, своими вконец замерзшими внутренностями. На ровном месте спотыкаемся. У меня болит печень, вытягивает — падла! — все силы, её совсем скрутило. Я задыхаюсь.

Рота уже не бежит, опустив руки и плечи имитирует бег. Вскоре нам разрешают сесть в машины. Наконец-то. Ух-х, ху-х, ху-х!.. Шумно дышим, сидя в кузове, взмокшие от пробежки, успокаиваем дыхание, трём закаменевшие щеки, непрерывно кашляем. В машине под тентом просто тепло, жарко даже, почти Каракумы. Да и ехать ведь — не бежать, правда? Отдыхаем: ф-фу! Сердце продолжает бешено биться, как загнанное — бу-бу-бу, бу-бу-бу! Но печень уже вроде отпускает. Исследую свое состояние. Пальцы ног огнём горят, то ли согрелись, то ли стерлись — ладно, это потом; изжога на месте — хоть и затухает боль, но она есть; хочется есть, пить, но больше — спать. Волнение пережитого вытесняется усталостью, привычно и плавно затягивающей в сонливость. Говорить не о чем, да и не хочется — отстрелялись-то плохо… Знаем, впереди нас ждёт наказание. Но это впереди… Там… В буду… щем… Пока же, начинаем дремать… дре… мать… ать… а…

В машине, да в тепле, да в дальней дороге, всегда хорошо дремлется. Прижавшись друг к другу, замираем. Вместе с нами дремлет и наша тревога. С грустью понимаем, отстрелялись плохо, значит, будут гонять. А ночью или днем?.. Лучше бы днем. А когда? Сегодня или завтра?.. Успеем ли согреться и всё просушить? Интересно, а какой сегодня день? И сам себе со злостью отвечаю: да какая, на хрен, разница. А какое сегодня число? Да на х… оно, число… Без разницы. Письма придут еще дня через три — четыре. Письма!.. Вот письма — это хорошо. Письма — это здорово. Хорошая тема, приятная. Письма мы ждем с большим нетерпением, они душу согревают. Мы — каждый! — получаем по семь-десять писем минимум. Есть ребята, которые получают и по пятнадцать, и по двадцать. В основном все письма, конечно, от девчонок. Такие жутко любовные письма приходят, закачаешься. После таких писем душа и «физика» домой, на гражданку, рвётся, просто разрывается…

Письма в роту приносят все сразу, мешками. В один и тот же день недели, во вторник. Все письма плохо заклеенные, есть вообще открытые. Ага, понятно, это к нам Ягодка заглянул, ручками, глазками в «трусах» пошарил… или кто там?

Едва появившись, приятные мысли о письмах из дома мгновенно гаснут, как чайная ложечка мёда в железнодорожной цистерне с дёгтем от результатов наших первых стрельб… Настроение совсем портится. Хорошо понимаю — гонять нас будут… Гонять… нас… будут… И это плохо… Беспокоит сознание тревожная мысль — командир обещал. Если обещал, значит…

Эх! Вздыхаю… Как и многие вздыхают, слышу.

Тут же, от шеи, глубоко в мозг, неожиданно пробила вдруг сильная сковывающая боль. Ох, ты, гад, фурункул проснулся! — дал о себе знать. На стрельбище примёрз, наверное, гадёныш, а тут отогрелся и начал припекать. Опять я его нечаянно зацепил воротником шинели. Шинель такая жёсткая, — подбородком шаркнешь нечаянно по воротнику, ощущение такое, как по наждачке лицом проехал, аж, слезу прошибает. А тут, фурункул! Я и забыл о нем. Тоже, видать, гад, согрелся. Приедем, надо будет сразу сбегать на перевязку в санчасть, пусть посмотрят. Может, пора его выдавить? Самому!.. Нет, в санчасти сказали, чтобы ни в коем случае сам ничего не делал. Может произойти заражение или что-то еще там плохое, не помню. Но резать — это вообще ужасно, это же очень больно… Я, например, не выдержу. К этой болячке вообще притронуться невозможно, чуть задел — в глазах темнеет, не то что резать. От одной этой мысли мне уже становится плохо. Может он, гаденыш, сам как-нибудь выскочит. У ребят такое было, я видел.

Мама, роди меня обратно! Пошел уже третий месяц, как я в армии.

Ма…

Похудел почти на десять килограммов. Да мы все здесь теперь такие «воздушные», ходим, качаемся. Всё время хочется спать и есть, есть и спать. Заметил: за два с лишним месяца я приобрел стойкое отвращение к столовской еде. Один только её запах вызывает у меня тошноту. Никак не могу к такой еде привыкнуть. В первые пару недель мы, за столами, всё съедали, даже не хватало. Катастрофически не хватало тех порций. Сейчас же наоборот — многое остается на столах: кто ест только первое, кто только второе, кто только чай или компот с хлебом… Хлеб!.. Вот хлеб, естественно, все едят. Только давай. Но остальное всё абсолютно невкусное, просто несъедобно. От такой еды у меня сразу же начинается изжога. Почему это?.. Если и дальше так пойдет, не знаю, как и вытяну. Скорее бы закончить эту учебку, да попасть куда-нибудь в полк или в роту, может быть там лучше с едой.

А остальное… Болячки? Болячки на ногах вроде заживают. Нас недавно осматривало медицинское начальство. Мы опять прошли по всем кабинетам. У меня обнаружили, вот хохма — неполадки со зрением, какой-то астигматизм, говорят, — сложная диоптрия. Я в этом, конечно, ничего не понял, а то, что носить теперь очки нужно будет всегда, воспринял скептически. Ха, я — в очках? Мне выписали очки и предупредили: для постоянного ношения, парень, понятно? Для постоянного! Так точно, отвечаю. А про себя решаю: хрен там! Буду я еще позориться с очками. Кстати, вчера уже и получил. Надел очки, посмотрел на себя в зеркало: «Ё-кэ-лэ-мэ-нэ! Мартышка и мартышка, один в один». Смехота и позоруха!.. Глаза большие, лицо худое, щеки ввалились, нос толстый и уши огромные. Ни в сказке сказать, ни пером описать. Ночной кошмар, называется! Пробовал ходить в них — вообще почему-то хуже вижу. От них еще и голова потом начинает сильно болеть. Двойной кошмар, получается, бляха муха! Ну, дела! Медики успокаивают, ничего, мол, это первое время так, потом привыкнешь. Зачем привыкать, если я хуже в них вижу? Чёрт-те что получается!

Не пойму, как же это я там, на призывном пункте, все медицинские комиссии на «отлично» прошел, а? Еще и гордился этим. И зрение у меня там было все сто процентов, и сердце, и желудок — все «отлично». Здесь всё не так, всё болит. Не-по-нятно! Ну, я же не гнилой, я же знаю. Нет, конечно, и армия тут не при чем. В чем тогда дело? Не пойму.

Теперь мною, когда я в очках, можно запросто людей пугать.

— Ааа-а! — хрипло так рявкнешь, громовым голосом, выскакивая неожиданно из-за угла курилки, например. Любой пацан, в солдатской форме — брык, в обморок, и порядок, — бычок-окурок твой. Кури себе, пожалуйста (если успеешь!). Клёво так. Я пробовал — иногда получается. Есть положительный эффект от очков, есть. Нормально.

Военные врачи, там же в санчасти, нас осмотрели полностью — от макушки до пяток. И фурункулы, и горло, и ноги, и уши, и руки, всё-всё осмотрели, все наши болячки. После этого, каждый день, почти вся рота, как в столовую, строем ходит в санчасть на всякие процедуры. Руки, ноги нам мажут, фурункулы греют синей лампой, пьём мензурками противную жидкость — рыбий жир называется. Ф-ф-фу, гадость! На вкус — полнейшая гадость, а говорят полезный. Я, например, не верю. Но всё равно, получается, что ремонтируемся мы по полной программе. И это хорошо. Кстати, ноги, руки у меня стали быстро заживать, а вот горло и фурункулы не очень. Мой, например, чирик, уже зажил. Только остался жесткий бугорок на его месте. Шрам такой, шершавый. Как заметка, как запятая…

Я как тогда приехал, после стрельб, сразу же побежал в санчасть — болит, говорю, шея, посмотрите. Шинель снял, кое-как стянул через голову гимнастерку. Сажусь на табурет. Надо мной склонились два военврача — серьезные такие. В белых-белых халатах, белых колпаках и хромовых сапогах. Кстати, я заметил, такие понятия, как доктор в белом халате и черных сапогах, у меня вместе никак не вяжутся. Бело-белый цвет, с черно-черным сапогом — никак. В этом есть какая-то несвязуха. Вот, белый халат, женские ножки и туфли — понимаю. Самое то, а чёрные сапоги нет… Или эта «гражданка» из меня еще не выветрилась?

Сижу, замер, пока, согнувшись от той болячки, наблюдаю и жду. Тут же заметил для себя одну приятную вещь, даже не вещь, а ассоциацию… От этих докторов, в сапогах, веет чистотой, уверенностью и запахом хорошего одеколона, а может, и духов — в последнем я ещё не разбираюсь. Этот неармейский, домашний запах меня сейчас расслабляет. Приятный запах одеколоно-духов с докторами ходит волной, как привязанный. Они подойдут ко мне — чувствую — это парикмахерская. Отойдут — голимая амбулатория или поликлиника. Нет, пусть уж лучше рядом стоят. Врачи, склонившись надо мной, несколько минут молча разглядывают, как рыбу в аквариуме, исследуют мою шею. Осмотрев рабочий полигон, что-то в сторонке побормотали меж собой, слегка потирая руки и кивая друг другу головами. Потом вежливо так говорят: пройдите сюда.

Два этих дядьки, мне всё, что там было нужно и удалили, почистили, укололи, смазали, завязали, забинтовали. И без наркоза! Представляете, выдержал! В конце этой хирургической операции я слегка, кажется, поплыл, то ли от слабости, то ли от укола… чуть не отключился. Там же, минут на двадцать, меня уложили на кушетку. Я полежал, подремал, приходя в себя, потом встал — чего тут лежать, не дома — и, с освобождением на три дня, потопал в роту. На следующий день мне стало гораздо легче. Через день я вообще уже был в норме. Правда, каждый день ходил на перевязку, пил микстуру, смазывал чем-то руки и ноги — восстанавливался.

Восстанавливался и удивлялся, как это я смог решиться на операцию c этим фурункулом? Мне даже думать об уколах всегда страшно, не то чтобы резать… Только поэтому всегда старался санчасть — медиков в частности — обходить стороной. Всё время надеялся, что моя болячка сама рассосется. А тут, понимаешь, сам зашел, сел, закрыл глаза, открыл… Так уж он меня допек. Ну не хотел он со мной, гад, дружить, и всё тут. Пришлось расстаться. Хирургическим путём. А и — хрен с ним!..

В это время нас не гоняли. Почти вся рота жила в санитарно-амбулаторном режиме. За эти три-четыре дня мы просохли, подлечились, сил набрались, даже порозовели. Ходили на внутренние наряды, писали домой письма, переписывали друг у друга конспекты, выпускали стенгазету «Боевой листок», ходили на классные занятия. В общем, хорошая получилась передышка.

Вот только к очкам привыкнуть никак не могу, это да. Ребята смеются, увидев на мне очки. Ну правда, там такая дурацкая оправа, как у пенсне. Круглая, только не с зажимом, а с гибкими, тонкими проводками за уши, вместо дужек. Представляете? Цирк, короче. Стоит только нацепить, как:

— Гля, ребя, Пронин у Надежды Константиновны монокль спёр, — кричит Гришка на всю казарму и бросается бежать.

Бежать!

Ха! Куда тут бежать? Мы ведь в казарме!.. Тут всё рядом! Пусть и большое пространство — целый этаж! — но выхода-то из него нет, всё же закрыто. В другую же роту не побежишь, правда? Не поймут и не примут. Значит что? А значит то, уже через пару минут я мну этого Гришку, буцкаю его, как сдобное тесто. Он, конечно, дико орёт, сопротивляется, но счастлив, обормот, и доволен тем, что нашел-таки, чем и как меня теперь можно достать.

Кстати, шутки-шутками, а по программе до конца учебки мы должны провести еще оказывается одни стрельбы — зачётные. Мама моя!.. Снова, значит, сопли морозить, за машиной бегать… Ещё и ночные (опять не спать!) тактические занятия должны провести, наподобие военной игры между «синими» и «зелеными». Принять присягу. Времени осталось совсем мало. Мало… Да, немного. Скорее бы всё это и… забыть, потом, как кошмарный сон, ёлы палы! Ага, забыть — всё ещё только начинается.

Усиленно готовимся к принятию присяги. Текст воинской присяги учим наизусть. «Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, вступая в ряды Вооруженных Сил, принимая присягу, торжественно клянусь…»

В этот день будут какие-то гости, приедет полковой оркестр, будет торжественная церемония принятия присяги, потом праздничный обед. Вот праздничный обед — это хорошо! А после ужина — концерт или кино в клубе. Тоже здорово, тоже прекрасно! И только после того, как мы все примем присягу, только тогда мы станем настоящими солдатами. Сейчас же мы вроде как курсанты-слушатели. Сразу за этим, будет распределение в действующие полки и подразделения. Мы все разъедемся, кто куда, и только тогда, там, начнется наша настоящая служба.

Присягу будем принимать в парадной форме. Мы уже получили новые кители, галифе, парадные погоны, эмблемы, пуговицы. Всё пришили, примерили, сфотографировались и сдали в каптерку, на склад. Парадка у нас у всех полушерстяная. Я-то в материалах-тканях не разбираюсь, мне ребята объяснили, что у нас, у солдат, материал чуть похуже, погрубее, чем у старшин и офицеров. У них ЧШ — чисто шерстяная, а у нас ПШ — полушерстяная. Понятно? А, вот и я уже понимаю разницу. Брюки-галифе сидят на мне ладно, аккуратно, они не такие огромные, уже не пузырятся, как повседневная хэбэшка. Китель — жесткий, с высоким стоячим воротничком, сидит в обтяжку, как скафандр — не повернуться, ни нагнуться. В нем только на память можно фотографироваться. Я одну такую фотку домой послал, Мама как увидела, долго, пишет, плакала: страшно худой, одни глаза остались. А я думал, что обрадую её своим доблестным воинским видом. Знал бы — не посылал, ёлки палки!

18. Война… Конечно, учебная

Войну наметили на следующую неделю. По жребию наша рота попала в нападающие. А рота «синих» — наши противники — обороняющиеся. Всё произойдёт в час «X». В тот час мы вскроем свой конверт, там наша задача, координаты и другие «секретные» — какие надо! — условия. Это будет потом… Потом… А сейчас…

…Для ведения будущих успешных боевых действий нам нужно изучить местность, понять вероятное расположение и позиции противника, его огневые точки, секреты, минные поля; определить его истинные силы и возможности, разгадать коварный план врага; вовремя занять все удобные для этого точки на местности, и по сигналу специальных ракет выбить противника с занимаемой им территории. И далее, сев ему на загривок, ворваться на его позиции, найти и захватить штаб, вернее, знамя, заодно взять в плен всех командиров, или добить противника при его отходе. Всего и делов. «Но без рукоприкладства!» — постоянно твердят нам командиры, убеждая в необходимости корректных действий в отношении противника. — Только сорвать с его рукава синюю ленточку, и всё — он побежден. Ясно?

Ага, хрен там, ясно! Этого как раз мы и не хотим понимать. Противник есть противник! Добить, значит, добить! Мы в армии, в конце концов, не в детском саду, ёшь его бей, или как? Но, видя непонимание и упорство командиров, внешне вроде соглашаемся, а между собой всё же решаем: как уж, извините, там получится.

— Нужно помнить, — усугубляли меж тем задачу командиры, — противник сильный, опытный, располагает всеми видами наступательно-оборонительной техники. Коварен. Он, имея хорошо укрепленную позицию, может пойти в контратаку, причём, с той же целью — захватить наше знамя и наших командиров. У вас тоже на левом рукаве будет ленточка, только зеленая, понятно?

Конечно, понятно, киваем мы, решая для себя, какими крепкими нитками будем пришивать эту ленточку. Знаем, её потом можно будет только вместе с рукавом оторвать, и то — «это-ещё-надо-посмотреть!»

Огонь предстоящего сражения уже горит в нашей груди, царапает нервы, будоражит воображение. Переглядываясь между собой, мы видим холодный блеск у себя в глазах и воинственно, дыбом стоящую шерсть на загривке. Мы уже сплочены, мы уже команда, мы уже крепче бетона, крепче стали. Кулаки уже чешутся, только бы добраться до этого, гадство, противника… Такой, вот, у нас боевой настрой.

Где-то в обоих штабах командирами разрабатываются и составляются хитроумные военные планы. Уже формируются, готовятся материально-технические ресурсы наступательно-оборонительного назначения. Мы, солдаты, днем и ночью отрабатываем скрытное передвижение. Ползаем по очень удобным для этого сельскохозяйственным полевым бороздам, распахиваем свежую снежную целину. Рассыпавшись в цепь, с криком «ур-ра!», по сигналам ракет, бегаем, проваливаясь по колено в снегу, в атаки на воображаемого противника. Истоптали все близлежащие поля, таская на себе и за собой тяжеленные деревянные ящики с патронами, отрабатывая внезапные для себя и для противника атаки, переноску раненых, стреляя по округе дымным веером от холостых патронов.

К счастью, копать траншеи и обустраивать окопы нам не пришлось. Потому, что, во-первых, земля уже была крепче скалы, во-вторых, с этим «синим» противником мы вовсе не собирались неделями, до посинения, возиться тут, рассусоливать. И, в-третьих, на это у нас просто не было времени — столько еще нужно было невспаханных полей проползти, пробежать, обежать, потренироваться. В общем, пока ещё время есть, бегаем, ползаем с автоматами по полям, сопкам, кустарникам. Криками «ур-ра!» пугаем воробьев, гоняем стаи ошалевших, но любопытных ворон. Сопли, уши, щеки и всё остальное щедро и с успехом морозим. Готовимся.

К моему сильному разочарованию я попал в группу охраны своего штаба и знамени. Ну, итит-твою в корень!.. Я так расстроился, что весь интерес к этой войне у меня мгновенно пропал. Получается, ни противника я не увижу, ни боя на передней линии, ни езды на загривке противника, ни захвата поверженного знамени. Даже захандрил от переживаний. Жалея, ребята меня успокаивающе похлопывают по спине, убеждают:

— Ну, ты че, Проха (Это у меня имя такое новое. Фамилия Пронин, а в повседневной транскрипции — то Проха, то Паха), не расстраивайся. Мы же специально вас, самых сильных, оставили знамя охранять. Знамя!.. Понял? Знамя — это же, ну?.. — и, не находя достойных по силе слов, округлив глаза, выразительно трясут головами. — Это же, ты, понял, да, Знамя! Самое святое… в армии. Не каждому дано… Вот! Поэтому, не переживай, стой там, и надёжно охраняй, с ребятами… А мы им, там, за вас, таких пи…ей навешаем!.. Будь спок, не сомневайтесь. Только зубы полетят… в смысле рукава с повязками, и бошки с ногами в придачу… Ага!

Слышать такое может и приятно было, но не успокаивало… на передовую хотелось. С ребятами. Плечо к плечу, в окопах, в рукопашную… Эх, ма, труля-ля… Ага, хрен там, а не тру-ля-ля, не повезло!

«Тревога! Рота подъём… В ружьё.»

Тревогу объявили неожиданно, естественно ночью, через час после отбоя.

Ха, неожиданно! Мы эту страшную военную тайну знали еще с вечера. К тому же, кроме наших командиров на отбое присутствовали какие-то чужие, незнакомые нам офицеры, что само по себе уже знаково, похоже из штаба дивизии. Все чересчур серьёзные, официальные, сосредоточенные… С многозначительно прищуренными взглядами, как бы так это: «Ну-ка, ну-ка, покажите, как вы тут спать, солдатики, ложитесь с желанием, или без… Кто в туалет не сходил, зубы не почистил?.. Ага! Вижу-вижу!..» Хм, нам это смешно! И какой же дурак, после этого, скажите, не поймёт, какого рожна они здесь, в казарме, так сказать груши околачивают, вместо того, чтобы дома в постели со своей женой кувыркаться… С женщиной… женой… Эх-х-х… Стоп, хорошая кстати тема — женщина. Жаль, не вовремя. Женщина это… О! Женщина!.. Самое то тема для солдата перед сном, приятная… Потому что женщина. А хоть бы и девушка, только чтоб нежная, горячая, ласковая, и… не ломалась. Умм… Тогда — да! Но, увы! Сегодня похоже не до женщин. В плане другие действия… Не «затвор» в койке передёргивать, а ногами топать… Настоящие действия, боевые, пусть и учебные.

Незнакомые офицеры все в зимней полевой форме, сверху портупея, на поясе кобура с пистолетом, планшетка, противогаз, на ногах не сапоги хромовые, а валенки. Валенки! Верный признак серьёзности намерений воевать не «до утра», а до полной победы. И как, тут, всё это не понять? Не придурки же мы, — мы, солдаты, бойцы! Конечно же, мы это всё усекли, сразу всё раскусили. Подмигиваем друг другу — час «икс», пацаны. Готовность номер один. Будь готов! Всегда готов!

Нас, и всех нарядчиков в этот вечер (вот повезло пацанам!), сразу же уложили спать. Мол, спокойной ночи, ребята! Правда, перед отбоем зачем-то два раза провели перекличку. Один раз для себя, наверное, другой раз для тех офицеров, которые в валенках. Мы с пониманием, как это обычно бывает перед дракой (а тут, похоже, предстояла большая!), прищурившись, переглядываемся. У всех заранее уже агрессивные лица, устрашающие позы, походка. Взгляд — насквозь испепеляющий, а кулаки просто не разжать… Ну, всё, бля, скорее бы. А ночью, по команде: «Тревога! Рота подъем. В ружьё!» мы соскочили как никогда быстро, в рекордно короткий срок, будто и не спали…

А мы и не спали. Мы на отбое сначала разделись, а через полчаса втихаря снова оделись, и под одеяло, только без валенок. Да-да, кстати, очень приятная для нас новость: и мы воевать будем в валенках! Одно плохо: в валенках трудно бегать — они просто огромные, но зато тепло будет. Лафа, значит, не замерзнем!

— …Тр-ревога! — Гулко разносится по казарме. — Р-рота, в ружьё! Па-адъё-ом!

Хак, «дядя», прочисть глаза. Мы уже в ружпарке!

Ворвавшись туда, напрочь разносим фанерные дверцы шкафов, как и не было их.

Ружпарк — это специально оборудованное помещение, где под замком стоят шкафы с оружием и боевым снаряжением. Шкафы с узкими вертикальными ячейками, где друг над другом, и под ними, в отдельных маленьких ячейках расположены твои личные боевые предметы: автомат, каска, противогаз, саперная лопатка, подсумок, магазин, подсумок для гранаты и тому подобные мелочи.

Почему разносим в щепки?.. Потому что в ружпарке места мало, а времени ещё меньше… У нас же всё по секундомеру… Не успеешь — накажут. Вернее, мы ж по тревоге! Вот и… ха! Всё в щепки. За минимум отведенного времени нам нужно заскочить в ружпарк, всё там своё выхватить и, не рассыпав, пробиться, заметьте, — пробиться! — «народу» много! — двери узкие! — пробиться обратно на выход, и встать в строй. Причем, взять нужно только свои вещи, и только полностью. Считайте: автомат, каску, противогаз, сапёрную лопатку, подсумок, рожок (магазин) для патронов, подсумок для гранат, и… Это главное. Поняли, да? Вот. Так что, где-где, а в ружпарке мы без церемоний. Что нам мешает — мгновенно гнётся, выламывается, разносится в щепки. Нас за это и не наказывают. Тревога ведь — тре-во-ога! Понимать надо.

На ученьях, как на войне…

Соскочили, влетели, разобрали, выскочили, нацепили всю амуницию на себя, в строю заправились, осмотрелись — все ли на месте, всё ли свое — и выскочили на плац. Там уже полным-полно офицеров, чужих и незнакомых. Догадываемся: проверяющие и посредники. Занимаем своё обычное место, в общем строю полка. Стоим рядом со своим будущим противником. Друг на друга не смотрим, — ещё чего! Чего на них смотреть? Подождите, — клочья полетят. Стоим рядом, а сами уже с трудом терпим друг друга.

Между тем, весь учебный полк на рысях быстренько собирается на плацу, подтягивается, выстраивается.

Морозно, светло.

Яркая луна зависла над нашим городком, светит, как по заказу. Ждём. В стороне стоят с десяток грузовиков, тарахтят, дымят выхлопными трубами, греют атмосферу. Командиры суетятся с планшетами, бумагами около одного старшего офицера в папахе — командующего. Он и его окружение находятся в центре плаца, как на мостике. Затем командующий здоровается с нами, поздравляет с началом учебных боевых действий и желает обеим сторонам победы. Мы бодро отвечаем на приветствие и нас бегом — у командиров уже все планы скорректированы — разводят в разные стороны по нашим машинам. Всё! Едем на диспозиции — каждый своей дорогой. Всю эту программу мы, солдаты, представляем плохо, на то есть командиры, от больших до маленьких. Наше дело простое: живьём поймать противника и оторвать у него яйца или повязку… Выбор небольшой, но конкретный, что раньше подвернется, в общем. Так коротко и решительно мы настроились ещё с вечера. У нас тоже свой план.

Ехали не очень долго, но по колдобинам — здорово трясло. Автоматы в темноте клацали друг о друга, и мы об их стволы своими подбородками, носами — кто чем. Уже тогда внешне слегка побились, поцарапались.

Когда приехали на место, луна спряталась за тучи. Как специально!.. Ищите, мол, теперь друг друга, сколько хотите. Кругом темно, хоть глаз коли. Ни хрена себе, приехали! Как тут воевать? На такое не рассчитывали. С одной-то стороны, вроде, и хорошо, а с другой… Младшие командиры за рукава утащили бойцов в темноту, расставили по каким-то своим точкам, заслонам, засадам.

Мы — штабная охрана, сгружаем с машины ящики, мешки, стол, свертки. Рядом с нами, в темноте, тоже на ощупь, крутятся тени наших связистов с длинными, гибкими антеннами на заплечных рациях, с ковшиками микрофонов на шнурах. Периодически резко хрипят рации, корректируется, устанавливается связь. После проверки рации, настройки и согласований, все связисты растворяются в темноте, оставив с нами одну из своих шипелок. Офицеры коротко подсвечивают нам маленькими ручными фонариками.

Почему-то долго ставим штабную палатку. В темноте, то одна сумка с деталями в машине осталась, то топорик выпал и куда-то пропал, то палатку входом не в ту сторону развернули… В нее затаскиваем стол, какой-то ящик, две длинные лавки, подвешиваем фонарь.

— Что еще? — интересуемся у командиров..

— Пока ничего, ждите.

— А где знамя?.. — задаем главный вопрос, мы ведь охрана.

— Зна-амя? Ну, бойцы… знамя, — переглядываясь, усмехаются офицеры. — Знамя в другом естественно месте, в запасном. Военная хитрость…

— А-а! — тянем мы разочарованно. А тогда мы-то за каким… это, здесь? — Может, мы туда пойдем, где все наши, на передовую? — загоревшись, с надеждой суетимся мы. — Заодно и языка притащим…

— О-отставить. Языка они притащат… Вы в резерве. Вы — охрана. Понятно? Ждите команды.

Разочарованно плетемся в темноту, в сторонку от палатки. Нужно срочно обсудить возникшую ситуацию, разобраться, кто мы здесь и зачем. Совещание провели быстро. Если к «нашим» нельзя, решили, придётся пока здесь остаться, защищать штаб и офицеров и, при первой же возможности, проситься на передовую, к нашим. На войне, как на войне. А что еще?

«Темная ночь…»

Обошли, исследуя, территорию, натыкаясь на кустарник, редкие деревья. Вроде сориентировались: сзади редкий лес, впереди пустота, наверное, поляна или поле. Дальше двадцати метров в окружности мы исследовать не стали, можно куда-нибудь в темноте грохнуться, завалиться и костей не собрать. Сбившись в кучу, стоим в сторонке, переговариваемся между собой, прислушиваемся, пытаясь понять, где мы находимся. Ну, хоть бы на минуту луна появилась, оглядеться бы. Понимаем, что мы не на передовой, а она в какой стороне? Как далеко? Вдруг выскочит этот противник, а вдруг это наши, а вдруг — тигр? Тигр!.. О-о-о, тигр! Тигра — не надо. Непроизвольно плотно жмемся друг к другу… А откуда, с какой стороны их ждать? Ну, хоть бы луна или ракета… А когда начало? Наши отличительные повязки в темноте совсем не видно — серая, красная, зеленая, синяя, — какая? Зато, пришиты железно, мы проверяли. Рукав трещит, а повязке хоть бы хны! Сейчас, здесь, в такой темноте, и целый рукав не видно, не то, что полоску. Только уткнувшись в неё носом — она на ощупь не шершавая! — можно и понять, что это полоска, а не приклад автомата, например, или котелок. А как тогда в темноте их по-цвету различать? Мы ж внешне все одинаковые. Вот незадача… Плохо, очень плохо. Так можно и своих поколотить или, чего доброго, запросто от своих же схлопотать.

Уши-локаторы работают, ловят разные шумы, непонятные шорохи. Что там?

«Тём-мная ночь, тол-лько пули свистя-ят по степи…»

Это мои музыкальные липучки во мне снова балуются, подбадривают сообразно обстановке. Нет, слава Богу, пока не свистят. Может быть, мы вообще не туда приехали, а?

Вдруг в темноте отчаянно зачирикала рация — наша рация! — мы даже вздрогнули. Засуетились в палатке и офицеры, что-то глухо, словно извиняясь, забубнил связист. Ага, сейчас, значит, начнётся, догадываемся. Вверху должны появиться ракеты. Крутим в темноте головами, прислушиваемся, ищем след ракеты. Сколько мы уже здесь ждём — час, полтора?

Где-то в стороне с сухим треском что-то лопнуло, будто сучок от сухого дерева отломили. Потом ещё и ещё. Вслед за этим вверху, в облаках, несколько раз послышались глухие хлопки, слабо высветлив темную массу низких облаков.

Эти несколько коротких секунд дают возможность разглядеть напротив нас две более темные стены. «Ребя, так это же те скалы, наши скалы!! Вот мы где!» Но на каком мы расстоянии от них, с какой стороны — не понять. И где наши, а где «синие», тоже не ясно. Пока…

Неожиданно где-то вдали тревожно застрекотали, защелкали хлопки выстрелов. Донеслось приглушенное расстоянием не очень дружное «ааа-а-а». Это, «ааа-а-а», временами то прерывалось, терялось, то заметно усиливалось. Мы, превратившись в сплошной слух, ловим этот звук, пытаемся уловить, понять, чьё это «ура», наших или «синих». Как они там без нас, справятся ли? Где они сейчас? Может, быстренько сбегать, помочь им… пока темно? Мы же совсем недавно джейранами бегали вокруг этих скал. Но на вводной нам что-то говорили о минных полях противника, разных хитрых ловушках, засадах… Хотя, я думаю, если сходу, если сильно разбежаться, можно и проскочить, наверное, или нет? Нет, наверное. К тому же, важно знать — куда бежать, и где наши? Так, в темноте, и в плен можно попасть.

А где-то там, впереди, разгораясь, уже идет настоящий бой. Автоматы тарахтят, щёлкают отдельные выстрелы. Звуки сливаются в непрерывную беспорядочную пальбу. И ещё эти слабые, волной, крики… «…а-а-а-а!..» Звуки стрельбы то ближе, вроде рядом, то вроде совсем далеко… Вот, сейчас — вроде близко? Нет, опять — далеко. В этой темноте, мать её, понимаешь, ни хрена не понять. Ещё эта наша рация тут рядом предательски громко сипит-хрипит… Там тарахтят автоматы… А мы тут топчемся — скрипим, греем, разминаем ноги… Всё это мешает слушать тревожную темноту ночи: вдруг подойдут неслышно, и налетят. На всякий случай нужно приготовиться.

Вокруг подозрительных звуков становится действительно много. Во!.. Тчш… Тихо! Какие-то, вроде, тёмные силуэты… Подсвечивая себе дорогу слабым желтым светом фонарика, к нам приближается какая-то группа. Мы, подковой, быстро движемся к ним. Кто это? Идут смело…

— Пар-роль? — задиристо и грозно требуем мы.

— «Капсюль». — Торопливо отвечают из группы.

— «Боёк»! — сообщаем отзыв. «Наши», расслабляемся мы, — офицеры. — Ну, и как там? — по-свойски любопытствуем.

— Пока по-плану. Смотрите, не спите, бойцы. Не замерзли?

— Нет, жа-арко.

— Ну-ну! Далеко не отходить. Глядеть в оба. — Офицеры прошли, коротко освещая свои валенки, в сторону штабной палатки.

— Глядим, глядим. — Бодро отвечаем им в след.

Нас восемь человек. Мы ходим полукругом с задней стороны штабной палатки, метрах в десяти, прикрываем с тыла. Нам патроны не выдавали, да и не выдадут теперь, что здесь с ними делать? В кого тут стрелять? И это, в общем, хорошо — не нужно будет автомат потом чистить.

Нетерпеливо ходим кругами, легонечко топчемся, прислушиваемся. Курим втихаря, по-армейски, в рукав шинели, чтоб не засекли. Понимаем: война есть война. Вот только здесь, теперь, я понимаю, как тяжело ждать, не принимая непосредственного участия в боевых действиях. Издалека силишься распознать, понять, как там дела? Тянешься весь туда, аж шея болит. Может там, в эту минуту, как раз тебя и не хватает, чтобы выручить ребят, чтоб помочь им, спасти… А мы тут, здоровые лбы, без дела болтаемся, как… это, понимаешь, в проруби.

Вдруг слышу, справа от меня, вроде треск сучьев… Да, точно, треск! Но не тихий такой, как должно было быть, как писатели в книжках пишут, а наглый совсем треск, откровенно грубый. Кто-то идет или ползет. Мы все это услышали, и одновременно, вслушиваясь, замерли. Сердце от страха бешено забухало. Беру себя в руки, пытаюсь успокоить: чего бояться? нечего бояться! Нас восемь человек, не полк же там ползет, отобьемся. Враг не пройдёт, всех уложим.

Сбившись в кучу, пытаемся распознать направление движения противника и его возможное количество, чтоб принять решение — поднимать шум или мы их сначала сами побуцкаем. А шум все ближе… Идет, кажется, не один человек — их несколько. Ну, ясно, это разведчики, с тыла нас обходят. Идут за нашим флагом. Точно. Ага, хрен вам, а не знамя. Держите карман шире!

О, идут уже совсем открыто, напролом, нагло: или не знают, что мы здесь, или не боятся. Наверное, не боятся. «Ну, гадство, ща посмотрим!» Шерсть уже на загривке дыбом… только что не рычим, — если образно сказать. Приготовились с лозунгом: «Не посрамим страну родную!» Как отцы и деды завещали. По-армейски, жестами, расставляем друг друга, кому откуда нападать. Поняв всё, быстро расползлись полукольцом и затаились. Как хорошо, что темно и нас не видно. Так!.. Сейчас, сейчас… О! Куда это они повернули? Шум движения вдруг стал перемещаться правее от нас, в сторону. Куда это они? Почуяли или обходят? Вот, чёрт, не видно!

Быстренько переползаем наперерез — не красиво так, на четвереньках — а по-пластунски уже и не успеть. А тут ещё и эти, длинные полы шинели, мешают, сбиваются под коленями. Коленки юзят, скользят по полам шинели, тормозят движение. Уйдут! Уйдут… Упу… Уже привстав, пригнувшись, почти в открытую, перебегаем им наперерез. Нападающие сейчас идут более осторожно и чуть медленнее. Но дышат шумно, мы их уже различаем. Десять!.. Нет, — раз, два, три, четыре… шесть. Вроде шесть человек. Да, точно, шесть. Но силуэты почему-то маленькие, не крупные. Идут чуть согнувшись — с вооружением. Ну, всё, ребятки, хана вам! «Писец» пришел! Попались, голубчики! Сейчас будет шесть языков!.. Мы уже у них на пути… До них метров пять. Я почти в центре их движения. Так, так… Сейчас они точно наткнутся на меня!.. Сейчас, сейчас… Пора!

С низкого старта взлетаю вверх им навстречу и всей своей массой валюсь на первого идущего: «Н-на!» — на него. С боков на них, видимо, тоже навалились, потому они вначале вроде и не упали. Мы их со всех сторон как бы подпорками подпёрли. Но все равно под нашей массой, вся эта куча медленно завалились набок, а мы сверху. Такая каша в темноте получилась — действительно копец!

…Ох-хх… Получаю вдруг неожиданно сильный удар в грудь — сапогом или прикладом! — одновременно с этим жёстко поддых, и чем-то — локтем или плечом — в челюсть, слева. Ба-бах, так, тройняшка такая!.. Хорошо — не в глаз. Ухх… Дыхание перехватило, в челюсти хруст, голова чуть не оторвалась, лысине стало холодно. В запале ещё, но молочу куда-то впереди себя кулаками без разбору. Но поддых, ох-х, чувствую, мне здорово попало… Дыхания нет… Тут же и силы испарились… У-у-х-ты, гадство! Плохо дело. Но — спасибочки! — следующий, опять вдруг жесткий удар, теперь уже в спину мгновенно восстанавливает дыхалку. А вместе с ней, и силы откуда-то вновь появились, восстановились… О! Порядок! Воспрял! Вовремя! С утроенной энергией молочу впереди себя кулаками. Электромолотилка я вроде такая… Знайте, гады, наших. Правда, ничего пока не разобрать — где они наши, где те «немцы». Ну, красотень! Но еще месим кулаками кучу-малу. Все руки поотбивали — куда ни ткнешь, везде попадаешь словно в железо. Что там такое? Не противник, а бронетанки какие-то. Сплошные деревянные, железные выступы и бугры. Э-э! Да они кажется в касках! Да, ребя, они в касках! Ты смотри, какие предусмотрительные, оказались. А мы, дураки, сверху колотим по тыквам кулаками, а там сплошное железо. Ну, ладно, мать вашу, вы, значит, так!..

Уткнули их носами в снег, руки заломили назад, сами сели сверху. Все — шесть «языков»! Вот они. Все здесь, как пять копеек. Свежие, голубчики, ещё дымятся.

Ор-рлы мы, однако! Гвар-рдейцы!

Дышим тяжело, как паровозы. Устали. Жарко. И что теперь дальше делать? Ах, да! Надо посмотреть повязку или спросить пароль… А челюсть как болит, ноет…Умм!.. А я еще где-то шапку потерял… Это когда, наверное, в челюсть получил. Оглядываюсь — под ногами темно, ничего не видно. Ладно, потом найдем.

— Пароль? — на всякий случай, грозно спрашиваем у противника.

— Руки на х… отпустите. Сломаете… — дергаются под нами пленные, пытаясь освободиться. — Ну, больно же! Ай!..

— Ага, щ-щас! Пароль называйте. Ну? Не то яйца сейчас всем поотрываем.

— «Патрон». Тьфу, бл-л… Нет, этот, как его, «боёк», вот!

— Как-кой «боёк»? — С радостью ловим противника на слове. Попались, голубчики, попались. — Вот мы вас и накрыли! «Боёк», это отзыв. Понятно?

— Тогда, значит, «капсюль». Точно, «капсюль», — дружно выкручиваются «языки».

Ни хрена себе! Откуда это они наш пароль знают?

— Эй! Так вы «синие» или зеленые? — Запыхавшись, задаем всё же вопрос на засыпку.

— Какие на х… «синие»? Да отпустите вы, козлы. Все кости поотбивали.

— А если по тыкве за козлов?

— А вы из какого взвода?

— Из нашего… из второй роты. Мы к вам шли. За вами. Губы вот разбили…

— Как за нами?

— Ребята там, пока темно, послали за вами, на замену.

— Всю бошку поотбивали…

— Да хватит тебе причитать: бошку, бошку. Я об твою каску все руки поотбивал, а ничего, молчу. Вы бы еще сюда в танке приехали…

Все поднялись, встали, отряхиваются, поправляют амуницию. «Языки» тяжело дышат, сплевывают, сморкаются, что-то обиженно еще бурчат себе под нос… У меня лысина, замечаю, заледенела. Вспоминаю про шапку. Присев, кручусь, ищу её руками. Вот она, родная, нашёл. Оказывается, я на ней стою, в снег почти втоптал. Ты моя хорошая! — радуюсь. Встряхнул, вытряхнул, натянул на голову. Хол-лодная! Как железное ледяное ведро на голову надел. Мозги сразу сжались до размера теннисного мяча, даже, наверное, меньше… Ничего, побегаю — должны оттаять.

— Так, что надо-то? — ещё тяжело дыша, в запале, вспоминаю главный вопрос.

— Там ваши ребята что-то задумали. Говорят, вы там нужны, как ударная сила, что ли. Вот, втихаря послали за вами. Только нужно быстро.

— Кошкин-бабай сказал, что найдёт дорогу — туда и обратно.

— Ну, вот мы и пришли к вам… — подтверждает из темноты голос Кушкинбаева.

Теперь всё становится понятно. Эти пришли, остались здесь. Мы вместо них вернулись, а там, вместе с ребятами, впер-рёд, в атаку, знамя добывать!

— Ударная группа понадобилась, говорите?! Мы, значит…

— Слушай, ребя, это же здорово. Где Кушкинбаев?

— Здесь я.

— Где ты?.. Ага! Веди, Сусанин.

— Впер-рёд, орлы!

— Ну, ты молоток, «кошкин-бабай». Как ты в такой темноте разобрался?..

Кушкинбаев бежит впереди меня, переваливается, как утка с ноги на ногу, семенит короткими ногами. Молча сопит.

— Ты ночью видишь что ли? — переспрашиваю с интересом.

— Так, совсем немного. Да и не темно это, — чуть оборачивается ко мне. — Просто ноги сами помнят. Мы же здесь бегали.

— Да? А мои ноги не помнят. Почему это? — Искренне удивляюсь я.

— А нас, вот, и не увидел, да? — ехидничает за моей спиной Лешка Бережной.

Всегда спокойный, Кушкинбаев вдруг вскипает: «Ага! Я-то вас увидел. Хотел пароль сказать. А вы, не спрашивая, набросились. Это не по-правилам, не по-правилам. — Чуть не плача кричит. — Вы ведь должны были сначала пароль спросить…»

Да, тут мы точно маху дали. Действительно, получилось не так… Хорошо хоть офицеры в палатке не услышали — опозорились бы. Я, вот, даже сейчас не могу вспомнить: а почему мы их сразу за противника приняли? Бежали они на нас как-то не так, что ли? Не знаю. Сразу окружили их и взяли. Промашка вышла, ошибочка. Хорошо хоть, не сильно друг друга помяли. А челюсть-то как болит… ёлки зеленые!

— Ладно, не злись, случайно всё как-то получилось.

Сопит впереди Кушкинбаев, молчит. Обиделся.

Впер-рёд, впер-рёд…

Бежим, не видя ничего под ногами, но строго за Кушкинбаевым — след в след. Он, как кошка, вовремя огибает невидимые в темноте деревья, пни, кустарник, ныряет под нависающие ветки. Я эти препятствия чувствую или уже плечом, или локтями, или уже рукой. Механически или инстинктивно, повторяю движения нашего ловкого Сусанина. За мной бегут, нога в ногу, остальные ребята. Уже недолго осталось бежать, уже где-то рядом. Шум пальбы и крики ур-ра все ближе и ближе.

В темноте вильнули в одну сторону, потом потянулись чуть в горку. И резкий обрыв. «Где-то я уже так прыгал», успеваю подумать, теряя опору под ногами. Падаю, и лечу куда-то вниз на третьей точке. Сверху на мне, естественно, едет Леха, на нём еще кто-то… Так — куча мала! — дружно и въехали в тыл наших передних позиций. Тут и я понимаю, где это мы находимся и где наши расположения. Только мы успели отряхнуться-встряхнуться, еще не восстановив дыхание от быстрого бега, как над нами хлопнули несколько ракет — «Отбой учениям». Ну, ё-о-о мое! Мы ведь только ещё прибежали… А тут, всё, отбой. Патроны кончились! Окончилась война! Ну, ладно… Всегда бы так.

Ох, нервы… нервы…

Осталось десять дней до принятия присяги…

Рота, наряду с прочей беготнёй и шагистикой продолжает зубрить текст присяги. В любых местах, куда ни зайдешь, солдаты бродят как сомнамбулы, с отрешенным взглядом, обязательным листком в руке и непрерывно что-то под нос себе бормочут. Раз за разом повторяют отдельные блоки текста или бубнят всю присягу целиком. Все заняты, ни к кому невозможно спокойно подойти, все злые, как собаки, только рычат на тебя и, того и гляди, укусят. Нервничают… Оно и понятно: командир роты с металлом в голосе проскрежетал перед строем, рубя кулаком воздух:

— Кто мне текст присяги и проверку в целом сдаст хотя бы даже и на четверку, поедет у меня служить к ё…й матери на Чукотку, в «Тмутаракань». Понятно? Это я вам обещаю. Я вам это устр-рою, век меня будете помнить. Кому не ясно? — рычит командир учебной роты. — Повторяю: текст знать только на «отлично». Проверку сдать только на «отлично». Всем понятно? Не дай Бог, иначе!

И мы, насмерть запуганные тараканьей тьмой энергично зубрим хором и поодиночке, сидя на занятиях, на перерывах, перед столовой, на очке в туалете, в бытовке, перед сном, во сне — везде. Текст внешне вроде простой-простой, но запоминается почему-то плохо. Я в школе, когда проходили Пушкина, не только выучил кусок «Письмо Татьяны», и «Мой дядя самых честных правил…», как тогда рекомендовала литераторша, а ещё один, другой. Почему три, вместо одного? Не знаю. Просто так. Мелодика очень понравилась, и текст, конечно, и вообще… Открыл, не глядя книгу где открылась, и… Где открылась, там и выучил:

«Враги… Давно ли друг от друга их жажда крови отвела? Давно ль они часы досуга, трапезу, мысли и дела делили дружно… Ныне злобно, врагам насмешливым подобно, как в страшном непонятном сне, они друг другу в тишине готовят гибель хладнокровно…», ну и так далее. Выучил за пару часов, легко и запросто, как песню. Теперь помню и «Письмо Татьяны», и про «дядю самых честных правил», и про дуэль. Вот где сюжеты, вот где чувства, вот где эмоции… А тут, «…не щадя жизни и самой крови… пусть меня покарает гнев и презрение…» Тьфу ты, ёшкин кот! Если вдуматься, — какая-то дурацкая клятва на самозаклание.

Смысл её предельно простой: на голой возвышенно-патетической основе, ты, молодой солдат, добровольно подписываешься своей, абсолютно конкретной молодой жизнью, при этом, еще и гордиться этим должен. Оно и понятно, почему должен, — клятва-то на верность Родине, не меньше. А это, что-то же да значит, правильно? Относительно радости и гордости я, Павел Пронин, не могу твёрдо сказать, они прошли стороной, а вот чувство ответственности, и какой-то возникшей не осознанной опасности, от её тревожного смысла, я, например, ощутил. Это и закрепилось. Впрочем, тема эта ни у кого, ни каких вопросов не вызвала. Все это, вижу, принимают как должное, как необходимый, когда-то и кем-то установленный армейский ритуал. Главное другое: не попасть бы в ту Тмутаракань. Но текст, как не крути, не «поётся» и не запоминается.

Наверное, сказывается наш почти трехмесячный марафон нервных и физических встрясок. Наша психика и весь организм не успевают выходить из состояния шока или ступора, в который его вгоняют раз за разом командиры и армейские жизненные обстоятельства. Все эти встряски выматывают душу, иссушают тело, притупляют память. Память никак не хочет работать по меркам ротного командира — только на «отлично». Она, как предохранителем, чем-то мудро так, предусмотрительно, отключается. Не адаптировались мы ещё, наверное, не пристроились…

Зубрим… зубрим…

Время уходит, выходит…

Уходит быстрее чем песок сквозь пальцы, а текст на «отлично» никак. Эх!.. Мы уже отчетливо видим — почти всем светит только Чукотка. «Чукотка-икотка!..» Уже нашли её на карте, дико ужаснулись её — хрен знает где! — местоположением… «Это что ж получается… Там же… — выпучив глаза, горестно чешем затылки, все понимают, — там же холода! Как говорится, круглый год — рукой отламывай, ногой откатывай!» Это из солдатского юмора про туалет на улице. От одного только названия внутри уже все леденеет, и от холода, и от страха.

Такую тоску нагнал на нас ротный этой своей Чукоткой, что мы уже и смирились с ней: «Да и х… с ней, с этой Чукоткой». Крылья повесили, сушим весла…

Короче, ждём.

— Ребя, смотри, кто это?..

19. О! Ты еще и музыкант…

Да, интересно, в роте появились какие-то гости: несколько незнакомых старшин сверхсрочников. Пройдя мимо отдавшего им честь дневального, они, вместо положенного по уставу приветствия, небрежно кивнули головами: привет, мол, парень. «Непорядок, — отмечаем взглядом нарушение, — не по уставу это… Ты посмотри, какие пижоны…» Гости прогулялись по роте, руки в карманах, покрутили туда-сюда головами, осмотрелись, и ушли в нашу канцелярию. Кто такие, чего надо? У них и эмблемы другие, специальные: связь, авто, лира. О, лира! — музыкант, значит. Это обстоятельство меня очень обрадовало, как приятной волной окатило. Лира живо и ярко напомнила родной и близкий для меня скрипичный ключ, ноты, веселые и интересные репетиции… Но это было где-то там, давно, как в сладостном не реальном сне, в далекой и цветной жизни. Я и забыл. В прошлом…

Я ведь тоже музыкант. Правда, это было там, на гражданке. Какой уж из меня теперь музыкант? Растопырив пальцы, с тоской и скепсисом рассматриваю свои руки. Моими пальцами теперь только людей пугать из-за угла. Руки в ссадинах, коростах, грязь глубоко въелась и уже не смывается — горячей-то воды в роте нет, ногти черные и обломаны. Видеть противно. У нас и лица, почти у всех такие, можно сказать задубевшие. Но ничего, мы привыкли, узнаём друг-друга. Кстати, сквозь стёкла очков разглядывать руки еще противней: увеличивают же, как микроскоп какой… Пальцы, вижу, стали толстыми, опухли и торчат как сардельки. Сардельки! Кстати, а вот мясные сардельки, это хорошо. Очень бы даже сейчас хорошо! Желудок — гад, как не спал! — тут же болезненно отреагировал на приятное воспоминание о сочной мясной сардельке обильной слюной во рту. Скрежетнул, что называется пустыми жерновами, только пыль поднял.

— Эх, сейчас бы настоящую мясную сардельку! — от расстройства, автомат чуть не брякнулся у меня из рук на пол. Какая всё же приятная и желанная эта тема — еда, напрочь всё вырубает.

— Нет, лучше много сарделек. Или бы колбасы сейчас батон. О-у! Тц-ц!

— Нет, мужики, лучше два батона и сразу…

Как сильно жрать хочется — спасу нет. У ребят мечтательно заблестели глаза, и у всех включился глотательный рефлекс.

— Карто-ошечки бы еще с лучко-ом!..

— А я люблю пельмени со сметанкой и блинчики с мёдом.

— Эх, белого бы хлебца… молочка бы парного.

— Эй вы, мечтатели, ё… в нос! — неожиданно обрывает сержант. — Ну-ка, заткнитесь там! Молочка бы им, понимаешь… от молодого бычка. Раскатали губу. Трите быстрее автоматы, а то я вам щас, бля, еще по одному автомату добавлю. — Изящно ставит точку.

Таким вот примерно образом и гасятся в армии благородные фантазии и воображение в направлении гастрономических этюдов и их экспромты. Никакой тебе, понимаешь, лирики, никакой поэзии, одна плоская серая армейская проза. Эх!.. Трите, говорит… А мы, что делаем? «Терём и сидим, сидим и терём»!

Чистим! Вот что мы делаем.

Мы в это время, как вы понимаете, были заняты. Кстати, в армии, я заметил, мы, солдаты, все время обязательно должны что-нибудь делать: подметать, передвигать, убирать, чистить, разбирать, бегать, носить-таскать, шагать, мыть… как провинившиеся! Если ты, вдруг, случайно остановился, тут же окрик: «Чё встал? А ну-ка, давай, давай…»

Сейчас наша рота на практике утверждает суть народной пословицы: «Терпение и труд всё перетрут». Трём, после очередных стрельб, разбредясь по центральному проходу роты, автоматы, чистим оружие. Каждый свой автомат. Самое длительное, и очень важное, в этой процедуре — отчистить от нагара выемку поршня возвратного механизма. В армии для солдата не предусмотрено никаких других средств для снятия нагара, кроме мягкой фланелевой тряпочки, которой нужно очень долго тереть маленькую зеркальную выемкочку и другие не менее важные детали автомата. Трёшь, что называется, «от забора до рассвета». Правильнее сказать, пока твою работу не примет старшина либо командир отделения. За всеми этими действиями очень внимательно и строго наблюдают командиры. Обязательно, раз за разом, возвращая на доработку, находя микронные погрешности.

А мы, к слову, кто не знает, народ пытливый и ушлый. Мы уже знаем несколько хитрых солдатских средств помогающих ускорить такую работу. Правда, они нам категорически запрещены и находятся за пределами дозволенного. Ну и что из того? Правильно, и мы так думаем: раз помогают солдату быстро выполнить задание, значит, должны применяться, и нечего тут… В общем, раскрываю солдатский секрет. Стоп. Один, пожалуй, момент, одно уточнение.

В той, солдатской военной присяге, которую мы сейчас заучиваем, говорится, что я никогда не раскрою врагу военную тайну, никогда. Так вот, здесь не тайна, а солдатская хитрость, значит, можно. Да и не врагу я рассказываю, а своим. Как говорится — большая разница!

Запоминайте: хорошо снимается пороховой нагар с поршня возвратного механизма, если его потереть жесткой шерстяной поверхностью. Для этого отлично подходит солдатское одеяло, валенок или шинель. А еще лучше, если вращательным движением потереть его об известку, ту, которая на стене. Это точно, это проверено! Известка вообще идеально подходит. Только всё это нужно делать очень незаметно от командиров. Им очень не нравится наши хитрости. Ещё нужно помнить и не упускать из виду стукачей, этих — тренирующихся на ефрейторов. Правда, теперь они, после нескольких наших внушений в «тёмную», да и в открытую, заметно притихли. Стучат, но уже там, где и без них просто скрыть невозможно. Короче, это нужно делать осторожно.

Если командир заметит, как ты трёшь поршень об известку в стене, — о-о, страшный разнос и внеочередной наряд тебе обеспечены. Вдобавок свой автомат дочистишь с сержантскими придирками, и еще один, прицепом, любого из младших командиров. И в дальнейшем, долго ещё будешь у них на примете, до тех пор, пока кто-нибудь другой не провинится и не переведет на себя их внимание.

Младшие командиры своё оружие вообще, например, никогда не чистят. Зачем это? Для этого вокруг достаточно молодых солдат. Придрался к кому-нибудь из молодых, и всё. А чего там, придраться-то к бесправному солдату: раз, два, и наказан боец. Отдыхай себе, «Вася». Это потом, со временем, таким вот образом молодого солдата научат не служить, а хитрить, уклоняться от службы, перекладывать её на других, менее опытных, менее сообразительных солдат. Такие, к сожалению, всегда в армии есть, как им не быть.

Зная о вероятном наказании, мы, тем не менее, ищем малейшую возможность, чтобы воспользоваться любым из известных «запрещённых» приемов, и сократить время отупляющей работы. Не спеша, как бы между прочим, прогуливаемся с этой железкой от автомата по казарме, для видимости, трём мягкой фланелькой. Перемещаемся по роте туда-сюда, демонстрируя правильные уставные действия по чистке оружия. Где группками, где по одному приближаемся, как бы случайно, то к вешалке, то к кроватям, то трёмся около стен. Мимоходом, как бы просто так и вполне естественно, с небольшим усилием, ширк-шёрк! — поршнем возвратного механизма о подвернувшуюся жесткую поверхность… Уже веселее она блестит, уже улыбается! Глядишь, и работа идет быстрее.

Стены в помещении роты, в ряде мест, со множеством уже готовых углублений. Как после стрельбы по мухам. Их и искать не нужно — только вставляй железку в углубление и — шёрк-шёрк! А шинели или одеяла вообще всегда рядом с нами, всегда под рукой. Вот же она, койка-то. Короче, три себе, да три, только незаметно…

Так вот, про лиру!..

Сижу, тру детальку возвратного механизма, и что-то загрустил совсем — задумался о пользе солдатского труда в пожирании времени. И в общем шуме летящего к коммунизму военного паровоза («Наш паровоз, вперёд лети…»), не сразу и расслышал окрик дневального:

— Пронин!. Эй, Пронин, ёпт… Ты глухой, там, что ли? Тебя в канцелярию… Бегом!

И наши ребята меня уже толкают:

— Пашка, Паха, уснул? Тебя в канцелярию!

— Меня?!

— Да! А за что это тебя, а? Чё такое? — сочувственно и обеспокоено заглядывают мне в глаза.

Дело в том, что вызов в канцелярию, это всегда плохой знак для нервов. В канцелярию нас вызывают очень редко и, как правило, всегда только на какой-нибудь разнос.

У меня внизу живота, как перед ночной тревогой, сразу всё противно захолодело, завибрировало, настраиваясь на какую-то очередную неотвратимую неприятность. Не пойму, что я не так сделал? где? когда? Ищу и не нахожу ответа.

— Н-не знаю, — пожимаю плечами, откладываю работу и плетусь на вызов.

Поправив на голове шапку, расправив гимнастерку, стучусь в дверь. Слышу: «Да-да, войдите». Вхожу. Прикрыв дверь канцелярии, докладываю старшему по званию:

— Товарищ лейтенант, — чуть с запинкой, — рядовой Пронин по вашему приказанию прибыл, — насторожённо докладываю. В канцелярии трое: Ягодка, старшина и тот, который с лирой.

— Проходи, дорогой, — лейтенант приглашающим жестом указывает на середину комнаты. — Ты, оказывается, у нас еще и музыкант, да? — весело, и с явной усмешкой в голосе задает совершенно неожиданный для меня вопрос.

В руках у Ягодки тоненькая папка «Личное дело». Наверное, моё. Все находящиеся в канцелярии солидарно, тоже с иронией, криво усмехаясь, рассматривают меня. Все, кроме того старшины — с лирой.

— Да, вроде… — неуверенно говорю. — Был раньше. — Голос у меня какой-то скрипучий, незнакомый, севший от волнения. Прокашливаюсь. Вспомнив про свои руки, пытаюсь спрятать их за спину.

— Ну ты проходи, проходи. Не стесняйся! С тобой хочет поговорить старшина полкового оркестра, — и поворачивается к гостю: — Товарищ старшина, вот это и есть Пронин. — Как бы говоря: ну, видите же, ошибочка вышла.

— Да-да, спасибо, — оглядывая меня с ног до головы, несколько разочарованно тянет старшина.

Возникает пауза.

Я стою посреди комнаты, прячу глаза, переминаюсь с ноги на ногу и неожиданно чувствую, как жар стыда заливает мое лицо. Мне стыдно! Да, стыдно! Я здесь, в армии, совсем забыл, что я — музыкант! Мне становится очень стыдно перед этим старшиной, который с лирой, за мою грязную, мешком, робу, за обмороженные щеки и уши, за грязные, побитые руки в ссадинах и царапинах.

Все продолжают меня с усмешкой изучать: музыкант, оказывается, среди нас нашёлся! Неожиданно!

— А что вы заканчивали? — прерывает затянувшееся молчание старшина.

— Музыкальную школу.

— По классу?..

— Баяна, — отвечаю.

— А дальше?

— Перед армией два года работал во Дворце культуры аккомпаниатором в танцевальном и хоровом, — отвечаю уже чуть свободнее, а что терять?

Все, в том числе и старшина, приподняв брови, уже с другим, более заинтересованным выражением на лицах, внимательно слушают меня.

— В Братске?

— Да, там.

— Не да, а так точно! — сердитым голосом поправляет Ягодка. — Не забывайся, Пронин, не в филармонии…

— Так точно, — повторяю.

— А… — старшина спотыкается от ягодкиного замечания, и, глядя на мои руки, нерешительно спрашивает: — А сыграть сейчас что-нибудь сможете?

— Н-не знаю, нужно попробовать.

Я действительно не уверен, что такими пальцами смогу сейчас что-либо сыграть. И не готовился к этому, в мыслях не держал — кому нужен в армии баян? Даже если бы и хотел этого, пальцы всё равно бы не уберег. Кому тут нужны мои пальцы?.. Это же армия, а не филармония, как говорит Ягодка. Чтобы мои пальцы были в форме, мне нужно минимум три-четыре часа в день только одних непрерывных упражнений, и потом, вечером, как раньше, четыре часа репетиций. А тут, какие репетиции? Я и не знаю, есть ли здесь вообще музыкальные инструменты, кроме пионерского барабана и горна. Да я и забыл давно об этом. Как-то уж очень быстро все прошлые навыки повылетали из головы…

— Товарищ лейтенант, а у вас в роте случайно не найдется баян? — поворачиваясь к Ягодке, спрашивает старшина-музыкант.

— Как нет, конечно, есть, — почти радостно заявляет замполит, — в каждой роте должен быть. У старшины в каптерке или дома, да, старшина? — усмехаясь чему-то своему, весело сообщает лейтенант.

— Почему дома? — басит старшина. — Здесь он, в каптерке. Щас будет, — подхватывается с места и, недовольно зыркнув на лейтенанта, выскакивает за дверь.

Молчим! О чем говорить?

Ждём…

Слышу, возвращаясь, грохочут быстрые шаги. Вякнул, случайно нажатыми клавишами инструмент. Есть?! Хлопнув дверью, старшина протягивает мне инструмент. Баян! Да, баян… Обычный, учебный, половинка. Даже не тульский. «Кубань» или «Казань» — не поймешь. На боковой крышке сиротливо красуются последние оставшиеся от названия буквы «…ань». С какой-то горькой радостью вдыхаю особый, привычный и родной запах музыкального инструмента. Едва касаясь пальцами, только подушечками пальцев, провожу по мягкой и теплой, на ощупь, клавиатуре… Глажу. Соскучился!.. Баян, с нежной, зеленого цвета, перламутровой отделкой, с одним ремнем. Сажусь, подгоняю ремень, пробую инструмент, примеряюсь к клавиатуре. Вначале прогнал, прислушиваясь к звукам и пальцам хроматическую гамму вверх и вниз. «Да, баянчик, сильно потрепали тебя армейские годы и разные руки». Некоторые звуки жалобно дребезжат, сипят. Ага, тут «язычок» простудился-надломился… окислился… Оп… Вверху нет двух клавиш-пуговиц — железные крючки торчат… А внизу «ля» и «фа диез» западают. Вдобавок, где-то в мехах есть дыра, быстро воздух уходит, не держит объёма. Понятно: не инструмент, а инвалид-дуршлаг, в общем. «Ой, а мои пальцы-то, пальцы… как деревянные (кошмар!), совсем тяжёлые. На ломаных арпеджио уже спотыкаются. Это плохо!» С удивлением замечаю свои недостатки. Раньше такого не было… Что можно играть такими пальцами?.. Ни настроения, ни вдохновения, и на пальцы ничего не приходит.

Наклонив голову к грифу, прячу глаза, пытаюсь сосредоточиться, вспомнить своё обычное, свободное состояние. Пробую играть «Кадриль»… Пальцы помнят, а техники почти ноль. Пытаюсь играть «Карусель» Шахнова… Потом сразу, для разгона, «Полет шмеля»… Увы, темпа нет, легкости нет, экспрессии тоже. Пальцы как железные, отстают, запинаются. Ужас! Пробую играть совсем уж простенькую вещь «Марш Черномора» — и это плохо. Вальс Дунаевского… выходной марш из кинофильма «Цирк»… И здесь все грубо, тяжело, коряво. «Бирюсинку», «Летите, голуби», вальс «Осенний сон»… Все в одну корзину: плохо, плохо, плохо! Кошмар! Техники и в помине нет. Словно её и не было вовсе. Я в тихом ужасе — вот это да, — приехали! Так позориться мне еще никогда не приходилось. Понимаю — эти пальцы не мои, их просто подменили. Снимаю c плеча ремень, что тут показывать, и так ясно. Поднимаюсь, ставлю баян на стул. Всё.

В канцелярии возникла абсолютная тишина.

— Да, — через паузу, вместе со мной, сочувственно вздыхает старшина. Что тут говорить. — Так у вас, когда присяга-то — четвертого или шестого? — непонятно у кого спрашивает музыкант старшина.

Я расстроен, я молчу…

— Шестого, — быстро уточняет Ягодка.

— Ясно. Ну ладно, товарищ солдат, спасибо. Пальцы вы свои, конечно, здорово попортили. Ну, не вешайте нос, как говорится, были бы кости. До свидания, — и поворачивается к лейтенанту.

Лейтенант, поняв, что встреча со мной окончена, бросает мне:

— Свободен, филармония.

— Разрешите идти? — переспрашиваю по уставу.

— Да. Я же сказал — иди. — Чуть морщится лейтенант.

Поворачиваюсь и выхожу.

Как я удержался и прямо там, в канцелярии, не разревелся от горечи и стыда, не знаю. Мне было очень и очень плохо. Я впервые так четко увидел разницу между мной — музыкантом, там, на гражданке, и мной, музыкантом, сейчас, в армии.

А идти некуда…

В метре от дверей канцелярии, весь проход роты, плотно забит ребятами. Стоят, кто в робах, кто в одних пузырящихся штанах, кто в чем. Стеной, как на комсомольском собрании. Обе роты собралась здесь, смотрят на двери, теперь на меня. Все, худоба-худобой, только уши торчат, да глаза сверкают. Побросав работы, стоят солдаты, открыв рты, и слушают. Увидев меня, сразу заулыбались, зашевелились. Проталкиваются ко мне, хлопают меня по плечам, спине:

— Так это ты, Проха, что ли, там, оказывается, играл, да?

Ему кто-то весело отвечает:

— А ты что думал, балда, дядя Вася, что ли? Наш Пашка, конечно. Не видишь, да?

— Сам балда. Молодец, Пашка. Ты, оказывается, здоровский музыкант.

— А что там было? Концерт или что? А зачем?

— Мы здесь самодеятельность готовить будем, да?

— Я стихи на школьном смотре читал…

— А я петь могу. На гражданке на смотре художественной самодеятельности пел. Не веришь?

— Отвалите от него. Отстаньте. Пошли, Пашка, покурим, у нас чинарик есть.

— А ты «Гоп со смыком» можешь сбацать?

— А «Буги-вуги?»

— А Танец маленьких лебедят?..

Я не успеваю отвечать, да это и не нужно. Я уже почти оттаял, отогрелся, почти счастлив. Я рад слышать нормальные человеческие интонации, слышать одобрительные слова. Я вижу радостные живые глаза, теплые улыбки. Это мои друзья, это мои товарищи. Им понравилось! Им было приятно слышать звуки баяна, пусть даже он, и я, сейчас были не в форме. От этого искреннего и неподдельного уважения мне уже тепло, мне уже легче. Тоска, обида и горечь о потерянной технике чуть-чуть отошли, отпустили. Да и чёрт с ней, с этой техникой. Пошла она на… Ребятам нравится, и ладно. Были бы кости, как старшина-музыкант сказал.

На шум из канцелярии немедленно выскочил чуткий на беспорядок старшина и громко рявкнул:

— Пач-чему шумим? Ну-к-ка, р-разойдись все, ядрена вошь. Нечем заняться, да? Ща-ас найдем работку. Дежур-рный…

Народ с грохотом сыплется в разные стороны. Старшина ловко вылавливает меня за рукав своей клешней-пассатижами.

— Стой, Пронин! — Улыбается. — Так ты орел у нас, однако, да? — голос старшины урчит неожиданно ласковыми интонациями, как дизель возле легковушки. — Что ж ты, брательник, до этого молчал, что так хорошо играешь, а? А я думал, ты только драться мастак. Слушай, земляк, ты после отбоя не покажешь мне пару каких-нибудь хороших аккордиков, а? Я ведь тоже чуть-чуть это… играю, — смущаясь, откровенничает старшина. — Добро, а?

— Не могу. Я вечером в наряде, — вспоминаю.

— Какой наряд, ты что? — Сердито сверкает глазами старшина. — Кто наказал? От-тменим! — Оглядывается, ища моего обидчика.

20. Принял присягу, от неё, как говорится, ни-ни…

Торжественный день принятия присяги подошел быстро, в суете наших обыденных казарменных катавасий вроде и незаметно. Его приближение ощущалось только в нарастающей общей нервозности. Этому активно способствовали в основном замполиты и младшие командиры. Согласно принятым нами повышенным социалистическим обязательствам (проголосовали мы единогласно, как всегда в спешке и не задумываясь), рота теперь — во что бы то ни стало! — должна была сдать проверку только на «отлично». Это значит, что каждый из нас все экзамены должен сдать только на «пять».

Я не знаю, как рота что-то можем сдать на отлично, если мы всё время голодные и голова кружится. Почти у всех от столовской еды изжога. Все с легкими обморожениями лиц, рук, ног. Мы простужены. Ночью от стонущей в кашле роты можно свихнуться. Солдаты во сне хрипят, глухо бухают, заходясь в кашле, — дневальные пугается, сам знаю — стоял в наряде. Этот наш долбанный Дальний Восток такими свистит сильными и пронизывающими ветрами, что никакой он не восток, а скорее уж настоящий холодняк или холодуй, что, в общем, один… Мы все сильно похудели, того и гляди порывом ветра наш «монолитный» строй раздует-разнесет, к едрени фени, в разные стороны. Командиры, видя эту угрозу, поэтому, наверное, предусмотрительно утяжеляют нас полным боевым снаряжением. Теперь из расположения роты выходим только по полной боевой — кроме, конечно, набега на столовую! — с автоматом и всем прочим снаряжением, чтоб, наверное, ветром не сдуло. Топаем, гремим, бренчим железом, накачиваем ноги, плечи, и шею. На плечах вся амуниция, на шапке постоянно каска. Отрабатываем на плацу хождение строем с оружием: в колонну — по два, по четыре; в шеренгу — по два, по три, по четыре. Учимся ходить…

— Нога пр-рямая… носо-ок тянем.

— Глаза косим! Видим гр-рудь четвертого человека.

— Выше голову-у, тянем подбор-родо-ок. Тянем, тянем… Та-ак, хорошо-о!

— Р-равнение, р-равнение держа-ать… Ёп… Та-ак… Ну, бл…

Гоняют нас очень интенсивно. Ребята предположили, что нас, наверное, готовят к параду на Красной площади в Москве. Ну и хорошо бы, там, говорят, нет ветров, и за нас можно не опасаться, не поднимет, как воздушные шарики над площадью. А может, и подкормят перед этим, а лучше бы прямо сейчас.

На улице, даже в строю, хоть мы и ходим плотно друг к другу, очень сильно продувает.

Размышляя над своей шинелью (это теперь наше зимнее пальто здесь), я понял, почему она без подкладки. Очень просто, чтобы нам было легко ходить парадным шагом — вот почему. Шинель — она ведь длинная, итак путается в коленях, вяжет ноги при ходьбе. Теперь представьте: а если она будет с подкладкой, да еще и теплой? Какая уж у солдата будет лёгкость или там — воздушность, при ходьбе? Да никакой… «мамсик» это будет, по-нашему, а не солдат. Ни мощи тебе, ни убедительности. А в армии главное — мощь и убедительность! И не нужно там копаться: холодная шинель — не холодная, поел солдат — не поел. Ходи себе молча, понимаешь, молодой, сопи в две дырочки — плотно печатая шаг! — грозя автоматом налево и направо — шведам, американцам, немцам, японцам… Всяким империалистам, в общем, всем.

А уж про утепление кирзовых-то сапог я и не говорю, на этих бы ноги натренировать, эти-то, тонюсенькие, еле таскаем. К вечеру, набегаешься — в этих облегченных — как телеграфные провода ноги всю ночь гудят, и стонут… отогреваясь.

Кстати, о сапогах.

У нас сейчас в роте появилась новая игра. Вернее, она только для нас новая, а так она, говорят, старая. Игра передается в армии, как корь в детском саду — от роты к роте, от призыва к призыву. Действительно очень забавная.

То, что голенища кирзовых сапог не у всех плотно облегают ногу, как у меня, например, мы это знаем. У многих ребят ноги сами по себе худые, в сапогах торчат, как карандаши в стакане, свободно болтаются в голенище. Со стороны это выглядит не красиво, и для здоровья — это уж точно! — совсем неполезно. Оно и понятно, как это может быть полезно, если ты, как часто теперь с нами бывает, например, ползёшь по-пластунски, на пузе, и обязательно, как «скрепер», в свои сапоги собираешь всякую ненужную ерунду: воду, грязь, камни, песок… Всё, что совсем и не нужно, ни тебе, ни сапогам. Потом опять же надо будет переворачиваться на спину — демаскировывать себя и товарищей! — задирать ноги в небо рогатулиной, трясти ногами, вытряхивать из сапог то, что, может и захочет само вытряхнуться, а может и нет. Часто ещё потом и портянки сушить надо, а может, и стирать, что уж совсем нежелательно (Горячей-то воды у нас нет, кто помнит). Головная боль, короче. Таких вот «скреперов» у нас в роте оказалось очень много, и они мгновенно стали объектом этой новой шутки, этого нового для нас развлечения.

Короче. На любом из обычных перекуров нужно незаметно бросить горящий окурок в сапог зазевавшегося «скрепера». Лучше в оба раструба сапог сразу. Только обязательно незаметно. Хорошо бы это сделать в конце перекура, перед самым занятием. Лучше, если это будет или политзанятие, или лекция о международном положении, или какая другая скукотень. И всё, через пять-семь минут концерт-развлечение всему взводу обеспечен. Уже представляете? Нет, вы не представляете. Сейчас поясню.

Вы, наверное, уже знаете, что мы, солдаты, через две-три минуты любых лекционных занятий почти отключившись, спокойно сопим в нежном полусне, уже дремлем. В тепле и тишине — поверьте, — не только кошке приятно расслабиться и подремать, но и солдатам. Инициаторы же развлечения (обычно один, два человека), сидят, счастливые, в ожидании будущей реакции бедняги «скрепера» и всего взвода в целом, аж светятся — что-то будет.

…Где-то далеко, в других мирах, монотонно на одной ноте зудит лектор. Зудит, как немецкая «Рама» — привычный, когда-то на фронте, говорят, вражеский самолет-разведчик. Я это много раз в кино видел, слышал… Неприятно зудит, гад. Это точно. Как наш Ягодка сейчас. В классе висит обычная тишина, общий покой, порядок.

Спокойное, умиротворенное сладкое сопение…

Трах, тарарах!..

Как взрыв! Раздается неимоверный грохот переворачиваемого вверх ногами стола. К этому добавляется громкий дробный топот ног бедняги-танцора. Громкое хлопанье руками о голенища сапог, как в пляске вприсядку, и истерическое подвывание, причем с нарастающей силой: ой! — ой! — ай! — ай! Затем, это неизбежно, следует его судорожное, с глазами навыкате, скидывание сапог с одной или с обеих ног сразу… Сидя где-нибудь уже на полу, в проходе, прыгая на заднице, гасит, бедолага, хлопая руками дымящиеся портянки и штаны хэбэ. «Фу-х, фу-х, фу-х!..» — дует, остужая свою болячку.

Ха-ха-ха-ха… Хи-хи…

Думаете это все? Нет, конечно.

Добавьте к этому реакцию задремавших в тепле солдат. Других, тех, которых много! Которые не были в курсе предстоящего концерта, и у которых тоже возникли свои судорожные неконтролируемые реакции со сна на этот неожиданный переполох. Для них это тоже, как выстрел стартового пистолета для бегунов на короткую дистанцию. Их ноги чётко срабатывают на опасные или непонятные команды-звуки… Это надо видеть!.. Как это они, в первые две-три секунды — гляньте, гляньте! — красиво и дружно — ещё не проснувшись! — резво стартанули из-за своих столов и сразу на выход,… Представили?..

И это ещё не все.

Посмотрите теперь на командира. Да, да, на командира, который тоже по-своему дремал, повторяя день за днем, год за годом заученную тему, у него от неожиданной встряски, тоже глаза на лбу, голова втянута в плечи, как от удара — Воздух! — и в немом ужасе открыт рот… И стоит он несколько секунд, простите, враскорячку, уцепившись двумя руками за свой стол, тем самым крепко удерживая свой авторитет, а себя от желания выскочить из класса первым — ему-то до выхода всех ближе.

…А какие у всех лица!.. О-о-о!

Весь спектр эмоций: от сильного испуга (ой, мама, хана!) до страшной ярости (кто посмел, так, бля, пугануть, а?). В такой-то момент, да со сна, это, пожалуй, оправданно и справедливо! Кого и когда радовал простой, скажем, фальстарт? А уж в такой-то момент, в такой-то обстановке — тем более. Да ладно, что тут рассказывать — эту картинку нужно хотя бы один раз увидеть, причем, лучше только со стороны.

Ну, понятно, что «скреперу» больно. Понятно, что там, в сапогах жжёт… Дурацкая шутка — что там говорить. Конечно, дурацкая. Это мы всё знаем. Но ведь, с другой стороны, какой неожиданно мощный эффект, а? Какие эмоции! Какая целительная разрядка в наших серых солдатских буднях! О-о! Это дорогого стоит!

Теперь всю эту картину представили, пережили? Да-да, полный атас! Причём, для всех. Гвалт и неразбериха длятся не больше минуты. Наш скорый самосуд на корню пресекается быстро приходящим в себя командиром. Он, мужественно оторвавшись от стола, ещё правда взъерошенный, но уже вполне по-командирски зло рявкает, пусть и на фальцете, дежурную для нас и себя команду: «Встать, смирно!». На то он и командир, чтобы первым в себя приходить, а потом и солдат воспитывать. Всё правильно.

Авторов переполоха обычно вычисляют мгновенно. Они как на ладони, они у всех на виду. Вот они, голубчики! Реакцию их полного морального удовлетворения, в смысле подлого, с захлёбом, хихиканья, почти до истерики, скрыть просто невозможно — никому ещё не удавалось. Полный экстаз счастья только у них одних. Вот они, создатели, вот они, устроители грандиозного одноактного «трах-тарарама», неожиданного для всех кавардака. Их дергающиеся от сдавленного смеха и истерических конвульсий счастливые рожи никуда сейчас не спрячешь, ни в карман, ни в шапку, ни под стол — никуда! Они перед нами, авторы и режиссеры, жалкая кучка счастливых зрителей. Всем вокруг сейчас очень плохо, а им одним, понимаешь, очень хорошо, а? Как это так, а?.. Не пор-рядок!

…Как сладок миг счастья, и как печально он короток!

Сейчас им выдадут и цветы, и аплодисменты, и все положенные лавры по случаю. Они получат свой чопик, по самые эти… в смысле гланды.

Командир же, приходя в себя от нервной встряски и размышляя над перечнем наказаний, привычно разминает нас известным дежурным упражнением: «Взвод, встать-сесть! Встать-сесть! Встать-сесть!..» Пары, таким образом, спускает.

Успокоившись, командир злорадно объявляет каждому из возмутителей спокойствия обычно по два наряда вне очереди, редко когда по три.

Всё, концерт закончился, казнь состоялась.

Все проснулись от этой встряски и теперь, сидя за столами, до перерыва вяло слушают. Изредка, вспоминая увиденное, восхищенно громко хмыкают. Находя уже ситуацию смешной и забавной. Все с удовольствием размышляют над этим неожиданным развлечением и в душе очень жалеют нарядчиков. Да-да, нарядчиков, не удивляйтесь. Беднягу — «скрепера» не жалко, чего там жалеть — ну болячка и болячка, заживёт.

Правила игры для всех одни: не зевай, не лови ворон. Все же знают, что ни в столовой, ни в строю, ни на перекуре, ни в наряде, ни в туалете, ни во сне — нигде зевать нельзя. Об этом всегда нужно помнить — как на том плакате — «враг не дремлет!» Всегда нужно помнить, что здесь в любую секунду могут такую каверзную шутку отчебучить — мало не покажется. Это нормально. Юмор у нас такой. Как живём, так и шутим.

Вместе с тем, мы очень хорошо понимаем, что это делается не со зла, а чтоб нам же не скучно было. Да и отрицательные эмоции нужно же куда-нибудь девать, правильно? А их за день у нас накапливается столько, что мы, с благодарностью их сжигаем в хохоте от любой эффектной шутки. Пусть и дурацкой. Пусть и за счет пострадавшего. Он ведь тоже потом хохочет над собой, рассказывая, как он гасил окурок, на заднице лягушкой прыгая по полу, на глазах обалдевшей от удивления роты. А вот два наряда вне очереди для ребят, которые для нас, по-сути, старались, это гораздо хуже, это совсем неприятно. Этих ребят нам жалко. Мы знаем, как им в наряде будет не сладко.

Выбор наказаний в армии обычно не очень большой, мы это уже, считай, знаем. Но широк и глубок по степени диапазона его моральных возможностей, в смысле унижения человеческого достоинства.

Об этом можно писать научные труды, диссертации, книги, пособия. Почему, например, когда люди попадают в замкнутое пространство и определенную зависимость, в армии, скажем, отношение к ним и их уровень нивелируется, опускается до уровня одноклеточного? Почему в нашей армии так буйно цветет физическое принуждение и моральное унижение будущей опоры государства, главной опоры армии — её солдат? Почему юноша, молодой солдат, обязательно должен пройти через физическую и моральную ломку? Зачем? Для чего?.. Наверное, это происходит потому, что уровень задач, бытовых проблем и отношений в армии, главным образом, предельно примитивен и примитивно же организован. А примитивизм условий, как известно, порождает примитив взаимоотношений, нивелировку и насилие Я знаю точно, солдату это совершенно не нужно, это не нужно и его родителям… Значит, получается, это нужно государству? Значит, это нужно нашей Родине?! Так ли это? Не может быть! Парадокс какой-то! Нет, получается — так. В голове такое не укладывается… Эх, Родина, Родина!.. Ведь даже коню понятно, что солдат-раб — это очень плохой солдат. Пользы от такого солдата, его родной стране, считай, ноль… Одни хлопоты, расходы, да проблемы. (Эта тема, точно ждёт своего пристрастного исследователя!)

Ур-ра-а!

Рубикон перейден!..

Ур-ра-а! Наша учебная рота проверку сдала на твердую пятёрку. Ур-ра! Ур-ра! Ура! Кто бы мог подумать! Как ротный хотел, так у нас и получилось. Наш ротный вообще молоток! И старшина тоже молоток. У нас в армии все молотки. И мы тоже.

(Естественно, что же еще может родиться от молотка! Возможно, кувалда?!)

Ур-ра, сдали! Судите сами: политподготовку на пять, строевую на пять, боевую на пять, спецподготовку на пять, все остальное тоже на пять! Правда, жутко перетряслись, перенервничали за время этой долбаной проверки, но сдали. Ур-ра! Никакой теперь «Тмутаракани», никакой тундры, никакой тебе ё… матери на той холодной Чукотке. Хотя (стоп!), радоваться рано, кто его тут в этой армии что знает — кого, куда пошлют. Но все равно, пусть и шёпотом, но, ур-ра-а-а!

Одного не могу понять: как я умудрился отстреляться на «отлично»? Я ведь теперь в очках, если помните, как Макаренко, и это для меня проблема. В очках стрелять, целясь одним глазом — правду говорю — совсем не могу. Стекляшка-линза, подлая, преломляет расстояние, искажает предметы. Непонятно потом, куда та пуля полетит? При этом то стекла в очках в нужный момент замерзают, то они грязные, то, простите, сопли мешают — нос совсем отмерзает от металлической очковой оправы. А без очков тот же эффект, ещё и хуже. С этими очками какая-то ерунда получается: без них уже вроде и не могу, а с ними ещё хуже. Как это так?

Но мишени… Ха!.. Мишени падали, и поясная и ростовая, одна за другой. Может, когда и попадал я, может, падали от ветра, может от звука, не знаю, но падали, классно так, на спину. Мы в надежде только на отличный результат бегали к мишеням искать свежие дырки от своих пуль, выискивали точки, не замазанные мелом. Очень ревностно сравнивали свои результаты с другими мишенями:

— Подумаешь, у тебя больше. Это я чуть скосил. Смотри, у тебя срез-то сбоку, с моей стороны. Значит, это я в твою мишень попал, по-онял?

Ругались, ссорились почем зря, чуть не до драки. Откровенно расстраивались, — всем хотелось получить пятерку. Вернее, и главным образом, опять бы не пришлось бежать вслед за машиной. У нас один только здорово стреляет, считай, не глядя — это Гошка Иванов из Омолона, что на Чукотке. Вернее, в Омолоне он проездом был, всего один раз. И то за мукой с отцом, говорит, приезжал, за спиртом, патронами, спичками ещё чем-то. Немножко с отцом и расслабились. Спирт крепким оказался. В том Омолоне военкомовские его и «заарканили». А сам-то он где-то севернее жил, с отцом и родственниками, в стойбище. И что интересно, очень туда, обратно хочет. В документах числится русским, но чётко похож на нивха или чукчу, или… не поймёшь. Маленький такой, крепенький грибочек-колобочек с короткими полукруглыми ножками. Стреляет всегда только на «отлично», только кучно, и только в «яблочко». У нашего Гошки Иванова лицо большое, круглое, а нос маленький и совсем плоский. Щеки огромные и тоже круглые, глаз вообще не видно. Вот я и говорю, образно так — стреляет с закрытыми глазами. Щёлочки то щёлочки, а ты погляди, не только там что-то видит, но и стреляет всегда классно. «Целкин глаз», как про него ребята шутят. Видимо, попасть белке в глаз, это про него. Наш снайпер, ротная гордость Гоха Иванов, хороший парень, не жадный, спокойный, на хохмы в свой адрес не обижается и свои письма из дома вслух не читает — не хвастун, значит. Обычно только слушает и молчит или курлычет себе под нос что-то по-своему, по-нивхо-нанайски, какую-то свою монотонную песню-молитву. Молоток, в общем, я говорю, свой парень. В начале, командиры на его результат между собой даже спорили. Спорили, спорили, а потом перестали. А действительно, чего зря спорить, если он и стоя, и лежа, и с колена, по-всякому, стреляет лучше всех.

— Ну-ка, ну-ка, пошли-ка, Гоша Иванов со мной… Посмотрим, какой ты у нас сегодня стрелок. — В очередной раз заводился комроты или кто-нибудь из «чужих» офицеров. — А если по полному магазину — идёт?

Иванов равнодушно пожимает плечами: по полному, так по полному… Отстрелявшись вместе с ним, каждый раз командиры возвращались от мишеней озадаченные, мол, как это у него так все хорошо получается… странно даже или им опять автомат кривой попался. Конечно, кривой, наверное! У нас, у многих тоже кривые…

«Из всех искусств, важнейшим, для солдата является… женщина, еда, и кино…» — «железная» аксиома.

«…Кто еще хочет комиссарского тела?» — со злостью и презрением спрашивает сейчас красавица Володина, комиссар в фильме «Оптимистическая трагедия», оглядывая толпу голодных до женского тела бродячих матросов-анархистов.

Мы, сидя в клубе и глядя на экран, тоже её все хотим. Тем более такую, как она. У неё очень красивое округлое лицо, аккуратный носик, выразительные глаза, голос с волнующими слух интонациями, красивые руки. Хотя соблазнительные грудь и бедра предусмотрительно закрыты броней кожанки, но мы-то знаем, что там под кожанкой спрятано. Знаем, знаем! От нас не спрячешь! А юбка и голые икры ног, в аккуратных маленьких сапожках, это ярко и выразительно подчеркивают. «Я-а хочу-у э-этого те-ела-а!»… так бы встал и взревел на весь зал, вместе с тем «боровом» из фильма. А что? Мы, например, очень хорошо понимаем тех матросов-анархистов.

Нам, как и им, тоже плохо без женского тела… эээ… общества. Правда, при одной существенной разнице — они, матросы, в любой момент могут вернуться домой, а мы нет.

А комиссар на экране такая вся ладненькая, такая вся зазывно аппетитная. О-о! Ты глянь, глянь… Недаром Тихонов так её обхаживает, как петух перед топотушками — да любой бы из нас, так же бы на его месте крутился, даже больше.

Мы в душном солдатском клубе. Нас много. Зал битком. Заняли все кресла, сидим на полу, в проходах и перед экраном. Впереди солдаты просто лежат на полу, сапогами упираясь в невысокое подобие сцены. Экран висит перед сценой белой большой тряпкой вместо занавеса, просвечивает насквозь — мы смотрим два изображения сразу. Звук исторгают, слегка хрипя, два черных «кинаповских» динамика, висящие сбоку по обеим сторонам от экрана. Этот фильм нам показывают на десерт, перед сном, уже третий раз за учебку.

Перед этим мы принимали присягу и ели в столовой праздничный обед, потом был ужин, и вот теперь, вечером, кино. Хороший был день.

Только двое ребят на присяге упали в обморок, жаль их. То ли от духоты, то ли от переживаний — переволновались, наверное. Пока какой-то там по счету солдат зачитывал присягу, эти ребята тихо так, в тишине, качнувшись, — брык на пол. Громко клацнувшись коленями и автоматом об пол. Сначала один, потом почти сразу — второй. Произошло два легких переполоха. Их, бледных, под руки куда-то быстренько утащили. Мы как стояли по стойке смирно, так и стоим, только глаза от удивления и любопытства выкатили в ту сторону: что это с пацанами? Заснули? Или что?..

Стоим уже несколько часов. Мы в парадках и с автоматами. Перед строем стол с красной скатертью, на нём папки, ручки; рядом командир и замполит полка — один полковник, другой подполковник. Чуть дальше знаменосец со знаменем и двое часовых. За ними большой, золотисто-желтый бюст Ленина — пустотелый и гулкий внутри. Мы его перетаскивали, — удивились, думали, взвода не хватит, оказалось и четверых много… Вроде монумент, на самом деле обманка… Рядом горшки с зелеными листьями. Сбоку, в сторонке, гости, есть и в штатском. Даже две женщины… Правда с мужскими лицами и плоскими грудями.

Услышав свою фамилию, выходишь строевым шагом к столу, поворачиваешься, докладываешь, что рядовой такой-то для торжественного принятия присяги прибыл. Тебе, молча, вручают большую красную папку с текстом присяги — а мы, как дураки, зубрили на память! — и ты, не торопясь, громко вслух читаешь. Потом расписываешься в ведомости и встаешь на колено, к тебе знаменосец наклоняет знамя и ты, взяв нижний его угол, целуешь. Знамя взлетает вверх, ты поднимаешься с колена и строевым шагом топаешь на место. Звучит другая фамилия, сразу за этим отзыв — я! и опять четкие, печатающие шаги к столу.

Всё это происходит в напряженной тишине. Нет, надо говорить в торжественной тишине. Потому что присяга торжественная. Значит, и обстановка торжественная.

Потом гости, а они были из горкома партии, кажется, из горкома комсомола, передовики какого-то местного предприятия и два ветерана войны, поздравили нас, пожелали нам отличной службы, всегда быть верными присяге, любить, охранять и любой ценой защищать нашу великую Родину — Союз Советских Социалистических Республик.

Полковой оркестр неожиданно грянул Гимн Советского Союза. У меня чуть слезу не вышибло. Что-то подобное я почувствовал, когда стоял на колене и целовал знамя. Но все равно, тогда я себя видел как бы со стороны. Откровенно говоря, ритуал с коленом и поцелуем выглядел неестественно театрально-киношно и наивно-сентиментально. Где-то там, на фронте, на переднем крае, перед боем, когда вдали звучит артиллерийская канонада и бойцам вручают партбилеты, это уже привычно, это вяжется — такое в кино часто показывают. Это нормально. А сейчас, здесь… Но когда оркестр, грохнув, завис на люфтпаузе после первого мажорного аккорда, меня пробила восторженная дрожь своего и народного величия, любви и единства и слезливой тоски — всё вместе, в один комок, аж в горле и глазах защипало. А оркестр громко, мощно и слаженно, гремел патетическим мажором о нерушимости, многонациональном единстве, любви к Родине, Коммунистической партии, всему советскому народу. Это доставало… Пробивало, как сильный бодрящий душ, проникало в меня, как рентген, как живительный кислород, озон — всё вместе. Звуки мощно и широко разливаясь, заполняли меня, нас всех, пробивая и очищая до дна, без остатка, настраивая на возвышенный патриотический лад. Это было что-то потрясающее! Это! Э-это!..

Музыка, жестко управляемая властной и умелой рукой дирижера, звучала от нежного пиано до агрессивного всеутверждающего фортиссимо. Дирижер, стоя к нам спиной, блестя начищенными голенищами хромовых сапог, энергично взмахивал руками в белых перчатках, управлял. То наваливаясь на эту живую, просто физически ощущаемую, музыкальную энергию всем корпусом или локтями, встряхивая при этом головой, приподнимаясь на носках сапог, восторженно нахмурив брови; то нежно вытянув губы трубочкой и подняв брови, как Арлекин, гасил, мгновенно успокаивал их разбушевавшийся гармонический огонь. В резких движениях рук, поворотах его головы, жестком выражении лица, сжатых губах, бровях, виделось внутреннее напряжение, восхищение и согласие с характером и гармонией звучащего произведения. Мелодия, дойдя до возвышенного финала, наконец, оборвалась, закончилась… Фейерверком отзвучал и погас в пространстве последний аккорд Гимна. Дирижер, пожилой, кругленький дядька, майор, отмахнул рукой и чётко повернулся к нам, к залу. Одновременно с этим музыканты резко опустили инструменты в походное положение.

Вот это да!.. О-о!..

Военный оркестр!!

Я, конечно, слышал на гражданке разные оркестры, включая и духовые, но военные — ни разу. Скажу честно — это, извините, не «Полька-бабочка», и не «Вода-вода… Как провожают пароходы…» Это — что-то! Более даже чем… Нечто!

Стройность и чистота звучания, блеск и зеркало начищенных труб, чёткие движения, серьезность и слаженность действий музыкантов, парадная их форма очаровали и заворожили меня. Я самую малость даже оглох вроде от грохота барабанов и медных тарелок. Но это ерунда! Главное, от восхищения у меня внутри зажглась, бурлила и клокотала мощная восторженная энергия, как в закипевшем чайнике, как в котле паровоза… От всех этих мощных чувств я едва не прозевал очередную команду. Да-а! Военный оркестр — это не только, тебе, понимаешь, украшение всякого рода военных торжеств, но и мощный энергетический катализатор. Точнее сказать, патриотический камертон, на который мгновенно и с удовольствием настраиваешься. Идти в строю под звуки военного оркестра, печатая шаг, чувствуя плечо товарища — это не платочком махать, наблюдая со стороны. Под военный марш идёшь в строю, как единая, мощная, красивая, живая и слаженная машина. Так бы ходил и ходил, как заведённый, под призывные и хлёсткие звуки военного оркестра: «Р-раз, р-раз, р-раз, два-а, три! Р-раз, р-раз…» Правда, особо развернуться тут было негде, не на плацу, но всё же, мы показали крепость и силу наших сапог.

Вот, значит, что такое — военный оркестр!!

От звуков военного марша у всех ребят на лицах появилась какая-то удаль, ухарство. Глаза веселые, на щеках румянец, уши горят. Все подтянулись! И выправка тут — грудь колесом! — стала молодецкой, как на плакате «Знай наших!». Зря что ли так долго топтали бетонный плац?

Покружив по залу, дружно прервались на перекур и туалет. А куда же ещё. Больше пока и некуда.

В туалет можно было пробиться только с большим трудом. Везде шум и гам стоял просто невообразимый. Все громко делились впечатлениями от — главное! — долгого стояния в строю по-стойке смирно. Весело вспоминали, как кто-то тоже, чуть-чуть не выпал из строя. Кто-то сильно вдруг захотел в туалет, кто-то от волнения свою фамилию напрочь забыл, едва вспомнить успел. Кто-то вместо «я» сказал — «здесь»… Все громко и дружно над собой хохотали. Но оркестр вспоминали только одним восхищенным определением: «Это зае…сь!» «Ну, бля, класс!»

— Как музыканты гр-рохнули, у меня, пацаны, внутри как пружина сработала, поршень такой, и прямо по бошке, бабах-шарах! Прямо наизнанку всего. Да! Не ве-еришь? Я тебе говорю, р-раз, и я, аж на полметра выше стал, да! Классный, в общем, оркестрик.

Следующее сильное эмоциональное потрясение нас ждало в столовой. Мы просто и не узнали её — ресторан и ресторан. На столах белые — представьте! — белые скатерти! Нам — солдатам! — вдруг постелили белые-белые скатерти… Невероятно! На каждом столе по-две вазочки с веничками из еловых или сосновых зелёных колючих веточек. Запах — натурально лесной. На столах много нарезанного белого хлеба. Просто много хлеба! Миски, правда, те же, алюминиевые, но появились вилки. «Точно, ребя, смотри, вилки!» — словно не веря глазам, толкаем друг друга. Впервые за три месяца мы увидели настоящие вилки, пусть и алюминиевые. На столах они резко выделялись своим новым нахальным блеском на фоне остальной тусклой посуды. Столовая стала совсем другой, непривычной, празднично-домашней.

— Вот это да!..

Кислого столовского запаха как не бывало. Столовая дышала запахом леса…

— Чудеса!

Дежурные по столовой — в ослепительно белых куртках! — быстро разносят бачки с едой. Ну, это вообще, пацаны, атас! Стоим над своими столами, застыв, как памятники, не решаемся садиться. Не веря ещё, разглядываем эту непривычную для нас красотень. По команде осторожно присаживаемся, руки на коленях — не как всегда. Крутим головами, с восхищением и недоверием разглядываем это приятное праздничное пространство перед собой.

— Ничего не трогать… без команды! — ветром пронеслось предупреждение по столам.

Прячем руки под стол.

Сидим, ждём… Глазеем…

В стороне от нас, за отдельным столом, чинно, видим, рассаживаются наши гости и командование. У них — всё, как и у нас, только посуда вся другая, не «люминиевая», а гражданская, и стоят граненые стаканы с салфетками. Но бачки и черпаки-разводяги наши, армейские. Мы, как только чуть обвыклись в этой обстановке, дождались дежурную команду — «Греби!», тут же, по привычке, хлеб ополовинили по карманам, на потом.

И в бачках сегодня явно побольше, и варево погуще. Борщ украинский, определил Вадька. Густой — много капусты, свеклы, помидоров, картошки, тушенки, еще чего-то. Полный сборняк, в общем. Нормально. Почти домашний борщ получился, вкусный. Отпад! «Так бы всегда!», понимающе переглядываемся. На второе маленькая котлета (настоящая!) или тефтелька, и картофельное пюре. О-очень всё вкусно, но мало, считай, на один зуб. Таких котлеток можно было штук четыре— пять накидать. На третье — сладкий компот, по два стакана, и булочка. О! Ребя, гля-а, булочки!.. Да, кругленькая «штатская» булочка для нас была полнейшей неожиданностью, как и многое, впрочем, сегодня. Уж на булочки мы точно не рассчитывали. А запах, ребя, атас! Не верим. Какие в армии могут быть булочки — это же не школа! — вы что? А вот, поди ж ты, она самая. Настоящая гражданская булочка, с коричневой пухлой корочкой. Почти все солдаты, что-то припоминая, не доверяя глазам, даже слегка помяли и понюхали её. «И правда она!..»

Да, сегодня праздник так праздник. Настоящий день живота. Здорово! Я лично, если будут так кормить, готов присягу принимать хоть каждый день, можно и по два раза.

Ф-фу, я даже переел, объелся с непривычки. Теперь, прислушиваюсь к себе, нужно ждать, как отреагирует изжога — сработает, подлая, или нет? Авось, эта пакость проскочит, не заметит. Хорошо бы теперь покурить и подремать. Жаль, до отбоя ещё далеко, целых полдня и еще куча разных мероприятий по распорядку.

— Так, а что там у нас дальше, ребя, кто помнит?

— А ничего… Сейчас в клуб идем на лекцию. А вечером кино!..

— А фильм какой… про что?

После обеда в клубе встреча с ветеранами… Вот там, кстати, можно и вздремнуть, если будет скучно. Только для этого нужно успеть сесть подальше, на последний ряд. Потом, свободный час, потом ужин и, перед отбоем, кинофильм «Оптимистическая трагедия». Хороший фильм, только я его уже сто раз видел на гражданке, и здесь уже два раза. Ну и что, все равно хороший фильм. Пойдет…

«Комиссара в юбке не пуска-ать, — волнуется на экране Сиплый. — За бо-орт стер-рву…»

Лихорадит полк, раздирают матросские души противоречивые страсти. Неожиданное назначение в полк красивой бабы-комиссара, рвёт полк на части. Уходит, уплывает власть из рук Боцмана, полк почти неуправляем. Будоражит матросские умы противостояние молодой, красивой красной комиссарши и надёжного, проверенного в боях и разных испытаниях своего в доску, матроса-анархиста Боцмана.

«…Что вы и-ищете у нас, дамочка? Мы на кораблях проспиртовались, по два раза си-ифилисом болели… А вы нам манную кашку на блюдечке?!» — Уже не надеясь на рассудок, тщетно взывает к мужской солидарности своих товарищей сифилитик Сиплый. Но матрос Тихонов, ради этой красивой бабы, неожиданно идёт на предательство своих товарищей и переламывает ситуацию в пользу властной и соблазнительной комиссарши. Боцман побеждён. И вот, уже счастливые, он и она, уводят большой отряд бывших матросов-анархистов, а теперь уже — дружный революционный полк матросов, в бой за Советскую власть.

Мы искренне переживаем за матросов: трудно им было в то время, да еще неграмотным. Жутко завидуем матросу Тихонову, крепко любим Володину и презираем Сиплого. Не нужно было шестерить, дурак, да егозить… сифилитик, несчастный!

Этот праздничный день прошел быстро и очень приятно. Перед отбоем нас не гоняли, на вечерней проверке нарядчиков не назначали. Отбились мы сразу и без повторов… И ночью поднимать сегодня точно не будут… Как пить дать… С чего бы?

«Хорошо бы в роту нам такую, как эта Володина. Нет, одной мало будет… сразу драки начнутся. А вот если на каждого по-одной — вот это нормально… А можно и по-две. По-две лучше… А если по-три? Если по-три-и… Эт-то… Это!.. О-о…» С этими очень приятными мыслями и сладкими мечтами, я крепко засыпаю.

21. В полк…

Командир учебной роты, неожиданно вызвав меня утром в канцелярию, дал пять минут на сборы и приказал срочно грузиться в машину:

— Бегом, Пронин, бег-гом! Одна нога здесь, другая там! Машина уже стоит у медпункта, документы и остальные вещи у старшины. Он сейчас где-то в каптерке, кажется… Найдёшь. Действуй. Чего стоишь? Вперёд, боец.

Несусь в каптерку и уже понимаю — всё, меня отправляют на «точку» будущей службы. «Точка» — это полк, батальон или что там… Рота. Естественно, взвод, конечно, и отделение… «Хрен его там знает, что там и как?!» Но именно там и будет место моей главной службы, основной. «Куда я еду? Куда попал?» На душе стало тоскливо. Бегу, а ноги заплетаются, не хотят торопиться. А вот и каптёрка. Каптерка — большая полутемная комната-подвал без окон и вентиляции, вся сплошь в стеллажах. На них ровными рядами развешены, разложены, расставлены все наши вещи и разные постельные и банные принадлежности. Всё в бирках, по взводам, отделениям, фамилиям. Всё учтено, всё на виду. Старшина, сидя за маленьким столом, увидев меня, обрадовался, как своему.

— А, музыкант, заходи! Все твои вещи я уже собрал. Распишись здесь… здесь и вот здесь, — Старшина протягивает мне рюкзак и показывает на столе несколько бумаг — ведомостей. Нехотя расписываюсь, забираю рюкзак.

— Теперь идём в роту, заберешь всё своё из тумбочки, и я тебя провожу к машине.

— Товарищ старшина, а куда меня отправляют?

— В полк, Пронин, в полк. На тебя разнарядка пришла — срочно отправить в распоряжение. А куда там — не знаю.

— Понятно.

— Не переживай, брательник, служба, есть служба. Жаль, конечно, расставаться. Парень ты неплохой, играешь хорошо. Да, слушай, я хотел тебя спросить, а вот тот аккорд, который ты мне позавчера показал, с большим пальцем, можно его как-нибудь по-другому брать, а? У меня аж вся кисть после этого болит, как после вывиха.

— Можно, — отвечаю рассеянно. — А болит с непривычки…

Пока я бегал в канцелярию и в каптерку, ребята уже ушли в столовую, в роте пусто. Забрав зубную щетку, пасту, почтовые конверты с карандашом, быстро идем со старшиной к медпункту.

На улице ветрено, прохладно.

Зеленый Газик с красным крестом ждёт уже, пыхтит выхлопной трубой. Меня передают лейтенанту-медику, старшина вручает мне пакет с моими документами, и я, попрощавшись только со старшиной, выезжаю к месту своей будущей службы. Ни с ребятами не успел попрощаться, ни позавтракать… Жаль.

В машине, кроме водителя и лейтенанта трое солдат и один сверхсрочник-медбрат. У двоих солдат огромные флюсы, причем с одной и той же стороны. В глазах кипит неуемная боль. Они, постанывая, баюкают рукой грушевидные, подвязанные тряпкой щеки. У третьего солдата рука уложена в грязного цвета гипсовую повязку.

УАЗик, выскочив за ворота КПП, лихо понёсся вперед, непрерывно взбрыкивая кузовом на неровностях дороги. Пассажиры привычно и равнодушно смотрят кто в пол машины, кто в окна. В машине холодно. Тонкие железные стенки легко пропускают холод, из дверей и окон дует холодный ветер. Но, не успели ноги окончательно замерзнуть, окоченеть, как мы въехали в город.

Замелькали большие и малые жилые дома, перекрестки со светофорами… Рядом, громыхая и дзинькая скрипучими сигналами, навстречу друг другу, проскочили трамваи и разбежались в разные стороны. Улицы широкие, вокруг много машин. По тротуарам, кутаясь в теплые платки и воротники зимних пальто, движутся люди. Люди…

Город. Пожалуй, даже большой город. Хабаровск-хибаровск…

Никогда здесь не был… И знать о таком не знал, и слыхом не слыхивал… За каким он мне, в принципе, Хибаровск-хабаровск? Судьба? Конечно, она, кто ж ещё! Не по своей же воле. Судьба, значит. Злодейка? Счастье? Не знаю… Поживём… Да, конечно, надо пожить, надо узнать. А вдруг да… счастье! Хорошо бы. Чтобы не спугнуть, одёргиваю себя, не надо бы и загадывать, не надо…

А пока едем.

Повиляв по улицам, машина уперлась носом в зеленые железные ворота с красной звездой на каждой половинке. После пары длинных нетерпеливых сигналов ворота неспешно отворил дежурный солдат в шапке, валенках, чёрного цвета полушубке подпоясанный солдатским ремнём, с красной повязкой на рукаве, с красным же от мороза и ветра лицом. Извилисто проехав по территории, машина остановилась у крыльца длинного пятиэтажного здания.

— Выходи, бойцы, — весело командует лейтенант. Мы выбираемся из холодного и тесного кузова. Всей толпой заходим в санчасть. Там старшина и трое солдат остаются, а мы с лейтенантом быстро поднимаемся по широкой лестнице, топаем.

На первой площадке, внизу, стоит огромный белый бюст Ленина. На втором этаже — красиво! — в стеклянном футляре установлено знамя и рядом стоит часовой в парадке и с автоматом. Вся стена за ним раскрашена патриотической символикой. На одной стороне от знамени она дополнена крупными силуэтами военнослужащих разных родов войск, смотрящих влево, а на другой — силуэтами рабочих-сталеваров, крестьянок и молодого инженера с циркулем и длинным рулоном бумаги в руке, смотрящих вправо. Все лица на картине одинаковы и по размеру, и по их плакатно-рубленным выражениям и состоянию. Причем, тип лица, у всех почему-то не очень русский, с едва уловимым азиатским уклоном… По краям лестничной площадки большие двери и налево, и направо. Лейтенант, проходя мимо часового, отдал честь и повернул направо. Мне буркнул: — Там штаб дивизии, здесь штаб полка.

Мы, значит, в полк.

По широкой лестнице, на всем пути — навстречу нам, догоняя и обгоняя, туда-сюда снуют офицеры, солдаты, сверхсрочники, даже женщины в армейской форме. Народу!.. Сплошной муравейник. В штабе у дверей стоит солдат — дежурный (или посыльный) по штабу, с повязкой. Он без автомата, только штык-нож на поясе. Отдал нам честь, но меня осмотрел с ног до головы почему-то подозрительно и полупрезрительно. Я, как ни в чем не бывало, мешок-мешком, топаю по коридору за лейтенантом мимо то и дело открывающихся и закрывающихся дверей с табличками: «Нач продслужбы», «Зам по строевой», «Нач штаба», «Командир части», «Заместитель по политчасти», «Секретный отдел»… Ух, как много! Конечно, — полк! Не батальон даже… Из кабинетов тонко тянет табачным дымком и — совсем странно — духами! Вокруг очень шумно. Как перед собранием… Туда-сюда снуют щеголеватые, разного возраста офицеры и сверхсрочники.

Протопав строго сбоку, у стеночки коридора, мой сопровождающий резко сворачивает в открытую дверь с табличкой «Строевой отдел». Заходим. Передо мной барьер, такой же, как там, в каптерке. Так же отполирован и затерт локтями почти до блеска.

В помещении, как и в коридоре, очень тепло и так же тонко пахнет духами и еще чем-то очень неуловимо женским. В глубине комнаты, за столами, сидят люди. Старший из них — офицер, — пожилой, в больших очках, лысый и грузный, сидит, навалившись локтями на стол. В руках у него подшивка бумаг. Он сосредоточенно сверяет каждый отдельный листок с записями в большой амбарной тетради. Он без кителя, рубашка по-домашнему расстегнута, галстук вяло, бесформенно повис на галстучном зажиме. На мятых погонах два светлых просвета и одна звезда. Майор, значит. Его китель и портупея небрежно и свободно свисают со спинки его же стула. Напротив и рядом с ним, за своими столами работают: одна пожилая прапорщика и два молодых сверхсрочника с сержантскими лычками. У женщины на крупном носу очки, причёска уложена волнами заколота гребнем, губы накрашены, китель расстёгнут, под рубашкой видны объёмные груди. Сержанты сверхсрочники от бумаг не отрываются, похоже, недавно здесь, стараются.

Ближе к дверям, почти у барьера, за столом, лицом к нам, сидит кругленький пухленький солдат ефрейтор, срочник. «У-у, ефрейтор! — отмечаю я. — Писака». В смысле писарь. Склонив голову, с тонким пробором в аккуратной короткой прическе, он с выражением глубокого высокомерия на лице старательно заполняет какой-то служебный бланк.

Все неотрывно заняты своей бумажной работой. Столы и почти всё вокруг них плотно завалено папками с документами. На нас, вошедших, коротко, с мгновенно погасшим интересом — а, лейтенантик, летёха, значит, и еще кто-то — глянула только женщина, — остальные, ноль внимания. Только после довольно громкого повторного приветствия лейтенанта, майор рассеянно глянул на нас поверх очков и вдруг длинно и сладко зевнул во весь рот. Затем, помолчав, через паузу, вяло произнес:

— Борис, оформи.

Разрешил, таким образом, ефрейтору принять меня в армию, взять мои документы и оформить как вновь прибывшего. Писарь, повернувшись на майорский голос, бодро и услужливо кивнул ему:

— Сейчас, товарищ майор, — ответил он, и прилежно склонив голову набок, вновь продолжил старательно что-то писать. Лейтенант, усмехнувшись, больше не стал ничего ждать, повернулся и вышел, а я остался оформляться. Ждать, в общем.

Оглядываюсь. В комнате несколько сейфов разной величины со множеством печатей и бумажных наклеек на створках возле замка. Высокий — до потолка — закрытый пристенный стеллаж с большими дверцами — для папок с документами, догадываюсь. Вешалка для верхней одежды с кучей шинелей, шапок, шарфами и четырьмя сумками противогазов. Прямо напротив входа на стене, с хитрым прищуром, портрет Ленина в мятой фуражке. На другой стене политическая карта мира и целая вешалка каких-то таблиц. На подоконнике горшки с цветами. Окно забрано в железную, окрашенную светло-голубой краской решетку. В углу, к стенке прижался маленький шахматный столик. На нём старый, слегка помятый электрический чайник, три стакана в подстаканниках, большая алюминиевая ложка и сахарница. Почему я всё это так подробно разглядел? А потому что ждать пришлось. Они же все заняты…

Ещё я заметил… В воздухе друг за другом весело гонялась стая шустрых и бесцеремонных мух. Время от времени они резко пикируют вниз и проводят свои совещания на тарелке с куском белого хлеба и одинокой булочке там, на столике. Сорвавшись с продсклада, они, весело повиляв друг за другом по комнате, садятся то на политическую карту мира, другие на портрет Ленина в кепке, некоторые даже на амбарную майорскую книгу пытаются планировать, но испуганные майорской рукой, мгновенно меняют траекторию полёта, прячутся в цветках или садятся высоко на дверцы шкафов, но через пару секунд вновь принимаются летать в комнатном пространстве. Чехарда такая, карусель.

В принципе, как и мы в казарме. Например, перед каким-нибудь построением, в столовую, на занятия, перед отбоем…

Всё это я успел раза два или три, в разной последовательности, пересмотреть, пока ефрейтор закончив дело, наконец, смог переключиться на меня. Коротко глянув, он углубился в мои бумаги и соответствующие папки с документами и реестрами. Я опять несколько раз расписался в каких-то бумагах, и ефрейтор, солидно выставив себя в коридор штаба, баском крикнул кому-то:

— Пос-сыльны-ый!.. Шыу-шыу, — присвистнул сквозь зубы. — Подь сюда!

Посыльный, тот, который с повязкой и штык-ножом, бодро прогрохотал к нам сапогами по длинному коридору и махнул широкой ладонью к шапке:

— Посыльный по штабу…

— Ясно, ясно, — вальяжно и пренебрежительно отмахнулся от доклада ефрейтор. — Значит так, Жирнов, отведешь «молодого» в первую роту, сдашь старшему лейтенанту Коноводову. Понял? — В речи и интонациях ефрейтора безмерное высокомерие и безмерное превосходство.

— Есть, сдать Коноводову, — в широкой улыбке расплывается посыльный.

— Всё, вал-лите, — небрежно заключает пухлый с пробором, и сует мне узенькую бумажку. — Это отдашь Коноводову.

— Пошли, молодой, — посыльный хлопает меня по плечу своей широченной лапой, и мы гуськом движемся из штаба.

22. Ты это откуда, чмо?

Рота находится где-то наверху. Бежим — почему-то бежим?! — проскакивая через две-три ступеньки, поднимаемся на пятый этаж. Здесь, как и на других этажах, одинаковые большие двери. Только оформление торцевых стен разное, но все с однообразной военной тематикой. Наша большая дверь в роту тоже направо. У этих дверей вид сильно побитый, поношенный. Ими, видимо, пользуются не только часто, но, главное, бесцеремонно. В подтверждение этого, мой сопровождающий лихо открыл её сильным пинком сапога, даже не задерживаясь при этом. Мы вваливаемся в спальное помещение роты.

Огромная длинная (кишка) комната на весь этаж. Широкий просторный проход, те же спортивные турники справа и слева от прохода, рядом гири, самдельная штанга, те же длинные ряды двухъярусных коек, ряды тумбочек и коричневые массивные табуреты. Одинаковые конусы подушек и светлые пятна развешенных полотенец. Единообразные полки и вешалки с солдатскими шинелями. Всё, как и у нас там, в учебке. Всё аккуратно заправлено и выровнено. Те же тёмно-коричневые, серые, серо-зелёные тона, ряды голых и больших окон с левой и с правой стороны казармы. Тот же стойкий стандартный казарменный запах. Рота!

Да, она!

Посыльный, войдя, громко и весело кричит в пустое перед нами пространство, даже не кричит, а пугающим голосом орёт:

— Днева-альный-й, ёб… в рот, опять спишь, бля! — Злобы или угрозы в голосе нет. только крик, и ухарство. И на одном дыханииЮ без запятых. — Встать-смирно-вольно, бля! Где Батя?

— Облезешь! — издалека, вяло огрызается дневальный.

Он находится напротив нас, но далеко-далеко, в конце длинного прохода, у тумбочки. На звук открывающейся входной двери в роту он едва успел выпрямить колени и чуть-чуть спину, а на лице изобразить готовность и старание. Но, увидев нас, мгновенно погас, как лампочка с падением напряжения, опять привычно сгорбился и полуприлёг на тумбочку.

— Чё орешь?.. Там он, в канцелярии. — Абсолютно спокойно и вяло кивая на дверь, информирует дневальный, равнодушно глядя мимо нас.

— Я смотрю, ты совсем у нас оборзел, салага, да? Страх потерял? — светло замечает посыльный.

— Сам козёл! — без интонации парирует дневальный.

— А по тыкве?

— Ага, щас…

Мы гулко топаем по пустому проходу. Проходим мимо дневального.

— Закурить есть? — не глядя на нас, всё также равнодушно и вяло просит дневальный.

— Са-ам стреляю, — не глядя, громко и весело отвечает мой сопровождающий и, почтительно согнувшись, осторожно стучит в тёмно-коричневую дверь с табличкой «Канцелярия 1-й роты». «Да-а», — слышится за дверью. Посыльный осторожно приоткрывает дверь и, всунув голову внутрь, осторожно спрашивает:

— Разрешите, та-ащ старший ле…

— Какого х…? Чё тебе? — раздраженно несется из комнаты, и, повернувшись на стуле, офицер узнаёт посыльного. — А, это опять ты, Жирнов? Слушай, ты зае… меня сегодня своим на х… штабом.

— Не-а, не в шта-аб, та-ащ старш-лант, — резко взбодрев, оправдывается солдат, и голосом, как на сцене, раскрывает цель своего появления. — Я пополнение вам привел, — широко распахивая дверь, показывает меня, стоящего сзади. — Во!

— Какое на х… пополнение? — недоуменно, с тем же наигранным раздражением спрашивает офицер.

За столом, боком к нему, сидит офицер лет сорока. Короткие взъерошенные волосы, блёклое капризное лицо, выцветший мятый расстегнутый китель, мятые погоны. В комнате очень накурено. Сбоку от стола сидят, нога на ногу, еще три офицера. Двое тоже старшие лейтенанты, один капитан, но все гораздо моложе командира Коновалова, внешне аккуратные и подтянутые. Они с полуулыбкой слушают этот диалог. Все неторопливо с удовольствием курят.

— Ты откуда, чмо? — спрашивает старший лейтенант. Его товарищи, наклонившись вперед, весело меня разглядывают. У меня от удивления и от обиды (какое такое чмо?) заполыхали уши.

— О, о! Ты посмотри, оби-иделся он. Гу-убы наду-ул. Цаца нашлась какая. — Ёрничает офицер. — Как стоишь, ё… твою…ть? — во весь голос вдруг орёт командир. — Ну-ка выйди на х… отсюда. Зайди и доложи, как положено. А ты (посыльному) — пи…уй в штаб, на пост… Разболтались, понимаешь! — Офицеры одобрительно засмеялись. Посыльный выскочил из дверного проёма, прикрыв за собой дверь. Как ни в чем не бывало, весело и глуповато улыбаясь, уже на ходу, бросает мне:

— Не обращай внимания, это он так — пузыри пускает, — и вприпрыжку, зацепив дневального по шапке, одновременно ловко увиливая от ответного пинка, гулко загрохотал сапогами по длинному и пустому проходу в штаб, на свой пост.

Поправляю шинель, шапку, стучу в дверь. За дверью бурлит оживленный разговор, меня не слышно. Стучу еще раз и захожу. Разговор прекращается и я, как учили, докладываю:

— Товарищ старший лейтенант, рядовой Пронин для дальнейшего прохождения службы…

— Вижу, что явился не запылился, — обрывает командир и протягивает руку. — Давай бумагу.

Развернув её и далеко отставив от глаз, молча читает.

— Ну вот, опять, на х… прикомандированный, — бросая бумагу на стол, возмущенно всплескивает руками. — У меня, бл… не рота, а сплошные спортсмены, музыканты, писари… Х… его знает, что такое!

Я стою как оплеванный и ничего не могу понять, что там в бумаге? Бумагу-то я не читал, некогда было. Со мной никто, и ни о чем не разговаривал.

— До каких пор будет продолжаться это бл…во, а? — обращается за поддержкой к своим друзьям капитан. — Ну как тут службу нести?

— Что, опять спортсмен? — озабоченно и наигранно-сочувственно переспрашивают офицеры Коновалова.

Стою! Ошарашен! Уши горят! Слушаю и не пойму, что случилось, в чем я виноват. Куда я попал? Какие «командированные»? Почему старший лейтенант такой злой?

— Какой, на х… спортсмен, — музыкант! — Презрительно вытянув губы, громко сообщает он, и все сочувственно смотрят на меня: и как это тебя, парень, мол, так сильно угораздило?

Только теперь понимаю, я попал служить в полковой оркестр, в тот, который так красиво и мощно играл у нас на присяге. От этой радостной и приятной догадки я неожиданно для себя счастливо, во весь рот расплываюсь в улыбке.

— Ты смотри-и, он еще и придуряется, — поражается Коновалов. — Чего лыбишься, артист?.. Днев-вальный! — Громко кричит в закрытую дверь. — Дежурного ко мне…

23. Земеля

За дверью эхом доносится: «Дежур-рный! К командиру р-роты».

Сразу за этим слышен громкий, потом глухой, затихающий где-то вдали топот сапог. Это он за дежурным, наверное, понёсся, догадался я. Но через несколько секунд звук с резким нарастанием возникает, топот уже слышен двойной, дробный. Один из них прерывается, а с другим, громким, шумным, в канцелярию вбегает, поправляя сползающую на большой голове, звездочкой к виску, новенькую, но маленькую шапку сержант в выгоревшей добела хэбэшке. Хэбэ на нем или село, или ушито. Ткань плотно обтягивает выпирающие мышцами и другими мужскими деталями тело, как мокрое спортивное трико. На крутой груди блестит множество разных армейских и военно-спортивных значков. Сержант — лицо красное — судорожно давясь, что-то по ходу проглатывает, останавливается, вытянув длинные, лопатой, руки по швам сообщает.

— Я, та-ащ старш-лант. Вызывали?

— Всё жр-рёшь, а в р-роте бар-рдак, — с ядом в голосе вдруг заявляет командир.

— Какой бардак? — наконец почти целиком проглотив всю булочку, поражается сержант. — Где? Шутите, да, та-ащ старш-лант? — заискивающе улыбаясь, пытаясь свести все к шутке, мнется с ноги на ногу дежурный.

— Обтянулся, как пидар-рас. Смотреть пр-ротивно. — Продолжает «красоваться» перед своими друзьями офицерами старший лейтенант. — Что это за фо-орма? Почему уста-ав нарушаешь, а? — распаляясь, гундявит командир.

— Так я же, это, она сама села… — мнется сержант.

— Как докладываешь? Какой пример молодым подаешь, а? — продолжает сбивать с толку командир.

— Так я же доложи-ил, — краем глаза замечая меня, мямлит сержант. И, распрямившись в струнку, вдруг громко и четко докладывает: — Товарищ старший лейтенант, дежурный по роте сержант Голованов по вашему приказанию прибыл.

— То-то! — мгновенно смягчается командир. Гости в канцелярии одобрительно улыбаются: знают здесь дисциплинку, боятся Батьку, любят.

— Так, Голова, определи-ка пока прикомандированного в четвертый взвод. Койку там, тумбочку… Прими вещи, потом старшине доложишь, он оформит. Вопр-росы?

— Никак нет, та-ащ старш-лант, — приподняв плечи, сержант для убедительности слегка разводит в стороны свои руки-лопаты. — Как-кие вопросы?

— Ну, тогда, кр-ру-угом, шагом марш, на х-х…! — выпроваживает нас старший лейтенант.

Вслед за сержантом и я выскакиваю из канцелярии, как из парной бани — очень уж припекло и дышать нечем. Дневальный, выглядывая из-за угла в полувертикальном положении, встречает нас настороженным и сочувствующим взглядом. Понятно, когда ротный на месте, жди чего угодно.

— Ты откуда, молодой? — разглядывая меня, интересуется сержант.

— С учебки, — не задумываясь, отвечаю. Я еще не пришел в себя от нежного знакомства с ротным.

— Я понимаю, что не из роддома, я спрашиваю, призывался откуда?

— А-а! Из Бийска.

— О, земл-ляк, значит, сибиряк! А я из Барнаула. Ну, пошли что ли, смена, — весело обнимает меня дежурный и, заметив осторожно выглядывающего из-за угла дневального, громко и зло орёт на него: — Дневальный, как стоишь, бл…, щас п…ы дам! — и, заговорщически ему подмигнув, мгновенно переходит на доверительный шёпот. — Секи р-ротного тут. Сейчас выходить будет.

Дневальный взбрыкнул, понимающе кивнул шапкой, подобрался, вытягиваясь, привычно приготовившись к неминуемой и непредсказуемой по результатам встрече с ротным.

— Чё, не ожидал, да? — опять весело кивает мне сержант в сторону канцелярии. — Ничего, привыкнешь. Он все время такой. Бесится, что он самый старый старлей в полку. Его однокашники уже давно в майорах ходят, а он вот в старлеях застрял. Рота такая! Одни проблемы! Не обращай на него внимания, по-орет, по-орет и отойдет. Мужик он нормальный, не злопамятный.

Входя таким образом в курс общих и личных проблем ротного, сержант и я гулко топаем по казарме в расположение четвертого взвода. Там я быстро выбрал одну из пустых коек на втором ярусе.

— Тебя как зовут-то, земляк? — спрашивает сержант.

— Павел.

— О, еще и тезка, значит, — радуется Голованов, хлопая меня по плечу. — Меня тоже Пашкой зовут. Так что, земеля, не ссы тут, чуть что — я рядом. Жрать хочешь?

— Да можно бы, — вспоминаю про злое бурчание в пустом животе.

— Всё, идем, — сегодня наши дежурят. Днев-вальны-ый! — опять устрашающим голосом ревет во всю глотку сержант на всю пустую казарму, хотя мы находимся совсем недалеко от дневального.

— Я! — так же громко и бодро, несется от тумбочки.

— Меня в штаб вызвали с молодым, понял? — орёт сержант, подмигивая дневальному. — Сек-ки тут у меня пор-рядок, салага.

Дневальный понимающе кивает:

— Есть, товарищ сержант, порядок!.. — так же громко, отвечает, даже орёт дневальный.

Чего это они? Для пустой казармы это уж чересчур. Глухие они здесь что ли… не пойму… Зачем зря глотку драть? Голованов, словно подслушав, обнимает меня за плечи:

— Не шугайся, земеля, кричу, чтоб ротный голос мой слышал. Он это любит. Здесь так принято. Его школа. Он сам такой. Ещё услышишь… Так что, пошли, земеля, пожрём спокойно, не торопясь, с расстановкой, пока рота на занятиях. Заодно и полк посмотрим.

Конечно, пора… Не теряя времени, бегом слетели по пустынной, боковой, рабочей лестнице здания на первый этаж. Запросто, по-домашнему, входим в столовую с черного входа. Прошли маленькими, извилистыми затхло пахнущими подсобками, плотно заставленными бидонами, бочками, баками пустыми и полупустыми, мешками, тарными ящиками, сразу на кухню. Здесь дружно гремела своим рабочим инструментом бригада солдат-поваров. В мокрых белых куртках, сплющенных поварских колпаках, с потными лицами. На кухне жарко, сильно парит, витают запахи обычной столовки. Ныряем в маленькую боковушку.

В маленькой конторке развалясь, отдыхают два солдата-срочника — один старшина, другой старший сержант — о! — и женщина-повар лет сорока-сорока пяти. Они сидят на старом топчане, застеленном тёмным солдатским одеялом. У всех троих лица слегка сонные, умиротворенные, в полуулыбке. Перед ними на низком столике пепельница — обрезанная гильза от крупнокалиберного снаряда с кучей окурков, большой мятый чайник, железные кружки с густым чифирём, алюминиевая миска с сахаром и большой ложкой, чашка с белым хлебом и тарелка со сливочным маслом. Голованов всех шумно приветствует, особо улыбаясь, обнимает «тетю Ва-алю!» Она возмущенно и жеманно отбивается:

— Сам ты дядя!

Здесь всё по-свойски, всё по-домашнему. Павел вдруг вспоминает про меня.

— Во, мужики, земелю привёл. Молодой. Нужно покормить. Только что с учебки. Моя смена. Видите, совсем худой. Ва-лечка, покорми-ка нас, молодых, да неженатых. — Вибрирует игривыми интонациями Пашка Голованов, сержант, будоража руками пышное тело повара Вали.

Дежурные, мельком глянув, определили во мне именно новичка и потеряли интерес — не их уровень. А вот Валечка, отбиваясь от Голованова, блеснув глазками, оценивающе остро глянула на меня.

— Симпатичный како-ой, — протянула она, глядя мне прямо в глаза. — Свеженький, молоденький! А худой!.. Одни глаза…

Мне мгновенно стало жарко — или уж так на кухне тепло…

— Ва-алечка, а у нас все такие. Все пришли худыми… А сейчас… Посмотри-ка на меня, рыбка… Ну-ка, глянь, ну!.. — мурлычет Голованов.

Под натиском жизнерадостных эмоций Голованова Валечка как бы нехотя поднялась и, изящно вихляя бедрами, охваченная плотным обручем рук Голованова, крутя при этом головой, отворачиваясь будто бы от горячих любовных нашептываний сержанта, успевая поглядывать и в мою сторону, пошла готовить завтрак землякам.

— Ну, руки… Пашка, руки убери… я кому говорю!.. Пашка! — хохочет Валечка, чуть повисая в крепких руках Голованова.

— Вот шал-лава! — Восхищенно тянут, улыбаясь, старшина и старший сержант, наблюдая картину женского кокетства. — Смотри, молодой, если Валька на тебя глаз положит, житья не даст, зае… и закормит, — хохочут между собой.

Голованов, в сопровождении двух молодых солдат-поваров с подносами, плотно заставленными чашками с едой, быстро вернулся, потирая от предстоящего удовольствия свои руки-лопаты. На подносах громоздились миски с овощными салатами, гречневой кашей с котлетами и стаканами густой сметаны, крупно нарезанной селедкой с луком. «Вот это меню! Вот это да-а!» Ошалело осматриваю, глотая накатившую слюну…

Всю эту горищу еды мы с Головановым умяли в один момент. Валентина, к счастью, больше не возвращалась, и мы спокойно доели это сверхизобилие. Старшина и старший сержант, не обращая на нас никакого внимания, лениво и деловито обсуждали между собой предстоящее увольнение. Они никак не могли решить, когда им пойти — с субботы на воскресенье или с воскресенья на понедельник… Голованов, уплетая еду, шепнул мне:

— Это старики! У них весной дембель.

Я чуть не подавился от уважения к их возрасту и вообще — так вот они какие, эти старики! Действительно не пацаны, и совершенно независимые… На целых три года — три года! — старше меня, а как на все сто. Действительно старики… Только без бород и усов… Даже говорить с ними не о чем.

— Ух, нажрался… дай Бог отлежаться! Вот сейчас отлежусь и опять нажрусь, — похлопывая себя по животу, умиротворённо продекламировал Голованов. — Ну и как, земеля, перекусил, нет? — спросил он.

— Какой, закусил, что ты! Спасибо! Я вообще объелся, — отдуваясь, с трудом произношу, чувствуя, как меня распирает с непривычки от громадного объема съеденной пищи.

— Ничего, молодой, еда в нашем деле лишней не бывает… Может, ещё пройдемся по разу?..

— Нет, нет, нет! Спасибо! — ужасаюсь.

— Ну, смотри… Покурим? — Голованов широким жестом протягивает старикам мятую пачку папирос.

— Не-а, — лениво тянет один. — Мы такие не курим.

— Голова, ты давай кури и вали, а то Коноёбов тебя, там, хватится… — замечает старик-старшина.

— Опять роту на уши поставит, — добавляет второй.

— Да и х… с ним, — отмахивается Голованов. — Пусть ставит. Первый раз, что ли…

— Ну, смотри, тебя виднее.

Мы с Головановым неторопливо закуриваем и, почти развалясь, с наслаждением пыхтим кислым дымком. Полная благодать, если не считать неприятного знакомства с командиром роты. Приятное тепло и сытое блаженство медленно разливается по всему телу. Умиротворенность действует на меня как мощный усыпляющий гипноз — укачивает, успокаивает, расслабляет. Постепенно все внешние звуки плавно отдаляются от меня, почти гаснут…

«Эй!»… ловлю сквозь привычную дрему. Мне? С трудом вырываюсь из цепких объятий засасывающей дремоты. Кажется я что-то пропустил, не расслышал. Силюсь понять — что же именно? Чуть не заснул. — Что?

— …Из Бийска он, — уточняет за меня Голованов. — Земеля.

— Да, из Бийска. — Понимаю пропущенный вопрос. — А вообще я из Братска, — уточняю, включаюсь в разговор.

— Ум-м, из Братска! Слушай, молодой, а как там заработки на вашей ГЭС? Говорят, хорошо платят.

— Да, хорошо, — уверенно заявляю я. — Там одни комсомольско-молодежные бригады… Постоянно план перевыполняют… Премии там, концерты… — Борясь со сном, тороплюсь выложить полную информацию.

— А с жильем как?.. А девок много?

— Да полно! Полные общаги, — поражаюсь наивному вопросу. — Там девок, как дров в лесу… Да!

— Ну вот, Витёк, как дров! Я же говорю, поехали лучше на стройку, а? — просит друга старшина. — Вон, и молодой говорит. И общаги есть, и заработки хорошие… ну, Витёк?

— Нет, как решили — сначала поступаем в институт, заканчиваем, а уж потом на стройку, — твердо стоит на своем Виктор, старший сержант. Эта тема давно видимо у них обсуждается, не один год.

— Так стройка ж кончится! — расстроено гнёт свою линию старшина.

— Не волнуйся, Женька, для нас не кончится. А девок везде много, найдем. — Ставит точку упрямый Виктор. — Всё, Голова, хватит груши околачивать, забирай молодого и вали на службу. Не забудь, там, скажи, ротному, пусть приходит на обед, мы ждём его, понял? Накрыли, скажи. Дневального предупреди, пусть звякнет, как ротный пойдёт, понял?

— Какие дела — так точно! — конечно, понял. — Подхватывается сержант. — Разрешите идти, та-арищ старшина?

— П…й, п…й! — благосклонно разрешает старшина-срочник. — После отбоя приходи на ужин, Гога мясо будет жарить. Чача есть.

Сержант аж заплясал на месте от радости.

— Чача! — закатив глаза, меняя интонации, восхищенно смакует это слово Голованов. — Чача! Ур-ра! Ас-са!

— Хор-рош прыгать, салага, ноги вывихнешь, — «старики» уже с улыбкой выталкивают Голованова из подсобки.

— Валечка-а, — отбиваясь, орет Александр в сторону кухни. — Я скоро приду-у. Жди меня и я вернусь…Только очень жди.

24. Эх, яблоки-яблочки…

Мы с сержантом не спеша, тяжело топаем вверх по лестнице в свою роту. Перед нами и сбоков мрачные, тёмно-зелёной окраски стены. Оконные проемы на них — большие тусклые, заложенные плохо пропускающими свет ребристыми стеклопакетами. Длинные и широкие лестничные марши далеко уходят в гулкий и глубокий верх. Лестница и ступени сплошь выщерблены множеством солдатских сапог.

Неожиданно где-то вверху вдруг оглушающее громко охнули двери. Как от удара или боли. Сразу же за этим, в лестничной трубе — обвалом! спускаясь! — загремели тысячи тяжелых кованых сапог. Я, как и Голованов — деваться тут некуда! — предусмотрительно плотно прижался к стене. На нас сверху прыжками и скачками, в полном боевом снаряжении, неслась, гремела, валилась, сваливалась с ожесточенными, застывшими масками на лицах живая, серая солдатская масса-ураган. Ничего не видя, в общем гуле ничего не слыша, шумно дыша, способная смести прикладами, сапогами, локтями всё случайно попавшее и не закрепленное на своем пути. Крутанув меня и несколько раз больно чем-то ударив, ураган-рота с грохотом пронеслась мимо, вниз на выход, гулко припечатав за собою нижние двери… Наступила ошеломлённая тишина… Ошарашенная… Мы с Головановым, выдохнув, осторожно отлипли от стены.

— Вот это да-а! — в легком шоке тяну я, находя и отряхивая свою шапку. Её я подобрал двумя лестничными маршами ниже. — Куда это они?

— А, ерунда! Комбат второю роту гоняет, — глянув на меня, спокойно и равнодушно пояснил Голованов, — уже третий день. У них два залета по самоволке. Комбат у нас, майор Онищенко, конкр-ретный мужик. Ему на глаза лучше не попадаться. Хороший мужик, но зверь. На «губу», гад, са-ади-ит, только так. Так что смотри, земеля, не светись лишний раз. Здесь, главное, вовремя загаситься. Понял?

Хоть я и не понял, чем и как нужно вовремя загаситься, но согласно кивнул головой. И еще, «хороший, но зверь» — как это? Тоже пока было непонятным.

Наконец бабахнув дверями, мы энергично входим в роту. О!..

В проходе, боком к нам в строю стоит вся рота. По обвислым плечам и фигурам видно: стоят давно. Лица у солдат одинаково распаренные, но выражения разные: от обиженно-виноватых до придурковато-равнодушных. В атмосфере тягостное состояние очередного разноса. Перед строем с воодушевленным лицом, раскачиваясь с пятки на носок, руки за спину, стоит старший лейтенант Коновалов, рядом с ним еще два офицера — взводные. Наш приход, на полуслове обрывает речь ротного. Все с интересом и облегчением поворачивают головы в нашу сторону. Возникла пауза.

— А-а, вот и наш дежу-урный, — прерывая мертвую тишину строя, радушно разведя руки в стороны, с радостной улыбкой, сообщает ротный. И через секунду, безо всякого перехода, вдруг истерично, на фальцете кричит: — Ты где был, ё… мать?

У меня от неожиданности почти столбняк, а Голованов, как оловянный солдатик, по инерции продолжает рубить строевым шагом к ротному. Я сзади и чуть сбоку вяло копирую Голованова. Голованов неожиданно останавливается, я почти утыкаюсь в него и, неловко балансируя на одной ноге, замираю.

— В штабе, товарищ старший лейтенант, — вскинув руку к шапке, чётко, чуть с напряжением, но без запинки докладывает Голованов.

— Ты что мне пи… Какой на х… штабе? — почти визжит ротный. — Тебя посыльные нигде не могли там найти.

— Виноват, товарищ старший лейтенант. Плохо искали. Сначала мы в строевой части были, потом — в туалете. — Не моргнув глазом продолжает докладывать сержант. — У молодого понос…

— Чего-о, — зависает на верхней точке кипения старший лейтенант, — как-кой, на х… поно-ос? Ты что несё-ёшь? — Затем, в абсолютной тишине, следует долгий процесс пожирания глазами: кто кого? Голованов, не дрогнув, с честью выдерживает этот молчаливый поединок. Тут старший лейтенант вдруг, как бы случайно, замечает меня. Глаза у него широко и удивленно раскрываются, выражение лица разглаживается. В замедленном варианте происходит смена состояний от грома и молний до деревенской придурковатости. Приоткрыв рот и чуть откинув голову назад, снизу вверх, от сапог до завязок на шапке, медленно и с видимым удивлением исследует меня, как миноискателем. Я для него как редкая, случайно подвернувшаяся гадкая букашка — газетой прихлопнуть или лапки оторвать — пусть живёт!.. С удивлением рассматривает меня, как впервые.

— Эй, музыкант, в чем дело? Кто из вас там обосрался? — уже шутовски корчась, с огромной теплотой и нежной заботой в голосе спрашивает Коновалов. Он, по-моему, классный актер.

Рота, трясясь и раскачиваясь, с удовольствием взрывается громким хохотом. Все на минуту расслабились от такого приятного и неожиданного, для распаренного разносом строя, развлечения. Наш приход для них очень кстати, и все с удовольствием пользуются этим, отдыхают. Я стою, красный от стыда и злости на Голованова, от обиды и растерянности только хватаю воздух ртом и не могу ничего сказать. Не могу сообразить, как вести себя в такой ситуации… Как ужасно Голованов выставил меня перед всеми, перед всей ротой, и это в первый мой день… А еще земляк называется.

— Но щас у него уже всё нормально, та-ащ старш-лант. Мы ему таблетку дали, — продолжает Голованов, повернувшись ко мне бесстрастным лицом, как бы подтверждая: видите, нормально всё с ним, при этом успев хитро моргнуть мне одним глазом — молчи, мол.

Рота и все командиры почти падают от хохота, глядя на бравого сержанта и молодого солдата в виде мешка с говном. Всем нравится, как здорово, просто мастерски, не моргнув глазом, вешает Голованов ротному лапшу на уши. Ротный конечно же это понимает, ещё больше заводится, лицо его темнеет, он крутит глазами, втягивает носом воздух… Кажется сейчас лопнет… Но, увы, ситуацию прерывает громкий голос дневального, перекрывающего всеобщее веселье:

— Товарищ старший лейтенант, вас начальник штаба к телефону…

— Пошел на х… — в запале отмахивается ротный, но, поймав удивленное выражение лица дневального, тут же спохватывается. — Э-э, стой, стой! Это не ему, это тебе, — поворачивается к строю: — Р-рота-а, смир-рно! Р-разболтались, у меня… вашу мать. — И опять у ротного мгновенная смена настроения, теперь вполне миролюбиво, как будто и не было только что бури, произносит в трубку: — Старший лейтенант Коновалов, слушаю… Да, товарищ подполковник… Конечно, готовы… Мы всегда готовы!.. Никак нет. Да… Есть… Есть… Так точно. Уже выходим, — вежливо, с мягкими интонациями, почтительно вслушиваясь, разговаривает в трубку ротный.

Солдаты и офицеры, переминаясь в строю с ноги на ногу, с интересом прислушиваются к разговору командира. Как только ротный пошел к телефону, Голованов как-то так мимоходом и боком втер меня в строй, воткнул в какой-то взвод — попал почти по росту. Сам быстро переместился в сторону дневального, встал за спиной у ротного, у вешалки с шинелями. Принялся усердно поправлять и выравнивать аккуратно висящую одежду — нашел для себя важную работу.

— …Да. Есть, есть, товарищ подполковник, — закончил командир и устало протянул трубку дневальному. Дневальный почтительно принял, подержал секунду в вытянутой руке, и осторожно положил на рычаг. Командир повернулся к строю. Поискав кого-то глазами, опять гневно, во весь голос, вскричал:

— Бл… Оп-пять! Где опять этот ё… Голованов? На «губу» его щас…

— Я здесь, та-ащ старш-лант, — так же громко орёт Голованов из-за спины ротного.

— Ф-фу ты, ёб-тыть, напугал, — массируя ухо, успокаивается ротный. — Ор-рёшь тут… Оглушил… Усохни, чтоб я тебя не видел! — И уже спокойно, как дежурному по-роте, приказывает, — значит, Голованов, третьему и четвертому взводу оставишь расход. — Поворачивается к строю. — Сми-ир-рна, р-рота, я сказал! Слушай приказ. Пять минут перекур, через пять минут третий и четвертый взводы — построение. Форма одежды — бушлаты. Едете на овощную базу. — Обрывая радостный ропот. — Р-разговор-рчики-и… Старшим поедет старший лейтенант Андреев.

— Есть, старшим, старший лейтенант Андреев, — морщится, как от приятного сюрприза, один из офицеров.

— Ва-апр-росы-ы? — зычно тянет ротный и, не прерывая дыхания, тут же ставит точку. — Нет вапросов. Р-разойди-ись.

Вопросы в армии не предполагаются, это и я уже знаю, все это знают.

Рота, рассыпавшись на перекур, радостно бурлит от ожидания предстоящего десанта на овощную базу. Главная мысль — пожрать чего-нибудь свеженького, позаигрывать с девками и наконец отдохнуть от опостылевшего армейского быта. Лафа, в общем. Солдаты из других взводов давали строгий наказ «счастливчикам» привезти в карманах, за пазухой, где угодно, всё что там будет съестного, курева и спиртного. Откровенно завидовали, и, поэтому, наказы были хотя и шутливыми, но предельно конкретными и доходчивыми: «Не привезешь… чего там будет — прибьем!». Голованов вычислил меня в курилке и дал мне чей-то старенький бушлат и верхонки. Я еще не встал здесь на полное вещевое довольствие и у меня, кроме шинели и вещмешка, ничего ещё не было.

— Смотри там, земеля, — дружески улыбается Голованов, — не надорвись. — И видя, что я прячу глаза, продолжает: — Да не дуйся ты на меня, это случайно получилось. Экспромт, называется. Надо же было как-то выкручиваться! Это же р-ротный!! Понимаешь? Рот-ный!! Не серчай, земляк, ну, — продолжает тормошить меня. — Сам посуди: какой ты засранец? Нет, конечно. Тобой сваи можно забивать, точно. Откормим только! Ты же сибиряк, ты крепкий… Я тебе говорю. Ротного вон даже не испугался — а это уже что-то… Ну, земеля, мир?

— Да ладно, чего там… — отмахиваюсь.

— Приедешь, я на кухне расход оставлю, сходим пожрём, — подмигивает Голованов и вдруг, мгновенно сделав страшное лицо, поверх моей головы, во всю глотку грозно орет. — Тр-ретий и четвертый взво-од, бегом, стр-роиться, бл-ля, я сказ-зал! Бег-гом!

Рота, шумно и ободряюще похлопывая отъезжающих по плечам, легкими пинками под зад и тычками в бока, дружно сопроводила нас на неожиданно славный трудовой подвиг. На прощание погрозив кулаками, чтоб не забывали…

Овощехранилище встретило нас довольно прохладным, тёмным, мрачным и длинным подземельем, глубоко в темноту уходящими плохо освещенными отсеками с горами картофеля и ещё чем-то. Воздух плотный, тяжелый — жилище демонов дышало гнилостными испарениями и отсвечивало мокрым скользким полом. Несколько человек неопрятного вида в телогрейках, ватных толстых штанах, неопределенного пола и возраста, суетились в отдельных отсеках-загородках. Нагнувшись, что-то там неспешно перебирали, сортировали, чистили. В подземелье было довольно прохладно, мрачно и грустно. Нас, славных защитников Родины, видимо, привезли на встречу с простым банальным грязным и сырым картофелем. Не повезло! Расстроившись, сбившись в кучу, скептически крутим головами, вглядываемся вглубь мрачных социалистических закромов. «На хрена козе баян… а нам сейчас картошка? Оч-чень печально — облом! — не ожидали!»

Ха! Спокойно, мы, оказывается, рано расстроились. Нас не на картофель сюда привезли. Просто в это овощехранилище случайно зашёл завбазой, а мы за ним, вот он-то как раз и знает, что нам здесь нужно выгружать и где это находится. Мы, оказывается, будем выгружать яблоки, аж целых два вагона. Это здесь же, на базе, но в другом месте.

— О-о, я-аблоки! Ур-ра, ребя, яблоки!

— Это другое дело. Не какая-то там картошка, а яблоки… Я-аблоки — это…

— Яблоки!

— Здорово! Я помню вкус яблока… Сла-адкий такой…

— У-м-м! Тц-ц!

Все мгновенно вспомнили вкус, сок, хруст откусываемого спелого яблока.

— Другое дело! В самый раз…

Настроение мгновенно поднялось. Солдаты, сверкая глазами, потирая руки и глотая слюни, засуетились в нетерпеливом ожидании. «Ну, где болтается этот завбазой? Яблоки — это ведь не картофель, понимаешь, какой-то. Задерживаться с разгрузкой никак нельзя, могут ведь всё испортиться…» Для кого-то это килограммы и тонны, а для нас, считай, горсть голых витаминов. А что солдату в армии в первую очередь нужно? Конечно, витамины, много витаминов, очень много. Правда, к витаминам обязательно нужно добавить еще целый ряд необходимых солдатских — мужских — желаний. Девушку, например, или бабу, как здесь говорят, но это не сейчас, это в другой раз, и в другой ситуации. Сейчас же нас ждут яблоки, значит, нужно запастись витаминами, то есть яблоками себе и другим, которые ждут. Хорошо попали. Повезло!

Вынырнув из темноты подвала (как чёрт из табакерки!), при этом жутко блеснув очками, завбазой удовлетворенно воскликнул:

— Ага, приехали, — и энергично боднул головой в сторону дверей, — за мной, бойцы! Вперёд!

Конечно, вперёд, рота! На радостях мы чуть не вынесли на себе дверной проем тесного для нас картофельного хранилища.

Действительно, два обычных коричневых железнодорожных вагона сиротливо стояли метрах в тридцати-сорока от ворот склада. Дорога к ним была не очень удобной, виляла через рельсы и между расцепленными другими товарными вагонами. Почему они стояли так далеко от склада? А нам, солдатам, без разницы, лишь бы были яблоки, а не гвозди. Это для базовских грузчиков принципиальная проблема — где вагоны отцепили, как далеко носить, сколько заплатят… А нам, я же говорю, без разницы. Для нас это запросто — нам приказали, мы — вперед! Уж яблоки-то, потащим в охотку. В общем, руководство базой саботажников-грузчиков быстренько заменило солдатами, и проблема с разгрузкой вагонов, как и сам производственный конфликт, были решены. Грузчики, по случаю своей отставки — от обиды, конечно же подпили, и теперь, болтаясь по базе, путаются у нас под ногами. Они, походу дела и как бы между прочим, с таинственным видом прикрыв рот рукой, дыша сивушным перегаром и луком в сторону, нашептывают нам, щедро делятся своими обидами и дают профессиональные советы: как правильно брать и штабелевать ящики, как «налево» незаметно умыкнуть ящика три-четыре, как бдительного учетчика со счета сбить, — учат в общем. А нам это надо — ящики умыкивать? Мы и так уже пару раз натурально споткнувшись о шпалы, грохнув ящики из тоненьких досточек на грязный снег, едим от пуза, хрумкаем, почти свободно, кто сколько съест, и ничего — нормалёк.

Вначале ели любые, какие попадались: красные, зелёные, большие, маленькие — всякие. Потом разобрались: «Пацаны-ы, они же по-вкусу все ра-азные оказывается!» И теперь мы, как бы случайно так, стали ронять ящики только с яблоками цвета молочной дымки. У-м! Вот это вкуснотень! Снег под нашими сапогами — хрум, хрум!.. Сочные яблоки, с голодухи, да в охотку, во рту — хрум, хрум, хрум, хрум!.. Вкус на словах не передать. Сладчайше-сладкий мёд нежнейше-нежной спелости… Да, именно так. А запах… А за-а-па-ах!.. Как-кой запах! Э-э-т-то… это-о… Букв даже таких для нужных этому слов нет, одни восклицательные знаки… Нет таких слов, нет! Я ж искал… В общем, так бы и жил в этом вагоне, и дышал, дышал, мечтая и грезя о других странах, где так вот утром, запросто, говорят, можно выйти на порог, потянувшись, сладко зевнуть, раскинув руки в стороны — и на тебе! — справа висят вагоны винограда, слева эшелоны яблок… Да!.. И такого добра вокруг, говорят, полным-полно, видимо-невидимо. И там ещё всегда, только тепло и солнце, солнце и тепло. Ну надо же, а!.. Тц-ц! Как в сказке! Даже не верится.

Но что там: верится — не верится? Яблоки-то вот они, самые что ни есть настоящие, во рту и перед глазами, а уж про живот и говорить нечего, битком набит — «щ-щас лопнет!».

Вокруг нас зима, а от вагонов на целый километр шибает, несет, веет запахом цветущего лета, ну, на худой конец, поздней осени. Вокруг громоздятся серые бетонные стены, грязные шпалы, разбитые ящики, какие-то бутылки, битое стекло, мусор, тряпки, серо-чёрный снег, стада снующих туда-сюда невероятно замызганных, разного возраста и мастей заискивающих базовских собак; пьяные грузчики, путающиеся у себя и у нас под ногами, да и мы, в этой своей желто-зеленой робе — все это явно диссонирует с нежным и трепетным запахом спелого цветущего лета. Невероятно диссонирует… Дикая нелепица.

И совсем не нужно ящики зачем-то умыкивать, как настаивают грузчики, когда мы все уже — вот как, объелись, и запаслись яблоками, кто куда и сколько смог напихать. Уже и не надо. Уже и не хочется. Не-е-куда! Всё-ё! А остановиться невозможно. Рука сама собой — на слушает! — берёт яблоко и в рот, берёт, и в рот… А там, во рту, тоже всё само по себе работает, как заведённое: только поднеси ко рту — сразу хрум, хрум… аж глаза вылазят. Пихаешь яблоко в карман, запихиваешь, и там тоже уже места нет. Всюду полным-полно: и под гимнастеркой, и в штанах, и в карманах бушлата, везде, всюду набито и полностью всё затарено. Одежда у всех раздулась, все как дирижабли, всё у всех стало в обтяжку.

Вот! Тут я снова оценил достоинство своих широких штанов-галифе. Я же только что пришёл в полк, ни гимнастерку, ни штаны ещё не ушил, как все. И теперь, у всех ушитых, если что и вошло в карманы, то не больше чем по-два яблока. И штаны у них от этого, от такой натяжки, струной врезались в зад — представляете! — а это о-очень, я вам скажу, неприятно, очень! И яблок у них мало вошло, и бегают они, для облегчения своего состояния — извините — с расстегнутыми ширинками. А что ещё в таком состоянии можно сделать, не выбрасывать же продукт, правильно? Вот! Я и говорю, очень им сейчас неудобно — я вижу. А у меня — лафа! Очень хорошо, что я не успел ушить фалды, очень. У меня сейчас, считай, в каждом кармане почти по целому ящику яблок, и это только в штанах! Правда, возникла одна проблема — ремень уже не может удерживать штаны — сползают от тяжести. Это сложно, но терпимо, приноровиться можно. И под гимнастеркой, за пазухой, у меня тоже наверное целый ящик. На мне целый склад. Целый… Да!.. Одно только неудобно: когда несешь очередной ящик — руки заняты, скорость передвижения не та, груз под гимнастеркой и в штанах не закреплен, смещается, осложняет движение — штаны сползают, и на поворотах заносит. Не идешь, а корячишься из стороны в сторону, как беременная утка (Образно так). Про наш внешний вид уже не говорю, вокруг меня все такие неуклюжие, все стали круглые и толстые, как осенние бурундуки.

Через два-три часа непрерывной еды, ну, в смысле работы, эти яблоки нам уже порядком надоели. Мы, таскаясь с этими яблоками туда-сюда, быстро устали, еле ноги волочим. Даже пьяные грузчики это заметили и активно пытаются нам подсоблять. С их легкой руки теперь и падаем вместе, с трудом же с ними вместе и встаем. «Ну, бля ва-аще! — удивляются нам грузчики. — Слабочьё какое-то, понимаешь, приехало, а не солдаты!» Да не слабочьё мы, не слабочьё, мы это с непривычки, нажрались потому что как никогда… Выпачкались к тому же… Вот сил и нет. Какие тут могут быть силы?

А еще через полчаса в животе вдруг предательски громко заурчало… Появились какие-то боли, даже спазмы. Ужас! Ни пол-яблока внутрь уже не лезет, ни четвертушки… Организм категорически не принимает, скорее наоборот. Так жутко начало припекать в животе и ниже, у меня, например, что того и гляди штаны снять не успеешь, выстрелишь. Кошмар! А вокруг, до горизонта, в смысле до заборов, никаких приспособлений, проще говоря, ни одного туалета. Как вам это понравится, а? Ну стыдно же за вас, люди… Взрослые грамотные, всё здесь вроде для нас предусмотрели: вагоны, рельсы, яблоки, склады, мы вот здесь, солдаты, наконец приехали, а туалета (обычного простого деревенского туалета) — ни одного. Представляете?! Ладно хоть в одном молодцы: много всяких штабелей из ящиков — укрытий — разной плотности и высоты, да деревянных пустых бочек тут понаставили — как раз то, что сейчас надо. Мы, оценив ситуацию и катастрофическое отсутствие времени, кто как — по одному, группами, мгновенно рассредоточились, присев за этими подвернувшимися укрытиями, и замерли, разряжаясь, крутя головами и прислушиваясь. Так прижало, что, извините, не до этики. Глядя на нас, грузчики, покуривая, криво усмехаются: «Ха, сал-ла-аги, обоср… понимаешь! То-то… Не то, что мы!» Да собаки, перестав вдруг суетиться, удивленно замерли, принюхиваясь, чутко уловив важность сути момента; и собаки и грузчики, сгруппировавшись поодаль, с интересом наблюдают за нашими неожиданными действиями. Про запахи я говорить не буду, про местами изменившийся ландшафт тоже, про соответствующие звуки тоже промолчу. И то и другое, конечно, некрасиво, мы понимаем. Эх!.. Да, ладно, нечего было тогда яблоки привозить! А уж если привезли, надо было рядом хотя бы один туалет поставить… Нет, пожалуй, одного для нас будет маловато — вон сколько нас тут заср… в смысле, солдат. В такой ситуации, считай, нужно на каждого по одному. Тогда будет порядок.

До полного окончания разгрузки опостылевших вагонов мы сделали еще по паре раз, кто и больше, необходимых экстренных приседаний. Но это, оказывается, была сущая ерунда по сравнению с тем, что нам пришлось испытать, когда по дороге в часть на неровностях дороги, в кузове машины, нас всех сильно затрясло. Вот когда наступил тот самый, полный… копец! Страшные взрывы в животе и жуткие позывы нужно было как-то физически удержать — мы ж в машине, понимаете? А там (в том месте… в заду, то есть) удержать, я вам скажу, это не рот ладошкой прикрыть. Когда в таком состоянии тебя в машине трясет, там (сами понимаете где) такую суперволю и супер-силу мышц нужно иметь, что ни в сказке сказать, ни… А кто из нас это умеет? Этот ужас пером не описать. Это лично прочувствовать надо, лично! Мы хоть и солдаты, но никогда и нигде такому не тренировались. Да и спорта такого у нас в стране вроде нет… А жаль — сейчас бы это очень пригодилось. Дорогой мучались все. Это было и видно, и слышно. Да! Не всем, не всем удалось выдержать это страшное, варварское испытание…

Потом, в части, мы не один десяток солдат-зевак расплющили о стены, когда тайфуном неслись в туалет на свободное очко, обдавая казарму воем, как индейцы и, как засранцы, яблочным ароматом. Не каждый из помятых нами солдат и сдачи-то пытался дать. Многие мгновенно успевали сообразить-понять — мы с задания вернулись, мы не в себе… Случается! Что тут такого? Для всех было главным — мы выполнили задание, привезли для ребят яблоки, много яблок.

Вся рота радостно и с удовольствием хрумкала сочные и спелые яблоки… Мы, добытчики, кривясь, только смотрели… От одного вида яблок нас уже тошнило. Хрустя и причмокивая, хлопая нас одобрительно по спинам и плечам, ребята счастливо улыбались и приговаривали:

— Ну молодцы-ы… хоть и засранцы, но все равно молодцы-ы! Мо-лод-цы!

Так же, как и те грузчики, мы криво усмехались, наблюдая за пожиранием этих, как потом оказалось, зловредных не только для нас яблок, но и для всех остальных. С интересом ожидали последствия эксперимента. И результат, конечно же, не замедлил наступить, эти яблоки не только нас одних достали. Вся рота потом вместе с нами полночи просидела в туалете на очке, размышляя о вреде обжорства и необходимости мыть перед едой не только руки, но и фрукты-овощи.

Нужно заметить, и то и другое в армии абсолютно не пользуется популярностью. Оно и понятно. Обычно мы, солдаты, с голодухи сначала всё, что вдруг подвернулось, быстренько съедаем, а уж потом… Потом… Может, когда на досуге и вспомним о правилах гигиены, если так вот сильно пробьет, как сейчас, например. Хотя я в этом предположении и не очень уверен… Но твердо могу сказать одно: со временем всякие разные там «фигли-мигли», в смысле гражданские условности, в армии вспоминаются все реже и реже. Да и зачем они нам в армии? У нас своя куча писаных и неписаных правил. Армия потому что…

Отвлёкся. О главном…

И потекли с этого момента мои армейские денечки в полку прямо к дембелю, к нему, родному… Ох, как хорошо фраза-то легла!.. Вот на ней бы с радостным-то вздохом и остановиться, если бы не одно «но!»

Часть II. Лира

25. Главное, распечатать мешок, а там…

— Э-это что такое?.. — Удивленно всплескивает руками ротный старшина, резко разворачиваясь в мою сторону.

Я с ним ещё и не познакомился как следует, так только, представился… Что меня удивило в нём, так это размеры… Под два метра мужик! Фигура веретеном, голова тыквой, ножки, к низу, заострённые — галифе это подчёркивают… Сапожки хромовые гармошкой, размер ноги не больше сорокового!.. Детский считай. А задница наоборот… В-во!.. В поясе обруч хула-хуп точно не пролезет… Кошмар! Интересно, кстати, а отчего задница так сильно разрастается? От старости, или от табуретки?.. Наверное от табуретки. У меня, значит, точно такой не будет. Я лучше вообще из-за этого всё время стоять буду… Но сам он очень подвижный, резкий, и говорит быстро… От этого я его понимаю только прокрутив плёнку ещё раз… Не различаю сходу. Не улавливаю. Не привык.

Земляк мой, Пашка Голованов, с гордостью за него сказал мне: «Заслуженный мастер спорта он, правда бывший, по-фехтованию! Призёр, и всё такое прочее. Реакция у него, не смотри, что валенок, — дай боже! Кстати, стреляет — тоже мастерски. Тоже призёр». А по его фигуре и не скажешь. Скорее на черпаках ему фехтовать или на вёслах. Но… Старшина вот, теперь здесь, ротный. Это, значит, отец, который!.. И фамилия у него не очень: Явкин. Представляете? Старшина Явкин! Рявкин… Тявкин, Чавкин… и прочая с этим непотребность. Но это я так, в рифму.

— Где? — Останавливаюсь я, оглядываясь вокруг.

— Вот это, вот это… — старшина тычет рукой в область моей ширинки.

Я уже догадался, уже понял, чем он так удивлен, правда пока еще не возьму в толк, доволен или нет моделью.

— Это шорты!

— Что-о?.. — багровея, крутанул глазами старшина. — Р-рота подъём!.. — Дико ревёт в тёмное нутро казармы.

Ну, ёшь твою в корень!.. Пятнадцать минут назад рота, муторно отстояв привычные тягостные процедуры с обязательной перекличкой, проверкой внешнего вида, с длинными и нудными разборами разных многочисленных мелких нарушений дисциплины и порядка за день, в приказном порядке выделив на разные «мокрые» работы недовольных судьбой нарядчиков, с третьего раза — с третьего! — благополучно всё же отбилась. Сейчас, вновь, не успев уснуть, снова поднимается. Солдаты, спешно всовываясь в ещё теплую и потную робу, шаркая подошвами сапог, клацая бляхами ремней, недовольно сверкая глазами, выстраиваются вновь. На лицах злая покорность, угрюмое недовольство. Один я стою рядом со старшиной в сапогах на босу ногу, белых шортах и белой нательной рубахе, как белый ворон, либо баран. Скорее, понимаю — второе.

— Так, бойцы, прошу великодушно извинить, что потревожил… — заметно паясничая, начинает старшина. — Гляньте-ка сюда. — Показывает на меня. — Перед вами молодой солдат, рядовой Пронин, прикомандированный. Только вчера пришел к нам с учебки. Вчера! Я так говорю, Пронин, правильно?

— Так точно.

— Угу… А теперь рассказывайте нам, рядовой Пронин, рассказывайте, рассказывайте, нам интересно, мы вас слушаем.

— Что… рассказывать?

— Как что? Как вы догадались испортить военное и народное имущество!..

— Какое имущество?

— Что ты придуриваешься… Это что?

— Шорты.

— Об этом я и говорю! Как, я спрашиваю, догадался? Как рука вообще, понимаешь, поднялась, на народное добро, не отсохла, а?

Рота, сонно раскачиваясь, щурясь от яркого света, тупо разглядывает меня и мои белые шорты. На лицах проблески угрюмого любопытства. Ну и что? Что там? Делов-то.

Они не знают, никто не знает, что я давно, ещё там, в учебке, при первой же возможности собрался избавиться от ненавистных мне кальсон. Избавиться сразу и окончательно. Ну не могу я ходить в кальсонах, не могу. Чёрт его знает, почему так? То ли я где начитал-вычитал этот негатив, то ли оно само собой родилось, но мне стыдно в кальсонах ходить. Стыдно, и всё тут. Какой-то противный образ хлыща рисуется мне в связи с этими кальсонами: задница в обтяжку, член торчком, на бошке цилиндр, в руках тросточка, и усы закрученные вверх. Во, картинка, да? Бррр! И я говорю, фигня. От одного только слова — кальсоны — меня уже коробит. Винтом душу сворачивает. Чес-слово!

В учебке, среди ровесников, да еще в той, постоянно авральной спешке я всё откладывал, да переносил решение этой проблемы. А сейчас, здесь, в полку, где ровесников совсем мало, в основном все старше меня, а я не привык, не могу ходить в пацанах, причем, в этих позорных кальсонах. Да и на других, я видел, они смотрятся фигово: зад висит, мотня висит, колени отвисли… Фф-у! Не геройский вид, нет. Не соответствует, в общем, облику советского солдата. И вот, наконец, на второй день пребывания в полку, благо — плановая помывка, баня подвернулась, я утром, сразу по возвращении, в бытовке, обрезал их ножницами. Чик, — и сбоку, внизу, сделал изящные разрезы, как у нас на трусах сборной по волейболу, там в Братске. Получилось и красиво, и удобно. Я и в зеркале это видел — здорово получилось. Все мои всполошенные, бунтующие ощущения сразу пришли в норму, дискомфорта как не бывало, и настроение заметно улучшилось. Да и ребята вокруг говорили: о, молоток!.. орёл!.. спортсмен, что ли, да?..

— Вся страна, понимаешь, горбатится на него, полудурка-дармоеда, не доедает, не досыпает, отрывает от себя последнее, можно сказать, для этого оболтуса… А он — глядите! — понимаешь, портит это добро, плюет народу в душу. — Горько и язвительно скорбит старшина. — И как это надо понимать, рядовой Пронин, а?

— Я думал…

— Ах, он, оказывается, еще и думал!.. А кто тебе вообще тут разрешал о чём-либо думать, а? Герой, понимаешь, мне тут… ёпт… Кор-роче, р-рота-а, смир-рно! Делаем выводы: за порчу народного имущества, р-рядовому Пронину объявляю три наряда вне очереди… для начала.

— Есть три наряда…

— Марш к дежурному, спортсмен хренов. Р-рота отбой.

А я туда, в общем-то, и шел. Нет, не к дежурному по роте, куда старшина сейчас послал, а в тот туалет, когда старшина мои шорты увидел. Правда, шел я тогда с другой целью.

Да-а, такие вот дела!

После «чмо», это было второе запоминающееся впечатление в полку.

Ладно, как говорится: вот и распечатал я свой мешок службы.

26. Как бы прелюдия

Немного о грустном… (Кто из читателей не хочет взгрустнуть, эту главу может пропустить).

Итак, о грустном!

Армия, армия!..

Прейди я в армейский полк как все, как нормальные пацаны на обычную рядовую солдатскую должность, наверняка мне совсем нетрудно было бы нести тяготы солдатской службы. А что, правда: я шустрый, спортивный, упорный. Все армейские дисциплины даются легко, всё осваиваю запросто, почти слёту. Но мне, конечно, повезло, я попал служить в военный оркестр и еще во внештатный ансамбль песни и пляски. Ух, ты… Да, именно так! Как говорится, бабахнул дуплетом и прямо в яблочко. Не глядя. Да-да, именно в яблочко. Ехал-то я, если помните, за тридевять земель, учиться Родину от посягательств защищать, грозя подлым империалистам своим автоматом налево и направо, а выпало совсем не так. Скажу честно: по-другому мне всё это виделось там, на гражданке, не так.

Те, кто не знает некоторых армейских тонкостей, сейчас, в этом вот месте, наверное, ехидно подумают: «Ох, хитришь, парень, ох, лицемеришь, ох, красуешься, цену себе набиваешь!.. Сам и рад, наверное, радешенек, что от службы открутился, да? Кто ж поверит, что ты не рад? Это ж, один счастливый шанс из десяти тысяч, если не больше! Военный оркестр, ансамбль — это ж малина. Какой, скажите, нормальный пацан не мечтает туда попасть, в эти «танцы-шманцы-обжиманцы» — красота, а не служба… И нечего тут пищать. Играй там себе, парень, молча, сиди, пляши и радуйся». С одной стороны, это конечно так, соглашусь, но вот с другой… Да и не мечтал я вовсе об этом. Я же говорю, так получилось…

Паршивость нашего положения заключалась в том, что мы — музыканты-срочники, только первую половину дня, с восьми часов сорока минут утра до восемнадцати часов вечера, служим музыкантами военного оркестра, являем собой красу и гордость армии. В это время мы — военные музыканты, подчиняемся только военному дирижеру оркестра, и с любовью и гордостью занимаемся своим профессиональным делом. Но с восемнадцати часов, когда штатные музыканты-сверхсрочники, кое-как расставив на стеллажах свои инструменты, подхватившись, аж кителя сзади завиваются, галопом убегают домой, для нас наступает другая жизнь, чёрная. Даже очень чёрная. Мы, музыканты-срочники, переходим в полное распоряжение очередного дежурного по роте, разных сержантов, естественно командира взвода, замполита, командира роты, командира дивизиона, командира полка, — поодиночке и всех вместе взятых, которых много.

И что это значит, спрашиваете вы?

А то и значит, что мы — прикомандированные срочники солдаты-музыканты, из красы и гордости всего полка, мгновенно превращаемся — в глазах этих командиров — в бездельников, дармоедов, сачков и прочих выродков армейского общества. Выродков (?!) И что из этого следует? Правильно, — свой солдатский хлеб мы должны отрабатывать в поте лица на всех без исключения влажно-грязных местах вместе, а чаще всего вместо, солдат основного подразделения, и, в основном, после отбоя. И бегать, как джейраны, и по тревоге вскакивать быстрее всех, и на зарядку первыми, и в спортгородок только бегом, и в столовую, и на толчок, и… А так же стоически нести все виды армейских общественно-полезных наказаний воспитательного характера в составе от лично одного («боевой» единицы или отделения), до полка в целом. Тащить службу, это называется.

Главным образом это касалось, конечно же, тех музыкантов, кто только что пришёл в армию, точнее в полк, и служит первый год. Я в смысле.

После восемнадцати часов, с остывающими в ушах звуками патетической оркестровой военной духовой музыки, музыкант-срочник — мы помним: краса и гордость полка! — теперь уже внешне и внутренне абсолютно погасшая краса, от ощущения предстоящей встречи с непредсказуемой в отношении к ней, красе, всей роты в целом, боком, совсем незаметно, просачивается в её душное расположение… незаметно. Ха, незаметно, как бы ни так! Уже в паре-тройке шагов от дверей его настигает радостный вопль дежурного по роте: «А-а, молодо-ой, — как прямо специально тут тебя весь день и дожидался, — попался! Ну-ка, подь сюда!.. — Естественно топаешь — куда деваться! — в ту радостно ждущую тебя «пасть», хотя первоначальные планы были совсем другими: главным образом, затеряться в мрачных лабиринтах расположения роты… — А ты чё это здесь, сачёк, болтаешься без дела, как говно в проруби, а? — Играет кот когтистой лапой полу-придушенной уже мышью. — Чё, такой уж хитрый, да?»

Стоять нужно обязательно молча, на вытяжку (как штык), по опыту зная, другое и не предполагается. И с ответами можно не тужиться, они здесь никого не интересуют. Да и что можно на это ответить?.. «Такой хитрый, да?.. — не столько спрашивая, сколько убеждая себя, и присутствующих при этом других развлекающихся любопытных солдат роты, переспрашивая, разминается младший командир. — Музыкант, что ли уж такой сильно, да? Ойстрах, что ли ты у нас, или Жопен, а? — присутствующие радостно и весело хохочут над «променадом» корефана, ловко это, мол, сержант подъеб… молодого. — Пойдем, Чайковский, пойдем, я тебе — там! — наше лебединое озеро приготовил…» Гы-гы-гы! Ха-ха-ха!.. Веселится рота.

То же самое, в той же люминиевой тональности, звучит партитура в отношении и тех солдат-музыкантов, кто едва-едва перевалил на начало второго года службы — «салаги» еще.

— Эй, сал-лага! Ты где, сейчас должен быть, бля, а? Ну-ка вали отсюда, на хрен, куда тебя послали… чтоб я тебя долго не видел!..

В этой команде вообще всё не понятно, но зато абсолютно точно… Код, потому что такой: тебе нужно срочно загаситься. Почему именно так? А потому, что мы, прикомандированные, своим присутствием — так в открытую говорят все командиры, от комроты вверх и вниз — «разлагаем «на хрен» всю железную дисциплину в роте, понимаешь». Одним только своим присутствием… А нам казалось, мы, там — тише воды, ниже пыли.

Проводя такого рода воспитательную работу над музыкантами, например, командование роты сознательно противопоставляло нас всему личному составу. Это было и не трудно. Рядовые солдаты-срочники в течение дня, не видя нас рядом с собой в строю, на работах и занятиях, справедливо полагают, что мы службу — как они! — не «тащим», что мы сачкуем. По общему их мнению, это несправедливо. И вечером с удовлетворением наблюдают: «Гля, пацаны, как «батя» сачков-музыкантов опять долбает!».

Гоняя таким образом музыкантов и только музыкантов, — спортсмены вообще практически в роте не жили, всё где-то на сборах, да на соревнованиях, другие солдаты — свинари, например, находили для себя железные предлоги не появляться в роте круглосуточно. Там, у них, то срочные опоросы, то постоянный карантин, то непрерывный забой, со свежей разделкой… всё это непременно круглосуточно. Причем, они пользовались каким-то особым иммунитетом самого начпрода дивизии, а значит и всего командования полка. Кто еще? А, писари… Да, писари! Был у нас такой в полку почти «отвязанный», был. К счастью для ротного — один. Он, писарь, к тому времени только-только перевалил на второй год своей службы. Салага ещё, по фамилии Лиманский. Как раз, тот, если помните, который ефрейтор и с пробором на голове… Который в строевом отделе меня к «Коноёбову» послал, в первую роту к старшему лейтенанту Коновалову, то есть. Помните? Вот он. Салага вроде ещё, а уже при всей роте показывал «зубы» самому «бате», промывал ему мозги (мозги, с ударением на «о»). Находил свои канцелярские штучки-дрючки, «отмазки», опасные даже для замаха на них. Тот ещё наглец, по мнению ротного, разгильдяй, и всё такое прочее.

Ещё к роте приписан был один солдат — числился! — художник-фотограф. С ним вообще какая-то тёмная ситуация была. Его в роте вообще, по моему, никто не знал. И я, естественно, тоже. Ни на построениях его никогда не было, ни на занятиях, ни на плацу, ни на отбое. На вечерней и утренней проверках, правда кричали его фамилию, но, как бы обезличенно, так, и скороговоркой, чтоб не задерживаться. А самого… Даже и не знаю, кто это такой!

Как в роте такое может быть, спрашиваете? Ну, говорю же, не знаю ещё, не разобрался пока. Как разберусь, обязательно расскажу.

О них, наших братьях «по несчастью», я, конечно же, еще расскажу, но чуть ниже, в свое время.

Так уж получилось, что мы, музыканты, на одну свою бедную солдатскую душу имели по два, не менее, высоких амбициозных командира. Каждый, из которых, заметьте, со взаимоисключающей, для нас именно, философией.

Один из них, наш дирижер майор Софрин, уважал только военную оркестровую музыку и кое-какую, естественно, классику. Ту музыку, которая предписывалась главным Политотделом МО СССР и всеми дублирующими отделами, включая оркестровую службу Округа, до самого последнего исполнителя, до нас значит, музыкантов. Эта музыка и была у всех на слуху. Всё остальное находилось за пределами высокого вкуса военного дирижёра, и, естественно, начальственного его внимания. Нас, срочников, как, впрочем, и всех остальных, он особо, кажется, и не примечал. Как те колокольчики, которые висят сами по-себе на сбруе его красивой породистой лошади — военном оркестре — бодро и уверенно мчащейся по накатанной армейской колее жизни. Ну, бренчат там себе где-то у морды лошади или под брюхом, и пусть бренчат. Считал, что в полку, для него именно, есть только один высший командир: начальник политотдела дивизии… чуть ниже — командир полка, за ним начальник штаба полка (Последний график дежурства офицеров по полку составляет.) И всё. Три человека, а по сути один — Политотдел. Политотдел музыку заказывает, читай — идеологию. Да и вообще, Политотдел, как говорится, это вам не что-нибудь там такое, понимаешь, это… кнут и пряник в одном лице. С высоты такой ответственности военный дирижёр майор Софрин, для нас срочников и музыкантов сверхсрочников, был единственным прямым начальником, и только… Уж он-то в этом абсолютно уверен был. Никто, кроме него. А вот другой офицер, который ротный, Коноё… эээ… старший лейтенант Коноводов, простите (в полку как большой переросток, второгодник словно), совсем по-другому считал.

Про его отношение к музыке не скажу вообще, чтоб не обидеть ни его, ни её, а вот про своеобразную «заточенность» на подчёркнуто-подобострастном подчинении ему — нас, солдат, — «встать-сесть» — должен отметить: ничего не признавал. Или так вдолбили ему где, или это характер такой, не знаю. Командир он, в общем, и всё. Причём, первый и единственный — для нас, солдат. У него тоже была своя «ранжирная» шкала. В неё входили: конечно же, командир полка — главная служебная зависимость — несколько ниже, по боевой, служебной линии, командир дивизиона майор Онищенко — из бывших ротных! — и он сам, замыкающий, — командир роты старший лейтенант Коновалов. Всё. Другие и близко не стояли. В том числе, да хоть «золотые», пусть и дирижёры!

Ладно бы, если б это было только его личным мнением. Каждый человек имеет право на недостатки… Но не офицер. Не командир, я думаю. Серьёзно! Дело в том, что все его недостатки, которые он может и скрывает, не говоря про те, которые явно на поверхности! — в геометрической прогрессии увеличиваются в роте начальственными возможностями всех его заместителей от зам. комроты, до командиров взводов, всем сержантским составом, стариками срочнослужащими, и даже салагами… которых одна треть в роте… Нюх такой, потому что у всех замов развит — угадывать!..

Пока ты «молодой» — приходилось терпеть. Потому что положено всё терпеть. По-ло-же-но! В Армии, если хотите знать, кроме общего устава, в каждом подразделении свои уставы, свои!.. В которых негласно всё расписано: кто есть кто, кто — где, и кому что можно! И всё. В которые ты, молодой, со своим предложениями, тем более с претензиями — «не моги», не суйся. Изменения вносить не можешь. Не-мо-жешь, понятно! И не пробуй. Пока не станешь «стариком». Хотя… Короче, всё зависит от «бати».

В случае с Коноёб… простите, с Коноводовым, чубы трещали главным образом только у нас, музыкантов-срочников, и прочих разных других прикомандированных. Если они вдруг, бедняги, подворачивались, а подворачивались, конечно, в основном мы.

Так ведь и в оркестре нам двоевластия не прощали, нет.

— Товарищ старшина (оркестра), почему наши срочники опять опоздали на занятия, а? — Выстроив нас, музыкантов-срочников перед всем оркестром, громко сердится дирижер даже на секундное наше опоздание.

— Там ротный, это… тов… — кто-нибудь из срочников осторожно информ…

— Пошел он, на хер, понимаешь, этот ваш р-ротный! — как порох от спички, перебивая, мгновенно взрывался майор. — У вас кто, в конце концов, прямой начальник — я или р-ротный, а?

— Вы, товар…

— Вот и посылайте его прямо от моего имени на… — в этом месте дирижер иногда точно называл конкретный адрес места назначения, а иногда, с ним происходила выразительная интеллигентная заминка. Музыканты сверхсрочники — весёлые, отзывчивые ребята — навострив уши и задержав дыхание, молча, с тайным восторгом — хохма же с утра, чуваки, ну! — с любопытством ждали: куда это майора сегодня вынесет? А он, выдержав вкусную — смачную паузу! — с негодованием пожевав губами, брал себя в руки, сдерживался и находил-таки мягкую, но достойную его должности форму выражения адресности конечного пункта назначения своевольному ротному. — Куда подальше, понимаешь!.. Гха-гхырр!.. — Не очень определенно, но мудро заканчивал дирижер, с покрасневшим от негодования лицом. Пару минут отпыхтев, остывая, бросал приказание старшине оркестра, будто перчатку оземь, как последний гвоздь в крышку. — Вы разберитесь там, Лев Валерианович, с этим, понимаешь… ммм… гха-гхырр… р-ротным.

— Есть! — не очень бодро ронял старшина. И опять всем становилось интересно, как это весь из себя интеллигентный, пусть и старшина, Лев Валерианович, сможет вставить «чопик» в задницу горластому, ерепенистому старлею, который, к тому же, ещё и «Коноёбов». Глянуть бы!.. Эту несуразность понимал и старшина, когда бодро кивал головой — есть! — выполнять же и не собирался. А зачем собираться, если все очень хорошо понимали: именно так и надо сейчас отвечать. Потому, что правила такие, игра, не игра… Армия!

— Так, всё-всё, хватит, разбол-лтались, понимаешь тут, проходите! — Бросал нам, срочникам, дирижёр, и отворачивался от нас. Мы, прощёные, сыпали на свои места в оркестре. — Так, приготовились к занятиям. — Стучал майор дирижерской палочкой по пульту, на явно расслабившуюся ораву музыкантов. — Приготовились… Так…

От осознания — чьи мы, в нас вливался очень положительный заряд энергии! Очень! Очень! Даже гордость высыпала на лицах за нашего начальника… Ооо!..

Аналогичную учебу-установку, теперь уже с обратным — минусовым! — знаком, мы получали вечером, перед строем, в роте от старшего лейтенанта Коноёб… эээ… Коноводова, то есть: — «Чтоб знали, «па-аешь», кто у вас тут отец, батя, бля!» — оглушительно горлопанил ротный на полном серьезе.

Если прислушаться, что мы не всегда делали — зачем голову загружать! — отличий в речевой партитуре было мало. Разве что у ротного времени и слушателей было гораздо больше, и исполнительская колоратура пошире, да и подлинней. Использовались все мыслимые в партитурах нюансы, от двух «меццо-пиано», до трех «форте», включая фальцет. Причем, что конгениально, перепад, порой, с разницей в секунду… Хоть и старшим лейтенантом всего лишь был, «па-аешь».

Таким вот образом, между молотом и наковальней, и выковывался наш молодой характер, текла наша… служба. Конечно служба, она, родная. Которая, мы помним, почётная.

У всех строевых командиров в полку, к нам — музыкантам, писарям, и разным «Айвазовским, па-аешь», спортсменам и свиноводам, проявлялась сильная, воинственная, с дисциплинарным уклоном, стойкая аллергия. Громогласно гоняя нас, музыкантов, и унизительно наказывая разными работами, командиры, тем самым, как бы укрепляли дисциплину в своей роте. Попутно укрепляя среди основной массы пацанов-солдат, свой (дешёвый, как я понимаю) начальственный авторитет, а по сути, воспитывали в роте заискивающихся злых, равнодушных шестёрок и истинных «сачков». Вечером, уходя из роты, домой, командиры, где гласно, где негласно, делегируют, обычно старослужащим либо другим хулиганистым «авторитетам», свои властные полномочия. За это, всегда снисходительно, почти панибратски, к ним относятся. А как же, своих собак надо хорошо кормить, — кусать хозяина не будут. Это и коню понятно, в смысле Коновалову.

А методов и реальных способов управления старослужащими у ротного — вагон и маленькая тележка.

Ну, например:

— возможны еженедельные увольнения (Один из сильнейших рычагов управления);

— можно реже ставить в наряд или вообще не ставить, а если и ставить, то туда, где служба — не бей лежачего. Как бы, все в наряде и все пашут — и ты тоже в наряде! — но как раз ты — наоборот, совсем не пашешь, а «с колокольни х… машешь, разгоняешь облака»;

— возможны разные послабления в форме одежды, — в распорядке дня…

Да много, очень много у ротного способов поймать на крючок любого солдата от старика до молодого. Но самый главный рычаг в руках ротного — заветный дембель в первой группе или даже раньше. О-о! Дембель!!

Тут уже слов вообще не нужно, тут из солдат можно веревки вить… «Не беспокойтесь, та-ащ стар-шлант, всё сделаем, все будет в порядке. Отдыхайте. Будет в роте порядок, будет…»

Старики, желая показаться ротному, в благодарность за «доверие», ночью гоняют «салаг»: подъем-отбой, подъем-отбой, например… (ну, а когда же еще их гонять-то?), а все они вместе: и командиры, и старики, и салаги, уже открыто, отвязываются на «молодых» — тех, бедняг, почти год, воспитывают и днем и ночью… так смену достойную себе воспитывают. А как иначе? Совершенно простая логика и годами отработанная, стадная система управления подневольными людьми, чего уж проще. Такая же простая и задача: вышибить у «молодого» чувство собственного достоинства, отключить «на х… разные там…» мыслительные центры и прочие навыки, переориентировать центры сопротивления, возможно быстрым способом добиться послушного и безропотного подчинения… конечно, на патриотической основе. Только на патриотической! На ней, родной, ни как иначе. Без патетической базы он не наш солдат, он «всехный» солдат, не советский, значит, чужой. А нам это надо?.. Нет, конечно, не надо! «А ну-ка, тогда, молодой, тридцать секунд… подъём!..»

Вольно или невольно, таким вот образом наше уважение к службе замешивается на униженности, доминанте физической силы, силе власти и затаенной ответной глухой злобе. Но тут, как говорится, что посеешь, то и, сами понимаете что.

Понимать и принимать это, было невероятно трудно, особенно в начале службы. Самое трудное — это моральный фактор проблемы: выдержать, выстоять, не сломаться. Так часто, очень часто становилось обидно, больно за себя, невыносимо тоскливо в этой своей горькой безысходности, что хотелось превратиться в бесчувственного истукана, робота, и ничего не видя, не слыша, и не чувствуя, только механически бы, думалось, дотянуть бы на хрен, этот почетный срок службы до конца, не натворить бы чего дурного и не свихнуться. Молодой мужской организм, как известно, физически мужает быстрее, а вот дух, душонка, часто не выдерживает в руках «опытного» командира или ему подобных — ломается.

Но хватит о грустном. Хватит!..

Я расскажу об отдушинах.

Об от-души-на-х… на-х… ах… х-х!

27. Военной музыки оркестр… Ух, ты!

Почему наш штатный полковой оркестр состоял не из одних только сверхсрочников, не знаю, То ли ставки были маленькими, то ли вовсе на них денег не хватило, то ли именно так это и задумывалось, чтоб было кому пол, например, в оркестровке мыть, да на телефонные звонки внутренней связи отвечать, но несколько должностей в оркестре было заполнены нами — срочниками. В оркестре нас таковых было несколько человек.

Один — валторнист — Валька Филиппов призван был из Чувашии, первогодок. Круглолицый улыбчивый парень с круглыми оттопыренными ушами, полными губами, хитренькими глазками, прячущимися под сонным выражением лица, ершистой, коротко стриженой головой. Валька что-либо говорит редко, всё остальное время или «раздувается», или учит партии. А оторвав от мундштука вытянутые вперед напухшие и свернутые еще в трубочку губы, говорит обычно быстро, скороговористо, часто даже непонятно — что и на каком языке. Как сам себе. Чуваш он, потому что, и говор у них такой. Сам он не высокий, сбитый весь, с тонкой талией, и мешком сидящих штанах-галифе. Это если говорит про внешний вид. А так, в общем, старательный… нормальный парень. Нормальный. Хотя сам он о себе говорит, что от звуков своей валторны в бошке своей замечает какие-то странные закидоны, опасные для общества. «Вот, щас… щас, смотри, Пашка… Не заметно?» — спрашивает меня. — «Нет, вроде, — отвечаю. — А что?» А он, обреченно так: «А я вот, вижу». Для духачей-валторнистов, мол, это вполне естественно. Да! Очень сильная нагрузка на мозг к вечеру концентрируется. Он, мол, за себя и не в ответе потому, заметьте, к вечеру. Такие вот, странные пироги с ним, с Валькой Филипповым. А я, например, не верю. Косит, наверное, или это защитная маска такая, на случай казарменного выживания, не поймешь. Хотя, если посмотреть, ничего удивительного: полтора-два часа посидишь с ним рядом в оркестровке, когда он «раздувается» — запросто можно «съехать». Его длинные монотонные «тянучки», на разной высоте и силе звука, через пару часов ступорят кого угодно. В это можно поверить. Тут, главное, не вслушиваться в эти звуки, не подпадать под частотные воздействия, — я где-то читал об этом. Главное, не попасть в разрушительный резонансный режим звука, это опасно. Поэтому, на репетициях мы слушаем только себя, свои инструменты, а кайфуем только от общей, совместной музыки. Отметьте — совместной музыки, то есть совместимой для слуха и для жизни, не как у Вальки. Тут можно кайфовать, тут гармония, тут… Он из Чебоксар. Кстати, он же ритм-гитара в нашем ансамбле песни и пляски. Да, чуть не упустил: еще и в хоре он поёт, если где не играет. Вундеркинд он. Я серьезно. Да у нас все такие. Увидите.

Малый барабан — Юрка Володин из Москвы. Уже «старик». Он же аккордеонист, он же дембель, он же уважаемый в полку, не только в оркестре и ансамбле, солдат-срочник. Шутка ли сказать (он мой наставник) Володин, уже кандидат в члены Коммунистической партии страны. Во, как! Считай, чуть ниже Героя Советского Союза для нас, молодых. Правда, почему-то, в отличие от других стариков, которые на дембель уходят в звании не меньше старшего сержанта, на худой конец просто сержантами, наш Володин выше ефрейтора не поднялся. Почему так? Не знаю… Загадка какая-то. Надо понимать, разгадка затерялась где-то в двух предыдущих годах его службы.

Он вообще для нас, для меня, если уж говорить конкретно, сплошной ходячий пример. И спокойный парень, и музыкант техничный и грамотный, и подчеркнуто дисциплинированный солдат, и не жадный, и начитанный, и немногословный, и не курит, не матерится, и не самовольщик… Это на третьем-то году службы, представляете?! (Кто понимает, о чём это я!)

Держался он всегда в сторонке, обособленно, и от нас, молодых, и от музыкантов-сверхсрочников, — одно слово дембель. Сверхсрочников он, как я заметил, недолюбливал. Вспыхивал, ругался — за их частое соответствие сленгу: верзать-сурлять-берлять. Особенно за способность — только ради хохмы, чуваки, только ради хохмы! — громко, весело и с чувством, верзануть во время совместных учебных занятий, либо в оркестровом строю, в подвернувшейся какой паузе. Вы не знаете, что такое верзать? Ну и хорошо. Хотя, что хорошего, вы же не поймете, почему Володину и мне тоже, не нравились некоторые, мягко сказать, поступки наших сверхсрочников. (Я этого не хотел, но придется, пожалуй, раскрыть для вас суть этих загадочных слов). У слова верзать, в музыкантской среде может быть два известных значения прямого их действия: верзать, значит, на толчке испражняться, и второе, испускать задним местом неприятные запахи и соответствующие этому неприятные звуки разной высоты и силы. Пусть уж меня простят за такие подробности. Сурлять, значит отливать, мочиться, а берлять, это вообще безобидно, кушать: обедать, завтракать, ужинать, — без разницы. Там ещё другие расхожие слова есть: чувак, башли, ксивы, мура, лажа, кондуиты… При обращении друг к другу звучало только одно слово: чувак, — мягко, весело, агрессивно… не товарищи, не друзья, не какой-нибудь там товарищ сержант, например, а просто: эй, чувак, либо — ну, что, чуваки по «Борману»? О девушках или женщинах: «Там были такие чувихи, чуваки!.. Короче, чуваки, одни марухи-барухи собрались, и я там с ними!..» и прочая, подобная словесная дерьмотень. И это несмотря на совместно создаваемый высокий штиль звучания патетической военной духовой музыки!..

Володин на это морщился, злился, делал язвительные замечания, но у сверхсрочников ноль реакции, как об стенку горох. Хихикали только. У них это было игрой, своеобразной реакцией на несоответствие формы содержанию. И мне, признаться, за три года службы, не удалось с этим смириться. Я тоже потом бунтовал. Но это потом. А сейчас о Володине.

И старше он нас был, срочников, Юрка Володин, на много старше, как потом выяснилось. А о том, что он старший музыкант, а, значит, ефрейтор, я вообще узнал, можно сказать случайно. Даже ушам не поверил, когда дирижер, при всём оркестре, поздравлял его с досрочным — на целых три месяца! — увольнением на гражданку. Почему-то этих, ефрейторских, лычек на его погонах я вообще никогда не видел. Стеснялся он их, это точно, и ушел он от нас, можно сказать, совсем рядовым. Закрытым он был человеком, почти для всех. То ли характер такой, то ли потому что дембель, то ли потому что старше нас был, говорить ему было не с кем, и не о чём… или возможно всё это вместе, не знаю. Если коротко, то так.

О нем я ещё расскажу, но чуть позже. Кстати, чуть не упустил главного: ему на замену меня и выдернули из учебки. Его срочно нужно было увольнять, а замены — нет! Тут я случайно и подвернулся. Повезло! Больше, конечно, Володину. Обо мне — после.

Еще один солдат, тромбонист — Евгений Копейкин, из Иркутска, он же ударные инструменты в инструментальном ансамбле. Высокий худой парень меланхолического вида. Внешне, глядя на таких, говорят: «задумчивая нескладушка». Среди нас, музыкантов срочников, он был большой профессионал: кроме музыкальной школы успел закончить один курс консерватории, правда с шумом отчислен за случайный залёт в вытрезвитель и протестное потом — не покаянное! — выступление на комсомольском собрании курса. «А, пошли они все на… — продолжал он серчать на возмущенную его поступком комсомольскую общественность своей Альма-матер. Мама его, кстати, тоже музыкантша, только пианистка. «Знаменитая пианистка, в общем, — небрежно бросал Женька, — заслуженная и лауреат… всякого там разного, классического». Весь шлейф её званий на различных конкурсах он и не помнил. Да нам это и без разницы. Главное, Женька играл еще и на фоно, на «пианине», как легко язвил Ара — Артур, то есть. Прилично, причём играл. В начале своей службы на фоно Женька играл редко, времени не было. Но когда всё же садился за инструмент, играл очень здорово, причём, играл страстно и сумбурно. «Раздухарившись», он из классических кусков запросто делал дико интересные импровизации и пародии в джазовом ключе. Нам, срочникам, это жутко нравилось. Мы сразу загорались, разгорались, бросали напрочь свои военно-духовые марши… Женька, скоренько набрасывал партитуру какой-нибудь залихватской, запрещённой политотделом, мелодии. «Когда святые маршируют», например, и мы, закрывшись в оркестровке на ключ, быстренько, с азартом ляпали квартет, секстет, с уклоном в вокал, если было возможно, и запросто копировали «Битлов», «Червоны гитары», «Песняров»… Играли жутко заманчивые инструменталки из программы «В панораме Америка», еще какие-то другие, не знакомые мне, но точно напрочь запрещенные у нас в стране. Это всё, и необычная мелодика, непредсказуемое сочетание их звуков, интересная гармония, вкусные аккордовые «пачки», ходы, сложная ритмика, чужой, латиноамериканский дух в мелодиях и аранжировках, завораживал, и влюблял. В них, чувствовался абсолютно необузданный беспредельный простор, созвучный нашему внутреннему неукротимому молодому ритму, как в бескрайнем поле или на вершине жутчайше высокой горы, не как в привычной и родной, совсем уж знакомой нам «плоской» комнате… Полный восторг души, образов и фантазии. На концерте такое мы играть не могли, нет, конечно. Политотдел даже намёка на ту музыку не разрешал. «Ни-ни!.. Не дай Бог!» — округлял глаза дирижёр, хмурил брови и укоризненно качал головой старшина оркестра. — Ни в ритмах, ни в гармонии, ни в темах!» На то и «особый отдел» есть, ежели что. Вот!

Но мы всё это играли, правда, закрыв двойные оркестровые двери на замок, и почти всегда на «пиано». Чтоб не услышали.

У Женьки еще было одно отличительное достоинство — собственный тромбон. Причем, фирменный, импортный, и естественно, дорогой. Не у каждого нашего сверхсрочника-музыканта был свой инструмент вообще, а импортный тем более. Кроме, конечно, мундштуков. Тут уж, хвастались удобством, легкостью мундштука, кто, где, как и за какие «башли» достал. Хвастались, наравне с количеством одномоментно, зараз, на спор, выпитого пива… Тромбон у Женьки из белого металла, с желтой, золотом, витиеватой эмблемой. И собственный, специальный какой-то, под Женькины губы, мундштук. Высший класс музыкантской оснастки. Женька держал его строго в жестком футляре или в руках, или на коленях — берёг таким образом. У старших наших музыкантов, у сверхсрочников, было своё мнение на этот счет, вернее два мнения: Одно: «И на хера это было в армию везти такой дорогой — свой! — инструмент!..» — в смысле, дурак. И второе: «Молодой» еще иметь такие вещи!» В смысле, не заслужил ещё, потому, как молодой, сопляк. Но, это было их мнение, не больше. Мы видели — завидуют. Завидуют, конечно! Иногда сверхсрочники брали, с разрешения, попробовать «звучок» Женькиного инструмента. Он давал, но без мундштука, и стоял рядом, оберегая от небрежности. Отгудев, вслушиваясь, поджав губы, удовлетворенно покачивая головой, сверхсрочники возвращали, говоря: «Ни чё инструментик… ни чё. — Сохраняя «статус-кво», добавляли. — И лучше бывает. Вон, у Сёмина, из окружного оркестра, видал тромбончик, да?». Женька, понимая их «деликатность», хмыкал, мол, тромбон, как тромбон, дело, мол, не в этом, а в яйцах, которые тому танцору мешают. В общем, пусть завидуют. Тромбон Женьке привезли родственники из дома.

Еще один срочник — большой барабан — Алексей Светлов, он же контрабасист. До армии учился в ДМШа (детской музыкальной школе) по классу виолончели. Родители когда-то, говорит, как насели, как насели… Изнасиловали, можно сказать, морально и загнали в музыкалку, заставили. Лёшка, естественно, говорит, жутко стеснялся этой своей «балалайки», и непременной бабочки под горлом. О том «чудном» времени он вообще вспоминает только с кислой миной, как о сплошной «детской великой освободительной войне». Так уж, говорит, трудно далось досидеть до конца школы. Мы представляем, искренне сочувствуем, если каждый поход в музыкалку под властным конвоем бабушки (ефрейтора, как её называл Лёшка) и все отчёты потом — бой в осаде. Полностью отсидев программу, сдав там всё, как бабушка-ефрейтор велела, Лёшка неожиданно увлекся игрой в Доме культуры «Железнодорожников» в эстрадном оркестре на младшем родственнике виолончели — на контрабасе. Вроде разница только в размерах инструментов, а вот увлёкся. «Руководитель оркестра — вот такой вот мужик, чуваки! — классическим джазом увлек. Представляете?! Вот это музыка. Вот была жизнь, чуваки, как во-сне: Дюк Эллингтон, Глен Миллер, Цфасман… Такие имена, такая музыка, чуваки!.. Одно слово — джаз». Запросто «пилил» там, говорит, и смычком.

У нас конечно не джаз, поэтому он в ансамбле играет на домре бас. Ну, понятно, что это далеко не то. Что ж делать? Родине виднее, где служить нашему Лёхе Светлову. На то она, как говорится, и Родина. Свою фанерную треуголку он не уважает, не эстрадный контрабас, как-никак, но в русском народном оркестре он на месте, незаменим — руки поставлены, техника хорошая, читает ноты с листа, артистичен. «Наша школа! — говорит старшина оркестра Харченко, гордясь хорошим музыкантом, — виртуоз парень. Кстати, берите пример, товарищи срочники. Далеко пойдет рядовой Светлов, далеко». В этом месте всегда кто-нибудь из сверхсрочников обязательно добавляет: «Пока милиционер не остановит, ага». Ха, завистники! Понятно, они. Мы-то знаем, Леха просто балуется на этой домре, природный артист потому что. А в военном духовом оркестре он небрежно машет колотушкой. С равнодушной миной шлёпает, плющит бычью шкуру барабана. Там вообще ему просто.

Теперь о нём самом. О внешних отличительных данных. Ну-ка, Лёха, повернись-ка, отрок…

Что вам сказать… В общем-то, и нечего вроде пока. Метр восемьдесят, худой, поэтому кажется ещё выше. Прическа — под «ноль», под машинку значит; уши естественно торчат; глаза большие и серые, ввалились, — не с блинов парень, с учебки только что, но блестят любопытством и озорством. Нос чуть коротковат и курносится. Курносится не сам по себе, а часто принудительно. Алексей постоянно шмыгает носом, и коротко проводит ладошкой снизу вверх, проглаживает нос, задирает зачем-то. Привычка, говорит, такая, с детства. Музыканты-сверхсрочники язвят: «Это пройдет, — друг-другу подмигивая, говорят, — женится, руки найдут другую забаву. Ага! У бабы, промеж ног! Ха-ха». Мы их не слушаем. Такие «взрослые» пророчества мы пропускаем про меж ушей. Кстати, руки у Лёшки длинные, пальцы рук тоже, но сильные. Это понятно, подергай-ка, тугие струны год за годом! Что еще?.. Про одежду можно не говорить, у всех она одинаковая — мешком. У него, к этому, еще и ноги худые, значит, голенища болтаются. «Велосипед» Лёха крутит, кто это видел, здорово и эмоционально. Что еще за велосипед такой в армии? Ну, это шутка у нас такая, кто не знает, с учебки, классная причем — бросишь незаметно в голенище окурок, и через пять минут, наблюдаешь мощный финишный спурт «велогонщика». Не в прямом, конечно, смысле велогонщика, а парня этого, у кого ноги в голенищах тонкие и болтаются. Весело так всем, ага! Да ничего особенного, игра такая… У него шаркающая пятками сапог походка, сутулые плечи — как бы обнимающие женские формы любимой виолы… нчели. На лице маска скуки и глубокой меланхолии… Тут понятно, мы все такие — замеланхолишь, когда впереди три года строгой изоляции от… да-да, именно от жизни, девочек, горячих и желанных, и от джаза тоже, и от нормальной еды, от мороженого, крем-соды… Короче, это Лёха Светлов. Хороший парень, нормальный пацан.

А вот нам на встречу, как по заказу, «скачет» и Артур. Почему скачет? А иначе он еще ходить не может. Стиль, говорит, такой у него с гражданки сохранился «попрыгучий», боксерский. На Сахалине и на Камчатке все так, он говорит, ходят, точно. Потому что все лучшие боксеры именно там, и именно с детства… (а я думал, там все прыгают, чтоб не замёрзнуть!) В этом и философия, и стиль его жизни.

Об Артуре.

Артур Дорошенко, с Сахалина, девятнадцать лет, — баян, альтушка, гитара и вокал. Жизнерадостный, симпатичный парень с налетом какой-то жутко северной национальности человек. Весьма сложный, по первому взгляду, сплав холодных ген и горячих хромосом, при резком взбалтывании дающих эффект горячего южного темперамента, с элементами небольшого землетрясения либо взрыва. Меньше атомного, правда, но всё же в тротиловом эквиваленте. Как эти невидимые ХГ и ГХ (холодные гены, горячие хромосомы) неведомым образом соединились в нём, предстоит отдельное научное исследование Нам сейчас некогда этим заниматься, пусть уж его потомки разбираются — потом, не сейчас. Подвижный и энергичный, как ртуть, пацан, накачанный через край свободолюбивыми и честолюбивыми амбициями и жизненной энергией. С лицом и фигурой начинающего боксера, с соответствующей внешней визиткой — приплюснутым носом, толстыми губами, резкими и задиристыми движениями рук и ног, как на показательных бойцовских выступлениях. Тут же, мгновенно, что называется — не отходя от кассы, готовый постоять за честь и достоинство неведомого нам какого-то далёкого Сахалина, вместе с его заливом Лаперуза и еще чем-то там неведомым и туманным, и за себя самого, естественно.

На репетициях же и концертах у него наоборот — умильное, прилежное выражение лица, сосредоточенно приподнятые бровки, наморщенный лоб, в знак слияния с гармонической канвой музыкального произведения, изящные скромные ямочки на толстых щеках, чуть заостренное к подбородку вытянутое лицо, чувственный, искрящийся задором и скрытой хохмой взгляд, дополняют едва сдерживаемую, возвышенную артистическую натуру. Это Артур. Или Ара, по-нашему. Тоже вундеркинд или самородок, не знаю, что точнее.

У нас все такие. Да!

И я — тарелки, — круглые такие, большие, блестящие, турецкие — Павел Пронин, баянист, значит. О себе, если откровенно, как о других ребятах, я так «бодро» не могу сказать, это точно.

В музыканты я не собирался, в артисты, тем более, что еще хорошего о себе сказать и не знаю. Так же коротко острижен, так же одет, как и все, так же задирист, так же внутренне и внешне дезориентирован на привычные жизненные ценности и установки… Поясню.

Случается, — резко бултыхнёшь закрытую банку в крепких руках, раскрутишь в ней всё содержимое, что там в ней было, к чёрт… в смысле вверх тормашками, и поставишь резко потом на стол. Внутри в ней всё ещё дико кувыркается, перемешивается. И не понятно пока, где верх, где низ, и вообще, за каким это х… в смысле к чему это всё было?! Это я в натуре и есть сейчас, армией раскрученный, на голову поставленный, если образно. И не знаю я еще себя, только же все начинается. Ещё утро моей жизни, если образно. Ещё не встал человек, не поднялся… Именно! Не встал, не поднялся, только глаза раскрыл, а тут тебя, оба-на, мешком по башке, бабах, в смысле в армию, и смотрят, ну как она тебе, наша жизнь, пацан, ничего или еще добавить по тыкве?.. Если образно…

Есть ли ещё какие таланты у нас? Да есть, вроде… Конечно, есть. А у кого их нет, в наши-то годы?

Вот теперь можно рассказать и об оркестре. О дудках…

До армии с военным духовым оркестром я никогда не встречался. Правда, обычный духовой оркестр иногда приходилось слышать, но мимоходом. В лучшем случае, когда он из оркестровой ямы играл «Гимн» страны на торжественных мероприятиях, либо «Туш» на награждениях, и еще, быть может, какой-нибудь вальс — «На сопках Манчжурии» или «Осенний сон» с «Тоской» вместе. А в основном, в худшем, это были надрывно скребущие, жалобные звуки похоронных процессий. О-о-о, как увидишь на улице блеск белой или желтой меди, хитро закрученного какого-нибудь духового инструмента, сразу понимаешь: где-то, значит, похороны. Ууу… Уши затыкаешь, глаза в сторону и быстренько-быстренько так сваливаешь куда-нибудь подальше от этих звуков и этого места. Похороны — очень и очень неприятное зрелище для живого мира, тем более молодого. Такое вот негативное отношение у меня воспиталось «гражданкой» к духовой музыке и духовому оркестру на момент прихода в армию. Причём — помню! — звучали оркестры всегда не профессионально, не стройно, как-то визгливо… невкусно и противно. Да и выглядели музыканты как разномастный и разноцветный сброд: молодые, совсем молодые, старые, совсем старые, длинные, низенькие, средние, толстые, худые, лысые, патлатые. В шляпах, фуражках, в рубашках, костюмах, туфлях, ботинках, штиблетах. Кто — как, и во что горазд. Жалкое и убогое зрелище.

То ли дело «джаз-бэнд», «биг-бэнд», «диксиленд», «инструментальный ансамбль», наконец. Это эталоны! Это да! Ну, например, оркестр Глена Миллера или Олега Лундстрема, или Тбилисский ансамбль «Орера», или Белорусские ВИА «Песняры», или… да мало ли.

Но первая встреча с военным оркестром (там, в учебке) перевернула и изменила представление о месте военной духовой музыки в моем сознании. Не оценить значение, красоту и достоинство военной духовой музыки я, музыкант, безусловно, не мог. Судите сами: почти безупречная стройность и чистота звучания оркестра — это раз. Бравурный, жизнерадостный, патриотический репертуар — это два. Единая форма одежды, причём, военная, с погонами, портупеями, начищенными сапогами — это три. Внешняя слаженность действий, серьезность и дисциплина музыкантов — это четыре. Блеск и нищета… Стоп! Что-то не то вписалось! Причём тут какой-то роман о каких-то куртизанках?.. Конечно же, не при чём! Созвучность подлая ненароком выскочила-проскочила, подвернулось, так сказать, ёлки-палки, извините! Конечно, у наших музыкантов «блеск начищенных инструментов», вот что я хотел сказать, блеск инструментов, да — это уже пять. Непременное участие военного оркестра во всех торжественных мероприятиях, как самого полка, так и военного гарнизона в целом — это шесть… Что ещё? Уже не мало, говорите? Согласен. Достоинств действительно набралось на вагон и маленькую тележку.

И вот я, никогда не думая и не мечтая, неожиданно для себя попадаю служить в военный оркестр. Притом, заметьте, в важную его часть: в ритм-группу. Буду играть (представьте!) — на круглых, больших медных тарелках! О, эти тар-ре-елки! Э-это пе-есня! Теперь я точно знаю, какой в военном оркестре самый важный инструмент… Люди, все знайте — это тарелки! Причем, я это утверждаю на полном серьёзе. Я полюбил военную маршевую музыку сразу, а через полгода и эти тарелки. Я даже берусь утверждать, что тарелки в военном оркестре — это как томатная приправа в борще. Яркая вспышка неукротимой (не побоюсь этого слова) сексуальной энергии! Чёткий ритмичный штрих! Игривая синкопа! Темперамент! Блеск! Украшение и вдохновение всего оркестра. Причём всё это в одном месте и всё сразу. Прелесть! Кстати, кто с этим будет спорить, и отрицать, достоин дуэли, причём, немедленно. Оружием я выбираю — тарелки. Только они. Кто сильнее бабахнет, тот и победил.

Я утверждаю, оркестр без тарелок — это не оркестр, борщ без приправы — это не борщ, рыба в море, но без плавников — просто бревно. И всё в жизни фигня, если вы не играли в военном духовом оркестре.

Не буду отрицать, к этому убеждению я пришел не сразу (это было бы не честно), не в один момент. Это, выпив натощак стакан «Зверобоя» можно мгновенно из вертикального положение перейти в горизонтальное. Это да! Это запросто! Это я проходил, — плавали, знаем. А в случае с военным оркестром, я бы, наверное, сказал так: я попал в военный оркестр, как будто случайно и неожиданно для себя схватился за поручни вагона скорого поезда, чуть не вырвав при этом обе руки, от неожиданности и удивления, когда он пролетал мимо меня на всем своём ходу. Вися на руках с внешней его стороны, я долго и с трудом болтался, телепался, держась за тонкие, холодные и скользкие поручни. Старался не упасть, сучил ногами, подтягивался, рискуя сорваться, бился об железо, пока всё же сумел-таки, забраться в этот подвернувшийся для меня случайный вагон… Если образно, то, пожалуй, что так.

Попав в военный оркестр, мне пришлось в очень быстром для себя темпе, всё заново в музыке переосмысливать, осваивать, учить, запоминать. Да-да, и ведущие партии тарелок, конечно: ис-та, ис-та, ис-та, ис-та, ис, пш-ш-ш, цык, бздынь, цык!..

Пока я все это осознал и освоил… О-о! Дирижер не одну сотню раз останавливал оркестр и, серьезным образом, на сложно переводимом языке, прививал мне любовь и уважение к этому инструменту. Так, например, в сердцах, сквозь зубы: «Ёп…тыть, Пронин! Ну, что ты, там, понимаешь, шлёпаешь этими своими тарелками… Что, а, я спрашиваю? Это же тарелки, Пронин, тарелки! Понимаешь? На тарелках играть, Пронин, это тебе не по пи…де ладошкой хлопать! Понятно, я говорю, нет?» Этот пример меня ставил в тупик. Я не мог понять, а зачем вообще по… в смысле, по этому мягкому женскому, нежному и желанному органу ладошкой хлопать, вроде ж не для того! Непонятно. Да и вообще, о таком приеме никогда и нигде я раньше не слыхал… ни в шутку, ни всерьез. И опыта, откровенно сказать в этом, у меня, вообще никакого, чтоб опереться… Но, раз говорит дирижер, значит, знает. Не уточнять же, тем более спорить, — засмеют. Я говорил, — «так точно!» — и бабахал ими, шипяще-звенящими, невольно размышляя о том заманчивом и желанном органе, по которому даже ладошкой можно. А как это?

Именно так, целых полгода меня мудро и терпеливо наставлял военный дирижер оркестра майор Софрин, при поддержке и активном участии старшины Харченко и других талантливых воспитателей музыкантов-сверхсрочников: «Да-да, парень, это конечно… это тебе не ладошкой по… ней, понимаешь!»

Запомнить на память весь большой и сложный репертуар оркестра вначале было очень нелегко. Казалось бы, что мне, баянисту, почти свободно читающему с нотного листа, выучить однострочную партию каких-то тарелок. Конечно, ерунда, конечно, запросто! Да, говорите вы? Ну, ну! И я тоже так вначале думал, пока не открыл нотную тетрадь. А там — епись её ети! — китайская грамота! Попробуйте, не зная всего произведения, запомнить мелодию, обращаю ваше внимание — мелодию! — партии тарелок в партитуре из сплошных: тсс! тсс! тсс! тсс!.. (так вот тридцать два или шестьдесят четыре такта шлепанья), тсс! тсс!.. Потом два такта: тсс! тсс! тсс! тсс! пш-ш, цыт! пш-ш, цыт! Затем, опять: тсс! тсс! тсс! пш-ш, цыт! пш-ш, цыт! и снова тридцать два такта: тсс! тсс!.. и так далее! А всего в репертуаре оркестра двадцать пять— тридцать произведений.

За полдня, так намашешься этими красивыми, блестящими медными тарелками, глаза от удивления становятся такими же круглыми, как и сами тарелки. Спина, плечи, руки болят и вся грудь в синяках. Почему грудь в синяках? О, это знают только музыканты-тарелочники, и это наш профессиональный военный секрет. Секрет! Нет-нет, я сказал секрет, и не просите!.. В конце концов, я же в армии служу, ни где-нибудь. Должен же у меня быть хотя бы один военный секрет или нет? Конечно, должен. Вот я и говорю, граждане-обыватели, завидуйте: это и есть моя настоящая военная тайна!

На освоение всего репертуара у меня ушло ни много, ни мало, всего каких-нибудь полгода, пока я, наконец, смог вот так вот свободно и (почти!) без ошибок играть в военном оркестре, куда бы его потом не заносила воля командования и коменданта военного гарнизона. Уже достойно и на память знал не только свои партии, но и партии большого и малого барабанов, вот! Нет, я не вундеркинд. Здесь всё просто — эти три инструмента всегда работают в одной связке. Да и сами марши я уже знал наизусть — такую-то красоту, да не запомнить!

Своим упорным трудом и правильным шлепаньем, добился-таки я достойного места своим тарелкам между буханьем большого барабана и дробной сухой россыпи малого.

Кр-расота-а, братцы-товарищи!

Военный оркестр, потому что… Военный!!

28. Святая святых. Да это ж оркестровка!

Военный оркестр в полку располагал двумя большими специальными рабочими комнатами. Одна из них — каптерка-канцелярия. Просторная комната с двумя, по боковым стенам широкими стеллажами. В одном из них, за глухой зеленой шторой-портьерой, на полках, хранились музыкальные духовые инструменты и складные пюпитры. Там, в тёмной, тихой и спокойной глубине стеллажа, часто, в основном после ухода домой дирижера и старшины оркестра, спокойно «гасились», в смысле спали, старослужащие музыканты-срочники и некоторые из сверхсрочников-музыкантов. Те из них, кто по тем или иным причинам плохо ночью спал, или совсем не довелось, не был дома. Ну, например, на внеочередной «тревоге» был, или срочной какой «рыбалке»!

С другой стороны комнаты, тоже в стеллаже, тоже за зеленой портьерой, висела наша начищенная парадная форма и всякая разная ансамблевая и концертная амуниция, включая противогазы, портупеи и разную сменную обувь сверхсрочников, включая их дежурные носки.

В каптерке — это неофициальное название канцелярии оркестра, находились еще два больших тяжелых шкафа очень древнего возраста со стеклянными дверцами. Шкафы были доверху набиты нотной литературой настолько, что задние стенки их постоянно выдавливались, местами отрывались, и часть нужной (вот чёрт, ну где же она, понимаешь?) музыкальной литературы неожиданным образом с полок куда-то исчезала. По требованию старшины, мы, срочники, подняв пыль, переворачивали вверх дном всю каптерку (ну куда же она…), неожиданно находили пропажу за шкафами. Энергично руководимые старшиной оркестра и частью сверхсрочников, очень хорошо понимающих толк в руководстве любыми видами работ, мы, срочники, тужась и кряхтя, отодвигали шкафы и доставали эту злосчастную бумажку или нотный сборничек. Затем уж, восстанавливали общий порядок в канцелярии — но не в шкафу. Шкафы с нотной литературой — «не моги!» — это хозяйство и богатство концертмейстера оркестра, старшины Харченко. Никто, кроме него, не знал, где и что там лежит, и, главное, саму систему, по которой нужно было искать ту или иную партитуру в этом нотном хранилище. Производственный беспорядок в шкафах, от разного постороннего любопытного глаза вышестоящего проверяющего начальства, скрывали закрашенные белой краской стекла с внутренней их стороны, и маленькие надежные навесные замочки, свободно открывающиеся любым подвернувшимся гвоздиком.

В комнате находился ещё один, не менее важный для музыкантов предмет — небольшой канцелярский стол. Относительно цвета скатерти вы уже догадались? Правильно, тоже, в гармонии со стеллажами, под зеленой, но выцветшей и затертой локтями, накидкой. Это рабочий стол и бесспорное место дирижера и концертмейстера нашего оркестра, почти трон, святое место. И куча младших родственников к нему, то бишь стульев. Стулья, в отличие от добропорядочного стола, от старости или небрежного к ним отношения, могли неожиданно, совершенно легкомысленно и свободно разобраться на мелкие детали, и незадачливый военнослужащий резко, и с грохотом, оказывался на полу. Конечно, под восторженный вой и радостный хохот всего состава оркестра. За это мгновенно и достойно, в устной форме, конечно, попадало Володину, как старослужащему-срочнику (а кому же еще?). «Почему так плохо ремонтируются стулья у нас, в конце концов, понимаешь, а? У вас что, Володин, времени нет или руки не тем концом вставлены, я спрашиваю?»

Нет, руки у нас, по крайней мере, у некоторых, вставлены нормально, так сказать, как задумано, по партитуре. И эти подлые стулья мы клеили постоянно, и очень добросовестно — это точно. Еще и верёвками их стягивали, для прочности закрепления. Но сверхсрочникам нравилось таким вот образом хохмить друг над другом. Специальным образом ими подготовленный стул-подлянка, был одним из невинных методов развлечения для всех музыкантов оркестра. А что такого? Скучно же…

Тут важно было одно, чтобы майор или старшина, даже случайно, не сели на очередной стул-заготовку, и чтоб стул развалился не в первую секунду, а попозже, во время репетиции, например. Это был высший музыкально-хохмический пилотаж. В середине звучания какого-нибудь величественного марша, с шумом падающий на пол музыкант, отлетающий пюпитр с ворохом разлетающихся нот, горохом сыплющиеся деревяшки стула, «напольная» поза и беспомощное выражение лица незадачливого музыканта, неожиданно для себя, да и для некоторых других, вдруг грохнувшегося на пол — это, конечно же, что-то! Это нужно видеть! А тот аккорд, который от неожиданности взял и на котором завис оркестр, не один в мире концертмейстер-аранжировщик не запишет. Это вам не простая банальная «кикса», это всегда — нечто! Со вкусом, и вздохом! Дирижер же, вздрогнув от испуга, в сердцах швырнув дирижерскую палочку в угол комнаты, с яростным возмущением набрасывается на всех сразу:

— Что вы себе, ё… вашу мать, позволяете? Обнаглели, понимаешь. Детский сад тут развели мне, понимаешь. Это репетиция, понимаешь, а не бардак тут… или что? — возмущенно кричал он, вытирая пот с лица, лысины и багровой шеи.

— Беспорядок…

— Ну, наглость…

— Чёрте что!.. — как биллиардные шары стучат, щелкают возмущенно друг о друга и о борта слова. Старшина, да и все остальные, с раздосадованными и сердитыми лицами, с негодованием крутят головами, ищут наглеца, подстроившего эту неожиданную неприятную пакость оркестру.

— А кто это?..

— Чёрте что!..

Конечно, это не мы, это не срочники. Срочников, это точно не касается. Все знают — это может быть кто угодно, только не срочники.

— Товарищ старшина, — гневается, серчает, как всполошенный петух, дирижер, — найти мне немедленно! И немедленно же наказать этого наглеца: пять суток ареста от моего имени. Понятно?

— Так точно, — вполне искренне рапортует старшина, — Найти и пять суток…

— О-отпуска… — чья-то тихая, язвительная, шёпотком, подсказка.

Ну что ты будешь делать!.. Ехидный смешок, разливаясь по смущенно-раздосадованным лицам музыкантов, напрочь портит картину расправы над «барабашкой».

— Кто это щас сказал? Кто это, а?.. Это вы, Краснов?

— О, опять Краснов! Я-то причём здесь, та-ащ майор? Я вообще молчу.

— Вот и молчите, если не хотите пять суток ареста.

— Хмм!

— Хмыкает он еще тут… инструмент бы лучше почистил.

— А что инструмент-то вдруг виноват?!

— Ма-алчать всем! Разболтались, понимаешь… Никакой дисциплины, никакого порядка. Товарищ старшина, обратите внимание на дисциплину… внешний вид и готовность оркестра к занятиям… Бардак, а не оркестр.

— Есть!.. — Мямлит старшина, теряя причину и следствие.

— Так, вот!.. — Внешне успокаиваясь, ставит командирскую точку майор.

Весь оркестр аж дважды возмущен, взбудоражен. Все крутятся на местах, ищут вроде бы хулигана. Но найти злоумышленника, по его — должно бы — радостному или ухмыляющемуся лицу здесь, в оркестре, не возможно. Как говорят: «Чуваки, не тот Агдам!» Музыканты, как все артисты, умеют лицо держать, — будь спок! А уж, военные то… я вас умаляю! У музыкантов на лицах сейчас, у всех до единого, неподдельное возмущение и явное осуждение. Угадать злоумышленника невозможно. Все чисты и невинны, как ангелы. Получается, что его здесь, мягко сказать, вредителя, просто и быть-то не может. Помитинговав, спустив пары, в конечном счёте, всегда сходятся на одном: «А и нечего было, понимаешь, задницей елозить!.. (Это в адрес пострадавшего) Сидеть нужно было аккуратно, как все, и не срывать людям репетицию, понимаешь». Попадало, естественно, пострадавшему. А кому же ещё! «На стуле тихо сидеть надо, аккуратно, не дёргаться…»

— Десять минут перерыв. — Устало машет рукой дирижер.

— Орке-естр-р… — энергично дублирует старшина…

Автор же этой хохмы, злодей тот подколодный, радостно и с удовольствием открывается всегда сам и только после занятий, за пивком или «борманом». На всякий случай уточню: борман, это не тот, который партайгеноссе Борман у немцев, а тот, борман, который вино-бормотуха у нас. Попросту говоря, тоже — «борман», но свой, как Агдам. Вроде не одно и тоже, а всё одно получается, что враг, но приятный для «организму сперва». — Именно так сверхсрочники обычно о «бормане» отзываются. Это к общему сведению про нашего и ихнего Бормана.

29. Здравствуйте, товарищи музыканты…

По прямому, канцелярскому назначению сам стол-трон использовался мало: когда дирижер был в комнате, когда Харченко раздавал нам задания срочно размножить, переписать от руки новые партии из партитур или когда выписывал увольнительные в город, пожалуй, и всё.

Все предметы в комнатах-классах по-хозяйски основательно, жирно пронумерованы чёрной, с потёками краской, соответствующими инвентарными номерами. Наличие и свежеокрашенность всех предметов в канцелярии, и в оркестровом классе тоже, периодически проверялись разного рода и уровня очень серьезного вида комиссиями — всё ли у них здесь на месте?..

Большую же часть времени на этом столе сверхсрочники, до работы или после неё, играют в карты — яростно расписывают «пульку». Играли на деньги по-маленькому. Это естественно, откуда у сверхсрочника могут быть деньги, к тому же лишние, а уж, тем более, большие… Ставки были не большими, но играли всегда азартно, проигравший покупал пиво — летом из бочки, зимой в бутылках. Непременно, как пить дать! О том, что бочку со свежим пивком уже подвезли (можно начинать играть), со всей ответственностью информировал Петр Кабанов. Заядлый картежник, бабник, говорят, любитель дармового пива (на халяву прокатиться у нас любят не только музыканты) и хороший трубач. Он («чуваки», только для дела!) был тесно знаком с толстой продавщицей того пива на углу кинотеатра «Молодежный». Уже по дороге на работу он предвкушал приятный, мягкий и прохладный глоток пивка… или, что совсем не хуже, стаканчик «Агдамчика» либо какого другого «бормана». Одно было плохо — это произойдёт только после работы. Но кайф, есть кайф. Кайфовать ведь, товарищи-лабухи, можно и от ощущения предстоящего кайфа, да? Вот!.. Это как вечный кайф получается. Короче, Кабан уже с утра балдел.

Утречком, вваливаясь в каптерку, он, потирая руки, тут же провоцировал не разогретую ещё толпу музыкантов-сверхсрочников на карточную пулечку: ну что, «товарищи-лабухи», распишем, быстренько, пока майора нет, а?

«Кабан» был всегда в курсе: когда и какое пиво-свежак привезут. Бочка ведь у него всегда была и на пути к работе и, естественно, обратно. Любитель пива и «Агдама», но, часто не имея на это личных средств (моя Лялька, падла, опять заначку всю вычистила!), он пользовался чужими. Всегда, всеми правдами и неправдами старался выиграть или занять деньги, под клятвенные, естественно, обещания всё вернуть с получки или с пайковых. Большая часть сверхсрочников оркестра дружно и с азартом разделяла основные жизненные принципы «кабана»: непрерывно стреляли деньги друг у друга и где могли, где получалось… После репетиции музыканты группками, в разных вариантах, под одним главным лозунгом: «А не вмазать ли нам винца?..» с энтузиазмом кучковались в этом направлении. И получалось…

Часть наших музыкантов отлеплялась от той бочки уже в сумерках, около девяти вечера или чуть позже… «Ни-ичего подо-обного, чувак, как-кой на х… патру-уль, мы же по гражданке. Ну и что, что галифе и хромовые сапоги — а мы без погон. П-пусть это никого не беспокоит. Чуваки, у нас же личное вре-емя… А говорим мы только за дружбу, и ни к кому не пристаём… Кто матерится? Я?! Никогда!.. Мы о рыбалке говорим. Кстати, а вы, товарищ, не рыбак, нет? Ну, значит, охотник. Тогда, слушай сюда, земляк, у тебя башли с собой есть?..»

На следующий день на разводе, командир полка с высоким презрением и тяжелым сердцем в голосе, делает дирижеру, а значит и всем музыкантам, очередной, последний втык, относительно музыкантов-сверхсрочников, которые: «…Опять позорят, понимаешь, честь военнослужащих. Честь нашего полка! Вечером в нетрезвом виде пристают к гражданским, понимаешь… Стреляют у них деньги на вино, понимаешь. Позор! Хорошо, что их опять задержали дружинники, а не патруль, па-аешь, вот уж тогда бы я… Кстати, пятый — а кто пятый? — мне докладывают, товарищ майор, там было пять ваших музыкантов, пять! Так вот, пятый из них убежал! Струсил! Не по-мужски поступил, не по-военному это… Может, скажете нам, всем здесь, товарищи музыканты, сейчас, честно, кто этот пятый с ними был, а? Кто?.. Молчите!.. А еще музыканты… Не стыдно? Товарищ майор, предупреждаю в последний раз — в последний! — еще раз попадутся ваши музыканты, всё… Получат от меня на всю катушку. Ясно? По десять суток!»

С периодичностью раз в неделю, всё повторялось. Менялись только нюансы историй, их гармония, а канва произведения, действующие лица, и «втыкающие» — от зама по строевой, до командира полка и обратно — оставались.

Когда денег не было, а это было почти всегда, музыканты-сверхсрочники играли на шалбаны по носу или по ушам. Весело получалось, но всегда серьезно. Проигравшие, пару дней с расстроенными лицами светились потом вспухшими лбами, красными, с фиолетовым уклоном носами и пухлыми, с малиновым отливом ушами. Их дружески, чуть свысока и ехидцей, поддерживали: «Крепись, «чувак», такова «се ля ви»! А не умеешь играть, не х… садиться! Хи-хи!» В любом случае эмоции перехлестывали через край, как среди игроков, так и среди болельщиков. Шум, дым, хохот и подначки, распирали объём комнаты, как пар под крышкой кипящей кастрюли. Только самые взрослые из сверхсрочников, Фомин и Харченко, старшины, снисходительно морщились и ехидно усмехались, глядя на этих взрослых «дурил» со стороны, и никогда в этом не участвовали… Да ещё мы — срочники. Мы не играли, нет. А на что сверхсрочникам, извините, с нами играть — «дай, дядя покурить», что ли? Нет. Все знают, денег у нас вообще нет, да и в город мы не выходим… совсем уж редко.

В комнату, 8.45 (неожиданно, как ему всегда кажется), входит дирижер и останавливается. За пару секунд до этого карты сметаются со стола по карманам играющих. Присутствующие и активные зрители успевают раза два— три махнуть в воздухе руками, как лопастями вентиляторов, взвинтить сизый табачный дым, и привести лицевые мышцы в подобающее встрече с начальством приличествующее, уважительное состояние.

«Орке-естр, смир-рна! — зычно командует старшина — он всегда ближе к двери, и, в наступившей тишине, делает несколько шагов навстречу офицеру. — Товарищ майор, за время вашего отсутствия, — торжественно сообщает старшина Харченко, — в оркестре происшествий не произошло. Старшина оркестра старшина Харченко». Майор, держа руку чуть на отлете, как Сталин на трибуне Мавзолея, стараясь не дышать ядовитым воздухом, укоризненно оглядывает своих подчиненных:

— Ууу!.. Всё игра-аете… — как приговор, с безысходной грустью угадывая, устало произносит он. Искоса оглядев всех, всё же здоровается. — Здравствуйте, товарищи музыканты!

Музыкантов учить здороваться не надо.

— Здравия-желай-та-арщ-майор! — мощно и слаженно рубят музыканты. Получается это у нас всегда здорово — громко и чётко, как наш ответ Чемберлену или… кто там сейчас нашей стране жить мешает?.. Нака-сь, мол, выкуси. То бишь знай наших!

— Во-ольно, — почти умиротворенно отмахивается майор. Он знает, наше радостное образцово-показательное приветствие слышно, наверное, даже за пределами города, не то что в штабе полка, но и Политотделе дивизии, что более важно, Такой слаженный рёв, да не услышать! Можно бы и на голоса, кстати, расписать… прищурившись, майор смотрит на концертмейстера Харченко.

— А накури-или-то… Филиппов! — Найдя взглядом своего любимчика валторниста (они оба из Чувашии), дирижер, по-барски недовольно морщась, дает указание. — Что такое, Филиппов, понимаешь, дышать нечем, а?.. Проветрите помещение. — Фф-фу!..

До обеда мы репетируем в своём оркестровом классе. Это наверху, на четвёртом этаже.

Оркестровка — большая пустая комната, задрапированная таким же зеленым бархатом для звукоизоляции. Стулья, пюпитры, небольшой дирижерский помост-возвышение, дирижерский же пульт и крепкий стул. К этому можно добавить имеющиеся, но не существенные для репетиций предметы: двойную дверь, выключатель, четыре люстры и два больших окна на городскую улицу, наглухо закрашенных белой краской, чтоб, значит, музыканты света белого не видели. Но мы, срочники, с этим не согласны, процарапали там, где и сколько надо, чтоб визуальную связь с внешним миром не терять, быть в курсе, ежели чего! Хоть и третий этаж, а женские фигуры разглядеть можно, когда нужно!

До начала занятий музыканты, разбредясь по классу группами или поодиночке, «раздуваются». Специальными упражнениями, извлекая звук, разогревают мышцы лица, губ, «дыхалку». Разогревают и пальцы… В начале духовики на разные лады берут каждый свою нотку и с разной силой тянут этот звук, прислушиваясь к нему и настраиваясь. К всеобщей громкой какофонии примешивается… Стоп! Кстати, о какофонии. Вы представляете, из каких двух слов состоит слово какофония?.. Да, да, именно! Теперь, вам понятно, какая музыкальная громкая «фония» стоит в это время в оркестровом классе? За-бал-денная! Так вот, к всеобщей громкой какофонии примешивается резкая прерывистая дробь малого барабана и громкие хлесткие удары большого… То мягко, то агрессивно, прорезая общий музыкально-шумовой кавардак, звучит глиссандо на тромбоне… вверх, вниз, вверх, вниз. Николай Эпов балуется, выпучив глаза и надув щеки, прогоняет на своей «тубе» звучание самых низких её звуков — бу, бу, бу, бу, бу-у-у! Просто так, для «разогреву» шлепают, шипя и звеня, тарелки… Трубачи, взяв терцию, разогреваются попеременно на мажорных, минорных гаммах, гоняя их в разных темпах вверх-вниз, тоже настраиваются. Кларнетисты, саксофонисты, флейтисты, на разные лады, в разнобой, соревнуются в скорости исполнения форшлажистых пассажей. Упражнения у них звучат то связно — легато, то отрывисто — стаккато. И темп, соответственно, то быстрый, то медленный. Альтушки, поддакивая, тянутся за своим старшим братом, баритоном — ис-та, ис-та…

Заняты все. Музыканты готовят свой амбушюр, пальцы, память и инструмент к исполнительской работе.

Минут через двадцать, старшина оркестра, щёлкая дирижерской палочкой по краю деревянного пульта, властно прерывает музыкальный хаос-беспорядок, приступает к настройке всего оркестра. Взяв одну нотку, все музыканты подстраивают звук своего инструмента до возможного абсолюта его точности. Старшина Харченко, чуть склонив голову на бок, чутко прислушивается к звучанию… у него самый-самый, говорят, абсолютный слух! Он, чуть недовольно морщась, показывает рукой: кому подтянуть звучок, а кому нужно чуть-чуть занизить. Потом настройка оркестра проверяется на звучании в общем аккорде. Прислушиваясь, старшина поднимает дирижерской палочкой звучание оркестра на «форте», затем, резко опустив, слушает исполнение на «пиано»: «Так, так… Угу… угу!..» — Удовлетворенно кивнув головой, ставит точку — пойдет! — уступает место дирижеру. Если майора нет (где-то ещё, понимаешь, ходит там, в своем Политотделе, светится), сам начинает репетицию.

Час сорок минут упорных занятий, и мы прерываемся на первый перекур. После высоко возвышенной музыки, как-то неудобно сразу говорить о прозе. Нужен какой-то бы мягкий здесь переход, к низменной прозе солдатской жизни. Очень бы вот хорошо бы… Но его, перехода, в реальной жизни нет, скорее наоборот… И мы обойдемся без переходов… Ради правды жизни. Ради неё.

«Ур-ра, перерыв!» — это видно в блеске глаз музыкантов, суетливых движениях их рук, быстренько укладывающих инструмент на свое место, на свой стул, и ног, заплетающихся в растопыренных ножках своего пюпитра, и попутно в других… Мы — срочники, бодро подпрыгивая несемся в туалет и, с определенной надеждой, в «курилку». Сверхсрочники же наоборот, важно и солидно, идут не спеша, не торопясь. Тому есть причина. Они знают, что мы, срочники, опять сейчас будем у них клянчить в худшем случае — закурить, в лучшем случае — докурить. Наших-то, солдатских, денег хватает на сигареты (кто еще этого не знает?) не более чем на два дня, и всё, потом — голяк! Мы мгновенно переходим в разряд активных и назойливых «стрелков». Это конечно неприятно, но приходится клянчить, надоедать и унижаться.

— Ты, чувак, не обижайся, — почти спокойно, как школьнику, постепенно накаляясь, разъясняет очередному «стрелку» сверхсрочник, — сам, понимаешь, прикинь хер к носу. — Загибает пальцы. — У нас в день два-три перерыва помноженное на пять — вас, курящих, пять стрелков, так? Так. Это все умножить на пять-шесть дней в неделю… Да всё это потом перемножить на четыре… Сколько уже получилось?.. О-о, чувак, можешь и не считать — до хрена и больше! — Сам уже удивившись результатам даже приближённых подсчётов, с раздражением отмахивается сверхсрочник, — ни хрена себе, сколько тут действительно денег на ветер получается! — И совсем уже распаляясь. — Тут только на вас одних горбатиться надо. А мне еще родной жене нужно что-то отдать, детям, алименты, и долги кое-какие вернуть, и себе на сигареты отложить, и на заначку — на пивко, с «Агдамчиком», и… О-о! Всё, хорош, отъеб…! Заеб…ли! — Орет. — Нет у меня больше закурить! Нету, сказал… — Видя, что, пожалуй, перегнул палку, к срочникам ведь тоже очень часто приходится обращаться, а это чревато равноценным отказом, что конечно же не желательно. Понимает, нужно делиться. Чуть мягчеет. — Ладно, тебе — только тебе! — курнуть дам. Но, чувак, последний раз. Всё, больше никто не подходите ко мне, и не просите. Нет! Понятно? Все отъеб…! Нету у меня. Вон, у Пилы стреляйте, у него еще целая пачка (Пила это, надо понимать, Геннадий Пильщиков, сверхсрочник, альтушечник).

— Чего-о-о? — взвивается неожиданно подставленный Пильщиков, видя, как пять пар глаз срочников, разом вилкой втыкаются в него. — Какая пачка? Откуда она у меня взялась, чуваки, вы что? Я сам уже неделю без денег, сам, как падла, стреляю. Да он понтит, чуваки, не верьте, на меня стрелки переводит, ну! Вот хитрый, гад! Нету у меня ни одной. Даже бычка. Вот, смотрите! — хлопает руками чечетку по карманам. — Дупль-пусто. Клянусь!.. А у него, жмота, точно есть, и в заначке еще одна. Я видел… Ха, ха!

Шутки шутками, но очень часто сверхсрочники раздражаются вполне конкретно, на полном серьезе. Нервными все становятся, злыми, как собаки, особенно ближе к концу месяца, перед их зарплатой.

Да всё мы, срочники, понимаем, чего там, не тупые. Но, сами-то они ведь курят… Значит, надежда есть. Вот и ходим за ними, как хвосты, вот и канючим, преследуя… Может, они где и бросят неосторожно окурок, может и удастся кому выпросить… когда… Но обычно докуриваем всё то, что оставят нам сверхсрочники. Так вот.

Проза.

Конечно, проза, голимая, к тому же!

Солдатская…

30. Вхождение в канву…

Первое время, в связи с моим приходом в оркестр, дирижер гонял весь репертуар оркестра — вводил меня в состав. Сверхсрочники ехидничали по поводу моих ошибок, нервничали: «Това-арищ майор, ну чё одно и тоже играть, пусть «молодой» отдельно всё выучит и сдаст старшине, а потом и будем все вместе играть…» «Р-разговоры, пожалуйста, прекратите!.. — обрывал дирижер, щелкая очередной, еще целой, дирижерской палочкой о пульт. — Внимание! Приготовились… Третья цифра, вторая вольта, из-за такта… все вместе… Тара-ра-ис!..»

Несколько позже, в феврале, из оркестровой службы округа пришел очередной утвержденный репертуар к майскому параду. Нужно было срочно готовить несколько новых маршей и несколько видоизмененных трактовок старых. Все, естественно, отвлеклись на новые вещи, срочно начали разучивать майский репертуар. Работы у оркестра всегда было очень много: и разводы на занятия, и строевые, и репетиции, а к параду добавились еще и сводные, и даже ночные… А у меня нагрузка была итого больше, ведь после обеда я садился за баян.

Юрий Володин, серьезный взрослый парень, он был действительно для нас стариком (почему-то призывался на службу с двухгодичной отсрочкой!), срочно передавал мне свои музыкальные партии в ансамбле. Он тогда исполнял все ведущие аккомпанирующие партии от хора, до солирующих в инструментальном квартете, во всех жанрах ансамбля песни и пляски.

Партии порой были довольно сложными, требовавшими хорошей техники, легкости и определенного мастерства. А я ошибался, сбивался, не тянул темп — нервничал. Пальцы долго не хотели приходить в норму, в рабочее состояние. К тому же, всё написанное нужно было запомнить, знать наизусть, играть без нот, только на память…

Подгоняло ещё и понимание того, чем быстрее я заменю Володина, тем у него больше шансов (хоть на неделю!) раньше уйти на дембель. Дирижер не один раз, при всех, хитро улыбаясь, обещал Володину: «Ну, а что я, что я? Как вот Пронин тебя заменит, Володин, так вот и сразу, ну!..» В этом, я всей душой стремился «старику» помочь. Юрка, подбадривая меня, похлопывал по спине: «Давай, давай, моя смена, старайся, молодой, служи. Родина и я, тебя не забудем!»

Мы все, и не только в оркестре, знали и гордились, что наш Юрка Володин, в числе очень и очень не многих ходит в город в вечернюю школу, в десятый класс. Учится! Представляете? Невидаль! Экстраординарный случай! Каким-то невероятным образом Политотдел дивизии взял да и разрешил нескольким солдатам третьего года службы, естественно отличникам боевой и политической подготовки (а Володин точно был отличником) посещать, под определенным контролем Политотдела полка, вечернюю школу — неподалёку от самой части, в районе какого-то завода. Где это, я не знал, из части я тогда еще не выходил — не было времени, да и к чему… У Юрки получалось, что именно к своему дембелю и должен был он тот аттестат получить, и уволиться из армии. Относительно этой учебы, Юрий мне по-секрету сообщил, что один аттестат у него уже дома есть, но второй не помешает, да и перед поступлением в институт хорошо бы кое-что вспомнить — уже пять лет после школы как…

Серьезность его намерений, сама учеба в армии, в вечерней школе, причем, на отлично, и выбранный им ВУЗ нас всех (и сверхсрочников и майора, и Коновалова — нашего ротного) просто потрясали. Мне, например, даже представить себе было трудно, что он готовился поступать в московский университет, причем, не куда-нибудь, а на физический факультет. Представляете, солдат-срочник, из Хабаровска и в Москву, в МГУ и на физфак. Каково, а? Обалдеть! Очень уж высокая была, на наш общий взгляд, поставленная Володиным планка, невероятно высока… Мы все, а я так уж точно, гордились и уважали нашего Володина. Вечерами он, правда иногда, отвлекался от занятий, но только на вечернюю зарядку, и на кинофильм в клубе. Так-то ж кино!

Кинофильм, причем любой — это большой солдатский праздник! Только больные его могли пропустить, которые «лежачие» в санчасти, и то не все, некоторые все же приползали, в смысле, добирались. Да еще те не присутствовали, которые на «губе», на гауптвахте, то есть. Просто под замком потому что.

Кино — это огромный праздник не только солдатской души, но и тела. Это как пить дать. Аксиома, — железная, при чём! Почему — и тела, чуть ниже… В начале, про душу. Мы, солдаты-срочники, от всей души — руками, ногами, чем хотите — поддерживаем мудрый лозунг, что из всех искусств, для солдата, важнейшим является — кино. Это точно, это для нас. Мы, любое кино можем смотреть хоть сутками, да хоть и неделями, только давай! Потому что, почти на два часа! — в зале можно забыться от угнетающей серой монотонности, отупляющей армейской обыденности, запахов, положений уставов, и прочих матов. В кресле или на полу, в проходах или на подоконниках, можно прямо с головой, не раздумывая, бултыхнуться в яркие и сильные киношные страсти. Можно страстно любить и ненавидеть, великодушно прощать и достойно мстить, можно мечтать, строить, завоевывать… Можно сопереживать! Можно жить! Да-да, жить! Лишь бы… женщин там было побольше, молодых и красивых, и чтоб хватало на всех. Товарищи-люди, какое это счастье, почти два часа! — жить другой, не такой противной, яркой человеческой жизнью. О-о-о!.. Это если про душу… Но кино вещь очень оказывается универсальная, она и на «физику» солдатского тела очень хорошо влияет — «плавали», знаем! — на биохимические и психофизические его параметры… от каждой отдельно взятой боевой единицы, до, суммарно, значит, всего подразделения, далее, всего полка, потом соединения, армии… И, страшно сказать, всей обороноспособности страны! Представляете? Потому что в кино, люди, можно спать! Да-да, спать! И это не протест авторам и кинопроизводителям, наоборот, большое им спасибо! Для восстановления расшатанной психики и уставших солдатских ног и тела, не дожидаясь пока свет в зале погаснет, можно сразу же уснуть, что невероятно солдату полезно То, что надо! Это здорово! Это «цымус»!

Часть благодарных зрителей всегда так и поступает, сладко храпит на любом фильме. Хоть свежий киножурнал «Техника молодежи» показывай, хоть «Ералаш», хоть «Зелёный фургон», хоть… — без разницы. Половина благодарных зрителей всегда спит. Но они, это обычно молодые и часть салаг, сидят не у экрана, от середины зала и дальше, и практически никому не мешают. Храпят себе и пусть храпят на своей галерке, не орут же, правильно, не пинаются и не дерутся. Жаль только, что во сне — спал, знаю, — эти два часа пролетают как одно мгновенье… Мгновение, мгновение, мгновение!.. Как сон, как утренний туман… Короче, люди, правильно там кто-то говорит: кино — для солдат — мощное воспитательное средство… Главным образом правильно потому, что помогает солдату отвлечься и забыться. И не важно, что в сотый раз показывают «Броненосец Потемкин», или «Солдат Иван Бровкин», или «Ленин в Октябре», опять же «Карнавальную ночь», «Оптимистическую трагедию» или какой другой часто рвущийся на склейках фильм… Не важно. Лишь бы он, фильм, был не вообще, а в частности, здесь и сейчас. И чтоб не рвался, и чтоб долго… И чтоб свет не включали… И чтобы сразу две-три серии. Тогда это вообще класс, тогда… Потому, что кино… А кино… Кино — это, вам, братцы, не только, па-аешь, кино… а мощный воспитательно-восстанавливающий психику и физику солдата фактор.

Всё остальное время Юрий Володин усиленно занимался: геометрия, тригонометрия, математика, физика, органическая химия, неорганическая химия, литература, история… Его книги и учебники, портя армейский антураж, громоздились обычно на подоконнике, в углу, в каптерке. Служебные наряды?.. Какие наряды, вы что? Он же «старик», кто и куда его может поставить? Разве только сам. А он же не дурак, с чего бы? Нет, он всё время что-то читал, штудировал учебники или решал разные задачки по физике. Внешне Юрий, вроде не очень складный: высокий, с узкими плечами, правда развитой грудью — слава гантелям! — сильными руками, мосластыми худыми ногами, с худой кадыкастой шеей. Володин упорно по утрам бегал кроссы, таскал у нас в каптерке разборные гантели и большую холодную гирю. Даже обливался ледяной водой по пояс! Готовился таким образом к дембелю. Как из космоса на землю!.. Или наоборот! Зрелище было потрясающим! Такое самоистязание для меня, например, было просто не понятно, кроме занятий на инструменте, конечно.

Вот в таком рабочем состоянии я и служил, с октября по май месяц следующего года. Днем видел только ноты, вечером, в роте еще пару-тройку часов «танцевал» в наряде, чтоб служба, значит, мне медом не казалась. Где-то тёр, что-то мыл, но, уже старался сачковать. А как музыканту иначе? В армии иначе нельзя. Нельзя сидеть на двух стульях — и сам напряжён, и задница устает… Я уже очень хорошо понимал: мне, мои пальцы рук нужно обязательно беречь, хотя бы ради досрочной демобилизации Володина. Они только-только начали отходить от болячек той «учебки». Только-только сошли зудящие, шелушащиеся серо-фиолетовые цыпки. Ох, как стыдно было перед музыкантами за мои руки! Как стыдно!

Эти полгода и вообще весь первый год — никаких для меня праздников, никаких выходных! — слились в одну тонкую, больную струну на одном нерве. До вечера я, музыкант-срочник, живу почти как человек, в хорошем творческом исполнительском режиме, а потом… Эх-х, б… вспоминать не хочется!

Унизительные для нас условия были, в основном, созданы почему-то командиром роты и, с его ведома, поддерживались сержантами. Причём доставалось, повторяю, только первогодкам, особенно нам, прикомандированным. В этот свой первый год, я вообще ничего в полку не видел, кроме сложных и интенсивных репетиций днём, а вечером грязной работы. Из расположения части не выходил, на свежем воздухе до весны практически и не был, за исключением разводов на занятия, строевой подготовки и разной вечерней и ночной беготни вместе с ротой.

Оркестровка! класс! столовая! каптерка! плац! казарма! туалет! курилка! плац! класс! туалет! оркестровка! плац! каптёрка!..

Вечный кайф называется. Как в анекдоте про слона и зайца.

31. А где Лиманский?

— Р-рота-а, стро-оиться на вечернюю прове-ерку-у! — с некоторыми элементами проскакивающей бодрости, громко кричит дневальный.

Вечернюю проверку здесь, как правило, проводит ротный, поэтому гремим сапогами, резко торопимся в строй. Встают все, и прикомандированные, это само собой. Дежурный быстро наводит внешний порядок в строю, идёт докладывать в канцелярию. Через пару минут появляется ротный — брови насуплены, на белёсом лице написано яркое недовольство. Шапка (летом фуражка) висит где-то на затылке, кокардой чуть набок. Правый погон кителя над ремнем портупеи дыбится изломом. Звездочки на погонах вышарканы и своими концами развернуты в разные стороны. Широкие мятые пузырящиеся галифе, на ногах старые, подбитые толстой резиной, разношенные хромовые, гармошкой собранные сапоги. Выражение лица и внешний вид говорят сами за себя: перед нами офицер-неудачник, гундежник и зануда. Мы, солдаты, заранее уйдя в себя, предусмотрительно чуть отключившись, с тоской, настраиваемся на долгий ритуал предотбойного экспромта-представления. Что будет сегодня? Кого будут е…?

— Чё качаемся в строю, давно не тренировались? — Риторически справляется старший лейтенант, неспешно, с пятки на носок, прогуливаясь вдоль строя. — Спа-ать ещё, я вижу, нам ра-ано, — внимательно приглядываясь к стоящим в строю солдатам вроде раздумывает вслух ротный, советуется, и совсем уж мирным тоном интересуется. — Дежу-урный, кого нет на проверке?

— Все, товарищ стар-шлант. — Четко докладывает дежурный, уже зная что дальше последует. Знаем и мы. — За исключением: суточного наряда, двух в санчасти, один на губе, трое в командировке, один работает.

— Как это работает? В это время? Кто? — запнувшись, через недоумённую паузу, удивленно вскидывает брови ротный.

— Ефрейтор Лиманский, в штабе, — мгновенно рапортует дежурный.

— Лима-анский?! — ротный, как бы споткнувшись замирает, через секунду гневно и громко кричит. — Нем-медленно его в стр-рой. В строй этого поганца-«писца». Бег-гом, я сказ-зал! Бег-го-ом!

— Есть, в строй! — кидает руку к шапке дежурный сержант, поворачивается к дневальному. — Эй, дневальный, Егоров, ёпт, бегом в штаб за Лиманским. — копируя интонации ротного, громко дублирует команду сержант. — Р-ротный приказ-зал, мол, бегом его в стр-рой. Бегом!

Дневальный, а он уже давно в позе «на старт», срывается с места, гремит сапогами по проходу, хлопает дверьми и исчезает в лестничных и коридорных лабиринтах.

— Р-рабо-отает он, понимаешь… Я покажу ему… Работник тут, понимаешь, нашелся, — заметно накаляясь, ворчит себе под нос командир. — Я ему щас… — Заложив руки за спину, нервно прогуливается вдоль строя. — Все подшили подворотнички? — думая о своём, это видно, спрашивает дежурного. — Все приготовились на завтра?..

— Так точно, та-ащ стар-шлант. — С показной обидой и стопроцентной убежденностью в голосе, сообщает дежурный, сопровождая командира. — Все!

— Ну, ну. Ща-ас посмо-отрим… — усмехаясь, скрипит командир.

С дальнего левого фланга его неожиданно перебивает чей-то осторожно-спокойный, но явно недовольный голос:

— Товарищ старший лейтенант, ну, отбой вообще-то… Пора.

— Кто это там?.. — Не оборачиваясь, останавливается ротный, отлично понимая, кто его может так вот нагло прервать. — А-а, это ты, Егоров… — угадывает ротный, и, ёрничая, благодарит. — Спасибо, что напомнил. — И через паузу, серьёзно и спокойно командует. — Третий год отбой! — Милостиво разрешает старослужащим переместиться в свои койки.

На левом фланге возникает сдержанное оживление, шум, неторопливое шарканье сапог, клацанье расстегиваемых блях ремней, легкий смех, одобрительные возгласы: «Давно бы так… Дембелей уважать надо… Спокойной ночи, Родина. До дембеля осталось…»

— Ну-ну, там!.. — Коротко отмахнув от себя дембельский шум, ротный поворачивается к строю, — Так на чем мы остановились?..

В строю, остро завидуя дембелям, остались стоять срочники второго и первого годов службы. Салаги и молодые. Солдаты стоят чуть раскачиваясь и переминаясь с ноги на ногу. Строй тупо, отводя глаза, ждёт.

На лестнице и в коридоре возникает громкий усиливающийся топот, словно два железных сейфа кто-то спешно по ступеням сверху самокатом кантует.

Резко, как вышибленная, распахивается дверь…

Кстати, о технике безопасности молодого воина при прохождении такого рода дверей… Важный вопрос. Но всё очень просто: один, два раза получишь в полный рост, хотя бы одной створкой, сразу научишься. Запоминаем, если за дверьми казармы тихо — можешь влетать. Свободно, и легко. С любой скоростью. Хоть туда, хоть обратно. Если за дверями доносится нарастающий шум, лучше отскочи, пережди. Целее будешь. Солдатская мудрость. Аксиома.

Так вот…

Как вышибленная распахивается дверь, влетает дневальный, за ним, чуть отстав, катится холёненький, на ходу спешно застёгивая ворот гимнастёрки, колобок, трудяга писарь. Это Лиманский.

— Това…

— Та-ак!.. Лима-анский! — Перебивая доклад, радушно разведя руки в стороны, улыбается ротный. — Ты, дорогой наш, пач-чему не в строю? — любезно вопрошает, как бабушка за столом любимого внука за случайно не вымытые руки.

Вся рота, не поддавшись дружескому тону, наблюдает встречу крокодила — на его территории — с зазевавшейся на водопое сухопутной добычей. Кабанчиком, например, на которого и похож сейчас взъерошенный ефрейтор Лиманский. Хоть и осоловело, но невольно все улыбаются… Что-то будет!

— Так я это… приказ же командира полка же выполняю, товарищ стар-шлант. — Чуть обиженно, с легким волнением, пытаясь сохранять личное как бы достоинство, но с вызовом, почти убедительным тоном сообщает писарь.

— Какой еще такой приказ… же?.. — продолжает придуриваться командир уже понимая, что у Лиманского снова приготовлена железная отмазка. Но безнаказанно, просто так пропустить нарушение ему, командиру, никак нельзя, «люди» командира не поймут. «Народ» же-ж не поймет, па-аешь.

— К утру готовлю сводные ведомости на подпись… — уже назидательно, как ребенку, сообщает писарь, и подчёркивает. — Командиру полка.

— Ах, к утру-у… — вроде не замечая, на кого он руку поднимает, иронизирует ротный.

— Вы это о чем, та-ащ стар-шлант? — обижается писарь.

— Ни о чё-ом! Что ты в погоны вшил, а? — Находит-таки серьезный повод для разноса командир. — Что это такое у тебя, я спрашиваю, а? — тычет пальцем в аккуратненькие, с едва заметным отклонением от уставных, погончики ефрейтора. — Зайдешь ко мне в канцелярию, после отбоя, вот о чём. Понятно?

— Так точно! — ефрейтор злыми глазами смотрит на ротного, просто ест его.

— Встать в строй! — Не глядя на «наглеца», грозно отмахивается ротный, понимая, с Лиманским у него прокол, выстрел в молоко.

Писарь обиженно надувает губы и с недовольным видом, показательно вразвалку, встает в строй. На его лице четко написан приговор ротному: «Хорошо-хорошо, я встану. Но завтра ты за меня будешь отвечать… Будешь, будешь! Как миленький. Вот тогда и посмотрим, кто кого на култышку натянул».

Он служит уже второй год, мы знаем, причем, не где-нибудь, а в штабе полка, и некоторые его вольности, в плане нарушения режима дня, например, или щеголеватости в форме одежды, он это знает, ему все равно простят. Такое уже было, и не один раз… Все, да и ротный хорошо это знают.

«Ну хотя бы видимость абсолютной беспристрастности и своеобразной справедливости командир соблюсти же должен, да? — это мой внутренний голос разговаривает со мной, пока ротный голосовые связки перед строем разминает. — Должен! — сам с собой соглашаюсь. — Если ротный не наорет, кто ж его тогда боятся и уважать будет, а? Да никто. А как же тогда командовать? А никак! Так, что ж тогда в армии будет? А ни хрена тогда в армии не будет… бардак будет, вот что! О-о, а вот это уже плохо! Этого допустить нельзя. Конечно нельзя. — Соглашаюсь. — То-то! Пусть себе орёт, пусть придирается ротный, если ему надо… Да пусть, кто ему мешает орать-то?! Никто! Ну вот!..»

К этому мы уже привыкли, мы понимаем. Армия — это такая большая-большая игра… для наших командиров. А мы — маленькие-маленькие такие оловянные солдатики… для них. Да так мно-ого нас, тут, це-елое войско! Двигай туда-сюда фигурки на доске, воюй, па-аешь!..

Вот и смотрим на нашего ротного как бы со стороны: да пусть себе пузырится, всё равно впереди «отбой». Понимающе переглядываемся в строю.

Таким вот образом — по разным мелким поводам — мы стоим уже около часа. Из глубины спального помещения опять слышится тот же недовольный и капризный голос:

— Ну, това-арищ старший лейтенант! Ну отбо-ой же, пора же спать!

Ага, это нашим дембелям яркий свет под потолком мешает.

— Ты еще не уснул, Егоров? А говорил, спать хочешь? — по-бабьи хихикает ротный, иронизирует так.

— Тут уснешь с вами. — Несколько дембельских недовольных голосов вразнобой, громко подхватывают, ворчат со своих коек. — Пробежались бы лучше что ли, чем людям мешать спать!..

Вот засранцы, сами уже в койках, а нас подъёб…

— Ох, ох! Ты посмотри, какие они нежные, уснуть они не могут, понимаешь… — И, приняв какое-то решение, резко поворачивается к строю, зычно горланит. — Р-рота-а, сми-ир-рна! — Подтянувшись, строй немо замирает. Неужели, гадство, бежать придется, написано на лицах. — Та-ак, — наслаждается ротный командир произведенным эффектом. — Второй го-од… отбой! — резко, как из ружья, выпуливает команду, и с преувеличенным вниманием смотрит на свои наручные часы. — Та-ак, та-ак… Время идёт… Идёт!

Второй слог главной команды ещё не отзвучал, а из строя уже срываются — ошпаренные так не смогут! — сшибаясь в проходах солдаты второго года службы. Ну, наконец-то! Их задача сейчас одна, быстро и в нормативе отбиться, чтобы «Коноёбов» не доё… в смысле не доставал, даже случайно чтоб не зацепился. Чтобы отбой для них прошел без дополнительных тренировок, чтобы быстрее уснуть, чтобы быстрее забыться. Мы, молодые — нас это никак не касается — вяло стоим, наблюдаем это представление, тяжко вздыхая и жутко завидуя, устало переминаемся с ноги на ногу, понимаем, подходит и наша очередь.

Второй год службы, салаги, уложились в норматив, уложились, ёлки-палки, к сожалению, говорит кислое выражение лица командира роты, а жаль! но, ещё же молодые, извините, есть. Вот они, голубчики, стоят, покраснев, тараща глаза… Спать, они, понимаешь, хотят, баиньки, да? А вот хрен вам! Щас!

— Ну, что, — обращается к более чем на две трети похудевшему строю командир, — проверим внешний вид или сразу в наряд пойдем, а?

Мы чётко понимаем, никаких других «или» не предполагается, в вечерней программе нас ждёт только наряд, а уж потом…

— Лучше бы спать… товарищ стар-шлант, — просительно, как в школе, произносит кто-то… Действительно, чего терять!..

— Ни хрена себе! — как ждал, удивленно восклицает ротный. — Спать им хочется! А мне что ли не хочется? — Глубоко засунув руки в карманы галифе, назидательно, с пятки на носок прохаживаясь перед строем, с воодушевлением поясняет. — Я в ваши годы, например, на вашем вот месте, знаете, как пахал? О-о! Не дай вам Бог, понимаешь! А они — спать!.. Спать, это… — заметно распаляясь, начинает философствовать ротный, — это, понимаешь, нужно еще заслужить. Я вот…

— Ну, това-арищ старший лейтенант… Ну сколько ж можно, а? Ну, отбой же давно, а? — это уже по настоящему сердятся недовольные дембеля. — Вас же молодая жена дома, ждет, ну!

Вот сейчас они молодцы! Хорошо тут сказали! Могут здорово нас сейчас выручить. Мы уже едва стоим… Осоловевшие от усталости, сонливости, нудности, униженности и бесправности нашего положения. А впереди — мы знаем — нас все равно ждёт ещё главный воспитательный процесс — работы во-внеочередном наряде. У кого-то наряды идут в количественном накоплении. У других — одни гасятся, другие появляются. Но всегда ясно одно — в нарядчиках недостатка у ротного нет. Хоть, пожалуйста, все, хоть половина их, хоть любая часть строя, но они есть всегда. Как не быть? Вот же ж они… Голубчики… чики… чики!

— Ни хрена, жена подождёт. Ты, Егоров, за мою жену не беспокойся, там всё железно.

— Ага, уже всё давно заржавело, наверное… — доносится громкий шепот с тех коек. В дембельской стороне одобрительный хохоток и смех. В строю явное понимание и ехидная поддержка: «А действительно, чего он здесь делает, если молодая жена дома? Мы бы, на его месте, сейчас, ни секунды бы не размышляли, уже бы съеб… убежали бы к ней. Точняк! А он?!»

— Та-ак, р-разговор-рчики в стр-рою! Я вот дам вам сейчас… заржавело, понимаешь. Ишь, ты, заржавело! У нас не заржавеет, не боись. — И вдруг зло рычит на стоящих в строю солдат. — На-апр-ра-ву… В распоряжение дежурного по роте шаго-ом, марш, — все!

Давно бы так… Вяло повернувшись, понурив головы, шаркаем сапогами в сторону дежурного. Лучше уж так, чем стоять и мучиться. Раньше начнем работать, раньше закончим.

— Днев-вальный, свет, бл-л…! — зло и коротко несется с коек дембелей.

— Ну хватит уже ора-ать, а то щас всех подниму, — еще по инерции грозит ротный, давая отмашку дневальному, — гаси, че смотришь, балбес!

Гаснет свет…

Наконец-то всё же гаснет. По этому приятному поводу слышатся одобрительные комментарии «стариков»: «Дошло!.. Наконец-то… Спокойной ночи, Родина!.. Дневальный, бля, не вздумай ночью — «рота, подъем», громко орать… пиздюлей получишь!» Ну, это они всегда так, это нормально, хотя угрозы не без основания.

Где-то еще слышится возня и скрип коек под умащивающимися телами солдат. Вразнобой доносится тяжелый надсадный кашель. Громкое и сладкое позёвывание. В дембельской стороне, под одобрительные комплименты, испустив неприятные газы, громко бабахнула чья-то дембельская задница. В противоположной стороне, в стане салаг, кто-то осторожно повторил, получилось это позорно слабо, как пародия на предыдущий звук, так верещит детский надувной шарик, спуская. Легкий, вспыхнувший было смех, в поддержку ответной акции, мгновенно утух, прибитый прилетевшим с дембельской стороны тяжелым с подбойкой сапогом, с грозным наставлением: «Не умеешь, cалага, не берись без разрешения. Еще раз повторишь, будешь со свистком в жопе до нашего дембеля ходить!»

Бурный дембельский одобрительный смех, льстивое хихиканье, чей-то громкий невнятный шёпот…

Тёмное душное марево сна накрывает солдатские койки.

В стороне туалета, и всех рабочих комнат наоборот, возникает и повисает шум начинающейся обычной вечерней работы нарядчиков. Гремят вёдра, тазы, хлопают двери, шаркают пятки сапог… Всё как всегда, всё как обычно.

Армия… Армия… Армия!

Командир роты, старший лейтенант Коноводов, не спеша, руки за спину, прогуливаясь, уходит. Сначала к нарядчикам, глянуть, чё-почём, потом уходит в свою канцелярию.

Через пятнадцать минут с коек, в кальсонах и сапогах на босу ногу потянулись в туалет желающие покурить и отлить. Это старики и некоторые салаги. Молодые, те бы давно уже спали… Но они — вон они, с тряпками упражняются, не до сна им. Почему через пятнадцать минут, вы спрашиваете? А раньше в туалет нам выходить нельзя, запрещено с коек вставать. Почему? Почему-почему… А хрен его знает, почему — армия же!

Армия… Армия… Армия!..

32. Одна треть…

Как никогда раньше Новый год подошел быстро и незаметно. Первый — мой, многих из нас, новый год в армии. Для нас, молодых, он ничего особенного, в общем-то, и не значил. Мы ведь, по армейским меркам, ещё только-только пришли… Нам ещё, значит, трубить и трубить!

Ротный, и все командиры, проведя 31 декабря перед отбоем большой шмон всего нашего имущества (привычная процедура на предмет изъятия запрещённых уставом вещей и предметов, а сегодня, главным образом спиртного), пожелав нам счастья в наступающем новом году, в половине двенадцатого ночи ушли, и до утра вроде и не предвидятся. Понятно, чего им здесь с нами сидеть? Не совсем же сумасшедшие, правда? У всех у них свои семьи! Да и Новый год — это не какой-нибудь там, обычный выходной день, а большой семейный праздник. Понимать надо! Мы понимаем. Ушли они, в общем.

На ротных часах 23.35.

В казарме свет погашен, в кроватях тепло, уютно…

«Лежим, паря, однако…» — балуясь так, вслух говорит Ара, копируя язык чукчей.

В глубине казармы, над тумбочкой дневального тускло светит дежурная лампочка. За окном морозная ночь, но светло, сыплет снег… Идет снег! Как и положено под Новый год. Там всё красиво и романтично… а тут! Мы — я, Артур, Генка Иванов, Валька Филиппов, лежим на своих скрипучих койках и разговариваем. Вспоминаем, рассказываем, каждый свой, самый интересный Новый год там, на гражданке. Несмотря на то, что тема праздничная, рассказы звучат грустно и тоскливо. Мы все очень хорошо сейчас представляем, как у нас, у каждого, там, дома, собрались родные, друзья, подруги, рассаживаются за праздничными столами… нас вспоминают, думают о нас… А мы… А мы… А мы вот здесь!

Там, на столах, и дымящиеся пельмени, и мясо жареное, и картофельное пюре, тефтели и солененькие огурчики, и селедочка «под шубой», и помидорчики, и пирожки… Шампанское!.. Музыка… Мда…

А мы вот тут!..

По радио вот-вот громко прозвучит: «Бам! Бам! Бам!..» — это Куранты на Красной площади своим боем известят страну о приходе Нового года. Торжественно все встанут и радостно сдвинут в центре, над столами, свои бокалы… Целоваться начнут, поздравлять друг друга, желать здоровья, счастья!

А мы вот тут!..

От всего этого наваливается тоска, сдавливает горло, душит… Опять подступают слезы, хочется уткнувшись в подушку разреветься… Безумно, до боли хочется домой. Прямо сейчас, вот так вот, раздетым, хоть босиком, хоть в чём, но домой… домой. Домой! Надоело! Как же здесь всё надоело, как здесь всё противно…

В разговоре наступает тяжелая пауза. Все мы в мрачных, грустных раздумьях-размышлениях… Зачем всё это?.. К чему? За что?..

Часы над тумбочкой дневального показывают уже без двадцати минут двенадцать. Через двадцать минут наступит Новый год! Наш Новый год! Первый новый год в кроватях армейской казармы. Бред какой-то, а не новый год!

Сна нет совсем. В мышцах, во всём теле усталость, а мозг, нервная система, взбудоражены, не хотят успокаиваться, не торопятся засыпать. Вся рота так. Одни солдаты лежат, другие бродят по казарме, громко переговаривая между собой, ждут наступление нового года. Это для нас он, молодых, в принципе маловажный ещё, а для кого-то это уже второй, для других и третий — счастливый! — последний, здесь, в армии. Этим ребятам можно завидовать, они уже отбабахали долг, уже манатки, можно сказать, собирают… Счастливые!..

Стрелки на часах вот-вот сойдутся на двенадцати…

Вся рота, уже привстав с подушек, тянет головы в сторону дневального, заглядывает на часы. И он, дневальный («повезло» парню тащить наряд в новогоднюю ночь!), стоит, задрав голову на часы, тоже смотрит. Все ждут.

…Одиннадцать пятьдесят две.

…Одиннадцать пятьдесят пять!..

В спальном помещении заметное шевеление, шум усиливается…

…Одиннадцать пятьдесят восемь!..

Все привстали, сели на своих койках. Дневальный, не спуская глаз со стрелок часов уже открыл рот, руку уже держит на выключателе, приготовился включать свет.

…Одиннадцать пятьдесят девять!..

Ещё минута!.. Мину-ута!!

За окнами казармы, неожиданно, беззвучно вспыхивают разноцветные гирлянды осветительных ракет, празднично высветлив всё вокруг… Там уже салютуют! Время!.. Сейчас… сейчас… Мы набираем дыхание… Но, не успеваем, кто-то из стариков не выдерживает, чуть раньше, всего на пару секунд, срывающимся от волнения голосом истошно, дико орет:

— Ур-ра-а!.. Ур-ра-а…

…а-а-а… — подхватывая, соединяясь, несется многоголосый рев по казарме. В нарушение устава, повскакав со своих коек, прыгаем, скачем, обнимаясь и хлопая друг-друга, поздравляем:

— Ур-ра-а! Распеча-атали-и!..

— Распеча-атали-и!

Орут все.

Наши «старики» — кто бы мог подумать! Гляньте, гляньте! — обычно спокойные, невозмутимые, неразговорчивые, недоступные ребята, сейчас прыгали, скакали, обнимались, дурачились вместе с нами. Они орали как сумасшедшие, радовались наступившему году, как сопливые пацаны.

— Де-ембе-ель! Ур-ра! Скоро де-ембель!.. Наш дембель, пацаны! Дожда-ались!.. Ур-р-ра! Бля!.. Полгода еще! Только полго-ода! Всего полго-ода-а-а-а!

Их счастью, казалось, не было границ, некоторые даже плакали от радости. Веселились и дурачился сквозь слезы все. Мы, молодые, глядя на это веселое сумасшествие, тоже орали за компанию и жутко завидовали этим дембелям, да и второму году, «салагам». Одни из них весной уже уедут домой, другим служить осталось каких-то полтора года, а нам… О! А нам еще трубить и трубить, как медным котелкам… Страшно сказать, еще два с половиной года… Ёшь твою в телегу… как долго!

— Ур-ра-а!..

— Ур-ра-а!

…а-а-а-а! — не затухая разносятся вопли по казарме. Дембеля, отплясав последний в их армейской службе дикий новогодний танец, укрылись ото всех в ленкомнате роты, закрывшись там, включили для «понта» телевизор и… Остальные, достав из загашников бычки и самокрутки, а кто и целые папироски, сгрудились в туалете на праздничный перекур, в перерывах, между затяжками, грызя вкуснейший засохший хлеб праздничной заначки, запивая водой из крана.

— С Новым годом, ребята!

— С Новым годом, пацаны!

— Дембель не за горами…

— Да здравствует наш дембель!

Уже в начале второго часа ночи, вся рота мирно посапывая, похрапывая, попукивая, покашливая, чихая, дрыхла, спала… Кроме тех, вновь испеченных дембелей и дежурного по роте, сержанта. И «осчастливленный» праздничным дежурством дневальный тоже, обхватив себя руками, свесив тяжелую, заваливающуюся на грудь голову, раскачиваясь при этом и поминутно вздрагивая, спал стоя, неудобно присев на угловатой деревянной тумбочке одной своей сплющенной ягодицей. Спал дневальный чутко, не как все, спал вполуха, — как кот на круглосуточном дежурстве, прислушиваясь к посторонним опасным и важным звукам.

Служба, она и есть служба: а вдруг, да, падла, ротный вернётся… а вдруг, да обход какой!.. И дежурный по роте, сержант, строго-настрого приказал: «Не спать у меня, блин! Секи тут всё, понял! Чуть, что — я в ленкомнате. Стукнешь!»

33. Танцы будут с девушками?!

Вечером первого января, в фойе клуба были обещаны танцы для военнослужащих и членов их семей. В то же время, за стеной, в кинозале покажут фильм «Карнавальная ночь».

Объявление о танцах — яркими, цветными красками по белому листу! — всколыхнуло, взбудоражило весь полк так сильно, словно весть о всеобщей досрочной демобилизации наших войск. Даже «полуходячие» больные, которые в санчасти, парадные галифе под своими матрасами нагладили, не говоря уж об остальных нормальных. В ожидании появления на танцах девушек, причем, их должно быть, как мы понимали, конечно же много, и все они должны быть непременно красавицами… Так все в тайне предполагали… Солдат и сверхсрочников собралось в зале больше, чем на обязательную для всех лекцию о международном положении. Под такое мероприятие — танцы с девушками! — в армии рассчитан, наверное, только строевой плац, а не какое-то там фойе клуба. Кто ж из военных проектировщиков знал про такое, кто ж мог додуматься! В общем, за час до начала в клубе собрались уже все хозяева. Битком. В воздухе запах сапожного крема с густым праздничным запахом хвои. Солдаты суетились, бегали туда-сюда, громко смеялись, с нетерпением ждали появления гостей. Ждали с внутренней для себя установкой — если уж не потанцевать, так хотя бы поглазеть вдосталь, в сласть, то есть… А что, нельзя?

Первую половину танцевального вечера играл, празднично и торжественно сверкая начищенной медью и отвязанными глазами музыкантов, наш военный духовой оркестр. А потом, из радиорубки, включили магнитофонные записи. Против ожидания, гостей было не очень много.

Женщины, в основном, были почему-то старые, вернее в возрасте, от тридцати… Правда, в красивых праздничных платьях, но в зимних сапогах. То сами с собой танцевали, то, с трудом вытащив, топтались с потеющими от стеснения, нескладными, как на ходулях, мужчинами — мужьями, наверное. К счастью, были и молодые девушки, были, а то бы весь вечер насмарку! Девушки, все в легких с вырезами, и спереди, и сзади, укороченных или колоколом платьях. Все они — с настоящими женскими округлыми прелестями и спереди, и сзади. «О-о! У-у-у!»— тяжело дышит, провожая голодными глазами каждую девушку, плотный строй хозяев вечера.

Стройненькие девичьи ножки, до умопомрачения соблазнительные, так и стрекочут туда-сюда перед глазами ошалевших солдат, в своих прозрачных тоненьких чулочках, в неправдоподобно изящных туфельках на высоких каблучках… Тук! тук! тук! Цок! цок! цок! — вбивают глубокие амурные чувства прямо в сердце каждого солдата, и даже глубже. Страшно возбуждают и вводят в восхищение и тупое оцепенение вконец одичавших, изголодавшихся в армейских казармах ребят. «У-ум! Так бы и задушил в объятиях!..» «О-о, эти ножки!..» «О-о, эта грудь!..» «Ух, ты, смотри, какая цыпочка!..» «О-о, эти бёдра, о, мужики, я не могу!..» «Ох, моя ласточка!..» Рвутся напрочь, наружу, мужские стоны с подтекстом: эту песню не задушишь, не убьешь…

Девушек было не много, не красавицы, но нарасхват. Соотношение нас и их, было — сто к одному, поэтому, смущающихся и краснеющих от избытка чувств и острого внимания девушек практически не выпускали из танцевального круга. «У-ум-м!» — рычали в задних рядах плотно окольцованного круга истосковавшиеся по-женской ласке молодые мужчины… «О-ох!» — вздыхали в передних, задыхаясь и завидуя тем, кто, танцуя, прикасался, прижимался к девичьим горячим телам. Наблюдали, засунув руки в карманы брюк, заломив набок вспухшее естество, чуть согнувшись пополам, для удобства, так сказать его сокрытия. Часто бегали в туалет… Ах!.. Ох… как жарко было в зале, как горели лица, как бурлили чувства…

…Оттоптали туфли сапогами,

Замучили,

Заели их глазами!..

Я не играл и не танцевал. В духовом оркестре танцы я пока не играю, там Леха Светлов стучит и левой, и правой рукой… Как это — и левой и правой? Поясняю, у нас в оркестре есть специальный такой большой барабан, для танцев. На нем сверху закреплена большая тарелка — играй один, называется. А не танцевал я потому, что не умею. Я же всегда, и до армии, на танцах только за баяном сидел, играл. Потому, значит, и не научился. Не умею я танцевать. А жаль! Как бы сейчас, бы, здорово, бы!.. От скуки и накатывающей тоски — чего просто так на девчонок глазеть, себя только расстраивать — пошел в кинозал.

…Пять минут, пять мину-ут,

Разобраться если строго,

Шаловливо стреляя глазками, нежно и убедительно поёт на экране изящная, как фарфоровая статуэтка Людочка Гурченко. Красавица Людочка — мечта каждого сидящего сейчас здесь, в зале, солдата. И сверхсрочника тоже, да и… генерала, наверное, если б тут сидел. А почему и нет, вон она какая вся вкусная, да аппетитная? Р-раз бы её, и в койку!.. И она этого хочет, хочет-хочет, это же всем видно…Тяну шею, пытаюсь увидеть первые ряды, кто там сейчас из офицеров присутствует?.. Не видно — я далеко. Зато получаю ощутимый подзатыльник — не крутись молодой, называется! В общем-то, справедливо. Но, по привычке, оглядываюсь, нужно запомнить, кто это там — сочтемся! Сзади сидит сверхсрочник «химдымовец» с девушкой, женой, наверное. Вот, гад, красуется перед ней… С ним не будешь разбираться, с ним нельзя. За него посадят. Дисциплина. Ну ладно…

«Эх, сейчас бы с ней… да в каптерку!» «Да раздеть бы её!..» «А я бы и не раздевая…» — на одном общем желании дышат распаренные солдаты.

По хохоту и смачным вскрикиваньям, в разных местах фильма, там, где хорошо смотрится, например, грудь героини, несутся фривольные комментарии: «Помять бы эти сиськи, щас!..» Где видны стройные ноги: «Такие ножки, да на плечи бы!..» Там, где она вытягивает губы для поцелуя: «Ох, засосать бы их!» Понимаю, — старших офицеров в зале нет. В передних рядах, там обычно, с боем, поближе к экрану, рассаживаются и лежат на полу вповалку те солдаты, которые еще интеллектом как бы не обзавелись. Или просто балуются, или дурачатся, вводя в смущение иногда присутствующих на сеансах разных женщин— военнослужащих и, иногда, их подруг.

Молодые девушки к нам на фильмы не ходят, а если и ходят, то это давно уже не «девушки», а, наверное, бабушки. Я ж говорю, за тридцать!.. Ни фигуры, ни лица, и ничего уже не стесняются… А вот девушки к нам ходить стесняются. Стесняются они к нам ходить, понимаешь, а зря… Хотя, что там зря, и правильно, что не ходят. Уж если такое, в кои-то веки, и случается, тогда фильм смотрят считанные единицы солдат. Остальные, весь зал, свернув головы, крутясь и сверкая в темноте глазами, перешептываясь, хлопая радостно ладонями по спинам друзей и своим ляжкам, при этом восторженно улыбаясь, разглядывают девушку. Иногда с довольно прозрачными комментариями в адрес её женских прелестей. К сожалению, девушки, эти нежные существа, из той далекой гражданской жизни, далеко не все и всегда могут понять или принять эти комментарии. А ведь это-то и есть самые настоящие, правда, несколько своеобразные мужские комплименты в их честь. Их образность и прямота — кратчайший путь к завоеванию женского внимания, к желанной победе, наконец. Мы ж солдаты! Мы ж все победители! У нас у всех девиз один: «Пришел, увидел, и сразу в койку, в смысле победил!» Поэтому, и коммент… вернее, комплименты у нас такие прямые. Это понимать надо! Всё от отсутствия времени, от занятости. У нас же «увольнительная», она же — «до…». Мы ж в армии! Мы ж за забором!

В Ар-ми-и…

Кстати, солдатский совет девушкам, прямолинейный!

Если какой-нибудь молодой девушке захочется понять, что такое настоящее внимание и настоящий успех в глазах молодых мужчин, причем, в глазах большого количества молодых мужчин, ей непременно нужно побывать в клубе любой воинской части на киносеансе. Она, этот восторг почувствует сразу, ещё свет не погаснет, а уж потом… О-о!

Яркое, как первый прыжок с парашютом, причем, в голом виде, не гаснущее с годами впечатление останется у нее навсегда, на всю жизнь, даже внукам рассказывать хватит.

А сейчас, здесь, солдаты, громко хлопая руками по ляжкам, притворно стеная и повизгивая, комментируют действия героини и других женщин в фильме.

Если вы нахмурясь выйдете из дома,

Если вам не в радость солнечный денек…

Сегодня, первого января, свободных мест в зале было невероятно много. Небывалый прецедент для клуба, экстраординарный, но и причина была тоже существенной — полк смотрел танцы! Танцевальные смотрины были в полку.

Только поэтому свободных мест в зале было действительно непривычно много. Я легко нашел ряд, место, где можно было ноги свободно вытянуть, хорошо там умостился, устроился. Почти разлегся, пригрелся… Фильм-то уже сто раз знакомый, я его уже тысячу раз там видел, на гражданке, да и… И, незаметно для себя, в этом тёмном и тёплом зале, как в нежном и мягком гамаке, пригрелся, расслабился, отвлекся… И сладко-сладко уснул.

Пять минут, пять минут…

Новый год наступил…Первый, для меня в армии!..

Бой часов раздастся…

34. «…А в нашей буче!..» Про ансамбль

Нужно сказать, что наш ансамбль песни и пляски, при военном оркестре полка, организован говорят совсем недавно: за три, три с половиной года назад до моего прихода в армию. У него еще нет своих традиций, нет отличительных черт, но, беря за эталон штатный ансамбль песни и пляски округа — а какой же еще? — мы, копируя его модель, уже создаем свой стиль — молодого, но с хорошим профессиональным уровнем, с пытливым, чуть нахальным лицом, милого эстрадного карапуза. Причем, последнее нужно обязательно отметить, всегда молодого.

Каждый год из коллектива уходят старики-дембеля, им на смену приходят молодые солдаты. Приходят с новым творческим потенциалом, с новыми возможностями, с возможно новыми жанрами. Ансамбль всегда физически и творчески обновлялся. Обновляясь, солисты поют лучшие современные патриотический и эстрадные песни. Танцевальный ансамбль, языком хореографии, «выплясывает» величие и мощь всех видов и родов войск и, конечно, всегда новую, любовную лирику.

Над нашим большим и разнообразным репертуаром очень тщательно работает старшина Харченко, концертмейстер оркестра, он же и второй худрук ансамбля. Мотается по этому, бедный Лев Валерианович, то в ансамбль округа, то в училище искусств, то в музыкальную библиотеку, то на телевидение, то в Дом культуры завода «Дальдизель», то в ДК «Энергомаш» — ищет, подбирает нам свежий репертуар. Естественно, достойный! К собранному Львом Валериановичем материалу с нахмуренным лбом подключается главный художественный руководитель ансамбля, наш майор. За ним, далее — включается острый глаз и высокий штиль Политотдела полка, потом уж, и сам Политотдел дивизии. О-о! Политотдел…

Политотдел дивизии, это наша самая высшая разрешительно-запретительная планка-инстанция. В этом важном и интересном разрешительно-запретительном процессе они, между собой, непрерывно всё что-то согласовывают, сверяют, выбирают и отбраковывают. Нам это хорошо видно по непрерывной беготне старшины и майора в эти политотделы. Они, бедные, то в полк, то в дивизию, то туда, то обратно, то в оба места сразу. Мы, музыканты и исполнители, в этом конечно же не участвуем. Нам это надо? Мы же — солдаты. «Ать-два, левой-правой, бегом, на месте стой, раз-два!» Это мы могём. Не могём, а могем!..

В армии, я уже заметил, нам думать-задумываться не надо. За нас есть кому думать. Для этого есть командиры — вон их вокруг сколько! — так нам внушают. Здесь всё для нас расписано, продумано, и рассчитано. Призвали тебя, молодого, ты отключись на несколько лет, и только выполняй. Отключись! Терпи и жди своего дембеля. Всё. Так положено. Я уже устал кажется это повторять, это армия.

Армия, армия…

Идём дальше… вернее, служим дальше. Мы, музыканты, получаем уже готовую — в верхах согласованную! — концертную программу, партитуру, расписанные концертмейстером партии, и тут же приступаем к репетициям.

Танцевальный ансамбль.

О, наш танцевальный!..

Танцевальный ансамбль строго по-расписанию, как и все остальные виды и жанры ансамбля, может репетировать на сцене клуба только днем — вечером зал занят. Вечером проводятся различные политмассовые мероприятия. Мы, ансамбль, сцену можем использовать только до восемнадцати часов. Всё как в аптеке. Весь день, и сцена тоже, всё расписано по-времени, и всё утверждено: когда и где репетируют солисты-вокалисты, когда инструментальный ансамбль, когда занимаются чтецы, когда репетируют другие отдельные жанры. Всё как по нотам.

Танцорам на сцене всегда жарко. По пояс голые, в тонких черных трико и танцевальных сапогах, они самозабвенно долбят сцену, как кузнецы-молотобойцы свои заготовки, причём, на совесть. Пол на сцене мягко и уважительно гнётся, слегка дышит. Я вижу и чувствую это, наблюдая и рассматривая весь репетиционный процесс со стороны, чуть отстранённо. Часто замечаю им: «Аккуратнее долбайте, вы, кони! Провалимся!» в подпол раньше времени, в смысле, в преисподнюю… Ребята, довольные, смеются, ещё больше стараются, ещё сильнее отбивают ногами. «Ну, ну, давайте-давайте, топчите комариную грудь!» Порой, от их вертушек-пируэтов пот, сопли и слюни в стороны летят, как на боксерском ринге. А уж, как стараются-то они, бедные, как стараются!.. Коленки свои разбивают прямо в кровь, никакие наколенники не спасают. Правду сказать, наколенников у ребят еще и нет, поэтому, они вяжут свои колени эластичными бинтами, точнее сказать, медицинскими бинтами. Но от этого: «х…ли толку?» — эмоционально констатирует танцор Васильев, разматывая после очередной репетиции окровавленные бинты. Трудятся парни на совесть. Это я вижу каждый день, я же у них аккомпаниатор.

…Тах, тибе-рике-дум, тибе-рике-тах, тибе-рике-дум, дум, дум. Тах!..

Сухо и воинственно звучит бубен в руках узбека Олега Усманова, с трудом (ну, наконец-то!) освоившего сложный характер и быстрый темп грузинского ритма.

Два наших грузина — Вахтанг Картвелишвили и Отари Хурцилава, надев свои национальные одежды с газырями и мягкие сапоги (да-да, мы все щупали, у этих сапог и подошва мягкая… Как же это в них можно на пальцах стоять? Это ж невозможно!), под воинственно звучащий бубен, они даже на репетиции яростно бьются на коротких железных мечах, высекая настоящие снопы искр, и разлетающуюся в стороны окалину. У танцоров одинаковый рост, одинаковая одежда, одинаковые мечи, одинаковые маленькие круглые выпуклые щиты… Только один грузин рыжий, жилистый, сухой, в танце нервный… Другой темный, слегка пухлый, внешне тяжелый, и лениво-спокойный. Добряк Отари Хурцилава и в танце не мог загораться (или не хотел почему-то!), от чего его рыжий партнер впадал в страшную ярость. Вахтанг, в сердцах отбрасывая меч в сторону, раз за разом прерывает танец, по-петушиному изогнувшись, нависнув над Отари дугой, бешено сверкая глазами и размахивая руками, громко кричит на Отари по-грузински:

— Вах, рас акетеб, рас акетеб?! — орет рыжий Вахтанг. (Что ты делаешь?!)

— Рас мохта? Рас мохта? — взвивается на крик темный Отари. (Что такое?)

Мы, присутствующие на репетиции, удивленно крутим головами, не понимая ни причины, ни языка… Чего это они так сильно друг на друга орут, как укушенные? Чего не поделили? Смотрим на них, как в игре в настольный теннис: шарик налево, шарик направо, шарик налево…

— Шен целвав ту пурмаризе зихар, а? Имодзраве, имодзраве мсукано да зармаци!.. (Ты танцуешь или за столом вино пьешь, а? Двигайся, толстый и ленивый!)

— Вах!.. Рас гадамекиде? Твитон ицеква! — машет руками Отари. (Что ты ко мне придираешься? Сам танцуй!)

— Вах!.. Ицеква! Ицеква! — Требует Вахтанг. (Танцуй!)

— Вах!.. Вах!

Оттарахтев между собой по-грузински, так же для нас неожиданно отскочив друг от друга, крикнув Назарову по-русски: «Давай!» — снова яростно хватаются за мечи, продолжают с прежней самоотверженностью танец-битву…

…Дум, тибе-рике-тах, тибе-рике-дум, тибе-рике-тах, тах-тах-тах!..

Грохочет в темпе бубен! Летят от мечей колючие искры! Бьются в танце воины!

Накаляясь, Вахтанг машет, хлещет мечом в убыстренном темпе, пытаясь, наверное, хоть таким вот образом расшевелить своего партнера. Теперь, мы видим, танцевальная сцена превращается в настоящее поле битвы. От сверкания стальных клинков со свистом рубящих воздух, злых, гортанных звуков, сопровождавших с каменными лицами, волчком крутящихся и прыгающих в опасном танце джигитов… Мы стоим, в удивлении раскрыв рот:

— Сейчас точно поотшибают друг другу головы… вот сейчас… сейчас… Эй-эй… как пить дать. Ох, сейчас, сейчас… Вот!..

— Эй, эй! Стой-стой-стой-стой!.. — Старшина оркестра Лев Валерианович, силой вырывает бубен у Олега Назарова — только таким образом, иногда, можно было прервать репетицию этого «горячего» танца — останавливает таки старшина очередную потасовку-танец. В очередной раз спасает джигитов от неминуемых, казалось, увечий. Танцоры, Картвелишвили и Хурцилава, пару минут еще, дико вращая глазами и тяжело дыша, кружат по сцене, как орлы перед приземлением, приходят в себя… Постепенно осознавая, лица у них меняют свои выражения, и вот они уже, коротко обнявшись, смущенно улыбаясь, отмахиваются от наших недоуменных взглядов: «Да ладно… что вы, ребята, ерунда — танец такой…» Ни хрена, себе, танец такой?!..

От этих, прямо скажем боевых репетиций, у них всегда синяки и ссадины на предплечьях, лодыжках ног… Если откровенно, мы не понимаем явную ярость и агрессию танца. Я тоже не понимаю, зачем этот почти явный натурализм?.. Итак уже для успеха танца всё есть: национальный костюм, настоящий грузинский тип лица, осанка, гортанные звуки, характерный ритмичный рисунок аккомпанемента, боевой сюжет. К этому же, мечи, доспехи, темперамент и экспрессия… Успех обеспечен. Чего ж ещё? Это же танец…

Заняты и репетируют все.

Политотдел и начальник клуба подыскивают и подбирают нам — для чтецов, например, репетиторов по сценической речи. Танцевальному коллективу — постановщиков танцев. Где-то заказываются, шьются, потом примеряются костюмы и танцевальному коллективу, и фокуснику, и жонглеру. Заказывается и изготавливается разный концертный реквизит.

Репетиции, репетиции, репетиции…

Участники ансамбля, это обычные солдаты срочной службы, наделённые, одарённые каким-либо определенным талантом и имеющие какой-либо опыт концертной деятельности. А можно и без опыта… Лишь бы талант сценический был. В основном все из художественной самодеятельности. Наш дирижер и неутомимый старшина Харченко, таких ребят, раз за разом, постоянно где-то находят. Кого целенаправленно, кого случайно — как меня, например, в учебке. В разных наших подразделениях на Дальнем Востоке, мы поездили, знаем. Ребята, все настоящие таланты-самородки, приходят к нам в ансамбль представляя собой обширную географию нашей страны, да и национальностей тоже. Каких только представителей национальности среди нас нет, кажется все есть — от «а», до «я». Один только Артур Дорошенко чего стоит.

Имя — Артур, фамилия — Дорошенко. Как вы думаете, кто он по национальности? Правильно, если вы не видели Артура, то, по-фамилии, сразу безошибочно определите — естественно, хохол. А вот, извините, ошиблись! На самом деле, родовые корни у него, с одной стороны, — айны! Да-да, именно айны!.. Вы не знаете кто такие айны? Ладно, не расстраивайтесь. И я не знаю. Никто, наверное, не знает, кроме Артура самого. Да и он наверное не скажет — откуда? Мы все знаем только о революционном прошлом своей страны, от семнадцатого года до последнего Партсъезда. Эти политические этапы главным образом и зубрим, не более. Всё, что за бортом нашей истории… не наше всё, чужое! А Артуру это вовсе и не мешает — он-то уже, сам по себе, уже есть. Вот он, объект, глядите, изучайте. Пишите, как говорится, диссертации.

А если все же с другой стороны подойти, расширить, так сказать вопрос: нанайцы, чукчи, айны, эвенки, эскимосы… кто такие, что за народности? Есть в этих понятиях что-нибудь для вас знакомое или нет? Что-то слыхали?.. Ладно, будем считать, что мы с вами уже люди образованные, нам уже есть о чем поговорить… Так вот, он, наш Ара, одной своей «генной» частью, как раз оттуда, из большого холодильника нашей страны. И айны, оказывается, очень древняя, и очень уважаемая в своих кругах народность, проживающая где-то на Северо-Востоке страны. К Полярному кругу ближе. Выше или ниже от него, точно не знаю, но где-то там. Да нам это и не важно. Живут они где всегда царствует «Дикий Колотун». Для сравнения: привычный для нас Дедушка Мороз, милый наш, славный Дедушка Мороз — это можно сказать только теплый предбанник к жаркой парной. Такая вот, разница в холоде.

А с другой стороны, оказывается, корни Артура в Японии! Именно там, где цветёт непередаваемо нежно-розовым цветом сакура; где умопомрачительно красивые куклы-девушки японской национальности изящно разгуливают в ярких и красивых кимоно; где гора Фудзияма непрерывно трубку мира курит; а вежливые крестьяне, трудолюбиво согнулись на мокрых плантациях риса… Где всегда тепло, море, и откуда встает солнце каждый божий день, каждый божий… Каждый божий день!.. В той, теплой и загадочной, при чём, не в нашей, социалистической, а как раз наоборот, в капиталистической стране Японии.

Как все эти ХГ и ГХ (холодные гены, горячие хромосомы) могло найтись, сойтись, объединиться и произойти, понять просто невозможно. Наверное, загадочные северо-восточные советские ветры с южными капиталистическими цунами в интимной схватке перепутались, скрестились и навеки спаялись в образе нашего Артура, ибн Алексеевича, свет Дорошенко. Каково?.. Теперь всё это в своем воображении слепите в крепкого, атлетического сложения парня с тонкой талией, толстыми, сардельками пальцами рук, круглыми щеками, широким, чуть приплюснутым носом. Добавьте к этому слегка восточный, с хитринкой, разрез глаз. Добрую и веселую улыбку с ямочками на щеках, на голове короткую, жесткую, наподобие сапожной, щетку упрямых тёмных волос… Взрывной, непоседливый характер… Это ещё не все.

У Артура неожиданно сильный, мягкий и глубокий певческий баритон, который он развивает с намеком на басок. При этом, прилично играет на баяне и уже осваивает гитару. Для более полного описания портрета нужно обязательно добавить, пружинистую походку матроса или бычка-боксера — как бы, слегка в раскачку так: во, как я могу, во! — задиристость, и постоянную готовность включиться в лёгкое или как уж придётся, нарушение дисциплины, и желание надорвать, если не разорвать, оковы ненавистного армейского распорядка дня. И всё это будет — Артур, солист-вокалист ансамбля, сын своих родителей. Любимец молоденьких девушек, и не только молоденьких… Призывался на службу с острова Сахалин, служить начал на Камчатке — почему-то медбратом?! — в армии, в принципе, и не такое бывает, успешно и вовремя переведен в Хабаровск, в наш ансамбль. Не женат… пока. Что ещё? Вроде всё. Он ведь еще молодой, всё ещё только начинается.

К этой творческой личности мы еще вернёмся…

Артур, яркое и колоритное украшение ансамбля и всего нашего коллектива молодых и энергичных музыкантов и артистов.

Иногда и мы, музыканты, по просьбе старшины, с удовольствием присутствуем (а вдруг, кого и знакомого найдем) при очередном отборе-прослушивании солдатских талантов, где-нибудь на далекой армейской точке.

Наш дирижер и старшина, всеми правдами и неправдами всегда и везде искали, и отыскивали очередного артиста, где бы он ни находился. Так нашли Артура Дорошенко, он служил на Камчатке. Танцора Пятина нашли в страшно холодном и заснеженном поселке Ванино. Солиста Тертычного и танцора Васильева — в Читинской области, Геннадия (Женьку) Иванова и Сашку Столярова в нашей учебке, Змарзлова и Мартынова на Чукотке, да и всех других, кого — где. В Иркутске, в Бийске, Челябинске, в Крыму, Мордовии, Узбекистане…

Богата талантами наша страна — и хвастать не надо! Всего много… Не счесть.

35. Ну, и как там, в глубинках этих?

А хреново там солдатам в этих глубинках, если откровенно. Вернее, если и в городе не сладко, то уж там-то и подавно. Точно! Проверено!

Мы — ансамбль (хвала Политотделу дивизии), часто выезжаем с концертами по нашим ближним и дальним подразделениям. Своим концертным творчеством помогаем солдатам, да и всем остальным — и прапорщикам, и офицерам, и членам их семей, их друзьям и другим друзьям этих друзей, немного развеяться, отдохнуть, от тяжелой солдатской службы, трудностей армейских буден, — затерявшихся в глубинах России маленьких армейских и рабочих поселений. Каждый наш приезд для них, и для нас тоже, большой праздник. Это и встреча с новыми людьми, и приятное изменение в опостылевшем распорядке дня, и праздничный обед для всех, и особая праздничная атмосфера в ротах, душах и головах солдат и всего городка или поселка в целом. И мы, и они, стараемся в грязь лицом не ударить — себя достойно показать, и на других посмотреть. Еще ж и танцы мы потом играем, о-о!..

Часто подразделения, где приходилось давать концерт, были настолько маленькими, что не имели достаточного помещения и размеров для всех нас. И нас, артистов, иногда на сцене бывало гораздо больше, чем самих зрителей… Но, блестящие восторгом глаза, довольные улыбки солдат зажигали нас, как маленькая спичка большую бочку с порохом… После концертов всегда и везде находили своих земляков, и не по одному… В этих поездках всегда было всё хорошо, всё здорово. Кроме одного: меня, и всех нас, всегда угнетали условия проживания и быт солдат, в тех обычных, но дальних армейских подразделениях.

Создавалось угнетающее сознание впечатление, что чем дальше от города, тем хуже жилищные и бытовые условия для солдат. Как наказание на выживаемость!! Почему так, за что?!

Практически везде мы видим старые и убогие бараки-казармы — еще сталинской постройки. В большинстве своём все туалеты на улице. Вода либо привозная, значит, её мало, либо только холодная, и то не всегда. Убогие же и умывальники. В ротах, это часто длинный, горизонтально закрепленный жестяной цилиндр, в нем с десяток сосков-штырей. Дневальный, утром, пока рота на зарядке, плеснет пару-тройку ведер из бочки с улицы, успей умыться, называется… Стены старые, «больные» грибком. Прогнившие, плохо («аккордниками») отремонтированные полы. Всё обильно окрашено по принципу — той краской, которой было больше всего в наличии. Тусклое или наоборот, очень яркое — слепящее — освещение в ротах. В части комнат холодно, в другой — печёт от жарких электрических калориферов. Везде и во всем, из года в год, только косметический ремонт. Побелка, покраска и мелкий ремонт выполняются всегда силами самих же солдат. Нужно заметить, в основном никто из нас, солдат, в достаточной мере рабочими профессиями не владеет (откуда?), как говорится — с горшка и в армию. В лучшем случае, если есть один, кто этот рабочий процесс несколько раз где-то видел, либо имеет самый низкий, начальный разряд или слабые навыки. В последнем случае, это уже всё, «аккорд» уже, считай, в кармане. Группа дембелей уже вокруг него — вот она, сколочена: «Ротный, даешь, аккорд!»

За «аккорд» всегда и с удовольствием берутся солдаты-дембеля, прихватив себе в подручные нескольких шустрых (таких же, как и все, «специалистов») солдат второго года службы. Те просятся, в расчете на возможный краткосрочный отпуск домой на родину.

«Аккордники»…

Как вообще это происходит? Да, очень просто. Командир роты, или подразделения, как бы между прочим, предлагает некоторым дембелям несколько вариантов на выбор: пойти на дембель в ноябре, как всем или даже позже… или он, им, дембелям, причем только некоторым из них, даст «аккордную» работу. Скажем, заменить трубы отопления в расположении роты. Главное, работу нужно выполнить до осени, до наступления холодов. Заменить трубы нужно быстро и хорошо. При этом, обе договаривающиеся стороны предполагают: одна сторона — досрочную сдачу ремонтируемого объекта, а другая, в этой связи, безусловную досрочную демобилизацию самих работников, «аккордников», то бишь. Для аккордников это означает: два-три месяца возни с вонючими трубами, грязью, переноской туда-сюда разных тяжестей, пыль, сварку, и прочие прелести рабочей профессии… с одной стороны. С другой же — «аккорд», это официальное освобождение от муторного распорядка дня, от несения службы и усиленное питание в солдатской столовой… Чем, не рай? Уж только за одно это… О-о! Тут и попахать можно. Да и дембель, ведь, начинает стремительно приближаться… Обе стороны, в общем, довольны.

Что приобретают «аккордники», мы теперь понимаем — досрочное окончание солдатских мучений, долгожданную свободу и радостный, с пляской души и тела, отъезд домой. А вот что приобретает другая сторона, кроме окончания производства работ, это вопрос. Не беря во внимание рациональность и экономику расходования финансовых средств и материальных ресурсов, можно сказать: свежевыполненные и хорошо закрашенные работы, служат почему-то не долго, не выдерживают они испытания временем. Кстати, сама скорость выполнения работ, изначально уже не обещает даже намека на эстетику и качество. А в армии это и не нужно, тут, простите, не та задача…

«Аккорд», на самом деле, нужен ротному и в первую очередь только ему для того, чтобы самые неуправляемые, на его взгляд, в роте солдаты-дембеля, в тягостном ожидании своего мучительного увольнения совсем не оборзели. Не разложили окончательно дисциплину в его роте или подразделении. Не одичали, не спились, не передрались, не сблядовались по самоволкам, не принесли ему очередное, более страшное, ЧП, а были заняты упорным, непроизводительным, но радостным для всех трудом — трудом ожидания скорого отъезда стариков — всего-то! В армии любой дембель даже и неделей досрочного увольнения рад, а уж если уволился месяцем раньше, это вообще становится легендой. Недосягаемым манящим маяком, мечтой, грёзой, причём для всех. А для командиров — это мощный стимул обуздания солдат, это своеобразный рычаг управления ими. Эту маяк-надежду солдаты, передавая друг другу помнят, заглядывая в глаза ротному, из года в год: «Това-арищ…, ну дайте, пожалуйста, какой-нибудь аккордик, а?» — канючат солдаты в надежде на досрочный дембель.

Результаты вдохновенного труда аккордников выявляются уже вскоре после их счастливого и радостного отъезда. В не проваренных, либо просто прожженных соединениях труб… Но вот окалина… Окалина, конечно же, будет сбита! Места свежей сварки даже могут быть и зачищены-зашкурены! Но обязательно всё хорошо, щедро и густо будет закрашено. Залеплено-закрашено. Чтоб не видно. Это главное.

Замена труб, это очень хороший дембельский «аккордный» вариант, очень. Изюминка тут в том, что качество работы можно проверить только хорошим давлением жидкой среды, то есть водой. А когда это можно произвести? Правильно. Это можно произвести только тогда, когда дадут отопление. А когда дают отопление в армии, кто знает? Правильно, к концу октября, причем, нужно заметить, это только предположительно, что к концу октября, это еще, как говорится, бабка на двое… А где, в это время, будут те исполнители, дембеля которые?.. То-то, в смысле, тю-тю! А как же с теплом в казарме, спрашиваете вы?.. Да не стесняйтесь вы, сами и найдите ответ… Вы ж знаете и правильно подумали, не на Луне все ж таки живёте. И с теплом в армии напряжёнка, как и со многим.

Аккордники работают всегда быстро. Очень быстро. С энтузиазмом. Изобретательно.

В строительных работах, в кирпичной кладке, например, в цементном растворе может — вдруг! — не оказаться цемента или просто чуть-чуть его… Нет, не потому, что он не нужен. А потому, что только одним компонентом меньше, а работа идёт ещё быстрее. А можно и два компонента исключить, и три… Например, арматуру не положить, либо не связать её, либо, просто высыпать её в опалубку и залить пустым бетонным раствором — просто так. В этом случае «аккордные» работы идут ещё быстрее. Лишнюю, таким образом, арматуру, цемент, трубы, потерявшуюся, вдруг, сантехническую арматуру, можно запросто сбыть по дешёвке гражданским за деньги, за еду, лучше за водку… Варианты всегда есть. Да вон они, гражданские, сами около строительных объектов всегда пасутся… искать их и не надо.

Вариантов досрочного окончания производства работ, оказывается, столько много, что вы, узнав, просто ахнете. Какие могут быть последствия? О-о! Об этом лучше не надо, граждане-товарищи. Это же «аккорд», понимаете?.. Это ж просто своеобразное армейское «ноу-хау», чтобы не было ЧП. Теперь-то понятно?

А вот мне не понятно, почему такая плохая работа в армии называется аккордом? Мне, музыканту, это совсем не нравится… Для меня аккорд это часть гармонии, часть музыки, нужная часть чего-то целого и хорошего. А тут что получается? Сплошная дисгармония, окрашенная в «свежие» тона. Не более!

Армия, армия…

36. Будни… и не какие-нибудь там, а армейские

«…Тррррр-да-та, тррррр-да-та, трьям, трьям, трья-та-та-та-та-т-та,

Тррррр-да-та, тррррр-да-та, трьям, трьям, трья-та-та-та-та…»

Сухо и раскатисто звучит малый барабан на свежем весеннем воздухе…

«…Тум-м да-та, тум-м да-та, тум-да-та-тум-да-та, тум-да, та, та,

Тум-м да-та, тум-м да-та, тум-да-та-тум-да-та, тум-та-та…»

Дополняя мелкую и раскатистую дробь малого барабана, гулко, с эхом бухает большой барабан. Размеренно и спокойно задают нужный темп. Ровно на сто двадцать строевых шагов в минуту. Таков необходимый темп движения солдат на параде. Как раз это, и многое другое, сейчас солдатами на плацу и отрабатывается.

Полк уже второй месяц усиленно готовится к майскому параду. Участие в военном параде большая честь и ответственность для любых воинских подразделений, любых родов войск, в любой части света, и в любое время года. И для нашего полка это тоже честь. Честь и праздник. Реальная возможность себя показать, и на других посмотреть. Скорее уж себя показать… Весенние военные смотрины, в общем.

По случаю подготовки к параду, в полку отбраковали низкорослых, больных и разных других, не подходящих к этому действию солдат. Парадные коробки быстренько укомплектовали недостающими, подобрав по-росту солдат из других наших подразделений, как ближних, так и дальних. Их, в свою очередь, там, на службе, временно заменили своими же, переделали график нарядов — уплотнили (Из наряда в наряд). Здесь, этих, одинаково всех одели, обули, расставили и закрепили в строевых парадных коробках. И, не теряя времени, энергично приступили к занятиям… Ни снег, ни ветер, ни морозец, ни весенняя капель, ни что не может сбить нас с верного шага, помешать нашим ежедневным тренировкам.

— А р-раз, а р-раз, а р-раз два-а, тр-ри!.. А р-раз, а р-раз… — Зычно несется командирский голос над плацем.

— Р-равнение в шер-ренга-ах… р-равнение-е. Та-ак, та-ак!.. — Вторит ему голос с другого угла этого же плаца.

— А р-раз, а р-раз, а р-раз два-а, тр-ри… — несется вдогонку.

— Голову держа-ать… Подбородки, подбородки… Но-ожку в-выше, но-ожку!

Бац! бац! бац! бац!..

Хлестко печатают по бетону плаца солдатские сапоги. Кстати, о сапогах. У нас праздник — забота партии и правительства называется — нам, солдатам, в смысле, участникам предстоящего парада — ну, холодно же, в конце концов! — выдали толстые яловые сапоги. О, я вам скажу, это уже сапоги! Эти — гораздо лучше, даже внешне приятнее. Они и на ноге лучше сидят, и смотрятся лучше, не то, что те, простые и тонкие кирзухи. Яловые вроде и тяжелее и толще, а, значит, наверное, и теплее… или нет? Да нет теплее, конечно же, теплее — раз толстые. Очень сильно хочется, чтобы ноги в сапогах зимой не замерзали, просто кошмар.

…Бац, бац, бац, бац! Рубят солдаты строевым шагом.

— И-и-и, раз! — летит над плацем бодрое юношеское разноголосие. По этой команде головы солдат, в «коробке», одновременно, в едином порыве, резко поворачиваются вправо. Солдатские подбородки задиристо тянутся вверх. Лица напряжены старанием, глаза, до упора, скошены вправо, того и гляди заклинит. На легком морозце празднично алеют красные носы и щеки, легкий пар вырывается из разгоряченных ртов…

Бац, бац, бац, бац!.. Хлещут подошвы солдатских сапог мерзлую стынь бетона.

— Ног-га в кол-лене пр-рямая-а. Носо-ок тяне-ем… Выше ножку, выше!

— Ор-рлы!!

— И-и-и, дв-ва! — Выдыхает команду первая коробка…

Летают, взлетая над коленями, пристегнутые фалдами концы солдатских шинелей.

«…Тррррр-да-та, тррррр-да-та. Трьям-трьям-трья-та-та-та-та-т-та…»

Такие вот дела!

Это репетиционное действо и на тренировке выглядит красиво, мощно и внушительно. Даже нас, барабанщиков, это впечатляет! В строю, в парадной строевой коробке, чувствуя локоть рядом идущего, возникает ощущение огромной неукротимой силы, монолитности и величия… И еще гордости! Кр-расота! Сила и мощь! Мощь и сила! Мы, музыканты, это хорошо знаем, так как сами уже свободно ходим в большой сводной оркестровой коробке. А это посложнее строевой будет. Мы ведь не автоматы в руках держим опираясь на локоть товарища, а музыкальные инструменты, это одно. И второе, у нас, и в шеренгах и колоннах расстояние гораздо шире, больше полуметра. Попробуйте-ка, идти и держать равнение, не чувствуя локоть соседа в такой большой коробке… То-то! А мы, ведь, в движении ещё и играем, и поём. В общем, получается, не фити-мити!

Мы — я, Павел Пронин, и Ара — Артур Дорошенко, стоим в центре плаца, стучим себе в барабаны, как те зайцы под новый год. Задаем нужный темп строевому шагу. Когда мы с Арой стучим вместе — мы мини ритм-группа. Когда играем по-одному (второй в это время греет руки в карманах шинели) тогда, просто изображаем метроном. Сегодня Ара тарахтит на малом, я на большом барабане. На барабанах у нас, в принципе, взаимозаменяемость. Но дирижер сказал, что Ара темп загоняет, в смысле, увлекается, постепенно убыстряет, а я держу железно, как метроном, — не сбить меня. Вот, ты, говорит майор, и бери, Пронин, большой барабан, и вперед, орлы! Потому и наяриваю сейчас большой колотушкой по большому барабану.

«…Тум-м, да! Тум-м, да! Тум-м, да! Тум-м, да!..»

Это моя сольная партия на большом барабане.

Чуть согрев руки, Ара добавляет свою дробную барабанную россыпь, и у нас получается почти красиво:

«…Тррррр, да, та. Трррр, да, та. Трьям, трьям. Трья-та-та-та, та-т, та!..»

И так с утра до вечера. С перерывом на обед, конечно. Не без того!

По периметру плаца, почти ежедневно, с перекурами, против часовой стрелки (почему, спрашиваете, не наоборот? А я знаю?), ходят в парадном строю четыре большие парадные «коробки». Командиры вырабатывают у солдат умение ходить слитно в коробке, держать равнение, одновременно выполнять команды, поворачивать… разворачиваться, и всякие такие нужные кому-то дела… А мы вот, с Арой, стучим. Все бы ничего, да вот, ноги у нас в сапогах замерзают… «мы-то стоим, однако!»

Для участников строевых репетиций-тренировок, даже отменены все обычные солдатские дневные занятия, кроме, конечно, политзанятий. В армии отмена занятий — это неслыханно и более чем удивительно… А тут, отменили! Но мы это оценили — красота! — нам это нравится. Мы считаем, во-первых, это здорово, во-вторых, это мудро. Мы же понимаем, что этим подчеркивается особая важность и необходимость обязательно выучиться ходить парадным строевым шагом, при обязательном повышении политического уровня. Сочетание воздействий на ноги и головы — мы оценили — это просто здорово, это нас вдохновляет. Особенно важны для нас политические занятия. Их жизненную необходимость, мы, солдаты, особенно остро ощущаем именно сейчас, здесь на холодном плацу.

За целый день, на ветру, да на морозце, так сапогами нашлёпаешься, так сопли наморозишь, что этим политзанятиям — для головы! — и рад, и особо остро чувствуешь в них полезную необходимость. Да!.. В классе-то тепло, светло, и мухи не кусают. Одно плохо, в сон бросает неимоверно… Причем, с первой же секунды. Казалось бы, еще вот только-только сели на скамейки, ещё тетради не раскрыли, еще замполит тему не успел прочесть… А ты уже всё — бац, башкой об стол — полный отруб. И почему это так?.. Может, со здоровьем что неладно, а? Ни кнопка под задницу, ни спички в глаза, нисколечко не помогают. Какой-то гипноз, понимаешь, от политзанятий накатывает… Транс не транс, но полный отруб — точно.

А сегодня еще и комсомольское собрание роты. Опять можно вздремнуть. Нет, сегодня, пожалуй, не получится, меня принимают в комсомол. Позавчера меня в клубе поймал комсорг роты, тоже срочник, остановил:

— Пронин, стой! Это ты у нас Пронин?

— Так точно, — привычно отвечаю, — а что? — Я знаю, что он старший сержант, что он заместитель командира второго взвода, что он комсорг роты, что на всех собраниях, политинформациях он всегда на трибуне, в президиуме, и всегда что-то очень правильное нам говорит, хотя и салага…

— Не — а что, а так точно! Понятно?

— Понятно.

— У меня к тебе важное дело, рядовой Пронин. Ты у нас, оказывается, не член комсомола, а музыкант! Да? Как это могло получиться, а?

— Не знаю. Как-то… Не успел.

— Ты брось, Пронин, мне тут Ваньку валять, не успел он, понимаешь. Ты же в армии, в оркестре служишь, в ансамбле… А это гордость нашей части! Это же наше лицо! И рота ваша… Кстати, ты был на последнем собрании?..

— Когда?

— А когда принимали повышенные социалистические обязательства, в честь дня рождения Владимир Ильича Ленина?

— А-а, ну, был!

— Ну вот, значит слышал, что мы взяли повышенные соцобязательства. И о том, что в роте все должны быть комсомольцами, тоже знаешь. Это обязательно, сам понимаешь.

— ?!

— Так что, Пронин, будем вступать в комсомол!

— Да? А что нужно-то?

— Вот, это другое дело… Значит так, Пронин, в любой ваш перерыв зайдешь к нам в комитет комсомола… Знаешь, это где?

— Угу! В штабе!

— Не угу, а так точно. Там напишешь заявление и получишь Устав. Быстренько выучишь всё… Что надо — там подчеркнуто. И об орденах обязательно. Какой-когда и за что. Понятно, да?

— Понятно.

— Только обязательно сегодня. Понял?

— Как сегодня? А почему сегодня?

— А потому что завтра мы тебя на первичке и примем, а после завтра и на общем собрании. Ясно?

— Так я же не успею выучить до завтра…

— Выучишь, выучишь. Мы поможем… Ну, всё, договорились, Пронин? Не подведёшь?

— Так там же ещё, вроде какие-то рекомендации нужны?

— Вот ёлки, точно! Чуть не забыл. Про рекомендации, Пронин, ты правильно напомнил. Тут, значит, сделаем так: одну я дам. Ты же не подведешь меня, да, Пронин?

— Угу!

— Молодец!.. Стой, Пронин, что ты заладил — угу, да угу. Давай-ка, парень, отвыкай от этой своей «гражданки». Ты же солдат, понимаешь, музыкант, к тому же! Привыкай всегда говорить — есть, так точно. И не иначе. Понял?

— Так точно.

— Другое дело. Молодец. Значит о рекомендациях… А… А другую тебе даст Володин, из вашего оркестра, я думаю, я с ним сегодня в школе переговорю, а третью даст ваш ротный старшина Явкин, как член партбюро части. Я уже о тебе с ним позавчера разговаривал. Он не против. Только ты сам к нему сегодня подойди, как будто ничего не знаешь. Поговори о том, о сём, а потом попроси у него рекомендацию, ля-ля, мол, тополя, хочу. Понял? Только чтоб всё выглядело серьезно. Усек?

Молча киваю головой.

— Добро! Все, значит, Пронин. Вопросы есть?

— А если не даст?

— Кто не даст: старшина или Володин? Старшина? Ну ты что, Пронин, перестань придумывать! Даст старшина, даст, не бери в голову, — куда он денется. Он же мне сказал… Только ты это… я говорю, попроси, будто ничего не знаешь, понял? Ну вот. Значит, договорились. Сегодня жду. Не подведи, Пронин.

— Ладно.

— Да, ещё. Зайди сегодня к фотографу, знаешь где это, да? У вас в клубе… Пусть щёлкнет на комсомольский билет. Только в парадке, Пронин. Не забудь. В каптёрке скажешь — на комсомольский билет. Получишь фуражку и китель, брюки не надо. Для фотографии, мол. А фотографу скажешь, что от меня, он всё знает. Запомнил? Ну и хорошо. Короче, чтоб завтра, Пронин, был как штык, в полной парадной форме и с фотографией. Не подведи. Усёк?

Киваю головой.

— Вот и хорошо. Бывай, Пронин…

Я волновался только на общем собрании. На первичке было просто, там были наши ребята из оркестра, из ансамбля и другие прикомандированные. Вопросов почти не было. Да и о чем спрашивать?.. Всем ясно. Весь жизненный путь в одну строчку вмещается — после школы в учебку, из учебки — в полк. Всё! Спросили только для протокола: согласен ли я с Уставом комсомола? знаю ли я все ордена на знамени комсомола? за что они?.. Да знаю я, знаю — полночи зубрил. Короче, приняли единогласно. Меня поздравили, но секретарь предупредил: «Теперь серьёзно готовься, Пронин! На общем собрании туго будет, строже!»

И правда, как посыпались вопросы! Да злые такие, требовательные: «Пусть расскажет свою автобиографию!» «А разделяет ли он политику Коммунистической партии?» «А какие соцобязательства он принял на этот год?» «А пусть назовет все братские Коммунистические партии» «А какие страны входят в блок НАТО, а какие в СЕНТО, а в СЕАТО?» «А чем они отличаются?» «А записан ли он в библиотеке?» «А из какой семьи?» Конечно, записан… конечно из рабочей семьи — так все говорят, из какой же ещё! В общем, хоть и понервничал, но все же «отстрелялся». Да и рекомендующие зачитали свои положительные характеристики. В общем, и тут тоже единогласно. Но осадок от этого остался какой-то не хороший… Даже не знаю, как и сказать — как будто поучаствовал в каком то плохо выстроенном спектакле, в чем-то малоприятном или не очень честном. Почему так?..

Я, конечно, понимаю, что все эти собрания, как игра. И понимаю, что это так нужно. Так заведено у нас, такой ритуал. Партия так учит комсомол, комсомол — пионерию, а та, в свою очередь, учит октябрят. Хоть и с серьёзной всё миной — а лукавство. Но, как известно, обман, пусть и тонкий, как его не прикрывай, обманом и остается. Лежит в подкорке нерастворимым осадком… Ещё и совесть от этого словно живая, шевелится, то есть неспокойна. Если те, взрослые, члены Коммунистической партии и её кандидаты уже и привыкли, научились не замечать цементный осадок, то мы-то ещё нет. Вся наигранность, фальшь, лажа, для нас она вот она, на виду. А от этого… Грубо говорить не хочется, а мягко язык не поворачивается.

В повседневной солдатской жизни, мы, солдаты, между собой можем что угодно вытворять, в смысле нарушать, а когда попадаем на… на комсомольское собрание, например, мы почему-то начинаем копировать взрослых: их язык, серьезность, деловитость, требовательность. Всё это по сути, для нас, не естественно, и смешно. На всяких собраниях, бюро, и прочих, мы, как маски на себя надеваем. Сразу послушно разбираем заготовленные роли: кто порицает, кто поддерживает, кто оправдывается… Все по отработанному сценарию. Выступающие «от имени…» в глаза нам стараются не смотреть, мы-то здесь друг друга хорошо знаем, и не по этим вот словам, а по поступкам и делам. Знаем, кто есть кто. «Они» избегают смотреть в глаза или предупредительно подмигивают, мол, не обращай внимания, друг, ты же понимаешь, что так надо, что я должен так сказать — видишь, заготовлено. Сейчас момент такой и должность у меня такая. Не обижайся, короче, я не от себя говорю, я для протокола… Сегодня ты, а завтра я… В общем, кино такое.

По окончании собрания, члены бюро торжественно и возвышенно пожали мне руку, потрясли её, поздравили… «Ну, вот, теперь и ты с нами!..» Вот тебе раз, а до этого я с кем был?! Озадачили.

Таких как я, на собрании было четверо. Все приняты единогласно, все достойны. Теперь наконец наша рота не только боевая, но и полностью вся комсомольская. Как говорится, ну, агрессор, держись, падла. Такие вот для него плохие новости!

37. Милая, ты услышь меня…

Туту-у!.. Командировка!

В начале наших армейских концертных командировок всегда был железнодорожный вокзал. Именно железный и дорожный. Рассевшись по вагонам, — сверхсрочники в своем купированном, там, где можно спокойно в «пульку», закрывшись, за дверьми играть, мы, срочники, в плацкартном. Именно так, наверное, в армии и положено, я не знаю, не выяснял. Знаю, что сверхсрочники, во время отъезда, всегда радостно нам сообщают, что наш вагон: «Во-он там ваш вагон, чуваки, в конце поезда, видите? Хиляйте, ребятки, туда вот… куда подальше! Ха-ха-ха!» Всё это беззлобно, конечно, чтобы мы только дистанцию с ними соблюдали. А в общем, довольные представившейся возможностью побыть без нас, других каких командирских глаз, весело смеются, и, скорее запрыгивают в свой купированный, чтоб мы закурить или денег у них каких попросить не успели.

Теперь, самую малость о неприятном, о деньгах в армии.

Деньги… Презренный металл. Даже в операх об этом поют: «…Сатана там правит ба-ал, там пра-авит бал!» Деньги — это большой человеческий порок. «Не в деньгах счастье, товарищи!» — жизненный лозунг нашей страны, и наш, солдатский, тоже. Но как-то так странно в жизни получается, что «…а без денег жизнь плохая, не годится никуда». Даже в армии. Да, дяденьки-тетеньки, даже в армии. Деньги, это наша большая солдатская проблема, в смысле их отсутствие. Дело в том, что, если мы едем куда-нибудь в командировку, то в день отъезда, нас уже с утра, в части, в столовой, не кормят. Снимают с довольствия. А если у нас поезд в шестнадцать часов, тогда как, спрашиваете вы. А тогда так — ждем шестнадцать часов. А если в двадцать? Очень просто, ждем двадцать… Но это еще не всё. Рассевшись в своем вагоне, мы, музыканты срочники и все остальные артисты ансамбля (все срочники), ждем, когда поезд пойдёт. Почему когда поезд пойдет? Поясняю. Тут два жизненно важных для нас момента. Первый — ждём прихода старшины. Старшина придёт и выдаст деньги — наши суточные! — только тогда, когда вокзальный перрон за окном медленно и уверенно уплывет вдаль. Почему так? А, наверное, чтобы вино в киосках не покупали. Ха! — говорите вы. И мы тоже так считаем — ха-ха!

Вы, наверное, обратили внимания на фразу: «…рассевшись в своем вагоне…» Это я не просто так сказал, в этом есть свой смысл, свое действо. Рассказываю.

Мы, как вы помните, с утра голодные срочники, как собаки… (Ой, не красиво наверное сказал! Не уместное сравнение для солдата ТАКОЙ страны?.. Согласен. Будем считать, что оговорился. Простите!). Тогда так! Мы, срочники, голодные как солдаты. Именно так, голодные, как солдаты… Что, что?.. Солдат не может быть голодным, как иные нормальные люди, вы думаете?.. А-а! Всё-всё, теперь понятно! Вы говорите, что он не должен быть голодным… Да, не должен! Это другое дело! Это правильно. Не должен. Полностью с этим согласен. Но, всё же, вопреки нашим с вами пожеланиям — голодает солдат, поверьте, и еще как, порой!

Мы уже в вагоне! А поезд еще стоит! И деньги нам, те суточные, ещё не выдали! А жрать, в смысле «берлять» (это так говорят все наши «лабухи», то есть наши музыканты-сверхсрочники… Запутаться можно в этих словах!), в общем, кушать уже очень, причем, давно уже очень хочется, ещё со вчерашнего вечера! И решать эту проблему нужно прямо сейчас, и как можно скорее. А как, скажите, солдату в общем вагоне пассажирского поезда выправить это положение, в смысле пожрать и покурить? А?! Не знаете! Эх, вы, гражданские тюти! Сейчас поделюсь, может кому и пригодиться. Так вот, господа-товарищи, у нас музыкантов, например, таких способов, несколько. Пожалуйста, один из них.

Мы же артисты, нам в вагоне всегда рады, как говорится, проверено. Судите сами. Мы в концертной форме (она сразу надета на нас, чтоб не таскаться), мы не просто красавцы, а военные красавцы. Это раз. Военные красавцы, как известно, на порядок выше обычных красавцев. Это два. Потом ведь, мы не просто так в этом вагоне едем, не с пустыми руками. Мы ж с музыкальными инструментами, я имею в виду гитары. А их у нас, для вагона, припасено штуки три… бывает и четыре. А ведь еще и в «кустах» есть парочка баянов, а когда надо и аккордеон добавляется. А почему нет? Запросто. Это уже три. И что мы делаем дальше? А далее, как бы между прочим, мы прогуливаемся по вагону — туда, сюда, туда, сюда… и обратно. И не просто прогуливаемся, не парк тут какой, а прочесываем его, вагон этот, по-делу, исследуем местность. Своеобразный тактический ход, в развитие стратегической задачи.

Во-первых, мы вычисляем молодых и симпатичных девушек — есть ли! Если нет, вычисляем, просто молодых девушек. А если таковых нет, спрашиваете вы? Ну, что за глупости, неужели вы поездах никогда не ездили? Они, девушки, есть всегда! И всегда довольно милые, поверьте. Не перебивайте, слушайте дальше. Так вот, одновременно с этим мы присматриваем, выбираем купе, где есть взрослые дяденьки-тетеньки, в смысле пожилые пассажиры. Они, известное дело, запасливые и предусмотрительные. У них всегда с собой много разной домашней еды. Внимание! Особо важный фактор. Главный! В таком купе с грустным лицом и задумчивым видом нужно, как бы случайно так, ненароком, задержаться. Скромно присесть на уголочек лавки и, наигрывая на гитаре, напеть, желательно что-нибудь очень грустное — о доме, о маме, о Родине, например:

И Р-родина ще-едро-о,

«Кор-рмила» меня,

Бер-рёзовым с-со-оком,

Бер-рё-езовым со-оком…

Жалостливые слова с чувственным нажимом, всегда срабатывают — «сим-сим, мол, открывайте скорее сумки!» Остается только дождаться, когда дяденьки-тётеньки начнут раскрывать эти свои сумки-баулы с едой. И это не за горами… Еще и песня закончиться не успеет, они уже и сумки достают… Ну, вот! Ты уже, считай, сыт. Не было такого случая, братцы — не было, не было! — чтобы мы, ансамбль, солдаты-срочники, ехали голодные в пассажирском вагоне. Я вам говорю, не было!

Мы ж в этом вагоне, в любом купе, как дома сейчас, как у мамки побывали. И накормили-то нас, и улыбкой согрели, и пожалели нас, и взгрустнули с нами чуть-чуть, и… Мы ж молодые, мы ж красивые, мы ж обаятельные, мы ж все веселые, мы ж свои!.. Ну, подумаешь, что чуть грустные, подумаешь, что голодные, ерунда это всё, это поправимо. Зато, мы всегда весёлые.

В благодарность за доброту и щедрость, мы им, всем пассажирам, такой всегда концерт устраиваем, что они на своих станциях выходить не хотят. Категорически! Я вам говорю! А уж некоторые-то девушки, расставаясь с нами, просто ревмя, бедные, ревут. Ревмя! И это сущая правда.

Представьте такую картинку: Поезд дальнего следования. Пассажирский плацкартный вагон, общий значит, битком набит пассажирами, и… Эстрадный концерт! Эстрадный! Невероятно скажете, да? Здорово, да? То-то! Конечно, невероятно! А у нас это запросто! Мы могём! И могём, и могем!

В нескольких разных местах вагона собрав зрителей, красиво и задушевно поют наши ребята. Слышите?.. Да-да, поют. Причём, не блатной какой-нибудь там шалман, а популярные эстрадные песни. Ободзинского, например, Магомаева, Высоцкого, Окуджаву, Том Джонса… Заметьте, не просто поют, а на два, где и на три голоса. Это ж настоящий восторг! В другом месте вагона, сразу для двух купе — Генка Иванов, наш Генка Иванов, фокусник, жонглер и мим, показывает свои блестящие, яркие фокусы. У пассажиров, у всех, рты от удивления открыты, глаза блестят, на лицах восхищенные улыбки — вот это да! Вот это молодцы! Вот это таланты! Ай, да, ребята, ай, да, ансамбль! Такой концерт, и бесплатно, с доставкой на дом, в поезд, в купе… Кому скажи — не поверят! Конечно, не поверят, где такое видано? Нигде. Только у нас! Только мы можем! А нам и не жалко, мы ж щедрые, мы ж довольные: и покурили мы, и домашней еды наелись до отвала. Что ещё? Настроение у всех ребят хорошее: из армейской казармы вырвались, тепло, светло и мухи не кусают… Поём себе от души. Что еще нам надо?

Надо! Надо! Еще как надо!..

Мы теперь нацелены на тех девушек, которые есть, которых уже, прогуливаясь ещё, присмотрели. Как раз второй наш стимулирующий фактор поездки в поезде — о нем я говорил в начале, помните, — «девушки в вагоне есть всегда».

Вдохновенно, с глубокой обволакивающей нежностью и придыханием, поёт Владимир Тертычный, наш лучший тенор ансамбля, полка, всех родов войск, страны, всей планеты…

Чорнii брови, карii очi, темнi, як нiчка, яснi, як день!..

Ой, очi, очi, очi дiвочi, де ж ви навчились зводить людей?.

Приятный чистый голос и мягкий украинский говор Владимира прошибут и у танка слезу, не то, что у молоденькой девушки. А если петь глядя ей в глаза, как это делает сердцеед Владимир? А добавьте к этому: мужественные, красивые черты лица, темные глаза и томный его взгляд, твердый, с ямочкой подбородок, фигуру атлета, грудь колесом, аккуратные галифе, сапоги с блеском и в гармошку, набор ярких солдатских значков… Валит! Валит образ все преграды просто наповал. Мог бы даже и рта, кажется, не раскрывать, не петь, стоять просто… А уж тут-то!..

Вы представляете, что тут с ней, девушкой, бедной, происходит? Нет, вы, не представляете!

Благодарные слушатели, наши добрые зрители, забив вагонные проходы висят на всех полках, как бананы на пальмах, того и гляди ветки обломятся.

Милая, ты услышь меня,

Под окном стою я с гитарою!

Так взгляни ж на меня хоть один только раз,

Ярче майского дня чудный блеск твоих глаз!..

А это уже в другом купе, колоритный Артур Дорошенко сочным баритоном будоражит девичьи сердца. Да чего там девичьи, все заворожённо замерев, влюбленными глазами смотрят на исполнителя. У Ары вообще песни Сличенко идут лучше чем у самого первого цыгана страны. Куда ему до Артура. Весь «Ромэн» с «Песнярами» отдыхает…

Все проходы в вагоне плотно и напрочь забиты слушателями. Передвигаться совершенно невозможно, ни пассажирам, ни проводнику.

— Ну, чего вы толкаетесь, чего? Нечего ходить здесь… Расходились. Отвали! Отвали, дядя, я сказал! Не толкай!

— У нас же шестьдесят четвертое и шестьдесят шестое места! — бьется в стенку «дядя» с чемоданами, подпираемый тётей. Они только что вошли. — Вот наши билеты! Проводник, товарищ, это…

— Какие места, товарищ!.. Тише! Концерт идет…

— Пропустите! Какой концерт? Нам же только пройти…

— Да, замолчите вы, наконец. Ходят тут, людям слушать мешают… После третьего звонка в зал не допускают… Забыли? Не мешайте тут! — недовольно отмахиваются в битком забитом проходе вагона потревоженные слушатели. — Тише! Артисты выступают!

Только что вошедшие на станции пассажиры, в недоумении раскрыв рты, упираясь в плотную и живую стену из спин останавливаются…

— Что такое? Что происходит? Проводни-ик! Какой концерт? Это же вагон, по… — Вытирая пот, осторожно прислушиваются.

Сердце красавиц склонно к измене

И к перемене, как ветер мая.

С нежной улыбкою в страсти клянутся,

Плачут, смеются, нам изменяя…

А это поёт Сашка Столяров. И лучший чтец, и вокалист, и солист, и красавец, и… Да у нас, вы посмотрите, все такие, я ж говорил.

В разных купе, очарованным и счастливым от такой неожиданной и редкой удачи пассажирам, наши ребята дают «плацкартный» концерт. Песни, сменяясь, звучат одна лучше другой. Уже подхватывая знакомые и любимые, слушатели, целыми купе, уже сами громко и дружно поют:

Все на свете города не объехать никогда —

На любой остановке сойди. Есть у нас один секрет:

На двоих нам сорок лет, как говорят, — все впереди!..

Полчаса доверительного и задушевного исполнения, и зритель полностью покорен, и девушки тоже — что и требовалось доказать. Да нам, таким красавцам, с нашими талантами, да с нашей-то энергией, какой бастион устоит? Да ни какой!..

Расцветай под солнцем, Грузия моя,

Ты судьбу свою вновь обрела.

Не найти в других краях твоих красот,

Без тебя и жизнь мне не мила!

Идешь аллеей вдоль Куры,

И над тобой платанов сень…

Наши красавцы грузины, вместе с Артуром и Сашкой Столяровым, на четыре голоса поют эту песню так задушевно, так вдохновенно и стройно, — тому, грузинскому, «Орера» и не снилось. Поют ребята, выводят мелодию так искренне, так самозабвенно, что наш плацкартный вагон, вместе с пассажирами и багажом, кажется, уже свободно летит, легко оторвавшись от чугунных тяжелых рельсов, парит над нашей Землей, летит себе там, свободно и легко.

…Шасси давно убраны. Под крылом ватные облака. Высота девять тысяч метров… Уши уже не закладывает. Сейчас стюардесса напитки понесет… Эх, мать моя Родина!..

И песня рвется из груди,

И даже листья все поют

Седой Куре, одетой здесь в гранит.

Расцветай под солнцем, Родина моя,

Ты судьбу свою вновь обрела…

Кто с нами ездил — тот «летал», кто летал — тот знает это. А уж кому не довелось — жалко! — тому, считай здорово не повезло в жизни.

Кстати, когда старшина приносит деньги и ведомость для росписей, это нам уже и не… Нет, нет, стоп! Я же пошутил, пошутил — шутка такая. Нужно, нужно!.. Нужны нам деньги, что там говорить, нужны. Но… Уже просто символически, чисто формально. Как бы так — ну, принес и принес, делов-то… Суточные — один рубль. Да и те суточные, а старшина выдает на всякий случай только на один день, такие маленькие, что в вагоне ресторане мы, на них, можем, в лучшем случае, только слегка позавтракать. И это ещё сильно сказано — позавтракать! С нашим-то молодым, здоровым аппетитом и огромными духовными затратами, в смысле запросами! А как же потом обед? А ужин?.. — спросите вы. А что обед, что ужин?.. Я ж вам говорю, пока мы едем в вагоне, нас это вообще не беспокоит.

В вагоне мы, как дома. Мы здесь уже всех давно знаем и любим, и нас уже здесь все знают и любят. В таком вагоне мы можем ехать хоть на край света, в смысле, прямо до дембеля. Лишь бы пассажиры иногда менялись, но не все! Некоторые, девушки, например, пусть едут с нами. Пусть… а что? Понимаете, мы ведь уже познакомились! Они уже привыкли к нам! Зачем их расстраивать? Зачем их обижать всякими там проводами, да расставаниями? Опять же пойдут слезы… сырость всякая там, не дай Бог и ревматизм потом. Да и как-то лучше с ними, с девушками-то ехать, — веселее, интереснее. Не замечали?

О-о-о!..

38. Уже подъезжаем…

В гулком, раскачивающемся тамбуре, прижавшись к горячему девичьему телу, торопливо и жарко дыша признания в мгновенной и страстной своей любви — под броней парадки так всё от чувств нагревается, что оплавляясь, неожиданно сгорает внизу живота, прямо дотла, не успевая состояться. «А-а-а…а-х, жа-аль!» А что я могу сделать, если я такой горячий, что ко мне даже прикоснуться нельзя. А я ж её, девушку, даже обнял, даже прижался… Голова уже ничего не контролирует, а уж там-то, в паху, подавно. Бах!.. Словно атомная вспышка внизу… и всё. Но руки, руки продолжают мять, будоражить, исследовать, запоминая чудесную и притягательную рельефность таинственного и желанного девичьего тела. О-о-о!.. Это… Это… О-о-о!.. Местами оно мягкое, местами упругое, но тёплое и горячее, даже трепетное… Ещё её запах… запах чуть-чуть духов, чуть чуть пота и еще, чего-то неуловимо знакомого, притягательного… из детства… молока материнского… Не пойму. Знаю точно, такого манящего запаха у нас в казарме нет. Что же это такое? От этих сильных ощущений, с ума можно сойти.

Я люблю её!.. Ох, как я её хочу!.. Хочу! Хочу! Хо… Но… зачем, зачем столько дурацких сложных препятствий у них в одежде… Пока через разные женские одежды-хитрости доберешься до… нежной и шелковистой девичьей груди, это же — кошмар! — сто раз с ума сойти можно, в смысле кончить. У них всё специально там, говорят… для этого и сделано, чтоб трудно… нам было. Но зачем?.. Зачем, чтоб трудно-то? Кстати, её зовут Таня!

— У тебя… и имя… красивое.

— Тебе, правда, нравится?

Над сдвинутым с одной груди бюстгальтером, под своей рукой, вижу открывшуюся часть её груди. Овал груди маленький, нежный, с темным кружком и твердым бугорком соска — глаз оторвать, а, тем более рук, совершенно не возможно. Не воз-мож-но! Чудо! Чудо! Это больше, чем чудо! Это как во сне… Какой, к черту во сне… Лучше! Лучше!! Вот же она!.. Настоящая!.. Тёплая!.. Бархатная!.. О-о!..

— Да, очень нравится!

При виде реальной, не воображаемой или нарисованной, как у нас, там, в казарме, груди — вот она! — я почти теряю контроль. Но пальцы, пальцы возвращают меня к этим необычайно чувственным ощущениям. Я только одними своими пальцами уже всю-всю её чувствую. Чувствую её влажный жар, упругую мягкость её груди, её… А губы… Ох, губы!.. Гу… О-о!

За моей спиной, здесь же в тамбуре, ещё несколько таких же сгорающих пар нетерпеливо топчутся на месте, шумно дышат, крепко обнявшись и прижавшись в долгом и глубоком поцелуе. Стоят, будто так и родились. Уже и не оторвать вовсе — не заклинило бы так… до… дембеля.

— Таня!..

— Паша, ты меня любишь?

— Да, да!..

Губы… Губы!.. Ох, какие вкусные, какие манящие… Но, нужно дальше, дальше, скорее… Руки уже сами знают, движутся, опускаются все ниже и ниже по спине, по бедрам, мнут, задирают юбку. Не отрывая губ, девушка мотает головой, неожиданно приседает, сжимая коленки, не даёт проникнуть под резинку трусов.

— Нет, нет… Не надо, — чуть слышно произносит.

— Как не надо?.. — хриплю от волнения. Снова ловлю её желанные губы. — Надо!

— Ну нет, говорю — нет! — отстраняясь, почти приходя в себя, стоит на своем девушка.

— Ну почему нет-то? — не пойму. Чувствую, ой, улетучивается, ох, уходит жаркая, минуту назад объединяющая нас волна взаимного желания. — Почему?

— Почему, почему — потому! Люди, вон, рядом.

— Какие люди? Где? — недоумевая, оглядываюсь, — А! Так, это же наши ребята! — Я и не видел никого рядом, вернее, совсем отключился.

— Ты меня любишь? — снова спрашивает Таня, внимательно заглядывая мне в глаза.

— Да, да, конечно, люблю! — разрази меня гром, если я её не люблю сейчас. Я просто уверен в этом. — Конечно, люблю! Да! Очень!..

Неукротимая рука, преодолевая слабеющее сопротивление, всё же проникает под ускользающую резинку, движется по гладкому и горячему животу вниз, к… Ааа!.. Ооо!.. Там мягкий пух и влажность… О-о-о!

Ба-бах!.. Пушечным выстрелом громко хлопают двери переходной площадки вагона, в наш тамбур вваливаются две старшинские фигуры. Это старшина Харченко и старшина Фокин, чёрт бы их вместе сейчас взял! Нашли, понимаешь, когда по вагонам болтаться! У нас этот укор в глазах горит так ярко, и так чётко, как надпись на транспаранте: «Янки — вон, с нашей территории!». Таня, в испуге, резко дернувшись, отстраняется от меня, рука моя выскальзывает, и «не солоно хлебавши» свободно повисает «не в том!» пространстве! Вот, гадство! Ну всегда так… с этими старшинами!.. Всегда они не вовремя!

— Ух-ты!.. — расплываясь в поощряющей улыбке, восклицает мудрый старшина Фокин, молодцы, мол, пацаны, время не теряют.

— Гкхым, кхы!.. — осуждающе, громко кряхтит Харченко, и отрывисто бурчит. — Вы, это, понимаешь, давайте, заканчивайте это… тут. Понятно? — нарочито суровым тоном требует старшина и поясняет. — Собираться надо. Подъезжаем.

Ну вот тебе, на!..

— Как? Уже?..

Только вроде начали, в смысле, только-только… там пух и мягкая горячая влажность!.. только же поехали, и уже всё, приехали… горячая влажность… Старшины, довольные произведенным эффектом, с осуждающими взглядами проходят в наш вагон, оставив нас «начинать-заканчивать-начинать».

— Тьфу, ты! Ну, ты!

Конечно, слезы… Конечно, нервы… А как вы думали? Я ж предупреждал, всегда этим заканчивается.

С Таней-Танюшей, стройной, симпатичной девятиклассницей, я потом «жарко» переписывался месяцев пять. Переписывался, пока помнил её тот удивительно томный запах, пока помнил жар её тела и упругость груди, и горячую мягкую влажность!.. Со временем, письма от нее почему-то стали приходить всё реже и реже. Пока, однажды, не перестали. Пе-ре-ста-а-али… а-ли… ли…и-и-и…

39. Сволочи…

Сейчас пойдет занавес! Сейчас!

Мы уже все на своих местах. На лицах застыли нервные маски полу-улыбки. Конечно, нервничаем. Ещё и ещё раз осматриваем друг друга, поправляем форму, фуражки, ремни, портупеи… Вокруг много не нужной сейчас суеты, много резких, угловатых движений. Ну вот — ба-бах! — чей то пульт неожиданно с грохотом падает. Рассыпались ноты. «Пу-ау!» — нервно вякнул тромбон, перекрывая шипение продуваемых клапанов трубы и сухой короткой дроби малого барабана — «тр-рыть»! Третий ряд хора, стоя на узкой и высокой скамейке, теряя равновесие, с ужасом на лицах, вдруг начинает судорожно махать руками, цепляясь за впереди стоящих. Стараясь удержаться от неминуемого падения, они хватаются за что ни попадя, дергают друг друга, цепляются за впереди стоящих, наводя этим всеобщую сумятицу.

— Ну, что там такое, что? Третий ряд! — Возмущается старшина Харченко. — Прекратили там… Краснов! — Одергивает самого заметного сверхсрочника, сейчас хихикающего в кулак.

— А что, Краснов?.. — Лицо Краснова мгновенно делается серьёзным. — Это не я, это, вон… Кабанов, товарищ старшина, толкается!

— Я! — Искренне удивляясь, крутит головой в огромной фуражке, ничего не подозревавший Кабанов, стоящий во втором ряду, совсем с другой стороны.

— Ну, всё, всё. Успокоились! — останавливает старшина понимая, им только дай волю — потом не остановишь… — То же мне ещё, дети! Краснов, смотри мне! — на всякий случай грозит старшина.

— Всё, всё, товарищ старшина. Я настроился.

— Он уже настроился.

— Только не пукни, опять, Краснов! — приглушённым голосом мстит Кабанов.

— Что? Я?!

Третий ряд опять взвизгивает, приседает, беззвучно ржёт, раскачиваясь от сдавленного хохота, снова валится на впереди стоящих. Все с восторгом вспоминают чью-то предыдущую классную подлянку на последнем концерте.

— Вы что, чуваки, это не я! Это поклёп!

— Да что ты будешь делать, в конце концов!.. Краснов, Эпов, Пильщиков, Кабанов!.. Вы успокоитесь или нет, а? Я вас сейчас накажу! Товарищ майор! — пугающе взывает старшина.

Кое-как удержавшись, третий ряд, сдавленными голосами, с удовольствием похохатывая над собой, с трудом выравнивается. Хористы никак еще не могут собраться, не могут успокоятся. Нет общего состояния готовности и у музыкантов.

Сейчас… сейчас дадут занавес!

В зале, за занавесом, стоит ровный и спокойный гул голосов полностью заполненного помещения. Концертмейстер Харченко ещё и ещё раз оббегает вокруг хора и оркестра, шикая и успокаивая, всё снова раз за разом проверяя и перепроверяя, одергивает и настраивает ансамбль на серьезный концертный лад. Нервничает! Чуть в сторонке, ближе к авансцене у занавеса, стоит наш главный дирижер, майор Софрин. Стоит в позе Наполеона: голова опущена на грудь, правая рука за отворотом кителя, левая сзади за спиной, левая нога чуть впереди. Настраивается! Он, как и мы в парадной концертной форме, стоит расслабленно, чуть ссутулившись, искоса — отстраненно и скептически — наблюдает за нашими приготовлениями. Настраивается. Ему за сорок или уже больше, нам от восемнадцати до тридцати. Он недоволен, его раздражает явно не нужное сейчас, наше пацанячье хулиганство, отсутствие необходимой солидности и поразительная, на его взгляд, безответственность — не провалиться бы с ними!

Я сижу в первом ряду оркестра, у меня первый баян, первая партия. Это значит, у меня всякие там «поливушки» и мелизмы-украшения. Ведущая партия… Техника, в общем. Очень всё ответственно и ещё очень и очень для меня не привычно, не отработанно. Пальцы произвольно, сами по себе, в беззвучном танце пробегают — замечаю! — по клавиатуре, как бы убеждаясь в их наличии и беспредельной своей лёгкости и готовности. Это нервы! Нервы, нервы! Я знаю, это они!

Мандраж!..

Перед нами, и за оркестром, стоят ряды чутких микрофонов. Они уже включены. Их уже проверили, продули и прощелкали, как водится — резко и бесцеремонно: Р-рас-с, рас-с, рас-с… с-с-сс!.. Микрофоны уже напряжены шумами и отдельными легкими всполохами разных резких «космических» звуков.

Сейчас, сейчас!..

Сцена ярко освещена, за кулисами мечутся, занимая свои места и успокаиваясь там, ребята из танцевальной группы, и те, свободные еще, кому выходить чуть позже. Все волнуются. Концерт!

Концерт!

Не просто концерт, а на выезде. Причем, в другом от нас крае, в Приморском. Во Владивостоке, во Дворце культуры Черноморского флота — у моряков! Мы, пехота, первый раз выступаем у моряков. Это очень ответственно. В зале, говорят, всё руководство и командование края и штаба флота, все здесь…

Зал опять вскипает всё более дружными и нетерпеливыми аплодисментами.

Сейчас дадут занавес!

В области желудка холодок, в голове лёгкая паника, накатывает жуткий страх.

Все! Сейчас!..

Вдруг замечаю, что крепко держусь за клавиатуру! Пальцы свело, заклинило на конструкции первого вступительного аккорда, не разжать!.. Это копец! Мгновенно вспотев от ужаса, с усилием расслабляю пальцы. Опустив руку, мелко встряхиваю кисть, расслабляю мышцы.

…Нужно расслабиться… нужно расслабиться… Взять себя в руки… — твержу сам себе. Кручу головой, осматриваю ребят, ловлю глазами их поддержку. У-жас!

— Всё,…сё,…сё, настроились! — сипит Харченко, отскакивая за кулисы, опережая дрогнувший за ним бархат занавеса.

Ослепляя, плотный поток яркого света, мгновенно хлынул в образовавшуюся щель поплывшего в стороны занавеса. Одновременно с ослепительным светом в нос ударил приятный запах женских духов, вместе с ним чуть-чуть грубый сигаретный дымок и легкий волнующий шум возбужденного зала, тут же переросший в восторженные и одобрительно приветственные громкие аплодисменты.

Щурясь от света прожекторов, замерев, мы, напряженно, исподволь, рассматриваем зал. Они, зрители — нас. В наступившей плотной тишине, слышны четкие шаги выходящего из-за кулис ведущего концерта… От боковых прожекторов и от света рампы создается отраженный свет, который освещает и зал. Правда, не очень много, всего несколько первых рядов. Но и этого вполне достаточно. Есть возможность увидеть, даже разглядеть зрителей: кто же это к нам пришел, кто?..

— Выступа-ает… — красивым баритоном, поставленным голосом, распевно произносит ведущий концерта старший сержант Александр Столяров.

Все места первых рядов зала заняты тёмными мундирами с солидными «эполетами». От беспросветных, с большой крупной звездой — адмиральские, до полковничьих — капитанов первого и второго рангов. Рядом женщины. Зал вообще, как ночная река, блестит искорками добрых огней. Это искрятся глаза, светят улыбки, переливаются блёстками женские украшения. Много детских лиц и — о, прелесть! — как магнит, большие, восторженно открытые глаза красивых молоденьких девушек.

— …ансамбль песни и пляски… — ёмким, наполненным гордостью и непередаваемой энергией голосом, докладывает залу Александр.

Из-под козырька фуражки, не поворачивая головы, я, чуть прищурившись, исследую взглядом ряды. Зал битком. Это хорошо, что полный зал. Народу… Ужас как много!.. Зрители сидят и в проходах, и сбоку, на приставных стульях. Партер и галерка заполнены до отказа. На-аро-оду-у, битком!.. Опять накатывает волна страха и тремоло ужаса. Судорожно глотаю комок в горле. Зал взрывается вежливыми аплодисментами на легкий поклон ведущего. «Сейчас Кантата!» — в который раз напоминаю себе.

— …Руководитель и дирижер ансамбля, заслуженный артист…

Ля-мажор, фиксирую пальцы на клавиатуре, я готов!

— …майо-ор Софрин!» — чуть поворачивается к нам Столяров, и, под аплодисменты, уступает место энергично выходящему на авансцену дирижеру.

Майор, в полуулыбке, спокойно и с достоинством выходит, останавливается, кланяется всем трем частям концертного зала и поворачивается к нам. Лицо его мгновенно становится напряженным, глаза и рот округляются в немой просьбе быть собранными, выразительными, помнить об артикуляции и нюансах. Быстро оглядев всех твердым, но ободряющим взглядом, резко поднимает перед собой руки, внимание! Духовики одновременно берут инструменты на изготовку.

…Сейч…

Дирижёр, коротко глянув на меня, молча, и для всех, одними только кончиками пальцев рук фиксирует команду: приготовились!

В зале тишина, неосторожный скрип кресел, мерцающий блеск вспышек фотоаппаратов…

Мы, исполнители, сейчас видим только дирижера и его руки… Он всем корпусом потянулся вверх…

«И-и… — набираем в легкие воздух… замираем, как перед прыжком… р-раз!» — одними губами, беззвучно и жестко, встряхивая при этом руками и головой командует дирижер…

И…

А дальше… А дальше всё уже идёт как по маслу. Всё отрепетировано, всё отработано. Напряжение правда осталось, но страха и ужаса уже нет, да и некогда тут, не до того. Мне сейчас нужно следить за партитурой, за дирижером, за ансамблем, за солистами, за залом, наконец. Да-да, и за залом тоже… Сейчас уже достаточно много отвлекающей от переживаний работы. Я уже живу и существую в другом измерении. Всё происходящее вижу как бы со стороны.

В самом начале концерта, в первые его минуты, всё мое внимание было сконцентрировано только на дирижере, потом уже на солистах, и, только чуть-чуть, на общей тёмной глубине зала. Сейчас я уже расслабился, обнаглел, можно сказать, почти успокоился. Уже спокойно, внешне как бы равнодушно, с затаенным любопытством, рассматриваю первые ряды зрителей. Они освещены достаточно хорошо, и мне видны их лица, их реакция, настроение.

Какие все красивые, приятные и интересные лица в зале! Много девичьих глаз, широко открытых, любопытно-восторженных, изучающих… Ага!.. Неожиданно для себя, вдруг, ловлю обжигающий, встречный, в упор, прищуренный девчоночий взгляд, аж все в груди захолодело!.. Прямо в сердце взгляд! У-ух, ты!.. Чуть с аккомпанемента из-за этого не съехал. Девушка, увидев моё замешательство, не отвела взгляд, а наоборот, весело и с усмешкой вспыхнула улыбкой, мол, ага, попался, голубчик, то-то! В легкой панике, с трудом, заставляю себя отклеиться от этого взгляда. «Всё, всё, не смотреть туда! Не отвлекаться! — приказываю себе, — а то споткнешься, и… провалишь концерт!» Но глаза, сами по-себе, перемещаясь по залу, продолжают возвращаться туда, в ту притягательную точку. Как же эти глаза буравят, как же привлекают, притягивают, ё-моё!

Часть зрителей внимательно слушает и смотрит, разглядывая, только солистов. Другая часть, с любопытством рассматривает, перебирая глазами, всех остальных исполнителей.

Мы, военный ансамбль песни и пляски, на сцене смотримся, конечно, здорово — я это не раз слышал и сам знаю. Наша армейская лихая красота, и общее обаяние молодости и мастерства, факторы физически осязаемые даже нами, исполнителями. Как говорится, не убавить…

Зеленая с красным концертная форма, она же парадка — наглаженная, начищенная, блестящая хромом, желтым блеском значков и эмблем, туго обтягивающая нашу грудь, которая колесом, могучий разворот плеч, и наш, орлиный, в смысле, молодецкий взгляд — гордые, радостные и счастливые молодые лица сразят кого угодно, когда мы на сцене. А по лихой пехоте-то, в своем морском краю, эти зрители вообще, видать, давно истосковались. Их понять можно — море и море! — в смысле, — вода, вода, кругом вода! — причем, сильно соленая. Это обстоятельство кого угодно «достанет». В общем, наш концерт уже идет на «ура».

Уже подходит к концу первая патетическая часть выступления оркестра с хором. Та часть, где мы поем о Партии, о Родине, о Ленине, об Армии. Уже плавно подходим к песне местного дальневосточного автора. Она о том, что мы успешно служим Родине на Дальнем Востоке, что мы солдатской присяге верны. Хоть нам и трудно, а сердце наше всё равно поёт. Такая вот не хитрая песня-рапорт на верность Родине. Но у этой песни есть две важные музыкальные особенности — две изюминки. Первая — в припеве, в кульминационном моменте есть фраза: «А сердце поёт». Конструктивно это выглядит так, причем, фраза звучит на форте, громко: «А се-е… затем, ступенькой на три с половиной тона вверх звук: а-а…» — звук обрывается. Люфт-пауза, то есть хор мгновенно замолкает… И через пару-тройку секунд, на усмотрение дирижера, — весь хор и оркестр мощно и громко, как бы убеждая слушателя, наваливаясь, заканчивают на фортиссимо концовкой фразы: «…се-ердце поё-ё-от!» И все! Точка. Короткий поклон.

И вторая особенность. Та, нотка, в вершине вокального хорового аккорда: «…А се-е, а-а…», которая — «а-а», была достаточно высокой для обычного мужского тенора. Её, эту нотку, у нас в хоре брал только один человек — Олег Назаров, узбек, солдат-срочник из Душанбе. Молодой, красивый, стройный и скромный парень. В программе концерта он ещё играет на бубне, на зурне и поёт горловым звуком несколько своих национальных песен, причём всегда на «ура».

Мы, как раз уже подходим к этому моменту в нашем концерте. Дирижер стоит почти передо мной, чуть так левее от меня, ловко управляет, привычно разминая своими чуткими дирижерскими руками звуковую партитуру музыкального произведения. Как скульптор, мастерски придает ей нужные объём, форму и направленность. За моей спиной, за оркестром, трепетно и убедительно поёт мужской хор. Вот-вот!.. Внимание! Хор сейчас, проникновенно и нежно выводит фразу на красивый её трамплин:

«…а се-е, а-а…»

Дирижер резко, как положено, снимает звук, прерывает фразу… замирает с резко вздернутым вверх подбородком, и… что такое? Назаров, свою нотку, вторую музыкальную, очень важную для всех нас, для всего хора, для произведения, необходимую эту изюминку, — ко-ошма-ар! — не взял! Не взял!! Прозевал её Назаров! Я с ужасом слышу: «А се-е», еще гремит в ушах, а, — «а-а», той красивой вершинки, точки той, нету!.. Ёк-калы ты… К нашему всеобщему ужасу аккорд не прозвучал. Провал! А это место, без этой нотки, без этого звука — просто ничто, как и вся песня, получается… Ужас!! За этим пауза… в зале тишина… И вдруг, в этой вот, «мёртвой», паузе — мы, исполнители, все в шоке! — в абсолютной тишине зала майор Софрин, наш дирижер, чётко и спокойно бросает всем нам: «Сволочи!» Так вот, укоризненно, внятно и с нажимом: «Св-волочи!» У нас — второй удар! Едва глаза не выпали!

Чуткие микрофоны, мгновенно подхватывая, тут же сообщили эту интересную новость всему залу — «…сволочи,…олочи…оло…чи…»… Мгновенно и многократно, с затуханием. Первые ряды зрителей, а за ними и весь зал, недоуменно раскрыв рты, закрутили головами, переспрашивая видимо друг-друга: «Что там? Что-что?..» У меня так вообще столбняк. От ужаса, чуть баян из рук не выпал. Майор же, невозмутимо, как и следовало по партитуре, дает следующую отмашку — хор и оркестр, громко и дружно грянули финальную фразу: «…се-ердце-е поё-ё-от!» Мы — оркестр, в свою очередь, бодро довершаем финал — тыры-дыры-бум! Всё.

В зале повисает тишина. Провал?!

Пауза…

Но вот, в начале не очень стройно, раздались осторожные хлопки… Затем, всё громче и громче, присоединяясь, усилились, и, наконец, зрительный зал мощно заливает нас бурными аплодисментами. «Бра-во! Бра-во!.. Би-ис!..» Посчитав, наверное, что им, видимо, послышалось… или ничего не поняли… или просто не захотели верить своим ушам. Но, ведь и правда, какие мы сволочи? Нет, конечно! Показалось что-то, померещилось! Всё было здорово! Мы знаем! Микрофон… просто, такой… понимаешь, «дурацкий», попался.

— Бра-во! Бра-во!!

Дирижер, от обиды на нас, красный как рак, еле сдерживая гнев, резко повернулся и ушёл со сцены. Даже не поклонился…

…На-ас посети-ила больша-ая ла-ажа! — Как обычно говорят наши музыканты.

«Сволочи!..» Это же надо, так брякнуть. Какой кошмар, какой ужас!

Первое оцепенение быстро проходит, и нам, вдруг, становится беспредельно смешно и весело. Нас раздирает дикий хохот, дёргает икота, и истерические повизгивания со сжатыми зубами. Хор едва держится на своих скамейках, а духовики, тем хорошо, они прячась за свои инструменты, почти открыто хохочут. «Ну, хохма! Кто бы мог подумать!.. Ну, майор!» Кто был за кулисами, те просто — я вижу! — лежат, дергаясь в судорогах дикого смеха. «Сволочи!..» Такого у нас ещё не было. «Ну, майор, ну молоток. Ну, дал!..» У нас у всех непозволительно красные от сдавленного смеха и напряжения лица. А у меня даже спазмы в желудке от такого идиотского смеха. «Ну, надо же!..» Ик…ик!..

Но смеяться нельзя — занавес не закрыт. Идёт концерт… Вот так и стоим… Пухнем от еле сдерживаемого смеха.

«Ну же, занавес!.. Дайте, скорее занавес!»

«Так и сказал в микрофон — сволочи!» Смех и судороги долго не проходят. Это ужасно… Достаточно, только случайно, кому-нибудь переглянуться между собой, как истерический смех вновь вспыхивает снова и снова, в любом месте концерта. «Сволочи!..» Ну, майор, ну, хохмач, ну выдал…

40. Мы не сеем и не пашем…

Что такое грибок?.. Откуда он берется, падла?

Этой неприятной, вонючей проблемой я мучаюсь уже дней десять или двенадцать. Между пальцами ног, в кирзовых сапогах, все сопрело, кожа расслаивается, чешется, неприятно пахнет… Никак не заживает. Портянки, мы их меняем один раз в неделю, и раньше-то, к концу недели, становились грязными-прегрязными, от жары и пота, а сейчас вообще… Даже смотреть противно, не то, что в руки их брать. Хоть стирай их, хоть не стирай, один черт. Ф-фу!.. И вроде, ведь, каждый вечер, после отбоя мою ноги в раковине холодной водой с мылом… Не помогает. Уж на что хозяйственное мыло всё смывает-отмывает, а тут, хоть бы хны — не берёт. Не проходит этот грибок. Банным мылом можно и не пробовать. Ребята говорят, оно гораздо слабее, женское, в общем, это во-первых, а во-вторых, его просто у нас и нет. Таким мылом у нас моются только старики, готовясь на дембель. Такое мыло у них точно есть, но не будешь же просить, да? В лучшем случае пинка получишь. а то и просто уши надерут. Засмеют. Да и зачем, если оно слабое… А у нас, у молодых, денег даже на сигареты нехватает, не то, чтобы ещё и на банное мыло. Хха! К тому же, просто смешно, иметь мыло, и не иметь сигарет. Ещё раз — ха! Впрочем, у нас ни того, ни другого через три-четыре дня после получения солдатской зарплаты, вообще уже нет. Я уже говорил об этом.

А грибок не проходит. Придется идти в санчасть. А не хочется… Да нет, не лень. Как-то стыдно ходить показывать свои болячки. Еще, хрен его знает, возьмут, да какие-нибудь уколы пропишут. О! А я, откровенно говоря, их страшно боюсь. Вернее, не люблю. Вот поэтому, в общем-то, и тяну сейчас с походом в санчасть. Тяну до последнего. Надеюсь, а вдруг, оно само пройдет. Ну, а вдруг… Ну?.. Нет, вижу сейчас — не проходит, даже вроде хуже стало. Что ж, придется идти записываться. Эх!..

Жара. Конец июня, начало июля.

Днём — плюс тридцать пять, ночью — на пять градусов меньше. Железо нагревается почти до тысячи градусов или около того. Плюнешь — шипит. Бетон жжёт, асфальт — плавится. В классах и помещениях душно и влажно. Жара…

Мы, солдаты, целый день, с утра до вечера в сапогах, плотной хэбешке (застегнутой на все пуговицы) и пилотке. Всё — насквозь в поту.

Окна нашей казармы, с одной её стороны — на плац, круглые сутки распахнуты настежь. В роте, как кисель, висит влажный, душный воздух. Гимнастерки, галифе, портянки, сапоги — всё влажное и совершенно не просыхает ни днем, ни ночью. Только становится толще от пота, плотнее, и неприятно хрустит потом.

Из окон казармы хорошо виден плац. Он метрах в пятидесяти от здания. За ним, ещё дальше, вглубь территории, ряды воинских складов перпендикулярно расположенных к основному зданию полка. Ещё дальше, за дальним забором, круглосуточно охраняемым часовыми, видны чахлые деревья, между ними ряд старых жилых двухэтажных скособоченных, заваливающихся бараков. Там живут люди! Не просто люди, а строители коммунизма, такие же, как и мы. Их там много! Мельтешат, в своём обвальном фонде, когда смотришь в бинокль, как в муравейнике. Но живут… И еще дальше, где-то за бараками, говорят, незастроенные глубокие овраги. Там пролегают наши тайные солдатские тропы. Там удобно бегать в самоволку. Я об этом пока знаю только теоретически. А от теории, до практики, как у нас говориться… дай только срок. Из нашей казармы, с высоты пятого этажа, видны зелёные шапки деревьев. За ними, и над ними, далеко вдаль уходит высоковольтная линия электропередачи. Дальше, к горизонту, видны какие-то промышленные сооружения сверху придавленные облаками. Облака, как и сооружения, разной плотности и конфигурации, сливаясь, уходят за горизонт.

С нашего этажа хорошо слышны крики команд на плацу, завывания моторов грузовых и легковых автомашин. Днём почти беспрерывный топот солдатских сапог, отдельные команды. Чуть глуше слышен шум погрузки или разгрузки на наших складах. Они гораздо дальше, там, за плацем и спортгородком.

Довольно часто, это хорошо слышно после отбоя и перед подъёмом, где-то вдалеке тарахтит, «чухает» поезд, и, круглые сутки, почти над нами, взлетают или заходят на посадку большие пассажирские самолеты. О, эти самолеты!.. На каждый взлетающий над нами самолет, кто-нибудь из дембелей обязательно громко заметит: «Эх, скоро и меня ириктивный тапочек домой повезет!» И обязательно хохотнет, прихлопнув на радостях ладонями. «Скорее бы, бля!..»

Будни, будни…

Тягостные солдатские будни… Долгие и длинные, как резина. Хуже резины.

Воскресенье. Вечер.

Закончился очередной душный осенний день. Сегодня, по расписанию, он был спортивным. До обеда мы, музыканты, вместе с ротой, проторчали на спортгородке. Хорошо пожарились на солнце. Форма одежды — майка, галифе, сапоги. Полоса препятствий. Турник. Шест. Брусья. Прыжки через «коня». Метание гранаты. После обеда — волейбол. Перед ужином — соревнование на лучшего по разборке-сборке автомата на время с закрытыми глазами. Я результат показал только на полосе препятствий и разборке-сборке. Тут меня никто не смог обогнать. А турник, шест, брусья, волейбол и прочее, там, где на пальцы нагрузка, я и не старался. Мне нельзя! Нужно беречь пальцы. Хотя, конечно, азарт брал своё, и я иногда рвался на волейбольную площадку, но…

Перед призывом, я успел поиграть в волейбол за молодежную сборную города Братска. Рита Крикуненко, тренер сборной, совершенно случайно вычислила меня однажды в пионерском лагере. Я там баянистом работал. Пацан еще совсем был, после восьмого класса. Я тогда ещё не знал, что она тренер, что заслуженный мастер спорта, бывшая член сборной страны по волейболу. Ничего этого я не знал. Она вообще, если посмотреть, выглядела неказистой и не спортивной. Совсем невысокая, увальнистая, чуть сутулая… Я и не обратил на неё никакого внимания там, на площадке, не заметил её вовсе. Ну прыгает себе кто-то там в кружочке с девушками, и прыгает, делов-то. Там было, извините, на кого посмотреть, и гораздо моложе девчонки были, и симпатичнее. Ну и я, решив отличиться перед незнакомыми ещё девчонками-вожатыми, в первый же после приезда свой вечер, встал к ним в общий круг, чтоб познакомиться. Эффектно, как мне казалось, попрыгав, точь в точь как в киножурнале «Советский спорт», я пару раз в прыжке срезал мяч, жестко врезав им, почему-то по близко от меня стоящим девчонкам! Сбил их мячом, естественно, наповал. Вот же конфуз! Вот, чёрт! Я ж не так хотел. Попал-то я совсем не туда, куда целил. И не так всё получилось весело, как хотел. Получилось грубо и некрасиво. А я и сам не ожидал, что так получится, бил-то я совсем в другую сторону, я ж знаю. Мне тоже было не по себе, ещё и ладошка от удара вспыхнула болью, горит как от наждачки. Но, делаю вид, что так и хотел, мастер, мол, я такой. Ну и, в ответ, от этой вот незнакомой и неказистой женщины, тоже для себя совсем неожиданно, столько же раз получил резких, жестких мячей. Причем, не куда-нибудь, а точно в нос! Да так резко, что даже глазом моргнуть не успевал. И тоже с грубой посадкой на заднее место. Естественно, под весёлое одобрительное ликование остальных девчонок. Разбить мячом нос не разбила, но настроение испортила напрочь, на неделю, не меньше. Обидела она меня тогда, очень обидела!

Потом уже, чуть позже, весело и чуть смущаясь объяснила мне, кто она, и почему я получил по носу. Так сказать, не умеешь, не берись, а то… «штаны потом приходится отряхивать от пыли, то сё, сам знаешь». И пригласила на тренировку. Хоть я и дул на нее губы, но самолюбие заставило прийти на площадку, попробовать, и… у меня получилось. Вернее, всё стало получаться. Очень игра мне понравилась, а осенью я уже ходил к ней в спортзал. А там пошли и официальные соревнования. И так далее. Рита, красавица Ритуля, как звали её старшие ребята из сборной края, для меня была какое-то время второй моей мамой. Она от души гоняла меня на площадке, как и остальных, впрочем. Но, какой-же, оказывается, она была красивой и изящной на площадке, кто видел, — это не передать! И прыгучесть, и гибкость, и реакция, и техника у неё, и площадку видит — всё есть, всё при ней. Одно слово красавица. Заслуженный мастер спорта, бывшая член сборной страны, медалистка и всё такое прочее. А, вот после игры, вроде и не она — угловатая, сутулая, вялая… Как спущенный мяч. Но мы ее любили. Я её любил. Она была тренер! Ещё какой!

Потом по-распорядку был ужин. Потом в клубе показывали кинофильм «Зеленый фургон». А вчера, в субботу, мы смотрели «Вечный зов» первую серию. Ох, какой классный фильм! Но, тяжелый и очень жизненный… Вместо этого фильма, на выбор, можно было телевизор, программу «Время», посмотреть в Ленкомнате или в шашки поиграть, или в библиотеке журналы полистать, или письмо кому написать, или в окно поглядеть на городскую улицу… которое специально процарапанное. Но фильм смотреть, всё же лучше. Да нет, оба фильма очень интересные. Просто классные. Особенно «Зеленый фургон». Нет, «Вечный зов», пожалуй… А, оба хорошие. Главное, пока сидишь в зале, время быстро проходит. И интересно…

Потом прошла вечерняя прогулка… Нет, это не та прогулка, не с девочкой под ручку. Кстати, о девочках! Мы уже и забыли, как с ними прогуливаться-то. Наша здесь прогулка, это прогулка строем — в армии всё только непременно строем! — в колонну по два, по вечернему горяче-бетонному плацу, бодрым строевым шагом и весело с песней… «шаго-ом марш!» Вот тебе и вся прогулка. Топай, и дыши себе пятнадцать минут, наслаждаясь родным, солдатским обществом.

— А р-раз, а р-раз… — командует сержант.

Не плачь, девчо-он-КА!

Орём, с ударением на последний слог.

— А р-раз, два — тр-ри… — считает сержант.

Прой-дут дож-ДИ!

Горланим.

— А р-раз, а р-раз…

Сол-дат вер-нё-о— ТЦА!

Оп-ца, гоп-ца, дрып-ца-ца…

— А р-раз, два… Ножку не сл-лышу-у!..

Ты только ж-жДИ!..

Как всегда громко, почти речитативом, дружно горланят солдаты, с особым ударением выделяя окончания слов.

Громкая наша речёвка далеко, эхом, уносится за пределы воинской части. Разносится она, мы знаем, далеко, совершенно не считаясь с чёткостью территориальных границ воинского подразделения. А с одной стороны нашей территории, метров двадцать, почему-то вообще нет никакого забора… Как-как! Ну, вот так вот, нету части забора, и всё! Большая дыра там — дырища, то есть. «Вечерняя наша песня», бодро отрикошетив от других трех частей высокого забора, свободно вываливается с воинской территории и с удовольствием влетает в зазывно распахнутые окна общежития техникума связи. Оно как раз тут, рядом! Куда уж лучше!

Общежитие техникума связи очень удачно стоит на той же самой улице в одном с нами ряду. Хотя администрация техникума и пошла на встречу пожеланиям командования полка, и переселила таки девичью часть жителей общежития в дальнюю от военнослужащих сторону своего здания. Но, кто и что нас удержит, и их тоже?.. Общежитие, это ведь не какая-нибудь там гауптвахта, вернее темница… Да если бы и темница, так что?.. Как поёт один знаменитый цыган, вернее, как громко поет наш знаменитый Ара: «Спрячь за высоким забора-ам девчонку, выкраду вместе с забора-ам!..» А тут, я же говорю, и забор красть не нужно, его вообще уже… того, «скапуздили». Кто-кто… наши, наверное, дембеля, кто же ещё!

Как раз именно эту запретную для девушек сторону общежития, в это вечернее время, каждый погожий да и какой дождливый вечер, почти все его распахнутые окна оккупируют одни только девушки. Которым, мы знаем, строжайше администрацией запрещено. Мы, для них, как на выставке. Они, сверху, как патрицианки, рассматривают экстерьер молодых гладиаторов прогуливающихся по арене… Они разглядывают нас, мы разглядываем их. Высовываясь в окнах, девушки приветственно машут руками, весело улыбаются, кричат нам что-то, и всячески проявляют внимание и заинтересованность к мужскому коллективному пению.

Этот, вот, ежевечерний восторженный мужской ор, с бодрой речёвкой, громкое их исполнение, ритм, и ударность окончаний, как раз и посвящается этим благодарным, весёлым, молодым, а часто и совсем юным студенткам-зрительницам.

Радостным криком крича, солдаты, громко шлёпая сапогами, ходят по периметру плаца каждый вечер. «Око видит, да зуб не ймет» — свернув глаза, головы и шеи в сторону женского общежития. Топают бедняги, пока их сержанты, тоже вдоволь не наглядевшись, не уведут распаленных бедолаг в роту, «не солоно хлебавши», в душное солдатское помещение, спать называется. С такими вот подготовленными чувствами и желаниями — для крепкой и страстной любви, и спать! Представляете? Да, какой там сон? Какой спать? Это ж просто не возможно! Не физически, не физиологически, не биологически, не психически, ни бактериологически… ни просто по-человечески, никак. Издевательство это получается, а не прогулка! Ну, блин, армия…

Армия, армия…

41. Недолёт…

«Сейчас кинет… вот, сейчас…»

В распаренном и душном зале идёт наш концерт. Программа подходит к его середине. Сегодня даем всё полностью, все номера. Почему полностью? А потому, что в этом клубе есть и занавес, и сцена большая, даже огромная, как аэродром. К сожалению, часто несколько номеров, причем, иногда очень интересных, и очень для нас, срочников, важных, приходится исключать из программы, если нет занавеса и сцена маленькая. А в этом клубе всё это есть, а, значит, есть и этот важный для нас, срочников, номер…

«Интересно, куда он сегодня бросит?..»

Я, и инструментальный ансамбль, сидим сбоку от кулис, откуда нам очень хорошо видно, главным образом, всю сценическую площадку и часть зрительного зала. Сидим, прикрывшись кулисой, аккомпанируем танцевальному коллективу. На сцене, солисты ансамбля исполняют танцевальную сюиту «Матросская слава». Еще раз замечу, очень нужный для нас, срочников, номер в программе, очень.

«Лишь бы опять не в зал!..»

На противоположной стороне сцены, за кулисами, несколько наших ребят тоже внимательно и неотрывно наблюдают за ходом танца. Но они, в отличие от нас, музыкантов, в этом номере более заинтересованная сторона, так сказать, главные её действующие лица. Сейчас они, прячась за кулисами и пригнувшись, как на охоте, перемещаются по ходу танца параллельно с действующими на сцене исполнителями, то вперед к зрителям, то назад вглубь сцены. Из зала их, конечно, не видно, они за кулисами, а мы их действия очень хорошо видим, переживаем за них, и уже завидуем.

Я слышал, Пятина опять предупреждали. Он обещал.

Этому номеру занавес нужен затем, чтобы зрители увидели скульптурную композицию в виде застывшего монумента в память о героях-моряках и в начале номера, и в конце его. В этом есть свой мощный художественный образ и патриотический эффект.

Сюжет простой, обычный для той войны.

Но по-порядку. Объявляется номер, мы, музыканты, начинаем играть вступление к танцу, занавес раздвигается, и, под аплодисменты, в лучах прожекторов, зрителю предстает героическая скульптура. В центре её, один матрос, как на взлёте, корпус его чуть развернут, и смело наклонен навстречу врагу. Он со связкой гранат в отведенной для броска руке. Он ранен. Голова его забинтована окровавленными бинтами, он, почти ослеп. Двое других матросов, его товарищей, поддерживают его сбоков, они тоже в окровавленных бинтах, тоже с трудом стоят, тоже теряют силу… Четвертый участник, пытается их, всех троих, прикрыть, защитить собой, своей грудью от неминуемых пуль врага. Все они в изодранной, в тяжелом, неравном бою, матросской одежде. Они с оружием в руках, но, патронов у них уже нет. Но они не сдадутся, нет! В неравной схватке с фашистами геройски погибнут, но не сдадутся. Они — герои! Честь им и Слава! Таков сюжет танца.

Под аплодисменты зрителей, монумент медленно и величественно вдруг оживает, скульптурная группа, раздвигаясь в стороны, приходит в движение, и в характере музыки, и сюжета, пластикой и языком танца, показывает нам, как каждый из них, и все они вместе, подошли к этому подвигу, к началу своего бессмертия. Они стреляют… движутся… они в штыковой, рукопашной схватке… они получают ранения, теряют силу… Бьются, бьются и вот, кончаются патроны. Всё… Они окружены. Враг ждёт белый флаг…

Как раз этот момент, и мы тоже ждем. Не сдачи в плен, конечно, нет, у нас совсем другие интересы.

«Так, сейчас… так…»

Вот, наши герои встали во весь рост, грустно — прощаясь — склонив головы, обнялись, на секунду замерли. Один из них, махнув рукой, решительно достает папиросу… Последнюю. Была не была — перекур! Прикрывая огонёк руками, прикуривает. Два раза глубоко затягивается, отдает папиросу и, коротко обняв своих товарищей, прощаясь, бросается на врага, на явную смерть. Мы, музыканты, ярко и громко, своими музыкальными и шумовыми средствами изображаем взрывы, стрельбу и пулеметную дробь. Синхронно отображаем это с его действиями. Следующий, из матросов, тоже курнув один-два раза, так же, прощально обняв оставшихся двоих, зло прищурившись на врага, бросается на вражеские штыки… Тоже погибает. Итак, один за другим. Наконец остается последний.

Вот… Как раз, это место нам и нужно.

Мы, музыканты, сейчас вообще, можно сказать сторонние наблюдатели, как говорится, сыр не нам достанется, а вот там, на другой стороне сцены, там ребята прямо заинтересованы. Они застыли в нетерпеливом ожидании, как спринтеры на старте.

Между тем, наш лучший танцор и товарищ, Пятин, матрос-герой который, шатаясь и с трудом держась на ногах от потери крови, ослепший и контуженный в неравном бою, курит последнюю в своей геройской жизни папиросу. Курит нервно, затяжку, за затяжкой…

«А ведь, ему говорили — только один раз, гад, курни, ну два, не больше… Развернись потом вот так…»

На фоне геройской музыки — «Наверх вы товарищи все по-местам, последний парад наступает, врагу не сдается наш гордый…» Матрос не глядя, резко отбрасывает в сторону папиросу и бросается вперед…

…Горящая папироса с заданной траекторией летит в сторону кулис. Мы, и левая, и правая сторона сцены, пытаемся ещё раньше её падения, глазами, установить место будущего её приземления и… В правой стороне кулис уже, зафиксировав момент броска, в ту, предполагаемую её точку приземления, мгновенно стартует группа ребят, артистов ансамбля. Это соревновательное столпотворение совершенно не слышно зрителю, мы, музыканты, предупредительно глушим его шумовыми эффектами. Благо, в этом месте танца кульминационный музыкальный и шумовой момент: взрывы, стрельба, вспышки…

«Вроде летит за кулисы…»

Мы, пассивные наблюдатели, активно болеем за успех операции. От того, кто добудет окурок, зависит — кому из нас, музыкантов, возможно, удастся, по-дружески, пару раз курнуть.

«Эх, пожалуй, недолет!»

Матрос, на сцене, в геройском порыве, бросается со связкой гранат на врага, подрывая их вместе с собой и… В этот момент, как всегда, неожиданно для зрителя, гаснет весь свет. На сцене и в зале наступает абсолютная тьма… Но, недолго. Через четыре-пять секунд, свет вновь ярко вспыхивает… Перед зрителем опять величественная скульптурная композиция героев моряков. Как было и в начале танца. Но, одновременно с этим, на глазах у всех зрителей, на ярко освещенной сцене, за спиной застывшего монумента славы, трое наших ребят, на четвереньках, чуть ли не с середины сцены, шустро крутя круглыми ягодицами задниц, туго обтянутыми армейским сукном, спешно и в панике, уползают с поля только что прошедшей геройской «битвы».

— Ё…!

Засветились! А один, четвертый — вообще, козёл! — ещё по-инерции, с зажмуренными глазами, от рано вспыхнувшего для него яркого света, продолжает ещё шлёпать по сцене руками, в поисках упавшей папиросы — опоздал! Увидев себя на ярко освещенной сцене, как муха на тарелочке, замирает столбиком, в позе изумленного суслика, и затем, в ужасе, в присядке, втянув голову в плечи, галопом, подхватывается за кулисы. Под гневное, естественно, и яростное шипение старшины и, ряда возмущенных безобразным поведением музыкантов-сверхсрочников:

— Пошёл… пош-шёл скор-рее. Идиот!

— Ну, оборзели… Ну, бля, срочники!

— Пш-шёл… быстрее, пшёл, пшёл!

Тцц!

Не хорошо получилось. Лажа, называется.

«Опять Пятин, гад, виноват! Не туда бросил, не точно!.. Хорошо, хоть не в зал запулил, как прошлый раз!» — Отмечаем мы, музыканты, глядя на кучку солдат-артистов, радостно и в обнимку быстро удаляющихся за кулисы. Не менее героически, извините, на наш взгляд, вытащивших из-под огня прожекторов, и глаз, желанную папиросу.

Под гром аплодисментов занавес закрывается, затем, сразу же снова открывается. На авансцене в глубоком поклоне стоят наши исполнители…

Аплодисменты. Аплодисменты. Аплодисменты.

Мы, скорее бросаем свои инструменты — сейчас номер чтецов — бросаемся вдогонку, может ещё и нам достанется, курнем?!

42. Про НЛО

— Чуваки, слышь хохма…

Сегодня понедельник, утро. Начало солнечного теплого июньского дня. Наши музыканты-сверхсрочники два предыдущих дня отдыхали и сегодня, в понедельник, на перекуре, собравшись в курилке, делятся впечатлениями о прошедших выходных. Здесь собрались почти все сверхсрочники и несколько нас, ожидающих «докурить» срочников.

— Ну, в общем, чуваки, завтра же суббота, да? Это я говорю про пятницу, — азартно и торопливо начинает младший сержант Смолин. Он, в отличие от всех, почему-то в фуражке, необычно заломленной на левую сторону головы, к затылку. — Я Афонину и говорю, чё дома-то сидеть? Давай, говорю, чувак, в кабак сходим. А что? Встряхнемся: кирнём, чувих снимем… Он мне, а деньги? А х…ли, говорю деньги? Деньги что навоз, сегодня нет, а завтра — воз! Во, говорю, смотри, мне Кабан долг вернул, и у Лёхи я ещё чирик стрельнул, — хватит. Он мне опять, а моя Валька? Я говорю, а х…ли, Валька? Скажешь, что на тревогу пошёл, и всё. Он опять: а как я ей это скажу, как?.. Не какай, говорю — это мы сделаем! Короче, мужики, я срочно договариваюсь с Петруней из второй роты… Ну, этот, вы его знаете! Петруня, корефан мой. Он еще на прошлой неделе с нами в Парке кирял. Помните?

— А!.. Мордастый такой… Ну-ну!..

— Баранки гну! Это ты мордастый, а он, между прочим, нормальный парень, и не такой жадный, как ты.

— Чуваки, глянь, это я-то жадный?

— Кабан, отъ…сь от Смолы, пусть рассказывает дальше. Давай, Смола, чеши. Что, что дальше?

— Петруня как раз помдежем по части заступил, чтоб, значит, часам к девяти вечера, он — втихаря, посыльного, ко мне и к Афоне домой прислал — боевая тревога, мол, труба зовёт, проверка, и всё такое прочее… Ну, как обычно, в общем.

— Ну, ну!..

— Баранки гну!.. Короче, чуваки, я, значит, вечером дома деловой такой — Таньке табурет, для понта, починил, чтоб теща не пиз… — Тут он, вдруг, замечает наши очень любопытные глаза и уши. — Так! Срочники, ну-ка, закройте на х… уши, или шли бы вы куда подальше. Не для вас тут рассказ!

Мы, срочники, не успеваем достойно отреагировать, за нас вступаются уже разогретые рассказом сверхсрочники: «Ты не отвлекайся, не отвлекайся, пусть салаги на ус мотают. Ещё спасибо потом скажут. Пригодится. Рассказывай давай. Чеши. Ну!»

— Я и говорю, тёща всё время соседям жаловалась, что ножки качаются, что починить тут в доме некому. Жаль, что так и не п…лась.

Это вызвало одобрительный смех и острое сожаление у присутствующих: зря починил, пусть бы все же она того… У всех сверхсрочников тещи были на особом счету, все ходили под одной карающей статьей. По общему мнению, взять бы их всех, и… утопить, как Муму, например. Мы, срочники, этого еще не понимаем, нам, как говорят сверхсрочники, повезло, мы еще живой п…ы не нюхали и, к счастью, не женаты. И почему с мамой жены у всех потом так плохо складывается, не понимаем. Но уже солидарны…

— Чуваки, а моя вот тоже вчера…

— Да подожди ты, Кабан, со своей тёщей, отстань, у нас у самих такие. Не мешай!

— Это я мешаю? Я слова не сказал. Я слушаю! Ну, вообще… Пусть говорит.

— Продолжай, Смола, не слушай. Еще раз Кабанов встрянет, мы ему яйца в дверях прищемим, чтоб не мешал. Давай Смола, продолжай.

— Ага… Ну, значит, после ужина, пока тёща телик смотрела, я, как обычно, втихаря Таньке, на скоряк, в комнате, одну палку стоячка бросил, первую, чтоб, значит, в тонусе быть и всё такое, чтоб она на ночь без вопросов… не гундела, в общем, ага!

Легким одобрительным ветерком пронеслось в адрес Смолина: «О!.. Молодец, Смола. Это хорошо. Это правильно. Всегда с ними так надо. Это святое…»

— Ну и как вроде спать уже собрались. Тут звонок в дверь. Тёща, конечно, в дверь — к телефону или к двери она всегда, падла, первая: кто там? — спрашивает. Там — «посыльный, мол, из части к старшему сержанту Смолину, он дома?» Я, для понта, значит, как будто злюсь: какая, мол, на хрен тревога? Достали уже с этими, понимаешь, проверками, дома человеку с семьей побыть не дают. А сам хватаю свой тревожный чемодан — тёща, вот шустрая, пока я собирался, успела-таки термос с горячим кофе сунуть и бутерброды…

— А потому, что табурет починил.

— А не починил бы, хрен бы тебе, а не бутерброд…

— Ага!..

— Ну, в общем, чуваки, всё как по маслу. Тороплюсь, время в обрез, тревога… Подбегаю к части, смотрю, и Афоня уже со своим тормозком летит. Значит, всё, вижу, сработало, порядок! Чемоданчики мы к помдежу закинули, лыжи на Север, — аля-улюм, в кабак. Подлетаем к «Березке», ёптыть, мужики, там всё под завязку. Аншлаг. У дверей толпа — пятница! Кое-как пробились к швейцару — мол, Матвеич, ты же нас знаешь, пусти. А он же, знаете же, наш чувак, бывший лабух, орет: «Нет, нет, мол, никому и никак нельзя, вот только ваши, заказанные два места — товарищи! — как раз вас и ждут — проходите». Нормальный мужик… Короче, проскочили мы в кабак. А там, чуваки, дым коромыслом, музыканты лабают, Танька поёт… офицера (с ударением на последнюю гласную) из Волочаевского, видим, день рождения чей-то вроде справляют. Кабак уже на взводе. У нас настроение уже на двенадцать смотрит… Мы к администраторше, Нинок, куда, мол, присесть? В общем, то сё, ля-ля, тополя — она нас подсадила к каким-то старым девам, лет по сорок… А нам хули, чуваки, за неимением барыни, как говорится… Мы, им галантно так — Шампанское, девочки, яблочки, то сё… А они — ничего оказались, — нам, значит, ставят водочку, селедочку… И понеслась душа в рай! Киряем, чуваки! Музыка, ля-ля, то сё… Короче, чуваки, я смотрю, не поверите, у одной зад, как наш большой барабан, у другой бюст, что два арбуза… Афоня, значит, уже окосел, вижу, привязался к той — покажи да покажи, что там? Мол, таких не бывает… Я уже тоже у своей между ног рукой под юбкой вовсю шарю, уже смотрю, чуваки, всё нормально. Катит! И лица у них уже вроде совсем приятные, и всё остальное… Закайфовали, короче. Вокруг музыка, шум, то сё… Вдруг к нам два каких-то хмыря подошли, мол, можно ваших дам пригласить? Я рот не успел ещё открыть, как Афоня, не глядя, мы к ним спиной сидели, громко отвечает: «Пошел, поц, на х… наши не танцуют!» Я поворачиваюсь подтвердить это, — о, ни хрена себе! — там два бугая стоят. Один майор, другой подполковник из Волочаевки… Тоже подшофе… Они сразу в бутылку: «Встать, как разговариваешь, свинья, мол. Встать!» Афоня им, не поворачиваясь: «А ху-ху, не хо-хо!» В общем, тот, который майор, неожиданно так, без подготовки, как пи…т Афоню, боковым, в лоб! Афоня, через спинку стула и под соседний столик, брык, и уехал! А там, за столиком — никто ж не ожидал! — ноги вверх, посуда на пол, бутылки полетели… Грохот… Полный атас! Визг, крики: что, мол, это такое, что это вы тут делаете, хулиганы, как вы здесь оказались?.. А я смотрю, чуваки, хохма, Афонин по полу в овощном салате в размашку плавает, ага. Я вскакиваю, бросаюсь к этим, как это, мол! Это что же такое, наших бьют, да?.. Ах ты, падла, кричу, вонючая, козёл! И локтем, подполковнику, он ближе стоял, ха, так, в челюсть — я кулаком-то не могу, пальцы, вы же знаете, беречь же надо, — бабах! Короче, хрясь ему в челюсть, и майору вмазал, чтоб, значит, не успел развернуться. Только и успел пинка сапогом в живот дать, как тут меня кто-то сзади по башке и оглоушил чем-то… По-моему, бутылкой. И я отключился…

— Ни хрена, у тебя, Смола, калган какой крепкий оказался, а!

— А я смотрю, чё ты, думаю, сегодня всё время в фуражке?

— Ну-ка, покаж… Сильно расхерачил?

— Да нет, я только почувствовал удар, что-то посыпалось сверху, и я отключился. Шишак только, вроде.

Сняв с рассказчика фуражку, слушатели с интересом рассматривают пострадавший затылок товарища.

— Ого! Глянь, чуваки, как мозги вспухли. Вот это да!

— Ну-ка, ну-ка!..

— Ни черта себе, какой здоровый.

— Всё, Смола, теперь у тебя оттуда рог будет расти. Как у мамонта, только вверх. Точно. — Заметил Кабанов, и тут же успокоил. — Не переживай, мы на него потом жёлтую фиксу наденем, чтоб лучше сверкал. Будем тебя за деньги в городе показывать… У пивного ларька…

— Кабан, ты выпросишь сегодня. Что ты к человеку пристал. Он и так пострадал.

— Ты не обращай на него внимания, Смола. Он тебе завидует. Давай дальше. Ну-ну! Интересное кино у вас получилось!

— В общем, чуваки, пришел я в себя на каком-то диване, в подсобке. Смотрю, рядом Афонин лежит. Китель, морда лица, штаны, всё измазано… и у меня тоже. Ф-фу! На лбу у него синяк, но, вижу, губы целы. Хоть это, думаю, хорошо. А у меня всё, как в тумане, голова болит, но губы и пальцы вроде в порядке. Играть, думаю, сможем, а остальное ху… До свадьбы заживет! Вижу, около нас какая-то женщина вроде суетится. Я Смолу толкаю: «Ты живой, эй!» Он вдруг вскакивает, глаза как у бешеного таракана, и на меня: «Где этот майор?» А у меня башка трещит, ни хрена не соображаю. Чувствую — мой шишак, на голове сзади, слева, уже с кулак вырос, да болючий такой, гад! Ладно!.. «Какой майор, говорю, ты чё? Отползли живыми и ладно». Тут вдруг откуда-то появляется Матвеич, швейцар, тоже весь всклокоченный и шепчет нам: «Ну вы — орлы! Ну вы даёте. Меня теперь уволят из-за вас! Точно уволят. Весь кабак разнесли…» «Ты что, Матвеич! — не пойму, когда это мы успели. — Мы же пять минут как зашли!» Он: «Не вы разнесли. Из-за вас». Я ему: «А! Тогда не боись, говорю, Матвеич, не уволят. Только покажи нам, говорю, кто тебя обидел, и всё! Мы с ним разберёмся! Где мы?» Оказывается, когда мы со Смолой скапуздились на полу, — там, в кабаке, такая махаловка началась, общая, причём. Кто кого бил — не понять! Но махались, говорит Матвеич, все. Наши чувихи — ну, молодцы, девки! — нас со Смолой быстренько на кухню волоком оттащили и исчезли. А там уже Матвеич нас, по-одному и перетащил в подсобку. Молоток, Матвеич, а то бы нас эти… динозавры пьяные, копытами затоптали. Скажи, Смола, да?

— Да, — соглашается Смолин, осторожно кивая головой.

— Ну!.. А тут и шухер, в смысле патруль. Кто-то звякнул, короче. Этих, Волочаевских, кого увезли, кого переписали, кто сам убежал. Но это ещё, чуваки, не всё. Матвеич дал нам по-полстакана водки, на посошок, чтоб легче было, и убежал к себе, пост что ли там сдавать, не знаю. Я, вроде, от водки опять закемарил, опять отключился. А дальше пусть Афоня рассказывает. Он помнит. Его бутылкой по башке не били.

— Ага, не били, а кто из нас в лоб получил?.. Как кувалдой в лобешник прилетело! Я же там не спички под столом искал. Нет! Я правда встать не мог. Лежу и не могу сообразить — где пол, где потолок. Так уж он меня, гад, здорово саданул. Зайчики до сих пор перед глазами прыгают…

— А не хрен было товарища майора, старшего по званию, поцем обзывать. Не прилетело бы! — опять ехидно резюмирует Кабанов.

— Ага! — осторожно кивает головой сержант Афонин. — Я ж не видел.

— Ну всё, Кабан, достал… Ещё одно слово, и тебе такая же плюха прилетит! Продолжай, Афоня.

— Значит, я, это, выпил водку и меня опять повело. Опять забалдел. — Продолжает рассказывать сержант Афонин. Он, как и Смолин в фуражке. Правда она у него наоборот, низко надвинута вперед, на лоб. Он, к тому же, в больших зеркальных солнечных очках. Переносица у него заметно опухла, расплылась, жёлто-салатовым цветом стыдливо прячется за тёмными стеклами очков. — Потом, — продолжает сержант, — чувствую меня кто-то вроде тащит, ведет, то есть. Чувствую свежий воздух, ветерок меня обдувает… приятно. Я, значит, на улице. Идем какими-то закоулками в полной темноте. Ни рядом, ни под ногами, ни хрена не вижу. Темно. Ночь же… Ладно. Я говорю Смолину, я думал, это меня Смола тащит, говорю ему: «Только не домой. К моей Вальке не надо. Ни-ни… Ещё и тёща там… Я на тревоге». Молчит мой, слышу, Смолин, сопит только. Что такое, думаю, почему молчит? По башке получил и глухой что ли теперь? Поворачиваюсь! Темно… Только чувствую, чьи-то волосы вдруг мне мазнули в лицо, как метелкой, и запах духов. О-о! Думаю, стоп, чувак, это, не Смолин. Смолин так пахнуть не может, нет. Похоже на женщину. Одна рука у меня занята, на том плече лежит, а вторая свободная. Вот я другой рукой и полез проверять, Смолин это или нет. Нащупал в темноте вроде как грудь. Чувствую, мягкая такая, но точно, чуваки, женская! Да!.. Правда, не такая большая как, помню там, в ресторане, но, всё равно женская. Не Смолинская, главное.

— Тебе надо было за его нос хвататься или за член. У Смолы всё остальное отсутствует. — Весело хохочут музыканты.

— Да, наверное. — Натянуто улыбаясь, соглашается Афонин, и продолжает повествовать. — Ну я и успокоился, чуваки. Баба же, думаю, хорошо, это ж не патруль. К себе, наверное, и тащит — а куда ж ещё! — мне и лучше, не жалко! Опять, то ли задремал, то ли отключился… В общем, чуваки, очнулся я уже на кровати, в смысле, чувствую, что лежу. В комнате темно! На мне лежит влажная и горячая чувиха. Фигура, чувствую, классная… И грудь, и бёдра, и живот, и руки, и губы!.. А запах духов какой обалденный, чуваки… Это!.. А как целуется она!.. А какой темперамент!.. Бля буду, чуваки, такой бабы у меня еще не было… В жизни не было! Вот те крест! Тьфу, тьфу, тьфу, чтоб не сглазить. Я её, как никогда, как ни одну бабу в жизни, помню, всю ночь целовал! Верите?.. Всю, с ног до головы! Сколько уж палок бросил и не помню, но, короче, чуть с ума не сошёл… Так мне было хорошо с ней! Потом устал и уснул.

Афонин задумался, умолк.

Музыканты застыли, не прерывая тишины, с задумчивыми лицами размышляли над услышанным.

В той или иной мере, сверхсрочники уже проходили через разного рода любовные, мягко сказать, развлечения, даже не один раз. И по пьянке бывало, и по-любви, и на спор, и случайно где, как-то подворачивалось, всякое бывало. У всех уже есть свой, личный опыт, есть что вспомнить. Но с такой вот болью, чувствами, с надрывом, никто из них ещё не встречался. Только вот Афонин, оказывается. Повезло парню. О такой встрече и не мечтали… разве что в глубоком сне. А тут, на тебе… Раз, и повезло парню. Ох, повезло!

— Ну, и что дальше? Что? Рассказывай, не тяни!..

— Кто она? Кто?

— В том-то и дело!.. — трагическим голосом продолжает Афонин, с трудом выходя из, видимо, сладостного оцепенения. Вздыхает. — Ладно. — Продолжает. — Самое интересное сейчас… Вернее напрочь это, непонятное, необъяснимое… Так вот. Просыпаюсь. Утро, солнце светит, красиво так… в щели. Ага! Вижу, какой-то грязный сарай, посредине кровать. Вокруг вонь, мочёй пахнет… Не поверите! Я лежу на какой-то кровати, на грязном вонючем матрасе, голый. Рядом, у меня под мышкой, на животе лежит тоже голая, дряблая, седая, лохматая старуха! Я, чуваки, просто, ох… напрочь! Болты у меня повываливались от столбняка, ни чего не пойму! Я испугался! Что это?! Приподнимаюсь — где это я, куда это я попал? Не поверите. Чувиха поворачивается ко мне — вижу, улыбается маленькая, старая, седая беззубая нанайка. «Доброе утро, говорит, любовничек!» Ё, мое! Меня аж стошнило. Тьфу ты, бл… Я как увидел всё это! Как подскочил! Хвать, скорее свои вещи, ноги в руки, и бегом из этого вонючего сарая. Тьфу! А она мне ещё кричит, падла, вдогонку: «Служивый, подожди! Куда же ты? Эй? А поцеловать утром?» Представляете? И смеется… беззубая. Полный п… Тьфу, ты, мать честная! Как вспомню!.. И как вам, чуваки, такая история, а?

Ну… Зависла тупая пауза — какой тупее не бывает. Такого именно поворота никто, конечно, не ожидал. Да нет, такого не могло быть, читалось на их лицах… После такого красивого, романтического вступления, это было полной неожиданностью, словно той кувалдой по башке и бабахнули, причем, всех сразу. Даже сильнее чем кувалдой, сильнее! У всех словно замкнуло.

— Понимаете, чуваки, не пойму!.. Откуда она, старая эта нанайка-то взялась, а? Ведь я хорошо помню — это я, бля буду, чуваки, помню как наяву, я ж не совсем пьяный тогда был, хорошо помню — молодая чувиха со мной была. Молодая! Я что, совсем, что ли, того, ку-ку, да?.. Уж молодую-то, от старой-то бляди, в каком угодно состоянии отличить смогу. Смогу-смогу! Точно! А вот… Я что, получается, всю ночь старуху целовал взасос?! Всю-всю?! Сверху донизу… Эту… старую… Да?! Тьфу! Поверить не могу… Да нет! Не может быть! Я до сих пор не в себе. Наваждение какое-то… Или что?.. Что это со мной было, а, чуваки?

— Слушай, Афоня…

— А может это…

Возникшие было версии, неожиданно прерывает майор Софрин. Он, коротко глянув на музыкантов, шустро проскакивает мимо них в туалет и пристраивается к писсуару. Суетясь руками в районе ширинки, озабоченно спрашивает Афонина:

— Афонин, что такое, почему в очках?

— А он, товарищ майор, сварки нахватался, — предупредительно ставит диагноз Кабанов.

— Нет, Кабанов, там, по-моему, что-то другое. Опять синяк, да, товарищ Афонин? — ехидничает майор.

— Да, товарищ майор, в общем… — уныло тянет сержант. Он еще под впечатлением своего рассказа, и той странной, необъяснимой загадки. — Сначала сварка, а потом это… на грабли наступил.

— Ах, грабли… Ну, тогда понятно! — энергично встряхивая низом туловища, констатирует дирижер, — Знаю я, Афонин, ваши грабли, знаю. Ох, доиграетесь вы у меня, Афонин, ох, доиграетесь. И Кабанов тоже…

— О! Опять Кабанов! А я-то тут причём, товарищ майор? — удивляется неожиданному повороту Кабанов, — Кабанов-то, между прочим, тёмными огородами не ходит, как некоторые, и на грабли, понимаешь, разные не наступает. — С тонким намеком, обиженным тоном заявляет Кабанов.

— Ну, значит, Смолин… — попадая в десятку, охотно соглашается майор. — Знаю я вашу братию, знаю. — Выходя, бодро заявляет майор, застегивая ширинку.

— Товарищ майор, а можно вопрос?

— Что такое, Кабанов, спрашивайте?

— А НЛО женщиной может быть?

— Да, конечно! Любые формы. А что? — не задумываясь, докладывает майор.

— Да нет-нет, ничего. Я это… так просто. — Булькающими звуками в горле давится Кабанов.

— Ну, тогда всё, закончили перерыв. Все на репетицию. — Ставит точку майор.

Музыканты, вежливо пропустив впереди себя дирижера, потянулись в оркестровый класс, задумчиво и многозначительно переглядываясь.

— ?!

Вот, тебе, Афонин, и ответ:

— Трахнул, значит, наш Афоня, втихаря, марсианку, трахнул. А она, хитрая, прикинулась, значит, потом нанайкой. Чтоб эффектнее концовка у Афони была. Экстаз, чтоб, значит, такой особо сексуальный получился… Ох, же ж, и подлые бабы!.. Раз, два, и всего делов — окрутили Афоню.

Ух, ты! Неужели так?! Вот это да!..

Марсианский такой, значит, эксперимент был!.. Межпланетный! Кулаком в лобешник, и к марсианке в койку!.. Довольно странный, правда, контакт, но… Что вы хотите — другой разум, другие нравы, привычки… не адаптировались может. Времени, наверное, не было… Да и не каждый день Афоня в такой «форме» — там, где надо! — ошивается… Вот и… Что ж…

Главное — марсианка! Если марсианка, это другое дело. «Это, вам, не то, что почем зря, и что в мешках!..» Повезло Афонину. Коллеги музыканты остро завидовали товарищу: таких «сладких» марсианок ни у кого ещё не было… Не было, не было. Об этом бы даже срочники знали… Афонин — первый! Да!

Как всегда всё испортил тот же Кабанов.

— Классно, чего уж! Жди, — говорит, — теперь, товарищ Афонин, марсианские алименты. Ага! Вот уж Валька-то твоя, с тёщей, обрадуются!.. Вот уж тебе пиз…лей навешают!

Это уж точно, это уж как пить дать. Мы достаточно наслышаны и про его Вальку, и про цербера тёщу, и вообще… Жалко, товарища, но ещё больше завидно.

Ничего, синяки пройдут! Зато вот, парень лично участвовал в межпланетном эксперименте! Причём, наш парень, музыкант, сверхсрочник… Кому ж так повезёт?

Не как, в общем, некоторым…

Армия! Армия-армия!..

43…Три, два, один… Пуск!

Сегодня на отбое наши дембеля отхохмили.

Только мы провели вечернюю перекличку, ротный, как обычно, дает команду: «Третий год, отбой!» Мы слышим, как старики солидно зашаркали сапогами к своим одноярусным койкам. А наш старик, танцор Пятин, как всегда, расстегиваясь на ходу, разбегается, и ласточкой, через две койки в ряд, прыгает на свою третью. Мастерски прикроватившись там, широко и сладко обычно потягивается, зевает, и, победно оглядев вокруг — все ли видели! — только после этого начинает раздеваться. На третьем году, он, всегда так летал. Полетел и сегодня.

…Разбежался, и-и, р-раз, ласточкой пролетев, плюхнулся на живот, почему-то, при этом, глухо хрюкнув. И замер на койке в какой-то неестественной, для радостного и долгожданного сна, позе. Что такое? У нас у всех стоп-кадр. Заклинило. Мы замерли в недоумении — что-то не то. Но, мы же в строю стоим, мы же не можем спросить его, мол: «Эй, что там у тебя?» На этот полёт мы, салаги и молодежь, имеем право только восхищенно смотреть, причем молча, и без комментариев. Иначе, помним, ведро с тряпкой всегда свободно, в одном шаге. Мы только издали, со стороны, имеем право насладиться всеми этапами представления: от разгона до приземления, и мощным эффектом традиционного воздушного дембельского перелёта в койку. Молча, восхищайся и завидуй, молодой, стой и не вертись — закон такой. Иначе, он в койку, а ты в наряд!

Но не сегодня.

Весь строй замер, глядя на лежащего Пятина. Что такое? Там, ни звука… Но вот, дрогнула нога. Пятин с трудом повернулся на бок. Морщась и кривясь от боли, кое-как сполз с кровати. Выпрямился — метр шестьдесят восемь! — сдерживая стон, резко сдернул с койки одеяло. Мы, хоть и издали, но видим совершенно чётко, как на киноэкране: на белом фоне простыни спокойно отдыхает чёрная тридцатидвухкилограммовая чугунная гиря. У нас в роте только такие…

— Ни-и хрен-на себе!.. — одноврменно выдохнули почти все в строю.

Это… шутка?! Шутка… Конечно, шутка. Кто-то пошутил так. А Пятин не знал, так вот, животом в неё и бухнулся, спланировал называется. Пятин стоит, пополам согнувшись, держась за живот. Только-только у него дыхание кажется восстанавливаться стало. Губы, руки, ноги дрожат, на лице гримаса боли. Со-второй попытки он, наконец, выуживает тяжелую гирю из продавленной сетки кровати. Не удерживает её — гиря громко бухается на пол. В строю, в казарме, ни звука. Все замерли и смотрят. И комроты старлей Коновалов тоже. Пятин с трудом, почти волоком, тащит гирю почему-то к окну… в абсолютной тишине казармы… кое-как подтягивает гирю к коленям, приподнимает её, с трудом заволакивает, заталкивает на широкий подоконник… У нас уже и челюсти от удивления отвисли!.. И… не глядя, сталкивает тридцатидвухкилограммовую гирю вниз, за окно. Пуск состоялся! Поворачивается, и падает на кровать. Почти в ту же секунду, всё наше здание, пол в казарме, и мы все, резко содрогнулись от глухого и сильного удара-встряски. Еще и челюсти наши, громко щелкнув, захлопнулись!

— Ёп…тыть! Пятый этаж!

— Бля-а!..

Дикий вопль снизу, а затем громкий отборный мат на три голоса, переходящий в грозную трехголосую арию, как из скорострельной зенитной пушки, ответным атомным грибом и ударной волной влетают в наши окна.

— А-а!.. Ё… — и тому подобное. Снизу! Очень много!..

Мы все ахнули: «Кого-то пришиб?!»

Как мы тогда удержались и не рванули к окнам посмотреть, уж и не знаю. Спасла, наверное, железная армейская дисциплина! Кстати, этим мы и ротного спасли. Там, внизу, в это время, как раз, чуть-чуть под гирю не попал подполковник, химдымовец, дежурный офицер по полку. Он, не спеша, с обходом, прогуливался со своими помощниками. Как обычно: он чуть впереди и руки за спину, они, двое, чуть сзади и тоже не спеша и вразвалочку, руки там же. А куда им спешить, считай, только ж заступили. И вот, как раз в метре перед ними, она, наша гиря, и плюхнулась. Масса на ускорение, «эм» умноженное на «жэ», как говорится, и на высоту… Бабах, она перед ними! Ушла, родимая, по самую ручку в асфальт. Потом, уже, через три-четыре секунды, дежурный и взвыл. Заорал сразу, как только смог сообразить и представить себе, что вот так вот, сейчас бы он мог быть вбит этой железякой, по-самую свою маковку. А вместо фуражки торчала бы эта гиря из-под асфальта,

— Ёпт…!!

В его яркой и образной речи, там, внизу, а ему еще активно помогали два его помощника, все слова имели один смысл. Переводить практически было и нечего. Понятно было одно — очень сильно расстроились люди! Они орали, думая, что мы сейчас все выскочим, и признаемся им — ой, извините нас, пожалуйста, это мы уронили… Ага, щас! Что мы, дураки, что ли? А попробуй вот сам определи, с какого этажа она соскочила, когда их пять, и у всех окна настежь… Ну, первых два, пожалуй, можно исключить — это понятно, удар не такой бы был — а остальные три?

А пока внизу шум и тарарам, ротный, как никогда, вот, падла, молодец, всем отбой сделал! Мол, мы, тут, ни причём! Мы давно уже спим! Вот повезло нам! Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло.

А Пятина, конечно, было жалко. Не только потому, что он наш старик и из ансамбля, а потому, что он действительно хороший, веселый парень. Ну, правда, маленький. Такие уж у них, стариков, дембельские шутки. Что поделаешь? Шутка! А кто это сделал, в роте вообще не найти…

На часах у дневального 01.05. ночи.

Не спится летом в душном мареве казармы, не спится. Бессильно лежишь, ворочаешься с боку на бок и так и эдак… Нет сна, хоть тресни! Голова как чумная, всё тело вялое, варёное, и сна нет. Только злишься на себя. Мысли всё время, как заколдованные, к тому женскому общежитию возвращаются, к тем девчонкам. Вот бы туда сейчас, к ним! Под одеяло. У-ух! Как бы, сейчас бы, хорошо бы… Всё время помню, как девчонки дразнили, призывно махали нам руками — именно мне, как раз! точно-точно! — мол, давай, солдатик, иди сюда… «Ну, что ты? Ну!.. Иди… иди!.. Слабо, да? Эх, ты!..» И весело смеялись.

Там, кстати, и забора к тому же нет. Интересно, а почему же забора-то нет, а?

— Генка! — Cвешиваюсь с верхней койки, — а почему там забора-то нет, а?

Генка Иванов, он мой ровесник, я знаю, тоже не спит. Тоже ворочается, как вентилятор, — койка ходуном ходит. Генка тут же отвечает:

— А чтоб штаны не порвали, наверно.

— Ну, я же серьезно… Там же, до общежития, всего двадцать метров.

— Да, близко. Я вот, тоже, лежу и думаю… а не сбегать ли посмотреть, как там они живут без нас, а?

— Хорошо бы!.. Ротный, я видел, около двенадцати домой свалил. И старики, кое-кто, уже давно дернули в самоход.

— Так, может, и мы… рванем, а? — приподнимается Генка.

— Давай! — вдруг соглашаюсь я. — Посмотрим для начала, как там и что… Хорошо?

— Давай! — соглашается Генка. И мы, в едином объединяющем порыве, быстренько поднимаемся с коек. И правильно, чего кота за яйца тянуть… за хвост, то есть. Загорать тут? До подъема ещё — о-го-го! — пять часов. Самое то!

Кстати, о загаре. Нас, солдат, в армии даже в темноте можно по загару определять, кто какой год служит. Ну, смотрите. Третий год — старики! Они все загорелые аж до черноты, от головы до пяток. У некоторых даже вообще всё… У других только узенькая белая набедренная повязка незагорелого тела светит. Так сказать, пляжный вариант. Жизнь — малина! Загорай, не хочу. Второй год — «салаги»! Почти все черные, только сверху: от пилотки, до брючного ремня. Всё остальное молочного цвета. Смотреть противно. Первый год — «молодые»! Наоборот, всё сверху донизу молочного цвета. Черные только лицо, шея и кисти рук. Да, ещё нос, как правило, обгорелый и шелушится. Вот я, «салага», как раз такой вот сейчас — до пояса — тёмнолицый-белый. Или наоборот — белый-тёмномордый. Не поймешь, как правильно… А, не важно.

Мы уже цокаем с Генкой на цыпочках мимо дневального, чтоб дежурный по роте не заметил. Заговорщически, по-свойски, подмигиваем дневальному, мол, ты нас не видел — мы тебя! В округлившихся глазах дневального ужас, зависть, и восхищение. Это, конечно, наглость — «салаги» и в самоволку?!

— Ну, вы даёте… Ну… — И понимающе пожимает плечами, конечно не видел, и отворачивается в сторону, — «дуйте»!

Понятно, глаза не видят — проход открыт.

Выходим в гулкий лестничный коридор…

Тихо, почти темно… Начинаем осторожно спускаться. Полутемные марши винтом уходят вниз, в темноту. Их, оказывается, так много у нас, если ночью?! Утром или вечером летишь по ним — три секунды, совсем не заметно. А сейчас… А вот и дверь. Двери у нас в полку все классные. Они открываются в любую сторону, в зависимости от того, куда мы несёмся… Сейчас дверь приоткрываем на себя, чтоб с улицы не очень было заметно. Прислушиваемся! Шагов нет, голосов тоже. Где-то, с центральной улицы слышен редкий шум проезжающих машин. Вокруг тихо. Выглядываем, всматриваемся в слабоосвещенное пространство за крыльцом подъезда. На обход бы не нарваться… понимающе переглядываемся с Генкой. Никого. Не сговариваясь, пригнувшись, на цыпочках, затаив дыхание, мы, с Генкой, как две тени, скачками преодолеваем освещенное пространство, и в темноте — а дорогу-то мы, о-го-го, как хорошо знаем, с закрытыми глазами помним — несемся в сторону несуществующего забора. Мы так торопились с Генкой, что споткнувшись, едва не перевернулись через живую изгородь из мирно сидящих на земле солдат, нашей и не только нашей, оказывается, роты. Слегка только так помяли этот плетень-посиделки.

— Пашка, атас, назад! — барахтается, поднимаясь, Генка. Но уже поздно, я тоже влетел. Нас заметили. Да и как не заметить, когда воткнулись в засаду, как два бегемота.

— О-о! Ещё двое! Ну, хорошо. О-очень хорошо!

Голос ротного!.. Ё-пэ-рэ-сэ-тэ… «Писец» нам пришел! Залетели!

— Та-ак! И кто это к нам пришел? — голосом воспитателя в детском саду, радостно вопрошает ротный, приглядываясь в полутьме.

Точно, это он! Ротный! Старший лейтенант Коноёб… эээ… Коноводов! Нам, с Генкой, хана! Как же так, он же, вроде, домой ушел, я же видел? Оказывается нет, не ушёл. Засаду нам, гад, устроил. Точно, что засаду. В самой середине живого забора из солдат, сидит наш ротный, старший лейтенант Коноводов.

— Так, кто это там, я спрашиваю?

— Рядовой… Иванов. — Мямлит Генка.

— Рядовой Пронин. — Вторю я.

— О-о! Это уж точно свои… наши. Что-то вы задержались, ребятки! Задержались— задержались, я говорю, давно вас тут ждем. Присоединяйтесь пока, рядком. Присаживайтесь-присаживайтесь, не стесняйтесь. — Радуется нам, вроде, как родным. — Отдыхайте. Так о чем это мы сейчас говорили? Салаги прервали…

Чей-то вялый, скрипучий голос в темноте тянет:

— Вы рассказывали, как на заводе учились напильником работать.

— Да, точно! — подхватывает ротный, и поправляет, — только не напильником, а рашпилем.

— Да как-кая на х… р-разница, нап-пильник, р-рашпиль… — вспыхивает тот же злой, недовольный голос, видимо дембеля.

— О-о!.. Не скажи, мил друг, не скажи. Значит, ты, Филимонов, ничего и не понял! Как с такими знаниями и на дембель?!.. А разница, скажу я тебе, ох, какая большая. Хорошо, начну с начала.

— Нет, нет, не надо!.. — взвыл умоляющий, посиделочный хор голосов. — Не надо.

— Товарищ старший лейтенант, может спать пойдем, а?

— Уже второй час тут сидим…

— Какой спать? Вы что? — оскорблённым тоном восклицает командир. — Если человек, ваш, можно сказать товарищ, не сегодня — завтра на дембель, — не понял разницу между напильником и рашпилем, как же так? Мне стыдно за него будет… Да, вон, еще двое салаг, почему-то опоздали… вообще не слыхали. Так что, я щас, быстренько, еще раз всем объясню. Да, и до подъема-то осталось… Сколько?.. О-о! Совсем ничего. Можно и вообще не ложится…?!

— Так, значит, на чем мы остановились?

— На… напиль… — устало тянет кто-то, отчаянно борясь с зевотой. Тут же спохватываясь, обрывает себя, — тьфу, ёпт… на этом, как его? На рашпиле! Вот!

Громкий хохот солдат нарушает тишину ночи.

— Ха-ха-ха! Хо-хо-хо! О-хо-хо!

— Проснулся, сынок? Ну, молодец! Правильно, на рашпиле… — смеется и ротный.

Напильник… Рашпиль… Ну, бля, прогулялись по девкам, называется.

А все равно весело!

Скоро подъём.

44. Как Генка друзей кормил

— Эй, оглоеды, всё, пошли в ресторан, жрать охота. — Бодро заявляет Генка Иванов, вызывая нас в тамбур плацкартного вагона… — За мной.

Мы возвращаемся из какой-то там по счёту концертной командировки.

Наши ребята, танцоры, чтецы и другие, как обычно, разбрелись по вагону кто-куда, и отдыхают. Кто на гитаре играет, кто девчонкам «мозги пудрит», кто просто спать завалился. У нас всегда так, если нет реального интересного объекта внимания, и если не очень голоден — значит, нужно спать. Так до дембеля быстрее! Это знают все. И не важно — вагон, самолет, автобус, вокзал, казарма… скорее спать! И мы бы сейчас тоже спали, но больше, пока, жрать хочется. Так, что, как говорится: «Первым делом, первым делом «по-берлять бы». Ну, а девушки? А девушки потом». В обед мы вообще сегодня — как никогда! — голодными остались… Причём, из-за Генки, из-за него.

Подвел нас Генка, облажался. Говоря прямо — провинился он перед нами. А мы еще тогда, дураки — а ведь нам предлагали! — вежливо отказались присоединиться к обеду с пассажирами нашего вагона. Генка сказал: «Не будем мелочиться, чуваки! Тут и так, без нас, ртов много, да и еды что-то сегодня, я вижу, маловато, да? Пусть эти проглоты за нас едят (Это он об остальных ребятах-срочниках из нашего ансамбля песни и пляски). Мы на станции себе еды купим». И хитро так подмигнул. А, понятно!.. Мы, тогда, и отказались, спасибо, мол.

И вот, тебе, что называется…

Короче!..

Только-только поезд затормозил, мы бодро выскочили на станции — Генка, я, Ара Дорошенко и Валька Филиппов. Машинист, конечно, не рассчитал, наш вагон опять до станции не дотянул. Мы же обычно в хвосте поезда едем, а рынки располагаются где-то в середине перрона. Это неправильно, не справедливо. Пока до рынка добежишь — из нашего-то, общего — там же всё смести, к этой… понимаешь, бабушке, могут. Короче, рынок опять где-то впереди нас. Мы, естественно, в галоп — надо успеть, времени-то совсем мало. А там, на рынке — шум, гам и дым коромыслом. Всякие разные дедульки и бабульки бойко и с азартом торгуют… Нас ждут, пассажиров.

Подбегаем…

О!.. Как тут много еды всякой!.. Всё домашнее, всё горячее, свежее. С печки, с жару!

«Горя-ячая карто-ошечка, — зазывно кричит пожилая женщина в платке с узелком на лбу. — Све-ежая горячая карто-ошечка. Подходите, покупайте… А то щас поезд уйдет!»

«Малосольненькие огу-урчики, малосолё… — кричит другая, — На, скорее, касатик… Пробуй, пробуй», — протягивает на вилке ломтик влажно блестящего рассолом огурец.

«Свежее молочко, свежее парное молочко…»

Чего тут только нет! И лучок, и куры жареные, и помидоры, пирожки, варёные яйца, разная синяя и красная ягода, свежие и маринованные грибы, семечки жареные, головки подсолнухов…

Вокруг крик, гам, и суета. Все куда-то бегут, страшно торопятся, всем всё нужно получить быстро и только без очереди. Хотя все с одного поезда, но многие нервно убеждают окружающих, что вот их вагон, как раз уйдет именно сейчас, и обязательно — вот-вот! — раньше других. «Да вот, представьте себе, раньше вашего, да!» И поэтому, их непременно нужно пропустить без очереди. «Понятно вам?»

Из всех вагонов, как куры из курятника, рассыпалась во все стороны по перрону толпа разных любопытных и озабоченных пассажиров. Мужчины разной комплекции и возраста в пижамных штанах, майках и шлепанцах, покуривая, важно прогуливаются, с интересом оглядывая окружающих их женщин. Женщины тоже фланируют почти по-домашнему, не стесняясь, в бигудях, многие в халатах. А кого б тут стесняться, красноречиво говорят за хозяйку бигуди. Юлой, ужами крутятся в толпе местные любопытные пацаны, маленькие, с хитрыми глазками, дети цыганской национальности, разные мелкие проворные собаки…

Пассажиры, кто с пакетиками, кто с термосами, бутылками, бидончиками, свертками — снуют туда-сюда, шустро носятся по маленькой привокзальной площади. Успевая при этом, и на вокзал заскочить, ещё быстрее и выскочить — там же ж голяк! — и кипяточку набрать, и в общественный туалет сбегать. И даже вчерашнюю газету «Гудок» купить, местную какую, «Правду». И, конечно, по сторонам поглазеть… А как же! Вокзал же ж, станция!

Да, станция.

А вот нам не до станционных красот… Ни туалет, ни кипяток нас не интересуют. Мы, четверо, сквозь толпу, как нож в масле, проходим к торговому прилавку, начиная с дальнего его края. Я и Ара с боков. Генка, как всегда, на острие. Валька Филиппов сзади. И только мы это, красавцы, возникаем перед прилавком, как на нас обрушивается волна соблазнительных предложений: «это обязательно купить», «вот это обязательно попробовать», «и это…», и…

Мы в фуражках, темно-синих гимнастерках ПШ, красных погонах с лирой, портупеях. Ярко блестим армейскими значками, ещё ярче голодными глазами. Ниже пояса нас можно не представлять, ниже прилавка нас продавцы не видят. Красавцы, одним словом! Да, и наши, извините, молодые розовые лица, с налетом любопытства и легкой голодной грусти, располагают к себе и приводят к мысли: бедные солдатики… голодные, поди, а денег-то и нет, наверное!..

Генка, тот, смущаясь, у него это всегда здорово получается, говорит:

— Нам бы, бабушка, на рублик, чего-нибудь… Можно и картошечки.

Торговцы, видя перед собой молодых солдат, сразу тают, вспоминая, наверное, своих детей и внуков. Именно так вот, когда-то, а может и сейчас, мающихся с голоду где-то далеко от дома, на чужбине, на государевой какой службе… Суют нам, от этого, сердобольные, еды даже немного больше, чем на наш, тот, железный рубль. Генка — он расплачивается! — осторожно передает нам один или два мягких и тёплых, вкусно пахнущих бумажных свертка с едой, и расплачивается, громко брякнув своим железным рублем. Вежливо благодарит, улыбается и кивает головой: «Спасибо вам, бабушка (когда, дедушка), спасибо!..» Мы тоже вежливо благодарим, и скорее, обратным ходом. Теперь уже Валька впереди — все остальные за ним, выскакиваем из очереди. Пройдя вдоль этого рынка метра три-четыре, выбираем глазами недостающие в нашем меню продукты, и опять мягко, но уверенно врезаемся в толпу. Там, у прилавка, всё повторяется: Генка с грустной физиономией скромно просит чего-нибудь на рублик. Мы, с благодарностью, отовариваемся… Генка расплачивается… Быстренько выбираемся. И опять всё с начала… Обычно количество продуктов и их ассортимент, зависят от длины торговых рядов и времени стоянки поезда.

Так и сегодня…

С первого захода мы быстренько отоварились вкусно пахнущей, горячей картошечкой и несколькими огурчиками… Генка мастерски расплатился, бросив, как обычно, в тряпочку продавца, свой железный рубль. Мы, уже повернули на выход… Как Генка тут взвоет вдруг, сдавленным голосом:

— А-а!

Ара чуть ту картошку от испуга не выронил. Поймал, правда, но напрочь испортил товарный вид, размяв пакетик всмятку на своем животе.

— Чё такое? — Мы встали.

— Ты чего?..

Генка стоит, как в штаны наложил, голова, плечи, руки повисли, сам чуть не плачет. Мы его в кольцо: «Ты чего, что случилось? На ногу, что-ли кто наступил?» Торопим его, оглядываясь вокруг, давай, мол, Генка, говори быстрее, а то поезд сейчас пойдет, а мы еды ещё не набрали.

— Ну? Что?

И очередь уже нас тут выдавливает, торопит, мол, не мешкайте ребятки, не мешайте, выходите быстрее, коли уже купили. Вываливайтесь, ну!..

— Ру-убль оборва-ался, — чуть не плача, едва бормочет Генка.

— Ка-ак оборвался?! — В один голос, уже вместе, орем мы.

— Ты что оху..?.. — Мы не верим своим ушам. Что он говорит? Наш единственный, спасительный, продовольственный рубль… — Да ты… Ты, серьезно?

— Да-а! — тянет Генка, виновато кивая головой и шмыгая носом.

— !!

Это катастрофа!

— Ну, бля-а!..

Такого у нас еще не было.

В поездках у нас всё было: рынки были малюсенькими… рынков вообще на станциях могло не быть… продавцы, как бы это сказать, могли, видимо, вообще не иметь в своих родственниках никаких солдат или военнослужащих… Но такого… еще не было.

— Как это… получилось? Ну!

— Рези-инка… оборвалась!.. Перетёрлась, наверное!

— ?!

— Оборва-алась! — втягивая голову в плечи, мямлит, вдрызг расстроенный Генка. Так ведь и мы сильно расстроены, даже более того…

— Дать бы тебе щас по шее… Чтоб бошка твоя…

— Резинка у него, понимаешь, перетерлась!..

Что уж теперь говорить об этом… Бей — не бей, рубль не вернешь! Наелись, называется! Ну, Генка, гад! Мы, а для нас это действительно трагедия, и неожиданно это и неприятно, как мешком по голове саданутые, обречённо и расстроено вываливаемся из толпы. Всё. Приехали. У нас еды — как раз одному человеку, на один зуб. Ну, что ты будешь делать, а? И поезд уже сейчас пойдет… Всё! Голодные и злые на Генку, плетемся к своему вагону. И там уже, поди, всё без нас, понимаем, съели…

Таким вот образом Генка и провинился перед нами. Оборвался у него, видите ли, при расчете, единственный наш, спасительный наш железный, на резинке рубль. Генка обычно, держа его двумя пальцами за краешек, там, где тоненько просверлено и привязана резинка, протягивает его продавцу. А потом, как бы, щедро так — без сдачи, мол! — сам бросает его на кучу мелких денег лежащих перед продавцом. Там, обычно, всегда есть горка всякой меди и железа, в смысле денег. При этом, даже мы слышим, как наш рубль, чётко и железно, брякается о горку своих собратьев там, в железной денежной кучке. Но… тонкая желтая упругая резинка, ещё быстрее, мгновенно и совершенно незаметно, возвращает наш рубль обратно, к нам. Блюм, значит, в Генкин рукав, и порядок, начинай сначала. Этот Генкин фокус красиво работал и на сцене, и в быту, в смысле, кормил нас. Всегда всё было четко, всё отработано, как по инструкции, как по чертежам. И вот, тебе на — облом. Да полная катастрофа, а не облом! По шее Генке дать, что ли?

— Щас как… — запоздало замахивается Ара.

Да что толку! Давно бы уже дали, если бы от этого хотя бы двадцать копеек у него появилось… Быстро бы ему накостыляли. Любя, конечно, любя!.. Рублей этак на…дцать! Не меньше. А тут… резинка у него, видите ли, протёрлась. А сам куда смотрел? Фокусник, называется. Почему не проверил инструмент перед работой, а? Нас вот голодными оставил! Ладно, что уж теперь кулаками махать… Пообедали, называется. Хорошо, хоть на обратном пути оборвался рубль, а если бы в начале командировки? Тогда как? А тогда бы всё… Тогда бы с начала Генке пришла хана, потом и нам. Ну, дела!

Поезд, ту-ту!.. И поехал.

Сейчас уже почти вечер. Глухо и монотонно стучат колёса. Последний вагон широко раскачивает из стороны в сторону, как пьяного.

…Левая, правая где сторона?

Улица, улица, ты, брат, пьяна.

Дергает его всего, бедного, как в лихорадке, трясет на жестких стыках. Спешит поезд. Домой, в часть едем, домой.

Ту картошку, которую Ара на своём пузе от неожиданности раздавил, мы давно уже съели. Только облизнулись. Потом пытались уснуть. Куда там!.. Не засыпается! Да и как тут уснешь, сидя на жесткой полке, и на голодный желудок. Мягкие матрацы и постельное белье нам не положены, так как мы должны приехать домой около часа ночи. И места у нас поэтому боковые, сидячие. Мы, конечно, можем спать и сидя, но лучше, сначала бы, всё же бы поесть. Да и толпа пассажиров всё время перед нашим носом туда-сюда, по проходу, сюда-туда маячит и маячит, раздражает. Ещё и тамбурными и туалетными дверьми постоянно хлопают. Толкаются, к тому же, проходя по раскачивающемуся вагону. Ещё и жуют там, чего-то всё время… Глаза бы на это не смотрели. А закроешь глаза, в нос остро лезет запах угольного дыма, туалета, кухни, примешивается табачный дым, запах потных ног, носков, пирожков ещё… И всякие там другие запахи общего пассажирского вагона дальнего следования. Это раздражает… на голодный желудок!

В это самое «мрачное» время, Генка и предложил нам сходить в ресторан поужинать.

— За мной! — призывно вякнул он, как тот политрук, в кино, поднимая роту в атаку. Во всей армии не знаю, а у нас в ансамбле, два раза такие вещи не предлагают. Переспросить или уточнить, конечно, можно, но, в таком случае, ты уже, считай, опоздал, пролетел, значит… Но не мы! Привычно расправив под ремнями гимнастерки, поправив фуражки, бодро, не отвечая на глупые вопросы наших сытых товарищей: «Вы это куда, ребята, а?», — дружно, как всегда в затылок, топаем из своего вагона в центр состава. Там, где в середине поезда — мы знаем где! — весело и призывно дымят коротенькие трубы ресторанской кухни. Да и запах, сильный магнит — куда надо приведет.

Мы шли по вагонам как матросы по палубе, широко расставляя ноги от сильной боковой качки, то и дело ловя руками раскачивающиеся стены вагонов. Шли быстро и не отвлекаясь, как на смену караула, даже быстрее. И ритм поезда подгонял. Машинист тоже куда-то видать торопился, гнал, раскачивая и дергая состав. К жене, наверное торопился!..

В общих вагонах (а их было большинство) стоял тот же, одинаково-душный запах коллективного человеческого проживания и шум голосов. Одинаковая картинка: обязательно выпирающие в проход края толстых матрацев и чьи-то длинные, желтые и грязные ступни ног. Везде усталые глаза пассажиров и любопытствующие глаза ребятишек, бегающих по вагону или капризничающих в неволе ограниченного пространства. Треск и непонятое симфоническое бормотание вагонных динамиков сопровождали наше дружное, в ногу, шествие. В конце вагонов сильно пахло грязными туалетами. В приоткрытых дверях грохочущего тамбура висело плотное облако сизого табачного дыма и поездной гари. В переходных площадках оглушающе наваливался стук колес, шум, лязг и грохот железных соединений. Сами площадки опасно грозили чёрной гильотинной непредсказуемостью. Проваливаясь или неожиданно вздымаясь, они и по-горизонтали между собой дергались как ножницы, словно живые. Нога над ними опасливо зависает, ловя более спокойный момент. Едва наступив, торопишься скорее пробросить тело в освещенное и надежное пространство следующего вагона. Ап! — прыжок! Бабах — дверьми за собой! Ф-фу! Порядок! Проскочили! Как специальную тренировочную полосу препятствий проходишь. Милое дело для пассажиров, чтоб, значит, тело и психику тренировали. Называется: «Будь готов, друг, жел-дор-пассажир, к со-пере-движению!»

Купированные же вагоны, в сравнении с общими, плацкартными, в дополнение к мягкими красными ковровыми дорожками, встречают библиотечной тишиной и ясной симфонической музыкой в скрытых динамиках. Одинаково раскачивающимися красивыми и свежими занавесками на окнах!.. Редкими, в длинных проходах, интеллигентного вида пассажирами в пижамах, задумчиво вглядывающихся в темную ночную мглу сквозь зеркало двойного окна. Впрочем, легко и с интересом отвлекающихся на хлопанье дверей, предупредительно прижимаясь животами и грудью к окнам, пропуская мимо себя, спешащих куда-то пассажиров-попутчиков, либо проваливаясь в футляры купе. Почему-то долго потом глядя в след ушедшим… Пока вновь двери не хлопнут.

Сейчас, ничто нас не может отвлечь. Даже сверхсимпатичные взгляды и улыбки девушек и молодых женщин. Нет-нет, это не сейчас! Хотя… Нужно запомнить вагон и купе… и обязательно вернуться потом!.. Поэтому, мы и не смотрим сейчас по-сторонам, чтоб не спотыкаться и с ноги не сбиваться. Идём как привязанные, словно морская эскадра красавцев кораблей по намеченному курсу… а мы на запах кухни. Остановить нас невозможно. Почти насквозь прошли половину состава. Задержал конечно же старшина Харченко. Это уж как всегда. Это уж… ёлки-палки… как из-под земли, гад, выскочил.

Купированный вагон сверхсрочников-музыкантов был как раз, оказывается, на подступах к ресторану. Собравшись в трех приоткрытых купе, наши музыканты шумно и весело отмечали окончание командировки. На столиках вина или водки, конечно же, не было — Боже упаси! — только пара-тройка пустых пивных бутылок, и всё. Жалкие остатки колбасы, печенье, ломаный хлеб и множество стаканов в подстаканниках, дополняли атрибутику ужина музыкантов-аристократов. Но раскрасневшиеся лица, неестественный блеск глаз, громкий смех и возбуждённая застольная атмосфера говорили сами за себя — здесь только что прошёл маленький сабантуйчик, состоялся. Запах Агдамчика и табака, почти интеллигентно дополняли обстановку. Старшие музыканты на нас внимания особо и не обратили, только один из них, так же, как и наши ребята, там, в нашем общем вагоне, высунувшись вслед, риторически спросил: «Эй, чуваки, вы это куда?» И не дожидаясь ответа исчез. А другой, тоже высунувшись и тоже по инерции, с восхищенной интонацией, многозначительно добавил: «Гля, чуваки! Наши срочники уже по кабакам у нас ходят! Ну, дела!» И тоже исчез. На этой фразе нас старшина и вычислил. Его купе было чуть дальше.

— Эй, эй!.. Иванов, Дорошенко… Зайдите-ка сюда. Все. — Как чёртик из табакерки высунувшись, неожиданно тормозит нас старшина. Мы нехотя вваливаемся в его купе. Конечно, не все — не поместились бы. В купе двое — Великжанов и майор. Дирижер, вроде спит. Он лежит на нижней полке лицом к стене. Одна рука под головой, другая вытянувшись на бедре. На столе печенье, четыре пустых стакана в железных подстаканниках, газеты. На верхних полках громоздятся пузатые сумки, пухлый портфель с нашими партитурами, несколько различных музыкальных дудок в чехлах.

— Ну, как там дела? — чутко принюхиваясь к нам, и одного за другим внимательно оглядывая, спрашивает старшина.

— Где? В нашем вагоне? — простодушно, вроде, интересуется Дорошенко.

— Да.

— Полный порядок, товарищ старшина. Ребята отдыхают, всё нормально. Гражданские не жалуются…

— Ага, нам только жалоб не хватало, Дорошенко!.. — укоризненно восклицает старшина, чур, чур, мол. И уже по-свойски, любопытствует. — А вы куда это направились?

— Да-к, перекусить надо, товарищ старшина, — весело и открыто улыбаясь, сообщает Генка Иванов. — «Наша желудка, однако, пожрать бы надо!» — коверкая слова, тарабарит Генка.

— Ага!.. — подтверждаем мы. Смело дышим и смотрим в глаза старшине — видишь, ни в одном глазу. Мы же не сверхсрочники… Да и на какие шиши?

— И что, для этого обязательно нужно идти в ресторан? — чего-то не понимая, допытывается старшина. — Можно же и в вагоне перекусить. Как мы, например, вот… — Показывает руками на свой чайный стол.

Из коридора доносится очередной взрыв смеха в тех, соседних купе. Слышны четкие, размеренные шлепки, и сопровождающий экзекуцию восторженный хор голосов:

«…Раз, два, три, четыре!..»

Ага, догадываемся мы, бьют картами проигравшего по-ушам или по-носу. Вслушиваемся в этот процесс, и с пониманием, молча, фиксируем количество ударов. Весело там, однако…

— Да надоело это — чай, да чай! — Прерывает паузу Генка. — Хочется супчику или борщеца. Товарищ старшина, а можно вопрос?

— Какой вопрос? — мгновенно настораживаясь, нехотя интересуется старшина. Кстати, у них, у сверхсрочников, какой-то нюх на наши вопросы. И как это они только догадываются о содержании наших будущих вопросов, просто непонятно? Руки сразу в карманы, глаза в сторону…

— Да, это… товарищ старшина, — начинает чуть с запинкой, но с жаром Иванов, — понимаете, номер под срывом.

Мудрый старшина, отобразив на лице целую гамму сложных чувств, от чуткого внимания, до абсолютной глухоты, уже прибрасывает дежурную форму отказа.

— Какой еще номер?..

— Да этот, с железным рублем…

— Иванов, — мгновенно реагирует старшина приглушенным «шпионским» голосом. — Нету у меня уже… Нету, понял? Давал, когда были. А сейчас нету. Видишь, сами чай пьем! — В подтверждение опять показывает на столик с весело бренчащими ложками в пустых стаканах. И вдруг, изобразив лицом озарение, как абсолютно верное и правильное решение Генкиной проблемы, молча и убедительно показывает пальцем на тюленью спину майора, мол, у него есть. У него, мол, и возьмите! И тут же прижав указательный палец к своим губам, одними глазами просит не выдавать, я вам не говорил. Мы, все, понимающе киваем головами.

— Так вы, это, не долго там! — косясь на майора, строго наставляет старшина. — И смотрите там… ни-ни, у меня! — Стучит себя по-горлу. — Обратно пойдете, зайдите ко мне… я что-то скажу. — Хитрит старшина. — Понятно? Всё, идите. Дорошенко…

— Я!

— Старший, там. Понятно?

— Так точно!

— Чтоб порядок был там. Потом зайдёте.

— Есть. Разрешите идти?

— Да…

Мы дружно поворачиваемся, и, толкаясь, выходим из купе. В коридоре, за нами, глупо улыбаясь и пряча глаза, расплескивая на ходу горячий чай сразу в двух руках, восемь стаканов в подстаканниках, несет, на полусогнутых, то ли от веса толстых, вспухших красных ушей, то-ли боясь пролить на себя чай, не обжечься, семенит ножками, балансируя при этом, очередной проигравший — старший сержант флейтист Сомов.

А мы — нет… Даже не реагируем. Нам это до лампочки, хоть с красными ушами пусть ходят, хоть с зелёными… Мы уже топаем…

По проходам! хлопаем дверьми! проскакиваем площадки!..

А вот и центр аппетитного запаха… Ресторан.

Насыщенный запах еды пахнул сразу, как только открыли дверь из тамбура. Наконец-то добрались. Теперь дело за Генкой. Его солешник. Мы трое — Валька, Артур и я, остаемся ждать в кухонном проходе, возле тамбура. Встали в сторонке, и не светимся, из зала нас не видно. А Генка, расправив гимнастерку под ремнём портупеи, и щеголевато, гармошкой, приспустив голенища сапог, поправив фуражку не спеша входит в зал. Мы осторожно выглядываем.

Посетителей в зале немного.

Одни сосредоточенно едят, другие, слегка развалясь, уже ковыряют в зубах спичкой, отдыхают, беседуя между собой. Третьи, ещё только ползают глазами по карточке-меню, ещё выбирают. Четвертые, в тёмных окнах рассвет высматривают, сыто скучают — расчет ждут. Запах от кухни довольно сильный — мы слышим — и вполне съедобный. Желудок, гад, заслышав, уже бунтует. Из потрескивающих помехами динамиков доносится концерт легкой эстрадной музыки. Мимо нас, изредка, туда-сюда, проходят пассажиры, иногда рабочие ресторана. Чуть не размазав нас о стены узкого прохода, плотным поршнем прошлась по нам толстенная, с улыбчивым лицом, кухонная тетка в захватанной белой куртке, в приплюснутом колпаке. Плотно и упруго обтекла нас, припечатав к переборке, хитро кольнув при этом маленькими глазками на большом неохватном лице. За ней, туда и обратно, несколько раз мышкой проскользнула маленькая, шустрая бабулька с помойным ведром. Стоять здесь не очень удобно, мы видим, но приходится. Так надо, потому что.

Наш Генка в это время, оглядывая столики, не спеша идет по проходу. Вроде выбирает свободное место. Мест свободных много, и выбор большой, но он всё же идет дальше. Вот, оглянувшись назад, Генка, вдруг, останавливается и возвращается к столику где уже сидит какой-то пассажир. Генка вначале внимательно всматривается в одиноко сидящего человека, потом, чуть наклонившись, о чем-то его спрашивает. Тот отрывается от тарелки и тоже внимательно смотрит на Генку. Удивленно подняв брови что-то коротко переспрашивает, и, затем, получив ответ, радостно и утвердительно кивает головой, да-да, мол! Вот уже, широко улыбаясь, привстаёт из-за стола и протягивает Генке руку. Они здороваются, трясут руки. О, гляди, уже обнимаются! Генка скромно присаживается за столик. Положив руки на пустую ещё часть своего стола, с жаром о чём-то говорит. Пассажир, непрерывно кивая головой, активно включается в разговор… Неловко тычет вилкой в свою тарелку. Потом, спохватываясь, машет официантке рукой, подойди, мол.

Мы переглядываемся: «Ну, Генка! Ну, орел! Ну, молоток, пацан!»

Официантка уже несет ему салат на подносе, мы видим… тарелку борща, и котлеты с рожками на второе. Еще и две бутылки пива! Мы, радостно потираем руки и понимающе переглядываемся: «Повезло нам, пир будет горой!» У нас уже, здесь, за углом, как у тех собак Павлова, одни глотательные рефлексы. Желудок страстно и яростно подключился… требует сатисфакции! Терпеть уже просто не возможно. Ждем только момента, когда Генка первый раз ткнет вилкой в свой салат — это сигнал такой. Ну, давай, Генка, давай, быстрей, тычь вилкой, не тяни, гад! Вот, молодец, уже вилку взял. Уже подвинул тарелку, откусил хлеб… Наши ноги не выдерживают, самовольно, не дожидаясь сигнала, вносят нас в зал. Теперь-то уже можно.

Еле сдерживаясь, но с равнодушными и слегка меланхоличными лицами, медленно идём по проходу. С интересом рассматриваем столики, убранство и интерьер ресторана, немногочисленных посетителей. Вдруг, впереди нас, слышим голос нашего товарища:

— Ребята! Ребята, идите-ка сюда! Скорее!

О, какая неожиданная встреча, да это же Геннадий Иванов, наш товарищ. Вежливо и с достоинством подходим к столику, к сидящим, здороваемся. Геннадий нас представляет, и радостно сообщает новость:

— Представляете? Вы не поверите! Земляка своего здесь встретил, да!

Наш новый знакомый восторженно кивает головой:

— Да, точно! Мы из одного города.

— Третий год служу, ребята, а земляка еще не встречал! — сияет Генка. У них у обоих сейчас радостные лица. И мы, гости, тоже зеркально светимся. Генкина радость настолько правдива и естественна, что, я, например, ни минуты не сомневаюсь в истинности ситуации. А что, и не такое в жизни бывает!.. Бывает! Я уверен!

— Ну, надо же, а? — радуется счастливому обстоятельству Генка. — Он на Карла Маркса, а я на улице Розы Люксембург живу… Это почти рядом. И школу мою он тоже знает, и наш парк. Всё рядом!.. Ё, мое! — Дружески треплет по-плечу земляка. Они опять по-родственному обнимаются, хлопают друг друга по спинам. Это, конечно, здорово, это очень приятно. Такое бывает не часто. Генка так рад, что ему уже и не до еды. Он отодвигает вкусно дымящиеся тарелки к нам:

— Ешьте, ешьте ребята. Проголодались, поди. — И продолжает забрасывать земляка вопросами… — Ну, как там город? Как молодежь? Как вообще там сейчас?.. Три года почти прошло!

Его земляк тоже доволен неожиданной встречей с таким вот, приятным, земляком из военного ансамбля песни и пляски. Видно даже, гордится им, и вообще рад нашему общему знакомству. Он опять энергично машет официантке. Та, чуть плавающей походкой, в раскачку, подходит: «Чего еще?»

— Принесите землякам всё тоже самое. За мой счет!

— Нет, нет… — Мы пытаемся дать понять, что так делать не нужно, так, наверное, не хорошо… Но он настаивает.

— Нет, нет и нет. Не отказывайтесь и не обижайте меня, ребята. Земляк должен помогать земляку, да, Ген? Да мы же вообще тут одни земляки все. Правильно? Так что, не обижайте, ребята! Не стесняйтесь! Будьте как дома. Я угощаю! Ну что, Ген, за встречу, по пивку или винца взять?..

— Нет, нет, что ты, Женя! У нас такой строгий дирижер! А старшина, если б ты знал — крокодил! Живьем съест. Нет, спасибо, нам действительно нельзя. Дисциплина, Жень, сам понимаешь!

— Да? Жаль! Ну, вы тогда, ребята, хотя бы ешьте. Ешьте, ешьте, не стесняйтесь…

А нас особо упрашивать и не нужно. Мы, аккуратно, с достоинством и благодарно — борщ только блеснул! — уже тефтели доедаем, степенно запивая чаем. Хотя и очень не хочется прерывать эту неожиданную и радостную встречу двух земляков, но всё же осторожно объявляем Геннадию цель нашего визита в ресторан:

— Гена, тебя майор на совещание вызывает. Что-то по репертуару с тобой согласовать хочет. Срочно! Мы ж за тобой шли. Старшина послал, мол, срочно найдите его. Одна нога здесь, другая там.

— О-о! — искренне и неподдельно негодует Генка. — В кои-то веки встретишь своего земляка, и на тебе, не дадут спокойно поговорить!.. Вот, ёлки-маталки, жизнь наша, понимаешь, армейская! Эх!.. Ну ладно, Женя, ты уж извини… что так получилось. Служба, сам понимаешь.

— Да ничего, ничего, ребята. Я ж понимаю. Сам служил. Только я в войсках связи…

Земляки снова обнимаются, трясут друг-друга, хлопают. У Генки почти слезы на глазах… Потом и мы, неловко и с грустью, обнимаем нового знакомого, трясём с благодарностью его руку, жмём.

— Спасибо, Женя! Передавай привет, там, в городе. Скажи, от Генки Иванова. Там все знают…

— Обязательно! Обязательно передам!

— Спасибо, за ужин, Женя!

— Всего тебе хорошего!

— Ребята, здоровья вам. Хорошей службы, скорого дембеля. — Растроганно кричит нам в след наш новый земляк, Женя из Новосибирска. Мы, подталкивая друг-друга, грохочем сапогами по проходу, как всегда строем, иначе уже и не получается. Но он нас, уже в тамбуре, вдруг догоняет, и сует каждому еще по пачке сигарет.

— Жень, ну что ты, ей богу, не надо?

— Спасибо, не нужно! Ты и так уже это… — отказываемся мы. Нам действительно неловко, но его переубедить невозможно.

— Берите, берите, ребята, пригодится. Это все мелочи. Ген, вернёшься домой, сразу мне позвони. Вот мой телефон. — Суёт Генке ресторанскую салфетку со своим номером телефона. — Звони. Всё, удачи вам, ребята! Пока.

Мы, размышляя каждый о своем, в том же порядке движемся в обратную сторону. Голодухи уже нет. В желудке умиротворённость. Но есть вопросы.

— Генка, а это правда был твой земляк? — Слишком уж всё было сегодня здорово.

— А что? — оборачиваясь, улыбается Генка. — На что не пойдешь, ради вас, проглотов…

— Подожди, а улица, а школа… Это как?

— А что, улица, что школа?.. По всей стране одни и те же названия. Куда не глянешь, везде одно и то же: дома, люди, одежда… Не замечал?

— Да, но…

— Нет, чуваки, — не слыша нашего разговора, перебивает идущий впереди Дорошенко, — надо было все-таки не обижать земляка, не отказываться, чуваки, а с собой бутылку взять. Не каждый же день нам такое предлагают. Правильно? А мы бы её, родную, за милую душу, да за здоровье Генкиного земляка, в части бы, перед сном бы и раздавили. Красота, была бы, а! — вслух, рассуждая, огорчается Ара. — Эх, черт возьми! Дураки мы, дураки, зря отказались!

— Ага, — соглашается Филиппов, — вот когда мы с тобой встретим, кого-нибудь из своих, тогда и возьмем…

— А что, можно и сейчас всё исправить. Давайте, я быстренько назад сбегаю… пока он не ушел. Парень свой, сказал же — земляк. Поймет, не обидится.

— Не надо, Артур, и так уже напились и наелись. Лучше не надо… Да и не земляк он Генке.

— Как не земляк? А город, а школа?

— Генка придумал. По системе Станиславского, говорит. Иначе, говорит, нас не прокормишь.

— Ты серьезно, Генка? — останавливается Артур. Мы от неожиданности утыкаемся друг в друга, создаем пробку. — Шутка, да?.. — переспрашивает Ара, и видя, что шуткой здесь не пахнет, восхищается. — Ну, ты орел! — И изумляется. — А я поверил! Смотрю, вы с ним чисто как родственники. Я даже позавидовал… — Сталкиваем Артура с точки стояния, восстанавливаем движение. — Здорово у тебя получилось. — Продолжает восхищаться Артур, то и дело оборачиваясь к нам. — Ты настоящий артист, Генка. Тебе не в цирк нужно поступать, а в Московский этот… как его, который «Буревестник».

— Сам ты, «Альбатросик».

— Что, не правильно сказал? Ну не «Буревестник», значит, «Чайка».

— Эх ты, «на острове нормальная погода», — МХАТ.

— Это не важно. Главное, они там, с Генкой, голодными не останутся. Это точно.

— Всех голодных и рабов накормит.

— И напоит…

— И спать уложит.

— А как же, без этого?

— Ну, напомнили, чуваки, разбередили! Кто вас просил? Хотенчики зачесались! Ох, как же я давно в увольнение не ходил. Сейчас бы под юбку, ребятки… Женщину бы, молодую бы!.. Пристроиться бы там, под юбкой…

— И угаснуть!

— Ага, щас!.. Я вам что, понимаешь?.. Кстати, — вдруг вспоминает обиду Генка, — а кто-то давеча хотел мне по шее надавать. А?

— Когда это, когда это? — не понимает Артур.

— А вот, тогда это. Когда рубль оборвался. — Ехидно уточняет Генка.

— А, тогда… Да-да… что-то такое припоминаю. — Виляя интонациями, тянет Артур. — Я это тоже заметил. Это был… Пашка Пронин. Точно Пашка. Ух, он, не хороший такой. Зачем нашего хорошего Генку хотел обидеть, а? — подмигивая, переводит на меня стрелки Артур.

— Не надо, не надо. Это не Пашка был, а ты, Артур. — Стоит на своем Генка.

— Я!.. — Останавливается припертый к стенке Ара. И наконец вспоминает. — А! Так я ж, любя, Генаха. Ты что, не понял? Да если бы я тебя не защитил тогда, эти вот, два голодных крокодила, тебя бы съели прямо там, на рынке. И пикнуть бы не успел. Так что, спасибо мне, Генаха! Если б не я… И вообще, ты мне друг, Генка! Друг! — подлизывается Ара. — Всем нам, друг! Я тебе говорю!

— Только, не забывай кормить. — Резюмирует Валька.

— Ага! — весело подтверждаем мы, хлопая Генку по спине. — Мы вообще, друзья!

Армия!

Армия, армия!..

45. Знай, Родина, наших!

В полку меня ждало письмо от Юрки Володина. «Ур-ра! Володин из Москвы письмо мне прислал, нам!» Мы, оркестранты-срочники, закрывшись в своей каптерке, распечатав конверт, вслух читаем. О… Сколько же у Володина новостей! Оказывается, он, как приехал, сдал документы сразу на два факультета — на физический и химический. Причём, конкурс в каждом из них, тридцать пять человек на место.

— Ни-и хрен-на, себе! — с вытянувшимися лицами, комментируем Юркин замах.

Пишет, что Университет такой огромный, что можно учиться хоть на трех факультетах сразу, если успеешь, и вряд ли кто об этом узнает. Народу так много, что заблудиться и потеряться — нет проблем. Сдавал он экзамены, оказывается, на пятерки. Ну, этому мы совершенно не удивляемся. Хотя!..

— Требования-то в Москве, наверное, не те, что здесь, в Тмутаракани, да?

— Спрашиваешь!

Ну, значит, тем более молодец Юрка! Пишет, что однажды, в один день у него совпал один и тот же экзамен по физике — на физфаке и на химфаке. А химию, перед этим, и там и там, он сдал на пять. То есть на химфак, считай, уже прошел. Думал, думал, он пишет… Короче, побоялся завалить физику на физфаке и пошел сдавать на химфак. «И вот, Сань, пишет, хохма: сдал физику на пять. Представляешь?» Сильно расстроился от этого, — очень уж хотел учиться именно на физфаке. Но что уж теперь! Зачислили, вот, на химфак, уже и место получил в общежитии. «Можете, ребята, поздравить, я теперь студент химфака Московского Университета».

— Ну, молодец! Ну, Юрка! Ну, орел! Вот так вот, наши музыканты могут, а!.. Ты посмотри какой молоток! — радовались мы.

Но, что было в его письме более невероятным и просто ошеломляющим, так это то, что он, оказывается, нашел-таки свою сестру там, в Москве. Нашёл! Да не просто сестру, а кого бы вы думали? Никогда не догадаетесь!.. Ту, Володину, которая актриса из «Оптимистической трагедии»! Да-да, такая красивая вся, и в кожанке. Её, тогда ещё этот — Тихонов, там, в фильме, обхаживал. Невероятно! Представляете?! Маргарита Володина, его родная сестра! Завал! Мы не могли поверить:

— Не может быть! Они ж совсем не похожи…

— Много ты понимаешь — похожи, не похожи… Пишет, значит сестра. Юрка врать не будет.

— Отцы наверное разные.

— Ага, не отцы, балда, а матери разные.

— Ну, матери. Какая разница. Я ж говорю не похожи.

— Это не важно. Всё равно, они брат и сестра.

— Вот здорово, мужики, да? Нет… ну, молодец, Юрка!

— Пашка, а он тебе что-нибудь, когда-нибудь, говорил об этом, нет? — спрашивают ребята, зная, что мы с ним почти восемь или девять месяцев вместе занимались. Ещё тогда, перед своим дембелем, когда он меня натаскивал на первую партию.

— Да нет. И вроде и не заикался об этом.

— Да мало ли каких однофамильцев на свете!

А вот, поди, ж ты!.. Его отец, оказывается, был несколько раз женат… и всё такое прочее. А Юрка с ней, c сестрой, раньше, пишет, вообще не был знаком. Знать о ней, в общем-то, знал, но знаком не был. Да и стеснялся раньше… искать. Да и зачем? Они жили, пишет, в разных местах: она всегда, вроде в Москве, а он, со своею матерью, на Севере. А вот теперь!.. А вот теперь, осенью, перед поездкой со студенческим отрядом в колхоз, пишет, нашел её и познакомился. И очень этому рад, и при встрече всё было очень и очень хорошо. И семья у неё хорошая. В это время она снималась в каком-то фильме, и он, наш Юрка, даже участвовал в её массовке.

— Что-о! Он еще и в кино уже снимался?! — изумляемся мы, едва не падая со стульев.

«…Даже чуть подзаработал на этом», пишет.

— Вот повезло, так повезло! Ну, Ю…

«…В советской солдатской форме они (масовка), в жару, маршировали несколько дней в строю, снимались в каком-то военном эпизоде». Ну, нам-то представить Володина в военной форме было раз плюнуть: высокий, светловолосый, не очень складный, с худой шеей, в плащ-накидке, с автоматом ППШа, и представлять не надо. А маршировать, пусть и в жару, ему тем более в лёгкую! И нам это бы запросто, только этим, считай, в полку и занимаемся.

Пишет, что скучает. «Как ты там, мой друг, моя смена, Пашка, справляешься? Как оркестр? Как ансамбль? Пришли ли ещё какие хорошие ребята? Как там сверхсрочники? Всё, наверное, киряют? Как Харченко, как Фокин? Как Саша Новомнацакан, как Кабанов, Эпов, Трубников, как майор? Паша, передай всем-всем большой, пребольшой привет от меня. Пиши, Сань, не ленись. Мне очень интересно, как вы там? Не ругайтесь ребята. Не скучайте. Помните — дембель не за горами. Ваш Ю.Володин». И университетский адрес.

Вот здорово! Вот это да! Да-а! Как классно у Володина на «гражданке» всё получилось. Не зря, оказывается, учебники здесь штудировал. Как говориться: в коня овёс. Ну, молодец!

Молодец, Юрка! Наш Юрка, который Володин…

Долго потом сидим, размышляя вслух — куда нам, оболдуям, можно пойти поступать учиться после дембеля? Нет, только не в Москву. Конечно, нет. Какой там Университет, вы что? На фоне нашего Володина, даже и пытаться не стоит. Смех один. Там же конкурс огроменный! А еще и лимит какой-то…

— Чуваки, а что такое лимит?

— А чёрт его знает. Барьер какой-то, препятствие.

— А Юрка перепрыгнул…

— Так, то ж Юрка!

— Юрка смог.

— Ну, так!..

— Гантели что ли к дембелю потаскать…

46. Как я в увольнение ходил

— Пронин, а почему вы в увольнение никогда не проситесь, а? — в одну из суббот вдруг спрашивает меня старшина. Нет-нет, не ротный старшина, там — Явкин. А оркестровый — Великжанов который. Что интересно, наказать нас могут оба, а вот в увольнение отпустить, только один Великжанов. Такая вот, для нас, музыкантов срочников, существенная разница.

Конец осени, десять часов сорок минут утра. Суббота. Мы сидим в своей канцелярии. Старшина за столом, он сегодня ответственный дежурный. Только что, очень ответственно, проводил в увольнение двоих наших музыкантов-срочников и троих ребят из ансамбля. Остальные — кто где. Кто в полковой библиотеке загасился, журналы листает, кто в оркестровом классе гаммы гоняет, кто загорает на крыше одного из войсковых продовольственных складов, кто в спортгородке на пыльной волейбольной площадке сапогами футбол гоняет. Суббота, выходной день. Кто не в наряде и не загасился — тоска смертная! — болтаются без дела.

— Или не тянет? — допытывается старшина.

— Да нет, тянет. Но… я… как-то не собирался.

— Понятно… Давайте-ка, Пронин, — после коротко раздумья вдруг предлагает старшина, — сходите-ка в увольнение, прогуляйтесь. Собирайтесь, собирайтесь, — видя моё удивление и явное отсутствие желания прыгать до потолка, настаивает старшина. — А я пока увольнительную выпишу. Собирайтесь.

Получилось, как приказ. Ладно, собираться, так собираться… А что мне собственно собираться? Как говорится, нам собраться, что голому подпоясаться! Хэбешку снял, парадку надел, и вместо пилотки — фуражку. Всё, я готов! На все про всё — две-три минуты. Старшина, два раза повернув кругом, внимательно осмотрел меня, и отметил:

— Пойдёт. Так, напоминаю правила поведения солдата срочной службы в городе: всем военнослужащим отдаем честь! общественный порядок не нарушаем! на ходу не курим! к девушкам не пристаём, ведем себя вежливо и предупредительно! из увольнения возвращаемся в трезвом виде, во время и без опозданий! помним о чести военнослужащего! Всё ясно?

— Так точно!

— Давай, Пронин, идите, отдыхай-те. — Харченко суёт мне увольнительную, и напутственно хлопает по плечу. Наш старшина всегда так с нами интересно разговаривает, и на «ты» и на «вы» сразу. Он, наверное, у дирижера научился или тот у него. Не важно, кто у кого, но они, оба, так с нами разговаривают.

Вышел…

Ни ветерка. Теплое утро, яркое, солнечное. На небе ни облачка.

Красота!

Я в полушерстяной парадке, застегнут на все крючки и пуговицы, в жёсткой фуражке, в кирзовых сапогах. Всё что на мне из желтого металла — блестит, сияет золотым блеском, сапоги отражают солнечные зайчики. Ворот парадки жестко сдавливает шею, чтоб, значит, головой по сторонам не крутил. В плотном шерстяном скафандре жарко и не уютно. На мне всё строго по уставу, но не внутри… Там я очень волнуюсь! Первый раз выйду за ворота части — ой-ёй-ёй! — это первое. Один иду! — это второе. Сам и без строя — без строя! — это третье. Ощущение, я заметил, странное, когда идешь без строя, как совершенно голый! И чувство жуткой тревоги наваливается, будто у тебя впереди минное поле или тыл врага… Насчет минного поля и тыла врага, это, понятное дело, гипербола, ни того, ни другого, я, к счастью, и не знаю, но более подходящих аналогий, в этой ситуации, привести пока не могу. Нету других аналогий, когда идёшь без строя, нет их. Состояние психики от этого хреновастенькое, поджилки потрясывает, мандраж бьёт, чтоб не сказать больше. Это у меня первое самостоятельное увольнение в незнакомом городе, а выглядит, как наказание!.. Кошмар!

На КПП дежурный офицер критическим взглядом осмотрел меня, спросил:

— Чего так поздно, все давно уже ушли! Только проснулся, что-ли?

Пожимаю плечами, не скажешь же, что не по своей воле иду, что приказ выполняю.

— Ну, ладно! — капитан, не долго раздумывая, вписал меня в журнал увольняемых, чиркнул что-то в увольнительной и, провожая, рассеянно добавил:

— Давай… Да смотри там! Иди.

— Есть! — отдаю честь и разворачиваюсь на выход.

Когда дверь части за мной громко бабахнув — напугав! — закрылась — там пружина такая сильная! — я вначале встал за порогом, даже непроизвольно шаг назад сделал. Стою. Не могу сапоги с места сдвинуть. Как приросли они. Как чувствуют, что впереди «не наша» территория, чужая! А в пяти метрах от меня, мимо, вижу, по тротуару спокойно идут гражданские люди. Чуть дальше, по дороге, носятся туда-сюда разные машины. А я стою на виду, как дневальный у ворот, будто загораю на солнышке, и шага не могу сделать. Не знаю, как столкнуть себя с места!..

Там, за спиной, в части, ноги уже ко всему привыкли, всегда всё знают и всегда выручают. В любой ситуации хорошо знают куда мне можно, и куда мне нужно, вот именно сейчас, двигаться. Причем, знают даже как двигаться — бегом или шагом. За полтора-то года уже привыкли, родные, всё сами знают и голова им не нужна, всё уже отработано. А здесь!.. Сейчас!.. Передо мной, на улице, дорог миллион, и все неизведанные, пугающие… И куда нам, теперь, а? Стою! Ни сапоги, ни я, не знаем. Понимаю, долго стоять нельзя, не памятник Ленину, надо куда-то двигаться. К тому же, хорошо помню, увольнительная аж до восемнадцати часов! Времени свободного — вагон и маленькая тележка… И ужас, и кошмар! Что с ним делать? Куда его девать? Где переждать? Жалею, что и согласился. Лучше бы в библиотеке с журнальчиком пересидел. Но, поздно. Надо идти.

Как железный «луноход» сделал первые несколько «железных» шагов по неизведанной планете. Вижу, вроде получается! Впереди возникло первое препятствие — тротуар… Ну, это для нас не сложно. Так, а теперь куда? Налево или направо? Ноги почему-то пошли налево. Сами! Тропу видать сапоги нащупали, во, молодцы! Ладно, пусть будет так, думаю, налево, так налево. Пусть идут куда пошли и куда тротуар потом приведёт. Главное уже сделано — иду! Я иду, люди! Иду! Шагаю!

Вокруг меня легко и непринужденно движутся горожане в летних туфлях, летних брюках, спортивных трико, в теннисках, майках. Женщины, и остальные представительницы этого пола, в легких полупрозрачных открытых платьях… есть и того соблазнительнее. Ух, ты!.. О-о-о!.. Мда-а… Лица у всех открытые, спокойные, даже весёлые, но какие-то другие, не такие, как у нас в части. Почему это? В чем причина? Не пойму в чём, но разница есть… Над этим нужно подумать!.. Но не сейчас.

Иду медленно — куда мне спешить! — всматриваюсь в глаза и лица прохожих. Разглядываю попадающиеся разные витрины, деревья, телефонные будки (кстати, многие без трубок, другие даже без дверей), проезжающие мимо автомашины, автобусы. Всё вокруг расцвечено яркими летними красками, дышит ощущением свободы и хорошим праздничным настроением. Вот проехала поливальная машина. Вместе с веселой радугой, застрявшей в ее водных струях, в воздухе повисла пыль и влажное испарение. Ещё утро, а уже душно. В небе кружатся голуби. В кронах деревьев суетятся воробьиные стаи. Чирикают. Порхают они и под ногами. Хорошо вокруг, приятно…

Хоть и не спешу, замечаю, но иду я почему-то быстрее всех, как курьерский поезд. Почему это? А, ёшкин кот, понимаю, шаг у меня не такой. Иду-то я, как положено, девяносто шагов в минуту — тик в так! — как приучили… Надо сбавлять пары. Присмотрелся к окружающим гражданским людям — вижу, точно, они идут не так! Не правильно шагают, не как положено… Ну, понятно! Гражданские люди, чужая территория! К ним, пожалуй, нужно приноравливаться… пока!.. чтоб не выделяться. Сдерживаю шаг. Получилось… Приноровился. У меня, конечно же получается, но так идти, чувствую, совсем неудобно, просто невозможно. Идешь, будто за штаны кто тебя держит, словно ноги у тебя поводком связаны. Так и хочется рявкнуть: «Шир-ре ша-аг, р-рота!», как у нас там, на плацу, в части. Но здесь, вижу, все так не организованно ходят… не правильно. Одно слово, чужая территория. Чтоб не пугать людей, мучаюсь, но иду медленно, как больной, как они, в общем. О! Впереди показался светофор!.. Прошел его правильно, на «зелёный», как все. «Надо же, и тут получилось!», непроизвольно отмечаю про себя. Значит, не забыл я ещё за полтора года, не потерял навыки пешего передвижения в гражданском режиме… О-о-о!

Вдруг замечаю, что и руки у меня, в новом для них ритме, движутся коряво! не красиво! не правильно! — словно парализованные. Тоже по-своему волнуются, тоже не понимают, а им-то теперь как, а?.. Как-как? А чёрт его знает, как! Мне и самому это не понятно, потому как всё здесь у них не привычно. Их бы, руки, сейчас в карманы сунуть, как делают все вокруг, самое бы то, но здесь на улице, на виду нельзя. Помню, солдат — гордость страны. Да и старшина — помню — сказал, «Нечего в карманах яйца руками, «шары» в смысле, лишний раз по-кругу гонять, оторву!» Не важно — что именно он там пригрозил нам оторвать, руки или… «шары», важно, что — свои они, и те, и другие, не лишние, значит, пригодятся — хрен ему! Одно я чётко отметил: нормально себя чувствую только тогда, когда встречаются военнослужащие, офицеры. Тогда и ноги, и руки, и голова, в смысле шея, все выполняют свои основные функции как надо, как на плакатах. И привычный строевой шаг к месту, и руки куда нужно: одна к фуражке, другая к бедру, голова и подбородок на уровне, в сторону приветствуемого. Бац, бац, бац! — сапогами об асфальт, и… Вспомнив, опять идешь, как больной или разрегулированный. Плохо это! Так ходить, как гражданские, неправильно, нельзя так, не привычно. А смотрю вокруг — как-то, понимаешь, ходят люди, живут, значит!.. Интер-ресно девки пляшут!

Л-ладно!

Таким вот образом борясь с заложенной программой, как механический заводной солдатик, почти уже дошел до трамваев, где-то впереди, бренча звонками, пересекающих мой путь. Наткнулся на патруль.

«Патруль!! — с запозданием, ураганным ветром пронеслось в мозгу, — куда?..» В смысле бежать!.. Капитан и два солдата, все с красными повязками, стоя чуть в сторонке от тротуара, в тенёчке, внешне спокойно ждали моего приближения. Я, балда, наслаждался свободой, глазел по сторонам и, конечно, поздно их заметил. Патрульный наряд, все трое, как один, словно трехголовый змей, не спускают с меня напряженных глаз, готовые рвануть за мной в любую секунду, и в любом направлении. Неотвратность встречи неизбежна и гарантирована. Перехожу на строевой шаг, а офицер мне пальцем показывает, цап-царап, в смысле иди сюда. Делаю левый поворот — в маневрах у меня полный порядок — подхожу и докладываю, мол, такой-то, такой-то нахожусь в увольнении. Офицер молча взял мою солдатскую книжку, увольнительную и принялся внимательно изучать листочки документов. Его помощники, солдаты-артиллеристы, соседи, из Волочаевского, начальственно выпятив губы, наморщив лбы, рассматривают меня. Вижу — тоже салаги, но при исполнении, — очень серьезный фактор. На нас с любопытством оглядываются прохожие, мол, ага, попался солдатик! Стоять на виду у гражданских лиц, да еще на солнцепеке не очень приятно. Мягко сказать, хреновасто!

— Цель увольнения, ммм… р-рядовой Пр-ронин?

Я не ожидал вопросов вообще, а такого тем более… Какая еще цель?

— Просто… товарищ капитан, гуляю. — Отвечаю коротко и по существу. А что нужно было сказать?

— Гуляете? — удивленно переспросил офицер, будто уличил меня в подглядывании в замочную скважину. — Так, так! — И чуть помедлив, что-то коротко начеркал в моей увольнительной. — Увольнение прекращено. В часть, товарищ солдат. Кру-угом, марш!

Ноги и все остальное на команду сработали в механическом режиме, без внешних проблем. Только потом, через пару-тройку минут, я заметил, что уже топаю в обратном направлении в том же автоматическом режиме — сто двадцать шагов в минуту — крепко сжав в руке свои документы. Ноги — ай, молодцы, я ж говорю, быстрее включаются, выручают, голова уж потом… Почему в часть? За что в часть? — с обидой, бьются в голове вопросы. — Что я такого сделал? На глазах выступили слезы, я чуть не плачу. Как же безжалостно отхлестал меня этот капитан! И не просто наказал, а на улице! При всех! За что?.. За что он так обидел меня, а? Козёл! Сопляк! Пацан! Молодой! Засранец!.. На каждый мой шаг, в обратном направлении, у меня находились соответствующие моему состоянию достойные обидчика злые эпитеты… Их было не много, но они, повторяясь, усиливали своё значение и смысл.

Обратно я вернулся гораздо быстрее.

Дежурный по полку очень удивился моему скорому возвращению, причем, с такой неожиданной и непонятной припиской…

— Прекращено?!.. Почему? — подозрительно меня оглядывая, вертя перед собой мою увольнительную, спрашивает капитан. — Что такое?.. Не понял!

— Не знаю. — Мне догадываться трудно, а говорить тем более.

— Что ты там сделал?

— Ничего. Просто шёл.

— А он?

— Не знаю. Кругом, говорит, марш в часть.

— Да? — продолжая вертеть мою бумажку, недоумевает дежурный офицер. — А кто там сегодня в патруле? Что за козлы, откуда?

Жму плечами, — а я знаю их фамилии?

— Ну ладно… — Видя, что я действительно ничего не понимаю и в бумаге это не прописано, дежурный офицер отметил в журнале время возвращения и отпустил меня. — Иди, отдыхай.

— Как прекращено? Кто это написал? Где? — удивляется старшина Харченко, вертя мою увольнительную.

— Патруль. Какой-то капитан.

— Капитан? Он что, того, да? — крутит пальцем у виска. — За что? Что это за объяснение такое — прекращено! Где это было?

Я как мог объяснил свой маршрут.

— Так это ж рядом с военной комендатурой! Туда же не надо ходить, Пронин… Так, ладно, — достает из папки какие-то бумаги, что-то быстро пишет, расписывается, и протягивает мне. — Всё, иди по-новой. Бери-бери. Но теперь иди по другой стороне. А лучше в другую сторону. Понял? И всё время смотри, ищи глазами патруль. — Поучает старшина. — Не на девок-шалашовок смотри, а патруль глазами ищи. Понял? Как увидишь патруль, а ты их должен увидеть раньше, чем они тебя, сразу — раз, в подъезд или в проулок какой и беги, и всё. Или спрячься там, подожди, пока пройдут. Если что, не останавливайся, беги. Задворками или как там, чтоб не поймали. Они редко бегают, у них маршрут. Понял, да? Давай, Пронин, иди!

— Опять? — Дежурный по полку читает мою новую увольнительную записку.

— Так точно!

— А кто это подписал? — показывает подписи на моей новой увольнительной.

В «главной» закорючке узнаю подпись дирижера, хотя расписывался старшина.

— Майор Софрин подписывал. — Уверенно даю экспертное заключение.

— Да?.. Ну ладно, иди. — И отпустил, не записав почему-то в журнал.

Я теперь опытный, я сразу перешел на другую сторону.

Шёл, всё делал, как сказал старшина. Не гулял, не дефилировал, а фильтровал толпу гуляющих на военных и гражданских. Гражданских было много больше, но они мне были уже не интересны — не представляли реальной для меня опасности, и я их практически не видел. Я вычислял военных. Причем, тех, где и офицер, и солдаты идут рядом, как в патруле. При моем-то росте, да плюс вытянутая вверх, на метр или около того шея, давали мне возможность метров за пятьдесят — сто, засечь объект и своевременно принять меры — подъездов и проулков рядом было действительно хоть отбавляй. Но проулки, я понимал, более перспективны, а все подъезды заканчиваются чердачным тупиком, уж это-то я хорошо знаю по своему счастливому детству.

Не заметно для себя и прошел я почти до тех самых трамвайных путей, но по другой, естественно, от комендатуры стороне, по правой. В обозримой перспективе опасных объектов или мало, вижу, или их вообще нет. Впереди только два солдата срочника, со скучающими лицами, отдыхают возле почти метрового стриженого забора из зеленой живой кустарниковой изгороди, изящно отделяющего тротуар с обеих его сторон. Иду и размышляю: отдавать им честь или нет? У себя в полку мы этого обычно не делаем. По крайней мере, если не на занятиях или когда рядом не присутствуют офицеры. В других случаях — срочник — срочнику — никогда. Редко когда уж, если забудешься в запале, либо в какой будничной армейской горячке… Да и они, вроде, вижу не намерены замечать меня, чуть отвернулись и разговаривают. Поступают именно так, как и наши срочники обычно. Прохожу мимо, почти уже прошел, а краем глаза всё время держу их под контролем. И какое-то шестое чувство сработало, подсказало — рука отмахнула к фуражке. Тоже сама! Одновременно с этим из-под кустов, которые метр высотой, выскакивает — как поплавок из-под воды, — чпок, вот он я! — фигура офицера, который тот самый, с повязкой. Опять патруль! «Засада!» — вихрем проносится в мозгу тревога. А уже поздно, рядом, ни одного подъезда, не говоря уж о спасительной какой подворотни. Попался. Капитан — тот же самый! — ухмыляясь выбирается из кустов, будто там, на горшке сидел, подтягивает нарукавную повязку, поправляет портупею.

— Ко мне, товарищ солдат!

Я обескуражен такой подлостью — ловить срочников сидя в засаде, причём, на живца, — это не по-мужски, это нечестно, это недостойно офицера, это… Подло! Ну, гад, падла!

— А-а! Это опять вы, товарищ солдат! А почему вы здесь? Я же вам кажется увольнение прекратил, Пронин… Почему вы не выполнили распоряжение, а?

— Я выполнил.

— Вашу увольнительную.

Отдаю свой документ.

— Та-ак. — Рассматривает бланк. — У вас что, десяток таких? — прищурившись, спрашивает.

— Никак нет. Это новая.

— Да? — недоверчиво вертит бумажку, опять раздумывает. — А почему Устав нарушаете, товарищ солдат, почему плохо честь отдаете?

— Никак нет, это не я — это они не отдали честь.

— Да?

— Так точно!

— А почему у вас пуговицы плохо почищены, а?

— Где?.. — Смотрю на свои, сияющие на солнце пуговицы…

— Не хорошо, товарищ солдат, не порядок! Я вынужден прекратить ваше увольнение. — Чиркает в моей увольнительной свои закорючки. — Кр-ру-у-гом! В часть, шаго-ом, марш!

Топаю в часть, молча глотаю слезы. Иду, никого вокруг себя не вижу: ни военных, ни гражданских. «А пошли они на хрен, все эти увольнения, — твердо решаю про себя. — Чтоб ещё так позориться! При всех!.. Никогда… Никогда больше не пойду!»

Вообще не заметил, как вернулся в часть.

— Товарищ капитан, рядовой Пронин из увольнения прибыл… с замечанием.

— Что? Опять! Какое замечание? Ты что! Где? — Дежурный по полку внимательно вглядывается в мою увольнительную. — Тут только написано, что прекращено, и время проставлено. Где замечание, не вижу?

— Он так сказал.

— Как он сказал?

— Что пуговицы не блестят.

— У кого?

— У меня.

— Где не блестят? — Дежурный офицер вглядывается в мои начищенные пуговицы…

— Не знаю.

— И я не знаю. И не вижу. Кто-то его, чем-то, Пронин, наверное там достал… А? Как думаешь? — Видя, что я ничего не думаю, а сейчас заплачу от обиды, успокаивает. — Ладно, ладно… — в раздумье крутит перед своими глазами мою увольнительную. — Иди, Пронин, в роту, отдыхай. Нагулялся наверное уже, поди, а? Или еще пойдешь?

Дежурный наряд, присутствовавший при этом, весело смеется.

— Ладно, ладно, иди, Пронин, не расстраивайся. Бывает!

— Пронин! Что такое? Опять? Не может быть! — всплескивает руками старшина, поднимаясь из-за стола.

— Он в засаде сидел!

— Как в засаде? — старшина садится. — Кто?

— Капитан в кустах спрятался, а солдаты повязки сняли, ну и…

— И что?.. Наверное, честь не отдал, да? — горестно складывает руки старшина.

— Нет, всё как положено… Он сказал, что пуговицы не блестят.

— Как не блестят? Блестят. Я сам проверял. Все блестят!

— А он говорит, что нет.

— Вот, бл… — старшина спотыкается на сочетании этих на первый взгляд безобидных букв, и носом выдыхает. — Не мог его обойти, что-ли? — он раздосадован. Так ведь и я тоже раздосадован. Ещё как!..

— Да вот, в засаду попал… — я расстроен от подлого, немужского поступка патрульного наряда. Это подло! Подло!..

— В засаду, в засаду… Ладно, переодевайся, давай, — успокаивает меня старшина. — Ничего-ничего, за одного битого — двух не битых дают. Знаешь?

Согласно киваю головой, — слыхал.

47. Презент

В роте обычный шум, гам, трам и тарарам.

В принципе ничего особенного, мы всегда так готовимся к любому построению, а уж к вечерней проверки тем более. Скоро отбой. Народ бесится, радуется отбою, стоит на ушах, энергию перед сном сбрасывает. В разных местах, кто — где, пацаны-солдаты, небольшими группками, гоняются друг за другом, скачут как козлы, шутливо мутузят друг друга, истерически вопят. Тут и там, устраивают гонки по казарме за вырвавшейся из плена шустрой добычей…

Дежурный по роте, а сегодня это старший сержант Зимин, с удовольствием и видимым интересом наблюдает обычное для казармы лёгкое столпотворение. Если б не дежурство, сам бы побегал, да погонялся бы. Но нельзя, при исполнении сейчас — наряд. Ответственное дело. Вечером только и заступил. А в роте пока всё идет по плану, как говорится — абгемахт, всё в порядке, всё по распорядку. Скоро уже и отбой. В помещении, не смотря на все с одной длинной стороны казармы настежь открытые окна, всё равно очень жарко и душно. Все раскраснелись и распарились от веселой беготни, возни и духоты… «Пожалуй, что пора и прекращать…» — замечает про себя дежурный.

— Ну-ка, пр-рекратили та-ам… Прекратили я сказал. Эй, бля!.. Я кому говорю? — грубо, но беззлобно кричит дежурный. — Эй, Литвинов, Змарзлов, ёпт… Вы чё, не слышите, меня, да? Глухие, да? Я сказал, всё-ё… прекратили! Щас, все в наряд у меня загремите. — Не без основания грозит старший сержант, осматривая сильно «помятые» позиции двухъярусных коек. — Та-ак, ну-ка, молодые там, — находит рабсилу, — быстренько все койки выровняли… Табур-реты все расставили, выровняли, я сказ-зал. Ща, проверю. Если не наведёте у меня пор-рядок, бля, — грозит старший сержант, — до утра у меня будете наводить.

Относительный порядок с трудом, более или менее, но быстро восстанавливается. Все понимают, нет особого смысла стараться, сейчас отбой будет. Вот если бы утром, тогда бы да. А наступит завтра — завтра и наведём.

— Р-рота-а, стр-ройся на вечернюю пр-роверку-у… — скосив голову на часы, словно та кукушка, громко кричит дневальный.

Ну, наконец-то! Солдаты скачками, галопом, избегая и увертываясь от дружеских подножек, несутся в строй, занимают свои обычные места. Встав по росту, шумно еще дыша, крутят раскрасневшимися лицами, выравниваются. Как бы между прочим, успевая давать друг-другу подзатыльники, смачные поджопники, щелчки. Резко, в сторону, толкнув плечом, создают неожиданную волну с дальнейшей потерей равновесия всего длинного строя. В ответ слышны звонкие шлепки, глухие тычки, легкие вскрикивания, сдавленный смех. Балуются в строю пацаны, не успокоились ещё.

— Щас кто-то у меня допрыгается! — спокойно грозит дежурный. — Кто-то доскачет!

Балуются, пока дежурный не видит. Обычно всё происходит у него за спиной. И как бы он резко не поворачивался, засечь инициатора баловства не удается. Можно только угадать. А Зимин и не старается этого делать. Что он, старший сержант, кошка, что-ли, мышей ловить? Или гадалка какая? Нет. Он и так, извините, прекрасно знает — кто и что тут делает, на что способен.

— Ну-ка, успокоились, бля, все, я сказ-зал! Ну!..

Под его устрашающим взглядом, выражения лиц в строю мгновенно становятся абсолютно невинными, в худшем случае, только преувеличенно обиженными или пострадавшими. Как бы говоря, ну вот видите, товарищ старший сержант, видите же, это же не я, я не виноват… это они.

— Да не я это, товарищ старший сержант…

— А чё, они сами?..

— Ну, я што-ли опять виноват?

— А чё опять я, да я!..

— Отст-тавить р-разговоры в стр-рою! — начальственно обрывает старший сержант.

Всё это «козлячество» дежурный конечно же очень хорошо видит и понимает — армейская школа за плечами у всех одна. За свои-то, уже два года службы, можно же научиться понимать — «чё почем и чё в мешках». Конечно можно. И кто бузит, и где бузит, и почему бузит, и что нужно делать, и как…

На обычно добродушном улыбчивом лице старшего сержанта Зимина сейчас маска злой, беспощадной бескомпромиссности. Этот его устрашающий гром и молнии, в общем-то, просто так, все знают, понт, в основном. Так сейчас грозить нужно по-должности — он же в наряде. Чтоб ротный, Коноёб… Коноводов, то есть командирский голос слышал, чтоб молодые не забывались и обнаглевшие салаги боялись. Старикам это, конечно же, до лампочки. Они не шугаются.

— Р-рота, р-равня-яйсь… Отставить! — выпятив грудь колесом и сжав для убедительности кулаки, грозно рычит ломающимся баском дежурный. — Кому еще не ясно-о, ёпт, отставить р-разговоры? — Сейчас он похож на разъярённого льва… А иначе не успокоить!.. С широкой грудью, тонкой талией… Сержант грозно прохаживается мимо успокаивающихся уже солдат. — Попр-равили пил-лотки. Подтянули р-ремни. Убр-рали животы. Животы, я сказал убрали! Как, вот, дам щас, кому-то, пинка!.. Носки сапог подровняли… Подровняли, я сказ-зал! Та-ак! Р-рота, р-равняйсь… Смир-рна! Пер-рвая шеренга-а, два шага вперед, шаго-ом, марш!

Первая шеренга дружно выполняет приказ, шагает вперед. Дежурный получает доступ к осмотру тыльной части внешнего вида солдат: пяткам сапог, подстриженным затылкам, подворотничкам, и прочей солдатской «бытовухе». Обычный ежевечерний осмотр.

— Пронин! — вдруг слышу перебивающий процедуру осмотра голос старшего лейтенанта Коно… водова. Сиплый его голос мы расслышим в любом «гаме-оре», не только на вечерней проверке. Меня? Чего это он?

— Я! — мгновенно и чуть нахально, с вызовом, но бодро отзываюсь. В голосе у меня уже нет свойственной первогодку робости. Чем нахальнее — но в меру! — себя ведёшь — мы уже знаем — тем меньше к тебе пристают — уже проверено. Как никак, не молодой уже, второй год служу, уже кое-что понимаю здесь: и как с ротным себя вести, и как с ним разговаривать, как отвечать ему, и всем тоже. Но странно, что это вдруг меня он, на ночь-то глядя, вспомнил?

— Ты где? — выглядывает меня ротный из-за перекрывающей шеренги.

— Здесь, — отвечаю, вытягивая шею. — Вот он!

— Ага, теперь вижу, что «вот он»! — Удовлетворенно отмечает ротный и кривится. — Ты мне ещё ручкой махни — тута я, мол… — как обычно ехидничает командир. Рота замерла, дежурный прекратил вечерний осмотр. Все ждут, чего это ротный нацелился на музыканта, ведь, не «молодой» уже? Представление что ли опять будет?

— Ты это, «вот он», — с нажимом на вот он, хмыкает старший лейтенант, — давай-ка, парень, бегом-ка в штаб. — Как всегда, в растяжку произносит ротный. Говорит он это спокойно, почти небрежно, будто в буфет за папиросами посылают.

— Есть, в штаб! А… что такое? Зачем в штаб? — недоумеваю, что я там забыл на ночь глядя. Почему в штаб?

— А я откуда знаю? — пожимает плечами ротный. — Вызывают-то, парень, тебя, а не меня, ты и должен знать. Так что, давай, дуй. — Отворачивается и медленно удаляясь, совсем уже простецки, добавляет. — Да не перепутай, в штаб дивизии, а не полка.?!

Стою… Пока заклинило. А в штаб-то дивизии, извините, мне… за каким!!

— Бег-гом, ёпт! — рёвом взрывается вдруг Коноводов. — Он ещё, япона мать, думать будет — идти ему, понимаешь, или не идти! Обнаглели, бля, музыканты, понимаешь… Бегом!

Ну, ротный, ну, даёт! Ну, никак он не может обойтись без спектакля. Обязательно нервы попортит. Ладно, хрен с ним, пусть орет — это мелочи. Но почему в штаб? Зачем? Причём, в штаб дивизии, и — меня?! Чего я там забыл, да и ночью?..

— Уже в штабе!.. — кричу я, срываясь с места, видя, что ротный собирается вновь заорать. Выскочив на внутреннюю парадную лестницу, останавливаюсь. Надо успокоиться, перевести дыхание и разобраться…

Так. Пытаюсь определить хоть какую-нибудь, хоть маломальскую для этого причину. Нет… Ни одной зацепки, ни одного достойного повода! Вообще таковых нет. Вот, если бы в штаб полка вызывали, это бы куда ни шло… Хотя, и туда тоже, с чего бы это? Но, в штаб дивизии?! На ночь глядя! Перед самым отбоем?! Нет, это… ни в какой штаб, то есть ни в какие ворота. Ничего не могу предположить. Знаю — никаких нарушений, я чист, как горный хрусталь. Всё остальное за гранью военной фантастики, то есть понимания.

Скачу вниз по парадной лестнице, перепрыгивая через четыре, пять ступенек, тороплюсь — вызывали! Привычно отдав честь знамени, останавливаюсь перед входными дверями штаба дивизии, поправляю форму… Непроизвольно выдыхаю воздух. Получилось это у меня шумно, как перед приёмом стакана с водкой… «Ху-ух!». Часовой у знамени полка, скосив на меня глаза, понимающе ехидно ухмыльнулся, «Ага, трусишь!» Я, как можно уверенней, нахально так, отрицательно подмигиваю в ответ, мол, не дождётесь. Тяну ручку двери на себя, где наша не пропадала, «О-о!..» Здесь точно солиднее, чем наш штаб полка.

Длинный, просторный светлый коридор. Пол в ковровых дорожках, под ковром хрустит паркет, под потолком красивые люстры, стены обшиты красным деревом с комбинированной двуцветной отделкой. Воздух совсем другой, как в парикмахерской или… Дорогу мне преграждает высокий офицер, полковник, с повязкой. Не дав мне и рта открыть, перебивает:

— Ефр-рейтор Пронин?

— Никак нет, рядовой Пронин, — тактично поправляю полковника, слепой, что-ли?

— Ну, ладно, пусть так. Не будем опережать. — Как-то непонятно, легко вдруг соглашается офицер. Какие-то загадки сегодня сплошные, я удивляюсь. — А почему так долго собирался? — Вдруг сердится офицер. — Никакой у вас в полку, понимаешь, дисциплины! Я уже три раза тебя вызывал. В чем дело? — хмурит брови подполковник. — Начальник политотдела уже два раза звонил мне, генерал уже сердится. Ты понимаешь, нет, генерал уже сердится, а? Вы что, там, с вашим Коноводовым, издеваетесь над нами, да?

— Никак нет! — Хотя ничего не понимаю, но вижу, что нужно выкручиваться, спасать и себя и ротного. По-моему, я вообще ничего не обещал, ни Политотделу, ни генералу. Это, наверное, ротный что-то брякнул там и забыл. — Мы сегодня, с разрешения, это… задержались в оркестровом классе… инструменты к занятиям драили. — Нахально несу какую-то ахинею, сам себе удивляясь. — Прибежали как раз на построение, а тут — в штаб. Я сразу и пришел.

— Задницу вам всем надо надрать… вместе с Коноводовым… сразу он пришел! — Чуть успокаиваясь, совсем уж по-домашнему передразнивая, ворчит полковник. — Давай-ка, дорогой Пронин, быстренько бери свою гармошку или что там у тебя, и бегом в машину. Водитель уже час тебя, понимаешь, дожидается. Бегом! И запомни, Пронин, начальство сердить нельзя. Понятно — нет, солдат?

— Так точно! — с этим я полностью согласен, себе дороже.

— Ну тогда, бе-гом!

— Есть, бегом! — хотя яснее и не стало, но если речь о баяне, это уже другой компот, и ближе мне это, и главное спокойнее. Классно бросив руку к пилотке, отдаю честь полковнику — мы этому научились у сержантов. Тоже, классно, поворачиваюсь, и выскакиваю за двери. Ф-фу, ты, ну-ты, ёшкин кот! «А ты боялась!» — это опять внутренний голос. «Глохни! — Обрываю его, и чуть не вслух подтверждаю, — и даже юбка не помялась!» Подмигиваю часовому — разговаривать с ним строго запрещено, — видал, как мы тут запросто с полковниками общаемся, а? Знай наших! Несусь к нам в каптерку, теперь уже этажом выше — на третий. За баяном.

Генеральская «Волга» бесшумно несется по вечернему городу. Мягко покачиваясь на пружинистых подушках, сижу на заднем сиденье, глазею по-сторонам. Мелькают светящиеся окна многоэтажных жилых домов, разноцветные вывески гастрономов, разных булочных, столовых… Интересно!.. До этого мне уже приходилось ездить по городу, и не раз, но всегда в автобусе, и обычно днем. А вот так вот, вечером… Да еще в генеральской «Волге», нет. То есть, «…что-то и не припомню я вовсе!.. Можа пьяный когда был!..» Шутка!

Водитель, тоже срочник, но с сержантскими лычками. Наверное «салага», на старика вроде не похож, хотя… Чуть развалившись, одна рука на руле, другая на дверце, за опущеным боковым стеклом, он, легко и внешне небрежно управляет машиной. Впереди нас и чуть в стороне появились светящиеся буквы «Аэропорт». Ага, аэропорт!.. Полетим, значит, куда… Неужели? Интересно, однако! А… нет!.. Уже и проскочили поворот к аэропорту, и буквы исчезли. Не полетим, значит. Пролетели считай! Едем…

Огней вокруг стало заметно меньше. Уже потянулся затемненный пригород. По бокам от дороги, один за другим тянутся тёмные одноэтажные дома с высокими заборами. А вот и они исчезли. Луч света фар одиноко пляшет по пустынной дороге и придорожным кустам. «Интересно девки пляшут…». Въехали в глухую непроглядную ночь. Вокруг нас только темень! Куда это мы направляемся?

— А куда едем-то? — как можно равнодушнее интересуюсь я. Нет, я спрашиваю просто так, чтоб разговор поддержать, не из любопытства.

Через длинную паузу: «Уже скоро!», бурчит водитель. А я уж подумал, что он не расслышал или глухой. Смотрю на его затылок, удивляюсь… Ты смотри, какой неразговорчивый пацан попался. Не хочешь разговаривать, не надо. Не очень то и хотелось. Наверное, они там специальную клятву в своей автороте дают… «Рот на замок!» «Молчание — золото!» «Вылетит не поймаешь». «Враг не дремлет, враг не спит, враг болтливых караулит»…

В машине мягко и уютно. Прохладный ветерок приятно бодрит, но и, чувствую, укачивает, клонит ко сну. Короче, я хочу спать. У нас же сейчас по распорядку отбой, пора, так сказать. За восемнадцать-то с лишним месяцев, привык к распорядку, уже и не сопротивляюсь, да и зачем! Эх, прислониться бы вот так… или нет, вот сюда бы, так, лечь на спину и… Не важно, что ноги не поместятся, я сапоги сниму, и до утра бы вот так — ехать, ехать, ехать! А действительно, куда это мы едем? Тайны «Мадридского двора» какие-то… Интересно, куда это наших генералов, на ночь глядя, в такую даль занесло? За окнами ни зги, сплошная темень. Едем к черту на кулички. И на хрена спрашивается козе баян? В смысле, я с баяном. Спал бы сейчас…

В свете фар замелькали заборы. О! Опять пошли дома… Деревянные, с заборами. Какой-то посёлок… Это уже хорошо, тут и люди как-никак должны быть.

Генеральский водитель лихо обруливает неожиданно возникшую на дороге огромную бетонную клумбу, и светом фар упирается в стену столовой или кафе. Всё! Приехали.

Большие стеклянные окна кафе-столовой изнутри плотно зашторены, но яркий свет всё-же пробивается, освещая часть прилегающего к зданию пространства. Вокруг здания, чуть поодаль, ожидает множество разных легковых автомашин. По-окружности клумбы, на белёном её бетоне, сидят люди и в штатском и в военном, видимо, водители. Сидят, попыхивают в полутьме сигаретами, негромко разговаривают: «И трамблер уже сто раз чистил, и свечи менял, а все равно сбоит движок, падла, сбоит». «А может, тебе бензин попался какой грязный? Ты его не фильтруешь при заливке-то, нет?»

Поодаль много людей в военной форме — все офицеры. Ждут. Одни молчаливо прогуливаются или просто стоят, другие кто около входа в кафе, кто перед окнами. Есть и в гражданском, но их меньше. Охрана, что ли какая, не пойму… Или места не хватило?

Неловко, с непривычки — спиной, выбираюсь из машины, как гирю, вытаскиваю за собой баян. От входной двери к нам семенит, торопится какой-то офицер.

— Что так долго? Всё в порядке? — непонятно к кому обращается майор, и по-свойски хлопает меня по спине. — Давай, давай, солдат, быстрее. Заждались тут тебя, понимаешь. — Выхватив у меня из рук баян, чуть ли не бегом бежит впереди.

В прихожей передает меня другим офицерам, перегородившим дорогу, и быстро выходит обратно. Эти, с серьезными и неулыбчивыми лицами офицеры, подталкивают меня ко входу в зал, к двери.

— Давай быстрее, доставай свой инструмент, и туда, — показывают рукой.

За закрытыми дверьми — слышу — стоит плотный шум, как в нашей субботней бане обычно, только грохота тазов не слышно. Какие тут тазы? Это столовая!

Теперь понимаю, зачем козе баян. Ладно, что мне доставать! — три секунды, и я готов. Переступаю через порог.

Ох, какой тут знатный банкет!.. О-о-о!

В ярко освещенном зале — пир горой, дым коромыслом. По периметру, под единой, без разрывов белой скатертью, расставлены столы. С их внутренней и внешней сторон сидят военные и гражданские. Гражданских заметно меньше. Офицеры за столами не ниже подполковника, несколько в генеральских мундирах. В некоторых узнаю наших — встречал в полку. Гражданские, кто в пиджаках, кто уже снял, но все в галстуках. Народу много. Но ни одной женщины! Мальчишник, похоже.

Столы плотно заставлены закусками, бутылками, фужерами, вазами с фруктами. Над столами висит густой табачный дым, общий громкий шум, отдельные выкрики тостующих, звон бокалов, пьяный смех, попытки сольного и хорового пения. К единому для всех армейскому цвету одежды и черно-серому гражданскому, добавлен общий для всех красный тон лиц, от изрядно выпитого алкоголя. Почти у всех глуповато-сосредоточенные выражения лиц и улыбки, с заторможенной реакцией движения рук и голов.

Банкет. Какой-то праздник.

Мое появление увидели далеко не все, и далеко не сразу. На звук прикрытой за мной двери повернулось два-три равнодушно вопрошающих лиц: «Ну что там еще?» Они-то, первыми, и обрадовались моему появлению.

— А-а… а вот и бая-ян пришё-ёл?! Оп-ца, гоп-ца, дрып-ца-ца!..

Обрадовались моему баяну. Его они встретили радостными застольными возгласами: «О-о… Оп-ля! Асса! Эх, ма!» — как своего старого знакомого. При этом радостно и широко улыбаясь, пытаясь сидя «сбацать» «Цыганочку», дотянуться до баяна и дружески похлопать его, как близкого и родного человека, мол, молодец, что пришёл! Вовремя! Всё, как это обычно бывает межу закадычными друзьями. Чуть позже, некоторые, за инструментом разглядели и меня в моей солдатской гимнастерке, — «О-о! Так…» — это, мол, кто с тобой, почему не знаю? Под широкими наплечными ремнями баяна не видно моего звания на погонах (кто это там?) и это несколько затруднило процесс нашего знакомства. Но универсальное армейское звание «эй, командир», быстро разрешило ситуацию.

— Так, командир…

— Эй!..

— Иди сюда…

— Нет, ни куда не ходи, стой здесь!

— А я говорю, ко мне иди!

Короткий спор — где мне встать или где присесть, неожиданным для меня образом решается в пользу ближайшего от меня офицера. Он, потянув меня за рукав, повалил на своего соседа, слева от себя, бросив тому:

— Подвинься, хватит жрать! Музыка пришла. Оп, ля! Садись, командир.

Слева возражений не последовало, и я, опережая баян, воткнулся в некое междустулье, едва зацепившись за сиденье левой половинкой своей пятой точки. Сосед справа даже не потеснился, а тот, который слева — его тёплое ещё место частично занял я со своим баяном, был просто сдвинут. Ему в свою очередь пришлось столкнуть следующего, сидящего от него слева. В ту, левую от меня, сторону пошла грубая волна пересадок, с частичной перестановкой за собой посуды, главным образом фужеров. Волна эта достаточно быстро как-то сама собой всё же успокоилась, рассосалась и, оказалось, всем хватило места. Но играть так, конечно, я не мог, да и двигаться тоже. Меня плотно сжали с боков гостеприимные хозяева. Кто-то, сбоку, через стол, нетерпеливо крикнул:

— Ну, чё сидишь, командир, давай, па-аешь, играй. «Яблочко» давай. Йех!..

«Йех!», на взлете, грубо оборвал мой сосед справа — пожилой, плотного сложения полковник с маленькими танками на погонах и петлицах:

— А-атс-тавить! Еще напляшешься. Пусть солдат поест. Ты уже нажрался, а он голодный. Правильно я говорю, да, солдат? Ешь, давай и никого, кроме меня, не слушай. Давай!..

Возражений от желающего срочно сбацать «Яблочко» не последовало. Да и я бы, конечно, не стал возражать и отбиваться от столь соблазнительного стола, но меня сюда привезли, я ж знаю, не для этого… Я же понимаю, что должен играть здесь, веселить, «па-аешь». Пытаюсь объяснить это полковнику, но он отрицательно крутит головой: нет, нет и нет.

— Молчи, я сказал! Ешь, давай!

Зачем спорить, я ж солдат… Приказ командира… сами понимаете что! Я и налёг. От души, признаюсь, налёг. Приказ же мне был такой, ну! Как затрещало, в связи с этим за моими ушами, что тебе По-2 на взлёте!.. Словно атмосферные помехи в транзисторном радиоприемнике… Сплошной треск стоит, шума застольного не слышу, так вкусно всё было, ага! Но, бдительность не теряю, солдат же, как говорится, пытаюсь всё улавливать…

В одной стороне зала, несколько человек склонив к столу головы, с глубоким чувством, поют друг другу:

Бродяга к Байкалу подходит, рыбацкую лодку берет,

И грустную песню заводит о Родине что-то поет…

В левом углу, совсем недалеко от меня, пытаются петь «Смуглянку». Хорошо и слаженно у них звучит только припев. В запеве слова почему-то расходятся. Часть первого куплета странным образом переплетается со вторым, потом и с третьим. Исполнители сбиваются. Удивленно прислушиваются к словесной каше, сердятся друг на друга, но, махнув рукой, примиряются на припеве:

Рас-куд-рявый клён зе-лё-ный, лист рез-ной,

Я влюб-лён-ный и сму-щён-ный пред то-бой.

Клён зе-лё-ный, да клен куд-ря-вый,

Да рас-куд-ря-вый, рез-ной… Йех!

Чистого столового прибора передо мною нет, не предусмотрено: я понимаю — кто ж знал! Но зато много пустых и наполненных, широких и вытянутых вверх, фужеров. Прямо передо мной красуется ваза с фруктами. Есть чем ей красоваться, есть: яблоки, груши, синий и желтый виноград. Я попробовал — настоящие! Сладкие все, как с мёдом! Рядом, наступая друг на друга, громоздятся тарелки с нарезанной ломтиками колбасой, ветчиной, варёными яйцами фаршированными красной икрой — ух, ты! — жареной рыбой. Сияют яркими наклейками разнокалиберные бутылки с водкой, шампанским, минеральной водой, коньяком. Стол передо мной накрыт — умереть, не встать! «Щас нажруся, и помру молодой», называется. А мой сосед, полковник, справа который, подставляет и подставляет тарелки. Мастерски вытаскивает и собирает их со стола, одну за другой. Достает, в радиусе аж двух метров от себя, всё, что ему кажется для меня необходимым. «Ну-ка, эй, командир, — командует, — еще вон ту тарелку передай-ка сюда. Ага, ту, ту… и эту тоже… да-да, эти, обе! Давай, сюда, давай!» — начальственно требовал, тыча указательным пальцем.

— Ты ешь, давай, ешь. Не обращай внимания. Сейчас ещё достану… — опекал он меня, зорко оглядывая стол.

Другой офицер, который от меня слева, тоже полковник, но уже с пушечками на погонах, пытался со мной чокнуться своим фужером с водкой. Заговорщицки при этом подмигивая, мол, пей, «командир», не бойся, я тебя не выдам. Давай! Тут все свои…

— Нет, спасибо, я не пью, — мотал я головой, энергично уплетая икру в яйце. Такая, оказывается, вкуснятина на самом деле!.. Полный… этот — «форшлаг», ага!

Опасно раскачивая фужером, пушечный офицер отвлекался в другую сторону, потом вспоминал о незаконченном процессе знакомства, снова поворачивался ко мне, опять подмигивал, тычась своим фужером то в баян, то в гирлянду разных емкостей передо мной, предлагал:

— Ну, давай, «командир», чокнемся!

— Я не пью, — сквозь шум, с трудом прерываясь, опять убеждал я.

— Отстань от него, — грозно вступался полковник справа, — он не пьёт. Сгинь, тебе говорят.

Я, с благодарностью этому «правому» командиру, быстренько наворачивал за обе щёки царскую еду, уже чувствуя, пора, ох, пора завязывать с таким наглым обжорством. Где-то здесь наш генерал, начальник Политотдела, командир полка, и ещё кто-то, наверное, есть, из «хитрой» службы. Они наблюдают за мной, смотрят: «Его привезли веселить, понимаешь, работать, а он дорвался до еды, как голодный до… то есть до бани. Забыл про всё! Часть родную позорит! Не хорошо, не хорошо, товарищ солдат!»

— Слушай, — дышит мне в ухо полковник-танкист, «правый» который, — давай я тебе налью в фужер чуть-чуть водочки, а сверху добавлю минералки. И никто не поймет — минералка и минералка. Ну!.. Я тебе говорю, проверено. Давай? Как будто минералка. Пока «твои» не видят. А?

— Нет, нет, спасибо, товарищ полковник. Я правда не пью. — Кручу отрицательно головой, отмахиваюсь. — Спасибо вам, я уже совсем объелся. Чес-слово! — Чувствую, у меня ремень сейчас лопнет. Вот наелся! Вот это да!.. А на столе не убывает, вижу… Полным— полно. Вот бы ребят наших сюда! Вот бы повеселились, в смысле поели!

Пора вываливаться из-за стола…

Пора, а то вместо казармы прямиком уеду на «губу», да не на пятнадцать суток, как может дать командир полка, а… даже и не знаю на сколько… генерал же подбросит.

— Ну и молодец, что не пьёшь. Молодец! Я тоже в твои годы не пил. И не начинай! — Одобрительно кивает головой «правый» полковник. — Дай пять, солдат! — крепко жмёт мне руку. И неожиданно громко, сильным густым баритоном, вступает:

Три танки-иста — три ве-сё-лых дру-уга —

Эки-па-аж ма-ши-ины бо-ево-ой!

И тут же, без всякого перехода.

Рас-цве-та-ли яб-ло-ни и гру-ши,

По-плы-ли ту-ма-ны над ре-кой.

— Давай, музыкант, догоняй! — кричит мне полковник и продолжает петь.

Тут и я подключаюсь со своим аккомпанементом, растягиваю мехи баяна. Для этого ведь и приехал. Рядом сидящие, услышав знакомую задорную мелодию, да звуки баяна, немедленно прерывают свои разговоры, оглядываются, и громко подхватывают:

Вы-хо-ди-ила на бе-рег Ка-тю-ша,

На вы-со-кий бе-рег на кру-той!

Песня звучит бодро и довольно стройно. Она привлекает внимание почти всего зала, и вот, уже мощно, звучит сводный мужской хор:

Пусть он вспомнит девушку простую,

Пусть услышит, как она поет,

Пусть он землю бережет родную,

А любовь Катюша сбережет.

Рас-цве-та-ли…

Закончив эту песню, без перерыва играю вступление абсолютно всем знакомой песни «Подмосковные вечера»:

Не слышны в саду даже шорохи,

Все здесь замерло до утра…

— А-а!.. Ооо!..

Зал перестал пьяно суетиться, дружно и с удовольствием подхватывает.

Если б знали вы, как мне дороги

Подмосковные вечера!..

Теперь можно и поплясать. Разворачиваю вступление к матросскому танцу «Яблочко». О-о! Ууу!.. Восторженно взвывает зал — в точку попал. С внутренней стороны стола посыпались на пол стулья. Слышны бодрые выкрики, притопывания, с азартом хлопки в ладоши.

Эх, яб-лоч-ко, да ку-да…

В свободную середину зала, приплясывая, начали выскакивать любители танца в присядку. Смешно прыгая, пританцовывая, военные и гражданские пустились в пляс. Хлопая ладонями по груди, бедрам, по голенищам сапог, качаются, заваливаются, теряют равновесие. Я незаметно увеличиваю темп, постепенно убыстряю, разгоняю пляску… Довожу её до максимально возможного предела. Получилось всё очень весело и задорно. Причем, все танцующие старались плясать на полном серьез. Даже внешне расстроились, что музыка вдруг кончилась.

— А чё, всё что-ли? А?.. Ухх-фухх…

— Фухх-хухх… Эй, музыкант, ты чё там, уснул?

— Не спи. Ещё давай!

Ах вы, так! Хорошо! Не даю им расслабиться, медленно начинаю «Цыганочку» с «выходом».

«Оп!.. Оп!..»

Музыка упала в зал, как бальзам на сердце.

«Оп, ца-ца-ца! Оп, ца-ца-ца!..»

«Танцоры», заслышав мелодию, мгновенно уморительно скорчив мины — кто с нарочито равнодушным лицом, кто с ужимками женского высокомерия, превосходства и недоступности, кто с еле сдерживаемой рвущейся энергией, заигрывая, запрокидывая головы, раскинув руки в стороны, затрясли растопыренными пальцами рук, смешно выделывая коленца, ухарски пошли по кругу.

«Эх, ма-а!» «Оп, оп, оп, оп!..»

Входят в образ — кто страстный ревнивый цыган, кто ветреная юная обольстительница…

«Оп, оп, оп, оп!..»

Крутятся вокруг обольстительниц, обхаживают их, жеманничают. Трясут плечами, фалдами галифе, хлопают руками по голенищам и пяткам сапог, пытаются бить чечетку, выплясывают, вертятся, потеют — жарко!

Зрители, за внешним кольцом встав, пьяно улыбаясь, восторженно хлопают в ладоши, азартно вскрикивают в такт музыки, подбадривают, пританцовывают, приседают на месте. Топот в зале стоит неимоверный. Танцоры и зрители, яростно припечатывают сапогами, не жалея ни ног, ни пола.

«Опа-на, опа-на, опа-на!..»

Кто-то, за внешней стороной стола, не выдержав танцевального угара, нырнул под стол, пополз к пляшущим. Не рассчитав, чуть раньше вынырнув, приподнимая, резко потянул за собой стол. Полетели фужеры, бутылки, загремели вазы, покатились яблоки, посыпалась на пол посуда. Офицер, отмахиваясь от навязчивой скатерти — пошла, пошла! — вскочил с четверенек, заплясал в круге, задергался в танцевальном экстазе.

«Опа, опа, опа, опа!..»

— Эх, ма! Эх, ма! Наливай! Налива-ай!..

В зале и в танцевальном круге в одном полупьяном кураже перемешались представители всех родов войск, званий, возрастов, должностей, характеров — все, все…

— Эх, эх, оп, оп!..

— Опа-на, опа-на!..

Неожиданно для всех музыка оборвалась, закончилась.

— О-о-о!.. У-ух!.. Фф-ф-фу… Ху-ух-х…

Тяжело дыша, еще крутясь на месте, танцоры замедляют движение, останавливаются. С трудом отдуваясь, ищут глазами музыканта… где он, этот… магнитофон? Слышу выкрики: «Молодец, музыкант! Ну, погонял нас». «Ф-Фу! Ох-х, сердце… Ох, сейчас лопнет». «Молодец! Давно так не… не… Ух-х!» Часть танцоров, кто нашел меня глазами, полезли через стол жать мне руку. Хотели обнять, похлопать по спине. Хорошо стол не дал — широким оказался, да мой сосед справа защитил. Раздавили бы в миг, и меня, и баян.

Шумно и с грохотом рассаживались… перепутав прежние места, растеряв своих бывших соседей. Всё перемешалось… Теперь, впрочем, это и не важно! Сквозь общий шум послышались призывные крики «наливай». Все потянулись к бутылкам, рюмкам, закускам…

Потом мы ещё пели.

Снова пили… Но уже больше не плясали.

Все заметно устали.

В таком состоянии лучше плясать сидя, так легче и лучше получается. Только, от этого, правда, посуда со стола летит, и соседи обижаются, попав, невзначай, под горячие руки, в «сектор обстрела». Обо мне уже и забыли, вокруг повисли громкие междусобойные споры-разговоры. В какой-то момент, я и не заметил, ко мне подошел наш начальник Политотдела, полковник Соболев.

Внешне добродушный, здоровенный такой мужик, в смысле высокий — метра два, с «копейками». И в поясе огромный, в два ремня, и в плечах. Болезнь у него какая-то, что-ли? Не знаю. Тоже уже старик, лет под сорок, может и больше, пожилой, короче. Я видел его несколько раз, в основном на наших концертах, и много слышал о том, как он вроде бы и добр, к нам, солдатам, но вместе с тем и необычайно крут. Мог запросто, например, лычку набросить или в отпуск отпустить. Да! Никогда не кричал на солдат, как некоторые, а явно провинившемуся солдату ну, например, когда ты несёшься, не глядя, вниз по парадной лестнице, например, в столовую, естественно головой вперед, и неожиданно так, врезаешься в живот человека. А этим человеком оказывается как раз он, наш полковник, начальник Политотдела (Хорошо что в живот, а если бы ниже…). Вот тогда он мог, спокойно так, сказать тебе: «Всё! К херам, сынок, в Хурмули!» И больше ничего. Да! Я вам говорю! Это «живой» пример из жизни: мой земляк, тезка, Голованов, классный парень, таким вот образом уехал в эти самые Хурмули. Оттуда и дембельнулся. Причём, самым последним, в декабре, с задержкой на целых три месяца. Три! Месяца! Ужас! Да!..

В таком случае, его приговор всегда был, мы знаем, окончательным и обжалованию не подлежал. И уже на следующий день ехал «сынок» в то место, куда полковник пальцем указал, до конца своей службы. Почему в Хурмули? А у нас в полку страшнее не было наказания, кроме, как поехать служить именно в Хурмули. Это было, как в тюрьму попасть или, почти, как в дисбат загреметь. Короче, в Хурмули! К херам, то есть.

Полковника боялись за непредсказуемость и жёсткость. И лицо у него было под стать, как маска. Большое, мясистое и глаз не видно. Глазки, специально так, прятались в щелочках, чтоб не понятно было, куда сейчас смотрит это лицо, и о чем оно там себе думает. А оно, лицо это, вроде простое такое, добродушное… а у тебя мороз по коже. У него и прозвище своё было, вернее два. Одно — «Чингачгук», другое — «Большое лицо». Нет-нет, это не мы ему кличку дали. Не мы! Ещё задолго до нас его так прозвали, уж и не знаю когда, но передавали как эстафету. Страшнее и эффектнее в полку шутки не было, чем: «Атас, пацаны, «Чингачгук» идет!» О, это всё! Тараканы так не бегают, как мы, срочники, можем! Точняк! Неприятный, короче, тип нам достался, очень неприятный. Но — начальник Политотдела! А это вам, не то, что почем зря. Бог и воинский начальник. Его обходили, мы, например, срочники, за сто километров, не меньше. Так считалось спокойнее и безопаснее, а, значит, и для здоровья полезнее!

В разгар шумной застольной беседы, я в это время спокойно ел уже «тысячную», наверное, гроздь винограда, нагло дремал уже, если честно — мавр же сделал дело, можно и дремануть, — ко-мне незаметно, сбоку, подошёл начальник Политотдела, «Чингачгук» который, «Большое лицо». В горле у меня всё так и застряло! «Кх-х…» Нужно сказать, что с самого начала вечера я краем глаза всё время контролировал ситуацию, видел его в группе разных генералов и других офицеров. Они сидели в глубине зала, под углом от меня и сбоку, и мы, так сказать, слава Богу, не общались. А тут, я как-то отвлекся, расслабился от такой обильной и вкусной еды, бдительность потерял, и не заметил его приближение, не приготовился, то есть не проглотил даже, не успел. Так и встал из-за стола с «пыжом» в горле. «Кх-х, кх-х!..» — никак не могу прокашляться, подавился не вовремя. «Кх-х!..» Полковник улыбаясь, наклонился ко мне, отечески чуть прихлопнул по-спине ручищей, по дружески… «Пыж» мгновенно и проскочил куда ему положено, всё сразу прошло, и голос восстановился. «Теперь лучше?» — спрашивает товарищ полковник. Молча, киваю головой, хорошо помню: слово не воробей — вылетит, поедешь к… — уже знаю куда.

— Ну как, устал, наверное? — добродушно спрашивает меня его броненосное большое лицо. Глазок опять не видно, только опасные щелочки.

— Никак нет, товарищ полковник, — коротко отвечаю.

— Ты, молодцом, молодцом! Я вижу. Повеселил нас, стариков. Дал нам разрядку. А то мы, без музыки-то, заскучали тут вовсе.

На это отвечать вроде нечего. Не скажешь же — служу Советскому Союзу. За столом ведь. Хотя если с другой стороны посмотреть, может оно как раз и так, нет? Короче, тут я пока не знаю, как и быть, — не проходили. Полковник наверное это понимает, заботливо спрашивает:

— Поел-то хоть нормально?

— О! Да, кон… Так точно, товарищ полковник! — вовремя вспоминаю с кем разговариваю.

— Ну и ладно. Собирайся, наверное, сынок, езжай домой отдыхать. А то поздно уже.

— Есть, домой! — с удовольствием соглашаюсь. Я действительно уже сплю на ходу. Вот привычка, зараза, с тем отбоем.

— Ну и добро! — полковник мягко опускает руку на мое плечо. — И я тебя ещё вот о чем хочу попросить, — обращается ко-мне, — о том, что здесь видел, ты уж там, в части, никому не рассказывай. Ладно? Понимаешь, мы, к сожалению, такие уж люди, ответственные, что всё время вынуждены быть на виду. Отдохнуть нам, просто так, по-человечески, никак не получается… А тут, понимаешь, один наш товарищ высокий орден получил, правительственный. Орден Ленина. Как такое важное событие нам не отметить, правильно? Вот мы все, друзья и соратники и собрались здесь, подальше от разных глаз. Понимаешь? Ну, договорились?

Утвердительно киваю головой, — так точно, как рыба. В общем-то, ничего особенного тут и не было. Как говорится, и не такое видали.

— Ну и ладно, сынок. В общем, спасибо тебе. Езжай. Машина там стоит. — Кивает в сторону окна, и ласково похлопав по-спине, неуклюже поворачивается, отходит.

Ф-фу! Я, аж вспотел!.. Как в клетке у тигра в гостях побывал. Кошмар! Не знаешь, как и разговаривать-то с ним. Ну, слава тебе… пронесло, отплыл «айсберг», не столкнулись. Только теперь медленно расслабляюсь. Вроде пронесло сегодня, получилось без осложнений. «Добро», как сказал полковник.

Вежливо прощаюсь со своим соседом справа:

— Спасибо вам, товарищ полковник. До свидания. — Того, который артиллерист, слева, уже нет, там сидит кто-то другой. Всё уже перемешалось.

— А! Уходишь? Ну бывай, солдат, всего хорошего. — Крепко жмет мне руку полковник и возвращается к своему собеседнику.

Всё, я свободен. Отстрелялся!

Выхожу на улицу.

Приятно дышится чистым и прохладным воздухом. Быстренько сажусь в машину, затаскиваю свой баян. Скорее, скорее… Едем, едем домой, спать… Спать. На часах третий час ночи. Ёшкин кот, как поздно! Мне уже давно спать пора… Пора… пора…

Водитель, чутко отреагировав на открывшуюся дверь машины, проснулся, узнав, равнодушно окинул меня взглядом, отвернулся, запустил мотор. Поймав мой взгляд в салонное зеркальце, коротко буркнул:

— Домой?

— Да. Спать.

В это время к нам подбегает офицер, тот майор, который встречал. Двумя руками протягивает мне огромное блюдо, овальное — полметра длиной, укрытое большим полотенцем. Передает мне и поясняет:

— Начальник Политотдела полковник Соболев приказал передать тебе подарок. — Улыбаясь, захлопывает дверцу и прощально машет рукой — вперёд, мол, поехали!

Машина трогается, а я приподнимаю край полотенца. На огромном блюде, вовсю его длину лежит большой зажаренный молочный поросенок, в целом виде с соответствующими украшениями из овощей.

— Ух ты-ы! — поражаюсь необычному и неожиданному подарку. — Вот это да! — Водитель, глянув через плечо, тоже согласно качнул головой. — Ууу, ништяк!

Поставив подарок на футляр баяна, я сижу, покачиваясь на сиденье, сквозь сон размышляю. Вообще подарок — это приятно. Большой подарок — ещё приятнее. Но, откровенно говоря, вид мёртвого, пусть жареного поросенка, меня почему-то не радует, скорее удручает. Мне жалко его! Да, жалко! Ещё вчера он, днём, шустро бегал, веселый, маленький и розовенький. Смешно задрав остренькую мордочку хрюкал, морща пяточку носа, глядел своими любопытными коричневыми глазками, хлопал своими белесыми ресницами, стучал бодро копытцами, резвился… Сейчас у него и пятачка носа и ушки, и хвостик так же закручен вверх крючком… всё вроде настоящее, и вместе с тем всё мертвое. Неживое! Мёрт-во-е! Ф-фу! Вот это мне очень неприятно! Я такое есть не могу! Не буду!

В салоне машины мягко покачивает, негромко и нежно звучит музыка, монотонность и плавность движения меня укачивает, усыпляет. Я и заснул.

Просыпаюсь уже в полку, у подъезда. В сонном состоянии поднимаюсь по лестнице в каптерку, мучаясь с тяжелым и неудобным подарком. Нести и баян, и блюдо-поднос трудно. Трудно и неудобно. Сейчас мне нужно иметь бы три руки, не меньше. Проходя мимо часового — там уже другой стоит — останавливаюсь передохнуть. Приподнимаю полотенце, смотри, парень! У часового на лице вначале плавал просто интерес, а потом мгновенно возникло непередаваемое изумление, подчеркнутое вытянувшимся лицом и глазами круглыми как блюдца.

— Ни х… себе! — не выдерживает часовой, и шёпотом спрашивает. — Чё это? Кому? Настоящее?

Я пожимаю плечами, и так же шепчу:

— Не знаю, но тёплое ещё.

У часового округляются глаза…

— Не пиз…

— Я тебе говорю. Отвечаю. На крыльце сейчас лежало. Я и взял.

Часовой с удовольствием ловит меня на слове:

— Врёшь! Я только что на пост заступил, — мы шли, я видел, на крыльце ничего не было…

— Чуть задержался бы, тебе бы и досталось.

— Шутишь?

— Ага!

Где-то внизу хлопнула дверь. Часовой мгновенно каменеет лицом, только глаза его провожают меня живым, кисло-расстроенным выражением, — везёт же людям!

Ладно… Спать, спать… «у койку»…

Р-родина…

Проснулся я в девять часов утра. На подъеме меня не поднимали и не беспокоили. Я отлично выспался. Умылся, привёл себя в порядок, умял быстренько в столовой «расход» и пошёл в каптерку. Ребята встретили одобрительными приветственными возгласами, типа: Ну, молодец, Паша, такой отличный подарок нам сделал! Не ожидали! Пальчики оближешь! Ох, и нажра-ались! А где ты его взял, Сань? Где? Подарили? Не может быть! Стырил где-то, да? Нет, Сань, действительно, откуда?.. Распространяться я, конечно, не мог, как-никак, первая моя военная тайна. А то, что мне его подарили, ребята, по-моему, так и не поверили. Кстати, к моему приходу, на блюде осталась только голова поросенка, от пяточка носа, до ушей. Бррр! И всё, больше ничего. Тут я, ни возмущаться, ни возражать не стал — мне это блюдо, говорю же, ещё вчера не понравилось. Подарок получился, главным образом, для моих друзей, музыкантов. Ну и ладно. Съели и съели.

Кстати, правильно тогда сказал полковник из штаба, мне действительно накануне присвоили первое солдатское звание ефрейтор. Понятия не имею за что. Наверное, писарь там что-то напутал, ага. У меня появилась и должность. Я теперь — командир отделения музыкантов оркестра. Ребята поздравляют, шутливо напоминают о выкуренном вместе «бычке», куске хлеба, который когда-то пополам, и тому подобное. Шутя, подлизываются. Сверхсрочники тоже преувеличенно бодро поздравляют: «О! Растёте, товарищ солдат, ой, простите, товарищ ефрейтор! А с вами можно сфотографироваться?.. Ну-ну, чувак, не тушуйся!.. Поздравляем!»

Я ещё и не знаю, как на это реагировать.

Во мне-то ничего же не изменилось, нет!

48. Пара-ад, ровня-яйсь… (репетиции)

Дождливая осень опять сменилась заморозками, холодными пронизывающими ветрами, колючим снегом. Полк снова готовится к осенней проверке, к ноябрьскому параду. Одновременно с этим уходят, уезжают домой ошалевшие от наступившего долгожданного счастья голодные до свободы дембеля, приходят «зашуганные» лопоухие молодые.

Мы, музыканты оркестра, тоже готовимся. Репетируем ноябрьскую праздничную маршевую программу. Гоняем её, отрабатываем и днем в оркестровом классе, и ночью на каком-то военном аэродроме. Репетируем в большом составе сводного духового оркестра.

В городе ночью репетировать нельзя — шумно. В ночной сонной городской тиши один только наш полк своим прохождением никому не даст спать. А тут все войска, да мы, оркестр, гремим медью труб, фанфар и грохотом барабанов, все шесть оркестров сразу. Прибавьте к этому микрофоны, с их крикливо-горластыми командами, шум и грохот разной военной техники, от оперативной, на резиновом колесном ходу, до самой тяжелой, на гусеничном. От всего этого военного карнавала весь город всю ночь и минимум следующий день взбудоражен, как пьяный улей.

А вот тут, ночью, на пустынном аэродроме, в лучах прожекторов осветительного батальона — красота! — ходи себе спокойно, тренируйся, репетируй за милую душу, сколько хочешь. Один недостаток — скучно. В городе лучше. Там всегда много зевак, и много милых нашему воображению девушек. Они, как катализатор, как генератор питают нас возбуждающей жизненной энергией. И нога уже, понимаешь, идёт выше, и подбородок, и другие какие нужно части тела тоже. Многие ребята там и знакомятся. «Девушка, дайте, пожалуйста, ваш телефончик». «Девушка, а как вас зовут? А вашу подругу?.. А…» В это время вся рота или взвод свернув шеи в ту сторону, глупо улыбаясь, молча наблюдают процесс знакомства. Не мешают, учатся.

Звонить из части нельзя! Но можно! Почему нельзя — и коню понятно — у нас всё же засекречено. А почему можно, тоже ясно, — а потому, что нужно! А если нужно, значит можно. Вот и вся «арифметика». Именно для этого и служат — мы знаем — на коммутаторе наши ребята. Такие же солдаты, как и мы, только связисты. А для чего же ещё они там тогда? Только для этого! Соединить какие-то нужные нам проводки, им это, как поздороваться. Раз плюнуть, короче. Конечно, не все солдаты могут звонить и подолгу разговаривать, это понятно. В безусловном порядке можно только старикам. Только им. Молодым и салагам еще не до этого, не доросли. Они еще только сопливые письма домой пишут, да грезят наяву — в туалете или в койке втихаря «затвор передергивают». Вручную от нахальных живчиков-сперматозоидов освобождаются: «Ну, наглые!.. Ну, заколебали, падла! Рвутся и рвутся, понимаешь, на свободу. Житья от них нету!» А старику, попробуй не соедини, не обеспечь вовремя телефонную любовную связь, тут же по башке настучат — в зубах провода принесешь.

Звонят солдаты… эээ… дембеля, обычно глубокой ночью, в час ночи, в два. Почему так поздно? А потому что ответственный дежурный по узлу связи в это время ложится спать. Ой, я, кажется, не так как-то сказал, проговорился. Про дежурных офицеров вообще нельзя так говорить, чтоб не подрывать впечатление от круглосуточной высокой обороноспособности нашей страны, они, понятное дело только чуть — чуть! — эй, враги, слышите, нет, только чуть! — одним глазком, могут прикорнуть, и то — редко-редко! — чтобы может быть и вздремнуть когда. Вот, теперь сказал как надо, как положено, как оно, понимаешь, есть на самом деле. Так вот, а солдат, обычно молодой солдат-связист — кто же из салаг или стариков будет в это время службу тащить, смешно сказать, остается за дежурного или их там таких, молодых, несколько, никогда не дремлют, никогда-никогда, некогда, потому что. Вот. Остальное дело техники: «Контакт! Есть контакт!» Короче, звони себе дембель, сколько хочешь, в пределах города, конечно, а если надо и страны, разговаривай, нет проблем.

— Наташа, это вы?

— Я! Ой, а кто это?

— Наташа, а что вы сейчас делаете?

Это в два часа ночи!

— Кто это? Лёшка, ты, дурак?

— Какой Лёшка? Я не Лёшка, совсем наоборот: я умный.

— Ну, правда, кто это?

— Как, кто? Вы меня не узнаете?

— Нет… но, может быть…

— Ну-ну!..

— Нет, по голосу не узнаю. Кто вы? Говорите. Уже поздно, я спать хочу… или я сейчас положу трубку. Кто вы? Откуда вы узнали мой номер телефона?

— Вы мне его дали.

— Я?! Когда это? Где?

— А вы стояли около Центрального телеграфа, когда мы в колонне шли. Помните??!

— Алло! Вы слышите? Ну, вспомнили меня? Я молодой, красивый…

— В какой колонне? Что такое колонна? Ничего не пон…

— Как, что такое колонна? Это полк такой.

— Не знаю я никакой полк. Нет у меня таких знакомых. Не звоните больше.

— А вы мне очень и очень понравились. Вы такая красивая! Как Мона-Лиза. Даже лучше. Да! А можно я завтра еще позвоню.

— Да-да, конечно, лучше завтра. Завтра. — Говорит девушка и кладет трубку.

— Так, одна, кажется, клюнула, — убежденно заявляет «молодой-красивый» своим друзьям. Таким же как он, полуночникам-дембелям, сидящим сейчас в условной очереди и с интересом слушающих одностороннюю телефонную связь.

— Нужно звонить завтра. Она меня узнала. Точно узнала. Говорит, позвони мне, дорогой, пожалуйста, завтра. В это же время, ага.

Дембеля, сидя в канцелярии роты, небрежно развалясь на стульях, пьют «чифирь» листают свои записные книжки, весь алфавит от «а», до «я».

— …Этой звонили… эта не отвечает. Здесь вычеркнули… Так… Тут какой-то мужик берёт трубку. Наверное, папа! Папе не будем сейчас звонить? Или будем?.. Не будем. — Охотно смеются шутке. — Вот, стоп, ребята, какая-то Жанна! Убей — не помню, кто такая, но номер телефона есть. Брякнем? Брякнем… Эй, там, молодой, слышь! Ну-ка, быстренько, соедини-ка меня…

А на аэродроме репетировать скучно и холодно. Сильный ветер свободно продувает по всей длине взлетно-посадочной полосы. Разгоняясь, гуляет, сам с собой наперегонки, нигде не задерживаясь. Погано свистит, гад, что твой «Соловей-разбойник». Мёрзнут солдаты, мёрзнут офицеры, мёрзнет оружие, мёрзнет техника. Холодно. Хорошо только пацанам водителям. В кабинах, наверное, тепло от горячей-то печки. Хотя кто его знает, не буду утверждать… бензин же не вода, его в армии не напасешься. В армии часто так: выехали — был бензин, отъехали — кончился. Никогда наоборот. Ничего удивительного, вода и та испаряется, а бензин-то уж и подавно.

Место прохождения колонн и техники на аэродроме выверено и расчерчено по размерам той, настоящей городской площади с точностью до сантиметра. В армии есть такие специалисты, есть, а как же. Если надо и микрон где хочешь поймают, ага. Вместо трибуны стоит грузовик с микрофонами. Так же неподвижно стоит парадный расчёт линейных часовых — то ли застыли, то ли замёрзли! — так же напротив развернулся и сводный военный оркестр. Все и всё на своих местах. Контрольное пространство, вместе со сводным оркестром, щедро освещено мощными прожекторами, которыми обычно в облаках вражеский самолет или вертолет в перекрестье ловят. «Ага, вот он, гад-стрекоза… Попался, голубчик! Тра-та-та!» Короче, от их яркого света — «света белого не видно», слепит. Все парадные коробки и техника, согласно расчету, одна за другой выезжают или выходят из глубокой аэродромной темноты в ярко освещенное пространство и, жмурясь — ослепнув! — раз за разом топают или проезжают мимо этой импровизированной трибуны.

У солдат шапки ушанки опущены и завязаны под подбородком. У офицеров — нет! Офицеры греют уши или рукой в шерстяной перчатке, либо прижав ухо к воротнику шинели, криво приподняв при этом плечо. Ещё и подтанцовывают при этом. Все они одновременно приплясывают в своих элегантных хромовых сапогах: «Сама садик я садила. Сама буду поливать…» Холодно! Ну и что? Зато офицеры красиво смотрятся. Хоть портреты в рост пиши. И вообще, форс мороза не боится. Красота требует жертв. Да, требует, и они есть, их много, вон их сколько тут, жертвенников, собралось… Хотя, в этом вопросе — я про борьбу с холодом — тоже есть свои военные ухищрения. А именно!

Почти во всех хромовых сапогах под носками, а то и на них тоже, если потом тонкий сапог налезет, надеты огрызки женских капроновых чулок. Ох, как тепло с ними… вначале! В общем, есть в армии стойкая убежденность, что женские чулки от холода помогают. Вернее сказать, с ними нога всё равно, один хрен, замерзает, но, вроде, гораздо позже, потом. Чулок-то ведь женский!.. И это греет.

Чуть отдохнув в строю, едва перекурив, из мощных динамиков снова слышится:

— Па… — ад равня-яй… смир-рно! К торже-еств…у…аршу. По…отно.

Это ветер сдувает, сносит важные буквы из красивых команд с захолодевшего микрофона… Шумит, свистит, сбивает…

— На одного лин…ного диста-ан… Офиц…ры управления пр-ря… остальные нап… — во. Шаго-о… р-рш!.. ш-ш-шы-ш…

Прорывая условную тишину в ночи, сухо врубаются треск вступительной задубевшей барабанной дроби. Немедленно за этим в освещенное пространство вплывают барабанщики — только старшие воспитанники, младших пока берегут. Расчёт барабанщиков идёт красиво! бодро! на прямых ногах! ходулистой походкой. Все прямые как палки. Прижались друг к другу, как монолит. Очень это красиво! Впечатляюще!.. Совсем смерзлись видать, спаялись… За барабанщиками музыкальную эстафету перехватывает сводный военно-духовой оркестр, и на площадь вступают, слаженно печатая хромовыми сапогами по стылой бетонной спине аэродрома красавцы — краса и гордость войск! — офицеры штаба округа… Ооо! Офицеры… Штаба… О-о-о!..

Бац! Бац! Бац! Бац!..

За ними, с небольшими интервалами втягиваются и остальные полки…

Музыканты-сверхсрочники тоже не любят эти ночные репетиции. Они справедливо считают, что ночью, для здоровья, полезнее вообще-то бы спать. Причем, в тёплой постели, обязательно прижавшись к горячему боку жены. А можно и не жены, а просто к милому женскому телу — горячей подруги, например. Некоторые опытные музыканты, а их, развратников, слава Богу, не так и много в оркестре, утверждают, что, а к двум подругам прижаться ещё лучше…

— Чуваки! Это цымус! Это… — подходящих слов этим ощущениям в русском языке сверхсрочников видимо нет. По-крайней мере, ни один музыкант в такой ситуации их не находил, а, значит, их и нет вовсе. — Зашибись, чуваки, короче это!.. (Ради абсолютной смысловой точности определения, в слове зашибись поменяйте букву «ш», на букву «е» — Получится как раз то, что имеют в виду музыканты. Ага!)

Им слабо верят, больше остро завидуют, и к пониманию этого состояния всей душой и телом стремятся. Все музыканты очень уже хорошо знают по-своему опыту, как одна «баба» может заставить чувака «летать» от счастья. О-о-о!.. А если их действительно будет две?! Это ж тогда!.. Нет, дело вовсе не в количестве. Вернее сказать, не только в количестве. Понятно, что арифметически две «бабы» сразу, больше чем одна, это ясно. Всё дело в непознанном! Вот в чём дело! В качестве!.. А это простыми арифметическими действиями не определяется. Тут другие критерии… Тут уже слов ни у кого нет, одни только чувства: скорее бы, попробовать бы!.. Короче, к этому, втайне, тянутся все и всеми фибрами.

…О ночных репетициях.

В армии, чтоб вы знали, сверхсрочников не спрашивают: хочешь — не хочешь, нравится — не нравится, холодно тебе, сверхсрочник, не холодно, ночь там, полночь…

«Бумагу подписал?»

«Подписал».

«Форму надел?»

«Надел».

«Пособие, тьфу, б… зарплату и пайковые получаешь?»

«Так точно».

— Ну и вперед,…твою мать!

— Есть, вперед!

Так вот и мерзнут музыканты вне зависимости от звания, желания, возраста, роста и названия личного инструмента. Хотя, опять же, и тут есть свои тонкости.

О них, о музыкантских тонкостях…

Для сведения — летом лучше играть на флейте-пикколо. Она маленькая такая, лёгонькая, не то что туба-бас. Ну, туба-бас… Туба-бас это вообще!.. Три квадратных метра железа кульком сложенного, много раз безобразно скрученного и завернутого — чтоб в автобус входила! — вот что такое туба, которая бас. И не важно, «эсная» она, или «бейная». И та и другая гудит требовательно и нагло, как пароход или так же убедительно, как паровой молот. Норовом и звуком под стать хозяину своему — толстому, обычно, и мордастому. А флейта пикколо, нежная такая штучка, изящная, трепетная и интеллигентная… Под футляр из-под тёщиных очков, почти. Совсем, можно сказать, «манюсенькая» для мужчины, особенно сверхсрочника, если он ещё и в очках. И после игры, где-нибудь, например, в городе, не нужно тебе, понимаешь, товарищ сверхсрочник, возвращаться — чёрте куда! — в полк, чтоб отвезти туда свою дудку-пикколо. Тащить её, корячиться, как, например, тот же баритон, тромбон или просить об этом срочников. Последнее финансово накладно. Со срочниками, за доставку инструмента, сигаретами потом придётся расплачиваться, не расплатишься. Короче, раз, летом, эту малюсенькую флейточку за пазуху вместе с футляром, и не пикай она там — уже и нету её. И всё, руки и голова у тебя свободны, можно и пиво пить — наливай! А вот зимой, когда холода, как вот сейчас на этом задрипаном аэродроме, тогда совсем наоборот. Почему? Сейчас объясню.

Тогда наступает халявный праздник, но не для всех, — музыкантам выдают спирт. Да, именно спирт. Нужно заметить, это мероприятие — любой музыкант подтвердит — сильно облегчает тяготы суровой музыкантской военной службы. Тем более если ночью. Да одно только ожидание этого процесса резко поднимает настроение, тонус и всё из этого вытекающее, не говоря уж про сам процесс. Спирт — это такая волшебная жидкость, кто не знает, которая прямо на глазах, оказывается, самым удивительным образом повышает потенциальные возможности музыкантов. Причем, этот феномен, говорят, кем-то, давно уже обоснованный и доказанный научно-медицинский факт. Пусть на время, пусть на чуть-чуть, но всё же, ох, как облегчает… В морозные дни — и ночи, естественно! — выдают музыкантам настоящий чистейший спирт. Заметьте, не какую-нибудь там обычную «бодягу» — к ней музыканты давно привыкли, и она, по причине своей слабости на морозе не берет, скорее усугубляет, а настоящую спиртягу выдают. Спиртягу!

Спи-ир-рт… слышите в звуках музыку — спи-ирт!! Кто недопонял, коротко объясняю транскрипцию этого слова — это праздник тела и души, если образно. Понятно теперь, почему наступает праздник? А чтобы другие не приставали — и мне, и мне, армия-то, вон ведь какая большая — этой жидкой необходимости придумали тонкое и точное обоснование — чтоб клапана не замерзали. Понятно? Сильно, да? Ещё как! Скажи вот, товарищ военнослужащий, да-да, ты, ты… у тебя есть какие-нибудь клапана?.. Нету. А у твоего товарища?.. Тоже, нету? То-то, чувак, клапана в армии — мудро, да! — не для всех придуманы. Они только у музыкантов и только для музыкантов! Правда, тоже не у всех. Может и промашка это, может и элемент явной несправедливости проскочил. Эй, маршалы там, генералы-адмиралы, которые наверху! — сильно музыканты на вас обижаются. Обижаются и завидуют. Непорядок это, понимаешь… Вы там пропустили, а здесь — проблема… Почему не всем?.. Но об этом чуть позже.

Старшина оркестра предусмотрительно загодя получает его, спирт этот, в санчасти, в трехлитровой банке. О-о! Когда он несет его, ответственно за это расписавшись, все встречные и поперечные мужики, армейские, конечно, а в полку других и нету, сходу, неожиданно и высокопрофессионально, только по одному цвету жидкости в банке с восторгом угадывают — спирт! Чистый! Чистый-чистый! Иногда забываются, неожиданно для себя меняют курс, даже пытаются сопровождают старшину, вслух вспоминая лучшие его человеческие качества и доброту… Подлизываются так. «А, хрен там! Самим мало!» — написано на лице ответственного гонца, старшины, то есть. Вот что такое спирт!

Так вот, той — малюсенькой флейте, с полтора карандаша которая, спирт вообще не дадут, даже губы помазать. В крайнем случае, если только нюхнуть — ну это пожалуйста, это не жалко — закусывай рукавом. А вот тубе-бас, например, можно! Ей по уставу положено. Если, повторяю, старшина оркестра у вас хороший. Причем, главное — мы помним — не губы помочить, а в клапана залить. А там, клапанов, в тубе той, ёшь её в корень, целых аж три, и каждый в полстакана… Ну, может я преувеличил чуток, наверное меньше. Конечно, меньше. Но всё равно, если хороший старшина, то хватает и клапанам, и тому, кто этими клапанами ворочает. И тогда, глядя на промёрзшего флейтиста, который только нюхнул, в смысле пикколо, — басист, который туба, и все остальные железные дудки, чувствуют себя нормально, если не сказать превосходно. Даже слегка так философски и чуть высокомерно, ни холода уже себе не замечают, ни веса своего большого инструмента. «Ха! И совсем не тяжелый. Ну-ка, на, срочник, подержи-ка. Ты что, замерз, что ли?»

Обычно репетиция на аэродроме длится до тех пор, пока заместитель командующего парадом — сам-то командующий до самого последнего дня манкирует этим холодным рутинным мероприятием, холит и бережет себя — в перерывах, не выпьет весь свой термос с крепким кофе, подогретым запашистым армянским коньячком. А вы как думали? Не железный же человек, если присмотреться, тоже мерзнет, как и мы все! Когда термос пустеет, он, собрав командиров парадных колонн, ставит судьбоносную для всех, начальственную свою оценку по-школьной пятибалльной системе:

— Сегодня уже лучше, товарищи офицеры. Много лучше. Сегодня ставлю всем «три» с «плюсом». Вчера было «три» с «минусом», сегодня уже с «плюсом».

Благодарственно оглядев их, делает ещё какое-нибудь строгое напутственное замечание по поводу: сапог, например, которые должны быть при движении ещё выше, подбородков чтоб строго на одном уровне, по линейке, безукоризненного равнения в коробках, и, тик в так, в установленных чтоб интервалах… Что означает: на сегодня отбой, до свидания, всем до связи. Командиры, радостно козырнув, поворачиваются, и неуклюже — ну холодно же, ёп-пэ-рэ-сэ-тэ, окоченели! — бегут к своим расчетам. Затем уже вместе с солдатами, также пингвинами, бегут к своим машинам. Разобравшись по насквозь промёрзшим, даже под тентами, кузовам грузовиков — всю дорогу отбивая ногами и зубами громкую холодную чечетку — быстренько едут в свои полки отогреваться и спать. На сегодня отмучались! Ну и хорошо! Всем полный, этот — отбой! До завтра.

Это Армия!..

Армия… Армия!

49. Этюды из закулисной… службы

Наш ансамбль песни и пляски опять готовит новую программу, теперь уже к ноябрьским праздникам. С творческими муками старшина Великжанов в очередной раз подобрал и согласовал в Политотделе новый концертный репертуар — для всех. И Генка Иванов тоже новую программу репетирует.

С фокусами у него нет проблем. Правда неизвестно откуда он их берет, но их у него, как тех пушистых кроликов в шляпе — полным полно. Беда только с реквизитом. Его ведь нужно как-то разработать, что-то где-то закупить. Потом, точить на каких-то станках, потом собирать, клеить, раскрашивать, и так далее. Всё, конечно, сложно, хотя внешне выглядит просто и красиво. Генка, тот молодец, он, зная, что в Политотделе его любят, окончательно добив своими проблемами старшину оркестра, сам ходил в Политотдел. Выпрашивал какие-то деньги — мелочь, в общем. Канючил разные увольнительные: то в универмаг, то на завод, в токарный цех, например, или еще куда. Попутно уничтожал «хотенчиков». На официальном языке это звучало просто и незатейливо: давал консультации в женских общежитиях мединститута, техникуме связи, и других — если успевал — по вопросам развития художественной самодеятельности вообще, фокусам и пантомимы в частности. Очень, говорят, было там у него всё успешно, очень! Р-раз так и в койку. Мы это — молодые мужики — очень хорошо понимаем, знаем, сильно завидуем Генкиным «педагогическим» успехам. Сами бы не прочь, но, Генка всех обскакал: талант, он, как говорится, во всём талант. Конечно, добивался Генка своего, и номер, как и вся его программа, с большим трудом, но успешно продвигались.

Трудности у Генки были только с пантомимой. Не потому, что были сложности с пластикой, тут у него тоже все было в порядке, а потому, что создать пантомиму обязательно нужно было с сюжетом на политическую тему. Политическая сатира в его пластическом творчестве была всенепременной и обязательной. С этим Генка мучился. Часами просиживал в полковой библиотеке, листал журналы, что-то бубнил, читая, корчил рожи, двигал руками, дергал корпусом. Со стороны производил впечатление или сумасшедшего, или паралитика. На самом деле, таким вот образом он примерял, подгонял сюжет под пластическое выражение. В этом у них, у «мимов», своя, особенная какая-то «кухня».

В подборе репертуара, иной раз, на него даже целый отдел «на верху» работал, чтобы только политсатира была доходчивой и яркой. Зрители на концерте всегда с удовольствием смеются, когда какой-нибудь капиталист-агрессор получает хороший пинок под зад или шлепок по лысине. «Хо, хо, хо! Ха, ха, ха!.. — смеются зрители. — А вот, не маши своими жадными ручонками, капиталист поганый, не грози нашей стране своими бомбами!?» Так уж всегда смешно у Генки это получалось… Весело.

Страдал еще Генка и потому, что давно не видел профессиональных работ своих собратьев по цеху. Телевизор у нас включают только в строго отведенное время, и только тогда, когда показывают программы «Новости», «Время» или какие военные — армейские. А ему нужно было видеть работы Енгибарова, например, Марселя Марсо, Карандаша, Никулина, и других. О! О них он мог рассказывать бесконечно и взахлеб. С вдохновением показывал нам, копируя, куски из концертных программ.

Генка худенький, остроносенький, с заостренным подбородком, с гроздью чуть красных прыщиков на лице (он с гордостью и многозначительно называл их «хотенчиками». Откровенно намекая майору, например, на необходимость срочного увольнения в город), торопливой речью, мягким окающим говорком, с тёмного цвета короткой прической, с едва заметным чубчиком, — мальчишка и мальчишка. Сам он не высокий — метр шестьдесят восемь. При этом он всегда весело уточнял: но без фуражки! Без ярко выраженной мускулатуры, очень гибкий и пластичный. Появлялся перед зрителями всегда в своем тонком чёрном, в тугую обтяжку трико и в цилиндре. Одним своим выходом всех девчонок влюблял в себя. «Ап!»— с улыбкой он поворачивался к зрителям с цилиндром в приветственно поднятой руке. Хорош, да? Конечно хорош, Гена, лучше не бывает!.. А уж после выступления и подавно — отбоя от девушек не было. Один только физический недостаток портил Генке настроение, да и всю его жизнь в целом — чуть кривые ноги.

Большего удара, чем тот который ему нанесла мать-природа и родители, он не видел. То, что его, когда-то, бросила мать, а об отце он только слышал, и большую часть жизни провел в детдоме, об этом он внешне и не переживал. Говорил: «Как только дембельнусь — и мать найду, и отца, если жив, тоже. Но вот ноги, чуваки, — с болью сокрушался Генка, хлопая по слегка округлым играм ног, — вот они, падла, подвели, так подвели! Верите, нет, — рассказывал Генка, — два раза поступал в цирковое училище. Все туры проходил, а на том, где оценивают фигуру и внешние данные, пролетал. И ведь стою, гадство, натянув мышцы, подтянув, выпрямив ноги. Чувствую — уже всё, прямые, уже как тростиночки! А там ведь какая еще, чуваки, подлянка? Перед комиссией этой, ешё и пройтись туда-сюда нужно, повернуться, подойти к ней. Вот тут уже всё, тут уже не спрячешь, не удержишь.

— Смотрите, ребята, — обращается к нам Генка, — смотрите-смотрите… Сейчас видно? — Встав перед нами — пятки вместе, носки врозь, и — ап! — руки в стороны, спрашивает, — ну, видно?

Мы смотрим, нет, всё нормально, прямые.

— А вот теперь? — показывает Генка, отступая назад балетной походкой.

Сейчас… Ну… может, чуть-чуть только, самую-самую малость.

— Вот видите, — сразу расстраивается Геннадий, — даже вы видите. А они!.. А комиссия, сочувственно покивав головами, разводит руками. Видите-ли, говорят, товарищ Иванов, у вас с ногами… эээ… небольшой дефект. Понимаете? Принять, поэтому, мы вас не можем. Такое уж у нас правило. Понимаете? А данные у вас действительно очень хорошие… и всё такое. Жаль, жаль. Очень жаль. Приходите в следующий раз, может тогда… Эх! — Сокрушаясь, тяжело вздыхал Генка.

— Фуу-х фуу-х… — Едва дышат танцоры.

Они, вспотев, мокрые как мыши, сидят прямо на полу, отдыхают. В центре наш новый постановщик танцев и его жена. Тоже, в прошлом, профессиональная танцовщица. Они еще молоды, хотя ему лет сорок или около того, а ей гораздо меньше, но они оба уже на пенсии. Да-да, на самой настоящей старческой пенсии. Это удивительно! Уж глядя на её-то молодое симпатичное лицо, стройную гибкую фигуру, совсем не скажешь, что она пенсионерка. Да какая она пенсионерка! Её еще можно, как говорится… в смысле любить и любить. Это же всем видно. А вот, поди ж ты! В это трудно поверить. Пенсионеры, для меня, например, это те, которые уже дедульки и бабульки. И в прямом, и в переносном смысле: старые, больные, с кучей внуков, естественно в валенках, телогрейках и на завалинках. Обязательно семечки. Подойдёт и другой вариант: детская коляска с орущим внуком и газета, либо домино во дворе. Всё. Именно так я себе это и представляю. А тут! Такие молодые, и уже… Не верится. Оказывается, я например и не знал, что женщины танцовщицы уходят на пенсию не по-возрасту, а от количества лет проведенных на танцевальной сцене. Это что ж получается, в пять лет пошла на сцену, а в двадцать на пенсию, так, что-ли? Здорово это у них придумано, классно!

Наши танцоры, от новых постановщиков просто без ума… Это и понятно, школа у них у обоих — страшно сказать — очень завидная и недосягаемая. Она танцевала и в «Березке», и в ансамбле у Моисеева. Он тоже — и у Моисеева и в «Ансамбле танца Сибири», у Годенко. Мы это всё знаем только по телевизионным передачам, и то, отрывками из обрывков. А они, там именно и работали… Представляете? Потом, они, говорят, «выросли», ушли из ансамбля и стали работать с самостоятельными сольными танцевальными номерами в разных филармониях, и так далее. Сейчас, получая свои законные пенсии, подрабатывают постановщиками танцев. Копят деньги, сказали, на квартиру где-то на западе. То ли под Москвой, то ли ешё где — нам это не важно. Сейчас работают у нас. И это главное. Вернее, очень и очень, для нас, здорово.

Наши ребята просто влюблены в постановщиков. Их рассказы о жизни и творчестве таких знаменитых танцевальных коллективов настолько интересны и полезны, что ребята слушают, разинув рты. Ловят каждое их слово. А уж танцевальные «па» или отдельные куски готовы — я так, например, аккомпаниатор, против! — разучивать вообще без перерывов. Танцы, которые они ставят, и для нас и для нашего города совершенно новые, очень сложные, интересные, задорные, веселые и с юмором. А сольные куски, вертушки-топотушки, есть практически у всех ребят, они вообще шикарные, даже на мой взгляд. Уж я-то, извините, вижу, что и как они разучивают, их уровень. Глаз уже намётанный. У меня у самого очень интересный и красивый аккомпанемент, если хотите знать, «зашибись» называется. Очень красивая музыкальная текстура в новых плясках — «Ложкари», «Женихи», «Как казаки на войну ехали». В общем, есть что поиграть, в смысле повыковыривать, и душу развернуть.

Они, постановщики, оба не высокие, а точнее сказать маленькие, миниатюрные, около ста шестидесяти сэмэ, каждый. Поэтому, и роли, говорят, у них раньше были острохарактерными, сложными и разнообразными. Как у клоуна в цирке, он всё, говорят, на арене должен уметь делать, даже ещё лучше. Но что больше всего наших ребят танцоров удивило и заинтересовало — почему их сын получился таким высоким, даже чересчур, можно сказать. Ему сейчас семнадцатый год, а рост у него уже метр семьдесят семь! Метр семьдесят семь! Представляете?! Родители — по сто шестьдесят семь, а он уже под метр восемьдесят! Как так получилось? Как это?.. А он ведь и дальше ещё расти будет… Как это?! Тут можно бы привычно и позубоскалить, мол, а не поработал ли здесь какой сосед, пусть и случайно? Но на фотографии — они снялись втроем — стоят две мужские копии, и одна женская, очень милая и красивая. Все смеются. Причем, сын на целую голову выше своих родителей! А действительно, как это?

— Таблетки какие пили, да? — заинтересовано спрашивают ребята.

Меня-то, откровенно говоря, это и не интересует, я выше среднего. А вот наши танцоры все примерно такие же, как они, маломерки, ну может на пару-тройку сантиметров выше. Но за метр семьдесят пять не выходят — это точно. Для них эта тема оказалась жизненно важной, просто животрепещущей. Они и привязались — расскажите, да расскажите. А действительно, как это, а?

Муж с женой весело улыбаются, видя заинтересованность и интерес к своим достижениям, интригующе переглядываются между собой, мол, рассказывать или нет. А если рассказывать, то всё или не всё.

— Ну расскажите.

— Ну ладно… Наташ, расскажем ребятам, да? — снова поддразнивает свою жену, убеждаясь в её согласии Валентин Гриншпун (или Гринвальд или Гриншпель, я поначалу и не расслышал. Фамилия у них какая-то заковыристая. Это я, признаюсь, упустил — на женщину засмотрелся, а переспрашивать теперь совсем уж неудобно). — А давай, действительно расскажем, может когда и пригодиться ребятам. Еще и спасибо потом скажут, а?

Она, чуть смущаясь, с полуулыбкой неопределенно кивает головой и он начинает рассказ:

— Когда мы задумали завести детей, то сразу для себя твердо решили: наш сын не должен быть таким, ну, скажем, не таким высоким, как мы. Ни в коем случае. Конечно, и в маленьком росте есть свои прелести, есть. Еды, например, нужно меньше… Да, Наташ? Одежду можно для себя в Детском мире, в отделе для подростков-акселератов, покупать, что явно дешевле. И с обувью опять же нет больших проблем, да и вообще… Но мы решили — наш сын будет только высоким. Мы так решили. А как этого добиться? Бог его знает! Ни таблеток, ни лекарств, мы выяснили, нет. Но мы твёрдо решили — сын у нас будет только высоким. Высоким, и точка.

Думали, думали… ничего не придумали. Для начала решили просто хорошо отдохнуть, поправить здоровье, выспаться. Вернее, отоспаться от постоянных репетиций, поездок и концертов. А там, решили, видно будет — утро ж, как известно, вечера мудренее. Ну, вот. Сразу договорились: никаких пал… — косится на смутившуюся жену, — то есть, никакой любви, в смысле постели. Только витамины, только солнце, только воздух, только море. Всё. Решили. Берём отпуск в конце августа, и едем на Чёрное море, и поселяемся только дикарями. Быстро и прекрасно устроились в двухместной палатке — мы её с собой привезли — прямо на берегу поставили, на воздухе, на природе. Красота, ребята, неописуемая! Всё чудесно, всё вокруг прекрасно!.. Представляете, целый день загораем, купаемся, отдыхаем, фрукты едим, а вечерами, лежа в палатке, рассказываем друг-другу каким хорошим будет наш сын. И высоким он будет, и стройным, и умным — как я, и красивым — как Наташа, ну и так далее. Фантазируем, в общем, загадываем… Но никаких этих… я говорю… ни-ни. Ни постели, ни алкоголя. Спим рядом, но на разных матрацах, и только. А мне, верите нет, уже на второй день такого поста прямо не вмоготу, аж чуть сознание не теряю. И не потому, что там все ходят полуголые, нет… ладно, признаюсь, чего там, — и поэтому тоже!.. Там же, это, — руками рисует в воздухе бюст и округлые женские формы, — сплошные соблазнительные формы на каждом шагу…

Все коротко и понимающе смеются — это да, это конечно… кто б выдержал? Мы, так точно не выдержали бы!

— …а потому еще, — продолжает рассказчик, — что все мои мысли только об одном: как мы сделаем ребенка большим, просто высоченным. Терплю, ребята, маюсь, мучаюсь, сил уже нет. Стараюсь за день так наплаваться, так напрыгаться на волейбольной площадке, чтоб уж сил, даже и думать об этом, не было. Ан нет, ничего подобного… Оно, поверьте, не устает, а наоборот! Наоборот-наоборот, это точно! И Наташа, я смотрю, все красивее, и красивее у меня… Расцветает и расцветает, словно невеста. Представляете, ребята мое состояние?..

О-о! Кошмар! Конечно! Это мы представляем… Нам это легко представить. Даже сейчас…

— Вокруг, ребята — теплое море, воздух, чайки, днем и ночью ласковый морской прибой… Рассветы, морские закаты… Музыка, танцы, волейбол, девушки, фрукты, цветы. Ну, рай тебе, а не жизнь! Целый месяц, вот так вот — день за днем — мы и промучились. Представляете? Я еле дотянул, вернее, мы еле дождались… Так я говорю, да, Наташ? — обращается за подтверждением к жене.

Под взглядами двух десятков молодых мужчин Наташа, продолжая смущаться, вместе с тем улыбаясь гордой и счастливой улыбкой, утвердительно чуть кивает головой, — ну…

— А всё остальное… как планировали. — С гордостью заканчивает рассказ Валентин. — Трое суток из палатки не выходили, да, Наташ?

Наташа окончательно краснеет, пытается прикрыть его рот своей ладошкой, чтоб глупостей не говорил, чтоб замолчал.

— Уж не трое… может меньше, — с легким смехом уточняет она, глядя, как он, поймав ее пальцы, нежно целует. Ребята тоже зарделись от жеста явно не предназначенного для всеобщего внимания. Вот она, оказывается, какая — настоящая семейная жизнь, вернее большая любовь!

— А дальше пусть расскажет Наташа. — Продолжая веселится, провоцирует Валентин.

— Ну да, сейчас! Еще чего не хватало. — Смеясь, отбивается Наташа. — Дальше нечего рассказывать. Результат на фотографии, смотрите.

Да, фотографию мы видели. Парень точно получился высокий и стройный. Тоже танцор, и даже, рассказывают, очень хороший танцор. Уже солист. Ну, это и понятно, при таких-то родителях стать хорошим танцором — это просто гарантированно. И какой из этого вывод? Главное — это захотеть, поставить задачу, и всё. Нет, главное — это выдержать, не сломаться, пройти трудности. Вот, что самое трудное.

— Ну, отдохнули маленько, расслабились? — Поднимаясь, спрашивает балетмейстер-постановщик. — Продолжим репетицию.

Танцоры, грациозно потягиваясь встают, поднимаются, один за другим пружинисто запрыгивают на сцену.

— Пашенька! — это ко мне так балетмейстер всегда обращается. — Сейчас пройдем весь кусок от второй цифры сразу на вторую вольту, затем на третью цифру и дальше по партитуре. Хорошо? И чуть-чуть, пожалуйста, больше экспрессии, Пашенька, чуть больше огня. Но держите темп, держите, не увлекайтесь. Договорились?

Утвердительно киваю головой — а як же ж, оно ж, ясное дело!

— Ну и ладушки!

Переворачиваю страницы нотной тетради, ищу вторую цифру. Ага, вот она, нашёл.

— Так, — Валентин хлопает в ладоши, знак танцорам. — Встали все, встали… Приготовились. Да, стоп! Женя, эту вот топотушечку: та-та-та-та, та-та-та, — показывает её легко и изящно, будто Нуриев с Лиепой в одном лице. Чёткость у него изумительная, даже мне понятно. — Пройдите её чуть-чуть легче, не на всей стопе, и она у вас пойдет… — Жека, в гулкой тишине копируя, старательно повторяет… — Да-да, эту… — Обрадованным тоном замечает балетмейстер, кивает головой. — Так, так! Ну, ну!.. — хвалит. — Вот, уже лучше. Хорошо. Молодец. — Решительно хлопает в ладоши. — Всё, встали. Приготовились. Сразу и-и-и, р-раз! И два, и три, та-та-та-та-та! Хорошо… Хорошо… Легче идём, легче. Вот, вот… Та-та-та-та, та-та-та. Отлично, Женя!.. Чуть живее все здесь, живее — молодцом! Славик, Валера, а корпус держать, держать корпус — не забываем… И руки… руки тоже!.. Вот так, вот так. Хорошо! А где улыбочки? Улыбочки где?.. Так, так…Вот… Вот… Молодцом! Молодцы, ребятки, молодцы! Стоп-стоп! Отлично! Просто отлично! Еще раз тоже самое со второй цифры…

Репетиции, репетиции…

Теперь можно рассказать и про «Айвазовского». Именно про того, неизвестного прикомандированного. О нем я уже начинал как-то рассказывать? О художнике!

На наших репетициях всегда кто-нибудь присутствовал, если не офицеры из Политотдела, то просто зеваки — это уж обязательно. От прапорщиков, пережидающих какое-то необходимое, «тёмное» для них время в полку, до загасившихся солдат-срочников или любопытствующих от безделья дежурных по клубу.

Зрители-солдаты, обычно забившись в дальний угол зала, под грохот, крики и общий шум репетиции тихонечко смотрят не мешая или приятно дремлют, либо вовсе мирно похрапывают вжавшись в сиденья — чтобы дежурный по части случайно их не заметил во время своего обхода. Время от времени в зал влетают запыхавшиеся посыльные из разных рот, обычно молодые солдаты. Остановившись, тревожно обшаривают глазами зал, потом, с любопытством косясь на сцену замирают, с интересом прислушиваясь к музыке. Через какое-то время вспомнив о своем срочном задании подхватываются, вытянув шеи, шныряют по рядам, ныряя и появляясь, ищут в глубинах зала своих загасившихся от службы товарищей. Найдя или уходят вместе, или получив по шее, либо дружеский пинок, убегают в дальнейшие поиски.

Иногда на репетициях я замечал странного вида солдата с нервным, худым скуластым лицом, голубыми глазами, длинными худыми руками с тонкими артистичными пальцами, в мешковатой — на нём — солдатской робе. Он, не мешая, с большим вниманием и интересом слушал и наблюдал наши репетиции. Руки его и вся хэбэшка, всегда были щедро испачканы художественными красками. Иногда он щёлкал в нашу сторону фотоаппаратом «Салют-М», ярко вспыхивая блицем. Это и был клубный фотограф, он же и художник, и оформитель и столяр. Его со сцены не прогоняли, знали, он клубный работник, значит, наш человек. Уже служил второй год, как и я, но в роте он — прикомандированный — так и не появлялся — ни на построениях, ни на тревогах, ни на зарядке… По-крайней мере, в строю я его видел раза два, кажется или три, не больше. В столовой мы иногда встречались, но обычно во внеурочное время — вместе получали на раздаче тарелки с едой или у хлебореза, так называемый расход. У него был какой-то свой, необъяснимый для нас распорядок службы.

Ротный на всех проверках его фамилию скрипя зубами пропускал и иначе как «этот архаровец», или «этот «Айвазовский» не называл. Однажды, рассказывают, он вытащил художника из мастерской на отбой, грозно распёк при всех, и в назидание наказал тремя нарядами. А за «идиотскую эту улыбку» добавил ещё три наряда вне очереди, чтоб не «лыбился тут, понимаешь, как придурок». Ротный поступил как обычно, но опрометчиво. Утром его неожиданно дернули в Политотдел дивизии прямо с занятий и пропесочили видимо так сильно, что ротный даже фамилию перестал называть прикомандированного, а просто — «этот архаровец» и всё. Будто нет его в роте и не было. Нас тогда это сильно поразило и мы поняли, что выше нашего ротного и комбата, оказывается есть куда большая реальная сила — Политотдел дивизии. А парню сильно завидовали. Добиться абсолютной независимости от ротного и распорядка дня — это было выше предела возможного.

Художник называл себя почему-то Булькой. От чего это производное, кто и почему его так назвал, неизвестно, но представлялся он именно так, коротко и не понятно — Булька. Это при том, что фамилия у него была вполне нормальная — Ефременко, и ни с какой булкой, бутылкой, булькой она и близко не лежала.

— Да, Булька! — подтверждал он, сияя своими голубыми глазами и широкой улыбкой на худом скуластом лице. В лице и во взгляде его всегда было что-то странное, как мне казалось. В движениях излишняя резкость, в смехе повышенная эмоциональность и возбужденность. От чего это? Нет, водкой или самогоном от него никогда не пахло — зачем? — в мастерской всегда стоял едкий запах растворителей, ацетона, столярного клея. Угорал он, похоже в своих там красках.

Встречаться с ним удавалось очень редко, хотя работал он здесь же, в клубе полка.

Мастерская и фотолаборатория всегда были наглухо закрыты и редко кому открывались. Разве только начальнику клуба, но он сам это делал, у него, по-должности, все ключи были.

В дальней угловой комнате, без вывески, находилась мастерская. А напротив, через небольшой в два окна холл, фотолаборатория, тоже без надписи. Фотолаборатория — две комнатушки — одна за другой, каждая размером полтора на метр. Одна — бывший умывальник, сейчас проявочная, с раковиной и краном, ванночками, грязными банками с реактивами темного цвета. Другая — бывший туалет. Окно наглухо забито, унитаз снесен, но чугунный бачок с опущенным вниз длинным чугунным хоботом зачем-то оставлен. Настелен деревянный пол. Все стены до потолка отвлекающе завешены киноафишами и рекламными фотографиями различных киношных эпизодов и портретами красивых героев. Главным образом, конечно, женщин. Кое-как в помещение втиснуты маленький стол и стул, подвешен красный фонарь. На столе высится большой профессиональный фотоувеличитель со свисающей из рамки фотопленкой. За спинкой стула ряд подвесных полок с банками темно-коричневого цвета и пачками фотобумаги. Всё замусорено обрывками испорченной фотобумаги, бракованными фотопортретами, окурками, спиралями фотопленок, как подвешенных на бельевых прищепках, так и выброшенной, сочно хрустящей под ногами… Такая же замусоренная картина и в художественной мастерской.

Мастерская — довольно просторная угловая комната без вентиляции, с пятью большими зарешоченными окнами, почти всегда, особенно в зимнее время, предусмотрительно плотно закрытых светомаскировочными шторами — и ночью свет не виден, и ветер не задувает, теплее. Наличие рабочих столов, кое-какого столярного инструмента, обилие рам и подрамников, тощие остатки тюков с белой, серой, красной тканью, стопы ватмана и пенопласта, множество разноцветных банок с красками, кистей и кисточек разного калибра, стойкий запах клея, ацетона, дерева, краски, пыли и сигарет — выдавало творческое предназначение помещения. А его возможности, судя по затворничеству, соответственно безграничными, от самого высокого — реставрации портретов членов Политбюро, например, до рисунка фривольного, не сказать скабрезного — солдата занимающегося онанизмом, одновременно подглядывающего в замочную скважину за аналогичными действиями офицера, поразительно похожего на нашего командира роты. Но везде страшный беспорядок.

Внешне, когда заходишь, сразу понимаешь: ух ты, вот он, оказывается, какой настоящий-то беспорядок! Вот что такое бардак в чистом виде!

А вот вы и ошиблись. Каждое утро, из года в год, выравнивая кровати, табуреты или носки солдатских сапог на отбое, вы привыкли думать, что вот это и есть ваш истинный порядок, да? Нет, конечно. На производстве, чтоб вы знали, свои понятия порядка и беспорядка. А уж в творчестве-то, сам черт ногу сломит что и где там у них. На самом деле это просто мастерская. Обычная художественная мастерская, где и встать негде, и сесть не на что. Сядешь — обязательно упадешь. Если повезет и не упадешь, всё равно пожалеешь, — краской вымажешься. Но, как обычно считает хозяин — здесь всё на месте, всё под рукой, всё как положено. В смысле, где что положил, там и взял.

Здесь Булька и служил Родине, творчески и вдохновенно работал, ел и спал, службу тащил.

Политотдельцы часто вывозили его в другие наши подразделения. Там он или фотографировал новых отличников боевой и политической подготовки к какому-нибудь очередному празднику, или снимал на комсомольские билеты, или делал эскизы для оформления Ленинских комнат. А уже в полку, в своей мастерской, он всё это потом изготавливал и сам потом устанавливал. Был при деле, был незаменим, незаметен и никого не беспокоил. Кроме, естественно, нашего ротного. Но тут, как говорится, хрен ему! Глаза видят, да зуб неймет. Бывает оказывается и такое в армии, бывает.

Однажды, этот художник-фотограф, слушая репетицию нашего инструментального квартета, вдруг неожиданно предложил мне заменить несколько аккордов в гитарном аккомпанементе на более интересные: один на доминант септаккорд с повышенно квинтой, а другой на большой нонаккорд. В этом не было бы ничего удивительного, если бы это предложил музыкант, а тут предлагает художник. Я удивился, правда вида не подал, но предложение, ко всеобщему удовольствию, реализовал… И что отсюда следует?..

А то и следует, что сижу я у него в мастерской, пью горький, крепкий чай с сушками, из магазина через дорогу… Дымим сигаретами… Отдыхаем.

— Ты где-то учился всему этому, да? — киваю на столярно-художественное направление его работы. — Что-то заканчивал?

— Да нет, только полтора года Строгановки.

— О-о! Cтрогановское… — я мало что об этом заведении слышал, но знаю точно, туда без таланта не принимают, это уж, как пять копеек. — А что-нибудь своё интересное у тебя есть посмотреть? Не армейское… этюды какие-нибудь, наброски? В школе я тоже немного рисовал, но, правда, только карандашом, и с картинок. Конечно, не всё получалось. Хотя рисовать, в общем, нравилось, но учиться тогда было не у кого.

— Особо ничего и нет, правда, так, ерунда одна… да и некогда. То срочно планшеты с текстами нужно заменить, то замалярить учебные фигуры на плацу, то стенды во всех ротах переделать, то транспарант какой написать, то трафареты изготовить, то… Сплошные мероприятия. Как натащит начальник клуба заявок от себя, да от Политотдела — выше крыши, и всё срочно, всё к утру. Одной писанины — завал. А для рисунка, сам понимаешь, настроение нужно. А тут, — кивает в сторону окон, плотно закрытых светонепроницаемыми маскировочными шторами, — железные решетки! А за ними, да через грязное стекло, что увидишь? Я и забыл уже, что такое пленэр… и всё остальное, прочее. А, ладно! Чего расстраиваться. У нас же с тобой скоро дембель, да, Паш? Мы уже скоро домой поедем! А там… Вот там и порисуем. Чаю подлить?

— Булька, слушай, а гармонию ты откуда знаешь? — подставляя стакан, задаю свой главный вопрос. Подстаканников здесь нет, но мы их поставили в «люминиевые» кружки, и расклинили спичечными коробками, чтоб не болтались.

— А, это!.. Ерунда это, — улыбается художник. — Стыдно сказать, я же с шести лет за фоно…

— Да ты что! Ты — серьезно? — Приятно удивляюсь. — Так мы, оказывается, коллеги с тобой! Здорово! А я с семи лет пошел… И в школу, и в музыкалку, в один год.

— И я тоже! Семь лет от звонка, до звонка. Ой, — весело смеется Булька, — Как вспомню! С боем ходил на занятия, как проклятый! Я рисовать хочу! Я на улицу хочу!.. А маманя, нет, говорит, она у нас доцент филолог, дома, как наш старшина, даже хуже. Заклинило её на одном — ты будешь у нас великим пианистом, как Ван Клиберн; ты будешь у нас знаменитым лауреатом, и всё. Стоит на своём, хоть ты тресни. И меня прямо с горшка и за фоно, и под репетитора… — Весело смеется Булька.

— И меня так же. Отец привел в музыкальную школу и — вперёд.

— Нет, у меня отец не вмешивался, он всё время в поле был, в экспедициях. Я его редко и видал… Отец у меня хороший мужик, заслуженный геолог, начальник партии. Да! А маманя вылитый командир, только в юбке. Короче, хоть и не хотел я в начале, а потом — куда деваться — уже и втянулся. Какие-то, говорят, даже надежды подавал… Ага! Музыкалку закончил на отлично и сбежал в студию при училище. Потом документы втихаря от матери подал, и поступил — приняли. Только, только в учебу втянулся, и тут, на тебе — армия. Вот и всё, все мои университеты. Но рисунок мне даётся легче и лучше. Рука сама видит…

— А фото, а столярка?

— А, ерунда это. — Машет рукой Булька, — Чего тут особенного! На вот, посмотри мои почеркушки. Кое что.

Беру толстую деловую папку с завязками, раскрываю.

— Ух ты! — невольно восклицаю.

С листов бумаги на меня смотрят цветные и карандашные портретные зарисовки наших ребят. Фигуры, головы, лица… Расплывшиеся в улыбках, серьезные, нахмурившиеся, смешные, в неожиданных ракурсах, в шаржированном исполнении. Но все хорошо узнаваемые.

— Ну, здорово! Слушай, Булька… это… это здорово! — с восхищением восклицаю, перебирая листы. Художник присел рядом, на корточки и чуть скептически морщится от похвалы — ерунда, мол.

А это наш ротный!.. Смешно разинув рот, размахивает кавалерийской шашкой несясь верхом на табурете в атаку.

— Ха, ха, ха! — оба смеемся, глядя на точно подмеченную характерную черту ротного во всё горло кричать и махать руками. — Ну ротный! Ну, орёл! Вылитый наш Коноёбов! Булька, ты молоток! — Художник жмурится от удовольствия. — Ты талант! Даже больше, ты Рембрандт.

— Ну, уж!..

— Я тебе говорю! Я же вижу!

Все рисунки с достаточно серьезным уровнем проработки и исполнения. Хотя это и наброски, но схвачено здорово, подмечены характерные детали и настроение. А вот… солдаты на толчке в туалете сидят, обрывки газет «На боевой вахте» читают. Выстроившаяся рядом злая очередь нетерпеливо ждёт… А это уже мы на стрельбище. Солдаты лежат на огневом рубеже, прицеливаются. Хорошо нарисовано, похоже! А тут рота в столовой: гребут, голодные, ложками, как веслами на старте, торопятся. А это уже и наш оркестр в полном составе.

— Как здорово у тебя все получается! Булька, ты ж у нас Микеланджело, вместе с Рембрандтом и Кукрыниксы. Еще и Гилельс, к тому же. Талант! Ой, талант. Просто вундеркинд, даже.

— Да ладно тебе, Пашка, какой талант, какой вундеркинд?! Так себе. Вот у нас, там, в Строгановке, ребята были, это да! А я… средний уровень. Подмастерье, ремесленник.

— Талант, талант. Не прибедняйся. Молоток, я тебе говорю.

Перебираю листы, рассматриваю. Оркестр!.. Музыканты!.. Классно! В оркестре прорисованы, главным образом, инструменты и дирижер со спины. Точно схвачена динамика рук дирижера, дудки и скошенный взгляд музыкантов. Еще характерные округлости их щек…

— Ха! А это я! — Вдруг узнаю себя. Я с барабаном на плацу, а рядом согнулся от холода… Артур. Точно, я и Ара Дорошенко! Ветер смешно раздувает полы наших шинелей. Я в очках, замерз, съежился, прижал ухо к воротнику шинели, скривился от холода. С большим барабаном выгляжу совсем толстым, как беременный. Стучу большой первобытной колотушкой. Ушанки наши подвязаны под подбородком. У меня усталый и тоскливый взгляд, а у Артура брови нахмурены, толстые щеки обиженно надулись, палочки на барабане выколачивают злую дробь, как на рисунках у Бидструпа.

— Похоже! Сильно похоже. Как сфотографировал. Классно ты нас поймал, Булька! Молоток! Хорошо помню, мы тогда сильно задубели. Прямо до костей промерзли. Угу! Особенно Артур у тебя похоже получился, вылитый хан-Батый, только без бороды и усов! Ну ты молодец! Талант, талант! Кстати, Булька, а ты с какого места это рисовал? Я что-то тебя там, на плацу, вроде и не видел?

— А я там и не стоял. Я тогда на складе «хозо» пенопласт получал, три листа. Обратно шел и заприметил вас.

— И все? И по-памяти?

— Да. Ну, не сразу, конечно… на следующий день или позже. Не помню.

Рисунки, рисунки…

Как все здесь похожи! Солдаты, наши офицеры, прапорщики. На плацу, в карауле… в шапках, пилотках… уставшие, замерзшие, улыбающиеся… А это в бане… Ха! Голые пацаны весело трут спины и грудь мочалками. Точно схвачено!

— Так много рисунков, Булька, тебе уже пора выставку делать. Всем интересно будет посмотреть, я тебе говорю.

— Что ты, какую выставку? — Ужасается Булька, глядя на меня своими чистыми, голубыми, с синими искрами, глазами, — что ты! Это же… Ерунда, в общем… Наброски. Увидел бы наш Митрич, препод по рисунку, он бы мне такого задал жару, о-го-го! Я же знаю.

Глухой, замысловатый синкопированный стук в дверь прерывает нашу беседу. Булька, в начале насторожившись, услышав повторный сигнал, уже спокойно переводит:

— Это Борька Лиманский стучит. — Идёт открывать двойные двери.

— Ага, попались, пьянствуете здесь! — Вваливаясь, cходу, грозно заявляет кругленький старший сержант Лиманский начальственным тоном. — Попались, голубчики. Так, так! Нехорошо, художник р-рядовой Булька, пьянствовать с младшим сержантом Прониным… без меня! Нехорошо! Придётся вам обоим дембель еще на один годик задержать, придётся. Чтоб, значит, вам служба медом не казалась. Щас, оформим приказик по полку.

— А вот, хрена, вам, товарищ маршал! Наш дембель неизбежен. Правда, Паш?

— Ага!

— Ух, ты! Уже выучили? Уже не обманешь, да? Ну-ну. — Лиманский поворачивается ко мне. — Привет, музыкант. Как там ваши дудки, не заржавели, нет? Почему плохо блестят? Я давеча на разводе из своего окна видел, что-то тусклые они у вас, а? Протирать не чем, да? Весь спирт у старшины выпили, а вода не берёт, да? Не порядок, товарищ командир музыкального отделения, не порядок. — Продолжает балагурить Лиманский.

— Не свисти! Твоё окно на другую сторону выходит… — замечаю я.

— Ты посмотри, что «салаги» уже в армии знают! — Хлопает себя по ляжкам писарь. — А как насчет разглашения страшной военной тайны, а?

— Ха, военная тайна!..

— Пашка, — вдруг предлагает хозяин мастерской. — А давай этому толстому старшему сержанту пи…юлей сейчас навешаем, чтоб на дембель с синяками поехал, а? Красиво будет! Живописно!

— Запросто, — охотно соглашаюсь я. — Давай! Я люблю иногда писарям пару фонарей подвесить!

— Эй-эй! Стойте, ребята, вы что! — Притворно настораживается Лиманский. — Я же пошутил. Меня бить нельзя. Я же старший по званию. Мне же простительно — у меня… менталитет такой.

— Вот, вот, именно. Я подержу, а Паша прочистит твой менталитет. Забудешь, для чего скоросшиватель нужен.

— А-а-а! — орет старший сержант, дергаясь по комнате. Уже через полминуты тяжелый Лиманский бьется у нас в руках, как «рыба об стол». Крутит беспомощно головой, дергает ногами, руками. Мы, распластав его на «разделочном столе», как сказал Булька, стаскиваем с него штаны, для обычной, в таком случае, операции. Проще говоря — для кастрации. Булька уже демонстративно широко машет острым резаком, точит его острие. Лиманский в ужасе бьётся, вырывается, орёт:

— Больше не буду, ребята. Не бу… Стойте, хулиганы. Эй! Мне же больно будет. А-а! Я пошутил… Ой-ой… Братцы, не губите! Дети вам не простят. Ой! Еще и без хлороформа!.. И руки грязные…

— Ничего, не в первый раз. — Скалит зверскую рожу Булька. — Надрез!.. — замахивается тесаком…

— А-ай! — орёт Лиманский.

— Ничего, ничего. Только первые два часа, говорят, больно, потом привыкают.

— О-ой! Не бу-уду!.. Бо-ольше не бу-уду.

— Паш, может поверим этому писарю, простим?

— Я бы не стал верить.

— Поверьте! Ради моих детей! Ой, больше не буду. Клянусь, пацаны, бля буду! Братцы! — Почувствовав надежду, умаляет писарь.

— Ну ладно. Смотри — в последний раз! Хоть мы люди и гуманных профессий, но в следующий раз, пусть ты и генералом будешь, с начала одно яйцо удалим, а потом и другое. Сделаем всё это по разделениям, чтоб ты лучше насладился нашей гуманностью. Правильно я говорю, доктор?

— Да, коллега. — Охотно подтверждаю я.

— Вы не коллеги, — съезжая со стола и подтягивая расстёгнутые штаны, обиженно ворчит писарь, — а варвары. Тонкого армейского юмора не понимаете. Я же старик, меня же уважать надо, я — дембель. А вы… Салаги!

— Опять?..

— Ой-ой! Нет-нет — сорвалось! Тьфу, тьфу, тьфу, братцы! Какой гадкий у меня язык. Выговор ему с занесением, вот! — Видя, что мы не верим и готовы продолжить воспитательный, с хирургическим уклоном процесс, с жаром клянется, — ну, говорю же, пацаны, не буду. Зуб даю! Пионерский салют! Век мне дембеля не видать!.. — Протягивает одну руку — Мир! — другая ещё держит штаны.

— Ладно, смотри, поверим… пока.

— Ну, на чай-то хотя бы я могу здесь рассчитывать теперь или нет, а? Я же хороший!

— Индийского нет, а вот такой, «Чёрный. Байховый», пойдет? — спрашивает художник.

— Давай свой чёрный, потом уж, и лайхово-байховый. Любой давай, лишь бы крепкий был. — Кряхтит Лиманский, опасливо усаживаясь на шаткий стул. — Булька, я не грохнусь? — показывает глазами на чахлое сооружение под ним.

— Да не должно бы. Хотя, если будешь много п…

— Тогда молчу. Я что зашел-то… нужно сфотографироваться.

— А теперь в чём? — чему-то веселится Булька.

— Поднимай выше.

— Ух, ты, генерал?

— Нет, нет. Пока нет. Не получилось пока.

— А когда нужно?

— Да хоть сейчас.

— В общем-то, можно. Плёнка есть, реактивы тоже. — Вслух размышляет Булька. — А где?

— На боевом посту, конечно. Где ж ещё! К тому же, по штабу салага сегодня дежурит — молодой капитан. Так что, — разводит руки Лиманский — беспокоиться нечего. А потом и чай попьём. Идет?

— Ладно. Давай. — Машет рукой Булька. — Пойдешь с нами, Паш?

Что ещё можно вечером делать, когда ты без пяти минут старик?.. Хоть и не знаю, что они там задумали, но компания собралась веселая…

— Почему бы и нет? Пошли.

— Я побежал, тогда. — Засобирался Лиманский. — Приготовлюсь.

— А что нужно снимать? — спрашиваю у фотографа.

— О-о! Такое только Лиманский может придумать. — Смеется Булька. — Сейчас увидишь.

Быстро собрав фототехнику, мы топаем в штаб полка в строевой отдел. По ходу, строго проинструктировали посыльного по штабу: «Нас здесь, в штабе, нет и не было. Понял?» «Так точно: нет, и не было». Делов-то, козырнул дневальный. Нога в ногу, как один человек, продефилировали по длинному коридору. Дверь, обитая железом, мгновенно открылась на легкий стук джазовой морзянки. Нам открыл офицер, подполковник — в первую секунду у меня от неожиданности даже сердце екнуло, — нарвались! Но, к счастью, этим «офицером» оказался именно старший сержант Лиманский. Вот чёрт, не ожидал я, — предупреждать же надо.

— Ух, ты! Вы уже и подполковник? — восхищается Булька, рассматривая писаря, одетого в парадный офицерский китель и солдатские хэбэшные галифе.

— Да-с, — улыбаясь, суетится писарь, проскакивая за барьер. — Проходите. Присвоили нам. Я щас!

Булька, поискав глазами розетку привычно ткнул в нее вилку зарядного устройства, запитав вспышку, приготовился. Я остался около двери, чтоб не мешать съемкам и, с возрастающим интересом, наблюдаю. Кругленький невысокий Лиманский в новом парадном мундире своего начальника, с новенькими подполковничьими погонами, двумя вузовскими «поплавками», солидной выставкой разноцветных орденов и медалей, в портупее, с пустой кобурой, офицерской парадной фуражке, вальяжно развалившись в командирском кресле, выбирал для съемок убедительную позу. На круглом юношеском, безусом лице писаря румянились щеки, аллели уши и играла самодовольная улыбка. «Ну, как?!»

— Так! — убедительным тоном произносит режиссер, он же сценарист, он же оператор, он же фотограф Булька. — Сядьте-ка, товарищ маршал, вот так…

И понеслось кино… Щёлк… щёлк, щёлк…

Съемки прошли по полной программе: подполковник Лиманский за рабочим столом; вот он разговаривает по телефону; он же, блестя медалями, распекает нерадивого «мл-сержанта» — меня, значит; принимает доклад о порядке в полку от «мл-сержанта» — это опять я, вот он покровительственно и дружески здоровается за руку с «мл-сержантом» — это снова я. Сидит, стоит, думает, курит… Одно слово подполковник. Отец. Боевой командир.

Всё бы ничего, но мундир ему в плечах был широковат, как полупальто длинноват, и фуражка великовата. Но выражение лица всё время соответствовало сюжету кадра съемки. Это у него получалось здорово. Особенно, когда «думал», «распекал» и «дружески» здоровался с младшим сержантом. Видно было — большую армейскую школу прошел человек за два с лишним года службы.

Переодевшись, теперь уже я трудился за столом в той же самой командирской форме. Так же напряженно думал над военными планами, задумчиво курил, здоровался со старшим сержантом и принимал от него доклад. Потом Лиманский фотографировал Бульку. Но на Бульке китель подполковника сидел как на корове седло, при этом Булька всё время улыбался. Цвёл счастливой и радостной улыбкой, чего, мы знаем, такие погоны не предполагают. Тем более, когда распекают младшего сержанта. «Чёрт знает что!» — Злился постановщик кадра. Не входит, понимаешь, Булька, в предлагаемые обстоятельства, и всё тут.

— Ты опять мне кадр испортил. Не верю! — Огорчённо рычит Лиманский. — Плохой вы актер, товарищ Булька. Снимайте, на хрен, реквизит и с глаз моих долой! Вон со сцены. — Тоном рассерженного режиссёра негодует, глядя на улыбающееся лицо юного подполковника. А Булька и не возражал, плохой так плохой. Делов-то.

Две с лишним пленки отщелкали… как в кино. Почти час, а мы даже не устали позировать. Ничего в этом трудного и нет.

Сидим в мастерской, пьем чифирь. Сушки кончились, но теперь у нас есть «Гвардейский» шоколад — пусть и раздробленный, но настоящий. Его писарь принёс. Ещё тогда принёс, до съёмок. Но мы весь его изломали, когда собрались провести над старшим сержантом Лиманским экзекуцию в воспитательных целях.

Чай с шоколадом, оказывается, гораздо приятнее идет, нежели с сушками. Оно и понятно. В общем — отдыхаем. Расслабились. Кабинетные съемки в интерьере прошли удачно, шоколад с изумительным вкусом тает во рту, настроение у нас хорошее, к тому же скоро отбой. Что еще нужно срочнику в конце второго года службы?

Писарь оживленно рассказывает. Вспоминает, как он, неожиданно удачно и с отличным эффектом смог для себя, в прошлом, активизировать затухающее было внимание девчонок. Они, говорит, просто обалдели, когда он им прислал свои фотографии: «Б. Лиманский на втором году срочной службы в звании майора. Даже с правительственными наградами». Каково? Такой фурор дома возник, такой… невероятный, в общем, не выскажешь и не опишешь! Опять пламенные любовные письма от девчонок вагонами пошли… в смысле, пачками. Даже, говорит, начали писать те девчонки, которые вообще никогда не писали. Борька блаженствовал, купаясь в лучах девичьего внимания… тогда. А вот сейчас, к дембелю — опять очень удачно, вовремя — его начальник получил очередное звание, и Лиманский счел необходимым тут же поделиться свежей новостью со всеми заинтересованными подружками, используя радостный повод и форму. А тут и мы, заодно зафиксировались. «Павезло, аднака!» — как балуясь, иногда говорит наш Ара.

Всё бы ничего, но есть у Бориса, оказывается, одна заветная мечта: до дембеля успеть сфотографироваться в генеральском мундире. Да, именно в генеральском. Командире дивизии. Вот тогда, говорит Лиманский, не зря, получается, в армию сходил, можно и домой ехать со спокойной душой… Мечта у него такая! Почти несбыточная. Но — это пока несбыточная! Как только Борька «выйдет» на генеральский мундир, так и… Но, пока никак. В тот кабинет ему нет хода. А до дембеля уже и рукой подать, а до мундира… никак. Но задача поставлена, значит, осуществима, мы так думаем… У нас же, как в стране: «Уж, если я чего решил, я выпью обязательно..», в смысле выполню. Мы с Булькой полностью с этим согласны, и Борька так считает. Значит, готовь, Булька, фотоаппарат.

Интересно, а как получатся наши фотки? Интересно, интересно!

Кстати, у шоколада тот же большой недостаток, что и у сушек — быстро заканчивается.

50. И так бывает…

Только что закончился наш концерт. В ушах еще стоит звук заключительного музыкального аккорда и шум аплодисментов. Состояние предельной собранности и драйва постепенно уходят, уступая место вялости, апатии, заторможенности и легкой нервозности. Ф-фу!

Внутренняя сторона жизни сцены, за закрытым занавесом, сейчас, после концерта, напоминает опустевшую железнодорожную пассажирскую платформу, с легкой грустью глядящую в след только что ушедшему поезду. Ещё какие-то пять минут назад кипевшие высоким накалом вокзальные страсти схлынули, растворились, оставив за собой опустевший перрон и грязный бытовой мусор: обрывки бумаг, окурки, бумажные стаканчики. Игривый ветер легко, наперегонки, гоняет сор вдоль длинного и унылого сейчас перрона. Расходятся, уезжают — встречающие, провожающие, пассажиры. Пустеет вокзальный перрон… Почтовые рабочие скучно катят длинные извивающие гусеницы гремящих тележек с почтой и багажом… Изредка проходят железнодорожные и вокзальные работники… Милиционер, чуть в сторонке, зажав тёмную папку под мышкой, внимательно оглядывая перрон, неторопливо ест мороженое. Появились рабочие с метёлками, большими полиэтиленовыми мешками и совками… Вокзал вновь готовится к приходу следующего поезда.

Вот такое же, примерно, состояние и на сцене сейчас. Страсти и эмоции схлынули. Зрители торопятся в фойе: кто в гардероб, кто в буфет, кто готовится к предстоящим танцам. Наши ребята, в надежде на новую встречу, новое романтическое знакомство, почти все, опять повыскакивали со сцены за зрителями. Задержались только несколько музыкантов. Мы неторопливо собираем аппаратуру, инструменты, ноты, пюпитры. Отдыхаем. Отдыхаем и готовимся — впереди у нас ещё вечер танцев.

В фойе я обычно не бегаю. Точно знаю — здесь, в этом городе, у меня нет ни знакомых, ни родственников. Хотя, если не врать, причина не в этом. Откровенно сказать, панически боюсь девчонок и страшно стесняюсь подходить к ним знакомиться. Да и как командир отделения музыкантов, просто не могу вот так вот всё, понимаешь, бросить, как пацан, и бежать куда-то. Я же отвечаю за сохранность и наличие инструментов, нотной партитуры и порядок на выезде, где бы мы не находились. Должность такая у меня. Короче, некогда бегать. Не-ког-да! А если честно, вот за этим и прячусь. Нашим ребятам я удивляюсь: свободно и непринужденно знакомятся, легко и весело шутят, заигрывают, берут номера телефонов, бегают в увольнение… Рассказывают потом любовные истории, советуются даже со мной. А я слушаю их, и завидую. Но сделать первый шаг не могу. Не могу и всё. Не привык! Не научился знакомиться!.. А когда мне, кстати, было учиться-то? Если я всё время на танцах не заигрывал с девчонками, как все, а был занят, играл. То один играл, то с оркестром. Смотрел, в основном, рассматривал, и завидовал ребятам — хорошо им! Эх!..

Именно сейчас, в этот момент, рабочие сцены, привычно прибирают площадку: неторопливо и небрежно, волоком, растаскивают по кулисным карманам скамейки, собирают в вертикальные пачки стулья, разбирают микрофонные стойки, неторопливо сматывают шнуры… Мы тоже разбираем и укладываем свой реквизит, одни музыкальные инструменты в чехлы, другие в футляры. Старшина, Лев Валерианович Великжанов, как обычно копается в своем «драгоценном» портфеле: проверяет партитуры — все ли на месте. Дирижер, майор Софрин, крепкий, плотного сложения, невысокий, он ещё здесь, за кулисами — уложив на бок свою редкую шевелюру, снова и снова шумно продувает расческу. После этого, как обычно, попеременно руками, скосив глаза то на одно плечо, то на другое, с недовольной гримасой на лице, хлопает по своим погонам, сдувает белые пылинки. Фух, фух!..

— Пронин, — неожиданно окликает меня старшина, — а ты, тут, не видел, где… она?..

— Кто — она? — я именно о ней, о девушке и думал. Абстрактной, правда, но о ней. — Вы о ком?

— А-а, вот она! Нашёл, нашёл. — Старшина показывает зеленый корешок чьей-то партитуры. Поясняет. — Сверхсрочники, как всегда, где попало разбрасывают свои нотные тетради, ходи потом за ними, собирай. — Ворчит вроде бы под нос себе старшина, а слышно обычно всем. Такой вот он ворчун. На самом деле, нормальный мужик, спокойный. А ворчит всё время — мы понимаем — только потому, что должность такая — старшина. Вечный воспитатель, в общем.

— Лев Валерианович, давайте-ка, пожалуйста, побыстрее, а то народ разойдется. — Недовольным тоном подгоняет дирижер. Кстати, он тоже нормальный мужик, хотя и тоже часто ворчит. Им это по должности, обоим, положено. Мы ведь — срочники — должны же «руку» чувствовать, в смысле строгость, — должны. Вот они и напрягаются. — Раньше начнем, — подчёркивает майор, — раньше домой поедем.

На мой взгляд, лучше позже.

— Да-да, сейчас, товарищ майор, сейчас. Пронин, что вы там копаетесь?

Я не успеваю отреагировать.

— Пронин, Пашка! Пашка… — издалека летит всполошенный Генки Иванова голос. Вдогонку за этим несётся топот, и на сцену, разбрасывая в стороны штанины кулис, вбегает, возбужденно сверкая глазами наш фокусник, жонглер и мим. Найдя меня глазами, радостно сообщает:

— Пашка, там тебя спрашивают.

— Чего-о?

— Девушка.

— Кто-о?!

— Я тебе говорю. Во, какая! — показывает кулак с поднятым вверх большим пальцем. — Айда быстрее! — призывно махнув рукой, резко крутанувшись, так же быстро испаряется.

Несколько сверхсрочников, копошась со своими дудками и прочим, скептически громко и ехидно хмыкают: «Ну, срочники, ну, падла, лентяи! Вместо того, чтобы помочь родным, можно сказать, сверхсрочникам быстренько-быстренько собраться, они, забыв всё, за девками бегают, а! Не наглецы, а?» Старшина на эти привычные стенания не обращает внимание. Майор, согнувшись и кряхтя, усердно, бархоткой, наводит блеск на своих туфлях. Я внешне тоже не реагирую — не пацан. Очень хорошо понимаю — тут главное не клюнуть, не попасться в хитрую ловушку. Не броситься сломя голову на сладостный романтический призыв, как какой-нибудь последний дурак. Очень хорошо знаю: наши хохмачи могут такое тебе подстроить, такое отчебучить — до дембеля будешь над собой хохотать, жалеть и расстраиваться, что клюнул. В такой ситуации, понимаю, лучше вообще не реагировать, а изобразить спокойную или безразличную мину. «А нам всё равно, а нам всё равно. Не боимся мы… Пошли они нафиг!» Так будет лучше, на всякий случай.

Снова топот, на этот раз со стороны зрительного зала. Одни мужские — точно солдатские, другие частые и легкие, сказочно-воздушные. Просунувшаяся между шторами занавеса вихрастая голова танцора Мартынова, увидев меня, как бы вспомнив, вежливо произносит:

— Пашка, ну ты чё, не слышал? Там к тебе пришли, ну! — Но он похоже не за этим сюда прибежал. Отыскав глазами сбоку от кулис фигуру майора, бойко и с глубоким интересом обращается к нему. — Та-арищ майор, а танцы до которого часа сегодня будут, а?

Одновременно он пытается удержаться на месте, но его с другой стороны занавеса дергают, тянут назад неведомые нам силы. Нетерпеливыми волнами колышется занавес.

— Как всегда, а что такое? — кряхтя, разгибается дирижер.

— Я тут это… — еще больше вдохновляясь, радостно и проникновенно модулирует голосом Мартынов, — родственницу, та-арищ майор, встретил.

Занавес одобрительно замирает.

— Да ну! — не вовремя, в один голос ехидничают сверхсрочники.

Вот же ж, заразы!

— Вы долго будете здесь торчать, а? — Беззлобно вспыхивает старшина на сверхсрочников, — Слышали же, что вам было сказано? Идите быстрее в фойе. Давайте, давайте… — Гонит ехидных зевак.

— Товарищ Мартынов, а это какая уже по счету… у вас… сестра? — через нехорошую паузу, бесхитростно так, вернее бестактно, спрашивает майор, разглядывая свои туфли на их зеркальность.

— Да что вы, та-арищ майор, — от возмущения Мартынов даже стал заикаться, — это же… Да это… когда было-то, та-арищ майор? Да и там же это… там же ведь… дальняя это была родственница, совсем дальняя. Ну! А эта ближняя, вот… по отцу. — Очень серьезные и очень убедительные сейчас доводы находит срочник Мартынов, прямо убойные.

В подтверждение слов, по занавесу прошла легкая восторженная дрожь.

Дирижёр, в ответ, вновь, в который раз, причёсывает свою шевелюру, продувает расчёску, обхлопывает погоны. Вместо Мартынова, наверное, к его ближней родственнице собрался сходить. Наконец, открывает рот…

— Знаете, дорогой товарищ Мартынов, — ближняя, дальняя, по отцу, по матери!.. Эти ваши, как вы говорите, родственницы, после ваших увольнений, бегут потом в Политотдел. Понимаете? А мы за вас, со старшиной, потом отвечай, да? Нет уж, товарищ Мартынов, никаких увольнительных сегодня. Иди, танцуй.

Занавес вновь энергично заштормило.

— Да? Ну ладно. — Вроде и не расстроившись, Мартынов, и сопровождающий его легкий дробный топот, исчезают в глубинах зрительного зала.

Вновь влетает Генка Иванов, он через край воодушевлен предстоящими танцами, новыми романтическими приключениями, новыми знакомствами. Движения у него резкие, порывистые, лицо сияет, глаза горят, как у счастливого влюбленного.

— Ну, Пашка, ты не слышал, что-ли? — удивленно останавливается, заметив, что я еще здесь, сердито наваливается на меня. — Я же тебе серьезно сказал, там девушка тебя ждет. Ты что, глухой? Иди, давай, быстрей! — и энергично поворачивается к дирижёру. — Та-арищ майор, — с азартом и проникновенно приступает к главному. — Товарищ майор, разрешите обратиться?

— Что такое? Пожар, Иванов, наводнение?

— Не-е… хотя… можно и так сказать. — Вежливо улыбаясь, включается в игру Генка. — Понимаете, товарищ майор, тут такое дело… как бы это сказать…

— Ну-ну… — поощряет майор.

— Можно мне это… до утра сходить в увольнение? У меня это…

— Сестра нашлась. — Сочувственным голосом подсказывает майор.

— Да! — Чуть настораживаясь, тем не менее, радостно и широко улыбаясь, подтверждает Генка. — А откуда вы уже знаете? Кто вам сказал?

— Дед Пихто. — Как бы между прочим, совсем не отвлекаясь от своих сборов, легко, к месту, импровизирует старшина Великжанов.

— Всё шутите, товарищ старшина! — Добродушно отмахивается Генка. — Ну, товарищ майор, правда. — Продолжая широко улыбаться, раскрывает Генка, наконец, свои важные обстоятельства. — Понимаете, та-арищ майор, надо бы это, сходить, хотенчики вот надо свести, чуток. Видите? — Не спуская глаз с майора, вытянув шею, как ворона, крутит Генка остреньким подбородком в разные стороны, демострируя дирижеру свои зардевшиеся щеки, как главный физиологический аргумент. Генка уже идет нахально, открытым текстом. И правильно делает. Он понимает, все достойные поводы уже исчерпаны. После каждого концерта находить по-одной-две сестрёнки — это уже перебор. Нужен какой-то другой ход. А если вот так вот обратиться, прямо, как товарищ к товарищу, по-мужски, то, чем чёрт не шутит. — Видите? — Демонстрирет побудительный фактор. Ждёт.

Майор внимательно разглядывает представленные веские аргументы, оценивает степень наглости Генкиного заявления. После короткого раздумья все же отказывает:

— Нет, Иванов, сегодня не могу. Тебя отпусти, Мартынова отпусти… Того и гляди, Пронин сейчас вот попросится, да? А потом?

— Что потом? — Послушно повторяет Генка.

— Суп с котом. — Опять невинным голосом встревает старшина.

— Вот именно, Иванов, суп. А мы, со старшиной, любим харчо. Понятно?

— Так точно! — внешне нисколько не унывая, рубит Иванов, нет, так нет. — Разрешите идти?

— Это другое дело. Иди, Генаша, иди. Танцуй, давай, пока. — В слух усмехается, — хотенчики у них, понимаешь! Ну, ёпт. Орлы у нас, да, старшина?

— Не орлы, а кони. — Уточняет старшина.

— Не кони, а жеребцы! — Поправляет майор.

— Какие жеребцы, — ягнята! — переглядываясь со своими собратьями, хмыкает сверхсрочник Эпов. Они-то уж точно знают, что такое жеребцы…

Генка уже и не слушает эти комплименты, подхватывает мои инструменты:

— Ну, ты идешь, нет? — Толкает меня вперед. — Говорю тебе пошли быстрее, а то уйдет она.

— Генка, хватит врать… — Нехотя упираюсь, а сам заглядываю ему в глаза, хочу понять — серьезно он говорит или врет. Генка смотрит на меня чистыми, как у младенца глазами:

— Ну, на — на — смотри! — вытаращивает зенки. — Чтоб мне на концерте провалиться! Чтоб я хотенчиками оброс! Мне что, по-шее хочется cхлопотать, да? Идем, тебе говорят, быстрее. — Опять восхищенно закатывается. — Там такая девочка, товарищ младший сержант! Такая девочка… Ух, я бы на твоем месте, уже давно бы там был. Ну!..

— Откуда?.. Да нет… Не может быть. — Сердце радостно колотнулось, но я не поддался, не хочу обманываться. Не на того напали. — А как она сказала-то?

— Кто? Она? — Генка витает где-то в облаках. — А!.. Ну, как, как! Как обычно: позовите мне, говорит, пожалуйста, вашего баяниста.

— И всё?

— А что тебе ещё нужно?

— Ну, а кто она? Откуда?

— А я знаю? Она же твоя, говорит, знакомая!.. Ты и должен знать. Нет? Ничего, идём, идём. Сейчас узнаем.

Неужели! Такого ещё не было. За время моей службы мы столько уже много концертов на выезде дали, — не сосчитать, а знакомых девчонок у меня, например, ни одной не нашлось. Ребята наши, сплошь и рядом, уже и земляков разных, и мнимых, и настоящих встречали, и родственников, и одноклассников. А я нет, ни разу. На концертах в зрительный зал уже смотрю просто так, по-необходимости, а куда же еще там прикажете глядеть, когда он прямо передо мной. А знакомых всё нет и нет… не было. Да и некого мне здесь, знаю, на Дальнем Востоке встречать — точно знаю. Иду и, естественно, не верю. Хотя…

Входим в длинный и не очень широкий коридор. По сторонам, редкими парами стоят несколько человек — это уже наши ребята, они в военной форме. Есть и просто девичьи группки. Так, где? Где она?.. Кто? Которая?.. Иду, как танк… Не то, что голову, даже глаза боюсь в сторону повернуть. Трушу! Вот, ситуация!.. Ну, если это хохма, выну из Генки душу, выну… прямо здесь. Сделаю из него огнетушитель.

— Паша! — голос, как тысяча хрустальных колокольчиков! за спиной у меня! неожиданно! Как вспышка справа. Едва не спотыкаюсь — кошмар! — прошел мимо! не заметил! Поворачиваюсь… От стены качнулась фигурка в красивом — колоколом — платье… идет ко мне! Нет, это юбка и кофта с открытыми плечами и руками. Она стояла возле кадушки с большими развесистыми листьями, потому я и не углядел её. Генка тут же встал рядом со мной, как тамада, с умильной улыбкой и руки в стороны — ну, вот, видишь, Пашка? Я же говорил, а ты не верил!

— Здравствуй, Паша! — негромко здоровается со мной молодая симпатичная девушка, вглядываясь в лицо. — Ты меня узнаешь? — чуть смущаясь, спрашивает.

Я её не знаю. Абсолютно! Нет! Это точно. А жаль! Совершенно незнакомое мне лицо, глаза. Кто такая? Но очень красивая. Понятия не имею — кто эта симпатичная девушка.

— А-а!.. Да, да. Здравствуй! — неожиданно для себя вдруг бодро лепечу, внутренне обмирая — соврал! Вот гадство, язык, какой, а? Вылетело. Что делать? Ну, ёшкин ты кот, ситуация. Выскочило! Остается одно, врать дальше — куда уж занесет. Кошмар! Стою, как чужую конфету проглотил — ни выплюнуть, ни насладиться. Улыбаюсь, смотрю на неё и молчу… Что говорить? Лицо у девушки очень приятное, волосы светлые, спереди гладко зачесаны назад, собраны в большой пучок. На ушах маленькие с блестками сережки. Лицо и голос довольно приятные.

— А я вот, увидела тебя и сразу узнала.

— Да? — чуть не выдав своё враньё, невольно удивляюсь я, и тут же поправляюсь. — И я тоже! — Опять соврал! Ну, что ты будешь делать, огорчаюсь про себя, опять выскакивают слова сами собой. Уже злюсь: какой-то дурацкий спектакль у меня получается. Знаю, что не хорошо, что неправильно это, а остановиться не могу, как на рельсы встал. Смущает то, что она, говорит, знает меня, даже утверждает это… Напрягаю память — на сто лет назад, на двести вперед — стараюсь, но не могу её вспомнить, нет и нет. Может она просто обозналась? Точно, она, наверное обозналась. Такое бывает. Случается, говорят. А жаль. Очень бы самое то. Ну, а действительно, кто она, на самом-то деле? Откуда? И лицо приятное… Даже очень… Хорошо бы с ней по настоящему познакомиться, по правде.

— А это Геннадий Иванов. — Заполняя неловкую паузу, представляю Генку. Тот, вежливо улыбаясь и заглядывая нам в глаза, молча крутится рядом, вроде расшаркивается. Понимаю, нужно что-то говорить, не молчать!.. Но…

— Да, а это был Иванов, девушка. — Вдруг, почему-то в прошедшем времени, громко повторяет за моей спиной старшина Великжанов, цепляя Иванова, как бульдозер, и проталкивая его от нас подальше, к выходу. Объясняя на ходу. — Которому здесь совершенно сейчас делать нечего! Да, Иванов?

Ох, молоток старшина, ох, правильно сделал. Действительно, трётся Иванов здесь, меня отвлекает.

Маленький Генка едва успевает кивнуть через плечо:

— Здрасте, девушка!

Девушка, по-моему, и не заметила, что мы были не одни. Она, улыбаясь, не сводит с меня глаз. Страшно смущает меня этим — я не могу оглядеть её всю, чтобы хоть что-то мне подсказало. Не могу перевести дух от нечаянного вранья и сообразить, как же теперь мне выкручиваться? В одном я совершенно твёрдо уверен: я её не знаю! А мы разговариваем уже… Разговариваем! Кошмар! Вот ситуация!

— Я сильно изменилась, нет? — Коротко и изящно поправляя прическу одной рукой, кокетливо спрашивает девушка. Смотрит всё время мне в глаза, не увильнуть.

— Нет, что ты. Только красивее стала. — Тут я совсем не вру. Не знаю, как было там раньше, но сейчас, вижу — она выглядит, что надо! На все сто!

— Ты уж скажешь… — рдеет от приятного комплимента девушка, — красивее! Такой же нос длинный, да?

Нос?! Вот теперь можно и оторваться от её взгляда, оглядеть всю. Нос тонкий, прямой… нормальный нос, красивый. «Это греческий», — подсказывает память. Губы тоже очень красивые, легкая в тон помада. Глаза серо-зелёные, светятся теплом и весело искрятся. «А она даже очень ничего!» — на правах старшего брата подсказывает внутренний голос. Отмахиваюсь, — «Сам вижу… Нечего было выскакивать раньше времени, а тем более врать». «Нет, вы посмотрите на него, — возмущается выскочка, — я, в шутку так, только подумал, а он уже и прокукарекал! И я же теперь, получается виноват». «Глохни, помощник, потом с тобой разберемся». Но, кто же она? Кто? Помоги-ите!

— Да нет, что ты! Нормальный нос, красивый! — быстро оглядываю её всю, и всё в ней остальное! Ооо! Замечаю, фигурка что надо, как у стюардессы, точнее, как у Гурченко, рюмочкой! Даже лучше! Бёдра — о, бёдра! — очень выразительные бёдра отлично подчеркнуты тонкой талией. Длинные, хорошо вылепленные стройные ножки, изящные туфельки. Кофточка красиво подчёркивает грудь. Грудь, о-о, грудь! — вообще отпад. Одета ярко и красиво. Она определенно уже мне нравится. Даже больше, чем нравится. Девушка по-прежнему не сводит с меня глаз, тепло и радостно улыбается. Я уже таю, уже расцветаю, как именинник, как…

— Кха, кхы! — театральным покашливанием прерывает наше молчаливо-восторженное переглядывание майор. Ох, как не вовремя он, как не к месту… Я и не заметил, что он подошел. — Пронин, познакомьте меня, пожалуйста, со своей девушкой. — Вежливо и настоятельно требует майор. Он стоит рядом со мной подтянувшись, подобравшись, руки по швам, с дежурной улыбкой на лице, чуть наклонившись вперёд, ждет.

Вот и прекрасно, вот и хорошо, вот и узнаю я сейчас её имя. Отлично!

— Да-да, конечно. Познакомьтесь, пожалуйста — это наш дирижер, майор Софрин. — представляю майора и вопросительно умолкаю повернувшись к ней. Её теперь очередь представляться.

— Светлана. — Коротко глянув на меня, чуть с запинкой представляется девушка, протягивая майору руку.

А-ага! Её зовут Светланой!.. Это уже что-то. А фамилия, фамилия?.. А откуда?..

— Георгий Михалыч, очень приятно! — с улыбкой, более углубленнее представляется майор, почтительно пожимая её руку. — Очень приятно. — Говорит, и расширяет тиссетуру беседы. — А я смотрю, с кем это, думаю, с такой красивой девушкой разговаривает наш Пронин? На него это вроде и не похоже совсем, думаю, не похоже. — Ласково журчит майор.

— Да? — лукаво сощурив глаза, одновременно с восхищением и сомнением смотрит на меня Светлана, вроде не верит в мою скромность. — Что-то не похоже! — Затем, говорит майору. — Представляете, Георгий Михайлович, мы с Пашей лет двенадцать, наверное, не встречались… Да, Паша?

Что?! Я чуть в осадок не выпал… Двенадцать! Лет! Назад!.. О-о! Где же это было? Где я тогда жил? Где?.. В голове полный сумбур, всё страшно перепуталось, ничего не могу сообразить. Вот же-ж, задачки!

— Да, — горестно подтверждаю я. — Где-то так. — А что мне оставалось говорить, если я ничего не помню, ни её, ни город, ни… Вообще… Только поддакивать.

— Так много! — ужасается Георгий Михайлович. — И не переписывались?

— Нет! Как разъехались, так и не встречались. Мы же тогда в начальной школе учились… Я в первом классе, а Паша во втором.

О! Еще одна спасительная подсказка: двенадцать лет назад?! начальная школа?! Так, так… Где же это было, где? Кручу назад гирлянду школ и городов… Так, так… Вроде… Получается, или… Якутск или…

— … Одна только фотография и осталась. — Продолжает подсказывать Светлана. — Помнишь, Паш, когда в пионерском лагере к тебе твой папа приезжал… тогда, после спектакля? Ты еще, там, на автомобильном колесе сидел.

Колесо?!.. Какое колесо? Кол… Ах-да! Да-да! Что-то такое… Было колесо… Было такое со мной в пионерском лагере, припоминаю. Ставили пьесу — отрывок из рассказа или романа, не знаю как правильно, «За фабричной заставой». Еще песня есть такая: «…Где закаты в дыму. Жил парнишка кудрявый…» Короче, семнадцать лет ему. У меня слов вроде в спектакле и не было, но я точно помню, что сидел на автомобильной покрышке, и как рабочий — по ходу пьесы — в обеденный перерыв, должен был есть хлеб с колбасой. Я и ел! Вкусно было. Очень хорошо это место помню.

— Да, да! — Уже вполне осознанно подтверждаю.

Это было в Якутске. В городе Якутске, но в пионерском лагере! Ну надо же! Сколько лет прошло. Но… Она-то кто? Я-то её не помню.

— … Нас вместе там сфотографировали: Пашу с его папой и я, совсем случайно, в сторонке. Шла просто…

Фотография!.. Еще одна подсказка… Фотография! Суматошно перебираю в памяти все — какие смог вспомнить — школьные фотографии. Вроде была такая непонятная фотография… кажется. Была, да, припоминаю. Правильно, есть у нас такая дома фотография. Вспомнил! Теперь вспомнил! На ней — на третьем плане бегают какие-то пионеры, на втором стою я с отцом — отец приезжал к нам на праздник. Я в рабочих, в смысле грязных шароварах, дырявом свитере, большой тёмной фуражке — реквизит был такой. А ближе к объективу, перед нами, на первом плане стоит какая-то жутко худенькая, с острыми коленками и локтями, остроносеньким лицом, двумя жидкими косичками девочка — мелюзга! — внимательно и с любопытством смотрит в объектив. Глазеет. Кто она, из какого отряда, я не знал, да и, пф-ф, вообще. Влезла зачем-то в кадр и стоит там. Ну, девчонка же, малявка! Я и не обратил на неё внимания! Мало ли каких зевак попадает в кадр. Из другого отряда она, не знаю даже из какой школы, и вообще…

— Да, да! — Самое интересное, я вижу в ней полное её сходство с той фотографией. Полное. Черты лица пусть и отдалённо, но точно напоминают ту худенькую девочку. Но всё остальное!.. Но всё остальное в ней, ох, как классно выросло, в смысле так прекрасно расцвело, оформилось, просто «атас!» Из гадкого утенка, и в царевны!.. Как в сказке! Теперь всё встало на свои места. Всё выглядит здорово… Хоть и невероятно… Скажи, кому — не поверят! Оказывается, и не врал я вовсе, и не обманывал её. Просто интуиция у меня такая хорошая, опережающая, а я и не знал. Сначала всё запуталось, а потом всё прекрасным образом распуталось. А теперь… А что теперь делать, как дальше быть?

— Вы у нас на танцы остаетесь? — галантно мурлычет майор.

— К сожалению, Георгий Михайлович, но не могу. — Вздыхает Светлана. — В другой раз обязательно.

— Почему? — это уже я опережаю майора. Я почти убит… Сразу и наповал.

— Пашенька, мне завтра очень рано на работу. Извини, ладно? Георгий Михайлович, у меня просьба: пусть Паша меня немного проводит, если можно?

— Кх, кхы… — закашливается от неожиданного поворота майор. Но, молодчина, не теряет лицо, справляется с ситуацией. — Да-да, конечно, можно. — Поворачивается ко мне и, почти официальным тоном требует, — Пронин, проводите Светлану до… А вы, Света, далеко живете?

— К сожалению, Георгий Михайлович, — как-то неопределенно, но утвердительно морщит носик Светлана.

— Тогда, значит, до ноля часов. — Щедро отмеряет расстояние майор.

— Есть, до ноля часов! — еле сдерживая радость и ликование, выпаливаю я. От нечаянно-негаданно свалившегося на меня счастья я уже зажёгся, горел уже, светился, как факел, как новогодняя елка, как сто новогодних елок, как ГЭС, ГРЭС, и все атомные станции в одной лампочке сразу.

Неподалеку от нас, как поплавок на воде, давно маячит нетерпеливый Генка. Суетится там, ждет, когда дирижер от нас со Светланой отлипнет. «Ну-ну, скорее, скорее!..» — говорил его вид. Рвётся, наверное, пригласить девушку на первый танец. «Ага, фиг вам, не дождётесь!» — вступается мой внутренний голос. «Точно!» — с удовольствием соглашаюсь с ним. Артур и несколько других ребят тоже с любопытством заглядывают в нашу сторону — тоже интересуются. Всем интересно, я их хорошо понимаю, и знаю, и мне было бы интересно.

— Спасибо вам, Георгий Михайлович, за приятное знакомство, за очень хороший концерт… и за Пашу! — добавляет она, прощаясь.

— Ну что вы, Светлана. Это вам спасибо, что пришли. — Майор чуть расстроен, торопливо, но вежливо раскланивается. — Увольнительную возьмите у старшины. — Это он мне. — Приходите к нам в гости, Света, приходите До свидания. — Это уже Светлане.

— О-о! — только и воскликнул, удивленно подняв брови старшина узнав, что майор разрешил. — Тц!

В легком плаще Света выглядела тоже очень эффектно. Пока она у гардеробного зеркала приводила в порядок свою прическу, подкрашивала губы и надевала плащ, я очень внимательно её рассмотрел, и не только я. Могу твердо сказать — она мне уже очень и очень нравилась, даже больше чем нравилась. Меня просто трясло от неожиданно свалившегося на меня счастья. В душе всё пело и ликовало. Я влюбился. Да, влюбился. Неожиданно, но влюбился… Как подарок судьбы мне это вдруг выпало. Вне всякого сомнения — подарок. Не ждал, не гадал. Да нет, ждал, гадал… и… повезло! Причем, подарок выпал такой огромной мощности, такой силы, что нас провожали чуть-ли не все срочники, и некоторые крайне удивленные её выбором сверхсрочники. «И чего она в срочнике-то нашла? Модница, красавица, а выбрала какого-то солдата?!» — легко читалось на их лицах. Многие, как это обычно у нас, спешили засветиться перед девушкой, может, заметит и пересмотрит свой выбор — и более достойные тут есть! Смотрите, девушка, — вот они мы… Ну!

— А почему вы, девушка, так рано уходите?

— Вам, наверное, концерт не понравился, да?

— Жаль-жаль! Приходите ешё!

— Мы вас ждем!..

Она, крепко держа меня за руку, улыбалась ребятам, кивала головой, вежливо отмахивалась от них, как от нахальных и назойливых мух — торопилась. Я прикрывал её своей спиной, короткими тычками под ребра приводил в чувство особо назойливых и нахальных претендентов — не забывайтесь! Расставлял точки — здесь всё серьезно! «Зобито», понятно? Ну!

В сутолоке Генка всё же умудрился коротко шепнуть мне на ухо: «Вот такая, Пашка, чувиха, класс! Класс, я тебе говорю! Со всех сторон, класс! Не упусти!».

Ни для кого из нас не секрет, что солдатский наш, мягко говоря, невзрачный статус, и третьесортная, в смысле некрасивая солдатская форма может привлечь к нам только самых захудалых, кажется, просто завалящих девчонок, давалок, как у нас говорят. У кого, а мы в этом уверены даже, нет уже никаких шансов претендовать на лучшее, там, на гражданке, вот они, как правило, и заигрывают с солдатами. Их совсем не много, обычно человек пять-шесть около КПП воинской части, не больше. Они заметны, их видно сразу, и по одежде, и по поведению. Ярко одеты, крикливы, курят, кокетничают со всеми, назойливы. Им, втихаря, выпить, от солдата до молодого сопливого лейтенанта, раз плюнуть, как и «дать» в любой, по требованию позе, исходя из условий и наличия времени. В этом они активны и почти всегда трутся около воинских подразделений или внутри них, где-нибудь в тайных его местах. На том же КПП глубокой ночью, например, в каптёрках, гаражах, подсобных хозяйствах, складах… Да мало ли где.

Они, как легенды передаются из рук в руки, от одного призыва к другому… Они есть всегда, они с нами, солдатами, почти в любое время года. Однажды выбрав одного-двоих, «своих любимых», обслуживают, при случае, с десяток других солдат, без моральных и гигиенических на то проблем, за жаркое, без комплексов и затяжек по времени ответное внимание. Цель и тактика их всем понятна: поймать на крючок простака солдата, желательно последнего года службы и выйти за него замуж. Видя, что претендент к дембелю начинает игнорировать жаркие и обязательные встречи, уже не проявляет внимания, даже наоборот, девушка принимается грозить ему грандиозным скандалом. Иногда, в отместку, выполняет обещание, используя извечные женские методы: беременность вдруг, жаркие жалобы в Политотдел, и слёзные, с рыданиями, походы к командиру части, доводит любовную проблему до скандала. Незадачливый солдат, претендент на должность мужа, тут же попадает на десять-пятнадцать суток на гауптвахту и переводится начальством служить куда-нибудь в Тмутаракань. Прячут его таким образом. Спасают. Несостоявшаяся жена, внешне погоревав, за ним, в его ссылку, почему-то не едет, а совсем наоборот, благополучно переключается на другой «объект», благо их здесь много. Эти методы солдатам известны и многих отпугивают сразу. Да и боязнь заразиться чем-нибудь не потребным делает своё дело…

Сейчас, здесь, в армии, с тоской и злостью замечаем, как от нас, солдат, приятные и красивые девушки нос воротят, почти шарахаются. «Ф-фи! Солда-ат!.. Ф-фу! Солдат!» Это вот сейчас мы, музыканты и артисты в своей концертной форме-парадке выглядим ещё туда-сюда. Да еще если вот так вот, как сейчас, после своего концерта… Тут наши шансы выше. А так… Обидно! Конечно, обидно. Мы же не виноваты, что закон такой… что приходится служить. И не мы такую дубовую форму выбираем, и не мы собой, к сожалению, распоряжаемся. И времени у нас, поэтому, достаточного нет на всякие там прогулки и ухаживания. И денег у нас, того — тю-тю! — ни на кино, ни на мороженое, ни на такси… нет!

Кстати!..

Света остановила такси, и мы уже едем.

Я, аж похолодел — у меня же денег нет! Я же не готовился. А-а-а… — с трудом душу рвущийся вопль. В кармане, знаю, копеек пятнадцать, не больше! Попал. Вот попал. Сейчас опозорюсь перед ней! Ох, опозорюсь! Сколько уже там, на счетчике, натикало?! О-о… Не вижу, наверное уже много. Ой, опозорюсь!! Забыл про деньги, совсем забыл! Отвык думать, потому что. Я так обалдел от свалившегося на меня счастья, там, в зале, что даже и не подумал, а как же я её провожать-то буду, с чем? А что если она захочет какой-нибудь цветок, вдруг, а если мороженое? Или, как сейчас вот, такси, например. Кошмар!

— Паша, ты расстроился? Что-то случилось? Ты не рад? — Чутко реагирует Светлана.

— Что ты, Света! Нет, нет, все нормально. Я рад. Даже очень!

Мы сидим в машине тесно прижавшись ещё и потому, что водитель подсадил по дороге ещё двоих попутчиков — пожилую супружескую пару с сумками. Полная женщина поёрзав, умащиваясь на сиденье, плотно придвинула меня к моей спутнице. В защитных целях мне даже пришлось полуобнять Светлану, чтобы не придавили её окончательно, мою маленькую. При этом я очень хорошо ощущал её теплое бедро, её плечи, слышал запах её волос, иногда касался губами или своей щекой её маленького ушка и держал за руку. Света не отстранялась, легко и доверчиво склонялась ко мне.

— Тебе удобно? — чуть слышно спрашиваю её, чтоб не молчать.

— Да. А тебе? — в ответ шепчет она.

— Хорошо.

— И мне…

Да мне было не просто хорошо, а отлично! чудесно! и невероятно великолепно! Я едва не умирал от блаженства. Накопившееся нерастраченное желание любить и быть любимым трепетало во мне, рвалось, требовало выхода, жаждало подтверждения, взаимности. Нежно и осторожно обнимая её, тесно к ней прижавшись, я, отдавая свое тепло, нежность, растворялся в своих сильных и страстных ощущениях. Одновременно пытаясь понять её чувства, заставить их отозваться, получить подтверждения взаимности. По едва различимым жестам, движениям, повороту её головы, особому выражению глаз, особым голосовым интонациям старался угадать, и уже угадывал ответное расположение, доверие, её влечение ко мне и её открытость… О! Это ли не вершина мужского счастья. Каждое такое подтверждение или догадка, вызывали во мне новую бурю восхищения, счастья, леденящего страха, нежности, доброты и ощущение моей огромной мужской силы, — всё вместе. Но мы ещё только знакомились… Только-только начали понимать наши чувства и ощущения…

С особым удовольствием, незаметно от неё вдыхаю дурманящий — чувства и воображение, запах её волос, её духов. Её особый, непривычный для меня, солдата, таинственный, пьянящий запах молодой и приятной женщины, близко ко мной сидящей. Всё это приводили меня в неописуемый трепет, дикий восторг, который бушевал, бурлил во мне, и который я с большим трудом внешне пытался сдерживать.

В очередной раз, не больно, столкнувшись, от езды по неровностям дороги с ней головами, мы весело смеёмся.

— Ушибся? — участливо спрашивает Света, исцеляюще касаясь своей нежной рукой.

— Нет. А ты? — в свою очередь беспокоюсь я.

— Тоже нет. — Легко отвечает Светлана и мы опять смеемся. Наши головы снова нежно соприкасаются.

Машина быстро катила куда-то вперед, вдаль.

Мелькали, пересекаясь, слабо освещенные улицы и переулки. Заливая светом проносились встречные машины… Как огромные корабли проплывали заполненные электричеством большие жилые дома. Из дверей кинотеатра, обтекая его с боков, тянулись толпы зрителей. Люди шли парами, группами, поодиночке. Шли смеясь и переговариваясь… Всё вокруг двигалось, жило своей неповторимой жизнью, бурлило таинственной, фантастической жизненной энергией… И мы, ехавшие в машине, тоже сейчас были частичкой этой большой, общей, жизненной энергии.

Только вчера ещё я, живший своей, казалось, совершенно наполненной разными человеческими эмоциями, чувствами и впечатлениями жизнью, не предполагал, что может дать мне, такая вот, неожиданная встреча. Ещё вчера, я, казалось, жил, там, в казарме: ел, спал, топал сапогами, репетировал, болел, драил полы, стоял в наряде, голодал, выступал на концертах, дышал, скучал, отключался от разных нагоняев, смеялся, мёрз, где-то дрался, что-то отстаивая, тосковал, сжав зубы терпел разную несправедливость, мечтал… жил. Нет, оказывается, не жил. Это была не жизнь. Нет, нет и нет… Теперь я это очень хорошо понимаю. Это было бесцветное, аморфное, пустое существование. Существование формы, лишённое самого важного и главного в той жизни, ради которой, наверное, я и пришел сюда… в эту Жизнь, на Землю. Это было существование в состоянии Ожидания. Ожидание в состоянии поиска второй части меня самого, моей половины — девушки. В этом ожидании я и жил с самого рождения, кажется, — я знаю. С детства, прямо, как и все.

Мечтал о счастье, о большой и светлой любви… Примерял на себя сильные, страстные чувства от книжных героев, до увиденных на экране. Но это были уже законченные, состоявшиеся, художественно осмысленные образы и уже выстроенные чьи-то жизненные ситуации… Да, они были сильными, да, были страстными, да, счастливыми, да, несчастными, но, они были чужими! Не моими! А я ждал, жаждал, надеялся на свою любовь, на своё счастье. Наверное шёл к этому… в сладостном оцепенении замирая от боязни — не прошла бы мимо, не обошла бы стороной. Нет, нет… она придёт, придёт, я знаю! Я надеялся… И вот сегодня всё изменилось.

Точнее, не изменилось, а всё встало на свои места… Хотя, нет-нет, конечно, всё изменилось. Изменилось! Потому что пришла Света!.. С её появлением во мне, в моём сознании, мгновенно не осталось ни одного пустого, мрачного, серого или тёмного места. В душе всё ликовало, всё пело, дурачилось и кипело… В моей серой жизненной форме существования появилось то, главное, чего не хватало мне раньше — появилось яркое и желанное содержание: Света! Я уже пылал сильно и мощно. Я забыл себя. Меня уже не было. Была только Света!

Я влюбился! Я любил! Я жил, оказывается, для неё!..

Све-ета-а! Моя Светланка!..

Глядя на наших скучных и вялых попутчиков, хотелось вдруг неожиданно выкинуть что-нибудь, такое этакое… Дружески, например, хлопнуть их по плечу, обнять и крикнуть во весь голос: «Эй, люди, встряхнитесь, вы! Очнитесь, ребята, оглянитесь вокруг! Так же скучно нельзя жить, нет, что вы!.. Жизнь-то какая чудесная, вы оглянитесь, посмотрите. Я люблю вас, эй, люди!» Но, оглядев их, останавливаю себя, понимаю, до нас им дела нет, кричи, не кричи, не услышат. Нашим пожилым попутчикам мы, я вижу, почему-то даже не нравимся, точнее, женщине.

Мужчина, тот, сидя рядом с водителем, совершенно игнорирует не только нас, но и свою жену. Он как сел, так сразу принялся увлеченно убеждать молчаливого водителя в преимуществах ловли рыбы на спиннинг, а не какими-то там, понимаешь, сетями, бреднями или «мордами». «И вообще, — набрасывался дядя на водителя, — браконьеров надо сразу расстреливать, прямо там, на месте. Да-да, на месте. Правильно я говорю, да, согласен?» Водитель равнодушно кивал головой, — правильно, согласен, почему бы и нет. Женщина, наша соседка, та все время демонстративно отворачивалась к своему окну и фыркала, как кошка. У нее аллергия наверное на мою солдатскую форму, или на молодых девушек. А может быть на рыбалку. Или завидовала… А, и пусть их!..

Рука у Светланы гладкая-гладкая, шёлковая и бархатная одновременно. Ещё чуть прохладная, и нежная. И вся она приятная, хрупкая и от этого невероятно желанная. Мы молчали и только ловили взгляды друг друга.

Эх, сломалась бы сейчас дурацкая эта машина, мечтал я, понес бы её прямо на руках. Хоть, на край света! Хоть, дальше… Лишь бы чувствовать её, лишь бы не отпускать…

— Света!..

— Паша!..

Водитель, затормозив, остановил машину. Наши попутчики заёрзали на сиденьях, собираясь выходить. Женщина, так же презрительно поджав губы, рассчиталась с водителем, и они, наконец, громко хлопнув дверцами, выбрались из машины. Мы снова поехали, но уже скоро, через пару минут, вновь остановилась — теперь уже мы приехали. «Стройка». — Буркнул, повернувшись, водитель, с любопытством оглядывая меня, и в большей степени, конечно, Светлану. Мне эти взгляды начинают уже не нравиться! Сильно не нравятся мне эти взгляды… Смотрю в упор на водителя… Ну, чего, чего?… «Деньги!.. — Вдруг с ужасом вспоминаю я. — Ему нужно заплатить!» Но Светлана так быстро рассчиталась с ним, сама, что мне и в карман не пришлось лезть, не успел. Водитель, хмыкнув — понимая, отвернулся. Мы выбрались из машины… Две секунды, и машина, стрельнув дымом, испарилась в ночи.

Свежий прохладный воздух. Тихо. Вокруг нас какой-то жилой микрорайон — «стройка», как назвал таксист. Редкие прохожие.

— Здесь я и живу, — показывает на ближайшую к нам пятиэтажку Света. — Пройдемся, Паша?..

— Конечно!

Взявшись за руки, так же тесно идем рядом. Мне очень трудно идти медленно… Трудно, потому что никак не могу приноровиться и идти в ногу с такими изящными туфельками на таких трепетно-тонких каблучках. Мне проще нести их, вместе с хозяйкой. Очень хочется взять — всё это! — на руки и нести! И ещё, я заметил, очень забавно сверху видеть мои баржи-сапоги «чапающие» там, внизу, рядом с её изящными туфельками-лодочками, которые цок-цок-цок! Парадокс какой-то. А выше на меня смотреть и не нужно, там ещё хуже — галифе же…

Мы гуляли всего пару часов, но о Светлане я узнал не много. Но, и из того не многого, так много, что лучше бы я вообще ничего не спрашивал. Разговор сразу пошел как-то трудно. Света неожиданно замкнулась, ушла в себя, всё время старалась переключить разговор только на меня.

— Ну, а что я? — пожимаю плечами. — Что обо мне-то рассказывать, Свет? — средняя школа, два года в армии, вот и всё. Вся биография, весь путь. Ничего интересного, я же знаю.

Мне о ней не терпелось узнать: о её жизни, её работе, друзьях… обо всём, и как можно больше. Я же совершенно ничего о ней не знаю. А она почему-то совсем не хочет о себе рассказывать, говорит:

— Паша, у меня тоже всё очень просто, и тебе, я знаю, будет неинтересно.

— Как же неинтересно, Света! — Не соглашался я. — Мне всё про тебя интересно. Очень и очень интересно, правда! — убеждал я.

Конечно, настоял на своем, разговорил.

То, что я узнал, меня так сильно потрясло… лучше бы вообще не спрашивал! Теперь я знаю, что родители её живут и работают там же, в Якутске. Младший брат заканчивает школу. Что Света только-только начала работать стюардессой. Что она живет здесь, но не одна, а с подругой. Сейчас она не замужем. Она-сейчас-не-замужем! Нет, не подруга, как я, балбес, в «автомате» вначале понял, а именно Светлана сейчас не замужем!.. Светлана!!

— Ты! была!.. замужем?!

— Да…

Это известие и сразило меня. Не просто сразило, а наповал. Я даже отключился в начале, как замёрз. Так мне вдруг стало больно и обидно.

— Была. — Как самой себе, тихо повторила она.

Нет… Я совсем не был готов к такому известию. Нет-нет… Мысли даже такой не допускал. Этого быть не могло. Я ведь, к встрече с ней, не был женат не уже, ни ещё, ни вообще. Да и не перешёл я ещё ту черту взрослой жизни, когда мужчина с женщиной могут часами, ночами лежать в одной постели, и всё такое прочее, не познал ещё. Один трёп в основном, чтоб пацаны не доставали. Что называется, одними глазами, да руками. Но я всегда знал одно, так у меня отложилось в сознании, что у своей девушки я буду первым мужчиной, только первым. Первым и не иначе. А она должна быть только чистой и непорочной. Я так всегда думал. Я это знал! Был в этом уверен! Так и предполагал. А вот, оказывается… моя! Светлана! была! замужем! Она… уже… была!.. Уже… Она… уже… не…

Я заледенел. Светлана сразу почувствовала мое состояние и разрыдалась…

— Дура!.. Дура была, Пашенька, поверила. Конечно, дура! Как-то так получилось всё… быстро и непонятно. — Торопясь и сбиваясь, сквозь слёзы поясняет Светлана. — После выпускного. Думала — это любовь! А это… Теперь вот жалею, а поздно. — Плечи её вздрагивают, текут слезы. Она подавлена необходимостью неприятного для нее признания. — Уехала вот сюда, чтоб забыть. А тут тебя увидела!.. Паша!..

Уткнувшись носом в моё плечо, всхлипывая, говорила она с такой тоской, с такой болью, так ей было тяжело и неприятно это вспоминать, что я уже и верил ей, и понимал, и жалел.

А действительно, если разобраться, живу ведь не первый день, кое-что уже понимаю и вижу, как много всяких разных «охотников» вокруг девчонок вьётся. Такие есть мастера своего дела, кого хочешь окрутят, я же видел. Всегда действуют по принципу: наше дело не рожать — сунул, вынул, да бежать. И вся тебе философия. Пацан в ореоле славы, а девчонка… А девчонка — это очень важно и интересно — уже «распечатана», «хучь ложкой её теперь хлебай», ага! Потом вот расхлебывай. Жалко Светлану… плачет… Простить, в смысле пропустить проблему мимо ушей, большого труда, в общем, не составляло, но… Но мне мешала мысль, крутилась и больно царапала самолюбие, что я не первый у нее. Не первый! Не первый!.. Какой?.. «Она уже знает, что такое постель… Знает!.. Ею уже кто-то пользовался! Кто-то её уже распечатал… печатал… печатал… до меня. Она уже не девочка! Она доступна!..»

Ай, бляха муха! Ну, как же так!.. Как же… Как же…

Множество разных похабных анекдотов, бесчисленное количество сальных историй обязательно и непрерывно сопровождавших нас всю нашу школьную жизнь и, особенно теперь, здесь в армии, в деталях, с пристрастием смакующих все этапы процесса целколомания, как душепадения, да и общественная мораль всегда — помню! — толковали только об одном: твоя девушка должна быть только невинной, не иначе. Это уж, как божий день, как победа коммунизма, торжество социализма, не меньше. А уж если она «того», значит, она уже «макуха». Замарана, значит, она — падшая. Вот, ситуация! В отношении Светы, это было особенно почему-то тяжело сознавать. Не вязалось это с ней, не увязывалось, противилось, и я, к тому же, сопротивлялся такому выводу-приговору. «Ааа-а!..» — бился во мне придушенный вопль. Едва дыхание не останавливалось от тупой боли в груди. Я давил эту мысль, отгонял её, но она, вот гадкая подлючесть, вновь и вновь появлялась, всплывала, туманила сознание.

Разболелась голова. В ней, сталкиваясь и разлетаясь, летали, теснились обрывки принципиально противоположных по смыслу и значению фраз. Всполохи ответных на них чувств и эмоций. Все перемешалось. Она-уже-не-замужем! Замужем!.. Была-замужем… Незамужем… Она-жалеет теперь. Ошиблась! С-кем-не-бывает! Сейчас-свободна! Теперь-свободна! Очень-жалеет… Она-свободна! Замужем-не замужем… Теперь…

Большие её, мокрые от слез глаза глядели на меня с такой бездонной тоской и надеждой на мой разум, понимание, благородство, сочувствие, наконец, что я, конечно, не мог уже сопротивляться. Я уже очень хотел жалеть её, защищать её, вот так, обнимая и успокаивая: «Ну, всё-всё! Я же здесь, я же с тобой, я же рядом!» — мне было приятно сознавать, что она ошиблась, что её обманули, что она его-не-любит! Не любит! Она теперь хочет забыть всё! Его забыть! Поэтому и в другой город уехала. Ей поддержка нужна… Моя поддержка! Думал я, прижимая её к своей мокрой от её слёз, гимнастерке.

— Ну-ну… Всё, всё. Забыли? Всё прошло. Успокойся. Прошло. Не плачь. Прошло. — Шептал я, обнимал её и гладил, успокаивая, по голове, как маленькую девочку. А она, казалось, ею и была.

От осознания всего этого, мне стало вдруг легко и просто. Я чувствовал себя большим и взрослым, сильным и, кажется, мудрым.

Утром и всю неделю я не находил себе места, сходил с ума, ждал субботу. Света должна прийти в часть, она обещала. Сказала — приду сразу, как только вернусь.

51. Пронин, а к тебе тут пришли…

К субботе я приготовился. Хэбэшку новую раздобыл у ребят. Ушил её, чтоб красиво было, подогнал всю. Свежий подворотничок пришил с ровным внутри кантиком телефонного провода. Напрочь переделал погоны из больших и мятых, в красивые и аккуратненькие, с жесткой фибровой вставкой. Всё отгладил, всё в стрелочках. У ребят, как обычно водится, собрал разные солдатские и спортивные значки. Нацепил все эти «блестяшки» — грудь широкая — всё поместилось. Даже нашел «Тройной одеколон», я вообще-то люблю «Шипр», облился им — праздник ведь. В общем: «Парень что надо, парень хороший, вот он, тут, как тут…» Короче, зовут его Пашка, кто не знает! Настроение просто превосходное.

Да, самое главное: заранее договорился со старшиной насчет срочного служебного увольнения… «Очень надо… Вот как, позарез. Куда-куда! Конечно, в библиотеку музыкального училища! — куда ж еще. — И только в субботу или в воскресенье».

— Не то ноты, товарищ старшина, точно уйдут. Да-да, меня на абонементе — они уже звонили — ждут. Если не приду, сказали, отдадут партитуру другим желающим. А там же очередь, та-ащ старшина! А желающих еще больше. Вы же знаете, товарищ старшина, ноты-то ценные, концертный репертуар, как-никак.

Не усмехайтесь, пожалуйста! В действительности врать далеко не так легко и просто, как я рассказал. На самом деле, я четыре дня готовил почву под увольнение. Прямо с того самого воскресенья. Про порядок и дисциплину говорить не буду, — тут «всё тики-тики!», как говорит Валька Филиппов, про усердие на репетициях тоже — ни одной фальшивой ноты, ни одного замечания. И, главное, никаких намеков на возможное свидание с девушкой, об этом вообще — ни-ни… Не дай бог, что вы! По опыту других ребят я уже знаю, об этом лучше вообще не говорить, не заикаться. Только заикнёшься, что надо бы на свидание сбегать, про «хотенчики», как у Генки Иванова, всё — сразу настроение у старшины и у дирижера портятся, лицо и речь становятся противно-скорбными и смертельно-назидательными. Для обоснования своего отказа, тебе сразу приводится тысяча причин: а вдруг в полку тревога, а тебя нет! а вдруг мы в оркестровый наряд пойдем, а тебя нет! а вдруг там у вас будет вино… А вдруг драка… естественно, патруль, ЧП, и другие «страшности». В таком случае ребятам приходилось позорно канючить, что-то доказывать, унижаться, — выпрашивать… Даже со стороны наблюдая, выглядит это очень противно и осадок на душе оставляет такой же. Увольнение получается — если выпросишь! — как отравленным. Хотя, само по себе увольнение стоит чего угодно, иногда можно и поканючить. Для солдата, годами живущего в казарме, увольнение — это всегда глоток воздуха, свободы, всплеск эмоций и шквал новых впечатлений. Так что, «…Дёргай мои нервы старшина, топчи мою грудь, но увольнительную дай, гад!»

Совсем другое дело, если увольнение просишь, например, в библиотеку. Причём, в нотную, тут всегда проще. Если и причина к тому же существенная — ноты дефицитные, например. В таком случае, это уже не развлечение, с возможными опасными последствиями, а вроде работа, даже усердие. О-о! Это уже другой коленкор, другой разряд отношений. Интерес к прекрасному и возвышенному — я сейчас говорю только о музыкальной литературе — это уже расценивается как повышение профессионального уровня, раз! Расширение музыкального кругозора, два! Рост самосознания, три! Воспитание лучших человеческих качеств, четыре! Укрепление патриотизма — это пять! Что еще?.. Повышение боеготовности, подсказываете? Да, точно, чуть главное не упустил, — и повышение боеготовности, шесть! Вот как получается. А вы думали… Нет, тут другой коленкор!

— Молодец, младший сержант Пронин. А на абонементе-то уже точно договорился?

— А как же! То есть так точно! Ждут.

И лица командиров разглаженные — светлые, и тембр голоса у них мягкий, голубинно-воркующий, и отношение к просьбе благостное, положительное — ну, молодец, солдат. Одно слово, молодец, что тут скажешь!

— Вот, товарищи срочники, — разводя руками, показывает старшина на явный образец для всеобщего подражания, — берите пример со своего командира. По библиотекам всем нужно ходить, как он, по библиотекам. О повышении своего культурного уровня заботиться нужно, понимаешь… культурного. А не за шалавами-девками носиться сломя голову, задрав хвост…

Срочники, с кислыми лицами, понимающе, молчаливо соглашаются: «Да, конечно, и нам бы вот так, повысить…»

Они-то уж точно знают, куда я собрался и какой я уровень буду там повышать. Просто, сейчас моя очередь биться за увольнение, и новые мои непредвиденные обстоятельства. А Светлана — все понимают — это вообще без очереди.

— Да, Пронин! — вдруг отечески предлагает старшина, — А на обратном пути можете зайти в кафе-мороженое, это там же рядом, на Карла Маркса, «Снежинка» называется. Деньги-то хоть есть на мороженое у тебя, нет?

— Есть, есть, спасибо!

— А я и не предлагаю! У меня-то их и нет вовсе… свободных. Ха, ха, ха! — весело смеётся своей шутке старшина. — Ладно, это я так, чтоб разговор поддержать! — отсмеявшись, поясняет.

А это хороший знак. Значит, настроение у старшины хорошее. Можно и другим срочникам в увольнение проситься, рискнуть. Как говорится, и крокодилы, бывает, летают… Если хорошее настроение у командиров и метеопрогноз соответствующий.

Всё организовал, пробил и увольнительную. Всё в порядке, всё чин-чинарём. Собрался. Жду.

Прождал всю субботу и воскресенье… Не пришла!

Не пришла. Она не пришла…

«Ааа-а-а!..»

Это у меня так мой внутренний голос воет. Волком воет от страшной тоски, от несбывшихся ожиданий, от избытка чувств. Бушует во мне, внутри меня, разрушительная отрицательная энергия. Ноют болью натянутые нервы. Всё из рук валится. Всё вокруг злит, бесит и раздражает. Ребята это видят, не трогают, стараются не задевать, обходят как больного. Понимают.

Ааа-а!..

Ну, и как это называется, как, а? Ведь обещала же, обещала! Я же жду. Я так жду её! И что? А её нет. Обманула… Обманула? Где она? С кем? Почему так? Ааа-а!

Так выло, бурлило и клокотало непрерывно до второй половины четверга.

— Слушаю, млад-се-жант-Пронин. — Вяло отвечаю в трубку внутренней телефонной связи. Мне её дежурный по оркестру сунул.

— Пронин! — Так же темно, как в голодном пустом животе, бурчит в трубке чей-то взволнованный голос. — Давай, быстро на КПП. Тебя тут спрашивают.

— Чего? — Я, в общем-то, и не вслушивался: что там кому надо. Думал, опять какая-нибудь наша армейская хохма.

Недавно, я сам, на такой вот звонок, не задумываясь, отхохмил кому-то в трубку. Решил, что это дежурный по-столовой звонит, время-то было обеденное — кто ж ещё к нам будет звонить в такое время? — представился небрежно так: «Кремль. Феликс Дзержинский у аппарата — слушаю! Это опять ты, что ли, Надежда Константиновна? Ну, задолбала!» Там, ни слово не говоря, почему-то дали отбой, а через пару минут к нам влетает разъярённый замполит полка полковник Серебров. Злой, как собака: «Эт-та, что такое тут, панимаешь, а? Это как это надо понимать, а? Кто этот наглец здесь, кто? Я вам покажу Надежду Константиновну, ёпа мать!» И давай меня при всех песочить. Короче, пять суток гауптвахты за Дзержинского или Крупскую, за обоих, я и схлопотал. А за что, спрашивается? Я же не знал, что это замполит звонит. В это время к нам обычно звонит только дежурный по столовой: «Эй, чуваки-музыканты, уже накрыто же давно. Давайте, бля, быстрее! Сожрут же, ну!» Больше и некому к нам в это время звонить, я же знаю. Да и шутка это была… Нормальная, между прочим шутка, армейская, причём, без матов. «Пять суток гауптвахты, я сказал, понятно, нет?» — кричит полковник. И так это всё у него серьёзно, словно это его я лично обидел. «Так точно, отвечаю, пять суток». А сам думаю, хорошо что не на пятнадцать замполит раскошелился. Хотя и этих много. Но концертные поездки меня спасли, — как без меня куда ехать? Никак. А потом, и «суп с котом», месяц быстренько сам собой пробежал, и наказание сгорело — оно ж не переходит. «Ти-ли, ти-ли, трали-вали!..»

В общем, в трубке уже отбойные гудки.

— Откуда это? — встряхиваю Вальку Филиппова, он трубку поднимал.

— Чего? — Филиппок не включается в начале. — А-а… сказали… вроде с КПП. А что? — Вырывается, рвётся от меня Валька. — Ты чё? Ну, пусти! Отпусти!

С КПП. Это она! Пришла? Она!.. Кто же еше?!

— Ур-ра, Валька! Она пришла!.. — Резко, как орех, до хруста, сжимаю Филиппка в своих объятиях. — Ур-ра! Валька!

— Ааа-атпусти. С… у-ума сошел?.. — задыхаясь, хрипит Валька.

Ошалев от радости и нахлынувшего счастья, ничего не видя под ногами, галопом лечу вниз по-лестнице на выход. «Пришла… Она! Пришла. Неужели пришла?!» А я было обиделся. Вот дурак! «Пришла… Она! Конечно она — больше и некому!» Ещё утром тяжеленные, большие двери одна за другой отлетают передо мной, легко распахиваются, как воздушные. Выскакиваю на улицу, в три прыжка преодолеваю расстояние до угла здания, заворачиваю за него… Тут уже и близко.

— Товарищ младший сержант! — Раздается властный окрик где-то за моей спиной. Не вовремя! Ой, не вовремя кто-то прерывает мой полет. — Товарищ младший сержант! К кому я обращаюсь?

Ё-пэ-рэ-сэ-тэ! Кого-то не заметил я, проскочил. Вот не вовремя! Тормозя, скачу на одной ноге… Поворачиваюсь. Почти спиной, вполоборота от меня, стоит незнакомый полковник — наверное из дивизии, их там много таких одинаковых, но разных. Нахмурив брови, полковник сурово смотрит в мою сторону. Ждёт.

— Ко мне. — Сухим тоном приказывает.

— Есть! — Прихожу в себя. Да-да, нарушил, понимаю, знаю. Мораль сейчас будет читать! Преувеличенно усердно топаю строевым шагом. Чётко, не качнувшись, останавливаюсь, докладываю, мол, младший сержант Пронин по вашему приказанию прибыл.

— Что же это вы, младший сержант Пронин, музыкант ещё, понимаешь, устав нарушаете, а? Уже и полковников не замечаете, так что-ли у вас получается, а, я спрашиваю? Это хорошо, что я вовремя увернулся… Вы же так и убить меня, наверное, могли. Вы понимаете это или нет?

— Так точно! Виноват, товарищ полковник. Торопился.

— Торопился он… Ишь ты, торопливый какой! Передайте вашему дирижеру, товарищ младший сержант, что я, полковник Синицын, наказал вас сегодня двумя часами строевой подготовки. Вам ясно?

— Так точно! Передать дирижеру — два часа строевой подготовки, полковник Синицын.

— Пусть обязательно лично доложит об исполнении. Вы меня поняли?

— Так точно. Разрешите идти?

— Идите. И больше не нарушайте, понимаешь.

— Есть не нарушать! — как образцово показательная машина продолжаю чеканить. Как положено поворачиваюсь, чётко приставляю ногу и три шага рублю строевой. Потом не выдерживаю, полковник точно уже не видит, опять подхватываюсь в галоп. Прогрохотав по ступенькам, вхожу на КПП.

— Разрешите, товарищ майор. Млад-сержант-Пронин.

Дежурный офицер, оторвав глаза от какой-то книги коротко глянул на меня, на мой внешний вид, утвердительно буркнул:

— Там… — кивает на дверь комнаты свиданий. — К тебе… Только не долго. И смотри там… — грозит пальцем.

Машу рукой к пилотке — есть, смотреть там, и с замеревшим сердцем открываю дверь.

Светлана!..

Светлана бросилась мне на шею сразу, я ещё дверь за собой не прикрыл. Её руки обвились вокруг моей шеи. Её губы, целуя моё лицо: нос, глаза, губы, непрерывно шептали — как я соскучилась! Как я соскучилась! Как я скучала! Как я ждала!..

— Паша… Пашенька. Мой Пашенька!

Чувствуя в своих руках её тело, горячие руки и губы, я мгновенно и напрочь забываю о своей обиде, муках, переживаниях.

— Да, да!.. Я тоже… соскучился, я тоже сильно-сильно… тебя ждал!

Чувствую мягкую, покорную податливость её тела. Я просто слепну, я теряю рассудок от новизны и силы ощущений, от нахлынувших чувств. Меня сводит с ума её голос, тонкий запах духов, и её нежность. Целую её шею, нежный изгиб, переходящий в ложбинку груди, плечи, снова губы, глаза…

— Светланка! А-а-а! — рычу не в силах удержаться.

Светлана обвисает в моих руках, запрокидывает голову, её волосы широко и свободно рассыпаются. Они приятно пахнут и нежно щекочут. Её спина вдруг резко напрягается, я неожиданно остро чувствую крутую впадину низа ее живота…

— О-о!

Взяв моё лицо в свои ладони, нос к носу, она смотрит мне в глаза напряженным взглядом глубоко-глубоко, прямо в меня, и долго, долго потом целует в губы своими пухлыми и нежными губами. Я чувствую её упругий и требовательный язык.

— А-а-а! — на вдохе вдруг шепчет Светлана, запрокидывая назад голову. Короткая дрожь сотрясает её тело, приятным и тяжелым вихрем чувств мгновенно отозвавшись глубоко во мне…

— Пашенька, милый! — ловлю её еле слышное. Голова её расслабленно опускается на моё плечо. — Как я скучала!

От всего этого фейерверка эмоций я совсем на пределе. Я уже не могу сдержаться — моё естество и моя психика не могут выдержать такие перегрузки. Это невозможно… это выше передела допустимого… это… Такая нежная… желанная… она рядом, она… Мощная и сладостная вспышка где-то глубоко во мне, во всем теле, внизу живота — трах-тарарах, находит выход переполнившей энергии. О-ох! — душу в себе рвущийся стон.

Не удержал, не смог — в паху стало мокро и неприятно. «Стыду-уха!» — проносится в голове, и я непроизвольно отстраняюсь от девушки. Светлана видимо почувствовала моё состояние и кажется всё поняла. Её глаза искрятся счастьем и пониманием. Она, мягко улыбаясь, нежно гладит меня по щеке и с виноватой улыбкой шепчет:

— Прости меня, Пашенька! Прости, глупую. Я так больше не буду делать. Ладно? Я не хотела так. Мне самой… трудно.

— Да… л-ладно, — отвожу взгляд.

— Мне так хорошо с тобой, Пашенька, если б ты знал!

— Мне тоже… очень хорошо! Ты здорово выглядишь. — Лепечу я.

— Ой, Пашенька, для тебя я хочу выглядеть в сто раз лучше. — Тянет меня за собой. — Иди сюда.

Только сейчас замечаю, что мы так и стоим у двери.

В маленькой комнате «для свиданий» — старый журнальный столик с облезлым лаком и обожженными полукружьями от чифирных кружек. Два продавленных кресла интеллигентного в прошлом вида. Односпальный топчан, обтянутый чёрным, местами истертым дерматином. На столике графин с желтого цвета водой, рядом белесый, давно немытый стакан. На подоконнике цветочный горшок с засохшим некогда цветком, и грязная столовская алюминиевая миска — теперь, в худшие, надо полагать, свои времена, выполняющая роль неряшливой пепельницы. В воздухе стойкий горький и затхлый запах плохих папирос, пыли, влаги и сапожного крема. Серый с зеленым окрас стен, тёмно-коричневый зашарканный пол. Под потолком, над серединой комнаты, пыльная трёхрожковая инвалидка люстра, с разноразмерными лампочками без плафонов.

Грустно всё, уныло, запущено.

«Свиданную» эстетику дополняет наружная электророзетка с треснутым корпусом и двухкнопочный выключатель. Комната свиданий, одним словом.

В этой комнате днем иногда отдыхает, а ночью по очереди спит наряд, укрывшись, когда одеялом, если прихватят из каптерки, когда шинелью или чьим-нибудь бушлатом. Здесь же отдыхающая смена варит крепкий чай большим кипятильником прямо в «люминиевых» кружках, либо в этом вот, граненом стакане. Курят, что найдется. Сушат на батарее, либо на сапогах, влажные портянки и сами сапоги. Принимают ночных гостей, вернее визитёрш, правильнее сказать молодых женщин, кто просто случайно… совсем-совсем случайно зашел погреться, либо спросить: а как пройти к автобусу? а можно, мальчики, от вас позвонить? — когда дежурное начальство куда-то там, на время, отлучилось.

Утром, убрав комнату от лишних не по уставу предметов, вытряхнув окурки и протащив по полу, туда-сюда, влажную грязную тряпку, редко в неё потом заходят. Тоскливо потому что там, убого, неуютно. Вечером, к сдаче наряда, снова пройдутся по полу мокрой тряпкой. Следующей смене обязательно нужно показать пол только в сыром виде, в подтверждение проведённой уборки, чтобы вопросов не было. Так каждый день, из месяца в месяц, из года…

Армия!..

Сейчас на топчане стоит кожаная дорожная сумка Светланы, лежит белый её плащ, маленькая дамская сумочка и цветной прозрачный шарф. Эти предметы, как яркие цветные украшения, явно выпадают из привычного здесь армейского серого ряда.

— Иди, иди сюда, — тянет за собой Света. — Я с работы и прямо сюда. К тебе.

Осторожно присаживаюсь на краешек топчана. Ощущение в паху жутко отвратительное. Света суетится около своих сумок, а я блаженствую от её вида, от первых страстных минут. Света в белой блузке, синей, чуть выше колен, облегающей, с небольшим разрезом юбке, белых туфлях. Сердце у меня просто обмирает от любви и нежности к ней. Ох, озверел я тут, чувствую, в части, от серо-зеленого цвета и однообразной мужской среды. Вокруг меня и рядом со мной, целых два года одни только зеленые солдатские мундиры и сапоги. А сейчас… Светлана!.. Здесь, рядом со мной! И это не сон! Нет! Она, вот она — рядом. Я могу дотронуться до нее. Даже могу обнять. Поцеловать даже могу, чувствуя её всю-всю, трепетную и нежную!

— Я с ума сходила, не могла дождаться когда сдам пассажиров, багаж, документы, и прочую ерунду и скорее сюда. Еду и боюсь, а вдруг ты где-нибудь не в части… Не выдержу тогда, сойду с ума. Нет, думаю, узнаю где ты и поеду, всё равно найду. Дурочка, да? — опять ловит меня взглядом.

— Ну, нет, конечно. Что ты! Я тебя тоже ждал. Давно, сразу с воскресенья… — признаюсь. Я ей не вру. Мне очень приятно и радостно видеть её, слышать её голос, чувствовать… Я-то уже всё для себя решил: пусть она и не совпадает — но, мне кажется, расхождений всё меньше и меньше! — с тем, моим ночным идеалом, но зато всё остальное в ней такое… такое!.. Даже лучше, чем я мечтал. Я только подумаю о ней, у меня сердце сразу замирает, в животе приятно и тревожно холодеет, а уж про то, что ниже, и говорить не приходится. «Он» — тут как тут, как главный, всё время рвется участвовать в процессе общения… обгоняя даже. Короче говоря, я всё время думаю о ней, я всё время хочу её видеть, и вообще… «Я хочу ви-идеть э-этого челове-ека!» Её! Только её! Хочу и все. Каждый день, каждую минуту.

— Ой, правда? — Бросается мне на шею Светлана. — Мне так приятно это слышать. Паш, говори мне всегда так, ладно? Я так переживала! Не могла эти дни спокойно работать… Нервничала. Из рук всё валилось. Рвалась сюда, всё время торопилась к тебе… Правда. Веришь мне?

— Да. Я тоже… ждал.

— Я всё время вспоминаю тот концерт… Как увидела тебя. Как сразу узнала. Ведь я совсем-совсем случайно пошла на этот концерт, даже и не собиралась. А теперь в ужас прихожу от мысли, а вдруг бы не пошла!.. И не встретила бы тебя. Понимаешь? Не встретила… — уткнувшись в мою гимнастёрку, прячет лицо. Плечи её чуть вздрагивают, она тихонько всхлипывает.

— Свет… Света, ты что? Ну ладно, что ты… — не умело пытаюсь успокаивать. Я действительно это не умею делать, теряюсь, не знаю что сейчас нужно. Как ребёнка, осторожно глажу её по голове. — Ну, что ты… моя хорошая, что ты! Ну, всё, всё. Ну, ладно… Прошло?

— Да, прошло. Извини! Это я от счастья! — снова радостно улыбается. — Мне очень хорошо с тобой! Ты слышишь? Так хорошо, что я даже боюсь…

— Боюсь! Чего?

— Не знаю. Ладно, не будем об этом. — Отмахивается Светлана и вновь улыбается. — Смотри, это тебе! — Из сумки достает и разворачивает сверток. В нём толстый, без воротника, красивый цветной свитер. — Как раз тебе под гимнастерку. Чтобы зимой было тепло. Нравится?

Мне? Нравится ли мне?!.. Я просто дар речи потерял. Осторожно мну рукой край свитера — очень приятный материал, очень мягкий, совсем лёгкий. Пахнет духами Светланы, или самой Светланой. Умм-м! Не знаю как и сказать… Не ожидал.

— Конечно нравится. Очень! Но, зачем, Свет? Мне же здесь…

— Молчи-молчи. Это ещё не всё! Вот смотри — это тебе носки…

Носки!

— …шерстяные, две пары. Два блока сигарет…

О-о! Сигареты!

— … «Ту-134» и «ВТ». Подожди-подожди, не перебивай — это еще не всё, Санечка. Ещё коробка конфет…

Конфеты… шоколадные!

— …и коньяк «Наполеон».

И коньяк!! Настоящий!.. Ух, ты!

— …Это всё тебе. И твоим друзьям, конечно. И не благодари, пожалуйста. Ладно? — мягко и нежно прикрывает ладошкой мой онемевший от удивления и растерянности рот.

Глядя на свалившиеся на меня подарки, я по-настоящему онемел. Такого богатства я не видел давно, лет… не скажу сколько. Короче, давно. Точнее, никогда. «И даже коньяк! «Наполеон». Его вкус я вообще не знаю, не пил ещё коньяки, не приходилось. Не «наш» коньяк, кстати, импортный. Бутылка необычная: красивая, фигуристая, с выступами и печатями. Да! Вот это да! Наши ребята умрут от зависти! Но ведь, это же, наверное, уйму денег стоит!..

— Свет, я… так много! Это же… Я же не см…

Светлана не даёт мне дальше лепетать, опять обнимает меня, целует в губы и после каждого поцелуя произносит:

— Тебе! тебе! тебе!.. Опять тебе, всё тебе! И не благодари. Коньяк спрячь, а то увидят.

Да, это верно. С этим у нас строго. Всовываю бутылку под брючный ремень, в штаны. Она, гадство, пузатая такая, большая, едва воткнул. Пришлось живот к спине подтянуть, но получилось, вошла. «А-а-а-а!» — вдруг неожиданно, с запозданием, взвыло у меня внутри. «Ё-пэ-рэ-сэ-тэ!..» Гляжу на себя — я же не переоделся в ту форму, в которой к встрече с ней готовился. Которая ушита и со значками! Праздничная!.. «Ааа-а!..» Я же выскочил к ней в своей обычной повседневной рабочей хэбэшке. Вот облажался! Епись, меня, дурака, ети! Нет, она не мешком на мне сидит, но все равно не та, в которой надо на свидание к девушке выходить. Вот балбес, вот стыдуха! — проклинаю себя. А она мне еще и подарки дарит. О-о-о!.. Может, не заметила? Ну конечно, она же слепая, совсем ничего не видит!.. И про тот одеколон тоже забыл! Кошмар! Вот идиот!

— Что с тобой, Пашенька? Я что-то не так сделала? Ты обиделся?

— Нет, нет, что ты! Мне в общем… — мнусь я. Мне стыдно перед ней. Она такая красивая, такая добрая ко мне, такая заботливая, внимательная. А я — мешок мешком. Ни чего не могу для нее сделать. Даже вот переодеться не догадался. Стыдно мне, вот что!

— Пашенька, я всё поняла — тебе неудобно принимать мои подарки без повода, да? Тогда пусть будет так — это тебе на день рождения! Когда у тебя день рождения?

— В этом месяце.

— В этом месяце! Вот здорово! — обрадовано восклицает. — А какого числа?

— В конце, двадцать девятого.

— Двадцать девятого! Ой, как хорошо. Почти месяц… Ой, как здорово! Вот, Пашенька, давай и будем считать, что это тебе ко дню рождения. Хорошо?

— Спасибо! А у тебя когда?

— О! У меня не скоро — почти год ждать. Но ты об этом не думай, и не переживай.

Резкий и громкий стук в дверь, одновременно с просунувшейся головой «помдежа» по полку, сверхсрочника, любопытно сверкнув глазками, прерывает нас на полуслове:

— Заканчивайте, пожалуйста, девушка. — И обращаясь ко мне, добавляет, — командир, нам тут это… наряд сдавать скоро надо.

Понятное дело замечает, что мы немного взъерошены и раскраснелись, понимающе ухмыляется и расплывается в довольной улыбке: завидует! Не плотно прикрывает за собой дверь, как напоминание, чтоб не задерживались.

Света погрустнела, засуетилась, засобиралась. Начала прибирать волосы, приводить в порядок блузку, юбку… А я расстроился. Уже всё?! Так быстро! Я же ничего не успел: ни поговорить, ни расспросить её. Эх, служба, мать её!.. С грустью собираю подарки. Подарки — это конечно здорово, это приятно, но обнимать и целовать Светлану, куда более приятнее… Это ценнее всех подарков. И вот, не дают.

Свитер пришлось одеть под гимнастерку, чтоб не светиться с гражданской одеждой. На душе стало ещё жарче, ещё теплее.

Мы ещё несколько раз успели поцеловаться, но уже под бренчание вёдер и шум начинающейся в соседней комнате жаркой приборки.

— Света, а когда?..

— Пашенька, дорогой, я ещё не знаю точно, через сколько дней я вернусь. График и погода могут всё изменить… Но ты не переживай за меня, хорошо? Только не переживай. Жди. Я сразу, как сегодня, прилечу, и к тебе. Ладно?

— Да, да. Я жду. Жду! Только ты недолго.

— Ладно. Я постараюсь. До свиданья, Пашенька мой!

— До свиданья!

— Вы всё, командир? — уже без стука, по-свойски, широко улыбаясь, утвердительным тоном спрашивает помдеж, гостеприимно пропуская в комнату молодых солдат, уборщиков.

Молодые солдаты (весенний призыв), двое, шаркая пятками сапог, с подвернутыми до локтей рукавами гимнастёрок, с ведром и мокрыми тряпками в руках, протиснулись в комнату свиданий и встали открыв рты, с любопытством и восхищением глядя на Светлану. Какая краси-ивая! Да-а-а!

Я помог донести её сумку до выхода из КПП. Долго стоял в дверях махая рукой, пока она, в своей белой блузке, и её тонкая машущая в ответ рука, не затерялись в толпе прохожих. В чужой равнодушной мне толпе.

Ушла…

Вот уж осень наступи-ила, цветочки в по-оле не цвету-ут,

Вот уж ми-илая уе-ехала учиться в институ-ут…

А я вот ту-ут!..

За дверями КПП была совсем иная, другая от нас жизнь. Шли и прогуливались люди. Шумели листьями деревья. Двигались автомобили. И никто не знал, как мне было грустно, тревожно и, вместе с тем, прекрасно. Я люблю Светлану! Мою Светлану!

52. Танцы-шманцы-обжиманцы…

Командир батальона сорокалетний, кадровый офицер, подполковник, на оперативном армейском «уазике» поздно ночью возвращался со службы. Обычное явление. За одним исключением: предпочитал ходить пешком — и для здоровья полезно, и голова успевала отдохнуть, и можно было побыть одному, успокоиться. От ежедневной армейской сутолоки и суматохи, голова, кто этого не знает, к вечеру кругом идёт. И служба тут тебе, и учеба, и совещания, и дежурства, и боевая подготовка, и дисциплина, и хозяйственные вопросы, и, да мало-ли каких забот у командира батальона. Подполковник Онищенко, гроза лентяев и гордость командования, крепко держал в руках дисциплину и порядок во вверенном ему подразделении. Что-что, а это всем было хорошо известно, особенно его подчиненным. Был строг, дотошен, по-своему справедлив и по-отечески заботлив. Большую часть суток, поэтому, находился в полку, на работе, а не дома, не как какие-нибудь штабники там…

Сейчас, сидя боком в неудобном жестком кресле армейской машины, слегка расслабившись, одной рукой держась за скобу на передней панели машины, другую свободно откинув за водительскую спинку он, из-под козырька надвинутой на глаза фуражки меланхолично и рассеянно наблюдал за дорогой, изредка провожая взглядом женские фигуры. Окидывал их взглядом скорее автоматически, по привычке, одними глазами, не для того, чтобы уж… В общем, не так как раньше — три или четыре года назад. Наверное, старею, проскакивала иной раз мысль, но он отгонял её, находя в памяти свежие, достойные мужской гордости примеры. Нет, нет, разве только лицо немного того, подводит. Но это профессиональное — много бываю на свежем воздухе, поэтому и загорелое оно, обветренное. К тому же, мало сплю, не высыпаюсь. Да и вообще… забот разных много. Вот и отражается всё… на лице. И правильно, где же еще отражаться, не в койке же? Нет, в постели всё в порядке, — сладостно потягиваясь в скрипящем железном кресле машины, с тайной гордостью оценивает подполковник не угасающие вроде бы свои мужские способности. Эх-х-х!.. Хорошо вот так, в конце дня, потянуться, расслабиться!.. Да-а-а!

Хабаровск в субботу, город, в довольно поздний час ещё не спал. Хотя на желтых командирских часах подполковника — «Командирские», с дарственной надписью командира полка — стрелки показывали двадцать три сорок восемь, прохожих на улицах было много. Их всё больше и больше становилось при подъезде к городскому Парку культуры и отдыха. Все чаще встречались то одиночные фигуры, то пары… Тут и там толпились группы, группки, группочки… Молодёжь!..

«Гуляет она, разудалая наша молодежь, развлекается. Пока мы службу несём. — Отчего-то осуждающе хмыкнул про себя подполковник, и злорадно скривился. — Ничего, пусть пока потанцуют… Пока! — хорошо зная разницу между танцплощадкой и армией. — Не до плясок потом некоторым будет. Ага!»

Громкая яростная музыка, как дымзавеса в отсутствие ветра, широко и свободно растекалась по всей округе, во всех её направлениях. Горластые мощные парковые динамики били по ушам далеко ещё на подступах, и в машине, конечно. Невидимый парковый джаз-бэнд лихо наигрывал что-то бодрое и ритмичное. Музыка звучала то плотно, всем составом, то прерывалась на сольные куски. Неистово грохотали барабаны, звенели тарелки, сыпались, догоняя и обгоняя друг друга фортепианные пассажи, глухо цокал подключенный к усилителю контрабас, выл тромбон. Соревнуясь с трубой и саксофоном, хриплым голосом что-то пела солистка. Музыка звучала громко, ритмично и легко отзывалась в памяти.

Подполковник Онищенко, к своему неудовольствию поймал себя на том, что тоже непроизвольно отбивает ритм и ногой и свободной левой рукой. И совсем уж не потому, что он, как и они, молодёжь, такой же легкомысленный, нет, просто музыка была где-то знакомой, из какого-то вроде бы кинофильма. Хотя в этом командир батальона уверен не был, — в кинотеатр ходил редко, да и фильмы обычно смотрел те, которые выбирала жена, или какие в клубе части показывали. Жена фильмы любила только сентиментальные — «жизненные» или глубоко философские, а там, он твердо знал, такой музыки нет, и быть не может. Значит, поразмыслив, пришёл к убеждению, — слышал он эту музыку на пластинке — скорее всего. Дома дочь и сын, в отсутствие родителей, да и когда в присутствии, нещадно грохотали новинками музыкальной, можно сказать чужой, несоветской индустрии, хвастаясь этим бубуханьем на весь подъезд, аж голова от них сразу болеть начинала. Ни увещевания, ни призывы слушать что-нибудь наше, родное, отечественное, классику, например, ни к чему хорошему не приводили. Дети обижались, злились, намекая на отсталость родительских взглядов, недостатки их воспитания, отсутствие вкусов. «Яйца ещё, а туда же… — морщится подполковник, в глубине души понимая, — всё верно, так и должно быть: другое поколение, другие взгляды… Закон развития… Надо смириться и… не замечать».

Но мелодия знакома. Это точно. Исполнительница, певица, с какой-то, дай Бог памяти, дурацкой фамилией… Бэлла или Элла… Фриц… Фиц… так что-то. Немка или американка, но чёрная… У них там, хрен, что поймешь, — негритянка, в общем. И эту музыку он именно у себя дома слышал.

Водитель машины — солдат второго года службы, младший сержант Астафьев, родом из-под Тулы, привычно крутил баранку, рулевое колесо, если уж правильно. Круглолицый, курносый, с конопушками и толстыми губами, слегка наглый и в меру развязный парень, солдатская кличка «Тульский пряник», а если точнее, просто «Пряник», хорошо знающий когда, с кем, и как себя нужно среди офицеров вести, сейчас, зная жесткий нрав и высокую требовательность командира Онищенко, наглухо застегнув все пуговицы на гимнастерке и точно по уставу надев пилотку, напряженно правил машиной. Глядел на дорогу и молил бога, чтобы движок не подвел, не сдох случайно или какая другая беда с машиной в это время не приключилась. И бензин уже был на подсосе, видел, приборная стрелка давно уже лежала на нуле, уже и не дёргалась, не клевала. На дороге — кто не знает — у армейских машин всегда много проблем, даже перечислять их не стоит — умаешься. Молчал себе, поэтому, тихонько в тряпочку, хотя парень был веселый, и в отсутствии подполковника болтал всегда без умолку, веселил анекдотами. Сейчас правил машиной и косил глазом на притоптывающую ногу дремлющего вроде бы подполковника. Неплохой знак — домой, к бабе едет, — на палку… Хм-м!

Астафьев тоже видел гуляющую молодежь, тоже слышал музыку, но она его не задевала. Вернее, он её не слышал. С первых дней службы потому как убеждён был, из всех искусств солдату важнее, считай, полезнее, здоровый сон. И чем больше его, тем оно лучше. И если бы можно было, так бы и спал до самого дембеля. Это уж без проблем! Да и служба в автороте к этому часто располагала: ты либо ждёшь, либо ты едешь. А потом, опять, ждёшь или ремонтируешь. Всегда получается одно из трех. И поесть, и поспать… всё в ней, в машине. И не важно, что все пацаны давно уже спят в полку, а он, оперативник, бедняга, катается тут — глаза слипаются! Своё «пряник» возьмёт. «Теперь-то уж недолго ездить, рядом тут, — с лёгким вздохом отметил про себя водитель. — Минут может пять-восемь, до подъезда, а там быстренько — раз, вниз, накатом под горку — бензина как раз и хватит, — и резко, на третьей передаче, выжжж-ик… на улицу Ленина, и юрк в часть. И все дела. В гараже и закемарю, в машине. — Решил Астафьев. — Не пойду в роту. Ну, её, на хрен, вонючую. Там всегда душно! Скажу: «Товарищ подполковник могут в любую минуту сейчас вызвать!», и всё. Дежурный по автопарку сбрендит проверять, сбрендит-сбрендит. Не станет он ночью подполковнику домой звонить, переспрашивать, — побоится. А утром никто и не вспомнит».

— Астафьев, ну-ка, заверни-ка к Парку, — вдруг, неожиданно для себя, коротко приказал подполковник.

— Куда? — удивленно, совсем не по уставу, будто поперхнулся, переспросил водитель, резко притормаживая.

— К Парку, говорю! — Раздражаясь скорее на себя, чем на водителя повторил командир. — Давай-давай, разворачивай!

Астафьев постарался скрыть то, что в таких случаях, при других пассажирах, ярко изображал на своем круглом выразительном лице. Мягко говоря, сплав удивления с недоумением. Типа: «Оху… вы опять, что ли? Ну, бля, армия!» Но, приказ командира, пусть и такой вот идиотский — все знают — закон! А уж приказ командира батальона, для Астафьева, тем более, — себе дороже.

На уже почти пустынной дороге машина, накренившись, нервно вписалась в разворот. Своё недоумение и раздражение, Астафьев, естественно отыграл на машине резкой, злой перегазовкой — на тебе! — на лице при этом сохраняя полное спокойствие и покорность. Машина — она же железяка! — пусть знает! — резво покатила в обратную сторону, к Парку культуры и отдыха. «Выспался, называется!» — злился про себя шофер.

«И на хрена я сюда завернул? — ругал себя в это время подполковник, размышляя над тем, почему это он вдруг так неожиданно приказал — музыку что-ли захотелось поближе послушать, или просто прогуляться? Наверное, на девушек поглядеть! Конечно, на девушек… А что? Вон они, какие нынче стали фигуристые, улыбчивые да раскрепощенные. Так уж в глаза тебе откровенно смотрят, что хоть сейчас её в койку… А почему бы, кстати, и нет? Почему бы и не… пройтись по Парку, не посмотреть, не подышать? Ладно, уж!..»

Подъехали.

Выбравшись из «уазика» — ух, как шумно здесь от музыкального грохота! — бросив водителю дежурную команду: «Жди!», подполковник не торопясь, чуть вразвалочку подошел к стоящей поодаль от входа в парк — но на виду! — дежурной милицейской машине. Дежурный наряд, молодые ребята, милиционеры, с интересом глядели в его сторону. Не выходя из своей машины, вежливо, но, не как подчинённые, вразнобой, громко поздоровались. Громко, потому что от музыки шумно.

— Не спится, товарищ подполковник или по службе к нам?

— Что? Ааа… Да вот, хочу у вас прогуляться тут, понимаешь. — Так же напрягая голосовые связки, поведал подполковник. — Своих посмотреть, не болтаются-ли?

— А! Ну-ну…

— Полезно…

— Нет, товарищ подполковник, солдат сегодня вообще никаких вроде не видно. Да и поздно для них-то.

— Ну, нашим — это не время. — Вроде хвастаясь своими солдатами, сообщил подполковник. Сочувственно кивнул на грохот динамиков. — Шумно у вас, однако…

— Да нет, ерунда.

— Мы привыкли.

— Шумно у нас будет как раз к закрытию, к часу ночи. Вот тогда и приходите, товарищ подполковник. Без подкрепления не обходится, — усмешливо переглядываясь, рассмеялись молодые милиционеры…

— Да?.. Ну ладно, пройдусь пока тут.

Старый парк, густо раскинув вверх и вширь кроны мощных деревьев, уходил одной своей стороной далеко вглубь территории — за Дом офицеров, с другой стороны, круто спускался к Амуру (так река называется). Дальше переходил в небольшой, скудно обустроенный городской пляж, с причалами прогулочных, больших, малых и совсем маленьких, кораблей. В другую сторону, вниз по реке, своим чугунным забором Парк охватывал большой крытый «Дворец льда», открытый футбольный стадион, открытый плавательный бассейн, теннисные корты и лодочную станцию. Венцом территории Парка был голый каменистый утес, с плоской, открытой всем ветрам, прогулочной площадкой на его вершине. На этом месте, в Гражданскую войну, белогвардейцы расстреляли австро-венгерских музыкантов, имевших, рассказывают, неосторожность или политическое упрямство, выступить на стороне красных, за что, бедные, и поплатились. Об этом свидетельствовала специальная мемориальная табличка. Это место в городе считается памятником этим музыкантам, гордостью и своеобразной политической визитной карточкой.

Есть там и другие исторические памятники. Немного их, но подполковнику они сейчас как мухе зонтик, да и невидно их в темноте.

«Там на неведомых дорожках следы невиданных зверей…» «Стра-ашных, аж жуть!»

Нет-нет, так далеко, в глубины забираться — ночью! — подполковник и не собирался, тем более обходить всю территорию. Ему всего-то нужно было пройти, если он действительно хотел убедиться в том, что его солдат на танцах нет, метров сто по освещённой дорожке, не больше. Кстати, фонари горели только в районе танцплощадки и вблизи от неё, только. Но главным, тайным движителем подполковника, были девушки, солдаты — предлог (с чего бы это они здесь и сейчас!) в таком случае путь его мог быть и того короче, а может и нет. Как уж получится…

Едва вступив на так называемую тропу отдыха и развлечений, подполковник Онищенко, с внешне равнодушной миной на лице, острым профессиональным взглядом командира, быстро профильтровал топчущийся, и аморфно болтающийся мужской контингент на предмет выявления военнослужащих вообще, представителей своих войск в частности, особенно своего батальона. Так просто, машинально. Как и следовало ожидать, таковых ни при первом — беглом, ни при втором — углубленном, не оказалось. Что с определенной долей удовлетворенности и отметил про себя подполковник: «Кишка у них тонка, понимаешь, у наших-то! Угу!» В том смысле, что командиры у них хорошие. «Эт-точно!» — закрепляя напрашивающийся вполне логичный вывод, удовлетворенно крякнул в кулак офицер. «Хотя, я-то в их годы…» — мелькнула было, но в педагогическо-воспитательных целях тут же погасла, интересная, но совсем для другого случая тема.

Представителей взрослого поколения, как он, сам, например, в Парке вроде не наблюдалось. Нет, не совсем так. Он их видел, они есть, но не внутри, в парке, а с внешней стороны, за забором, вне него, у главных ворот. Они стояли либо неподалеку от милицейской машины и издалека заглядывали в широко и радушно распахнутые парковые ворота, либо в плотной группе своих взрослых сотоварищей (наверное, родителей отдыхающих в парке детей) кучковались в непосредственной близости от них. Опасно потому что внутри там. Подполковник знал, это не отдыхающие или встречающие — это дружинники.

Дружинники — небольшой, добровольно-принудительный отряд, на период дежурства агрессивно к своему объекту настроенных, все вроде из числа абсолютно добропорядочных граждан в обычное время, причём, членов одного какого-нибудь общего, славного трудовыми подвигами рабочего профсоюза. Дружина обычно в возрасте, преимущественно из числа женщин. Отдельные представители мужской половины в расчет не брались из-за ничтожного их количества в группе, да и тех, если и попадались, женщины-дружинницы обычно использовали в виде тарана, деревянного (железного) щита или прямой физической опоры. Точнее говоря, в походе за них держались, на них висели.

Неспешно продвигаясь по центру освещенной дорожки, подполковник со скрытым любопытством оглядывал стоящих и сидящих на скамейках молодых людей. Многие девушки были заботливо укрыты пиджаками своих кавалеров. Сверкали только их глаза, белозубые улыбки, голые коленки и ножки в туфельках. Иные нет — свободно демонстрировали летний наряд и внешние свои данные. Пританцовывают на месте, покачивают плечиками, бедрами, стреляют глазками на все «триста шестьдесят пять» градусов, в ожидании… «прынца!»— хмыкнул подполковник, оглядывая претендентов. «Какие тут прынцы?!» Их в округе и близко не наблюдалось, вернее свободных не наблюдалось. Остальные были, но, как бы про них не обидно сказать, так себе, мелочь какая-то, а не парни! Кстати, девушек было много больше, гораздо больше, чем юношей, в смысле мужчин. Это обстоятельство почему-то приятным штрихом отметилось в памяти. Правильно, оказывается, в песне поётся, что на десять девчонок, по статистике девять ребят, правильно.

Все, в основном девушки, с любопытством поглядывали на довольно стройную фигуру моложавого офицера, непонятно как и зачем сюда затесавшегося в гордом своем одиночестве. Дочь, наверное, свою ищет, беззвучно ухмылялись. Мужская половина общества глядела по-другому, не так, как бы подполковнику хотелось, к чему он привык, кто подчеркнуто равнодушно, кто откровенно вызывающе: «Чё те тут, дядя, надо! Заблудился? Дорогу показать?..»

Было очень шумно и, казалось, весело. Вокруг во всю суетились нагловатого вида подростки, кому давно было положено быть дома, пописать там и спать. Они, юнцы ещё совсем — нахально курили, как взрослые, красовались этим. Вот наглецы!..

Так получалось, заметил Онищенко, что отдыхающая молодежь больше крутилась около аллеи и прилегающих к ней густых кустарниковых зарослях, где сумрачно-темно. На самой же ярко освещённой танцплощадке было почти пусто. То ли денег на входные билеты не было у кавалеров, то ли танцы мало кого интересовали, в самом центре танцевальной площадки редкие пары плотно прижавшись друг к другу, медленно раскачивались на месте. Другие, стояли по окружности, лицом к эстраде и переговаривались, третьи, с восторженным интересом смотрели на диковинно разодетых патлатых музыкантов «лабающих» музыку, вспомнил подполковник жаргонную фразу музыкантов сверхсрочников. «В армию бы их всех, да ко мне бы в батальон!» — злорадно хмыкнул командир, оскорблённо отворачиваясь, как взгляд его неожиданно споткнулся на одном молодом человеке.

Молодой парень, в тонком спортивном трико, светлой тенниске, стоял, чуть сойдя с аллеи, уверенно обнимая за талию, весело смеющуюся девушку, чему-то вместе с ней веселился. Нет, не в веселье главное! В лице… То есть… лицом!.. Лицом этот парень похож был на одного солдата музыканта из полкового оркестра — его, получается, батальона. «Похож. Даже очень похож… Да нет, это совпадение! Наших здесь быть не может… Конечно, нет! Откуда?! В полку давно отбой… Просто похож. Совпадение!» — Онищенко легко отбил от себя неожиданную, порочащую армию и честь его родного батальона догадку.

Лицо у парня действительно было не ординарным, как у молодого японца, причём с северо-восточными примесями, что само по себе было очень уж запопимающимся и где-то исключало возможные совпадения. Но, чем черт, как говорится, не шутит, каких только чудес не допускает матушка-природа! Проверить бы! Убедиться! Но как? Как не привлекая внимания выяснить это? Не подойдешь же вот так прямо с вопросом: «Признайтесь-ка, юноша — не наш ли вы, случайно, солдат, а?» Нет, конечно.

Раз за разом оглядывая парня, он все больше и больше приходил к выводу: этот парень очень сильно похож на того, из оркестра. «Да, похож!.. Но, этот ростом вроде выше, и стройнее. Конечно же выше! И выражение лица у этого не такое… старше… вроде. Да старше». Убедив себя таким образом, подполковник прошёл еще пару шагов вперёд, потом, вдруг, неожиданно для себя повернулся, и пошел в обратную сторону. Что-то его всё же заставило. Спроси его сейчас — что именно, он бы не ответил. Интуиция, наверное.

Не интуиция, а червь сомнения и профессиональный интерес управляли его поступками, подталкивали к этому. В смысле, «слабо это им или нет». Лицо у парня было очень уж приметным… И улыбка… Как у того, из оркестра. У этого — здесь — всё точно такое же… вроде бы… Или… Нет… Удивительное совпадение! Хотя подполковник точно знал, что такого быть не может — нет, конечно! — полк давно спит, и музыканты-срочники тоже. Все спят, все. Все, как один. И если б какая самоволка, он-то бы, подполковник, знал бы первым!.. Нет, это совпадение! Это двойник! И ничего плохого не произойдёт, если он ещё раз пройдёт мимо, и лишний раз убедиться в том, что действительно ошибся. Таким вот образом боролись между собой два подполковника в одном.

Адреналин уже сделал свое дело — разжёг интерес и острый охотничий азарт. Подполковник шёл «по следу»…

Парень стоял там же, но уже спиной к аллее, спиной к подполковнику, прикрыв собой девушку, наклонившись к её уху. Ноги подполковника сами собой неожиданно свернули прямо в их сторону. Девушка удивленно смотрела на приближающегося к ним офицера.

— Молодой человек, извините, у вас нет спичек? — спросил подполковник, оправдывающее хлопая себя по брючным карманам. В действительности же подполковник не курил, и не носил с собой ни папирос, ни спичек. Это прием такой хитрый, уловка.

Молодой человек, коротко глянув через плечо, с той же улыбкой, отрицательно мотнул головой — нет, мол, не курю, и отвернулся. Подставив для общения коротко стриженый затылок.

— Жаль!.. — механически буркнул офицер. Диалог не получился… Нужно отходить.

Но что-то неумолимо толкало подполковника поближе рассмотреть этого парня. Ай, похож… Глаза прячет! Сильно похож! Даже со спины. И стрижка у парня наша, армейская, точно. Наша, чья ж еще?

— Молодой человек… — ещё не зная, что скажет дальше, позвал подполковник. «Дорошенко» — вдруг, вовремя подсказывает память. Фамилия того музыканта — Дорошенко. Да, точно! Вот память, молодец, своевременно… — Р-рядовой Дорошенко! — не громко, но как в полку, раскатисто, позвал подполковник.

— Вы… мне? — Хмыкнув, всё с той же ехидной улыбочкой, через паузу, чуть поворачивая голову, переспрашивает парень, слегка отстраняясь от девушки. В фигуре парня едва заметное напряжение, собранность, вызов.

— Да-да, рядовой Дорошенко… — все более убеждаясь в том, что попал, радовался в душе подполковник. Попал, попал, в самое яблочко попал. — Вам, р-рядовой Дорошенко, вам!

— Это не Дорошенко, товарищ офицер, — поддакнула вдруг девица, с вызовом глядя на командира. — Это Ковалёв, если хотите знать… Понятно?

Её вяканье Онищенко проигнорировал, она не в счет. Она заодно. Как и все тут эти…

— Вы, наверное, обознались, товарищ командир. Я не Дорошенко, я Ковалев. Я что-то не понимаю… — ёрничал, округляя хитрые глазки и пожимая плечами парень.

— Всё вы понимаете. Ни какой вы не Ковалев. Я вас узнал, Дорошенко. Это вы. И вы в самоволке!

Командиру мешала девушка и уже прислушивающаяся к ним, враждебно настроенная окружающая молодежь. Если бы не эти обстоятельства, он бы уже давно переговорил с самовольщиком на привычном армейском языке и расколол этого наглеца. Парень, меж тем, скорчив недоуменную мину, всем своим видом выражал крайнее удивление, топтался на месте, как бы взывая к окружающим: «Ребята, что это с ним? Что этот мужик ко мне привязался?..»

— Так ты не знаешь меня, Дорошенко, нет? — уже злясь, ещё раз переспрашивает командир, делая упор на «знаешь».

— Да… н-нет! Я же говорю — обознались вы.

«Точно! Это он!» За это говорила и клоунская развязность парня, и скованность, и приклеенная улыбка, и трико, и эти дурацкие спортивные кеды. «Так на танцы не ходят!» — убеждал себя подполковник. Хотя, справедливости ради, здесь были и такие, были.

— Пройдемте со мной.

— Никуда я не пойду. С чего это?

— Никуда он не пойдет… — опять нервно вступилась девушка.

— Так вы не пойдете, Дорошенко? — не слушая её, требовал командир.

— Нет. Я же говорю, вы обознались… — стоял на своем парень.

— Ну хорошо, рядовой Дорошенко. Плохо вам будет, если я не найду вас сейчас в казарме.

Вид парня говорил: «Ну и пожалуйста! Какая казарма? Я тут причем?»

— Ладно!.. — отворачиваясь, грозно кивнул парочке офицер. — Отдыхайте. — Его часы показывали ноль часов пятнадцать минут. — Сейчас посмотрим!

«Ну, наглец! Ну, салага! Ты у меня скоро попляшешь! — бесился командир, широко шагая к выходу из Парка. — Посмотрим — Дорошенко ты у меня или не Дорошенко. — Хотя сам-то, подполковник, твёрдо уже был уверен, что это именно Дорошенко, и никто другой. Такого второго лица не то что в городе, в мире нет, это точно. Нас на мякине не проведешь, нет. — Подбадривал себя командир. — Ишь, ты, сопляк, — «вы ошиблись, вы ошиблись»! Я вот покажу тебе — ошиблись. Я, парень, никогда не ошибаюсь!.. Не зря я сюда завернул, ох, не зря. Вот что значит, нюх! А уж дежурному-то по роте, всей роте… устрою Варфоломеевскую ночь! Ох, устрою!..»

А может быть, это и не он… Просто похож… Бывают же совпадения? Бывают! Парень ведь даже не дрогнул, не клюнул. Может, действительно какой-то Ковалёв. Может быть. Все может быть. Как тут сразу узнаешь? А вот сейчас в полку всё и узнаем!»

— Перца, что-ли ему там на хвост сыпанули?.. — опять весело хохотнули в милицейской машине.

— Да уж, кто-то послал!..

— Тут тебе, понимаешь, не армия, товарищ подполковник. Не левой-правой, отбой-подъем!..

Ироничными взглядами, и соответствующими комментариями между собой, милицейский наряд весело проводил сосредоточенную фигуру армейского офицера, вприпрыжку выскочившего из парка.

— В часть! — Сильно бабахая дверцей оперативной машины, рявкнул подполковник, падая на сиденье, Машина резко качнулась, принимая в себя рассерженное тело подполковника.

Водитель, а он, Астафьев, запрокинув голову крепко спал, широко открыв рот и громко всхрапывая, от резкого хлопка дверцы вздрогнул, как от выстрела, судорожно дернул головой еще не соображая. Рука тем не менее, автоматически повернула ключ зажигания. Автомобиль, находясь на включенной задней передаче, неожиданно резко дернулся назад, а подполковник, неосторожно заняв стартовую позицию близко к лобовому стеклу, естественно плотно к нему лбом же и припечатался. Жесткий козырек фуражки больно добавил по носу.

— Мать… твою! — хватаясь за лоб, ругнулся офицер, выуживая из под ног упавшую фуражку. — Вперёд, тебе говорят!

Водитель, просыпаясь обиженно хлопал глазами, раз за разом, безуспешно включал зажигание. Двигатель тоже спал, тоже не сразу и включился. Потом уж только…

— Куда, щас, та-арищ подполковник, домой? — включая первую передачу, опасливо косясь, осторожно поинтересовался водитель.

— В часть, я сказ-зал! — в третий раз рявкнул подполковник.

Младший сержант Астафьев, видя резко изменившееся настроение подполковника не решился проявлять повышенное удивление или задавать какие-либо уточняющие вопросы — сейчас это опасно. В часть, так в часть. Видно не придется поспать сегодня, с тоской отметил водитель. Беспокоило другое — настроение подполковника. Вернулся, почему-то злой и нервный, как собака! Еще и стекло чуть не высадил! А хорошо он поцеловался лобешником, — про себя съехидничал младший сержант, косясь на прокисшее лицо подполковника, — чуть стекло, гадство, не треснуло. Нет, его просто так лбом не высадить. Триплекс. — С некоторой гордостью за машину отметил водитель. — Тут, не просто лоб нужен — лбина… и то бабушка на двое сказала!..

Машина между тем катила по центральной улице города. Проехали Центральный Гастроном, Центральный телеграф, Госбанк… Вприпрыжку прошли трамвайные пути, обогнули площадь.

— Направо! — скомандовал подполковник.

— Там знак… — не соглашаясь, осторожно напомнил Астафьев.

— Какой знак, ёпт! Первый час ночи. Давай, повор-рачивай, я сказ-зал! — Подполковник знал, так действительно будет короче.

Водитель, мигнув сигналом поворота, обиженно выпятив губы, послушно свернул вправо и, минуя ансамбль городской центральной трибуны, покатил под горку к Уссурийскому бульвару. Накатом… Бензин так экономится. Если ещё и зажигание выключить, ещё и большая экономия получается. Что он и сделал. Двигатель смолк. В приятной тишине, ускоряясь, посвистывая ветром и шелестя покрышками, машина шустро катила под горку…

Едва вкатившись в начало подъема, Астафьев, как обычно, на четвертой передаче включил зажигание. Машина не рванула бодро вперёд, как должна была, а почему-то наоборот, начала замедлять ход. «Что такое? Вот оно!.. Сдохла… А-а-а?! — обмирая, угадал водитель, и приборные стрелки, это подтверждая — метнулись влево и замерли на «0», намертво там, как приклеенные. Свет фар, намекая на скорую кончину энергетического ресурса, из почти белого превратился сначала в жёлтый, через секунду в тускло-желтый, а вот и совсем погас, сдох, исчез — подло загасился в недрах цоколя лампочки или где там… Почему? Бензин… Трамблер… Катушка зажигания… Бензонасос. Мама, что делать? Пиз… короче, приехали! — безмолвно подвёл — себе, и машине — черту водитель, делая суетливые и не нужные сейчас движения ключом зажигания. Невнятно промямлил полковнику диагноз. — Не… фурычет!

— Что? Что такое, Астафьев?

— Да… Щас-щас, та-арищ подполковник, шас. — Шустро исчезнув из кабины, где-то уже из-за переднего бампера, пообещал водитель, гремя жестянкой капота.

Командир нервно заёрзал на сиденье — этого только не хватало. Сколько тут ждать?

— Ну, что там у тебя…

— Щас-щас, — через паузу, неуверенным тоном ответил водитель из тёмного подкапотного пространства машины. — Щас!..

На улице тихо. Ни машин, ни прохожих… Светящиеся стрелки на наручных командирских часах показывали ноль часов двадцать минут. В машине, как и на улице, темно, «как у негра в жопе», со злостью всплыла известная поговорка. И рация к тому же отчего-то вырубилась. Да и какая там рация, херация это, а не рация. — Злился, нагреваясь подполковник.

— Ну… ты скоро там?

— Щас-щас, — суетился водитель уже два раза в темноте обжёгшись о горячий, пышащий жаром двигатель, пытаясь руками нащупать причину. На ощупь все агрегаты вроде были на месте, не потерялись. Все здесь… вроде. Вот они! Но, темно… Всё горячее, всё как кипяток… Вот, гад, двигатель, ведь только что работал…

В моторном отсеке было не только нестерпимо жарко, но и совершенно темно, как в колодце. Подкапотную лампочку — вчера точно, кажется, была! — кто-то сегодня в автопарке, видать, «скапуздил», вывернул. И на улице, как назло, тоже не все лампочки горят. «Спичками что ли посветить… — подумал было Астафьев, но тут же вовремя одёрнул себя, отказался. — Нет, нельзя! Бензином сильно пахнет. Еще бабахнет, на фиг! Лучше не надо. Что же делать? Может, чиркнуть разок зажигание?.. А вдруг да заведется!.. А что, отдохнул, поди, подлюга! А вдруг!..»

Водитель, окрыленный надеждой, быстренько оббежал машину, забрался в кабину, выжал сцепление, повернул ключ в замке зажигания. Ну!.. Чик, чик!.. Хрен там! Вообще ноль, только что-то скучно щелкнуло там, в глубине, под капотом. И никаких тебе жу-жу! Аккумулятор… Катушка зажигания… Насос… Реле… — сумбурно проносились в памяти «Пряника» названия деталей автомашины, не вызывая причинных ассоциаций, не находя точного решения. «Ну, всё, совсем приехали. Теперь нужно как-то об этом подполковнику сказать, чтоб не сильно расстроился. Сейчас заорет!»

— Я это, товарищ подполковник, щас быстренько сбегаю в часть… Тут уже рядом… За бензином. Кончился… Вы подождите, пож… — Заранее втягивая голову в плечи, забормотал водитель, делая вид, что уже побежал.

— Чего-о! Сид-деть! — резко и яростно обрывает подполковник попытки водителя улизнуть от ответственности. — Я покажу тебе сейчас — «подождите тут»! — водила-мудило. Только спать, понимаешь, целыми днями можете! Засранцы! Разгоню, к херам всю вашу ё… автороту к чёртовой матери, если не можете на машинах ездить. То бензин у них, понимаешь, кончился, то колесо спустило, то зажигание потерялось, то ключей у них нету. Фитиль вам всем в жопу нужен. Понятно?

— Так точно! — помня устав, подтверждает Астафьев.

— Я д-дам тебе, щас по шее — «так точно»!

Водитель в темноте молча вжался в сиденье, понимая, нужно продержаться еще минуту, полторы, а там, как обычно, гром отгремит, туча пронесется или сама собой утухнет. Не в первый раз. Они все вот так, вначале страшно кричат, грозят, ругаются. А потом тухнут, а куда деваться-то, все равно будут ездить с нами, на этих же развалюхах — других-то нету.

Водитель громко сопит, шмыгает носом, делает вид, что очень сильно расстроился, переживает. А по сути — просто пережидает.

Опыт… опыт… опыт!..

— Понятно, я спрашиваю, или нет? — зло переспрашивает подполковник, проверяя: дошло-ли, не уснул-ли опять.

— Так точно!

— Так точно, — зло передразнивает офицер. — Только и научились, так-точнать, понимаешь. Иди, давай, ремонтируй свою долбанную калымагу. Я сам схожу. Еб… мать! — ставит точку командир, резко выбираясь из душного бензинового пространства кабины. Для окончательной разрядки сильно бабахнув на прощанье дверцей: «Мать вашу!..»

53. А в чем дело-то, товарищ подполковник?

Пять минут назад «отдыхающий» рядовой Дорошенко, а это действительно был он, музыкант военного оркестра, не чувствуя ног нёсся в перпендикулярном направлении к той злосчастной улице, где так бездарно сдох движок оперативной командирской машины. Бежал по тёмному, совсем не освещенному бульвару так быстро, как даже не бегают спринтеры в лучшие свои чемпионские годы, на своей коронной дистанции. Несся, как в своей жизни вообще никогда не бегал. Правда до армии он тоже иногда бегал, но, как говорится, за девчонками, в своё удовольствие, да вот здесь ещё, в армии — пришлось, — кроссы — это по-необходимости. Но всё это не то…

Летел сейчас Дорошенко не касаясь земли, как ветер. Вовремя и удачно — сам себе удивляясь — перепрыгивая невидимые в темноте препятствия, чудом огибая то и дело возникающие столбы, бугры и ямы… Несся, как не бегают даже олимпийцы за своей заветной Олимпийской медалью. Задача, как и у них, была предельно простой и прямой, как армейский шомпол — нужно обогнать! Но условие сейчас была явно невыполнимым — обогнать подполковника. А это, извините, как обогнать то, не зная что, даже хуже того!

Рассуждать над тактикой и стратегий бега времени категорически небыло. Ноги уже давно, сами собой, делали своё привычное дело — спасали. Они несли рядового бойца военного оркестра быстрее ветра, быстрее мысли… А других скоростей у него, в это время, в общем-то и небыло. Хотя, человеческая мысль всё же была. Одна. Вот она-то как раз, уже давно была в воинской части, в родной можно сказать казарме. Лежала там, укрывшись солдатским одеялом в койке, согласно штатного расписания. Хотя сам он, вот ещё был где, ещё здесь… бежит он. В одном месте Дорошенко действительно чуть было не разбился, зацепившись носком кеда за трамвайный рельс, едва не вывернув его с корнем, но… Выполнив серию сложных и опасных в темноте — как на бис! — каких-то кульбитов, удачно пришёл на ноги, которые самостоятельно, не прерываясь, так и продолжали безостановочно двигаться с заданной скоростью и в заданном направлении — от ног нужно было только не отстать…

Бешено колотилось сердце…

Легкие, расщепляя, фильтровали ночной воздух…

Ручьем катился пот, от неожиданной работы всего организма в суперэкстремальных условиях, и от страха.

«Залетел… Залетел… Залетел!..»

В ушах свистел ветер. Ноги, как поршни, неутомимо совершали возвратно-поступательные движения, работали. В голове, как в погремушке билась мысль, вернее, несколько:

«Скорей!.. Скорей!.. Скорей!»

«Успеть!.. Успеть!.. Успеть!»

«Ой, залетел… Ой, залетел… Ой, залетел!» На самом деле мысли прыгали в хаотическом беспорядке, вместе с дыханием: залетел-скорее-успеть-залетел-успеть-скорее-успеть-скорее-залетел. Скучно, в общем, без вариантов, но тревожно и убедительно.

Шумно дышал — от быстрого бега и недостатка кислорода, озона и всего того, что нужно человеку, для нормального дыхания в таком сложном режиме движения. А собаки? Какие собаки?.. Что вы! Собак он не боялся! Знал, догнать его сейчас практически невозможно. Если только, какая из них стартанёт раньше, где-нибудь впереди, и точно по курсу, но это вряд ли. Боялся только подполковника Онищенко.

«О-о! Онищенко сейчас… злее стаи собак — это точно. Мало того… что я попался… ему в самоволке, так еще и нахально… отрёкся от всего. Ребят точно… подвел! Губа обеспечена. На всю катушку… ещё и с прицепом… Плохо дело, едрёна вошь!»

На одном из участков не видимой глазу «трассы» недолго и раздумывал, правильнее сказать вообще не думал, направо теперь рвануть вверх по улице или бежать прямо. Он не представлял, где сейчас едет на машине командир, но точно знал, где-то впереди. Опытные ноги, выбирая курс, не сворачивая, сами пронесли его дальше, прямо по бульвару. Может быть в той, прошлой жизни, он уже и бегал когда по этому маршруту сайгаком, волком, зайцем, стрелой быстрой и точной, — сейчас не важно, главное, в другом… Ноги, сами собой — вот молодцы! — точно считывали, кем-то начертанный правильный курс, спасительный курс, гораздо раньше его сознания. Сам-то, Артур, очень хорошо знал путь только от бани до части — каждую пятницу в ней мылись — не хочешь, да запомнишь. Там есть короткий, знакомый, проулок сразу от бани, а дальше через двор влево, затем, ближе к общаге связистов и, потом, шмыг, в дырку в заборе, и всё, ты в части. А уж там… будь, что будет.

К этому проулку и несла его интуиция или провидение. Неизвестно, что из этого сейчас правильнее. Несла, короче.

В сонной тишине бульвара, в свисте ветра за ушами, где-то рядом, за его спиной, сухим выстрелом клацнула — остро подстегнув этим стайера: «Ой!.. Скорей!..», жестянка автомобильной дверцы.

От машины подполковник вначале довольно бодро зашагал в горку, но, у вершины её, на подъеме к улице Ленина, уже слегка задыхался. «Вот, где только сказывается возраст!» — вяло подумал подполковник, и, всё же, упрямо увеличил шаг. Теперь нужно преодолеть ещё один квартал. Упорно прошагав почти половину, с явным облегчением воспользовался попутной милицейской машиной — благо, подвезла.

Рванув дверь проходной — была не на запоре! — едва ли не насмерть напугал дежурный наряд, вихрем влетев на КПП. На часах, перед обалдевшего от удивления глазами дежурного по полку, почти час ночи! Заполночь!

— Спим, да?

Дежурный офицер, прапорщик и дежурные солдаты, ошалело повскакав с мест, кто полулежал, кто дремал, вытянулись на доклад, — как никак командир батальона вошел, вернее влетел. Конечно, это не командир полка, не начштаба, не замполит, но все же вытянулись — командир, подполковник.

— Всё спим, говорю, ити вашу мать!.. — Обрывая этим попытку дежурного по полку доложить обстановку. — Так, быстро, — скомандовал. — Дежурному по парку задача: перегнать оперативный уазик с улицы. Сдох, ёпа мать, в начале подъема. Раздол-лбаи! Пусть потом доложит, что было с машиной, а я разберусь и с ним, и с водителем. Всё. — Козырнув, тяжело сопя, быстро пошел в полк.

Встревожив таким образом и дежурный наряд и дежурного по автопарку, дал гамму вероятных и точных армейских толкований своего неожиданного возвращения. От — «дома баба не дала, наверное, палку бросить, поэтому и бесится!», до — «полковника теперь, мужик, хочет заработать, поэтому и старается, ага!..» Дежурные с КПП брякнули на всякий случай по связи в роты: «Эй, там, ёпт…вашу в телегу, раздол-лбаи, не спать! Онищенко в полку!» Переполошив этим мирно дремавшие, расслабившиеся наряды: «Ну, ни хера себе! Без пяти же минут час ночи, бля!! Он, что, ох…»

Подполковник Онищенко, подтягиваясь рукой за перила, торопливо поднявшись на пятый этаж, на пару секунд остановился у дверей в роту, переводя дыхание и успокаивая нервы. Настраиваясь на неизбежный разгон дежурного по роте — спит, наверное, засранец! — и наряд с ним заодно. «Ну сейчас я им задам… — представляя, как они потом вместе подождут самовольщика. — Не проскочит мимо… нет, куда ему, голубчику, деваться! Недолго я подожду, минут пятнадцать, — решил подполковник, — и подниму роту «в ружьё», пусть сами потом ищут засранца, сами с ним и разбираются. А уж потом и я…» — мягко открыл двери.

В душном мареве казармы, у тумбочки, в свете дежурного освещения, с бодрым видом, как огурчик — даже лучше огурчика! — стоял дневальный, мгновенно чутко среагировавший на один только сквозняк открываемой двери. Подполковник и трех шагов не успел сделать, как к нему, по-кавалерийски цокая железными набойками на сапогах, почти на цыпочках подбежал дежурный по роте сержант Мороз. «Ух, ты, не спит?! — не подавая вида, искренне восхитился подполковник, вернее удивился, но тут же себя одернул. — Самовольщика ждёт… Или уже предупредили!»

— Товарищ подполковник, за время вашего отсутствия в роте происшествий не случилось… Дежурный по роте сержант Мороз.

— Да?! — выслушав доклад, буравя глазами тёмное пятно головы дежурного, свет от дежурной лампочки над тумбочкой дневального был далеко сзади, ехидно уточняет подполковник. — Всё в порядке, говоришь?!

— Так точно! — Шёпотом подтвердил дежурный.

— Ну-ну! Тогда пойдем, дорогой, посмотрим, как они все спят у тебя… — по-актёрски хорошо замялся, как бы выбирая, и тут же определился. — Например, музыканты. — И не дожидаясь, уверенно зашагал к койкам прикомандированных. Подойдя остановился. — Ну-ка, покажи мне, где у тебя спит рядовой Дорошенко. — Сам уже прицелился «на разнос», безальтернативно.

— Рядовой Дорошенко? — удивленно переспрашивает сержант.

— Да, да, рядовой Дорошенко. — Едва сдерживая усиливающееся раздражение, повторил командир. — Дорошенко, Дорошенко! Показывай!

— Вон та койка. Вон он…

— Где?

— Вон!

Указанная койка бугрилась выступами человеческой фигуры. «Ну, хитрецы! Ну, наглецы! Ну, мать вашу! Напихали бушлатов и думают, провели меня. Шалишь, ребятки!»

— Да что ты говоришь?! — театрально съехидничал подполковник. — По твоему получается, что это спит Дорошенко, да? Я правильно тебя понял, так?

— Так точно, товарищ подполковник, спит. А что такое? Поднять?

— Подними, подними… — хитро сощурившись, почти ласково попросил подполковник, с удовольствием предвкушая неминуемую развязку. Интересно, как это дежурный сейчас будет выкручиваться, думал подполковник наблюдая за дежурным.

— Есть поднять! — бросает руку к пилотке сержант и склоняется к койке самовольщика. — Эй, Дорошенко, подъем! Эй, вставай, давай…

В темноте казармы, из под одеяла вместо ожидаемых тряпок или бушлата, высунулось сонное лицо рядового Дорошенко… Такое же лицо, как было там в парке, только потное со сна.

— Дорошенко — это ты? — невольно вырвалось у подполковника, не может быть!

Рядовой Дорошенко, сонно пялит глаза, то на сержанта, то на подполковника, не может понять — что такое, что случилось? Сержант повторил команду:

— Поднимайся!

— Зачем? — переспрашивает Дорошенко, делая обиженное лицо.

— Ладно, пусть спит! — отворачиваясь, машет рукой подполковник.

Подполковник не может поверить своим глазам. Дорошенко, которого он полчаса назад оставил там, в Парке, сейчас — сонный! — лежит здесь! перед ним! в своей кровати! Этого не может быть, это не могло быть! Не мог он за пятнадцать минут добежать до части, переодеться, раздеться, лечь спать, уснуть… Не мог!.. Не мог он обогнать машину. Это невозможно! Что же тогда получается, обознался? Да нет, нет — не мог он обознаться. Там такое же лицо… Как же такое, если вот же он, Дорошенко, живой и здоровый, лежит себе в койке, ещё и спит!

— И давно он пришел? — с трудом сдерживая недоумение, как бы между прочим справляется подполковник.

— Кто? — переспрашивает дежурный, — Дорошенко?

«Ну, тупой, подполковник зло «сверлит» глазами дежурного по роте, или придуривается, или… Придуривается, скорее всего».

— Да-да, Дорошенко!

— Откуда?

— Ёпт! Откуда? — шипящей горячей сковородой под холодной водой, вспылив, передразнил подполковник. — От верблюда! Я тебя спрашиваю, он на отбое был?

— Так точно!

— А потом?

— А потом «отбился». Как все…

— И всё?.. И не вставал?

— Не знаю… Нет, наверное. Может только в туалет… А что, товарищ подполковник?

— Ладно, ничего! Пойдем, пройдемся… — беря себя в руки, выдохнул подполковник. — Кто сегодня из офицеров на отбое был?

— Старш-лант Карасёв.

— А он когда ушел?

— Где-то около одиннадцати…

— Ну-ну…

«А по времени вроде сходится, — не унимался в своих догадках подполковник. — Да нет, так быстро прибежать он не мог! Нет! Конечно, не мог! Пятнадцать минут… Нет-нет! Он же не рекордсмен какой! Да и денег у него на такси наверняка нет, да и вряд ли кто его повезет. И машин вроде уже там никаких на улице не было… А может, действительно обознался? Такое бывает. Случается. Мало ли у нас каких корейцев да японцев в стране живёт? Все на одно лицо… Вот и обознался… Да, получается, что так, — раздумывал подполковник. — И на старуху, говорят, бывает проруха. Это вполне… Зря только машину гонял».

— Кстати, открой-ка, дежурный, канцелярию. — Широким шагом пройдя к столу, не садясь за стол берёт трубку телефона. — Подполковник Онищенко. Кто?.. — И недослушав, обрывает. — Хреново докладываешь, говорю. А где дежурный по автопарку?.. На техничке выехал? Давно?.. Хорошо, как только вернётся, пусть немедленно мне доложит… я в канцелярии первой роты. Да!

Конечно, с нашей-то дисциплиной, слабо им, несколько успокаиваясь уже, отмечает подполковник.

— Да, слабо! — Твердо произносит в слух.

— Виноват, извините, товарищ подполковник, не понял? — осторожно уточняет дежурный.

— А?.. Нет, это я так, себе говорю. Иди-иди, дежурь.

А вот с машиной он точно не обознался. С ней, с водителем и дежурным по автопарку и нужно будет сейчас разобраться… понимаешь!

54. Маленькие радости

Закрывшись в каптерке пируем. Два тридцать ночи или утра — без разницы. Нам, это, сейчас, до лампочки. Если б мы спали и нас разбудили, тогда это было бы утро. А так как мы, в общем, не спали — ждали, когда командиры уйдут, когда все успокоятся и уснут, значит, для нас, это еще ночь. Да не важно: утро, ночь. Главное, нам никто не мешает. Все в сборе, всё перед нами — закуска, коньяк, конфеты, яблоки, даже лимон. Мы отмечаем очередную мою встречу со Светланой.

— Ну, чуваки, давайте выпьем за женщин. Чтоб все такие были, как у Пашки!

С грохотом сдвигаем в центре стаканы. Не что-нибудь — стаканы! Мы пробовали пить как обычно, в кружках, но он не идёт, вернее, коньяк идет, даже хорошо идёт, но кружка совсем не в масть. «Не личит!» — как говорит Генка. Главное, цвет коньяка на просвет не видно, как в кино показывают, и запах не тот. К тому же, плещется в кружке не так, как в стакане, не солидно. «Не эстетично, чуваки», — подвёл черту Артур. Тару оперативно заменили. Только из уважения к французскому коньяку, увели, в два приема, из столовой граненые офицерские стаканы. У нас их обычно ставят гостям или офицерам из штаба полка, либо дивизии. Но они здесь нужнее.

— За баб!

— Не за баб, а за девушек…

— Кочумай, давай, я и говорю, за девушек.

— Нет, ты сказал, пьём за баб… А это не одно и то же.

— Тогда, за Светлану.

— Вот… Это другое дело.

Крепкий и терпкий вкус коньяка обжигает горло, желудок, обволакивающим теплом приятно разливается по всему телу, туманит сознание.

— Хуу-х! Хорошо! А какой крепкий, гад! Французский!..

— А я на Сахалине «Сантори» виски пил. — Хвастает Артур. — Никто не пробовал? — мы дружно отрицательно качаем головами, нет, не пробовали, и не слыхали даже. — Тьфу! Такое «гэ»… — мгновенно скривив лицо, «хвалит» японский напиток Ара. — Хотя бутылка почти такая же. — Теперь лицо отображает полнейшее удовольствие. И вновь на лице полная противоположность. — Так тошнит потом…

— Конечно, если будешь пить вёдрами.

— Коньяк, чуваки, это вам не водка или бормотуха какая. — Генка Иванов, взяв стакан, как фужер за ножку, с мизинцем на отлете, демонстрирует, как когда-то его учили старшие пацаны в детдоме правилам хорошего тона. — Его надо пить понемногу, смаковать называется. Смотрите сюда, как надо пить коньяк! Учитесь, пацаны, пока я живой! Показываю для «тёмных». — Вытянув губы трубочкой, втягивает маленькую порцию. — Вот, видите?.. Кху, кху-у… кха-кх! — Неожиданно заходится в жутком кашле. — Кха, кха…

— Ага, всё! Копец учителю! Ха-ха! Сейчас ласты откинет! Подавился… — Радостно и весело смеёмся, глядя на покрасневшее лицо и сотрясающуюся в кашле спину учителя.

— Ара, стучи его скорей по загривку. Да сильней стучи, а то не выживет сенсэй. Концы отдаст.

В несколько рук выбиваем из Генки кашель, а с ним и бахвальство.

— А крепкий, потому что, собака, — объясняет Генка и… изящно и эффектно, опрокидывает в рот остатки, как воду. — Ху-х!.. Вот так надо, чуваки. Понятно?

— Вот теперь понятно. На конфету, закуси.

— А лимон твоя Светка зачем принесла, к чаю?

— Это витамины…

— Понятно, не коньяк же портить.

— Паша, а ты спрашивал у нее про подружку для меня или опять все забыл?

— И мне надо такую… — напоминает о себе Валька Филиппов.

— Угу!

— Так, есть или нет?

— Нет!

— Ясно, он уже пьяный. Ему не наливаем.

— Чуваки, Пашка пьян не от вина, он пьян от любви! А это, не одно и тоже.

— Я не пьян… чуть-чуть! Но, парни, какая она хорошая…

— Еще бы! Вылитая Мэрилин Монро!.. Даже лучше! Еще и подарки дарит. Такие обалденные подарки Пашке дарит — конец Света! Мне такие никогда не дарили… Главное, на всех хватает!

— Повезло тебе, Пашка, ох, повезло! Нам тоже! Она тебя точно любит, точно!

— И я ее люблю!

— Нет, пацаны, она хочет его окрутить. Это видно. Но ты, Пашка, не поддавайся. — Генка блестит осоловелыми глазками. — Нам, чуваки, ни в коем случае в армии нельзя жениться. Нам еще рано потому что. Мы ещё жизни не видали. Правильно я говорю, да, чуваки? И тебе тоже рано. — Добавляет в мою сторону.

— Эй, спать, чуваки, ещё рано!

— Кто сказал рано?

— Это Валька засыпает…

— Тогда ещё по-чуть-чуть? — Артур нацеливается гуляющим по сторонам горлышки бутылки на входные отверстия стаканов.

— Пашке не надо… Он пусть закусывает. Ты закусывай, давай, Паха, закусывай. Валька, отвали от его банки. Отдай Пашке консервы, пусть заест. — Командует застольем Генка.

— Она так вкусно пахнет…

— Кто, рыба?

— Светлана, балда! Она такая нежная, мягкая…

— А-а! Ещё бы! Девочка что надо. — В восхищении, Генка причмокивает губами. — Я бы сам не прочь… — с опозданием, но резко спохватывается. — Нет, нет, я не про твою Светлану говорю, нет! Чуваки, держите его, держите. Пашка, ты что, обалдел! Брось гирю, брось! Я же вообще говорю, не про неё. Я абстрактно. — Выждав, Генка спрыгивает со стола, с опаской отступает. — Ну, ты смотри, сразу заводится, с пол-оборота. Я же просто так, образно… Чего вспыхивать?.. — и переводя опасную тему в шутку, детским голосом пищит. — А маленьких бить нельзя!..

— Генка!..

— Пашка!..

— Артур!..

— Валька!..

— За дружбу!..

— За нас!..

Мы обнимаем друг друга за плечи, склоняемся над столом, как в танце «Сиртаки». Вот она наша армейская дружба, навек, до конца!

— Чуваки, рассказать хохму, как я импотентом был? — разряжая сентиментальность обстановки, предлагает Филиппок.

— Ты? Как это?

— Да как раз перед армией.

— Давай.

Оторвавшись от стаканов, приготовились внимательно слушать. Тема-то совершенно незнакомая, абсолютно фантастическая, жутко интересная.

— Давай, Валек, фантазируй.

— Какая фантазия, ты что, старик, полная быль! В общем… Никому не рассказывал… Да… Короче. У меня одна девочка в школе была, тоже, как Люда Гурченко. Персик! Яблочко! Такая же красивая, как Мэрилин Монро у Пахи, ага. Даже лучше. Ну, короче, получилось так. Я тогда уже точно знал, что меня вот-вот в армию заберут, а Галка моя, чуял, точно меня не дождётся, не удержится. Ну, в смысле чики-чики! Ага! Я же вижу, как она попкой крутит. Надо думаю распечатать её, успеть. Однажды прихожу к ней домой, её родители на работе были, времени, значит, у нас море. Я, то да сё, разогрел её, по-обжимал, по-мацал. Она плывёт уже, вижу, и у меня давно всё горит, готово — колом член стоит, ну я и давай её уговаривать. Наверное с час провозился, уговаривая… Короче, добился, чуваки, уговорил. Х-ха! Раздел её, и… а он, гад, бах, член мой, и упал вдруг, отключился, представляете! Вырубился! Как тряпка… висит… даже хуже.

— Ёпт…

— Не может быть?

— Ты раздел, а член не встал?.. Такого не может быть? — не верит Генка. — Так не бывает.

— Я тебе говорю, бывает! Полный Шопен! Слушайте дальше. Она смотрит на меня, ни чего не поймет, елозит подо мной. Уже вижу, вырывается — ну, сколько, мол, ждать? А у меня в голове замыкание, аж проводка дымится, ничего не пойму. Как так, думаю, только что стоял, гад, чуть трусы не порвал!.. А щас упал! Злюсь, короче, на себя страшно, нервничаю. Полный Шопен! А он не встает и всё! Я туда, сюда… Короче, не встал, падла, и копец! Тьфу, ты! Полностью облажался я перед девчонкой, представляете, полностью.

— Выпьем? — поймав паузу, с высоким сочувствием предлагает бывший санитар-фельдшер Артур. Тема похоже медицинская.

— Кочумай, Ара, за это не пьют. — Со знанием дела, обрывает Генка.

— И что, Валька, всё?

— Нет, нет, не всё! Слушайте дальше. Я почти неделю был в расстройствах. Думал, копец мне, заболел. Туда, сюда… Да нет, вроде, по-ночам и утром, вижу, стоит. Ведро можно носить… Можно! Ведро — не ведро, но гантелю запросто держит, я пробовал. Ага… Ну, значит, думаю, всё нормально. Вылечился! Правда, пару раз, для проверки, втихаря, в туалете затвор передёрнул, вижу, нормально работает, стреляет… Я повеселел.

— Ну?!

— Что ну-ну? Ну, я опять, значит, наведываюсь к ней, надо же доказать. Опять дома только она. Я давай её заводить. Только это я приступил к длительной осаде, как она тут же, вдруг, раз, и — сама! — сбрасывает с себя платье, а под платьем уже голяк. Голая уже вся, чуваки! Представляете, го-ла-я! Уже сама хочет, мол, — на меня, бери! Я прямо оторопел от неожиданности. Затрясло меня всего — такая картинка красивая, чуваки. Не устоять! Ура, думаю! Скорее нацеливаюсь, и, верите, нет, у меня опять, бах, и упал. Сволочь! И не встает, гад!.. Ни в какую не встает, предатель! Представляете? Я чуть не взвыл!

— Не может такого быть, Валька! Не мо-жет. Почему так? У меня, например, всё время стоит. Только подумаю, а он уже всё, встал… — не соглашается Генка. — Вот как сейчас, например…

— Да подожди ты со своим «щас», не перебивай, здесь все такие. — Лёгким подзатыльником Артур останавливает оппонента. — Ну, и…

— И я так же думал, что не может быть. Короче, я туда, сюда, а он никак — висит, гад, как тряпка, даже хуже. Вот, падла, думаю, ну, погоди! А она, представляете, чуваки, с таким бабским презрением на меня смотрит, и говорит: «Ты, наверное, Валечка, слабак у нас, да! Ты — импотент, наверное?»

— Вот, падла, девка! Так и сказала? — фыркает Генка.

— Ну. А что она ещё могла сказать? Я ведь два раза её раздевал, и ни разу не смог…

— И что дальше-то, что? Ты, это… действительно, что-ли, этот?.. — Артур вытаращивает глаза.

— Ты что! Какой импотент! — машет руками Валька. — Тьфу, тьфу, тьфу!.. Я от её слов, действительно чуть с ума тогда не сошел, так вначале напугался. А может, думаю, действительно, да? Ночью и днем он стоит себе, хитрый, падла, как палка, а как до дела доходит, он отключается, понимаешь. Почему это? Разволновался, короче… Температура даже поднялась, ну! Надо же что-то делать, думаю! Как-то разобраться надо с этим, правильно? Эксперимент нужно наверное провести на ком не стыдно. Ага, точно! Быстренько, через наших пацанов узнал про девчонок, которые свободно дают любым пацанам, кто хочет. Даже целовать их не надо! Даже без конфет, ага! Пацаны мне подсказали и место, и время, когда они там бывают. Пришел, значит. Это на чердаке. Да, на чердаке, в пыли, две малявки, из класса пятого или шестого, свободно дают пацанам — тренируйся, сколько хочешь! А мне дашь? — спрашиваю одну из них. Пошли, говорит. Отошли вглубь. Она, там, раз, вверх юбку, и вставляй ей, хоть лежа, хоть стоя, хоть раком. Как хочешь, короче. Ну, и… проверил. И так, и этак проверил… Нормально работает член, как часы. Главное, что меня поразило, девки эти, малявки, еб… как кошки. Мне-то ладно, я же просто так, мне же только себя проверить. Но, они-то, еще молодые совсем, и пацанва там, разная мелюзга, целыми полками тренируется.

— Ну, и что?

— Что, что? Полный Шопен! Проверил. Стоит, как часы! И работает, как надо. Я то боялся, что он, как девку почует, так и падает, стервец. Думал, на девках у него какой-то бекар срабатывает. Нет, оказывается, всё нормально, порядок. В тональности! Просто я первый раз, там, перегорел, наверное, а второй раз вообще не успел сообразить, в смысле настроиться, и вот, понимаешь, облом! Был!

— Вот за это обязательно нужно выпить, чуваки. — Предлагает тамада с Сахалина.

— За это надо. — Тут мы единодушны.

— Чуваки, этих бы малявок, да сюда бы сейчас! Да? — мечтательно тянет Генка.

— Нет-нет, тех не надо. — С жаром, отрицательно машет руками Валька. — Я там, на чердаке, от них мандавошек поймал.

— Как?

— Чего?

— Ну, этих, крабиков, мандавошек.

— Ты серьезно?

— Да!

— Во, бля, Вальке повезло! Хорошо потренировался, да, чуваки?

— Какой повезло? Месяц почти боролся! И брил всё, и мазями мазал — ни в какую. Стойкие оказались, падла. Замучился, чуваки, страшно… Уже хотел паяльной лампой опалить всё, к херам. Так уж достало! Хорошо пацаны подсказали — попробуй, говорят, керосином. Керосин и помог. Бррр! Как вспомню!

— Ну, ребята, выпьем, чтоб всегда стоял.

— И, чтоб, не подхватить!..

Сидим в каптерке, которая оркестровая канцелярия, в свете одной дежурной лампочки, в трусах, майках и сапогах на босу ногу, хрустим яблоками и мечтаем о любви. Эх, сейчас бы нам всем на волю… Так уж в эту теплую, летнюю ночь, да и в другие тоже, любить вас хочется — наших милых, желанных, любимых девочек, девок, девушек! — просто спасу нет. А-а-а! О-о-о! У-у-у!.. Сидим, срочники, музыканты одного полка, вот здесь, вне воли, и почти воем от тоски, от желания любить.

Дневального, там, в роте, молодого, уходя строго предупредили, чтоб не терял нас! что мы здесь, в полку! в армии значит! не в самоволке! в каптерке. Чтоб, сразу брякнул, если что…

— А я это, чуваки, когда отбрехался там, в парке от Онищенко, не помню, как и добежал тогда и это…

— А-а! Ну, ну!

— Ну-ка, ну-ка, расскажи, Ара!

— Вот тоже была хохма, чуваки!.. Прибежал… По лестнице чуть не на четвереньках в роту поднялся. Ноги не идут, подгибаются. Все силы, на хрен, на дороге оставил. Почти на карачках вползаю в казарму — язык на плече, еле дышу. Сразу к дневальному: «Где Онищенко?» Тот подскочил, испугался, глаза на лоб от страха, головой машет, мол, нет, откуда? Ну, думаю, слава Богу, нету ещё! Говорю, — держись, парень, сейчас будет. Дежурного только предупреди!» И несусь в койку. Не пойму только, как же так: Онищенко давно уже должен быть здесь. Почему его нет? Ведь он же на машине был! Уехал-то раньше меня? Ладно, думаю. Только успел тенниску снять и в сапог её сунуть — она белая, в цвет портянок — чувствую, всё, времени больше нет, сейчас влетит Онищенко. Прыг, скорее в койку, с головой под одеяло, и замер там. Сплю, значит. А сердце, слышу, бу-бу-бу, бу-бу-бу! — колотится! Да громко так, аж кровать подпрыгивает. Ещё и задыхаюсь там, без воздуха, от духоты. А высунуться-то не могу, дышу-то громко, как паровоз. Ещё и пот льет, заливает. Мокрый весь, как из парной вышел. Лежу в трико и кедах — не успел снять. Замер, как умер. Стараюсь только быстрее дыхание унять. Вдруг — шаги… Потом, разговор… Слышу, ко мне приближаются. Ну, думаю, всё, писец мне, чуваки пришёл! Попался, голубь! Поеду в Хурмули! Расколют меня сейчас…

— Ну?

— Щас!.. Дежурный, чувствую, меня толкает, мол, кончай ночевать, «вставай» пришёл! Я, ему, как будто со сна — чего надо, что спать не даешь? А сам вижу, рядом с ним Онищенко стоит, и в упор на меня смотрит. Я ему, что надо, товарищ подполковник? Что спать людям не даете? Не мешайте, я спать хочу! Нахально так, а что мне терять? Он видит, чуваки, что облом у него вышел, — вспоминая, весело хохочет Артур, — что я-то в койке! Вот я! Что не поймал он! Ну, ладно тогда, говорит, спи, давай, Дорошенко. Постоял, постоял Онищенко, и ушел. А я чуть не умер там, думаю, вдруг вернется и поднимет меня, я же в трико и в кедах. Все тебе доказательства, вот они! Лежу, затаился, и жду, как сурок в норе, когда комбат уйдет. Так и не дождался, чуваки, уснул. Перенервничал, видать, сильно. Дежурный, молодец — Мишка Мороз! — не подвел, всё получилось как по нотам. Но я перетрусил, тогда, чуваки, как пацан в директорском кабинете.

— Ещё бы!

— Онищенко, это, падла, не подарок. Молодец мужик!

— Ну, хохма!

Ха-ха-ха…

— А как ты, Ара, туда попал-то, в парк этот?

— Да я и не собирался вовсе. Я к Ленке, за забором, в общагу, на пять минут всего, после одиннадцати и заскочил. Поздравить хотел, и все такое — у нее день рождения был. А мне говорят, она ждала тебя, ждала, и в парк на танцы ушла. Сказала, пусть Артур, если хочет, туда и приходит. А я всегда хочу. Вот и… А как иначе? Поздравил, в общем!..

Мы весело смеемся, радуемся за Артура… как за себя! Молодец, Ара! Повезло!

А он привычно достаёт гитару, широким движением, чуть небрежно, резко берёт вступительный аккорд. Гитара, проснувшись, громко и с удовольствием отзывается всеми своими чувственными струнами на призыв возвышенной души. Но мы, слушатели, с испуганными лицами с опозданием глушим взвившийся ля минор.

— Тсс-с!

— Чш-ш-шь!..

— Дежурный по полку… услышит!

Замерев, вслушиваемся в ночную сонную тишину. Вроде все спят, всё тихо. Ара, округлив глаза, пятерней взъерошив свои короткие волосы на круглой голове, смешно сморщив нос картошкой, выразительно артикулируя губами шёпотом начинает.

Лишь только подснежник распустится в срок,

Лишь только приблизятся первые грозы,

На белых стволах появляется со-ок,

То плачут бер-рёзы, то плачут бер-рёзы…

Это не березы плачут, это мы плачем. Это мы бредём наугад, храня память о родной стороне, о своем доме, куда мы должны, непременно должны скоро, совсем скоро вернуться. Эх, хороша песня! Она про нас, про музыкантов, про всех-всех сейчас солдат. Поём шепотом, с чувством, от души, как могут петь молодые ребята, стосковавшиеся по материнской заботе, ласке, нежности и любви. К тому же подогретые французским коньяком — а французы, говорят, толк в коньяке знают…

Артур меняет тон песни.

Ну что тебе сказать про Сахалин? — Чуваки!

На острове нормальная погода. — Кто не верит?

Прибой мою тельняшку просолил, — Глянь!

И я живу у самого восхо-о-да.

А почта с пересадками летит с материка

До самой дальней гавани Союза…

Обрывает песню.

— Ребята, а поехали ко мне на Сахалин…

— Сейчас?

— Ага, Генка, прямо щас… — Артур весело ерошит Генкину прическу. Она у Генки короткая, с маленьким чубчиком, как у школьника начальных классов. — На дембель, конечно. А что? Мать моя будет рада. Работу найдем… и все остальное. Поехали? У нас интересно. Сахалин, чуваки, это вам… — широко раскинул руки в стороны, но не найдя подходящих возвышенных слов, потряс ими для убедительности, как бы демонстрируя восхищение на вес… — И море рядом. Буровые там всякие, корабли, чувихи и прочее. Пашка, друг, поехали?

— А что? — не возражаю я, мне вообще всё сейчас нравится и предложение. — Может, все вместе и рванем?

— А жить где? — кривясь, интересуется Валька, как подножку ставит.

— Что жить, что жить? — ни секунды не раздумывает Ара. Решительно рубит рукой воздух. — У меня вначале поживем, а там разберемся.

— Ну… А что! Можно… Только домой съездим, отметимся и всё.

— А учиться? — вспоминает Генка. — Мне же в цирковое поступать нужно.

— А мне в Гнессинку. — Вторит Валька Филиппов. — Дирижёр характеристику и направление даёт. Я уже и документы готовлю.

— Да? А ты, Паш?

— Я? Я пока не знаю. Да и Светка здесь.

— А что Светка… Светка? Светку с собой заберём. Хочешь, я с ней поговорю?

— Да я сам.

— Ну вот и добро, чуваки, мы с Пахой решили — всё, едем. А вы будете к нам приезжать.

— Или вы к нам.

— Ко мне в цирк! — уточняет Генка.

— Годится. Замётано! — ставит точку Артур.

— Пашка!..

— Валька!..

— Артур!..

— Генка!..

Уткнувшись головами друг в друга стоим, обнявшись за плечи.

55. Как рвутся струны

Я в увольнении. Под ручку со Светланой не спеша иду по центральной улице города.

Мы уже посидели в кафе-мороженое, съели по две порции. Уже прошлись по парку над Амуром, сейчас идем на площадь, к центральному фонтану. Светлана, совсем непривычно для меня, но очень приятно, торжественно, как ходят только супруги, держит меня под руку. Я чувствую её руку, её плечо, иногда бедро и развевающиеся от легкого ветра светлые её волосы. На ней бежевая короткая юбка и легкая яркая цветная блузка, белая дамская сумочка на длинном ремешке и белые туфли на высоком каблучке, на шее повязан светло-кофейный газовый шарф. Всё изящно, со вкусом, всё подчеркивает молодость, обаяние, и её красоту. Она, легко и празднично цокает каблучками, а я, вслушиваясь, стараюсь мягко ступать кирзачами, не нарушать гармонию.

Мы, наверное, не плохая пара. Прохожие с приятными и одобрительными улыбками смотрят на нас, иногда провожают глазами. Светлана очень эффектна, я это вижу. Еще я замечаю, что это видят и другие, особенно мужчины, и вижу — как они это видят! Мне это не нравится. Очень не нравится! Я ревную. Да, я её ревную! C первого дня встречи.

Сейчас нам весело, у меня очень хорошо на душе, чудесное настроение. Я всегда очень хорошо себя чувствую, когда вижу и слышу мою Светлану, и когда она рядом со мной. Когда её нет, я переживаю, нервничаю, жду и ревную. Да, ревную. А что?

Патрули нас не останавливают — старика в увольнении всегда видно. К нему доколупаться трудно, у него всегда всё в порядке, на то он и старик! Я — такой сейчас… Чуть расслаблено отдаю офицерам честь. Слева, прижимаясь ко мне плечом идет Светлана, тоже кивает головой, здоровается с ними, как жена. А все так и думают, наверное.

— Паша, тебе хорошо со мной?

— Да, очень… А тебе?

— Очень! очень! очень!..

Незаметно поглядываю на часы — её, кстати, подарок! — всего три часа в запасе! Как быстро время летит, кошмар!

— А вон ещё офицеры идут… — тихонько предупреждает Света, чтоб я не забыл поприветствовать. Я однажды забылся, так вот шел со Светланой, и меня, при ней, минут пять воспитывал один нервный майор, с интересом разглядывая Светлану.

— Вижу!

Светлана очень смешно и трогательно тоже научилась меня приветствовать при наших встречах:

— Товарищ сержант, разрешите вас… — бодрым голосом, как старшая пионервожатая на линейке, улыбаясь, рапортует прижав руку к виску, — поцеловать! — И сразу другим голосом, нежным-нежным, который на меня действует, как исцеляющий и расслабляющий бальзам одновременно, добавляет. — Очень соскучилась, потому что! — И бросается мне на шею. — Пашенька! Мой Пашенька!..

Мне очень нравится слышать её голос, нежные интонации в нём, видеть её, чувствовать её. Наверное, я её люблю… Последнее время и не только во сне, мои мысли и чувства полностью заполнены ею. Я… Что такое?..

…Иду один?!

Без Светланы!

Только что шли вместе, и вот я уже один иду!!

Светлана неожиданно отскочила от меня метра на два в сторону и идет, как ни в чем не бывало одна, будто одна гуляет. Что случилось? По инерции, еще пару шагов продолжаю идти вперед — без неё! — потом останавливаюсь… Не могу понять: что с ней случилось? Что такое? В чём дело? Поворачиваюсь в ту сторону, чтоб окликнуть, спросить… В этот момент Светлана тоже остановилась, а к ней, в это время, навстречу подходят трое парней в темно-синей форме летчиков гражданской авиации — «Аэрофлот». Она им радостно и приветливо улыбается.

— Привет, мальчики. — Слышу её радостный голос.

Они ей:

— О, Светик! Здравствуй, красавица наша! А ты что это?.. — Насмешливо кивают головой в мою сторону. — С солдатиком…

— Ну, что вы! — вдруг слышу, она их перебивает. — Нет, конечно! А вы это куда, ребята?

— А мы к Степанычу, в гости, к командиру. Пошли с нами!

— Нет… пожалуй, ребята. Не могу.

Меня как током пробило! Как кипятком ошпарило! Ей стыдно было признаться!.. Стыдно за себя!.. Ей перед ними стыдно!.. За меня!.. За мою солдатскую робу… За мои сапоги, мой вид, мои сержантские лычки, моё образование. Оказывается — ей — за нас! — стыдно!!

— Умм-м!! — У меня все похолодело в груди… и оборвалось.

В висках застучали какие-то молоточки… Краски вокруг померкли… Звуки угасли… Сильно разболелась голова… Ещё и дрожь какая-то в руках и ногах появилась! Чувствую, мне нужно или идти, или я что-нибудь здесь сейчас натворю. С трудом сдвинул чугунные ноги. Иду дальше как робот… Ничего не вижу вокруг, не слышу. Иду! Ничего… мне… теперь… не нужно. Я облажался! Облажался! При всех! Она… на меня… плюнула! Плюнула!! А нечего было в своей робе… соваться! Светлана!.. Светлана, как же так? Как же?.. А что, разве ты не знал, как к солдатам девчонки относятся? Не знал, да, не знал? Знал, знал, конечно, знал! И видел! И что?.. Купился на её улыбки? На её подарки? Доволен теперь, доволен? Дурак! Дурак! Дурак, ты! Нельзя им верить… Никому нельзя верить! Никому! А я так уже было…

Кто-то камнем повисает у меня на левой руке, останавливает. Поворачиваюсь. Передо мной расширенные, в слезах, глаза Светланы.

— Паша!

— Уйди! — Зло стряхиваю её руку. Она опять повисает на руке.

— Пашенька! Прости меня!

— Уйди, от меня, я сказал! — У меня всё клокочет в груди. Я еле сдерживаюсь, чтобы не ударить её.

— Ох, прости! — Громко, в голос взвывает Светлана, хватая меня за рукав. — Прости! Я не знаю, как это получилось. Сама не знаю… Прости, Пашенька! — Рыдает.

Я иду как на протезах, тащу её за собой по улице, как гирю, чуть не волоком. Тоска, смешиваясь со злостью, яростно бурлит во мне, рвётся наружу. Вместе с тем, я захолодел, стал как каменный. Мне никто не нужен! Никто… не нужен.

— Уйди отсюда!

— Пашенька!

— Иди к своим летчикам. Иди, я сказал! Ну!.. — Рывком выдергиваю свою руку, она спотыкается, шатается… — Я тебя ненавижу! Ты поняла? Лучше уйди от меня!..

Прохожие, кто с возмущением, кто с любопытством замедляют шаг, останавливаются… Пытаются понять — в чём дело? За что солдат обидел девушку? Такую милую и хорошую. Почему она плачет?

— Эй, сержант! — передо мной возникает какой-то офицер. — В чём дело? Почему девушку обижаете?

— Не ваше дело! — обрываю его. Мне сейчас всё пофиг. Меня сейчас лучше не трогать. Не дай бог, кто меня сейчас пальцем тронет!..

— Может быть патруль позвать, а? Девушка, что он вам сделал? Что?

— Нет, нет! — рыдает она. — Это я виновата. Не трогайте его! Он не виноват! Это я!.. Я во всем виновата!

— Все равно нехорошо, товарищ сержант… Надо пожалеть девушку, чтоб не плакала. Не плачьте девушка, не плачьте…

Мне плохо. Мне очень плохо. Меня так больно ударили…

От остановившейся неподалеку милицейской машины к нам подошли два милиционера, тоже сержанты.

— В чем дело, командир? Почему девушка плачет? Обидел?

Светлана бросается мне на защиту, закрывает меня собой.

— Это я его обидела. Он ни в чем не виноват!

Они подозрительно, и вместе с тем сочувственно смотрят на меня.

— Что такое, сержант?

— Мне в часть надо. — Едва произношу…

— Ну, это запросто. Поехали. А вы девушка не плачьте, он потом простит. Подумает и простит. Точно. — И обращаясь к собравшимся зевакам, приказывает. — Всё, граждане, расходимся, расходимся! Нечего тут стоять, не цирк. Проходим все, проходим. Поехали, сержант.

— Паша! Паша! Пашенька!..

Я иду не оборачиваясь. Я… Её… Видеть… Не могу!

Боль и обида тяжелым грузом давит на плечи, гнёт голову. Впору самому разрыдаться.

— Пашенька!!

В милицейском уазике противно пахнет бензином, кожей, грязной и потной одеждой, мочёй, табаком, винным перегаром. Кого возят, тем и пахнет — мусоровозка, в общем.

— И что, так уж сильно обидела? — спрашивает один, хлопая дверцей и запуская двигатель. — Изменила, что ли?

Я молчу. И этот ещё туда же…

Громко хрипит рация.

— Знаешь, сержант, я когда срочную служил, у меня тоже случай был…

— Серёга, не доставай парня, видишь ему не до того.

— Ну, ладно, ладно. Эй, сержант, да не переживай ты так сильно за них. Бабы, они знаешь… И не такое в жизни бывает! Тебе куда, на Ленина?

— Да, — киваю головой, — на Ленина.

— Пое-ехали!

И начались черные денечки.

Первую неделю, меня каждый день, вечерами, требовали на КПП. Светлана приходила каждый день и ждала там. Сердце моё разрывалось — кто б знал! — просто на части. Я переживал! Я сильно переживал, но не мог с места сдвинуться, не мог простить ей. Конечно, не выходил к ней. Меня в голос, и по-одному, воспитывали наши ребята. «Пашка! Паша, ты пойми, дурья твоя башка, что бы она не сделала, её нужно простить, понимаешь? Обязательно простить, потому, что она… хорошая. Ты вот здесь сидишь, сейчас, спокойный такой, как истукан, а она там, одна и плачет. Да-да, плачет! Из-за тебя, между прочим, плачет. Ты понимаешь? Эй, ты не слышишь, Пашка, что тебе говорят, да? И, к тому же, понимаешь, сигареты у нас кончились все».

Помдежи по части, чуть ли не в лицах передо мной изображали, как она там ждёт и переживает, и очень хочет меня видеть. Только меня. Рвали мне сердце. Даже дирижёр, майор Софрин, и тот заметил мое «убитое» состояние и высказался:

— Женщины, товарищ Пронин, иногда могут себе позволить… понимаешь, такое-этакое выкинуть, что… — чуть подумав, кисло сморщив лицо, с глубоким сочувствием поясняет, — ну, бабы ж, Пронин, что ты хочешь! — Но заканчивает все же достойно. — Но мы, с тобой, Пронин, мужчины, и должны их… понимать и, понимаешь, прощать. Да!

Ни черта себе, — понимать! Никого я не буду прощать! И никого мне не надо! Пусть идет к своим лётчикам… пусть. Всё!

Вторую неделю я просто прятался, благо — подразделений много. У Бульки в мастерской, например. Он, молоток, советов не давал и дурацкие вопросы не задавал, не царапал мне душу. Молчал себе и сопел в тряпочку, морщил лоб и щеки, как всегда вымазанные краской.

Третью неделю — она приходила уже через день.

На четвертой неделе мы уехали на десять дней в командировку. Вот в командировке я очень сильно затосковал по ней… Очень сильно тосковал и рвался в часть. Очень хотелось узнать, приходила ли она ещё, ждёт ли. Но, вернувшись, не пошел выяснять. Что-то у меня в груди выгорело, отгорело. Хотя и болит ещё очень. Очень!..

Ребята тоже переживали за меня. Светлана нравилась многим. И они видели наши отношения и, не без основания, считали, что у нас уже всё решено, что всё в порядке: к свадьбе дело. Да и к разным подаркам её привыкли. А отвыкать от хорошего всегда очень трудно — я их понимаю! Очень еще переживали ребята, что я, дурак, лучший её подарок, на свой день рождения, модные плоские, позолоченные наручные часы «Слава», в сердцах, разбил о кирпичную стену в каптерке, а свитер Бульке подарил. Всё, что было её, я или роздал, или выбросил. Хотя, сильно переживал. Как кусочки сердце выбрасывал.

Больше она не приходила.

А я ждал…

Да, ждал.

Ждал…

56. О «птенцах», сверхсрочниках и дембелях

Третий год… Уже третий!! Скоро, скоро уже и дембель. Наш дембель. Мой дембель! Кто бы знал, какое это сладостное слово и какое ёмкое понятие — дембель. Как пропуск, как заветный ключ, как спасительное выздоровление, дороже любого лотерейного билета. Только теперь, я очень отчетливо понимаю, как много может значить это слово. Только что был как птенец в яйце, ничего не видя, не слыша, не имея права голоса. Теперь наполовину уже вылупился, пробил брешь, высунулся, вроде уже чирикаешь. Ещё чуть-чуть!.. И вот уже стряхнул лапками ненавистную скорлупу куда подальше, и летай себе, Вася, пожалуйста, сколько хочешь. Такие вот, примерно, чувства. Дембель, Свобода — близнецы и братья, по-нашему.

Старшина уже и смену набрал. Пришли молодые музыканты. Молодые пернатые. Правда, не все птенцы явно от куриц, есть и с задатками будущих орлов. Их видно, они различимы: и взглядом, и осанкой, и задатками норова. Интересно на них смотреть, интересно наблюдать за ними. Ходят, неумехи, с открытыми ртами, зашуганные ещё там, в учебке. Постепенно распрямляются здесь. С интересом и опаской присматриваются к нам, к дембелям, ко всему здесь увиденному и услышанному. Их состояние я хорошо понимаю. Такое в школах они, конечно же, не проходили. Этот стресс надо ещё как-то пережить. Нужно время, терпенье и мужество. Я это знаю, помню. В глазах и лицах вижу растерянность, страх, покорность и, то же самое, как и у нас когда-то, удивление, — зачем всё это? за что? Они уже в полной мере почувствовали на себе, что это за почетная обязанность на них вдруг свалилась. Да, братцы, тут, вам, за забором, голимая повинность и никакой тебе патетики. А если повинность, значит, придется терпеть её, родимую, куда ж деваться! Есть уже и оценочные проблески, по крайней мере, у некоторых. Это тоже естественно, столько риторических вопросов сейчас возникает. Но, в общем, пацаны ещё. Как разбалуются — пыль столбом, дым коромыслом! Носятся друг за другом по оркестровке, забыв про всё на свете, верещат, как школьники пятых классов на переменке. Тогда лица у них становятся нормальными, светлыми, как вчера дома, как там, на гражданке.

Я стараюсь их не гонять, пусть себе веселятся, а как вижу, что загрустили, я их быстренько за инструменты усаживаю: «Всё-всё, успокоились, садимся за инструменты! Всем заниматься, всем репетировать…» От этого двойная польза: и в оркестр быстрее войдут, и о доме на время забудут. Всё служба легче переносится. Кстати, и в роте они у меня под защитой, не даю в обиду. Я же сержант. Как-никак командир. Пусть и младший. Но для них и для других солдат, я — старший.

Именно мне на смену, баянисту, пришел Мишка Кротов, из Читинской области. Круглолицый, тоже высокий, крепкий, увальнистого вида парень. На деревенского похож. Но, в отличие от меня, уже успел окончить музыкальное училище, и хорошо подготовлен к консерватории! Уже подготовлен. Это здорово! Несмотря на его большую лапу — пальцы рук — техника у него на баяне — дай боже! Можно только позавидовать… Мне так уж точно. Молодец, пацан. К тому же, веселый. Любит анекдоты рассказывать. Хороший парень. Я доволен — хорошая мне смена пришла. Его родственники уже приезжали, передали нам несколько партитур его готовых концертов для баяна с оркестром. Виртуозные штучки, надо сказать, очень красивые и сложные. Сейчас мы с ним упорно репетируем. Интересно стало, занятно. Но как же они там, молодые, вижу, на гражданке, далеко от меня вперёд ушли!.. Вернее, это я очень сильно отстал от них за эти почти три года. Глядя на игру Мишки Кротова, понимаю, если сейчас на гражданке все так играют, как он — мне там делать нечего. Работу по специальности я точно не найду. Кстати, а какая у меня сейчас специальность-то? Хороший вопрос, прямо в яблочко. Даже не знаю что и ответить!

Оркестровая жизнь, меж тем, идёт своим чередом. Дудим, раздуваемся, репетируем. Играем и марши, и танцевальную музыку и классику. На конкурсах военной оркестровой музыки участвуем. Второе место в округе заняли и третье по своим войскам. Благодарности, грамоты. Это внешняя сторона проблемы. А так, если посмотреть, с внутренней стороны: шагаем, поём, участвуем в праздничных мероприятиях, держим на своих плечах внештатный ансамбль песни и пляски. День за днём, день за днём уверенно движемся кто — куда, а я теперь точно к дембелю!

Меняются концертная и оркестровая программы, растёт исполнительское и сценическое мастерство, расширяется география поездок ансамбля, увеличивается зрительская аудитория. Уходят, приходят срочники, не меняются только сверхсрочники.

Сверхсрочники, после работы, неизменно, из года в год, втихаря, глотают вино или пиво. Утром на репетициях таращат друг на друга и в ноты мутные глаза, дышат противным перегаром. В любой свободный день, скучковавшись, рвутся куда подальше, на рыбалку или в кабак, лишь бы не дома быть, рассказывают анекдоты и разные хохмы. Стреляют друг у друга деньги и курево. Часто ночью уходят из дома — как бы — по тревоге, — на самом деле, поодиночке или группами, «воюют» где-то, в чьих-то чужих, тёплых постелях. Тут, в общем, понятно, армия — дело молодое! Регулярно, шумно и с энтузиазмом, отовариваются пайковыми — тушёнкой, сахаром, маслом… Каждый год получают новые хромовые сапоги и разную другую военную одежду. Гораздо чаще получают черные трусы, носки, синие майки, отрез толстого материала на портянки, носовые платки и, что-то ещё там. Потом не знают куда это все выгодно сбыть…

Некоторые, и не скряги вовсе, в третий раз, подбив старые сапоги, очередные новые, вместе с другими непроданными, стараются где-нибудь все-таки толкнуть. Подзаработать. А сапожные мастерские, чистую, новенькую, свежую кожу хромовых сапог — вот, гадство, жалуются сверхсрочники друг-другу, не берут, козлы! Не берут тебе и всё тут! Этого добра, говорят, в городе уже завалом. Не они одни, оказывается, в округе хромовые сапоги получают. Там еще и, извините, офицеров уйма, тоже пасутся. И на барахолке цены поэтому дают низкие. Обнаглели барыги, понимаешь, совсем обнаглели, сволочи! Сверхсрочники всерьез расстраиваются. Что делать?.. Барахла много, а денег нет. Тут кто угодно расстроится. В общем, что говорить, много у сверхсрочников проблем. Много.

Они живут отстранённой от нас, срочников, отдельной своей взрослой, наполненной разными событиями и приключениями, полнокровной мужской жизнью. Отработав положенные часы в полку, легко и с удовольствием, подхватившись, убегают — до следующего утра или до понедельника — за ворота, на волю. Там, шустро сбившись в малые духовые составы, играют на халтурах — на «жмурках» называется. Потом достойно — правильнее сказать, уж как получится — обмывают всё это, на тех же поминках. Деньги, торгуясь и убеждая заказчика в высоком художественом качестве, берут как за полный оркестровый состав, но всегда авансом.

Халтурные башли, деньги, то есть делят между собой не поровну, а по музыкантской справедливости, по специальной шкале, по «маркам». Трубы, например, одна ставка, а тарелки, например, другая — существенно ниже. Но это гражданским совсем не важно. В такой траурный момент, для них, Шопеновский марш звучит одинаково трагично, хоть в двадцать дудок его играй, хоть в одну. Это важно музыкантам. И они это знают, и с денежным неравенством мирятся. Мирятся потому, что такой халтуры для них, в субботние, воскресные и другие дни, бывает много, только успевай разворачиваться, город-то большой! Из усеченного состава часто приходится делать еще один. Тогда возникает проблема с барабаном — его нужно где-то на стороне занимать. Один барабан, естественно, не дают, а только с музыкантом. Значит надо брать с чужаком или своего срочника переодевать, а потом и на поминки его с собой тащить, вернее, с поминок тащить — не уследишь же. Нет, срочников лучше не брать, опасно. Лучше уж чужих брать. Так и делают.

Обычно это сам руководитель какого-нибудь самодеятельного духового оркестра, без разницы какого Дома культуры. Так брать или не брать? Да, хрен с ним, пусть идет, не пойдёшь ведь без барабана. Всем подработать охота! Главное, халтуру не сорвать — башли же! Вопрос закрыт — наливай, в смысле поехали… Аранжировку срочно подгоняют под получившийся состав. Главное, чтобы труба была — основную тему вести, потом, что-нибудь из альтов, лучше из теноров, баритон бы хорошо, туба и обязательно барабан с тарелкой. Чтоб было жалостливо, громко и с тарелкой. Нормальный минимум. А иначе как?

Обычно времени на такие сборы у военных музыкантов всегда в обрез. Но, опыт и хватка позволяют выкрутиться из любой ситуации — деньги-то уже — аванс — получены! Значит, всё создается быстро, оперативно, и по-военному надежно! Сверхсрочников серьезно беспокоят только гражданские духовики — «хлеб» порой отбирают, черти! Но, как говорят сами сверхсрочники: «Тут не надо «хлебалом» щёлкать, и все будет тип-топ, ага!» И если бы не эти долбанные наряды в полку, которые полезное для халтуры время отнимают, всякие там разводы, строевые, концертные поездки, они бы из халтур и не вылезали. Были бы при больших башлях и нос в табаке. Железно!

Вот такая вот, понимаешь, у музыкантов трудная служба, не сахар! Ей-ей!..

Армия… Армия… Армия!

А мы, старики, дембеля, то есть в любое свободное время качаем «физику». Ударными темпами развиваем мускулатуру тела гантелями, гирями, штангой и прочими подручными армейскими спортивными снарядами. Нас в полку не много, но и не мало. Одна треть, где-то, когда и… А, не важно. Все здесь. Кто — где. Готовимся на гражданку. Мы хорошо понимаем, пусть умом отстали, в смысле, время потеряли, зато «физика» у нас будет в порядке, даже лучше, чем раньше!.. А что тут еще в полку можно делать? Пока смена растёт там, натаскиваясь в роте, время-то надо чем-то занимать, правильно? Так, из поколения в поколение поступают все дембеля и некоторые, со спортивным уклоном, салаги.

Чтоб «дыхалку» подтянуть, обязательно бегаем по утрам кроссы. О, кроссы! Кроссы, это обязательно. Ни свет, ни заря, каждое утро в шесть ноль-ноль, как штык, при любой погоде, причём, добровольно. Нет, не в солдатской робе и сапогах — издеваетесь? — вполне цивильно: в трико или спортивных трусах, майках и кедах. У нас всё, как там, на гражданке… И бегаем не в части — там бегает молодежь и салаги, для нас там места мало. Мы бегаем с выходом в город, далеко по бульвару, до реки Амур и обратно. Бегаем вместе со спортротой или индивидуально, получив на это специальное начальственное разрешение. Дембелям это и не трудно получить-выпросить. Мы, дембеля, «заму-по-физо» любую наполняемость на третьем году службы даём, по любым видам спорта. По лыжам, — пожалуйста. По биатлону — уже стреляем. По штанге — кряхтим. По волейболу, футболу, тут вообще запросто. По самбо — ща, потренируемся… Подсечка, бросок, хлобысь его об маты… Потом, вдруг, тебя туда же, и тоже неожиданно — бабах. «Ох, ты ж, ёшь твою в корень, как больно-то рёбра, отбил всё, кажется. Хухх!.. Оох!.. Ладно, пройдёт. Посижу, отдышусь пока, и пройдет… Нет проблем!» Куда надо, короче, туда и «могём». Была бы заявка. А он, «зам-по-физо», нам за это — индивидуальный бег по утрам! выходы на тренировки в городские спортивные общества! поездки на военно-спортивные сборы! на соревнования! Пожалуйста, ребята! Нам, дембелям, «а хоть куда, а хоть в десант!..», лишь бы в части не сидеть, дурью здесь не маяться. Он — нам, мы — ему. Нет, говорю же проблем.

Главное, приглядываемся к «гражданке», приноравливаемся к ней… Чай, три года уже прошло, почти одичали в своих — раз, два… левой, правой!

Ну-ка, солнце, ярче брызни

Золотыми лучами… ля-ля-ля!..

Нет, я не «сдвинулся», это наш девиз такой, солнечный. Много загораем потому что на солнце. К спортивной фигуре мы обязательно должны иметь красивый загар — все, как один. А как же? Для дембеля красивый загар — полностью черный цвет по всему телу, без просветов — это норма. Поэтому, лежим на суконных одеялах, на чуть покатой раскаленной крыше какого-нибудь одного из дальних складов полка, с утра и до вечера, часами. Или спим там, или читаем разные художественные книжки, журналы: «Техника молодежи», «Наука и жизнь», «Вокруг света», «Знание — сила», «За рулем», «Юность», «Пионер», «Крестьянка», «Колхозница», «Огонёк»… Да все, какие есть в библиотеке, с неудовольствием поглядываем на тучки — мешают загару. Заслоняют же, бестолковые, понимаешь, солнце, ёшкин кот! Понимать же ж надо. Пошла, туча! Пошла, на хрен, отсюда!..

Мы не сеем и не пашем, а валяем дурака

С нашей крыши членом машем, разгоняем облака!..

Ничего смешного или дурного, это наша обычная дембельская речёвка теперь. Все дембеля, привстав, прикрыв глаза ладошкой от яркого солнца, с тоской, либо наигранной радостью, провожают каждый взлетающий над нами пассажирский самолет. «Скоро… и мы. Ой, скоро… Да!.. Ириктивный тапочек! О!..» Загараем, пока.

Важно, салаг-корефанов к себе на крышу не допускать. Демаскируют. Ротный, либо какие другие офицеры из полка или дивизии, не разобравшись, могут иной раз и шум поднять: «Как это?» «Почему это вы здесь?» «Почему это вы не в роте?» «Что это такое, понимаешь?..» Но спокойная реакция обуглившихся на солнце тел, дает понять: прокол, та-ащи командиры, это дембеля, зря клювом щелкали! Теперь офицерам нужно сделать вид, что искали салаг и каких нахальных молодых, ага. «Не заходили сюда, нет?» В том смысле, что извиняйте, ребята, ошибочка вышла! Загорайте. Главное теперь, красиво уйти. И уходят.

В столовой у нас тоже проблем нет. И белый хлеб тебе с маслом, и сахар от души — салага-хлеборез дело туго знает. И на раздаче тебе — всё объемней и мясистей. Тот же компот или какао, например, всегда от пуза. Дембеля и едят не так: степеннее, не торопясь, вволю. А куда теперь торопиться, до дембеля-то, глянь-ка, парень, сколько на календаре денечков-часочков осталось? То-то! Уже и рукой подать! У нас каждая минута сосчитана и на учете, всё уже почти и съедено…

На весы в санчасти встанешь — о! — одно удовольствие — растёт. Вес, говорю, растёт! Три года назад в полк пришёл, смешно сказать, пятьдесят один кэгэ — заморыш! Сегодня встал — восемьдесят три! Ну, как? Нормально! Вопрос. С чего бы это, казалось, одни каши, да супы. А вот, поди ж ты, и мышц гора, и веса тонна. Загар надежно прилип, и энергия отовсюду прёт! Хоть отбавляй.

А я здоров, к чему скрывать,

Я пятаки могу ломать…

А я недавно, головой, ля-ля, ля-ля!

Опять же, письма из дома к концу службы пошли косяком, тревожат душу. Нет, не от мамы, тут письма идут регулярно, тут святое. От девчонок?! Хха!.. Заметьте, что интересно, на первом году писем было море, просто пачками писем роты заваливали. Письма приходили в основном от девчонок, причем, почти всем. Ну, понятно почему. На втором, и весь год, как обрезало — вакуум-пусто! — вообще от девчонок нет писем, представляете? Вообще! Ни одного! Редко уж кто получал, только, говорю, из дома. Забыли нас все, напрочь забыли. У всех солдат так. А вот в начале третьего года, особенно к концу службы, три девчонки, у меня, например, целых две, вдруг вспомнили, и сейчас, соревнуясь, принялись обстреливать письмами. И ох, тебе, и ах, тебе, понимаешь! И всякие там разные страсти-мордасти: и милый, и родной, и любимый. Во, как! Интересное кино. А я их и не помню, честно говоря совсем, не помню. Спрашивал у ребят, у всех дембелей так же. Почему так? Кто знает?.. Да ладно-ладно, и мы знаем, и нам понятно, замуж хотят потому что, вот и вспомнили. Смеёмся над этим между собой. Ну, отвечаем иногда. Делать же, говорю, больше нечего.

Армия… Армия, армия!

57. Развернись плечо, размахнись… Учения

В полку важная новость: дивизия собирается проводить какие-то серьёзные плановые учения. Тревожная новость. Наш полк задействован полностью. Нам, срочникам, естественно, об этом стало известно загодя. Где прямо, где косвенно, мы уже, в главном, в курсе — нас ждёт какое-то разворачивание с выездом. А это значит: ночью вскакиваем, куда-то бежим, потом едем, потом в противогазах ползаем, конечно, стреляем… Что еще? Да, чуть не забыл: не спим, наполовину голодаем, туалет в кустах, вода из фляжки, комары да мухи, и всё такое прочее. Нервотрёпка, в общем.

Уже и подтверждение этому есть: авторота срочно свечи зажигания на двигателях машин местами меняет, борта свежей краской малюет, номера трафаретит, запаски клеит, тенты на стойки кузовов натягивает. Из-под навесов спешно выкатывает НЗ-эшные машины: хозяйки, кухни, бэтээры. Водители, бедняги, до поздна и в темноте, грязные как черти, слесарят под ними с противогазами на боку. Булька, художник наш и тот занят, со своим подмастерьем, «молодым», всякие разные таблички штампует: «В машине не вставать», «Осторожно мины», «Пункт регистрации», «Проход», «Медсанчасть», «Люди», и тому подобное. Пачками. Взвод «хозо», словно юные туристы перед походом, палатки на ветру сушит, где и штопает. На складах усилился характерный шум: срочно сортируют комплекты продуктов «НЗ» — учебный, боевой и прочий запас, на «годный», «негодный», «пойдет». В штабе полка так же крепко пахнет духами, хорошими сигаретами, тот же скрип хромовых сапог, скрежет резко отодвигаемых стульев при виде входящих очень-вышестоящих офицеров, тот же многоголосый шум клацающих пишущих машинок, трели телефонных звонков, так же резко и коротко звучат команды, но дыма заметно прибавилось. Сигаретного, естественно. От того работа выглядит еще боевее, боевитей… Суетистей, точнее сказать.

Сверхсрочники тоже готовятся. С видимым, но сдержанным раздражением, оповестили своих домашних о больших внеплановых! возможно многодневных! боевых учениях! с отрывом от дома! от любимой семьи! Для усиления неотвратимости своего отсутствия дома, добавив сердитое, мужское: «Мать-иху-ити!» Выразив этим высшую степень своего отрицательного отношения к планам командования, по поводу предстоящей полевой холостяцкой жизни, и вообще. Кое-кто из них, с сожалением, вынужден был оперативно отменить — «ещё до того, до того!..» — свои запланированные учения, так называемые вылазки на рыбалку, например. В этой связи, прикрываясь рукой, мягко мурлыкающим голосом, пообещал кому-то в телефонную трубку: «Да, конечно, моя лапочка, сразу же, по-возвращении из командировки… Нет, тут же немедленно… да, обещаю, а как же… И я тоже… и я туда же… Да-да, и я сто раз… Целую!» И все такое прочее. В общем, перенёс рыбалку на несколько отдалённое время, предусмотрительно подкормив место.

Некоторые холостяки и к ним примкнувшие, наоборот, зная, характер полевой жизни, перестали ночевать по месту своей постоянной прописки, и на каждый вечер, посыльному сообщали новые свои замысловатые городские, и пригородные географические координаты. Торопились голодные, теряя силы, в темпе мазурки, отрывались, набираясь женской ласки и впечатлений, будто медведь в зиму. Посыльные, вчитываясь в новый, наспех нарисованный маршрут оповещения, озадаченно чешут «репу», в смысле затылки: «Ни хрена, себе, иероглифы получились! Где такая улица, где такой дом? Как тут искать?..» Но не возражают. Посыльный с удовольствием поболтается по ночному городу в поисках адреса, ему-то что? Ему сказали — он поехал! Пока искал — уже утро! Приехал, а там и ученья того… тю-тю. «Скончились», в смысле. Пусть потом разбираются, кто — какие адреса даёт. Он не виноват.

Кто там у нас ещё остался? Срочники.

Да-да, конечно, срочники.

Срочники-срочники…

Ну, что срочники, что? Что срочникам-то готовиться? У них же всё на себе. Правда, из ружпарка кое-что по тревоге заберут, чтоб проветрилось: котелок с ложкой, автомат, каску, лопату с противогазом прихватят, подсумок под гранаты… скатку шинели хомутом, тощий вещмешок. Что еще? Да, фляжку — чуть не забыл! — затхло пахнущую. Вода в ней — противней-противного, хуже не бывает! — но без воды никак. Еще что? Мелочь всякую. Главное, едой бы какой запастись впрок: печенье бы там сладкое, пряники какие, сухари, просто хлеба. Это бы хорошо, да! Вот тогда бы и ладно. Тогда бы и черт с ним, с этим разворачиванием. В первый раз, что ли!

Армия… Армия… Армия!..

58. Если б не эта авторота…

Подняли полк по тревоге в пять утра. А можно бы запросто и в четыре или, например, в шесть, но подняли в четыре. Почему именно в четыре? А вот, командирские расчёты, расчёты. Тактические, причём.

В четыре утра в полку — и в некотором радиусе по округе — обычный вселенский шум, спешка, сутолока. Но собрались сверхнормативно быстро (всё ж было известно!), построились, проверились, погрузились в выстроенные в колонну машины. Вокруг всего этого — чистенькие, аккуратненькие офицеры суетятся, как всполошенные квочки вокруг стаи цыплят, перед надвигающейся бурей. Не на шутку беспокоятся: всё ли взяли, все ли сели, не упустили ли чего, не подвели бы… Главное — не подвели бы! Слышны отдельные команды старших офицеров и вопросы: «Так! Кто здесь старший?.. Докладывайте… Так, понятно. А здесь?.. А там? Вы всё лично проверили, всё?.. Хорошо! Та-ак!..»

Пока собирались уже и рассвело.

Погода тёплая, но явно намекает на дождь, просто пальцем тычет… Правда, небо пока только ещё хмурится. Естественно, нахмуришься тут, такой шум внизу!..

Офицеры, один за другим оббегая машины, заглядывают в кузова, опять пересчитывают, сверяются со своими записями. Солдаты втихаря курят в рукава, примолкнув в кузовах, тесно прижавшись друг к другу, дремлют. Ждут.

«Водителям еще раз передайте приказ, — доносится где-то от головы колонны, — интервал держать строго пятнадцать метров, по городу скорость сорок километров в час. Сорок! И чтоб там ни-ни, у меня, понимаешь. Понятно? Заводи машины…» Тут же, по эстафете, на разные голоса взревели, взвыли запускаясь моторы. Волнуются молодые водители, нервничают, не часто приходится выезжать вообще! на расконсервированных энзэшных машинах, да вот так вот, с полным кузовом, тем более! да ещё в город! а потом ещё и в поле!.. Полный атас! Некоторые водители вообще в первый раз едут. Потеют от волнения, елозят задами, умащиваясь на пружинистых сиденьях, нервно газуют, ловя глазами плохо отрегулированные боковые зеркала заднего вида, — не успели!

«Впер-рёд!.. Пое-ехали-и!»

Ближайшие военные регулировщики, торжественно перегородив собою и полосатыми жезлами пустую ещё улицу, пропустили выехавшую из ворот воинской части моторизованную колонну. Машины, одна за другой, как в бетонном желобе, оглушительно гулко и грозно рокоча двигателями на сонной улице, стреляя выхлопными газами, украшенные табличками «Люди», «За рулем стажер», и порядковыми номерами в колонне, мрачно и неуклюже выползли за ворота. Не прогретые еще двигатели грозили остановкой, некоторые машины шли рывками, как паралитические. Старшие машин в них, придерживали руками прыгающие на дергающихся головах фуражки. «Ёп, ёпт… ну, ну!..» Интервалы, как и равнение в колонне, пульсировали как живые.

Некоторое время механизированная вереница грозила или навсегда разорваться, или слипнуться навеки. Правда, минут через двадцать напряженного движения всё вроде образовалось, само собой как-то устроилось, рассосалось. Машины, разогревшись, весело побежали с заданной командованием скоростью. Тик в тик!.. Или почти в тик… Ладно, не будем придираться, главное не в этом. Главное — поехали! Да, да!!

Молодые водители, шумно выдыхая, вытирали потные руки о штаны, смахивали нервное напряжение и пот из-под пилоток. Чуть-чуть уже расслабили занемевшие от напряжения ноги и старшие машин, опасливо еще косясь на водителя, и по сторонам, как на весенней ледовой переправе. Ровный звук работающего двигателя, и отсутствие видимых помех извне, успокаивали… Вроде!

Молодому водителю с непривычки трудно, тяжело удерживать рыскающую по сторонам тяжелую машину и держать интервал — это видно. Но к этому можно приноровиться, например, уперевшись взглядом в задний борт впереди идущей машины, мысленно зафиксировать расстояние, и видя только это, чутко реагировать, не давать ему изменяться. Конечно, можно, при условии, если та машина, которая впереди, не будет всё время дергаться и вилять, как застоявшаяся лошадь. А за нею, и вместе с нею, и остальные… вся колонна, значит.

Машина разведдозора отвязавшись от колонны, сразу же, не задерживаясь, резво газанув, ушла далеко вперед. Исчезла. В ней уехали разведчики, химики-дозиметристы, инженеры-саперы, короче, специалисты. Им, как полагается, нужно успеть обследовать состояние маршрута на пути следования колонны: вдруг там «противник» взял, да «нахимичил» что впереди, — принять соответствующие меры. Основную колонну сейчас возглавляет ярко разукрашенная машина ВАИ, за ней следует новенький командирский УАЗик, за ним машина зампотеха, потом несколько БТЭров, несколько «сто тридцать третьих ЗИЛов» с тентами и кухнями на прицепах, потом опять БТЭры, машина радиослужбы, химдыма, санчасть на колесах, автомастерская, машина хозобоза и техобеспечения. Всё под завязку загружено офицерами, сверхсрочниками, солдатами, вооружением, боезапасом, медикаментами, продуктами, снаряжением. Всё полковое хозяйство.

В командирском уазике все, кроме водителя, сидят боком, лицом в хвост колонны. Глядят. Контролируют. Изредка, сдерживаясь, чуть всё же нервно, комментируют движение машин и всей колонны в целом. Понятное дело — переживают. Водитель командирского уазика сжав зубы, неотрывно следит за стрелкой спидометра, накатывающейся дорогой, и ловит злым взглядом извивающуюся колонну в боковые зеркала. Тоже нервничает. Он то хорошо знает — кто там сидит за баранками, и чего еще от этих «молодых», водил-мудил, можно ждать. Хорошо, — язвительно думает, — что вообще, падла, выехали. О, о! Гля, что выделывают! Что они делают, а? Сал-лаги! Стыдится своих товарищей, вульгарно, туда-сюда, шмыгающих по оси движения. Уж он-то бы не подвел, если бы был один, уж у него-то бы стрелка спидометра как влитая сидела бы на сорока. Не-то, что эти! Наберут, понимаешь, пацанов с папиными правами, карбюратора от трамблера отличить не могут. Салаги! О, о! Куда, ты… Куда, бл..! Из-за этих балбесов ему тоже приходится вилять по дороге. Они же, вместо того, чтобы идти строго по своей полосе, пристраиваются за ним, за ведущим, не понимают, что он-то прижимается к осевой линии, чтобы командир полка всю колонну мог видеть. Вот и виляет командирский уазик по дороге, то влево, то вправо, с хвоста их сбрасывает, но… Бесполезно всё. За ним, копируя его извилистые маневры, широко рулит вся колонна. «Мать иху в телегу! Ну, балбесы! — Беззвучно, одними губами, ругается водитель головной машины. — Вот только доедем до места, сразу же, падла, намылю кое-кому шею!» Имея ввиду следующего за ним молодого водителя.

— Как там у нас по времени? — озабоченно спрашивает командир начальника штаба.

— Да пока вроде нормально… — коротко глянув на наручные часы и карту маршрута движения, отвечает тучный, маленького роста, подполковник, обильно потеющий от неудобной посадки в машине, от излишнего напряжения и туго сдавливающей горло полевой гимнастерки, — по графику! Еще минут сорок, сорок пять по городу, товарищ полковник, и там ещё, за городом, почти два час движения… — пряча нотку сомнения в голосе, добавляет. — По плану! — осторожно потом вздыхает. — Доехать бы уж скорее… а там!..

— Да! Вот именно… — бурчит командир полка.

Связист, сидящий в командирской машине, бормочет позывные в микрофон:

— Амур — семьдесят пять, Амур — семьдесят пять, я Амур — семьдесят один…

— Дождем пахнет. — Отвлекаются офицеры на почти нейтральную тему.

— Да… А вечером передавали, я слышал, дождь маловероятен.

— Ага, верь им! — Не соглашается полковник, кивая головой на тёмные облака, плотно закрывающие небо прямо по их курсу, впереди. — Но, нежелательно бы сегодня-то, а? Как думаешь, начштаба?

— Да, это уж точно, сегодня не надо бы!..

Солдаты в кузове, по движению машины тоже чувствуют, какой «асс» за рулем им попался. Сидят, вроде дремлют, но, навострив уши опасливо косятся на тонкие вздрагивающие дуги обтянутые тугим брезентом. В машине легкая бортовая качка с резким встряхиванием, понятно — городской асфальт. В проеме заднего борта, как на киноэкране уплывают назад деревья, дома, боковые улицы, какие-то магазины, столовые, разные автомобили. Как кино в обратном направлении показывают. Прохожих на улице ещё мало, девушек вообще нет, значит, смотреть и не на что. Солдаты, уйдя в себя, пытаются не поддаваться тревожному состоянию предстоящих испытаний, учений, то есть. Это ещё потом, это в будущем. Сейчас другое беспокоит: пустой желудок. Он уже бурчит. Грозно еды требует!.. Вот же-ж, подлый! Хорошо, если бы только перед учениями… Ведь нет! В любое время дня и ночи разбуди солдата, его желудок всё время еды требует. Всё время и всегда! Особенно ранним утром! Как сейчас вот. Эх, пожевать бы чего!.. Но сейчас, хоть и очень хочется, свои запасы открывать нельзя, — рано. Раза два и успеешь сухарями хрустнуть, тут же придется всё разделить — с пустыми вывернутыми карманами и останешься. Хотя запасы, пусть и небольшие, есть у всех, но… Но, все вроде дремлют! Дремлют, но дремлют чутко!.. Ждут, кто первый не выдержит, тогда и можно… Уже учёные, уже знают, что на халяву и уксус сладкий. Хотя и не жадные — это не в чести, но никто не торопится доставать личный НЗ. Дремлют пока. Ждут. Свой запас съесть всегда успеется.

Проверяющих посредников вывезли в район учений ещё раньше. Полк еще только-только выезжал из города, а посредников, отчаянно зевающих от недосыпа, приятно пахнущих одеколонами и лосьонами после домашних утренних процедур, уже развезли, расставили по точкам на полигоне. Проверили связь, техническую документацию, обозначили сами участки, ещё раз проинструктировали — как и что, и оставили ждать.

«Ых-х-х-а-аа-х…ум-м!» Во весь рот, с хрустом, отчаянно зевают офицеры, прислушиваясь к окружающим звукам, поглядывают на часы…

Над районом предстоящих учений плотные облака надежно закрывали всё небо. Как назло. Мелкий противный дождик, заступивший в наряд по этому району ещё с вечера, за ночь уже напитал землю влагой. Под ногами противно хлюпало, но дождь, как видно, и не собирался на этом останавливаться: лил то мелко, то крупно… Нудно сеял недоброе сейчас. Проверяющие, как бы оглядывая свои объекты, бесцельно послонявшись туда-сюда по мокрой и скользкой земле, собрались в палатке химдыма. Выставив на улицу нескольких срочников из роты обеспечения, чтоб не мешали и не смущали своим присутствием, сели за карты перекинуться в дурака. Знали, в запасе у всех часа полтора-два, так что, нечего слоняться без дела, да в сырости… Под легкий шум дождя в теплой палатке, да за картами и время бежит быстрее, и… веселее.

— А я вот так вас, товарищ майор, козырной десяточкой. Не хотите?

— А… а у нас козырный валет для вас припасен!

— Вы, значит, вот как, товарищ полковник!.. Так-так… Очень хорошо, очень хорошо. А мы вот так к вам зайдём. Ха-ха!

— Угу! Угу! Ну, на это нам… это нам… Вот чёрт, беру!

— Ха, ха, ха! Хо, хо, хо! Кто-то щас под стол полезет.

Заглядывая в карты играющих, за их спинами столпились остальные офицеры, нетерпеливо ожидающие своей очереди.

Глупый серый дождь совершенно не был в курсе планов военного командования, разошелся действительно не на шутку. К приезду колонны он хорошо расквасил дороги, весь район и прилегающую к нему местность. Этого ему показалось мало, он решил заодно обмыть, сбрызнуть и суетливый жаркий город, который расположился, чадя своими горячими трубами и прочими испарениями, совсем рядом. Тут же, неподалеку, если напрямую, за густым смешанным перелеском. Запасы воды в тучах это позволяли… И легкий верховой ветер не возражал, дунул с утра в ту сторону… на встречу колонне.

Дождь прихватил колонну еще в дороге. Мелкий дождь-сеянец вначале — игриво! — лёгкой влажной пыльцой упал на дорогу, покрыл мутной пеленой лобовые стекла машин, выблестил горячие капоты. В ответ на эту предусмотренную шалость, с самым серьёзным видом на машинах энергично заработали щетки стеклоочистителей. Только не у всех. На трех машинах щётки стеклоочистителей не включились почему-то вообще, ни с первого раза, ни со второго… На четвертой машине работала одна щетка из двух, водительская. Там, где они не работали вообще, дорога из кабины не просматривалась совсем, а задний борт впереди идущей машины, то и дело терялся в непроглядной молочной дали, либо надвигался тёмной грозной стеной.

В одной из таких машин водитель, а вместе с ним и старший машины, командир взвода лейтенант Налётов и прапорщик Зайкин, разволновались не на шутку. Почему водитель разволновался — это понятно, он в полк только что пришел, служит всего четвертый месяц. За рулем машины сидит всего ничего — месяц, и то катался только в полку, по парку. На своем бортовом газике в город, по хозяйственным делам, выезжал раза два-три, да один раз, в колонне, на автодром ездил — сам за рулем. Правда, чуть с эстакады тогда не грохнулся — ох, и крику было! — но это мелочи. Зато потом, там же, три раза проехал и ничего, не «забоялся». «Удочку» даже получил, «удовлетворительно», то есть. А вот в этом, энзэшном ЗИЛе, например, «рулит», можно сказать, вообще первый раз. И почему щётки могут вдруг не работать, он пока не знает, их он и не проверял вовсе. А чего их было проверять? Видно же, что они вот они, есть! что они на месте, значит, должны работать! да и дождя вчера не было — их и не проверяли. Да и когда, извините, он бы успел всё проверить-то, если двигатель вообще чуть не всей авторотой удалось запустить накануне, уже ночью, после отбоя.

У молодого офицера — старшего машины — и опытного прапорщика состояние катастрофически приближающейся, именно к ним, опасности, в замкнутом, не просматриваемом душном пространстве кабины многократно усилилось, прямо физически выдавливая их из машины. Они занервничали ещё тогда, когда только-только стали выезжать за ворота части и едва потянулись, выравниваясь в колонне. Кроме того, что водитель с трудом переключая передачи резко бросал сцепление, он еще и явно трусил, боялся дороги — это было видно по его лицу, и по тому, как он рулил. Два его пассажира в кабине, непроизвольно, до боли в мышцах, судорожно упирались ногами в пол — спасая вроде себя так, тормозили — мысленно проклиная учения и эту долбаную автороту. Лейтенант Налётов только однажды, чуть осипшим голосом, сохраняя на лице внешнее спокойствие и видимое равнодушие, спросил водителя, косясь на дорогу:

— Что, командир, первый раз, что ли?

— Нет, — неотрывно глядя вперёд, энергично двигая рулём, успокоил солдат, — уже третий. На этой вот, «колымаге», — первый.?!

Пассажиры выразительно молча переглянулись меж собой. Прапорщик всё же не выдержал, матюгнулся на одной из ближайших городских колдобин: «Ё… твою в телегу, мать!», мол, какие плохие дороги!

В таком напряженном состоянии они ехали ещё некоторое сумеречное время, пока водитель вроде не приноровился к машине, не приспособился к дороге. И, вроде, всё постепенно успокоилось, отлегло, забылось в шуме двигателя и мягких сиденьях, но не страх…

Страх не прошел, не выветрился. Лейтенант с прапорщиком эту опасную проблему в себе как бы подушкой пухлой прикрыли, чтоб не беспокоила, не зудела. И крепко придерживали её двумя руками над тем зудящим местом, чтоб не соскочила, не начала вновь сильно потрясывать. Только так вот ещё можно было как-то ехать. А тут, вдруг, на тебе — дождь пошёл! А у него, у водилы-мудилы, и щетки стеклоочистителя в машине, оказывается, не работают. Ну, надо ж, а! И чем дальше, тем видимость из кабины хуже. Уже можно сказать, вообще ничего не видно за стеклом — дождь явно усиливается. А машина при этом куда-то там едет, в том смысле, что водитель куда-то там рулит. Рулит, как будто что-то впереди видит! По началу он, правда, принял меры, сократил расстояние между машинами. Тёмное пятно впереди идущей машины, подрагивая, некоторое время устойчиво просматривалось впереди, опасно маячило тёмной каменной стеной. «Не дай бог, она тормознет! Мы ж в нее — бам! — в лепешку! — с леденящим ужасом понимали лейтенант и прапорщик, судорожно упираясь ногами-распорками в пол машины. Понимал и водитель. Он внутренне весь напрягся, мысленно перенесясь в то, межмашинное уличное пространство, почти уперевшись лбом в лобовое стекло, угадывал дорогу.

— Опусти стекло, б… — не выдерживает, на визг срывается прапорщик, — врежемся! У тебя же полный кузов…

— Тут стеклоподъемник не работает, товарищ прапорщик. — Безотрывно глядя вперёд, звенящим голосом бросает солдат, одновременно кивая головой на дверцу, — расклинено.

— Так… вытащи тогда!

— Спокойно, спокойно! — требует лейтенант, с шумом вращая ручку стеклоподъемника на своей дверце. Она, и с его стороны легко и свободно прокручивается в обе стороны.

— Та, тоже не работает, товарищ лейтенант, тоже заклинена, — сообщает водитель, — я проверял.

Машина идет почти вслепую.

— Надо останавливаться, товарищ лейтенант, — плаксиво, с нажимом настаивает прапорщик, — разобьемся же с ним на хрен! Ты, мудило, — в том же нервном регистре набрасывается на водителя, — у тебя и аварийка, наверное, тоже не работает, да?

— Щас стекло опустим и всё. — Решает водитель, одной рукой удерживая рулевое колесо, другой дергая срывающимися пальцами деревянный чумазый огрызок, вбитый между стеклом и кабиной — чопик-распорка называется.

Машина, почувствовав вдруг слабину, весело загуляла по дороге. Прапорщик взвизгнув, резко бросается на помощь солдату: — «Эй! Ой!.. За руль держись!..» Из-за спины водителя дотянувшись, вцепившись одними ногтями в деревяшку, раскачивая и нервно дергая её побелевшими от натуги пальцами из стороны в сторону — напрягся, выдернул! Ба-бах!.. Пассажиры дуплетом, крупно вздрогнули, в ужасе замерев! Ничем не удерживаемое боковое стекло свободно и со звучным грохотом проваливается в дверцу. В душную кабину хлынул приятный прохладный и влажный воздух. Водитель, тотчас же высунул голову из кабины, сощурив глаза от ветра и слепящего дождя, выровнял машину и взял дистанцию.

— Ху-х! — почти одновременно свободно вздохнули пассажиры. Но неприятный холодок страха не ушел, остался. Сидеть в кабине, ехать и не видеть куда машина едет, ощущение для пассажиров далеко не из приятных. Тем более при таком водителе.

— Температура поднимается, — вдруг сообщает водитель.

— Какая еще температура? Где? — вновь взволновались пассажиры, заглядывая то на лицо водителя, то на небо, через белёсые, матовые стекла кабины. — Где?

— В радиаторе. Уже давно зашкаливает.

— Как зашкаливает? Ты что, мудило, и воду не налил?

— Нет, наливал. Полный, под пробку. Вчера вечером.

— И что?

— Не знаю. Щас почему-то закипает.

— Уже закипел, что-ли?

— Щас, наверное, бабахнет…

— Так останавливайся, на хрен, скорее! — Вопит прапорщик, обрадовавшись в необходимости спасительной остановки. — Вот, бля, водителя Бог послал!

— Спокойно, спокойно! — размышляя над решением, тянет время лейтенант.

— Мотор же щас заклинит на хрен, товарищ лейтенант! Давайте лучше остановимся и в другую машину перейдем.

— Куда? Куда мы перейдем? Все машины заняты.

— Да хоть в любой кузов…

— А взвод куда?

— А пусть зампотех даёт нам другую машину или эту ремонтирует, или пусть сам в такую садится и едет.

— Где он нам другую машину возьмет, где? Если такие вот… в строй ставит.

— Вот пусть сам на таких и ездит… А у меня дети… Ну, товарищ лейтенант?

— Ладно. Савельев, — неохотно соглашается лейтенант, — тормози.

Водитель, укоризненно глянув на лейтенанта, включает сигнал правого поворота и замедляя ход, прижимается к обочине.

Солдаты зашевелились в кузове — что, уже приехали? Водитель выскочил из кабины. Выбрался и лейтенант, разминая ноги. Водитель щёлкнув замком капота, поднял его, забрался на бампер машины. Лейтенант встал сбоку, крикнув старшему в кузове:

— В машине не вставать! Ещё не приехали.

Мимо них дружной вереницей проезжала армейская колонна. Офицеры вопросительно выглядывали из-за мокрых стекол кабин или сочувственно и ехидно интересовались:

— Что такое, лейтенант, сдохли, да?.. Опять искра в баллон ушла?.. Может, вас на прицеп взять?.. Что, специально, да, лейтенант?..

— Радиатор, — каждой проезжающей машине, обреченно разводит руками командир, показывая на мотор. Мол, смотрите, я-то тут при чем.

— Ну-ну!.. Загорайте, загорайте под дождичком-то, сачки. — Веселились в машинах.

Тут же шустро подскочил УАЗик зампотеха. Пожилой подполковник, неуклюже выбрался из него.

— Что случилось, лейтенант? Чего встали?

— Да вот, товарищ подполковник… — как-то неопределенно показывает офицер на раскорячившегося под капотом водителя.

— Савельев! В чем дело? Что случилось?

Высунувшаяся из зампотеховского УАЗика голова связиста, в пилотке и черных наушниках, тревожным голосом перебивает ответ:

— Товарищ подполковник, вас «Амур семьдесят первый», срочно на связь…

— Иду, — нервно отмахивается зампотех, — погоди. Ну, что тут, у тебя, Савельев?

— Радиа-атор, товарищ подполковник… — чуть плаксиво гнусавит водитель.

— Что радиатор? Радиа-атор… в душу мать! — Зло передразнивает зампотех водителя. Оборачивается на проходящую колонну. — Где эта ПАРМка, м-мать её?.. Как подойдет, Савельев, всё срочно отремонтировать, это приказ! Понятно?

— Так точно!

— Товарищ подполковник, — нервно торопит связист. — Ну, вас же «первый» вызывают… Срочно!

— Ну иду же, иду. — Переваливаясь, подполковник вприпрыжку бежит к машине.

В этот же момент, объезжая их, впереди, скрипя деревянной, оббитой железом будкой, тяжело затормозила передвижная авторемонтная мастерская. Та самая ПАРМка, на которую только что сетовал зампотех. Встала, для решения возникшей проблемы, как лист перед травой. Из кабины высыпала улыбающаяся троица: водитель и два прапорщика, с сожалением для себя прервав серию веселых анекдотов про глупого чукчу, как он, значит, в Москву приехал. Один из них — старший прапорщик, начальник ремслужбы, другой его помощник, просто прапорщик. С достоинством, неспеша, вразвалочку, кутаясь от дождя в плащ-накидки, с уже серьёзными лицами подходят:

— Ну, что раскорячился тут, Савельев, а? — машинально заглядывают в горячий моторный отсек, спрашивают. — Что тут у тебя?

— Да вот, радиатор, товарищ старший прапорщик.

— Вижу что радиатор… И что?

— Кипит!..

— Как кипит? Почему это он у тебя кипит?

— А воду проверял, мудило? — Это уже спрашивает просто прапорщик.

— Да, утром! Под пробку было.

— Не — да, а так точно, ёпт… — наставительно, с нотками надвигающейся грозы, поправляет просто прапорщик, как штопор в пробку ввинчивает.

— И что? — пока всё ещё индифферентно, допытывается до сути старший прапорщик.

— Не знаю, кипит вот.

— Кипит у него! — Точь-в-точь, как и подполковник, передразнивают прапорщики солдата. — Не знает он!.. Слазь на х… отсюда, мудак. Радиа-атор у него, понимаешь…

Зампотех в это время, переговорив со своим старшим «Амуром», высунувшись из машины громко, недовольным голосом спрашивает у ремонтников:

— Ну, что там у него, Барышев? На долго, нет?

— Никак нет, товарищ подполковник. — Так же громко отвечает Барышев. — У него или термостат запал, или его там вообще нету. — Профессионально информирует просто прапорщик. Тут же получив ощутимый, но не незаметный для подполковника тычок в бок от своего старшего прапорщика, быстро поправляется. — Нет-нет, есть у него термостат, есть, но только запал он, из строя вышел. Точно.

— Ну так ремонтируйте быстрее. Чего стоите?

— Щас сделаем, товарищ подполковник. — Деланно засуетились прапорщики. — Генка, — бросают своему водителю, дембелю, — быстренько, глянь-ка там, у нас, в будке, под верстаком в коробке, валялись где-то вроде запасные. — И тут же водителю Савельеву. — Чё стоишь, как в штаны наср… тащи инструменты.

— Какие?

— Все, какие есть.

— У меня всего три…

— Вот все и… Как, три?! Какие — три?

— У меня? Балонник, отвертка и ключ семнадцать на девятнадцать, кажись. Всё.

— И всё?! — очень искренне удивляется старший прапорщик.

— Вот, бля, водители!.. Как так можно ездить? — поддакивает просто прапорщик.

Водитель, опустив плечи, стоит под косыми струями дождя, переминается с ноги на ногу, ёжится от попадающих за широкий, для него ещё, воротник гимнастерки холодных дождевых капель, хочет сказать, что не виноват он, что проверял он… Обиженно хлопает глазами, шмыгает носом. Гимнастерка, пилотка, штаны, и всё снаряжение на нем потемнело от дождя. Вода капает с носа, стекает с подбородка и с чумазых, в красных, свежих и подсохших, сбитых ссадинах рук.

— Что ты мнёшься тут передо мной, как пидор перед еб… Встань как положено, мудак. — Солдат вытягивается, испуганно тараща глаза. — Ты инструмент у меня получал? — спрашивает старший прапорщик.

— Так — то на «ГАЗон».

— Тебя спрашивают: ты получал у меня набор или нет?

— Да! Два месяца назад, когда получал «ГАЗон».

— Получал значит. Та-ак. И где он?

— Инструмент?

— Ну не «ГАЗон» же, твой долбанный.

— Нету.

— Ах, не-ету? Та-ак. А почему-у нету?

— Вы же знаете — его же это… в тот же день, у меня в обед, в автопарке… я говорил… и… увели.

— А меня это не еб… что у тебя, и где увели. Понял? Не хрен, значит, было еб… щёлкать! Вернемся в полк, бля, если не покажешь мне набор, Савельев, причём, весь, в комплекте, я тебя, Савельев, зае… Ты меня понял?

— Понял. А где я его теперь возьму, товарищ старший прапорщик?

— Не знаю. Меня это не еб… я сказал. Спиз… Ясно?

— Так точно!

— Вот так, вот, понимаешь…

В это время дембель Генка и прапорщик, сноровисто раскрутили хомут, стянули верхний патрубок с радиатора, вставили, в отчего-то пустующее гнездо недостающую небольшую детальку ржавого цвета, термостат называется, прикрыв её тем же патрубком, затянули хомут. Всё. Долей воды из канавы, и вперёд — можно ехать.

— А у него и ведра наверное нету!

— Ни хрена, пилоткой обойдётся. Натаскает!..

— А у него ещё и дворники не работают, и стекла не опускаются. — Вовремя подсунулся пассажир-прапорщик, высовываясь из кабины.

— Ну, бля…

— А как он ехал?

— А, хрен его знает. — Жмет плечами пассажир.

— По приборам, наверное… вслепую. Чисто лётчик. — Весело хохотнул дембель Генка.

— Лётчик… Мудак он, а не лётчик. — Зло ехидничает младший ремонтник, который просто прапорщик.

— Сломались щетки что ли, или сразу не работали? Эй, я тебя спрашиваю, или кого, водило-мудило! — диагностирует проблему старший.

— Сразу не работали. — Отвечает Савельев.

— Тц-ц! — цыкают, укоризненно качая головами, понимающе переглядываясь между собой прапорщики и дембель. — Ну, бля… Ты куда перед выездом-то смотрел, а, ур-род?

Водитель, втянув голову в плечи, насупившись, стоит, готовясь получить по шее.

— Как дам щас пинка под ср… — замахиваясь, обещает «просто прапорщик», — всё у тебя там сразу заработает. — Обозленный, направляется к кабине.

— Ху… стоишь, воду доливай в радиатор! — подсказывает дембель.

— А чем я её, тов…

— Сапогом, бля или пилоткой, м-мать вашу… — Ярится старший прапорщик. — Ну, Савельев, ты у меня точно сегодня пи…лей выпросил!.

Савельев, сдерживая слезы, неловко повернулся, стянув с мокрой головы пилотку поплелся к кювету…

Просто прапорщик, и дембель, покопавшись в машине еще минут семь-десять, исправили наконец и щетки, запустили двигатель. Всё. Теперь действительно можно ехать. Полный ажур.

— Езжай, давай, мудак сраный, потом с тобой разберемся. — Вполне серьёзно обещают прапорщики, убегая в свою машину.

Молодой водитель, рядовой Савельев, несколько раз сбегал к большой придорожной канаве, оскальзываясь и разливая мутную воду из пилотки. Принёс, долил воду в радиатор, закрыл пробку. Опустил капот, гулко прихлопнув. Постоял, заторможено, опустив голову, с трудом залез в кабину, газанул пару раз, успокаиваясь, включил левый поворот. Свободной рукой снял мокрую пилотку и внутренней её стороной стер воду и обиженные слёзы с лица, шмыгая носом, включил передачу…

— Так вот, приехал, значит, чукча в Москву…

— Ну-ну! — с удовольствие подхватывает дембель Генка.

— Погоди, — озабоченно, старший прапорщик прерывает Барышева. — Ты не принимал что ли вчера машину у Савельева, не смотрел?

— У Савельева? У придурка этого? А как же, конечно, принимал, смотрел… но не всю, не полностью. А когда мне было её принимать-то, Михалыч, когда мы её уже почти ночью еле-еле и завели. Я думал вообще не заведём. Ты же знаешь, еб… с ней, до самой ночи. Стартер крутит, понимаешь, искра есть, вжы-вжы-вжы, а там, оказывается, просто бензина нет — бак совсем пустой! — слили. А прибор не работает. Ёп-пэ-рэ-сэ-тэ!.. Пока бензин нашли — с дивизионных посливали! — да пока залили… Свечи вроде нормальные — сам проверял, а она — никак, не фурычит. А завели, падла, — компрессор воздух не качает. Туда, сюда… А там, смотрю, то трубки нету, то откручено, то запаска пустая, то гаек на колёсах нет, четыре штуки… Они же, варвары, у нас, Михалыч, наши водилы-мудилы, всё друг у друга пиз… с одной машины на другую — ты ж знаешь! Пока мы потом воздух нашли, пока эти тормоза с трещётками отрегулировали, пока то, да сё… Уже и второй час ночи. Где б я всё успел? Да ну его, урода этого, на хрен, Михалыч. Не расстраивайся из-за какого-то придурка, выехал же! Ща приедем, я ему воспитательных пилюль на шею намажу, в другой раз умней будет, делов-то. Не в первый раз, ну! Ты слушай, про чукчу. Значит, приехал чукча в Москву…

Обе машины пустились догонять колонну.

В одной, весело смеялись профессионалы ремонтники над простаком чукчей, как он пытался поддержать разговор с научной интеллигенцией в кулуарах очередного партийного съезда. «А вы это к чему, про козу-то, милейший? — спрашивают делегаты чукчу. — А что б разговор с вами поддержать!..» Про козу это… да, ты! Ха-ха-ха! — Весело хохотали ремонтники, живо представляя пикантность и несовместность ситуации.

В другой машине, шмыгая носом, кусая губы, трясся, то ли от волнения, то ли от прохладного воздуха, задувавшего в кабину, то ли от намокшей одежды водитель Савельев. За ветровым стеклом весело шуршали и глухо щёлкали щётки стеклоочистителя. Лейтенант с прапорщиком молча вглядывались в накатывающуюся серую ленту дороги.

По пути им попались еще две сломавшиеся машины из их колонны. Они стояли, слепо приткнувшиеся к обочине. От подъехавшей ПАРМки, под косыми струями дождя, к ним, спешно шли две согнувшиеся фигуры в длинных плащ-накидках и поднятых капюшонах…

Первые легкие машины, командирские УАЗики, почти свободно прошли размокший участок, отделяющий бетонную трассу от полигона, создав узкую, вязкую колею. Тяжелые БТРы, проскочив, углубили и расширили её. Сто тридцать третьи ЗиЛы, с солдатами в кузовах, едва сунувшись в колею, через пару десятков метров сели один за другим почти сразу же, и на все мосты. Подпиравшие их сзади машины пробовали было шустро объехать неудачников с обеих сторон, но, недалеко продвинувшись, садились так же крепко и основательно, безнадежно вращая на месте скользкими колесами. Водители удивленно и растеряно крутили головами из своих кабин, нервно дергали рычагами передач, то вперед, то назад, глубже усаживая машины в вязкий и топкий грунт. Вокруг суетились офицеры матеря водителей вообще, этого, своего, в частности и всё остальное, вместе со всем этим в придачу. Включая, естественно, и погоду.

— И-и-и, р-раз! И-и-и, дв-ва! И-и, взяли-и!.. — Облепив мокрую и липкую машину со всех сторон, выкрикивая без особого энтузиазма «бодрилку», толкали солдаты, грязные уже, по самую маковку. Ноги их, и от усилий, и от собственного веса легко, как толкушка в картофельном пюре, проваливаются, утопают в вязкой и жидкой трясине почти по колено. Солдатские накидки от дождя не спасают, да и не у всех они есть… Роба намокла, в сапогах грязь, снаряжение на плечах и на поясе тяжелым грузом давит к земле, сапоги вообще грозят навечно остаться в топкой пластилиновой вязкости. Летящая из-под колес, где жидкая, где крупными шматками грязь, щедро облепляет безуспешно прикрывающих локтями лица солдат, всё их снаряжение. И руки и лица у всех мокрые, всё в грязи.

— Е-ещё, р-раз… Е-ещё, вз-зяли…

— Ну-ну, пошла, пошла, родимая!.. Куда… куда ты, оболдуй х… колеса вывернул, куда, ну? Туда давай, обратно, туда… Крути быстрее, ещё, ещё… Вот, бля, дурак, ещё больше засел!

— Да не жги сцепление… не жги! В раскачку её, в раскачку давай. Ну, ёпт…

Машины из обеспечения, которые вообще не для полевых, разбитых дорог, автореммастерская, например, хоть и на базе сто тридцать седьмого ЗиЛа она, но с тяжеленной будкой, слесарно-сварочным и прочим оборудованием. Вооруженная невероятно стареньким астматическим движком, который по всем мыслимым законам давно уже должен был рассыпаться и валяться где-нибудь на задворках, на свалке. Стараниями ремонтников двигатель всё ещё пока дышит, бедолага, таскает и сам себя, и что на нём нагружено, грозя ежеминутно развалиться… давно, считай, пенсионер. Чуть лучше химдымовская, такая же санчасть, да и другие из «хитрых» не на много отстали по возрасту. Зная свои слабости, они мудро не полезли в общем порыве по уши в грязь, в бездорожье, стояли на бетонной трассе, на съезде, кто спокойно, кто ухмылисто — наблюдали.

В них, из окон выглядывали военнослужащие разных званий и должностей и, соревнуясь в остроумии, издали, ехидничали по поводу быстроты и стремительности развёртывания родного полка по тревоге.

— Ну, красота! Ну, вояки!.. Гля, гля… Вот так вот, падла, выедешь с ними, — имея в виду, наверное, автороту, сетовали они, — как пи… по нам, — это произносится смачно, с восхищением, явно подразумевая какого-то конкретного умного противника, — и хана всем! — Это произносится с горечью, потому что про себя, родных, — Ну, вояки!.. — А это опять с сарказмом, но про тех, которые там, в грязи пурхаются, позорят, значит.

Перед ними, впереди, на полевом участке беспомощно и некрасиво раскорячились коробочки машин, густо облепленные муравьями-солдатами. Вокруг них суетились, всполошено размахивая руками, смешно переваливаясь в грязи, ходулисто дёргая ногами, офицеры. Ревели, дымя, машины, вразнобой слышались команды «эй, ухнем». От полигона на помощь полз командирский УАЗик и два тягача Кразы с дутыми колесами.

— Ну, дошло, наконец. — С сарказмом комментировали с бетонной дороги зеваки, мудрое решение командования. — Эти щас выдернут. Эти, конечно… Эти — запросто, как пробку. — Тут никто и не спорил. Все очень хорошо знают, что против штопора, ни одна пробка не устоит, какая б не была. Это, считай, истина, как против лома нет приема, тут проверено.

Торжественно, как буксир-спасатель, выдавливая и разбрызгивая грязь, подполз мощный тягач. Скользя в продольном и поперечном направлениях, неуклюже развернулся, елозя колесами, пристроился задним бортом к носу первой застрявшей машины. Солдаты, отряхиваясь руками, стирая пилотками грязь с лица, посыпались в стороны. Водитель застрявшей машины, еще почти сухой, вывалился из кабины, брезгливо утопая в грязи начал доставать трос. Волоча, с трудом дотащил его до тягача, ткнулся петлей-кольцом в него, а там замок на фаркопе не поддаётся, не открывается. То ли сильно зажат, то ли заржавел, то ли сильно закрашен краской — присох. Никак. Голыми руками несколько раз попытался открыть фаркоп, и так и этак, никак. Не получается, не поддается. Водитель тягача, стоя на верху, в кузове, советует взять кувалду:

— А может… попробовать монтировкой? — Глядя на крепкую бульдожью хватку фаркопа, неуверенно спрашивает молодой водитель, шмыгая носом, растерянно хлопая глазами.

— Нет, тут только кувалдой нужно. — Уверяет старший товарищ. — Ёбстнуть хорошенько по ней, пару раз, кувалдой, и всё, — верняк. Я те говорю, молодой, проверено, тащи кувалду.

— А где её взять сейчас, кувалду? А у тебя, у вас…

— Ну, ты даешь, молодой! Я те чё, справочное бюро или скорая помощь? Да и нету у меня её. На х… она мне здесь. — Кивает на новенький тягач.

Водитель тягача служит второй год, уже хорошо знает, что в армии кувалдой всё можно сделать, но где взять её сейчас, в этот момент, он не знает, да и не его это дело. У него-то как раз она есть — и кувалда, и монтировка, и домкрат, и… Кстати, его десятитонный домкрат как раз бы тут и подошел, лучше любой кувалды, и одного раза бы тюкнуть хватило. И если б кто из его годков-корешей застрял здесь, всё бы необходимое нашлось враз и мигом. Но тут другой случай, тут «молодой» сопли мотает. Вот пусть сам себе и учится… А и действительно, у кого она здесь есть сейчас, кувалда эта, в какой машине? У молодых, точно ни у одного. Там вообще не понятно что есть, голый васер в кабине, называется. Ага! Не разевай варежку, парень, значит. Тут и сам-то, постоянно смотри, служи, да оглядывайся. То ключи, вдруг, уплывут в неизвестном направлении, то оптика теряется, то бензин резко уходит, то свечи, то… Да мало ли. Всё время настороже надо быть. Армия… А иначе!.. Наверняка есть только в ПАРМке, которая, вон она, родная, на дороге стоит, и в автопарке наверняка есть, в ремзоне, это точно. Там можно взять, там дают, когда приходится перебортировать колеса. Но исправные кувалды, с ручками, все на учете, там не скапуздишь, а больше и нет нигде целых-то, вроде. А вот сейчас бы самое то она. Молодой водитель, понимая безысходность ситуации, пытается всё же раздвинуть губки замка своей саперной лопаткой.

— Ага, хрена там. Ты еще х… попробуй! Я тебе говорю, молодой, тут кувалдой надо. — Ещё раз конкретно советует водитель тягача, быстро удаляясь, видя приближающихся к ним с рассерженными лицами офицеров.

— Ну, что ты тут еб…? Зацепиться что ли никак не можешь? — Нервно наваливаются офицеры на водителя. — Давай, Арефьев, ёпт, цепляйся быстрее! Что смотришь?

— Замок заело…

— Чё там заело, где? Стукни сильнее петлей, тебе говор-рят.

— Пробовал. Тут кувалда нужна.

— Кува-алда!.. Ну, так и ёб… давай, кувалдой. Где твоя кувалда?

— Нету… кувалды.

— Вот, бл… что делается, а! На тревогу они, падла, выехали — вой-яки х…! Х… тогда стоишь здесь? Пи…й сейчас же к своему долбанному зампотеху или к командиру автороты, бл… пусть они дадут тебе свою кувалду, мудак ху… если не умеешь на машине ездить. Бег-гом, я сказ-зал!

Водитель, бросив трос, дёргая ногами в чвякающей грязи, изобразил бег на указанную дистанцию. Конечно, ни к зампотеху, ни к командиру автороты обращаться, он это хорошо знает, никак нельзя, сразу схлопочешь наряд внеочереди. Рванул к стоящей метрах в двухстах, на дороге ПАРМке. Там свободно — верняк — можно схлопотать по шее, но, зато, вернуться с кувалдой. А это, сейчас, предпочтительней…

Проверяющие, ещё резко пахнувшие одеколоном, стоя группками в сторонке, с тайным злорадством наблюдают попытки полка прорваться к учебному полигону. Учения вроде уже и начались, а вроде ещё и нет. Начались, потому, как все вовремя и гладко выехали по тревоге, а не начались потому, как на полигон ещё и не въехали. Главные учения ещё впереди, а полк уже весь мокрый и в грязи. Да и время уже к полудню, к обеду. А тут ещё и дождь этот некстати, всю широкую и глубокую программу учений, считай, насмарку. Дождь бы и черт с ним, но пусть бы уж он на самом полигоне их прихватил, а не на подступах. Время идёт, а полк накрепко застрял. А тут столько ещё запланировано разной беготни!.. Учения!! Мокнешь тут зря… Недовольно, осуждающе крутили проверяющие головами, поглядывая то на небо, то на часы, то на невзрачный окрест… Сохраняя на лицах видимое спокойствие, матерились одними губами.

Хоть и ожидал молодой водитель Арефьев по шее, но плюха прилетела неожиданно резко и смачно. Прапорщики-то опытные мужики, не чета Арефьеву, умеют поймать удачный для этого момент. Тут, главное, задать солдату сложный вопрос, типа, а ты, где был, придурок, в это время, а? Солдат виновато опускает глаза, и в это время, — на тебе! — плюха ему прилетает по шее, чтоб знал! Нет, есть шустрые солдаты, глаза не опускают, с теми сложнее, те еще и уворачиваются. Но не Арефьев. Клацнув зубами, Арефьев наклонился за пилоткой, чтоб сильно не намокла в луже. Это была его вторая ошибка. Никогда не нужно сразу наклоняться за упавшей пилоткой, шапкой или фуражкой. К подзатыльнику автоматически добавляется немедленный и не слабый поджопник. Это тоже в армии хорошо отработано. Правда, второго дуплетного действия к себе, Арефьев, не получил, оно застряло у учителя на подготовительной фазе, а проще говоря, тому кто-то неожиданно помешал. Но кувалду, Арефьев прижимал к груди нежно, как девушка заветный букетик цветов. Он даже и не обиделся на «плюху», а что обижаться, когда сам виноват, вон, как машину в грязь на брюхо посадил…

Сильный тягач, без особого напряга, трос порвал со второй попытки. То ли резко газанул тягач, то ли машина в грязи к чему-то там сильно примагнитилась, то ли трос был гнилой, не ожидал такого обращения, но, мгновенно истончившись, трос легко лопнул без видимого на то сопротивления. Правда машина, цепляясь за грунт всем чем можно, всё же продвинулась вперед. Пробуравив метра три, она уперлась бампером, как рогом в бруствер грязи перед собой, дав, тем самым, тросу надёжно порваться…

Механик-водитель, сваливая вину с больной головы на здоровую, укоризненно вертел пальцем у своего виска, показывая Арефьеву, что именно он, дурак, трос оборвал — газуя не в ту сторону — теперь вот, беги, давай, за жёсткой сцепкой. Ищи-тащи, молодой… Мотай сопли на кулак. Учись.

Арефьев опять подхватился в сторону спасительной ПАРМки.

Но и с жесткой сцепкой Арефьеву не повезло. Не потому, что не нашлась или на крючки не одевалась, нет, тут все было в порядке. И нашлась быстро, в той же ПАРМке, и зацепилась бы нормально, если бы не… Короче, механик-водитель сдавая назад, юзя задницей машины по разбитой колее, с опозданием отреагировал на вопли солдат, месивших сапогами грязь тут же, рядом, держась за конец этой сцепки и с трудом ею прицеливаясь: «Стой, стой, ой-ой!..» — железной этой трубой легко проткнул нежный радиатор застрявшей машины, замяв всмятку, как игрушку, обрешетку радиатора, согнув ещё и вздувшийся от обиды капот. Как еще брызнувших в стороны солдат собой не зацепил, не замял… Повезло пацанам! Под капотом «ЗиЛа» мгновенно обиженно взвыл, как истошная пилорама, безобразно бренча металлом вентилятор, но, тут же, потеряв голос, осёкся, от боли или от обиды, но заглох, вырубился напрочь, даже раньше, чем выключенный Арефьевым двигатель. Чуть раньше, радостно зашипев, повалил во все стороны объёмный белый пар, жидко потекла вода из расквашенной автомобильной морды. Запахло не только паром, но и большим скандалом. Даже не разносом… чем-то большим, название чему и подобрать-то сейчас, в армии, пожалуй, трудно. «Что будет!..» От ужаса, у Арефьева на голове зашевелились остриженные волосы, в желудке похолодело. «Мама!» — едва просипел Арефьев. Вытянули из грязи называется. Приехали! Копец.

Мгновенно набежали возбужденные офицеры, разные прапорщики, столпились солдаты. Водитель тягача, в сердцах газанув, дернулся в обратную сторону. Легко выдернув свою железную сцепку, а с ней, в обратную сторону, вырвал и мятую обрешетку. Желтая с белым паром вода нагло и вызывающе булькала, бесстыдно и некрасиво лилась из радиатора, как юшка из разбитого носа. Сама машина, как ни в чем не бывало осталась стоять в грязи, как привязанная. Правда с развороченной мордой.

Ну, и значит, что? А то и значит… Опять крик, опять маты!.. А как вы думали? Это ж, извините, не что-нибудь там, а порча военного имущества получается, понимаешь. Причём, очень большого имущества, не какие-нибудь там обрезанные солдатские кальсоны или ушитые в трубочку галифе, это гораздо больше.

Арефьев, предусмотрительно не выпуская из рук колесо руля, сидел в кабине. Вжавшись в сиденье, пережидал обстрел-атаку, мучаясь от страха. В общем скорорасстрельном хоре эпитетов и междометий в его адрес, особенно выделялись голоса механиков. Это понятно, им теперь придется принимать меры к экстренному восстановлению машины. «А нам это сейчас надо, а? В грязи-то, да под дождём, а? Надо?..» Доносилось до Арефьева. Арефьев, по-сути, конечно, не виноват, это понятно. «Но если бы он, заеб… не застрял тут, не пробил бы тогда на хер радиатор. А не пробил бы радиатор, не испортил бы машину. Так, нет? Так?». Логику, механики, по горячим следам выстроили хоть и с ног на голову, но абсолютно убедительно, можно сказать, железно. Получилось, как не крути, виноватым оказался именно один Арефьев. «Ну, подожди, Арефьев, — грозили механики не касаясь пока руками солдата, — повезло тебе, падла, что свидетелей тут много. Но, ничего!..» А пока суд да дело, из тягача выкинули «опытного» механика-водителя: «Вылазь, давай, отсюда, сал-лага, бля!». За руль сел злой как собака старший прапорщик, и напрочь зашвыривая грязью бедолагу «ЗИЛ» и всех, кто оказался рядом, натужно царапая всеми своими пузатыми колесами, потащил пострадавший агрегат из цепкого капкана. Раненая машина уже и не сопротивлялась, видимо устала. Стыдливо зарывалась больным носом, студила наверное рану, бодала, бульдозерила бампером впереди себя вязкую гору грязи.

В результате короткой и непродолжительной борьбы с естественными препятствиями, у одной автомашины вывернули передний мост, зацепившись за большой неприятно скребущий снизу предмет, похожий на каменную глыбу. Глыба выдержала, стремянки нет. На другой, случайно проткнули радиатор, и кое-что по мелочи… На третьей вывернули крюки, вырвав заодно и бампер, замяли одно крыло и раздавили фару. Но, главное… Главное — вырвались… Вырвались из неприятного капкана — въехали на полигон. Въехали!

Въехать-то въехали, но начальство в ярости! Оперативно всыпав на всю катушку всем, от зампотеха, до последнего раздолбая водителя, оставили механиков чесать затылки, заниматься внеплановым ремонтом. Всех остальных, солдат и непричастных — бегом, бегом — ученья же, как-никак! — быстренько увели на полигон, развели по участкам.

В этой сутолоке никто и не заметил, как дождь, сделав своё мокрое — не сказать подлое дело, тихонько перекрыв свои небесные запорные краны, вдруг перестал лить, успокоился. Иссяк, что ли, слабак, или из спортивного любопытства на время остановился поглядеть что там, внизу, теперь будет? Кусты, деревья, овраги, трава, нахлебавшись вдосталь воды замерли в ожидании: ну, и что теперь дальше, что? А что? Да ничего, наверное. Видимо, так и будут они, «человеки», играть, там, внизу, сами с собой, как заведённые или обречённые, в глупые свои игры, по глупым правилам, не осмеливаясь, или по-недомыслию, поменять их, правила, изменить окрест и свою жизнь, не во вред себе, а только на пользу… Чтоб серьёзно всё. Вот пусть и пурхаются себе там. Это же их жизнь, их судьбы!.. Посмотрим, может и поумнеют когда, времени-то ещё, о-го-го сколько… у природы. Хотя… Хотя, они, человеки эти, враз могут оборвать всё своим глупым упрямством, сломать ненароком всё вокруг, что обидно.

К этому, по всей видимости, всё и идет, если присмотреться, — сумеречно сощурившись, размышляя, наблюдала природа. Оставалось только ждать спрятавшееся где-то за облаками солнце. Оно же есть, тёплое, мудрое-разумное, ласковое-преласковое, оно же где-то там, над облаками! Когда-то же оно, солнце, должно, наконец, появится и исправить, высветить, высушить это безобразие… тут. Может, хоть оно… Хотя…

Армия… Армия, армия!..

59. Ах, норматив, норматив, норматив…

А солдаты, в это время, сполоснув грязные руки и лица в лужах, уже сдают знакомые армейские нормативы. Одни из них, например, по химдыму. «Плащ в рукава, чулки, перчатки надеть. Газы!» — звучит резкая, как выстрел команда. Торопятся солдаты, шуршат плащи, скрипят, шлёпают перчатки, блестят стекла глазниц уродливых противогазов, шумно срабатывают дыхательные клапана… Бегут одна за другой секунды — норматив… «Есть норматив!» Проверяющий, офицер — держа хромированный секундомер перед глазами — обходит строй неуклюжих и страшных в этой своей специальной противохимической одежде, солдат.

— Так, так… Угу, угу… Ну-ну! — отмечает проверяющий, выискивая глазами и руками недочеты в выполненном нормативе. — Так, лейтенант, — разрешает, — командуйте дальше. Кросс.

Согнувшись, переваливаясь, спотыкаясь и толкаясь, побежали солдаты, выстраиваясь как обычно, в затылок. Жарко в прорезиненном скафандре. Жарко и душно. Пот заливает глаза, под резиновой маской как и в сапогах, хлюпает влага, воздуха катастрофически не хватает. Резво бежать, вытягивая тонкую струйку воздуха из фильтрующей банки очень трудно, невыносимо трудно. Легкие разрываются от недостатка воздуха, сердце бешено колотится в испуге умереть от удушья. Стекла очков противогаза, как не готовили их, запотевают. Получается — бег почти без воздуха и в слепую, на ощупь. Пробежав изрядный кружок вслепую, следует новая команда:

— Правое плечо вперёд, марш! — как плохо видящим, показывает руками лейтенант и, сверкая выпученными стеклами своего офицерского противогаза, первым ныряет в ожидавшую на пути палатку. Солдаты, один за другим, неожиданно для себя попадают в большую, тёмную, вернее задымленную палатку, на отдых. Да не на отдых, конечно, а на проверку. Кто не ожидал или не знает, это называется попались на проверку. Дымовые шашки — любимое средство проверяющих химиков. У них, после этих шашек, идет только газ-пикрин. О-о! Газ-пикрин — это вообще конфетка, это класс!

Вся прелесть проверки заключается в том, что если во время бега воспользоваться солдатской хитростью и выдернуть дыхательный резиновый лепесток-клапан, в таком противогазе можно бегать сколько хочешь, с любой возможной для тебя скоростью, без боязни задохнуться, хоть сладко спи в противогазе, хоть песни пой, да. Заборный воздух без ограничений, свободно, в полном объеме, сколько нужно, попадает в легкие. Для жизни красота, и со стороны это не видно, практически и не заметно. Если только не попадешь в дымовую камеру, на химпроверку, как сейчас, например! А если попал с выдернутым клапаном, тут тебе и всё, хана тебе приходит, наступает полный, так сказать «писец». Не в полном, конечно, смысле, это же учения, а так, на половину только «ханец». Но и этой половины больше чем достаточно, хватает маму вспомнить… О-о! Обливаясь горючими слезами, кряхтя, задыхаясь, сопя, надрывно кашляя, пуская из носа сопли, слюни, приходится шустро выскакивать на свежий воздух. Сорвав при этом, естественно, противогаз с себя — иначе никак. Тем самым, нежелательным образом открываешь командирам свои «краплёные карты». А это, как известно, снижение общей оценки тебе лично, твоему родному отделению, ещё более родному взводу, всей роте… Что отсюда следует?

А то и следует… Три-четыре неофициальных — персональных! — чувствительных пендаля или по тыкве, а когда запросто и по сопатке от старших ребят, от салаг или дембелей, если таковые вдруг с тобой рядом окажутся, и три или четыре официальных наряда внеочереди, от командира взвода, как минимум. А об увольнении можно месяц-другой и не мечтать. Короче, попался, молодой, иди-ка сюда, на… это дело, на кукан, значит! Нечего, понимаешь, попадаться.

А всё равно попадаются, но только молодые и редко салаги. Молодые чаще потому, как не выдерживают нагрузок, сопляки ещё. Салаги, например, те уже учёные, уже осторожные. Они уже знают: «чё почём, и чё в мешках!», в смысле знают, когда можно нарушать, и как. А старики, дембеля, вообще никогда. Не потому, конечно, что уже умеют в противогазе бегать или терпенья хватает, нет, а потому, как их на ученьях-то уже и нет вовсе. Они, как и сегодня, все уже давно загасились, кто — где.

Одни накануне тревоги заступили в наряд — кто по части, кто по роте, кто в столовую. Более ловкие, медицинские освобождения взяли по причине вдруг высокой температуры, сильных натёртостей ног, острых болей в желудке. Кое кто даже залёг в санчасть на полном каком-то основании. И правильно, чего уродоваться, когда дембель-то уже вот он, рядом! Пусть уж молодые теперь и салаги стараются. Им это нужно, у них ещё вся служба — о-го-го ещё где! Как в песне: «Всё еще впереди…», вся еще впереди!

Другие, как я, например, музыкант, но старик-дембель, все же попали на последние в нашей службе учения, но я, в этот раз, загасился в качестве трубача-сигнальщика. Нет, я не духовик, не трубач, но к третьему году службы, загодя, от нечего делать, освоил это нехитрое дело, и теперь, как матрос на мачте в бочке, сижу на сигнальной вышке ищу глазами землю, в смысле жду следующих одна за другой, команд. Дудю, дужу, дудею или как там правильно сказать? Короче, сигналы подаю. В начале: «Внимание! Слушайте все!». Потом, «Огонь!» или «Отбой!», в разной последовательности.

А вид отсюда, с вышки, открывается — мама родная! — закачаешься. Самый раз песни петь и стихи рассказывать: Мне сверху видно всё, ты так и знай!..

Видно отсюда действительно всё так здорово, и так отлично, как даже командующему учений из своего командного пункта не видно. А потому, что моя-то вышка наполовину выше командирской, если не больше. Я, как тот орёл в гнезде, зорко оглядываю поле битвы там внизу… Передо мной, как на ладони, всё поле учений в развернутом, перепаханном виде…

Поле, русское по-о-о-оле

Светит луна-а или падает сне-ег…

Нет, про луну и снег, это сейчас не в масть, не в ту степь, называется. Но поле, пусть и перепахано, бедное, нами всё напрочь, на миллион рядов и никогда и ничего уже, наверное, не родит, кроме нас — стойких защитников Родины и великих её полководцев, естественно, но всё равно, даже этот замученный клочок природы меня, например, вдохновляет. Если, конечно, вот так вот, смотреть на всё это сверху, с вышки. Главным образом вдохновляет потому, что я уже дембель. Дембель! Понимаете? Де-м-бе-ль! Почти свободная птица. Если бы не так, ползал бы я сейчас, как те молодые и салаги, там в низу. Причем, на брюхе. Но, это, слава богу, уже пройденный этап. Лучше всё же смотреть вверх и вдаль. Вверх и вдаль. Конечно, помня, что там внизу. Вернее, не забывая об этом.

Как всё же хорошо на природе!.. Йеэх-х!.. Кр-расота!

Чистый, вольный воздух и манящий вдаль простор завораживают, притягивают. Взлететь бы сейчас вверх над всем этим пьянящим раздольем… Легко и свободно зависнуть, широко раскинув крылья над землей, над всем этим великолепием — как вот эти счастливые птицы… Парить, парить вместе с ними!.. Взлетать, взлетать… Подниматься всё выше, выше… и… Улететь бы отсюда, к херам, куда подальше. Домой! Домой! Домой!.. Как же эта долбанная солдатская неволя надоела, кто б знал! Эх!..

А там, внизу, на уровне солдатских сапог, если глянуть, никакой поэзии, одна проза. Одних гоняют по лужам, другие в это время, как черепахи высоко задрав голову над панцирем, ползают по грязи, третьи стреляют по хлипким мишеням, четвертые бьют болванками из РГД по макету танка, пятые бросают учебные гранаты…

Кстати, я тут не один в гнезде. Тут ещё один орел есть. Такой же орёл, как и я, только от связистов. Мы с ним, с моим корешем, тоже дембелем, и тоже тёзкой, хорошо видим всё, что сейчас делается там, внизу. Видим, как наши БМПэшки, грязные все — поросята и те чище! — сначала стащили с дороги полевые кухни, поставили их в кустики, к лесочку, ближе к речке, чтоб посуду, значит, после еды далеко не таскать, мыть быстрее. Еда… О! Не вовремя, чёрт, выскочила. Еда — больная тема, лучше бы её сейчас не затрагивать… в желудке сразу бурлить начинает.

Жрать хочется, братцы… и домой! Жрать — всегда, домой — немедленно! Нет в службе никакой ни патетики, ни патриотики, нет! И никакого долга!.. Потому она и обязательная… Какой дурак — добровольно! — захочет всё это терпеть!.. Что вы! А так… Призвали!.. И на, тебе, молодой, мордой об патетику!.. А не понравилось — заставим! А убежишь — «турма». Неволя, в общем. Причём, почти голодная. Да!.. Сейчас бы… Эх!.. Ладно, у нас уже дембель! Дем-бель!

Куда бы мы с Пашкой, тёзкой орлом-связистом, не смотрели сверху, а глаза всё одно — сами собой — к полевым кухням возвращаются. Рефлекс такой. Не машут ли нам черпаками-разводягами: «Идите ребята кушать! Садитесь жрать, пожалуйста!» А вот действительно, почему это так притягивает, а? Никто не скажет… Загадка века? Молодой организм… изьм, коммунизьм… онанизьм… империокрити… цизьм.

Короче, хочется, чтобы кашевары скорее жрать готовили. По времени, так давно бы уже пора нас накормить. Давно пора. Чего они так долго возятся?.. Нет, вижу сверху, там ребят подгонять не надо, молодцы, «поварёшки», уже вовсю суетятся. Они тоже сегодня свои нормативы сдают, тоже, наверное, стараются. Значит, скоро что-то вкусное лопать будем. Как всё же трубы кашеварок призывно дымят, красиво так, как у паровозов! А запах… Нет, запах сюда долетает другой… Не скажу какой, но точно где-то рядом свинарник всеми своими тухлыми дырками в атмосферу дышит — это точно. Ффу, ты, погань какая!.. Но аппетиту это не вредит, хоть в тот свинарник нас посади…

Вдруг мой тезка встрепенулся, встряхнул головой, получив в наушник какую-то очередную команду. «Дудеть, что ли будем?» — одними глазами спрашиваю. «Наверное», — тоже одними глазами подтверждает тёзка, продолжая слушать…

А я пока наблюдаю сверху, как авторота, например, серые закорючки, согнувшись, спотыкаясь, развернувшись неровной цепью, в атаку идёт… А часть из них, под руководством размахивающих руками механиков, под раскоряченными машинами, лежа на спине, туда-сюда под ними лазают, ремонтируют что-то. Вижу, как санчасть зачёты сдает — пункт приема раненых разворачивает. Ага, думаю, пока эти медбратья по такой грязи тебя, раненого, донесут до санчасти, в лучшем случае просто в грязи и утопят… Весь полк здесь на огромном полигоне, вижу, запросто уместился, расползся, занял разные боевые позиции по участкам, и отрабатывает свои штатные нормативы.

Нас на вышке двое: я, трубач, и солдат-связист, тоже старший сержант, и тоже дембель — Пашка Синицын из Нижнего Новгорода. Курим, болтаем, наблюдаем за военными действиями учебного порядка. Вспоминаем, как сами, когда-то — давно уже — тоже, как те салаги и молодые, ползали здесь на брюхе… Х-ха, и не раз ползали! Небрежно сплевываем с вышки.

В общем-то, если откровенно, всё это действо, там, внизу, не вдохновляет. Не серьезно это, по детски, больше на игрушки похоже, на детсад. Действительно, большой взрослый детский сад только со «взрослой» техникой, оружием и даже боевыми патронами. Игры! Баловство! И вся служба там, и учёба, происходят нехотя, через силу, из-под палки, с соплями и со слезами. В армии постоянно одна треть солдат вообще ещё ничего не умеет, вторая, только-только понимать начинает, а третья часть, уже ничего не делает, в окно на дорогу смотрит, сачкует. Отсюда и результаты. Как не рисуй отчёты, а детсад — есть детсад. «Молодых» натаскиваем — пыль в глаза, патроны на ветер.

И глядя на наш полигон, совсем не вериться, что эта вот орава пацанов, в военной форме, может запросто победить любого врага. Уменьем победить! Уменьем, не чем иным!! Про число можно не говорить, этого у нас «добра» полно. За пару дней, военспецы говорят, всю страну могут под ружье поставить, любые амбразуры ими заткнуть. Это уже было, это мы проходили. Столько людей тогда бездарно, говорят, положили в той Великой Отечественной войне, в голове не укладывается. Миллионы!! Жалко, конечно, людей, очень жалко. Одного человека жалко, а тут, шутка ли — десятки миллионов! Кошмар!! Пусть и за Родину, да, но не такой же ценой, люди! И не правильно говорят, что Победа все спишет. Не всё она спишет. Вернее, не всем она спишет. С кого-то и спросится, должно спроситься… В принципе, и хрен бы сейчас с бездарными генералиссимусами, да лже-патриотами, главное, чтоб урок из всего был извлечен. Настоящий урок, чтоб без повторений ошибок, чтоб всё потом было грамотно, профессионально. Каждым словом дорожа, каждым шагом, каждой жизнью. Во имя памяти павших… Так бы вот всё надо.

Столько уж лет прошло, вроде уже и должны бы научится, а на деле уменья так и не видно. Разве что на словах. О, тут у нас порядок, полный ажур. Мы, срочники, это хорошо видим! Уменья нет. Нет его, и не будет. Это не радует. Грустно это.

Армия… Армия… Армия!

А к дембелю, в полку вообще стало грустно. Очень грустно!

Генка Иванов опять в отпуске. Теперь у него отец нашёлся. Почему опять? Да потому, что в прошлом году, тоже летом, у него вдруг мать нашлась. Он же у нас с детства детдомовский — ни отца, ни матери. Уехал. Всем полком тогда за него радовались. Съездил Генка — десять суток не считая дороги — вернулся, не опоздал. Довольный. Нам подарки-сувениры привез — хорошо отпраздновали. Тогда, ночью, часа в два, меня разбудил дневальный:

— Товарищ старший сержант, вас срочно в штаб вызывают. Звонили!

— Какой штаб, ты чё, молодой?

— Так точно, товарищ старший сержант, в штаб. Сказали, чтоб бегом!

— А который час?

— Два часа ночи… уже.

— Ааа, два часа! — Доходит до меня, мы ж договаривались, вспоминаю. Сую ноги в сапоги, и, как был в трусах и майке, не умываясь, топаю в штаб. «Молодой» дневальный от удивления выпучив глаза, смотрит на мой внешний вид, пытаясь понять, как это так легко и здорово живется дембелям, если они по вызову в штаб, вот так вот, запросто могут ходить не по форме, не одеваясь, в одних трусах (?!) Вот это лафа, вот это жизнь-малина! Эх, откровенно вздыхает дневальный, дожить бы до такого!

А мы, на кухне, в подсобке, пили «чачу» за Генкино возвращение и ели жареное мясо без гарнира с остро наперчённой приправой, заедали все это виноградом, «дамские пальчики» называется. Не помню, как и до койки меня дотащили, сильно опьянел с непривычки. «Чача» очень уж крепкой оказалась. Теперь вот, Генка снова уехал. На этот раз — отец нашелся. Всем ансамблем, плюс оркестр, за него радовались. Счастливый Генка и в этот раз добился невозможного, пробил себе в Политотделе внеочередной отпуск, уехал знакомиться с отцом — святое дело! Ждём теперь. Дня через два, по нашим подсчетам, если всё нормально, должен уже и вернуться. Ждать устали. Интересно, что на этот раз Генка вкусненького нам привезет, а? Ждём, короче.

А тут и эти ученья — не было печали — подвернулись, с выездом и развёртыванием… Последние, для нас, дембелей.

Правда наши дембеля музыканты, как и другие в ротах, все в полку остались, никто не поехали на учения. Артур загасился со своим эпидермисом, с грибком на обеих ногах. Где-то в душевой, говорит — хитрюга! — подхватил. С гримасой боли на лице ходит сейчас в пляжных тапочках, жутко воняет мазью, демонстрирует всем свои больные ласты: «Грибок, смотрите, падла!» Ну, это у нас случается! Как пить дать. Я по своей учебке очень хорошо эту пакость помню: поганая штука, если запустишь. Валька Филиппов, валторнист-гитарист, остался дежурить по оркестру со справкой-освобождением. Зуб у него удалили — не пожалел. Опухоль, говорит, может получиться, нельзя ехать, потому как температура. Врачи и справку дали, чтоб не застудил.

Я поехал потому, что во-первых, из стариков-музыкантов больше некому, и потому, что на ученьях обязательно нужен сигнальщик. Только потому и торчу сейчас здесь, на этой вышке, а все молодые, наши музыканты, там внизу: И Мишка Кротов, и Фомушкин Венька, и Колька Бодров, и Артак Давтян. Все молодые там. С первой ротой нормативы сдают, с капитаном Коно… Коноваловым. Кстати, ему снова присвоили капитана, во-второй или третий раз. В роте праздник был. О, ещё какой!! А чуть дальше, вижу, отдельно ото всех, в стороне, собрали сверхсрочников со всего полка — и наши музыканты-сверхсрочники там. Сейчас они, выстроившись, строят друг другу глазки… Сверкают круглыми очами противогазов. Месят грязь, парятся, бедолаги, зачёты свои сверхсрочнические сдают. Ничего-ничего, пусть потренируются, им полезно жирок растрясти. Они деньги с пайковыми за службу родине получают, не то что мы, срочники.

— Слышь, тезка, — толкает меня связист, прерывая дремотные наблюдения. — Что-то у нас там случилось! Какое-то ЧП — коновалы засуетились. В автороте, говорят, травма.

— Какая травма? Где? — Поворачиваюсь в ту сторону, ищу глазами. Пока наблюдал за сверхсрочниками, пропустил какой-то важный момент. — Что там? Где?

— Там, — показывает рукой в сторону загорающих в ремонте машин, — слева, которая с разбитой мордой. Видишь, толпа?

— Ну!

— Там, что-то. Погоди… — морщится, прислушиваясь к бормотанию в наушниках. Потом, глядя на меня выпученным, остановившимся взглядом, удивленно подняв брови, качает головой.

— Ну… ну! — тороплю связиста. — Что там, Пашка? С кем? Придавило что ли?

— Сейчас, подожди… О-о! Ни хрена себе! — ошалело вращая глазами, присвистнул связист. — У кого-то, говорят… ранение!.. в грудь! — с ужасом смотрит на меня. — Ранение!

— Какое ранение, ты что? Откуда? Срикошетило что ли? Да нет, не должно!.. — Я же вижу где находится полигон для стрельбы, а где ремонтники кувыркаются. Пуля, хоть она и дура, но она не только должна пролететь точно в обратном направлении, но и обогнуть кучу деревьев, пролететь над поляной, нырнуть в овражек, облететь пригорок, повернуть к тем трем машинам, и… — Нет, не может быть — это исключено. Это не с полигона. А как же тогда? А у кого? Да что там случилось? — Волнуюсь, видя, как от палатки санчасти, беззвучно хлопая на ходу дверцами, уже рвётся санитарка-уазик, а с другой стороны поля, от палатки командующего газуют, разбрасывая длинные грязные хвосты сразу три «четыреста шестьдесят девятых». Командиры летят.

— Конкретно… ничего не говорят. — Отрицательно качая головой, докладывает Пашка-связист.

— Может нечаянно кто бабахнул…

— А может, опять самострел, а? — гадает тёзка.

— Ты что, дурак? Чего тут в себя-то стрелять?

— Дурак не дурак, а доведут, бля, и не такое в запале сделаешь.

На это возражать нечего, тут всё понятно. Такое уже бывало. Нам и раньше, на политзанятиях, несколько раз уже зачитывали сводки таких вот происшествий по нашим войскам. Да я и сам, иногда, помню — и я ли один — ловил себя на мысли, особенно в начале службы: «Сейчас бы, падла, автомат в руки, да рассчитаться бы сполна за все унижения!» Такая злость от безысходности порой накатывала, — кто б знал! Но как-то обошлось. Только морды-лиц, как говорится, друг другу иногда расквашивали. А тут… Опять?

Прижался ухом к Пашкиному наушнику, но видимо опоздал, связь вдруг, прервалась. Ага, режим секретности…

— Отключились. Во, тёзка, называется, дожили мы с тобой до дембеля… Ранение! В полку такого вроде и не было, да?

— В нашем, я не слыхал.

В районе тех грузовиков столпились и солдаты, и сверхсрочники, есть и офицеры. Стоят, машут руками, крутят головами, заслоняя собой что-то находящееся перед ними. Наверное, тот раненый там… Первой, конечно, подскочила санитарка, она ближе всех была. От нее, на ходу выскакивая, побежали медики в халатах с чемоданчиком, двое вытаскивают носилки.

— Слушай, что-то серьезное. Жаль бинокля нет!

— Вот тебе, на хрен, и настоящая боевая вводная! Не то, что эти размазня-учения.

— Да, всё в натуре…

Сейчас бы сбегать туда, но мы на посту, без разрешения нельзя. Да и там, на месте, уже полно, уже не протолкнуться. Сверху-то, пожалуй и лучше будет… А вот и командирские УАЗики, соревнуясь, подскочили.

Мгновенно, от их команд, наверное, всех солдат как ветром сдуло, офицеров тоже. Остались только санитары, несколько ремонтников, они в тёмных комбинезонах, сверхсрочники, и три офицера. И срочник… Он, склонив голову, сложившись пополам сидит на земле, маленький такой, жалкий, прислонившись спиной к переднему колесу машины. Над ним склонились, то и дело собой загораживая, что-то там делая, медики. Вот они потянули его вперёд, вытягивая за ноги и перехватывая под руки, переложили на носилки. Рядом топчутся подъехавшие на уазиках офицеры. Один, — командир полка, и другой, наверное, из дивизии, нервно размахивают руками на остальных присутствующих офицеров. Все они стоят развернувшись к тем, которые в комбинезонах… Вздрючивают, наверное! Ага!.. Правильно! Хотя, хрен ли сейчас вздрючивать, уже поздно.

Медбратья, тяжело подняв, раскачиваясь и утопая в грязи, с трудом потащили носилки к машине. Раненого парня видно не было, его заслонял идущий рядом врач. Загрузив носилки в машину, медики быстро запрыгнули в неё, хлопнули дверцами, и она, жужжа и завывая, медленно поползла через поле в сторону шоссе. Ага, в госпиталь значит повезли. Действительно, видать, дело дрянь. Кто же это такой? Что там случилось?

— Пашка, всё, гуди отбой. — Передавая появившуюся команду, толкает меня тёзка. — Канэц вайна, жрать малэнька пуза нада! — Связист весело смеется шутке. — Глянь, кашевары уже и белые куртки надели, значит, они уже отстрелялись, готово. — Гуди, давай, гуди быстрее!

Это запросто. Облизываю губы, прижимаю мундштук к губам. Губы с непривычки опухли, болят, позорно киксанул даже в начале. Скосив глаза вниз, понимаю, музыканты-сверхсрочники точно теперь ехидничать будут. Но сигнал «Бери ложку, бери хлеб…» отдудел нормально. Получилось точно, а, главное, громко. Оглядываю поле, все слышали, нет? Отбой, пацаны, бегом к кухням.

— Семьдесят четвертый, семьдесят четвертый, я семьдесят девятый… Разрешите пост с вышки снять? Да, так точно, с музыкантом, с горнистом!.. Есть! — Сбрасывает на шею наушники, собирая своё снаряжение, весело толкает. — Разрешили, Пашка. Ну её, войну эту, дурацкую, на хрен! Валим отсюда вниз. Жрать… жрать… Скорее жрать!

— Автомат не забудь. — Ехидно замечаю.

— Ну дык, не первый раз замужем. Так привык, так привык, уже и спать без него не ложуся. — Подкидывая задом висящую на поясе амуницию, вихляя бедрами, балуется Пашка-связист.

— Он что, сдурел?

— Вот, бля, дурак! И зачем это?..

— Зачем, зачем… Задолбали, говорят, в автороте прапора. Взъелись на него чё та.

— Ну и что? У нас тоже такие, как начнут, падла, права качать…

— Да, они везде одинаковые. Выдрючиваются только.

— Да нет, мужики, я слышал, там всё из-за девчонки, из-за бабы.

— Какой, на хер, из-за девчонки, он в полку-то всего ничего — полгода. Какая у него может быть тут баба?

— Не тут, а там, на гражданке.

— Ну, и что? Из-за этого себя ножом тыкать?.. Он что, дурак, что ли? Чего народ смешить?

— Правильно, если из-за каждой бабы себя резать, места не хватит. Я вот, на гражданке…

— Отхлынь ты… со своей гражданкой. Мы не о тебе, трепач, говорим.

— Кто трепач? Я трепач?

— Отстань, тебе говорят. Ну и что, что там было-то?..

— Мужики, а что за нож у него был? Штык-нож, что ли? Кто, пацаны, слышал?

— Ну да, штык нож!.. Ты что? Им слона можно завалить. Какой-то, говорят, складной.

— Складной! Ну, это херня.

— Ничего себе, херня… Ткнул-то в сердце.

— Прямо-прямо в сердце?

— Ага. Говорят, проникающее ранение в область сердца, но ребро чуть скривило.

— Скривило… ребро! Повезло пацану! Выживет, нет?

— Если довезут… Вон, как тут авторота классно утром елозила…

Шкрябая ложками по мискам и солдатским котелкам, уминая рисовую кашу с тушенкой, запивая сладким чаем, сидим, обсуждаем случившееся ЧП. Сидим, как и в полку: повзводно, по отделениям, но по приятельским группам. Роба у всех мокрая и грязная, в позах вялость и расслабленность, но глаза горят, движения ещё резкие и порывистые. Сказывается прошедшее напряжение. Хотя каша вкусная, и с маслом, и с мясом — кашевары, молодцы, постарались — но мысли у всех заняты другим. Все уже знают, в полку серьёзное ЧП. Но это не самострел, хотя, какая разница — так, или иначе — ножом себя, молодой, пацан из автороты ткнул. Сам — себя!.. Прямо в сердце!

— Отчаянный парень.

— Да-к доеб… я же говорю, и не то сделаешь.

— Слабак он.

— Сам слабак.

— А кто это? Что за пацан?

— Молодой какой-то, водила. То ли Васильев, то ли Савельев. Кажись, Савельев… Вроде да, Савельев. Это у пацанов в автороте можно узнать.

— Нет, всё равно, я бы так не смог. Я бы скорее наоборот, я бы их зацепил…

— Ага, зацепишь… Их вон сколько. В момент под трибунал залетишь, под вышку.

— Это влёгкую.

— На них руку нельзя поднимать…

— А на нас можно, да?

— Да-к, то на нас…

— Вот я и говорю, слышь, мужики, можете верить, можете нет, но сверхсрочники говорили, его не прапора в роте достали, а какое-то письмо он с гражданки получил, не хорошее. Вот и расстроился. Они говорят, что он, наверное, псих какой-то.

— А ты и поверил… Я же говорю, прицепятся, и ты психом станешь!

— А что?.. Вон, меня тоже, наш Семёныч, старший прапор, однажды, этой весной достал. Доколупался до меня в ружпарке, я тогда внеочередной наряд там отрабатывал, ротный наказал — красил там всё. Стоит рядом и доё… — почему, говорит, долбоёб, медленно красишь, а почему сейчас неровно, а зачем капаешь, а почему не стараешься? А вот здесь, ну-ка, перекрась, а вот здесь у тебя, мудак, видишь, течёт… Еще и оскорбляет, падла! Ну, достал он меня, на-хуй-бля, короче. А я, наверное, угорел там в этой краске, терпел, терпел, а потом, у меня внутри как взорвётся всё, как вспыхнет. Хватаю, на-хуй-бля, первый попавшийся автомат, благо двери ружпарка были открыты, раз его с предохранителя, щёлк затвором… Убью, ору, на-хуй-бля, заебал, падла! Он, верите, нет, побелел весь, и дристанул от меня. Как ветром его из ружпарка сдуло. Сразу, говорю, свалил. Я маленько посидел, на-хуй-бля успокоился, отошел. Ну, думаю, всё, засадят меня теперь в тюрьму… Нет, гляжу, ничего — тишина. Пронесло вроде, всё в порядке. Теперь Семены со мной как шёлковый, — видели, да? Стороной обходит.

— Тебе повезло, что вы там одни тогда были, без свидетелей.

— Да, наверное.

— Цепляться ко всему, власть показать, это они умеют. Это их, и сержантский состав, мёдом не корми. Мы же без прав.

— Какие права, на-хуй-бля, чисто рабы.

— Мы не рабы! Рабы не…

— Ага! Букварь вспомнил? А кто же мы тогда, а?

— Мы — солдаты.

— Кто? Мы — солдаты? Какие мы на хер солдаты?! Ни стрелять нормально, ни по тревоге выехать. Гля, как на полигон позорно въехали, вояки, хреновы. Стыдуха одна, а не армия.

— Успокойся. Ты чё? Нормально въехали.

— Ни чё… Стыдно потому что. Хорошо что учения… а если б по настоящему… а? Кто б тут живым остался?

— Если б по-настоящему?..

— Наверно никто!

— То-то, что никто. А кому это надо?.. Матери его, моей?.. Родине?..

— Да ладно вы, мужики, успокойтесь. Чё так раздухарились? Еще услышат. Да и кто на нас войной-то пойдет, по настоящему-то, кто? Кто ж, осмелится? Мы ж, вон, какая большая страна. Больше четырёхсот миллионов нас. И ракеты у нас… Космос…

— Не в этом дело, не в миллионах и космосе… В Китае, например, уже давно за миллиард, а ракеты у всех есть, а если нет, так будут. Просто, мы здесь хернёй занимаемся, а не учимся. Разве не видно? В пустую прожигаем время своё и деньги народные. Вот и вся наша служба.

— Ну, тебя разнесло сегодня… Ты чё, Пашка? Еще что ли каши подбросить? Не наелся, да? Кончай, дембель, давление поднимать, итак хреново.

— Не разнесло, не разнесло. Пацана этого, молодого, жалко… и мать его. Она же узнает… Я только по своей представил — мне уже плохо. Моя, что случится, не переживет. Я один у нее. Каково ей одной потом жить?!

— Ооо, мать, конечно, расстроится… Это да! Любая. Для матери это… удар, как пить дать. Да и для отца тоже.

— Зря тот пацан, зря.

— Достали, точно достали… Только, так вот он, зря.

— Конечно, зря.

— Да нет, я же говорю, никто его не доставал. Письмо он какое-то получил… Я сам слышал. Он психованный, говорят.

— Ага, а ты и поверил. Так они тебе и сознаются. Всё на него и свалят, вот увидишь.

«Чашки, ложки помыть, пять минут перекур, через десять минут построение». — Звучит громкая команда.

Яркое, горячее солнце, с усилием раздвигая облака, с трудом все же пробивается, и с укоризной заглядывает вниз, на землю.

«Ты посмотри!.. Ну, ты посмотри, что они тут без меня опять понавытворяли, а? Ох уж мне эти облака! Ох уж мне эта мокрота тёмная… Ну что ты будешь с ними делать? Всегда так, как только вместе сойдутся, так из-за них, проказников, что-нибудь там, внизу, да в темноте нехорошее обязательно и произойдет. Ни на минуту их нельзя одних оставить, ни на минуту. И этот ветер тоже, неслух, понимаешь… Вместо того, чтобы разогнать их быстренько, безобразников, в разные стороны, не дать им вместе собраться, мешать им, он наоборот, потворствует облакам. Соберёт — эти темные силы вместе и радуется, хулиган, а они и рады стараться. А как только отвечать, фьють его, ветра-то, и нету, испарился он, проказник. Ох, подождите вы у меня! Ох, доберусь я до вас, ох, доберусь!.. Вон, как всё не хорошо там, внизу, у человеков-то, без меня, получилось. Ай-яй-яй!»

Да! Действительно: ай-яй-яй!

Армия, армия, армия…

60. Да всё абгэмахт, товарищи!

Ничего и не ай-яй-яй. Всё в порядке. Всё в норме, всё в армейских нормативах. И молодых поднатаскали, салаг встряхнули-подтянули, и сверхсрочников протрясли, и офицеры добротно на пленэре проветрились, покомандовали себе, размялись, что называется. Нормально всё. Только вот промокли все сильно, в грязи как чушки вымазались, да ещё, это вот ЧП. А так всё нормально, ученье, как ученье. Не зимой же, правильно, — не помёрзли. А о том солдате, который себя ножом ткнул, недели две-три, вообще «сверху» ни слуху, ни духу. Как и небыло ЧП. Потом уж, правда, от медбратьев, прошёл слушок, что всё в порядке, мол, «выжил тот парень-то, помните, да? Операцию ему удачно сделали. Повезло. В рубашке родился. Скользнул нож от ребра. Задел, но не повредил сердечную сумку». Вот как — задел сумку, но не повредил. А ведь мог и зацепить нож, мог, но, к счастью, не зацепил. Бывает, оказывается, и такое. Ну и ладно, что не зацепил, пусть живёт себе.

К тому же, на очередном отчетном комсомольском собрании полка выяснилось: «Небывалый случай! Медиками зафиксирован тревожный случай психического отклонения у одного из наших солдат, хвост проблем которого, оказывается, остался там, на гражданке, а не возник у нас в полку, как многие, наверное, подумали». Хотя секретарь и медики и не уточнили о ком идет речь, мы сразу поняли кто это. «…Случай, конечно, печальный, — продолжает читать по бумажке секретарь комитета комсомола части, кандидат в члены КПСС срочник старший сержант Белобородов, — безусловно портящий собой ряд достойных показателей в нашем армейском социалистическом соревновании, но, к счастью, правда не существенный, так как корни его не наши, не армейские. Псих он был не явный, не активный, а скрытный, внешне и не заметный. А вот, достаточно, оказалось, небольшой магнитной бури, на солнце. Кстати, официально зафиксированный факт, и справка соответствующая прилагается, товарищи, — и всё, готов человек, поехала крыша. Хорошо что так вот получилось с ним, а не иначе. Но всё уже нормально, всё позади. И чтобы уж окончательно поставить точку, докладываю вам, товарищи, он уже изолирован, вернее, комиссован из армии вчистую, совсем. Домой он уехал, потому что статья такая есть». Потом, секретарь, всё больше и больше воодушевляясь, говорил о привычном, о нашей готовности следовать курсу, намеченному великим очередным, двадцать… следующим съездом КПСС, и др., и пр… И пр., и др…

«Домой он уехал… — размышляли мы в это время. — Вот это да!»

Оживленно потом обсуждали эту проблему: в курилке, в койках, кто — где. Серьёзная тема, как оказалось. Старики, например, за себя, я знаю, уже не беспокоились, если за почти три года крыша ни у кого из нас не поехала, теперь уже точно не уедет… Не должна вроде. Разве от радости, если раньше вдруг дембельнут. А вот салаг и молодых, оказывается, нужно опасаться. Внешне они вроде и не заметны, эти отклонения, а вот ежели какая магнитная буря неожиданно вспыхнет, на солнце там или на луне вдруг, и всё, хана тебе, или полку, и на дембель не уедешь. Короче, единогласно решили старики, держаться от них, всех, молодых и салаг, как можно дальше. Даже дальше, чем дальше. В отдалении оно и не пахнет… И второе. Как выяснилось, никто и не знал, что есть такая комиссующая статья, при которой, оказывается, можно сразу уехать домой, вчистую. Даже на первом году!.. Только, очень важно, чтобы ТА сумка была задета, но не повреждена… Может даже и не задета, а чтоб очень рядом, но чтоб не повреждена. Не повреждена?! Тут был полный… тупик. Такое жесткое условие вышибало, как замыкание «плюса» с «минусом». В таком действии ничтожные миллиметры с микронами отделяют жизнь от… А если дрогнет рука?! А если простое землетрясение в это время рядом случится… совсем-совсем случайно. Что тогда? Как тут всё рассчитаешь? Никак. Вот же ж чёрт, до молодых бы не дошло! Не дотумкали бы, придурки… Начнут ещё с тоски на себе или на других тренироваться! Да… Не было печали!..

Армия… Армия… Армия!..

61. Дембельские страдания

Служба в полку, меж тем шла своим чередом. Молодежь и салаги периодически бегали по учебной тревоге; где-то ползали; везде, где можно-нужно-ненужно — топали строевым шагом; как мартовские коты отчаянно горланили утром и вечером положенные в строю песни: «У солда-та вы-ход-ной, пуг-говицы в ряд…»; несли (тащили) службу из наряда в наряд и обратно; терпели выходки ротного и копирующих его сержантов; дремали на занятиях, мечтали о дополнительном пайке хлеба, бегали в самоволки, стоически боролись с разного рода локальными и общего вида болячками на своем теле и внутри него; силой кулака втихаря утверждались в курилке, в туалете, в Ленкомнате, в любом другом месте, где застанет необходимая мордобойная ситуация; грезили о свободе, доме, увольнительных, доступных и недоступных девушках, письмах, и прочем невозможном.

Рутина. Обычные дела. Армия!

Только старики, замерев в ожидании своего дембеля, сохли как саксаулы в ожидании очередного жаркого суховея, как древние аксакалы в ожидании наступления вселенской мудрости, замерли дембеля, в ожидании своего долгожданного дембельского приказа. Они жили в другом измерении. Они ещё были здесь, но их как бы уже и не было вовсе. Для них — все знали — всё теперь зависит от каких-то неуправляемых штабных бумажных случайностей. Каждый день мог быть уже последним для них или предпоследним. Только поэтому, каждое новое утро у дембелей начиналось с тревожного вопроса к писарю: «Ну что там? Как? Когда?..» «Давно уже все ваши документы на подписи. Вы ж знаете», — нервно сообщал молоденький писарь, и норовил быстренько слинять из под обстрела. Его, не менее нервно, даже угрожающе, придерживали за рукав: «Ты смотри там, салага, двигай, давай, наши бумажки куда надо, не то…» Писарь дёргался, сверкал глазками, получал по шее. А что он ещё мог для дембелей сделать, что? Была б его воля, он бы давно уже всё сам подписал, и себе в том числе, себе бы, может, и раньше даже.

Ситуация с дембелями в полку назрела, вызрела, уже и перезрела, как затянувшиеся роды. Смотреть на них было жалко, и терпеть невмоготу. Дембеля, если уж откровенно, давно всех достали, читалось на лицах нетерпеливых салаг, быстрее бы уж уехали. Вот уедут — ой, скорее бы! — произойдет естественная и долгожданная смена времён, смена власти в ротах, в полку. Салаги станут стариками, перейдут в ранг неприкасаемых, молодые — салагами, на вновь прибывших ездить начнут. Салаги вздохнут! Выдохнут! Красота-а-а! В армии так каждый год. Как смена дня и ночи, как приход зимы и лета. Но есть ещё и хмурое утро, есть и тяжёлый, муторный вечер, которые надо ещё как-то пережить. А уж потом… наступит малина. Наступит, наступит. Дембель неизбежен. Это любой солдат знает. И офицеры знают, и прапорщики — все. Так что, главное, всё это перетерпеть или приноровиться… Всё как в природе, всё своим чередом. Так и в армии.

А действительно, что ещё в полку старикам было делать? Ими всё уже было выполнено: долг Родине отдан, временная дистанция, день за днем, год за годом, пройдена, смена воспитана — вон, какая, падла, шустрая бегает по казарме, только отпусти!.. Всё что нужно было достичь здесь — достигнуто, что нужно было съесть — съедено, грудь стала колесом, хэбэшка от распирающих грудных мышц по швам трещит, при том, вся в ярких армейских значках, пальцем ткнуть некуда. Можно бы и на спину, но, там почему-то не принято. Да и спереди понятней, кто есть кто. Мозг сверлит одна мысль: скорее бы домой! Только домой! Домой! Домой! На гражданку, на волю. К свободе, к возможности беспредельно располагать собой и своим временем, своими поступками, своими желаниями. Эх!!

И костюм… О, костюм! Гражданский костюм, цивильный, уже куплен за целых сто восемнадцать рублей, уже приготовлен, уже ждет!.. Деньги? Хм, конечно из дома. Разве ж тут накопишь, на солдатских-то деньгах, пусть и сержантских. Слезы, можно сказать это, не деньги. Из дома, конечно, от матери. Она, молодец, ждала, скопила… По блату костюм и куплен здесь, строго в специальном магазине «Для новобрачных». Там официально только для них, для новобрачных, если справка из ЗАГСа есть и, конечно, для дембелей — но это строго неофициально. Дембелям даже охотнее продают. Советуют и дают на выбор, во как! А в другом месте и не достать таких. Голяк потому что везде. Еще и рычат продавщицы, как пантеры: «Чего-о-о? Импортный костюм он захотел! Ишь ты, какой шустрый!.. Нету я говорю таких, нет и не было… А я при чем? Вот ещё…Что я тебе, рожу его что ли!» Ну, конечно, нужна она была, гундявая такая, со своими родами. Да пусть себе рычат, работа у продавщиц, наверное, такая.

Но костюм достался — повезло! — сказка! Темно-серый в черную полоску. Красивый, слов нет!.. Любовно и аккуратно уже подогнан в полковой швейной мастерской. Ночью, под завистливые взгляды салаг, бывшим учеником знаменитого, говорят, где-то там, на гражданке, столичного закройщика с какой-то еврейской фамилией. Это пофиг, главное, чтоб костюм хорошо сидел. А он действительно сидит как влитой. «Молодец, салага, тем концом руки вставлены… Молоток!» Салага, и по виду, и по фамилии чисто еврей — Кершенгольц, счастливо цветет радужной улыбкой от результатов своей работы и от похвалы дембеля. Это дорогого стоит, это как солдату неожиданно пять рублей на полу найти… да нет, даже больше, чем пять — сто! И пара белых рубашек под галстук куплена к нему. Рубашки — «цымус», только воротник чуть-чуть какой-то непривычный, но, всё равно здорово! Даже шикарно, если уж говорить правду. И туфли… Черные, невероятно блестящие, как в ружейной смазке. «Цэбо» называются. Импортные, значит, ждут в картонной коробке… И носки! Да, и носки. Носки — это вообще что-то запредельное… после привычных портянок. Тонкие, легкие, нежные на ноге носки. Светлые, с затейливым рисунком, с пружинистой резинкой вверху. Облегают ногу словно «так и було». Эх…

Туфли блестящие натянешь… без брюк, без брюк — зачем раньше времени мять? — только в трусах и носках, и примериваешься к ним. К походке, к обуви. «А я иду шугаюсь по Москве, а я пройти еще смогу!..» Туда — сюда пройдёшься, напевая, по каптёрке. Ты, сам, и присутствующие какие дембеля и, естественно, братаны-салаги, просто стонут от восторга и восхищения… И зависти, конечно! Красота! Да-а-а! Слов нет!

— Паш, дай примерить, дай!

— Н-на, примерь.

— И мне…

— И мне…

Грохот сбрасываемых в разные стороны сапог, натужное кряхтенье, и… нежное притопывание об пол… «Да!.. — Тяжкий восхищенный стон. — Да, Паша, красота! Класс, туфли у тебя, ни чё не скажешь! Удобно-то как, мужики, бля! Я уже и забыл».

— Ну-ка, дай мне подержать!.. Ух, ты!..

— Да-а, кл-ла-асс, чуваки!

— Точно!..

Те туфли, с солдатскими галифе, ни в какие ворота: ни уму, ни сердцу. Не в ту дуду, как говориться, не в масть. Это и понятно, нельзя запрячь в одну упряжку коня и трепетную лань. На фоне солдатских сапог, туфли «Цэбо» — двадцать баллов по пятибалльной системе тянут. Любую фору дадут любым офицерским хромачам, не говоря уж об юфтевых.

Всё уже есть для гражданки, в смысле для жизни гражданской, даже платок носовой. И чемоданчик уже дембельский собран. Давно собран! Полгода, как. Нет только приказа.

Нет его и всё тут… Пока!.. Это пока…

Вот и слоняются мелкими стайками дембеля по воинской части, портят собой интерьер и экстерьер полка, боевой части, армейского подразделения. Нарушают праздношатающимся своим видом чёткие линии строевого плаца, и прочих армейских архитектурных, мягко сказать, ансамблей. Ненавязчиво вроде, как мелкие мухи, они, но докучают своими глупо-просящими лицами страшно занятых работников строевого отдела и разных мелких писарей. Толкутся в коридорах, как в баню, как в клуб на лучшие места, как на трое суток в увольнение, как в санчасть на очередную прививку с освобождением… А я! А я! А мне!..

Достали всех.

— И чем там командир полка в своём кабинете занимается, спрашивается, а? Что он там делает? — Волнуются дембеля, волной морской — шумной, мутной, холодной — накатывая на полковой строевой отдел.

— Он что, специально нервы нам всем мотает, да? Бумаги же у него? — в тысячный раз спрашивают канцелярских военных сотрудников.

— У него. — Отвечают те.

— На столе? — Спрашивают.

— А где же еще?

— Ну, так и что?

— А и ничего. Что вы у меня-то спрашиваете? — Вспыхивает очередная прапорщица из «бумажно-строевого» отдела. — У командира части и спросите.

— Хэ-х! — Понимающе усмехается очередь. — Ага!..

Это она так выдрючивается перед дембелями, цену себе набивает. Её предложение, как удар ниже пояса. Все понимают, болтать можно с кем угодно, со всеми, но только не с командиром части. К нему не зайдешь с вопросом: «Ну, как там, старина, наши дела? Когда, понимаешь, приказ подпишешь?» Нет, зайти, конечно, можно, даже вопрос задать можно, если хочешь задержаться в части на лишнюю пару-тройку месяцев, до ноябрьских праздников, до белых мух. Это легко, даже очень легко: легче-лёгкого. Только, кому это надо?.. Никому. Как говорится, дураков нет. Остается только почти нейтрально заметить прапорщице, да и всем им, бумагомаральщикам:

— Вот, волынщики тут… собрались. У-у-у… Бюрократы, понимаешь…

Говорить между собой дембелям вроде уже и не о чем. У всех, в головах и на слуху, вопросы только одного порядка: «Ну, что там слышно — сегодня поедем или завтра?» «А может, всё же сегодня приказ будет, нет?.. Значит, тогда, завтра… да?» Остальное всё уже давно сказано.

Сам момент отъезда-расставания, дембелями переживался и обсуждался под разными углами, в разных аспектах, в любых мыслимых и немыслимых ситуациях (в кузове армейской машины, в ожидании отбоя, в наряде, на кухне, на толчке, на службе, в увольнении, на перекуре, везде) на сто рядов, всеми солдатами, всех поколений, сразу же, начиная с момента перехода их от статуса «салаги», в статус «старика». Значит, минимум за восемь-десять месяцев до того как… Даже и раньше, если точно просчитать, но это глубоко в тайне.

Давно уже дембеля между собой обсудили и закрепили разными клятвами, под звуки сдвигаемых где «люминиевых», где стеклянных емкостей с чем-то крепким, кто, как и с кем будет всегда переписываться, всегда. Когда, где и как будут потом непременно, раз в году, не реже — конечно, не реже! — встречаться. «Мужики, подожди, подожди, мужики. Слушайте сюда. Если я, слышите, я вот, Сашка Столяров, ваш друг, хоть раз, один только раз, к вам на встречу не приеду… то… то… можете меня… приехать и отпиз… хоть все сразу. Слова не скажу, вот». В одобрительном согласии сдвигаются в центре ёмкости — молодец, Сашка, хорошо сказал. Свой парень. Братан. Сразу же за этим, обязательно, кем-нибудь вносится обобщающее дополнение к клятве: «Или если кто-то из нас не приедет, без уважительной причины… хоть раз… Всё, мужики, тогда всё, прощенья ему нет. Никогда. Правильно, пацаны, нет?» Бурные, продолжительные апл… Нет, не то, не правильно написал… Аплодисменты у нас только на комсомольских собраниях могут быть или на концертах. Здесь — другое, тут — настоящее… У нас крепкие продолжительные рукопожатия, с еще более крепкими дружественными объятиями. Вот! И, пожалуйста, без иронии тут, если не хотите под глаз… сейчас! Потому что за столом, мужчинам, дружбу, по-другому закрепить никак… Только так.

Накал такого рода страстей всегда зависел от количества, как присутствующих, так и количества запретной в армии пьяной жидкости. И от её крепости тоже. Хотя, в армии, да всегда почти натощак, и пиво в голову бьёт, что тебе шрапнель. Но, это деталь. Главное — бьёт.

В большинстве своем, все сходились на Москве. Почему так далеко? Х-ха, ну и глупый вопрос! Расстояние, чтоб вы знали, в дружбе роли не играет, это пофиг. Друзьям, настоящим друзьям, а тут, за три года службы, все такие — кто-то сомневается? — встречаться нужно в городе не ниже чем столица нашей Родины. Правильно, мужики, я говорю? Да, правильно, тёзка, только в Москве… Причём, в самом главном её центре, в ресторане… в этом, как его?.. Ну, «Москва» или какой-нибудь «Центральный» там, «Арагви», «Будапешт», или что там ещё. Тут были расхождения, а не все к тому времени знали самый значимый ресторан в далёкой столице. Но это мелочи, все понимали. Потом установим, решали… Главное, чтоб в Москве, и чтоб в самом солидном ресторане. Обязательно с шумом чтоб… А пусть все видят, радуются и завидуют нашей солдатской дружбе. Такая вот, почти один-в-один, была намечена дембельская программа братства там, на гражданке. «И помогать будем друг другу… да, всегда! Последний кусок хлеба… рубашку… деньги, да всё, если что. Правильно, да, мужики?» «Д-да! — подтверждает пьяный, задиристый хор голосов. Наливай!..» Это уж обязательно, вне всякого сомнения. Никто и не сомневался, что так оно и будет. А потом, решали, лет через пять-десять, встречаться они будут уже с женами… «О, точно, мужики, с женами!.. Обязательно с женами. А что, правильно!» Это наполняло смысл будущих традиционных встреч новыми эмоциями, новыми неизведанными «взрослыми» ощущениями на уровне научной фантастики. «А что, это интересно. Хорошее предложение сказал про жен, за это нужно обязательно выпить. Наливай». Это давало новую пищу сладостным, чаще бахвально-восторженным фантазиям. Потом, мол, с детьми приезжать будем, а потом и с внуками… Ну, это действительно уж очень далеко, это уж, дальше далекого… «Крепкая потому что. Не-не, не про дружбу я сказал щас… жидкость эта… а чё это мы пьем?.. совсем уж крепкая, мужики, попалась, что-то… Дружба, она, всё же — дружба. Потому, крепче всего. Крепче стали, крепче алмаза… Или какой там самый крепкий камень, мужики, в мире? Во, я и говорю, алмаз. И дружба наша не меркнет и не пылится, как алмаз. Правильно, мужики?

Так вот или примерно так обсуждалась и закреплялась эта установка на долгие годы вперёд. Всеми.

Тем, кто находится вне этого братства, сейчас вот, читая, наверное, и не понять чувства молодых, не опытных ещё парней. Могут кому-то показаться смешными и наивными, даже глупыми. Но это так кажется для вас, опытных и мудрых, умных там, как говориться, за печкою, но не для них. Их сейчас сближают собственные, личные, вместе с тем, многочисленные общие физические ощущения, проблемы и трудности. Оправданные и неоправданные трудности, солдатская каша, пусть не всегда проваренная и безвкусная, но — важный фактор! — из одного котла, общий сотрясающий ночной холод от стояния в муторном наряде, чинарик папиросы из урны, и многое-многое другое, чего посторонним и не понять. А потом, в тепле, за чаркой, видится только хорошее, только славное, кто это испытал. Всё кажется хорошим и приятным… лёгким и преодолимым. А потому, что дружба. Да не просто дружба, а солдатская дружба. А солдатская дружба, она и на Марсе дружба, если хотите знать, а уж тут-то, на Земле!..

Весь остаток службы, до самого дембеля, тянется очень тяжело, невероятно замедленно, на взгляд любого дембеля. Как пытка, даже хуже…

— Товарищ капитан, ну, что там, наконец, с нашим приказом?

— О, Пронин, ты ещё здесь? — преувеличенно удивляется ротный, капитан Коновалов. — А я думал, ты уже дома. Вижу, на проверке тебя совсем что-то нет, думал, уехал уже. А? — И капитан Коновалов гогочет, радуясь своей шутке. Знает ротный слабое место любого дембеля. — Не было что ли ещё вашего приказа? Да? Нет?

— Нет, вроде. Я думал, может, вы что знаете?

— Нет, не слыхал что-то. А то оставайся у меня, Пронин, в роте, на сверхсрочную… Парень ты нормальный, толковый. И место для тебя есть… А? — Хитро сощурившись, смотрит. Ждёт.

— Не-не-не! Только не это. Я домой. Только домой! Во, как уже сыт здесь. Спасибо, товарищ капитан, за заботу.

— Ну смотри. Наше дело предложить, ваше дело… сам понимаешь. А Фролов, например, уже остался и Азаров тоже. Рапорты подали. Кушкинбаев в офицерскую школу едет по направлению, — документы оформляет. Ваш Филиппов, я слышал, тоже уехал…

— Филиппов-то в дирижерское.

— Не важно. Один хрен — военное училище. Ну!..

Крыть нечем. С Валькой Филипповым всё понятно, правильно сделал парень. Дирижер — это всё же дирижёр, руководитель, не простой сверхсрочник, как остальные, пусть и хороший валторнист. А Фрол, и Азаров — это не понятно. Вроде трепались о доме, о гражданке… а сами рапорты писали! Интересное кино. Надо спросить у них, чем таким заманили?

Ладно. Нужно ещё раз потеребить дирижера, а потом и с переметнувшимися переговорить.

— Товарищ подполковник, разрешите обратиться? — ловлю дирижера на перерыве.

— А, Пронин, давай, обращайся. Что такое у вас?

— Вы не знаете, товарищ подполковник, что там с нашим приказом? Когда будет?

— С приказом?.. В своё время. Документы уже у командира. Подпишет, и поедете.

— Так раньше бы надо, товарищ подполковник. Лето уже, вон, проходит… Мы ж договаривались — подготовлю смену, и поеду. Ну!.. Обещали же…

— Обещал, обещал. И к командиру ходил, просил и за вас и за Дорошенко, и за всех наших. Он тоже обещал. Сказал, как только, так сразу… И как после этого я опять к нему пойду, спрашивается, а? Не могу я к нему идти, устав нарушать. Нужно ждать. Вот, значит, и ждите пока. Загорайте. А то можете с молодыми позаниматься, лажаются что-то часто…

— Кто лажается? Кротов?!

— А все, и Кротов ваш…

— И Кротов?! Это мы исправим, товар…

— Вот и исправляйте пока, товарищ старший сержант.

— А можно в увольнение сходить? — спрашиваю.

— Ммм-можно, в общем, если не на трое суток. — Разрешает подполковник.

— Нет, на сутки надо, не меньше. — Торгуюсь.

— На сутки много. До ноля часов если…

— На сутки лучше, товарищ подполковник… — стою на своем.

— Только без ЧП, там.

— Конечно, я же понимаю…

— Ладно. Выпиши у старшины.

— А мне можно с ним, товарищ подполковник? — Сходу врубаясь, вклинивается появившийся с тем же вопросом Ара.

— Нет, Дорошенко, а вот двоим вам нельзя. Я знаю вас. Учудите там что-нибудь непотребное, и пролетите мимо дембеля… оба. И меня с вами ещё накажут. Лучше по одному. Пронин вернется, тогда вот и вы…

— Ладно. А просто до ноля с ним можно?

— Н-нет. Только до одиннадцати.

— Ладно, пусть до одиннадцати. А потом на сутки, хорошо?

— Ну я же сказал. Только с пятницы на субботу.

— Товарищ подполковник, с субботы на воскресенье надо.

— Ладно, ладно, Дорошенко, там посмотрим…

А в общем-то и не собирались в увольнение. Так просто, от нечего делать я спросил, а тут вон как получилось. Ну и хорошо. Чем тут от безделья маяться, лучше уж в город сходить. А сходить есть куда. Как говорится, есть лунка, и не одна. И предупреждать там не надо.

Сначала Фрола-перебежчика нужно поймать, и переговорить. Знаю, он обычно трётся где-то или у связистов в каптёрке, или у медиков на какой-нибудь физиопроцедуре. Нам, солдатам, тем более дембелям, чтобы друг друга вычислить, кто где, по полку бегать не нужно. Два-три вопроса, и уже знаешь куда топать. Так и сейчас.

Фрол, старший сержант Фролов, рыжий, головастый детина, лежал на жёлтой клеёнке на белом топчане, на животе, раскинув свои мощные чресла в стороны, спал, сладко посапывая, одновременно прогревал, оказывается, токами высокой частоты область своей поясницы. Туда, в ту область, заботливо сверху укрытой суконным одеялом, уходили тонкие провода от генерирующего прибора. Нет, Фрол не больной, что вы! Просто нужно же чем-то себя парню занимать перед дембелем? Нужно! Причем, не просто так занимать, балду гонять, а с пользой. Когда солнце над плацем, например, можно, все знают или на крыше загорать, а можно в волейбол поиграть, или гантельками побаловаться. Когда солнца нет, можно в каптерке чай пить, либо физиопроцедуры по очереди одна за другой принимать, все, какие там в наличии. Если, конечно, без уколов, и горьких лекарств во внутрь.

На тумбочке песочные часы давно уже остыли от трения песка в узком горлышке времени, лечебный ток уже «объектом» не чувствуется, слоновья кожа уже привыкла видимо, не ощущает, сладкое посапывание тому свидетель. Наверное, току мала. Ну, это не проблема, его тут, хоть ложкой хлебай. Добавим. Перещёлкиваю переключатель диапазонов нагрузок с условной цифры «10», сразу через несколько делений на условную цифру «15». Провода послушно зашевелились. Под одеялом, на спине Фрола запрыгали мышцы, задергалась, просыпаясь, голова, не отстали и ноги — прямая связь. Выкатились и глаза от удивления. Даже судорожно отжался, подпрыгнул Фрол, как лягушка, из положения «лёжа» в положение «сидя». Соскакивая, оборвал лечебные провода. Сильная штука, оказывается, ток, сильная. Слона даже поднять может, если уж Фрол очнулся.

— Ты чё, ох..? — Вращает глазами со сна, не поймет, что случилось.

— Я испытание прибора проводил, сколько выдержит.

— Ты знаешь, как больно?

— Не больно, а полезно. Вон, доктор, баба-Галя, только что сказала: «Кто на сверхсрочную остаётся, каждый день будут такие процедуры принимать, вместо завтрака». Ага! Спроси-спроси…

— Ладно тебе, Пашка, лапшу вешать. Какой такой завтрак?

— Не завтрак, а полдник. Время — четвертый час уже.

— Четвертый… Ууу-у, только четвертый? Чё так рано меня разбудил. Мы ж договорились с бабой-Галей — пока не проснусь.

— Ты серьезно на сверхсрочную подал, да?

— Ну! А что?

— Нет, я так. Хотел узнать, что хорошего?

— А что плохого, Паха? Там же вкалывать надо, за копейки эти, на гражданке-то. А тут, лафа, я ж вижу, кантуйся, из года в год не напрягаясь и не высовываясь, и всё. И оденут, к тому же, обуют, и зарплата какая-никакая всегда, да и пайковые еще. Комнату в общаге обещали. Встану на очередь на квартиру. Женюсь. Звание получу, и всё там прочее. Да и вообще, вон сколько наших-то подали рапорта. Не я один. Что плохого, а?

— Да нет, наверное, ничего плохого. Свободы только нет.

— Да какая, Пашка, свобода, ёп-тыть? Где она?.. Притом, честно тебе скажу, боюсь я эту гражданку, понимаешь? Уж не помню как раньше, до армии сопляк же был, не приходилось ничего тогда решать самому, да и не думал серьёзно о будущем. А теперь нужно что-то думать. Правильно? Какие-то решения самостоятельно принимать! А я не умею или отвык здесь в армии, или не научился. Боюсь что-то. Да и не хочу думать. Лучше я здесь останусь, в армии. Пусть за меня командиры думают, другие. Вон, их, головастых вокруг сколько. Тьма! А мы, тихо-спокойно: «Есть, товарищ командир»., «Будет сделано, товарищ командир». А там, глядишь, и пенсия… да? Ну!

— Черт его знает, может быть… Учиться ещё бы надо.

— Пашка, корефан, а на хрена тут учиться? Всё ж и так ясно: проверку сдал, проверку принял, сборку-разборку автомата закончил, налево-направо, шагом марш, разрешите идти, стой, иди сюда, молчать, смирно, скотина — всего и делов. Ну, может, в школу прапорщиков схожу. Если придётся. Мне ж званиев не надо, наград тоже. Разве при жизни парочку… Ха-ха! А пацанов я и так натаскаю, видишь же масса какая. Чего не поймут — вмажу куавлдой в лобешник и все дела. Вв-о, видал!.. — привычно напрягает бицепс, объемом с футбольную камеру. — Сам же знаешь, как у нас. Ну, может и ты, Пашка, а? Вместе будем.

— Нет, Фрол, я, как раз, совсем не хочу оставаться… Не могу я, как винтик жить, в муштре этой. Не моё это, понимаешь?

— Так и мне это обрыдло. Но стерпится, я думаю со временем. Теперь-то уж легче будет, прапорщиками-то. Не на нас же ездить будут, а мы теперь! Да если что, и бросить её потом можно, армию эту. Главное, осмотреться пока в жизни. А там видно будет…

— Может быть, Фрол, может быть… А дома что? Мать как?

— Нормально дома. Мать сказала — молодец, сам решай. Всё А что решать? Я и рапорт уже подал.

— Ну ладно, Фрол, извини, что разбудил, отдыхай…

— Да ладно, мелочи, Паша. Скажи там, по-ходу, бабе-Гале, чтоб зашла, под лопаткой что-то тянет. Вот тут…

Ладно, с Фролом понятно. Боится. Мандражирует. Потому и рапорт подал. Нет, сверхсрочная служба, это точно не моё. Хоть и не знаю я, как и Фрол, куда идти на гражданке, а все же пойду. Плавать так, плавать. Не как предмет в проруби, конечно, а в размашку желательно, обязательно против течения… куда уж доплыву. Чтоб, как в песне: «Эх, сколько видано-перевидано, после плаванья, в тихой гавани, вспомнить было о чем!..»

Ну, где же этот, падла, приказ, ёп-пэ, рэ, сэ, тэ!

Армия… Армия, армия!..

Рысцой, легко, сжимая ключ в кармане, тороплюсь в увольнение. Ключ горячий, нагрелся в руке, как и я уже. Он от входной двери, где меня уже ждут. Вернее не ждут, а ждёт. Она живет почти рядом… Пешком двадцать минут, бегом, как сейчас, семь-восемь. Было и за пять. Я же говорю, это рядом. Такая девушка сейчас у меня, братцы, кто б знал!.. Вернее, такая женщина!.. Самая женщина из женщин! Даже и не знал, что такие бывают. Просто огонь! Ольга Николаевна её зовут… Оля, то есть. Оленька!

62. Crescendo… И не простое, а сладостное!

Мы познакомились случайно.

Тогда, в субботу, это было несколько месяцев назад, в феврале, мы с Арой, как обычно, на пару-тройку часов, заскочили в женскую общагу к девчонкам, в увольнение. А у них там, в общаге — вахта, как бы КПП, пропускная система — стой-кто-идёт-свои-проходи, называется. Ара, шустро так — нырк, сразу, ниже уровня окна вахтерши, и проскочил на четвереньках, она тогда потянулась рукой на звонок телефона, а я не успел, оказался в зоне досягаемости её вахтёрских полномочий. «Стый, — кричит, — ты к-куда!» С яростным блеском её глаз, проход мне был мгновенно, естественно, перекрыт. Диверсант Ара, из коридора, уже из-за угла, весело корчит рожи, машет мне руками, давай мол, Пашка на рывок, ну! А меня уже зацепила вахтерша рукой, на прицел взяла, мол, стоять, я сказала. Пароль?! А какой у меня может быть пароль, если я в форме, не по гражданке, никак не прохожу за своего студента. Облом, значит, засветился.

Стою перед ней, как тот Плейшнер, только на контрольно-следовой полосе в свете прожекторов и под прицелом, ещё и собака рядом лает. Тут появляется какая-то женщина, откуда — я и не заметил. Я к ней и не присматривался тогда, некогда было, преподаватель или воспитатель она, может другой кто, не знаю. Ничего вроде внешне, симпатичная, но не девчонка, не из наших, старше гораздо. В одной руке у неё портфель, в другой объёмная сумка. Подходит к нам. «В чем дело, баба Таня?» — спрашивает. Вахтерша ей: «Да вот, — говорит, — шастают тут всякие непрерывно, бездельники, житья от их нету. Кобели!.. Без разрешения, этот вот, хотел прорваться. Проскочить у меня норовил. Ага!» У меня глаза на лоб: «Куда я прорывался, куда норовил? Я только зашёл, говорю, случайно. Позвонить хотел». «Знаем мы ваши «позвонить. — Верещит вахтерша. — Кобели, я ж говорю, чисто кобели… А телефон у нас служебный, если хотите знать. Не для чужих. Нельзя, вот. Не положено!» «Ну и не надо мне… ваш телефон. — Говорю. — Кобели!» Обиделся даже. И поворачиваю на выход. И откуда такие вредные старухи берутся, думаю. Злая, словно овчарка на цепи! И женщина эта за мной следом выходит.

На крыльце встал. Дышу. Расстроился. Что делать? Ара уже там, в малиннике, а я здесь ещё, и засветился к тому же. По простыне лезть, думаю, еще рано, светло — застукают… попозже бы. И куда теперь идти? А женщина меня вдруг спрашивает: «Простите, пожалуйста, товарищ, э-э… военный, не знаю как вас по званию?» «Сержант, — говорю, — я, старший», — сурово так отвечаю, чтоб отвязалась. «Очень приятно. — Улыбается женщина. — Товарищ сержант старший, вы не поможете мне сумку донести, тут мне рядом, тяжелая очень». «Конечно, — говорю, — хоть и не рядом». Думаю, времени-то у меня всё равно море — целых три часа, отнесу сумку женщине, и быстренько вернусь. Бабулька может забудет или отвернется ненароком. «Ой, спасибо, — говорит та женщина, — а то я все руки оттянула». Ну понятно, гляжу, какие там руки — женщина же…

Взял я обе сумки, там весу-то, кот наплакал — пушинки, для меня. Идём быстро и вроде даже разговариваем. Я слушал её не очень внимательно, прикидывал, как сквозь вахту незаметнее пройти… То, что она Ольга Николаевна, и что она какой-то там доцент-преподаватель-референт, отметил. Правда, кто она в действительности, уточнять не стал, мне без разницы, а что живет вот здесь, в этом доме, на втором этаже, отметил, так как действительно быстро пришли. Быстро, не быстро, мне и семь вёрст не расстояние, если нужно. Поднялись по лестнице, подошли к одной двери, она открывает замок, я протягиваю сумки, пожалуйста, мол, держите. Она:

— Не зайдёте, на минутку? — спрашивает.

— Да можно, — говорю, — если удобно. — Времени-то у меня, знаю, о-го-го сколько.

— Да-да, входите, Паша, — приглашает, — конечно удобно. Не стесняйтесь.

А я и не заметил, когда и представился ей. Занят был. Она закрывает дверь.

— Проходите, Паша. Проходите в комнату. — Приглашает.

— Спасибо, я здесь постою.

— Что вы! Почему здесь стоять? — гостеприимно удивляется. — Проходите.

А я не могу пройти! Она же не понимает, что в сапогах в комнату я пройти не могу, а снять их тем более. Нет, ноги у меня не пахнут, как у других ребят, тут мне не стыдно, противогаз не нужен, это точно. Носок один у меня, знаю, дырявый на пятке. На правой ноге. Не очень большая правда дырочка, приличная, но точно есть. Там, в сапоге, такая стелька жесткая придумана, кто это знает, носков, гадство, не напасешься. Протираются! А штопать я не умею. Еще чего! Против дырок на носках, я знаю, есть очень хороший прием. Простой в общем: как только дырка увеличивается до непотребных размеров, на пятке или на подошве, например, тут же переворачиваешь носок дыркой вверх, на взъём, и всё, вся, так сказать школа, — можно носить, пока новая внизу не протрется. Вот уж тогда, этот шрапнельный дуршлаг можно и выбрасывать. У этого моего носка, на правой ноге, сейчас пока еще первый этап. У девчонок, в общаге, например, там запросто, там без стеснения, сбрасываешь сапоги быстренько вместе с носками, они без надобности там, и шлёпай себе босиком, как дома, все свои. А тут, я же в гостях получаюсь, как тут босиком? Да и на минутку же.

— Вот тапочки, Паша, правда женские, у нас мужских нету, надевайте, не стесняйтесь. Я сейчас. А можно я вас чаем с вареньем угощу? Земляничное, домашнее, а? Вы же помогли мне! Выручили! Ой, а я вас и не поблагодарила еще, да? Извините, Паша, я вас и от дел военных, наверное, отняла. Спасибо вам, Паша, вы такой… сильный.

Я хоть и норовил на выход, к двери повернуться, но на варенье и на похвалу отреагировал, как кот на валерианку. Чувствую, поплыл от смущения, даже щекам горячо стало, бормочу что-то, мол, если уж только варенье вот, и если уж чуть-чуть.

— Да-да, я быстро. Проходите. Можете умыться. Тут, вот, у нас туалетная комната, тут зал… Проходите, пожалуйста. Я сейчас. — И исчезла на кухне.

Чуть потоптался я в прихожей, размышляя, плакала видать моя общага сегодня. Справится ли там Артур, один, бедняга? Снял сапоги вместе с носками, чтоб дыркой не сверкнуть ненароком, поставил в дальний угол эту конструкцию, к двери, чтоб не светились, натянул тапочки. Они — на полступни мне, как детские. Осторожно заглянул в комнату, в зал. В дальнем углу, на тумбочке, телевизор стоит. Большой! «Таурас», читаю. С другой стороны от окна, радиола на длинных ножках — «Ригонда». Горка пластинок. Рядом два кресла, журнальный столик с журналами: «Огонёк», вижу, «Мир», «Нива», «Юность» — мои любимые журналы. Аккуратными стопками лежат. На подоконнике вазочка с белыми, рюшечками, цветами, не знаю их название, на полигоне у нас такие растут. Большой книжный шкаф — заполнен полностью, битком забит книгами. Платяной шкаф… Большой диван… Несколько картин в красивых рамах на стенах, шторы, занавески… Чуть приоткрыта дверь в другую комнату… Огляделся, вроде мужем не пахнет, в смысле, мужских предметов не видно. Ольга… Николаевна, вспомнил отчество, гремит слышу на кухне чайником, воду набирает из под крана. Спрашиваю её, так, вроде, не навязчиво, но громко: «А муж ваш… это… где?»

— Что? Ааа! Нет-нет, не переживайте, никто не придет, я не замужем. Разведена.

— Уу-у!.. — неопределенно мычу. Это хорошо, замечаю про себя, а то придёт, а я тут, понимаешь, чай пью. Как объяснять, почему босиком?

— А мама к брату уехала. — Поясняет из кухни Ольга Николаевна. — Мы с мамой вдвоём живем. А брат живет в Мурманске, в Заполярье. Он моряк. Военный моряк. Вот мама и поехала на племянников, на внуков, то есть посмотреть. Двойня у нас! Близнецы. Полгода им уже.

— Ух, ты, двойня! Двойня, это здорово.

— Да, здорово. Мы очень рады. Максим и Николай. В честь дедов назвали. Ну, как вам у нас? — выходит из кухни.

— Нормально. В смысле хорошо, тихо, уютно у вас. Картины даже. Это настоящие?

— Что вы! Это репродукции. Копии. Куинджи, Брюллов, Репин, а вот это Васнецов.

— Всё равно хорошо. Красиво.

— Вам нравится? Правда?

— Да, конечно.

— Пойдёмте чай пить.

Как в постели оказались, даже не помню. Вернее, так всё произошло стремительно и быстро, я и сообразить не успел. Это как цунами по мне прокатился. Шквал, ураган, каких и во сне не увидишь.

За два с лишним года в армии я могу уже быстро раздеваться, даже очень быстро могу, можно в этом не сомневаться, но так, как в этот раз разделся, никогда. Как в восемь рук, как всё само, без меня, как и не было. Она тоже… Я это видел… Ооо!.. Она не тренировалась, как мы, поэтому, все пуговицы на её платье поотлетали враз, громко и с грохотом, как горох. Комбинация, штормовой волной над головой вспорхнула, как ласточка, даже и разглядеть не успел! Бюстгальтер предохранительной защелкой щелкнул, складываясь, чуть с заминкой слетели и плавки… Ууу!.. Передо мной полностью раздетая женщина!.. Вот это да!.. Вот это фигура!.. Ох, глаза!.. Вот это… Женщина!! Никакой Рембрандт такое не нарисует!

Чувствуя оплавляющий жар во всём теле, секунду глазами ещё вбираю её всю, ошарашено, целиком. Каштановые её рассыпавшиеся волосы на голове, грудь её, живот, бёдра, чуть выступающий лобок с густым тёмным треугольником. Загорелые ноги ниже от колен, овал плеч, руки, приоткрывающие всё… Глаза её, подрагивающий рот… Губы, руки потянулись ко мне… Мы даже ударились зубами в поцелуе… Солоноватый привкус… Что это?

Губы, руки, грудь, ноги, бёдра, губы… всё закрутилось в бешеном танце. Я кончил, кажется, мгновенно, но не мог остановиться, поэтому продолжил снова, опять восстановился, опять кончил, опять продолжил, не останавливаясь… Я — рычал! Да, я рычал! Как лев, как тигр! Слышал это, как со стороны, как в джунглях! Я… я и не знал, что способен так по звериному рычать. Из меня, откуда-то из глубины, рвался дикий первобытный рев. Да, рёв, но не боли, не обиды, рёв торжества, освобождения, рёв победы… Она, Оля, почему-то наоборот, всё время всхлипывала, и, как заведенная, кричала, царапаясь ногтями, непрерывно двигала всем своим гибким и напряженным телом: «Да-да, ещё, ещё, да, да, милый, родной, ещё, так, так!.. Ооо-о… Ааа-а!..» Это было что-то непередаваемое. Весь дом уже, наверное, встав на цыпочки, замер, слушая наши дикие стенания. Мокро и громко шлепали наши тела. «Да-да, так, так…» Шлёп-шлёп-шлёп… «Да-а, да-а-а!..»

Я упал без сил. Оля, сверху, ещё продолжала двигать бёдрами, устало замедляя… Тяжело дыша, свалилась с меня, упала рядом. «Ооо-о, какой ты!» — едва прошептала она через паузу. У меня во рту всё пересохло, говорить я ещё не мог.

— Это… ты… потому что сладкая!

— Я, сладкая? — Оля засмеялась каким-то грудным, незнакомым мне, нежно-воркующим смехом. — Это ты сла-адостный. — Тихо сказала она.

— Нет, ты…

— Нет, ты. Не спорь со мной.

Руки её, едва касаясь, скользили по моему телу вызывая приятную дрожь и истому. Иногда они пробегали — случайно! — по низу моего живота… Ооо-сс!.. Два-три таких движения, и я снова хочу её. Да, да, хочу!.. Заметив это, Оля осторожно гладит мой орган рукой, привстав, рассматривает его с восторженным выражением лица, каким обычно смотрят на любимого ребенка, потом наклоняется, и, неожиданно, нежно-нежно целует его. Меня встряхивает в диком, трепетном восторге. «Ааа-х!.. Как… хорошо!» Такого я еще не знал. Это невероятно… «Ааа-а!.. Ооо-оля!.. Прекрасно!» Её губы полностью охватывают головку члена и начинают вдруг неистово вбирать его в себя, всасывая и обратно, целовать… опять всхлипывая.

Совсем новые, совсем незнакомые ощущения, там, в низу. Ощущения невероятного восторга, накатывают на меня с новой сотрясающей силой, — девятый вал!..Двадцатый! Нет, сотый!.. Даа!.. Со-отый!.. Я не могу сдержаться, это выше… выше моих сил. Меня всего выгибает, крутит тело волна восторга, и я, опять с диким ревом — «А-а-а-а!» — кончаю, до боли в мышцах сжав её в руках. Оля, без звука, едва не задохнувшись, выдержала, не отпуская меня, продолжала целовать и ласкать, пока я полностью не выдохся, не упал совсем. Целуя, чуть касаясь губами мой живот, грудь, шею, приблизила лицо к моему — глаза у неё большие, нежные-нежные и усталые.

Невидящим взглядом, как раскаленные угли подернутые дымкой, мы долго смотрим… каждый вглубь себя… Сил уже нет! Не-ет!

— Как мне хорошо-о!.. Сла-адостный!.. — мелодично, прислушиваясь к себе, произнесла одними губами.

— Нет, это ты… сладкая. — Шепчу, чувствуя на себе её всю-всю, как жаркое обволакивающее, трепетное, желанное одеяло. — Ты!

Едва не опоздал из увольнения.

Оля дала мне второй ключ от своей квартиры, целуя, в дверях, просто сказала: «Приходи когда сможешь. Даже когда меня нет дома, без звонка. Я тебя жду. Хорошо?» «Да! Обязательно приду! Конечно!»

Так с зажатым ключом в кулаке и прибежал в часть. Её ключ, чтоб не потерять, я привязал на веревочку, шнурок от китайских кед, как талисман, одел на шею. И напоминает всё время, со мной он постоянно, и греет. Жжёт даже порой! Жжёт, как сладкое воспоминание, и… напоминание.

— Ну, наконец-то появился бродяга! Пашка, ты где это потерялся-то, а? — из увольнения Артур встречает меня удивлённо, и вместе с тем осуждающе, как мама-квочка журит потерявшегося на прогулке цыпленка. — Я в окошко тебя, туда-сюда, смотрю, смотрю — а тебя нету нигде. Девчонки тоже: где он, где он, спрашивают. Волнуются. Уже и простыни это… — У Артура на голове короткий ёжик волос, глаза сверкают, улыбка в пол лица, руки, от удивления за мой поступок, колесом, и весь он сейчас — радостное возмущенное недоумение. Правда верхняя губа почему-то опухла и ярко алеет свежая ссадина на щеке, — собрались скручивать, тебя, чтоб поднимать. Ага!.. А тебя и нету нигде. Куда ты исчез там, а?

— Не поверишь, Ара… — не решаюсь ещё говорить о своем ошарашивающем приключении. Очень уж оно не реальное, если б не усталость во всем теле и не ключ на шее. — В кино ходил.

— Вот только не ври, старик! Какое кино? Мы ж не собирались…

— А это что? — Показываю на его ссадину. — Кто это тебя так?

— Это! — Проверяет рукой, на месте ли болячка. — Ыссс… Опухла уже, гадство. А, ерунда, — машет рукой, — до свадьбы заживет. Короче, хохма, Саныч, приключилась. Сейчас, расскажу. Сидим это мы у Вальки с Ленкой за столом, тебя ждём. Они, ты же знаешь, шустрые такие девчонки, дело туго знают: картошку жареную с салом где-то быстренько сварганили, хлеб, варенье приволокли, чай… гитару. Ленка — заботливая такая! — тебе отложила — любит тебя, видать! — остальное мы быстренько замели под чистую. Я за гитару… Сидим, они слушают — я, пою: «Льёт ли тёплый дождь, падает ли снег, я в подъезде против дома твоего стою. Жду, что ты придёшь, а быть может нет… — раздухарился немного, расчувствовался. — Стоит мне тебя увидеть… — пою, — оу!.. По ночам в тиши…»

— Ну, и что дальше? — Перебиваю. Песню эту я очень хорошо знаю, мы её в ансамбле полгода исполняли. Ара и пел…

— Я и говорю, слова-то хорошие, жалостливые, а чувств-то много, ну, я и прижал звучок на форте, раскрылся малость. Я ж тихо-то петь не умею, ты ж знаешь.

— Ну!.. — Я знаю, как Ара может прижать чуток — как из пожарного шланга! На стадионе без микрофона можно выступать!

— Ну и, стук в двери — ду-ду-ду-ду! Девчонки, мол, скорее прячьте своего Магомаева. Обход. Зам. директора с дружинниками комнаты шмонают. К вам сейчас идут. Полундра!». Или пел уж я так громко, увлекся, или кто заложил девчонок, не знаю. Короче, Пашка, я туда— сюда… заметался, как заяц в клетке. Хорошо, что ещё не раздет был! Девчонки, раз, мне простыни, смотрю, связывают — которые тебе готовили — цепляют за батарею, другой конец в окно и, давай, мол, Артурчик, лезь, родной, лети. Ага! Ну, я и — а что делать? — сиганул вниз: не поминайте, мол, лихом, девочки. Ага! Шутки-шутками, Пашка, а этаж-то четвертый, а простыни-то только две скрутили — представляешь? — не успели. Ну, я и это… три этажа, считай, парил в свободном полете, как тот кирпич с крыши. Без парашюта. Да быстро так, гадство, летел, даже — мама, вякнуть не успел. Бабах… об землю — почти пузом! Звук с улицы от встряски, в башке, отключился, в глазах засверкало — красиво так, тихо вокруг и иллюминация! — представляешь? Я аж удивился… праздник что ли какой! Ага! Потом дошло… «Ноги» делать надо, ноги! Хорошо там, внизу, бетона не было — повезло! Но кусты, падла, жёсткие попались, как палки.

Бабах, короче, я об землю, как та танкетка на пузо, и на четвереньках, с низкого старта, с искрами в глазах, в сторону и сиганул в запале. Удачно ещё, думаю, приземлился, на все колёса. Бегу, значит, а чувствую, что-то не так со мной… Не то! Ветер почему-то в трусах гуляет — поддувает там, прохладно, ага! Глядь, а там, ёшь твою в задницу, дырища в штанах!.. Вот такой вот клок сучком, гадство, вырвал. Ну! — Показывает руками размер банного таза. — Ну, может чуть меньше. А штаны-то на мне парадные, сам знаешь, дембельские. Жалко, да! А потом до меня, вдруг, и дошло — чуть в обморок от ужаса не упал! — я ведь там яйца свои на кустах мог оставить, как звезду на ёлке. Представляешь? Мог, Пашка! Запросто! Как говорится: «Вот пуля пролетела — чик, и нету!..» Вот, думаю, повезло. И хрен тогда с ними, с этими штанами, уже радуюсь, если главное при мне, и в целости, и сохранности.

Проверил быстренько, пересчитал: оба помидора и огурец на месте, даже не помяты, и ни царапины. Удачно, значит, думаю, приземлился. Хорошо. Вот хохма бы перед дембелем была, да, ты?

У Артура всегда очень богатая и выразительная мимика. Если просто смотреть на него, звук выключить, то по его лицу, глазам, рукам, всё можно понять и без слов. Талант, парень, обаяшка просто, актер. Начал он свою хохму за здравие, весело, и с восторгом, как и положено. А сейчас, лицо и весь его вид — голова вниз и чуть набок, грустные глазки в пол, ручки запоздалым щитом сложены в районе чудом сохранившегося объекта! Сама скорбь он сейчас, торжественно-величественная скорбь, как на панихиде. Оно и понятно, потерять на гадких колючках своё мужское достоинство не всякий с радостным волнением воспримет, разве что только чужое, абстрактное. Я воспринимаю, естественно, как свою, как общую боль, Ара же мой друг, товарищ, как никак. Пару секунд, значит, скорбим совместно.

— Через главное КПП с голой задницей я не пошел. Нельзя, — продолжает опять с былым воодушевлением Ара. — Засмеют, думаю. Я через дальнее проскочил, и только потом, в бытовке, увидел и щеку с губой. Сильно заметно, да, видно?

— Заметно. Губа — ладно, а ссадина — да. Как ногтями кто процарапал. Хмм!..

— Ага, смешно тебе!.. Вот, чёрт… ы-сс… саднит немножко. Хорошо, что ещё не в глаз, да?.. — И опять, короткий испытующий взгляд на меня, так ли понимаю, так ли сочувствую несостоявшемуся горю друга. Конечно так, как сам и летел оглядывая просторы, запрашивая посадку. А как иначе? Я ж говорю, друг же. — Ладно, — заканчивает свою хохму Ара, — на КПП я не пошел, по телефону у помдежа по части отметился: без штанов, говорю, мол, сижу, вон, смотри, порвал случайно, в автобусе зацепился. И тебя, заодно, на всякий случай, отметил, ага!

— Вот оно что. А я думаю, что это он мне рукой машет на КПП, проходи, мол, быстрее, проходи..

— Это я ему сказал, что ты уже пришел, уже в роте, уже спишь.

Я, потом, в общагу и не ходил больше. Только к Оле. К моей Ольге Николаевне. Она действительно старше меня, на целых восемь лет. Кошмар, если арифметически. «Да-да, старая я уже, Пашенька, старая», — говорит. Ну, какая она старая, вы посмотрите на нее! Нет, конечно. Жеманничает, наверное, или как там у них?.. Когда одета, когда на улице, да, это заметно — идет взрослая, серьезная женщина. А потому, что одевается она строго — юбка, кофточка, жакет, волосы собраны в узел, не красится… Серьезная всегда такая. А когда дома, в халате или в постели, этого, взрослого, совсем и не видно. Веселая, смеется много, шутит надо мной. Мне даже кажется, что и моложе она меня. Девчонка совсем. Особенно, глаза. Совсем молодые, нежные, глубокие, горят, жгут… И все остальное тоже. И потом, с ней очень легко и свободно, и очень — каждый раз! — интересно, как в первый раз. Только с ней, одной, я узнал, что такое мужчина, и что такое женщина. Это же совсем не то, что я раньше понимал, слышал, и делал.

Раньше как — я знал: наше дело не рожать!.. Так все говорят… и взрослые. В подъезде зажал девчонку, пару раз поцеловал, и под юбку. Попал там, не попал. Главное — сам процесс. И скорее кончить. Напряжение, главное, снять. Девчонки всегда, так видимо у них принято, пищат, ломаются: ой-ой, нельзя. Мне сейчас нельзя! Ой, больно! Ой-ой, сюда идут! Ой, мама узнает! Ой, забеременею! Ма-ма!.. Отскакиваешь потом, как бильярдный шар от борта. Игра в одни ворота получается. К тому же, всё происходит в темноте, на скоряк, не удовольствие получаешь, а чтоб не застукали. Уж и не знаю, какое там удовольствие девчонки тогда получали, и получали ли вообще, кроме мокрых трусов, и дворовой славы: не целка! Да еще сальные рассказы, вперемежку с похабными анекдотами. Вот и все наши университеты. А теперь…

Теперь всё по другому. С ней, только с ней я сделал одно важное для себя открытие: большее удовольствие получаю, оказывается, не тогда, когда сам кончаю, а когда она, моя женщина, несколько раз «умирает» у меня в руках. Да! Вот так, вот! Только тогда, оказывается, я чувствую себя мужчиной. Настоящим мужчиной, не как раньше. Это и есть настоящее мое мужское удовольствие — доставлять ей удовольствие. Поцелуешь её, Олю, в сгиб локтя, возьмешь губами мочку её уха, проведешь языком по бедру, по ложбинке, разделяющей груди, перекатишь языком во рту твердые соски её грудей, потом вниз по животу языком… и всё, её трясет уже всю, мою, Оленьку… Уже изгибается она в приятных ей судорогах. Руки её, как в сумасшедшем танце уже, стонет она, кричит от блаженства… И уж только потом, всё остальное. Это, как игра, сделать друг другу приятное. Здорово. До этого я дошел совсем случайно: повторил то, что она делала со мной, и всё. Она, как и я, чуть с ума тогда не сошла, так ей, оказалось, это тоже приятно. До изнеможения приятно… по тысячу раз… Это что-то! Как в какой-то детской песне: «Это, братцы, нам по силам! Откажусь теперь едва ли!..»

А в общаге не то. Совсем не то. Там всё хорошо. Там — малинник… Но, не то. Совсем другое, что сейчас мне, например, мужчине, нужно. Там, если образно, легкое чириканье, если грубо, игра от борта в лузу. Много слез, много нервов, ненужных разговоров, страхов каких-то… Ревность ещё эта: туда не смотри, сюда не заходи…

Вначале бегал к Оле раз в неделю. Потом стал заскакивать уже два раза в неделю по два-три часа. Дембель же, как-никак. Потом, летом, уже часов с четырех дня, и до утра стал оставаться, по два-три раза в неделю. Привык уже к этому, не могу без моей Оленьки.

Мишка Кротов меня надежно подстраховывал на случай какой большой проверки. Я его посыльным назначил, на случай тревоги. Привел к Олиному дому, для доходчивости сначала кулак к его носу сунул, что б хорошо понял, что почём, потом показал её подъезд, квартиру, условный знак звонка установил. Всё путем, всё как положено, как в армии. Я Мишку, Оли не было дома, на работе была, накормил борщом, котлетами, чаем с конфетами угостил — накормил от пуза, и отправил служить: «Дуй, давай, молодой, труба зовет!» Рано ему расслабляться, молодой ещё. Мишка восхищенно цыкал сквозь зубы, крутил головой, цвёл, как майский пряник, шлёпая босыми ногами по комнатам, заглядывал по углам, поглаживал пузо, норовил задержаться, отдохнуть… маненько. «Ну, можно еще чайку, товарищ старший сержант, маненько, а? Полчашки, с сахаром, и с этим вот, с бубликом! Можно?» «Всё-всё, Мишка, хорош, наглец, лопнешь сейчас. Вали, давай, на службу. — Гнал его. Действительно, молодой, а такой нахальный уже. — Вали, а то на губу попадешь».

Кстати, с другой стороны Олиного дома, впритык к его длинной стороне, за толстым кирпичным забором на уровне первого этажа, располагается территория городской военной комендатуры, большая территория, с гауптвахтой. Та самая, которую нам, солдатам, всячески рекомендовано обходить стороной. С главной, центральной, улицы, она так же отгорожена высоким кирпичным забором с суровой табличкой перед входом: «Военная комендатура». И что там, внутри её, за забором, не видно. Видно только, что там что-то армейское сейчас происходит, жутко интересное, таинственное, для гражданских лиц запрещённое, военное. А что, не видно. А интересно. А сейчас, здесь, со второго этажа Олиной квартиры, очень хорошо видна почти вся её территория, мне, по крайней мере. Уж строевой-то плац и угол гауптвахты хорошо видно. Кстати, и ничего интересного там нет. Стоя у окна, в самоволке или в официальном увольнении, в трусах или без, приятно было сознавать свою недосягаемость и безнаказанность, сейчас вот.

Там, весь день по расчерченному желтой краской плацу туда-сюда, часами, топали небольшие, угрюмого вида группки солдат с разным цветом погон на плечах, все без ремней. В открытое окно Олиной квартиры, как и у нас, там, в полку, чётко доносятся, залетают слова разных привычных слуху команд: «А раз… а раз, а раз, два, три. Ногу в-выше… В-выше, я сказал. Ну! Бля!..» И тому подобное. Разные другие «армейские» слова, иногда чей-то короткий смех, постоянное шорканье метел, шлёпанье сапог, рев двигателей машин, звуки с грохотом открываемых и закрываемых железных ворот… — аж, вздрагиваешь ночью! Всё как и в части, как и не уходил в увольнение. Шумно въезжают и выезжают шустрые машины с мигалками: «ВАИ», «Комендатура», еще более нахально стрекочут своими двигателями мотоциклы «Уралы». Входят и проходят сменяющиеся или заступающие в наряд группы патрулей: солдаты в парадках и офицеры в портупеях, и с пистолетной кобурой.

Работа во дворе комендатуры не затихала и ночью, круглые сутки. Тут всё понятно: город большой, воинских частей много, вот и не затихает комендатура, почему-то-потому-то, на «радость» живущих рядом гражданских людей. И слышно всё им, и видно.

А что видно-то? Что слышно-то? Чего нашей армии скрывать-то, от народа, что? Нечего, граждане, скрывать там нашей армии, нечего. Хоть усмотритесь и услушайтесь. Всё равно ничего, что и нужно бы, может быть увидеть, не увидите. Хоть усмотритесь все, вот.

Армия… Армия, армия!..

63. «Coda», чуваки, «coda»!.. Домой!

— Ур-ра-а-а!.. — несется не затихая дикий рев по казарме.

— Ур-ра-а-а!.. — прыгают дембеля выше табуретов.

— Ур-ра-а!.. — вторят салаги, в одночасье ставшие стариками.

— Ур-ра!.. — неуверенно подхватывают молодые, автоматически перешедшие в ранг салаг.

«Пацаны, дембель! Ур-рааа!» «Наш дембель, пацаны!» «Прика-аз!..» «Приказ подписан!» «Домой, братцы!..» «Домо-ой!..»

Обнимаясь, смахивая накатившие слезы, хлопая от души друг друга по спинам, плечам, радовались дембеля, прыгая от счастья, радовались долгожданному известию как сумасшедшие. Слёзы… В глазах настоящие гражданские слёзы… Но это хорошие слёзы, все понимали, нормальные. И не стыдились. Не физической боли либо морального унижения слёзы, а радости и слёзы расставания. Да разве ж у них одних. Вон, вокруг, сколько таких «мокрых» глаз! В этих общих слезах соединилась боль за выпавшие на долю каждого из них моральные и физические трудности, несправедливые и справедливые наказания, разные обидные и безобидные розыгрыши, «подлянки» друг другу на уровне фола, усталость, внутренний протест и сопротивление стадному образу жизни, радости от понимания побед над своей или общей слабостью, ощущения своей и общей силы, своей и общей молодости, задиристости, задору, неукротимой молодецкой наглости… всего и не перечислишь.

Сейчас, в общем прощально-радостном вое, выходила, высвобождалась накопленная за прошедший год-два, а где и три, тяжелая, плохая, отрицательная, всеразъедающая и разрушающая душу энергия. С диким рёвом она вырывалась из мальчишеских душ, как пар со свистом из-под крышек парового котла, выдавливалась, как тяжелый яд из наполненных доверху химических реторт. Выбрасывалась, очищая мозг, нервную систему, приводя в осмысленное, новое, состояние психику, соответственно следующему этапу их жизни. У кого-то она уже будет гражданской, у большинства остающихся здесь, еще армейской… Это так, да.

Эх, ма, труля-ля! На во-олю, домой, на волю!..

Только те солдаты, кто только что пришли служить, стояли молча, в изумлении открыв рты, испуганно смотрели на эту неожиданную для них, тревожащую душу вакханалию общего сумасшествия. Замерев, крутили, переглядываясь между собой, головами, испуганно хлопали глазами. Буйная, пугающая энергия полыхала вокруг них. Слезы были и у них. У них, увы, пока, слезы отчаянья.

По этому случаю, в полку были отменены все занятия, объявлен праздничный день. С торжественным построением. Естественно, с оружием. Со знаменем полка. С оркестром. С праздничным обедом, кинофильмом «А зори здесь тихие». «Какой классный фильм, пацаны! Видели, нет? Девчонки там все такие зеканские, крас-сивые. Тц-ц! Только на такой, как они, и нужно жениться. Выйду на гражданку, найду такую и сразу женюсь. Я тебе говорю! Не ве-еришь?»

На построении форма одежды у всех обычная, повседневная, а вот у дембелей, естественно, парадная. Они, дембеля, со всего полка, из всех подразделений, отдельной коробкой в последний раз пройдут, в общем строю, отдельно, как золотой наш фонд. Командир зачитает приказ! Кому положено скажут прощальные торжественные слова, пожмут обязательно руки. Потом целуем знамя, и, завтра — завтра! — свободен. Сво-бо-ден! Завтра и оформление документов. Включая выдачу личных документов, проездных билетов, каких-то денег, и ту-ту! Где там, наш «ириктивный» тапочек? Эй, «ирафлот», надрай крылья, чтоб блестели, под «жвак» залей топливные баки, готовь скорее самый быстрый самолет к старту. Домой летим, ядрена вошь, до-мой!

Не верится всё это!.. Нет, нет, не верится!.. Это как сон, сон, сон, сон… В который хочется верить, верить, верить, но, как и каждый сон, сном — ничем! — и заканчивался обычно. Разочарованием, в общем. Но это тогда, раньше было, все три года. Рань-ше! А сейчас, всё на яву! Да-да, вот оно — долгожданное — на яву! На яву!.. И щипать себя не нужно. Достаточно оглянуться вокруг. Все тебе — дембель — улыбаются, поздравляют, стараются дружески прикоснуться, заглянуть в глаза. Увидеть, почувствовать, как это хорошо быть дембелем не вообще, а уже окончательно завтра, именно завтра уже быть не товарищем старшим сержантом, а просто гражданским человеком. Гражданским — вслушайтесь — Человеком! Совсем, совсем гражданским, но, Человеком! Как это? Не знаю — как это, но звучит… гордо…

А действительно, как это? Отвыкли! Пока только бурные, бравурные ощущения в душе, и желание то ли вприсядку пойти, то ли козлом подпрыгнуть, то ли выкинуть сейчас что-нибудь такое-этакое, неразумное. Или разреветься бы в грустных слезах. Да вот нет их, слёз таких. Одни горькие, скребущие душу позывы… Эх, бля, пацаны, салаги-братаны, птенцы-молодые, всё! Всё! Всё! Всё! Всё-о! Мы — отслужили!

— Ну, Пашка! Генка! Дождались мы, да?! — Непривычно глухим голосом, как из противогаза на ученьях по-химдыму, когда-то, обняв за плечи меня и Генку Иванова, спрашивает Ара, уткнувшись своим горячим лбом мне в висок. Стоим мы втроем, головами в центр, обнявшись, как живой, радостно-скорбящий памятник на площади, как памятник победителям длинного и выматывающего марафона, не имеющего не своего реального начала, ни конца в обозримом его будущем.

— Да, Ара, прошли. Прошли!

— Вроде…

— Да, чуваки! Да!

— Надо бы, это… отметить.

— Конечно! Вечером, после отбоя.

— На кухне?

— Или в каптерке.

— Можем пойти к моей Оле, к Ольге… на квартиру. Она предлагала.

— Ох, ёп! Это бы здорово! Каптерка так уж осточертела на хрен, за три года.

— А ничего, к ней, и нам можно, да?

— Я ж говорю можно, она сама предлагала.

— Так это ж другое дело, чуваки! Это ж, то, что нужно. Праздник, ведь, правильно! Годится…

— А закуски?

— Какие закуски? Там всё есть. Вина только возьмем пару бутылок.

— Три…

— Ара, нам и двух хватит.

— А даме?

— Не даме, Ара, а женщине! Понял? — Косясь на меня, поправляет Генка.

— А я что сказал? Я и говорю, женщине. Ты Генка, если не понимаешь, не сбивай.

— Ладно, Ара, возьмем три.

— Во, это другое дело. А когда пойдем?

— А сразу после ужина.

— Вы что… после ужина. Праздник же!.. Зачем аппетит себе перебивать? Не после, а вместо ужина и пойдем. — Прагматично предлагает Артур. — Пусть ребятам лишние порции достанутся. Пашуля, может, её предупредить надо, нет? Вдруг она не готова: платье там, прическа, то сё, а?

— Она у Пашки всегда готова, как пион…

— А если по тыкве, Генка, а?..

— Эй-эй! А что я такого сказал? Что? — Генка, прикрываясь рукой, притворно испуганно таращит глаза. — Я ж и говорю, у хорошего человека и жена, в смысле и женщина хорошая. Разве не так? Извиняйте тогда.

— В общем-то, я предупредил её. Она знает.

— Замётано! Сбрасываемся. Пошлем кого-нибудь.

— А что будем брать?

— Две бутылки вина, какое будет, и бутылку Шампанского — хозяйке дома.

— Три бутылки вина, — мы ж договорились. — Изумляется Артур.

— Ара, три бутылки, — мы договорились, это вместе с шампанским.

— А я понял, три и — Шампанское. Четыре, значит получается. Четыре и нужно брать. Я ж не о себе, я же о вас беспокоюсь, чтоб не бегать потом. Всё ж закрыто будет!

Торжественное построение прошло быстро, возвышенно и красиво, как по скользкому маслу, вернее, как в кино. Без сбоев и заминок. За одним исключением — всех остро смущал внешний вид дембелей и, поэтому, нахально-протестные их лица.

Утром, в ротах, командиры, догадываясь, строго хмурив брови, грозно предупредили всех, и дембелей вроде: «Чтоб, значит, без всяких фортелей в форме одежды… у меня здесь! Понятно, я сказ-зал, да?» Салаги и молодые привычно вздрогнули, дембеля понимающе хмыкнули: бу сделано, командир, а как же! Командиры расслабились — вот и порядок, установку выполнили, всех строго предупредили, вся и проблема. Конечно, не ходить же за каждым дембелем с проверкой: ну-ка, ну-ка, покажи-ка, что ты там приготовил-пришил?

На построении, от внешнего вида дембелей глаз оторвать было не возможно. Ух, ты! В строю стояло яркое наглядное учебное пособие, для остающихся служить в полку молодых и салаг, как именно — категорически! — нельзя! — выглядеть по уставу! Ёшь твою ети, ну и видок!

Отменять объявленное построение было уже невозможно — поздно. Привычный разнос устраивать тоже не резон — праздник, как-никак! Но и спускать такое тоже было недопустимо, видимо. Как быть? Никто не знал. Всё зависело только от командира полка, от него. Может и на дыбы резко встать, как конь, закусив удила, взбрыкнуть копытом, куда ни попадя, а может, как бы и не заметить, пропустить. Второе бы сейчас и лучше.

Полк, не спуская восторженных глаз со своих старших друзей, стариков-дембелей, стоял, замерев даже без соответствующей команды. Вот это да!! Вот это кл-ласс! Вот это видо-ок! Вот это ф-форма!.. Н-ну, дембеля!.. Ну, кр-расота-а! И мы также сделаем… Обязательно! Мда-а-а! Красотень! Любовались! Ротные офицеры, понимая обязательную неотвратимость неприятных для них именно последствий, стояли в головах рот нахохлившись, глядя куда-то прямо перед собой, в далёкое нейтральное пространство. В душе, между прочим, гордясь самовольством дембелей и одобряя…

Старшие офицеры, замполит полка, например, как вошёл на плац с лицом подчеркнуто брезгливого недовольства, так и ходил там, сам с собой, по центру, ни к кому не обращаясь и не приближаясь, в ожидании командира полка. Выразив тем самым своё, командирское, отрицательное отношение к беспрецедентному фортелю увольняющихся в запас, к демонстративному нарушению Устава. Другие офицеры, максимально приближенные к управлению полка, разглядывали героев дня солидарно с замполитом — а как иначе! — но с юмором, не скрывая. Им-то, понятное дело, не отвечать перед командиром, и не корячиться от снимаемой стружки, тонко так веселятся себе, прикрывая ехидную усмешку рукой.

Все понимали: приличная взъё… должна кому-то сейчас прилететь, а может и нет. Праздник всё же, как-никак! Но, дополнительное развлечение бодрило.

«Но, хороши-и! — читалось на их лицах. — Хорош-ши, гус-сары! Хороши, наши дембеля, ничего не скажешь. Как раз до первого патруля!» Весело переглядывались в строю, делали выразительные лица, ухмылялись, хмыкали…

Дембеля — золотой фонд полка, армии и всей страны, естественно — стоя в своих парадках, сверкали лычками на погонах, отсвечивали зайчиками от яркой эмали множества разных значков, пуговиц, козырьков фуражек, начищенных офицерских — именно, офицерских хромачей! — некоторые, видимо (по случаю большого построения) спешно заменив их, выделялись наоборот, кургузыми солдатскими кирзачами, словно в лаптях, что было совсем нелепо и неуместно на фоне общего празднично-победно-слепящего блеска их одежды. «Д-да, вот!» — Говорил внешний вид и лица дембелей. «В-о-т-это да-аа!..» — Эхом, немо, одними глазами гуляло над плацем восторженное солдатское приветствие дембелям: «Молодцы, старики! Просто красавцы! Орлы!!»

— По-олк, р-равня-йсь… — зычно командует замполит, полковник Криницын, видя спешащего к полотну плаца командира полка, вытягиваясь при этом в струнку и приподнимаясь на носки, как страус перед разбегом. — Сми-ир-рно!..

Так, как они, дембеля, сейчас сверкали-сияли разве что только трубы духового оркестра, и то, пожалуй, проигрывали. Блеск формы и ладно бы сам по себе, но, там же была одна вещь, в смысле подкладка, изюминка вроде, то есть дизайн или как там теперь это можно было назвать!.. Элемент солдатского творчества, вот. Он! Судите сами. Возьмем, например, казалось бы простые нагрудные значки — от спортивных, до узко-широко специальных, солдатских. Сам по себе он бы, значок, и ничего бы, в общем — пусть часть из них и не имеет физического или технического смысла, просто красивые потому что, но они — каждый! — закреплены не на кителе сразу, а на специальном пластиковом основании-прокладке матового цвета, выточенной и аккуратно обточенной по форме образца, как большая белая тень его. Создающей своей архитектурной конструкцией не только внушительную объемность этому значку, но и ободок-рамку, как в картинной галерее, только молочного цвета. А их, таких, объемных и в рамках, на груди, штук по пять-шесть красуется сразу, целый иконостас, как говорится.

А почему всё так ярко и аляписто в форме, спросите вы? Отвечаю. Эта солдатская самодеятельность. Элемент моральной компенсации за серую, скучную, стадную солдатскую жизнь. Офицеры — гляньте туда, на них! — хоть и молодые все, и ни на какой-такой войне никогда, слава Богу, не были, не воевали, а уже по две-три медали имеют. Да, имеют! Пусть и юбилейные!.. Но ведь, блестят же они, юбилейные, красуются… прямо как настоящие. А солдат чем хуже? Тоже хочет выглядеть красиво. Вот и бьётся творческая жилка, не дремлет мысль, ищут руки работы, к дембелю. К нему, родному. А куда ж еще, такую красу, можно надеть. Кому как не родителям, друзьям, девчонкам, показать-доказать, как ярко и достойно прошёл службу, не посрамил, вынес.

Кстати, мы не всё еще на дембеле осмотрели. Если поднять глаза на уровень дембельских погон и приблизиться к ним… Простые вроде солдатские погоны, чистые и беспросветные. Что там, казалось бы, можно придумать? Да ничего, смело заявит иной обыватель. А вот и ошибаетесь, гражданин-товарищ. Погон — гляньте-ка, пощупайте, ну! — толще. Да не просто толще! А заметно толще! Еще и с выразительным кантом по периметру, как у туфлей «Скороход». Причем, такой же напрочь жесткий, в смысле прочный погон, как те туфли. Да! А если вы к тому же не дальтоник, заметите более яркий — более яркий! — цвет погон. А если владеете еще и глазомером, легко установите полуторную ширину лычек от уставной нормы. Зачем это?.. Х-ха! Да чтоб далеко их, погоны, видно было, гражданским каким лицам… Понятно? И на плечах солидная тяжесть чтоб была: дембель, потому что.

И это ещё не все.

— Р-рвнение на ср-редину!

Ещё есть ушитая, плотно подогнанная форма из комплекта одежды сверхсрочника, точно подогнанная по фигуре дембеля, как костюм гимнаста.

…По резкой отмашке дирижера, оркестр бодро и торжественно вступает «Встречный марш». Музыканты, великолепно и четко, в привычно-равнодушно-автоматическом-артистическом режиме, делают свою важную работу, а глаза их — одни глаза! — живо и с юмором, перебегают от белых, в перчатках, дирижерских рук к идущим вприпрыжку — козлячьим шагом! — двум старшим офицерам, к всполошено взлетающей над головами стайке ворон над потревоженным плацем — не какнули бы на кого не надо! — нагло и сердито раскрывающих при этом клювы на выстроившийся парадный строй, там внизу. И вороны, естественно, как и все, глядят на балаганно расцвеченных дембелей, мучительно парящихся в парадках. А в центре плаца два полковника, один из которых командир полка, не взирая на всё это внешнее безобразие, подчеркнуто точно, чуть подпрыгивая от стараний, идут друг другу на встречу.

Зачем всё так плотно подогнано и ушито в форме, вы спрашиваете? Ну, может это действительно кому-то покажется странным и не совсем понятным, на самом деле расшифровывается очень просто: всем должна быть сразу и издалека видна — сила, мощь, красота и независимость обладателя этой выразительной одежды. Да-да, мощь и сила! — красота и независимость! В любой их последовательности, в зависимости от встречного объекта, конечно, не более.

— Товарищ полковник, полк по случаю торжественного увольнения…

Командир части полковник Серебров, вытянувшись в струнку, несмотря на солидный возраст, ему это ещё удается, правая рука у виска, левая в кулаке плотно к бедру, пятки вместе, носки, зеркалом блестящих сапог, врозь, слушал доклад замполита, вывернув глаза на яркую коробку выстроившихся дембелей. Бурю восклицательных знаков и глаголов, пронесшихся в голове командира полка, можно выпустить из предмета рассмотрения, цвет лица всё это уже попеременно отобразил. Но он — молодец, мужик! — даже не споткнулся, проглотил дембельскую пилюлю, взял себя в руки, перевел гневно-растерянный взгляд на своего замполита. Тот, заканчивая доклад, без слов понял, кому сегодня попадёт, кто будет крайним.

— Здравствуйте товарищи! — не глядя на балаганно-противную по-цвету «коробку» дембелей, здоровается командир полка.

— Здравия-жела-това-щ-полковник! — Не подвели, потешили душу. Здорово рявкнул приветствие полк, в секунду подняв глупых ворон на не досягаемую для них прежде, орлиную, высоту.

Командир полка в некоторой ещё растерянности оглядывал строй, избегая глазами виновников торжества, размышлял, как быть. Потом, решил всё же не портить программу запланированного мероприятия, отложить разбор «полетов» на завтра… с командирами. Разрешил вносить полковое знамя…

…По-олк, смир-рна! Р-равнение направо!

Взыграл оркестр. Вступил знаменный взвод. «Вольно…» «Смирно…» Гимн страны… «Слушай приказ!.. По окончании действительной срочной военной службы уволить в запас… Старшину Григорьева!.. «Я!..» Старшину Соловьева… «Я!..» Старшего сержанта Артамонова… Старшего сержанта Белова… Старшего сержанта Пронина…» «Я-я-я-я!..» Вот он я, вот он я… Я-я-я! Ур-р…

И Дорошенко, и Иванова, и всех остальных наших… уволить в запас! Уволить!..

— Вы это куда, мужики? — вопрос риторический. Мы проходим дальнее, запасное, КПП. Дежурит сейчас сверхсрочник, помдеж, и пара молодых солдат. КПП дальнее, практически закрытое, но именно там и можно проскакивать в самоволку, либо принимать гостей. Вот и сейчас, чуть в сторонке, в кустах стоит парочка раскрашенных девчонок и двое салаг, «химики», из химроты. Лица у них раскрасневшиеся, девочки хихикают, стреляют глазками, салаги выгибают грудь, нетерпеливо переступают с ноги на ногу, косят на подходы к КПП — не застукал бы кто.

— А! На халтуру опять! — кисло бросает Генка, показывая на наши инструменты. У меня в руке баян в футляре, у Артура гитара в чехле, у Генки футляр от саксофона-альтушки (с бутылками). Мы в дембельской форме, я замыкающий.

— Угу… — угукает помдеж, он знает кто мы. — А что, здесь, ближе что ли? — спрашивает.

— Ну!

— Во-он там наш автобус стоит. — Показывает куда-то за угол Артур.

Слышу тихий вопрос молодых солдат к помдежу: «А куда это дембеля-музыканты пошли, а товарищ прапорщик?» «На Кудыкину гору. — Сварливым тоном скрипит помдеж. — Много будете знать, скоро состаритесь! Берите, давайте, мётлы, бля, и метите вон дор-рогу» «Так мы же только что, тов…» «Дав-вайте, я сказ-зал! А то щас, пи… у меня получите!»

Обычная, вялотекущая службистская армейская мелодия на две четверти: Мети-давай! Мой-давай! Шагай-давай! Молчи-давай!..

Идём быстро и… в затылок! Дурацкая привычка, замечаю. Так за три года натаскали, что даже вдвоем ходим или шеренгой, или в затылок. Естественно в ногу. Ребята это тоже заметили — весело рассмеялись и сломали строй, перестроились… теперь, в шеренгу. Опять рассмеялись: не получается никак. Стоп! А какие еще варианты есть на гражданке?.. А я помню?

Прошли ряд переулков, пересекли улицу, дворами, насквозь, прошли остальной отрезок…

Дружно вытираем об коврик подошвы сапог… Открывает хозяйка. Она сегодня как никогда выглядит очень празднично и очень молодо. В легком голубом платьице, в белых цветах, в кухонном переднике, нитка белого жемчуга на шее, раскраснелась от плиты, улыбается. Глаза… А глаза, я вижу, грустные. Даже очень. Завтра я улетаю. Она знает. Самолет у меня завтра, в восемнадцать тридцать. Мне тоже очень грустно от этого. Очень!

— Проходите, проходите, пожалуйста, мальчики. Ой, у меня кажется, горит… Паша, помоги тут, похозяйничай, за меня!..

Оля убегает на кухню, а мы, плавая в пряных, ароматных запахах идущих из кухни, жмурим глаза от предстоящего застольного удовольствия, сбрасываем сапоги, снимаем фуражки, ремни, весело толкаемся, мешаем, друг-другу, проходим в комнату. Генка, с винным футляром, ныряет на кухню: «А вот это куда можно поставить, Оленька? А можно, я вам помогу?» Уже заигрывает, рефлекс у него такой. А мы с Артуром чинно проходим в зал. Артур, живот вперед, восхищенно крутанув глазами, глухо прихлопнув по животу в подтверждение ладонями, молча показывает своё полное одобрение условиями моей подпольной службы, нормально, мол, старик, устроился, классно у тебя здесь. Одними глазами спрашивает: как она, переживает, что улетаешь завтра, нет? Да, — киваю головой, — сильно переживает. А что я могу сделать? — пожимаю плечами. Угу, — поджав губы, соглашается Ара, — се ля ви, старик, черт её возьми!

— Первый тост за дам! За присутствующих женщин, господа-дембеля!.. — Галантно, с полупоклоном, протягивает Генаха свой фужер к Олиному бокалу. Мы с Артуром дружно поднимаемся и сдвигаем фужеры. Да!

— Нет-нет-нет-нет! — Решительно убирает свой бокал Оля, и останавливает нас. — Подождите, мальчики. У меня есть другой тост. Разрешите?

— Да!

— Конечно!

— Вам, Оленька, всё можно! — скосив один глаз к переносице — точь в точь как Савелий Крамаров, с тем же выражением лица, смешит Генаха. На Генку сейчас вообще уморительно смотреть. Мы все уже переоделись в гражданское. Я надел брюки от своего серого костюма и светлую рубашку. Артур, моё трико и такую же, но кремовую, рубашку, а Генке моих тряпок не хватило. Оля, шутки ради, предложила что-нибудь из своего юбочно-кофточного гардероба. Генка легко выбрал. Получилось смешно и уморительно. Сейчас он сидит за столом в её прозрачной кофточке нежно-розового цвета, она ему, конечно, велика, в глубоком вырезе торчат его тонкая шея, ключицы и кудрявый черный волос на груди. Широкие рукава ниспадают к запястьям.

Закусок полон стол, есть и горячее: куры жареные, рыба, дымятся на плите, на кухне, я знаю, пельмени. Домашние, причем пельмени. Сам помогал лепить накануне. Радиола мягко поет голосом ВИА «Самоцветы»: «Не повторя-яется, не повторяе-ется, не повторяется такое никогда!..»

— Я предлагаю, мальчики… — задумчиво, чуть растягивая слова тихо продолжила свой тост Оля, — первый тост выпить за вас. Именно за вас. За вашу мужскую, почетную, солдатскую долю — защищать нас, слабых. Всегда и везде защищать: стариков, детей женщин, Родину свою, своих родителей, дом свой… от любых, не дай Бог, страшных годин! Сегодня вы выполнили свой долг. Выдержали. Спасибо вам, мальчики! Пусть это будет самый тяжелый путь в вашей жизни. За вас, мужчин! За всех, вас! Счастья вам!

— Ну!.. — на первой половине её тоста, мы было засмущались, на второй, впору было прослезиться — таким неожиданно серьезным оказался этот первый тост. Так от души и по-доброму всё это прозвучало, что мы, как на митинге замерли, слушая в себе ответный благодарный отзвук. Сильно получилось. Просто, сильно! Дело в том, что и там, на плацу, несколько часов назад, тоже ведь звучали такие же примерно слова, с тем же смыслом, но они не цепляли так глубоко, не задевали за живое, как здесь, как сейчас, вот.

Звонко клацнулся над столом в решительном соединении тонкий хрусталь. Тоже выдержал!

— За нас — дембелей!

— За всех дембелей! — поправил Генка.

— Да, ребята, за всех!

— И за нас! — Опять уточнил Генка. — «Шир-рока страна моя родна-ая», чуваки!.. — Куда-то в песню вдруг шутливо ударился Генка. — «Много в…

— Стоп-стоп! Ты что, Генка, уже, того? Хорош, выдрючиваться, закусывай, давай.

— Настоящие мужчины после первой не закусывают.

— Закусывайте, Генаша, закусывайте, я разрешаю. А то не успеете!

— Вот, это другое дело: если женщина приказывает… Кстати, Оля, открою вам свою страшную военную тайну — на дембель вёз, но вам скажу: обогнать меня можно везде, но только не за столом, и не… в любви. Вот.

— Ой, Гена, вы наверное большой хвастун, да?

— Генка, закусывай давай, не трепись.

— Вот так всегда с ними, Оля!.. Если б вы знали, моя госпожа, — жалуясь, вдруг запричитал Генка обиженным голосом. — Как они, эти страшные мучители-воспитатели, мне надоели за целых три года! И спать мне вволю не давали, и голодом морили, и били, меня, маленького, непрерывно и всё по кумполу. Вот сюда. Смотрите, светлейшая, до сих пор, тут и тут, шишки остались! Видите? Вот, вот и вот. — Генка дурашливо крутит головой, показывая мифические шишки. — А это, хотенчики!.. — Демонстрирует теперь лицо. — Уже мало осталось. Скоро совсем их не будет.

— Генка!.. Докрутишься сейчас… посуду уронишь.

— Пусть Пашка тогда слово скажет. Скажите, товарищ старший сержант, тост.

Тосты, конечно, говорить я не умею. С чего бы это, и вообще! Я отрицательно заёрзал на стуле…

— Да, Паша, скажи тост. — Вдруг поддержала Оля. — Скажи.

— Давай, Пашка, говори. — Потребовал и Артур. — Генка, наливай быстрей.

Пришлось встать. На меня, снизу вверх, вопросительно, с интересом глядели двое моих близких друзей и любимая женщина, с очень-очень грустными глазами. Нужно было настроиться на мудрый, какой-то бодро-оптимистический застольный лад. А на душе было и радостно и глубоко грустно. Грусти было гораздо больше сейчас, она была перемешана с горькой тоской. Мысли, поэтому, путались, и сбивались. За целый день сегодня столько много разных патриотических лозунгов сквозь меня прошло, как сквозь мишень… И эти вот глаза! Очень грустные глаза!.. Очень…

— Гхы… — прокашливаюсь, в горле першит. Что говорить? — Оля! Ребята! За дружбу! За любовь!

— Вот, точно, Пашка! Коротко и классно сказал: за нашу дружбу! И за любовь!

— За любовь!

— Пьём стоя! — потребовал Генка. — За любовь, мужики, только стоя!

Потом выпили и за наших мам, родителей, и за хозяйку дома — красивую, хлебосольную, добрую.

— А можно мне сказать? — Спрашивает Артур, поднимаясь. Оглядывает всех, выпятив грудь, торжественно набирает воздух. — Товарищи! Нет, это, судари! То есть… Вот чёрт, совсем запутался, как это сказать-то. В смысле, как обратиться-то теперь ко всем вам… нам, гражданским, а? — И сбившись, весело, заливисто, хохочет над собой. — Ха-ха-ха! Обмишулился!

— Ара, — подсказывает Генка, — говори просто, как Ленин: граждане России, мол, к вам обращаюсь я, ваш великий дедушка.

— Ага, дедушка! Ты что, какой я дедушка, я еще молодой. Я еще не женат, Оля. Можно сказать не целованный ещё.

— Знаем, какой ты не целованный. — Мстительно перебивает Генка.

— Ой, Оля, вы только не слушайте их, они врут всё. Это поклёп, поклёп! Вот честное пионерское, Оля, гадом буду, ещё — стыдно сказать — почти девственник. Да!

— Кхы, кхы! — некстати вроде бы закашлялся Генка, подавившись от такого нахального заявления. — Да у него, Оля, гхы-ы, если хотите знать, в каждом пос…

В четыре руки быстренько выбиваем из Генкиной спины кашель, всключая подробности.

— А сам-то, сам-то!

— Ладно, мальчики, — смеется нашей шутке Оля. — Ладно! Я понимаю вас, вы все молодцы, и очень хорошие ребята. Я очень рада, что познакомилась с вами.

— Ааа! Вспомнил это слово! — Обрадовавшись находке, перебивая, восклицает Артур, — нашел, братцы, вспомнил! Хорошее слово нашел — «друзья». Да, друзья!.. Умный, я, однако, да?! Так вот, гхэ-гхым… друзья! Оленька! Слушайте мой скромный тост. — Мы замерли. Артур, прищурив глазки, весело и с задором оглядывая нас всех, играя голосом, чуть философски, начал. — Солдатом можешь ты не быть — стрелять научим всё равно, но… — Артур многозначительно поднял указательный палец вверх, и важно, со значением закончил:

— Но, музыкантом быть обязан! — Эту фразу мы, с Генкой, уже орём вместе с ним, хором, как девиз.

— От винта! — А это уже кричим дружно и весело — вчетвером, с Олей. Этот фильм, «В бой идут одни старики» полюбился нам с первой своей секунды, с первого своего кадра. «Рас-куд-рявый клен зеленый лист резной, я смущенный и влюбленный пред тобой!..»

В подтверждение сказанного, Ара быстро достает гитару, я выуживаю из футляра баян, Генка — вооружается ложкой с вилкой — ударные инструменты, значит. Оля, замерев, смотрит на нас восхищенными глазами. Ара кивает мне: ля минор. Понятное дело! И… под аккомпанемент гитары и барабанной дроби Генкиных столовых приборов, играю четыре такта вступления, в конце которого, в третьей октаве, изображаю тревожный сигнал армейской трубы. Всё, как по нотам, как учили. Ара, склонив голову, глубоким баритоном задумчиво, но твёрдо начинает петь:

Мы так давно, мы так давно не отдыхали

Нам было просто не до отдыха с тобой

Мы пол Европы по пластунски пропахали

А завтра… завтра, наконец, последний бой

Дружно, на три голоса, как в ансамбле, подхватываем с Генкой:

Еще немного, еще чуть-чуть…

Последний бой он трудный самый…

Теперь даём солисту высказаться. У Артура здорово звучит следующая фраза — проникновенно, как снаряд из гранатомета:

А я в Россию, домой хочу

Я так давно не видел маму!

Как бы подтвержая это, вступаем мы, «хор», с Генкой:

А я в Россию, домой хочу

Я так давно не видел маму.

Вплетаю тревожный сигнал трубы:…Ту-ту-туру-ту-ту!

Не вытирая слез, Оля плачет.

Артур, резко обрывает песню, начинает другую:

Охрипшая, усталая, хмельная

Орала песни каждая теплушка

И называлась «Голубым Дунаем»

Любая привокзальная пивнушка…

Голосом Владимира Мулявина, нашего кумира, из репертуара «Песняров», не голосом, сердцем поёт Артур. Красиво исполняя на концах фраз «вкусные» вокальные форшлаги, драматично варьируя тембром голоса, с большим чувством и настроением, Артур точно передает дух песни: великую радость и торжество воинов освободителей «от звонка до звонка» прошедших весь боевой путь дорогами страшной и тяжелой войны. До краев, с лихвой, полной солдатской каской хлебнувших горечь отступлений, боль поражений и потерь, познавших радость больших и малых побед. Гордость, великая солдатская гордость, за успешно выполненную солдатскую работу, прячется сейчас за понятной, многолетней солдатской усталостью, пьяной похмельной раздумчивости за жизнь: как же теперь дальше-то, братцы, а? Велика цена победы, непомерно велика!

Там наливали чашки, кружки, плошки

Давай, солдат! Мы видывали виды…

И сыпали частушками гармошки

И даром угощались инвалиды…

Припев поём дружно, застольно-громко:

Выпьем за Родину,

Выпьем за Сталина

Выпьем и снова нальем…

Ла, ла-ла-ла-ла, ла, ла, ла…

Песня летит широко, свободно, как и подобает песне русского солдата с победой возвращающегося домой, к жене, детям, к матери своей, к родителям… К руинам прошлой жизни, к новым трудностям, к новым делам, к новому счастью. Именно к новому счастью!

Наше дембельское состояние сейчас, здесь, — конечно же, не сравить с чувствами возвращающихся с победой солдат Великой Отечественной… Это не возможно… Даже стыдно сравнивать. И близко схожего нет. Кроме, может, условного братства, потных гимнастёрок, и дикой тоски по-дому. Как возвращение из длительной командировки или, может, из своеобразного условного длительного содержания пацанов за высоким забором. И не учёба, и не подготовка, и не закалка. Хотя, по-своему всё это есть, но… Игра, условность, трата времени. Армейская атрибутика. Главная проблема — забор, коллективное проживание. Казарма, строй, пища из одного котла. Беготня, организованная суета. Политподготовка, некоторые элементы военной подготовки. И что? Мы — бойцы? Мы — солдаты? Нет, конечно. В лучшем случае — целлулоидные мишени. Для страны — трата средств и, наверное, отчётность. Если это главное — тогда, всё в порядке. Спокойно спи, Родина!

Да, мы, дембеля, не воевали. Нам, слава Богу, не довелось! Хорошо это или плохо — не знаю. Но… Мы обязательно бы смогли… Многие… Кто бы выжил… Научились бы… Поняли бы уроки войны, приняли их… По-настоящему смогли бы защищать… Не условно, а безусловно.

Сейчас мы прошли именно ту службу, которую нам Родина, Страна приготовили, какую для нас, своих сыновей, организовали. Хотя и не служба это, и не учёба — мы понимаем, а пребывание в солдатской одежде. Три года «игр» в солдатики. Такой наш получился долг. Повезло? Время? Судьба? Наверное…

Выпьем за Родину…

Наши тревожные голоса летят в раскрытое окно, улетают! Они свободно пролетают над «лобным местом» военной комендатуры — плацем! Влетают в уши, в сердца молоденьких девушек, ждущих нас сейчас дома, сердцем угадывающих наше возвращение. Мы возвращаемся к новым делам, к новому своему счастью: Генка, я, Артур, другие наши ребята. Возвращаемся назад, обратно, домой. Домой возвращаемся — понятно, нет, люди? Это радовало. «Назад» возвращаемся — это огорчало. Огорчало то обстоятельство, что страна — друзья, знакомые! — мы знаем, ушли далеко вперед. А мы — сыны, солдаты! — задержались, отстали от всеобщего прогресса. Отстали на целых три года. Мы, в это время, ходили по другим орбитам, рядом со страной, около неё, но не впереди. Отстали от гражданской жизни, ох, как отстали, братцы! Отвыкли…

Выпьем и снова нальем!

Ла, ла-ла-ла-ла, ла…

«Дзинь, дзинь, дзинь!..» Перебивает наши переживания морзянка дверного сигнала. Неожиданно совсем. Не вовремя. Звонок я уловил не только как посторонний музыкальный звук, но, в первую очередь, смысл его. Это сигнал нашей полковой тревоги. Тревога?! Посыльный, значит, прибежал. Мишка Кротов. С чего бы?! Обрываю музыку.

— Что такое? — Крутит головой Артур.

— Звонок дверной, вроде?! — успокаивает Оля. — Паша! — смотрит на меня.

— Это Мишка Кротов… Посыльный наш. — Перевожу. — Сейчас узнаем.

— Кто? Кротов? А он-то чего?..

Открываю входную дверь. Точно, на пороге стоит Мишка Кротов. Пряча приятное удивление от моего гражданского наряда, смущенно улыбаясь, сияет, переминаясь с ноги на ногу, здоровается:

— Здравия желаю, товарищ старший… эээ… сержант.

— Ты чего, Мишка, не виделись что ли?.

— Виделись. Я, это… извините за беспокойство, товарищ старший сержант, это не тревога! Меня старики, дембеля, за вами послали.

— За чем послали? — Переспрашиваю. — Проходи. — Пропускаю в квартиру. — Ещё раз!..

— В общем, это… все ваши дембеля решили сегодня в ресторане собраться, в двадцать один ноль-ноль, в «Дальнем Востоке». Отметить. Столики уже, говорят, заказали. А вас нигде нету. Ну, я и сказал им, что знаю где вы, могу передать. Дуй, давай, говорят, мигом, приказали, я и… А что, не надо было? Здравия желаю, Ольга Николаевна!

— Здравствуйте, Миша.

— О, Мишка, ты что это, — пробиваясь сквозь стену встречающих, любопытствует Генка. — Из столовой шёл в роту и заблудился?

В прихожей собрались все. Мишка стоит, переминается, хитро улыбаясь, рассматривает нас с веселым, октябрятским любопытством: как тут, мол, у вас хорошо, ребята… А это что такое, дяденьки? А это? А это можно потрогать?

— А у вас тут весело, музыку за километр слышно. Здорово вокал звучит, кстати. Как «Песняры»! А можно я тоже чуть-чуть подыграю, а, товарищ старший сержант? Чуть-чуть!

— Мишка, а ну-ка дуй в полк, молодой! — Командует Артур. — Засветишься, ребят подведёшь. Комендатура-то вот она, рядом. — Кивает за окно. — Не дремлет «губа», ждёт тебя.

— Артурчик, — Оля вступается за Мишку, — ну пусть Миша покушает хотя бы. Паша, можно ему с нами чуть-чуть посидеть, разрешите?

Нахально опережая мой ответ, Мишка сам себе разрешает:

— Можно-можно, товарищи дембеля. — Поясняет. — Там же в клубе кино идет, «А зори здесь тихие», знаете же, а я уже видел. Все наши сейчас в кино сидят, и дежурный по части. Я знаю. Не хватятся.

Вот, бандит! Вот, наглец!

— Ну, молодежь пошла! — восхищается Артур.

— Оторвы! — Крутит головой Генка. — Мы скромнее были.

— Это Пашка их так, молодых, распустил! — Замечает Артур.

— Нет, и вы, рассказывают, такими же были, только защиты у вас такой тогда не было! — парирует Мишка.

— Ладно, Мишка, — соглашаюсь я, понимая, не отлипнет. — Только двадцать минут. Понял?

— Так точно.

Действительно, молодежь на ходу подметки режет!

Уже рассвет, наступает утро.

Мы с Олей стоим у окна.

Ребята уже давно убежали. Кстати, Мишку выгнали только через час, почти на пинках: то ел непрерывно, то играл на баяне — оторвать было невозможно. Когда гнали его, просил дополнительные пять минут на еду, потом, как за соломинку хватался за баян, потом снова за вилку, потом сыпал анекдотами, смешил Олю. Ушёл, таки, молодой наглец. Ничего парень, хороший пацан. Этот выживет, за него можно не беспокоиться. Молодец.

Артур с Генкой вначале решили в ресторан заскочить, отметиться. А потом завалиться в общагу, к девчонкам. Надо ж было и там попрощаться!..

Артур надел мои тёмно-серые брюки, туфли, и кремовую рубашку. Генка моё трико, подвернув штанины снизу. Оля там ещё что-то подшила ему. Надел мою светлую рубашку и Олины кеды, сказав хозяйке: «Отлично, чуваки! Сойдет за первый сорт».

А кто в этом сомневается? Главное, не форма, мы знаем, а содержание. А это… «Кто надо — тот знает. Будь спок!» — выставив ладошку вперед, в полупоклоне подтверждает Генка.

«Всё, ребята, будьте счастливы! — так, Генка с Артуром, уходя, прощаются с нами. — В смысле, до свидания!» «Оля, спасибо вам за всё: за внимание, за стол, за… вы такая красивая! А можно я вас поцелую?..» «И я!» — это уже Артур. «Можно, мальчики. Это вам спасибо. Будьте осторожнее там… Счастья Вам!»

Они еще долго прощались в прихожей, толкаясь и кланяясь, целуя её то в щёки, то галантно её руку, то, вдвоем, обе руки сразу. Отечески обнимая и меня — крепись, мол, старина, — жали руку.

64. Большой нонаккорд… От винта!

А вот и я уже лечу! Уже в самолете. Вместительный «Ил-62», легко оторвавшись от бетонной полосы, метр за метром набирая нужную высоту, круто потянул вверх. Уже давно погасла надпись на табло «Пристегнуть ремни…». Уже стюардессы пустые стаканчики унесли, а я не могу оторвать взгляд от окна самолета. Вглядываюсь невидящим взором в пустоту, еще и еще раз вспоминаю, переживаю минуты прощания…

Самым тяжелым было расставание с Олей. Тут было не до шуток. Ком пыжом стоял в горле, давил, не отпускал.

Ребята ушли, а мы так и не спали всю ночь. Разговаривали. И если б не письмо из дома, от матери — она разошлась с отцом! — я бы, наверное, и не размышлял, здесь бы и остался с Олей. Я не знаю, что это — любовь, привязанность… Что? Но я без Оли уже не могу. Мне даже представить себе трудно, что я не увижу её завтра, послезавтра, и потом ещё… Но сейчас, не просто нужно было лететь домой, а обязательно нужно было лететь. Обязательно! Такая вот реальная необходимость исходила из письма, из ситуации. Нужно было разобраться там, дома, помочь матери. Не понимаю, как же так, они, родители, смогли поступить! Столько лет вместе и на тебе, разошлись. Хотя, если уж откровенно, предпосылок было много, даже больше, чем достаточно. Уж, я-то знаю. И если раньше, когда-то, пацаном, я не мог постоять за себя, за мать, то сейчас… как говорится, извините, утихомирю враз… в смысле помирю. Хотя, где-то глубоко в душе я понимаю, если чашка дала трещину, уже всё, предмет потерян, целым он никогда не будет. Но развод — это трагедия. Большая семейная трагедия. В нашей семье, главным образом, я думаю, это трагедия в жизни мамы. Ей сейчас плохо. Значит, я должен быть рядом с ней, там, это обязательно. На этом же и Оля настаивала:

— Ты должен лететь домой, Пашенька, обязательно лететь. А как же, она же твоя мама, ей сейчас плохо. Обязательно нужно лететь. Обязательно.

— Да знаю я. Знаю, что должен. Я понимаю это… А как ты? Ты будешь ждать, будешь писать?

— Не знаю, Пашенька, не знаю… Нет, наверное. Пойми меня, хороший мой, и не обижайся. Я ведь совсем-совсем старая для тебя… Да-да, не перебивай, пожалуйста, не надо. Это сейчас тебе со мной хорошо… Я знаю! А потом, позже? Я быстро старухой стану…

— Что ты говоришь, какая стар…

— Не спорь, не спорь, Пашенька. — Прикрывая мой рот ладошкой, перебивает Оля. — Мы, женщины, быстро стареем, раньше вас, мужчин, стареем. С этим ничего не поделаешь. Не мы, так природа распорядилась. Я вообще благодарна тебе, благодарна Богу, что он дал мне пусть чуть-чуть, совсем немного в жизни светлой любви… Кусочек счастья, но дал. Дал, понимаешь! Спасибо тебе, солнышко моё. И не мучь себя, не терзайся… Мне было очень хорошо с тобой, как никогда в жизни… и тебе было хорошо, я знаю. Пусть так и останется в нашей памяти. Запомни меня такой, какой видишь сейчас… Хорошо? Видишь, я улыбаюсь, я не плачу, я рада за тебя, за себя… Ну, улыбнись, пожалуйста, улыбнись. Ой, смотри, звезда упала… вон, там. А я успела загадать, успела-успела!.. У тебя всё будет хорошо. Всё-всё в жизни будет хорошо, я знаю.

— И у тебя.

— И у меня тоже…

Чуть помолчав, с трудом сдерживая волнение, спросила: «Паша, а можно я не поеду с тобой в аэропорт… провожать. Боюсь, что не смогу… не выдержу там. Ты простишь меня, ладно? Я отсюда, из окна…»

Генку мы с Артуром проводили в одиннадцать двадцать утра. Улетал он рейсом на Москву. Первым из нас улетал, как флагман. Выглядел счастливым, балаболил, громко хохотал, смеялся. Полетел Генка, конечно, в парадной, концертной форме, как на всесоюзный слёт лучших дембелей страны. Грудь его украшала куча ярких значков. Кроме двух очень красивых, его личных, настоящих, «лауреатских», горделивым огнём горели, естественно, комсомольский значок, значок «Отличника боевой и политической подготовки», значок «Военного специалиста первого класса», «Воина спортсмена первого разряда», непременный гвардейский значок, и одна юбилейная медаль, в честь победы Советских войск над фашистской Германией. Вот тут, граждане-господа-товарищи, не нужно смеяться, не надо! Нашему призыву тогда всем такие выдали. Правда, моя-то медаль потерялась в первом же моём увольнении. Увы, вот! К сожалению.

Пришел я в гости с ней, с медалью красивой, в общагу к девчонкам, похвастать хотел. Как и весь наш «омедаленный» призыв: Генка, Валька, Артур… Шинель снял, а там, на груди, одна только верхняя часть от той медальки одиноко и висит, ленточкой своей зеленой красуется. А кругленький диск, желтенький такой, как золотой, с рисунком, надписью и цифрами, отцепился где-то, потерялся он, пока я шёл. Ёшкин кот, такой конфуз вышел. Так обидно было, верите, нет, как будто меня обокрали. Ага! То ли быстро я шел, торопился показать или звено цепочки было слабое, но потерялась медалька. Потерялась моя красавица. Что интересно, потерялась в полку только у меня одного, ни у кого больше, а запасных нигде и нету, я выяснял. Не предусмотрено. Так что, покрасоваться и не успел, даже сфотографироваться не довелось.

Что расстраиваться?! Это было давно, я это пережил. А что она была — могу удостоверение показать, там она, медаль эта, полностью прорисована. Покажу-покажу, Генку вот только проводим…

А красавец писаный наш, Генаша, с гроздью высыпавших на радостях хотенчиков на лице, в хромовых, гармошкой, офицерских сапогах, в офицерской же фуражке со смело срезанным, ушитым козырьком, с тяжеленным дорожным чемоданом, огромных размеров, цвёл от дембельского счастья, как девка на выданье. «Ага! Приданое там. — Кивая на чемодан, хитро подмигивая нам, сообщал Генка на полном серьёзе всем окружающим, особенно разным молоденьким девушкам. — Одних медалей, за боевые секретные заслуги, шестнадцать килограммов. Я ж говорю, полный чемодан, ага!» Мы-то хорошо знали, что там за приданое такое. Там его концертный реквизит еле уместился, буграми еще туда-сюда выпирает. «Так прямо и заявлюсь в цирковое училище. Пойдет, ребята, а? — В который уже раз, волнуясь, спрашивал Генка, показывая свою воинственную, но артистическую стать. «Ещё как пойдет!» — уверял я. «Не пойдет, Генаха, звони, прилетим, кому надо глаза там протрем. Увидят! — Конкретно грозит Артур, показывая кулак с молодой, созревающий арбуз. — Ага, сразу увидят, как мозги-то прочистим. Да, Пашка!»

Пассажиры его рейса уже давно прошли регистрацию и собрались в душном и тесном, каком-то, говорят, «накопителе-накипителе». Там нервы пассажирам, наверное, накаливают до кипения, чтоб, значит, жизнь перед взлетом мёдом не казалась. Уже два или три раза на весь вокзал, громко, с эхом, мелодичным женским голоском объявили: «Пассажира Иванова, вылетающего до Москвы, приглашаем пройти на посадку…» А мы не могли расстаться. Хотя, вроде, за руки и не держались, а вот…

— Как устроишься, Генка, сразу сообщи. И мне, и Пашке. Понял?

— Да, конечно. И вы тоже… как, что там у вас. Если, что надо, ребята, пишите, звоните, я сразу…

«Закончилась регистрация рейса…»

— В общем, ребята, не теряемся. Как договаривались, ладно?

— Конечно.

— Смотри, Генка, не торопись там жениться…

— Нет, пока училище не закончу, свой номер не сделаю, денег не накоплю, ни каких женитьб. Слово, чуваки.

«Пассажир Иванов, вылетающий рейсом до Москвы, просьба пройти на посадку…»

— Ну, задолбали девки парня! Придется идти. Ладно, ребята — аплодисменты! — ап, мой выход. Полетел я!

— Счастливого взлета и посадки, Генаха.

— Давай, Генка!..

— Он сказал, поехали!.. — Пропел Генка.

— Да-да, маши там рукой, «Гагарин»…

Мы стоим в центре зала, обнявшись, уткнувшись лбами, прячем слёзы. Столько лет вместе, и каких лет, ёшь твою в корень! Эх!..

— Главное, ребята, сердцем не стареть…

— Не черстветь…

— Не забывать.

— Ну, от винта?

— От винта!

— Пиши, Генка, не ленись!

— Вы тоже!

— До встречи!

— До скорой встречи, ребята! Помните, жизнь наша только начинается!..

— Да-да! До скорой…

Выйдя на пандус, долго ещё стоим с Артуром. Ждём, провожая, пока самолет с Генкой не поднялся в воздух, быстро уменьшаясь в размерах, не растаял в радужной полудённой дымке. С грустью потом поехали в город.

Какое хреноевое настроение!.. О-о-о!..

Следующим улетаю я, в восемнадцать тридцать. Первым-то из нас, еще утром — аж в шесть двадцать! — должен был улететь Ара, но его рейс отложен на два дня — «на острове хреновая пого-ода…» «Низкая облачность, потому что», сумеречно сказали в справочном окне, сумеречно же отворачиваясь. Значит, естественно, туман. И затяжные дожди… дожди… дожди… Обычное, говорят, для Сахалина дело, тоже — грустное. Грустное-грустное!

А теперь и мой рейс.

Артур едва успел на такси прискакать к моей регистрации, в общаге задержался. Приехал, как говорится, уже и нос в табаке, подшофе и с девчонками. Ленка вначале вроде фыркала, обижалась, что я забыл её, не появляюсь и всё такое прочее, а потом, когда уже пошел на посадку, разревелась: Санечка пиши, приезжай… Что-то у меня в душе царапнуло, но сердце моё было там, с Олей. Около неё. Я знал, она стоит сейчас у окна, ждёт звук пролетающего самолета. Знает, когда это будет. Смотрит сейчас вверх.

Уткнувшись в стекло иллюминатора, ищу глазами, как ориентир, квадрат плаца комендатуры и крышу её дома. Олиного дома! Оля! Оленька!! Вначале взлёта всё хорошо просматривалось там, внизу, достаточно чётко и узнаваемо. Я был уверен, что обязательно увижу, должен увидеть её дом, её руку, машущую мне из окна… Сейчас… Вот сейчас… Сейчас, где-то… Нетерпеливо бегу глазами вперёд по курсу самолёта — скорей, скорей!.. По ломаным линиям улиц, домов — дальше, дальше!.. Ищу контуры того плаца, её дома… Он должен быть где-то здесь, внизу… Он прячется там, среди зеленой дымки деревьев, в странно запутанных направлениях и тупиках, в которые нанизаны большие и малые, длинные и короткие, как сложное письмо азбуки Морзе, почти одинаковые коробочки зданий и домов, всё в разноцветных прямоугольниках крыш, разделённых сложным, непонятным языком узеньких дорог-тропиночек… Сейчас, сейчас… Вот? Здесь? Нет-нет, не то… Так, так, дальше… А это, что такое? Что-то очень уж большой квадрат для плаца, с пятнами клумб в центре. Так это же… городская центральная площадь с фонтаном и цветниками. Центр города под нами. Уже площадь! Уууу! Мы далеко впереди, значит… пролетели. Очень быстро всё промелькнуло внизу, очень. Эх!.. Оленька!.. Как же так… О-о-о!..

Перегрузки от резкого набора высоты вдавливают в сиденье, звук двигателей давит на уши, закладывает их, самолет натужно ревёт… Невидимые нити, соединяющие меня с Олей, сейчас не дают ему легко подняться вверх, держат, сдерживают самолет, заставляя двигатели вновь и вновь напрягаться. Крепкие нити держат его, меня, не отпускают. Да и меня ли одного.

Нет, не поймал я взглядом такой знакомый и близкий мне квадрат плаца, там, внизу, не увидел руку. Всё промелькнуло как в калейдоскопе, смазав затем, стерев, быстро уменьшающуюся городскую топографию плотной тряпкой облаков, закрыл от глаз их серой шторкой.

Самолет круто шёл вверх.

В салоне потемнело. К кому в горле предательски заложило ещё и уши. Эх!.. Оля, Оленька!..

— Вам, плохо, молодой человек, да? Не хорошо? Пакет дать? — два раза переспросила стюардесса, пока я понял смысл вопросов.

— Нет… Нет, спасибо!

— Может быть, воды принести, хотите?

— Да, воду, если можно. Спасибо!

— Можно, конечно, можно. — Улыбнулась бортпроводница. — Я сейчас.

Самолёт пробил толстый слой плотных и мрачных облаков, окунулся в солнечное беспредельное море света. Высветлив всё, словно в фотоателье, заполнив собой весь пространство. Ярчайшее море света, весело и игриво разлилось, вызвав улыбки на лицах и невольный вздох облегчения у пассажиров. Пассажиры, радуясь свету, расслабились, заёрзали на сиденьях, закрутили головами… Такого яркого и слепящего солнца на земле всё же не бывает, оно только здесь, над облаками, яркое и сильное. Только здесь оно «в самом расцвете сил»… может показать себя, развернуться. К счастью, его сжигающего тепла здесь, в самолете, не чувствуется, но яркости… яркости просто с избытком. Самолёт смело ткнулся в эту сияющую яркость, окунулся в неё, и неподвижно, похоже, зачарованно, поплавком, завис над спокойным, не реально огромным пространством солнечной глади воздушного океана, нежно и умиротворенно урча всеми своими мощными двигателями.

Сверху и кругом, куполом, слепящее солнце, снизу, как постель, мягкая ватность облаков, во все стороны, до горизонта, спокойная, холодная, безбрежная пустота. Одиннадцать тысяч метров над землей. Фантастика какая-то…

Послесловие

И никакая не фантастика, обычное дело для «Аэрофлота». Серые можно сказать будни. А вот и не будни, а праздник. Летел-то тот самолет, которого ласково и чуть иронично, как о недосягаемом до поры, называют в армии — «ириктивным тапочком», о котором, большекрылом и гудящем, так долго мечталось каждым солдатом короткими армейскими ночами и только ли ночами. Вёз домой тот «тапочек» одного из многих сейчас — многих-многих! — юношей, дембелей, кто так или иначе «отслужил как надо и…», может и не так, как надо и как хотелось, но… отслужил, летел теперь домой!

Летел домой наш герой. Говоря его языком, языком музыканта, летел в сложном смятённом состоянии соединения минора и мажора с увеличенными квинтами, секстами и другими неожиданными сочетаниями звуков, включая и какие угодно дисгармонические. Хотя и сложно всё, но понятно. Столько разного пережить за три года армейской службы, со стольким встретиться и столкнуться, приобрести и расстаться, — кого угодно сделает взрослым, хотя… А впереди его ждет новая жизненная партитура, в новой, неизведанной тональности, с новыми оттенками с неизведанными характерами, темпом, и прочим.

Ничего удивительного в этом и нет. Такова жизнь. С каждым из следующих дней она становится всё сложней и многогранней, интересней и заманчивей, радостней и трагичней. Как всё то, что ждет их, молодых, талантливых, влюбчивых, жаждущих и страшащихся той неизведанной новизны, которая скрыта ещё и будет, наверное, произойдет с ними завтра в балагане их большой сумбурной жизни. Единственной и неповторимой их жизни.

Они уже многое знают о ней… об армейской, в первую очередь жизни. «Что — почём, и что в мешках». Знают цену заботы Родины, внимания её, любви. Цену всей той внешней патриотики. Хотя, в душе, да и, не дай Бог, если когда и доведется, знают — наверняка, как один, в полный рост встанут на защиту своей страны. В любое время, даже если и не умело… Такое было, и не раз, и будет ещё, наверное.

Как сложатся их судьбы, как придётся им в этом мире, нашем мире, что они сделают, что совершат хорошего, достойного, а может и плохого, чем заявят о себе… Кто знает?! Поживем, увидим!..

А пока… Пока наш герой, Пашка Пронин, дембель, бывший музыкант военного духового оркестра и армейского внештатного ансамбля песни и пляски, — оттрубив, отслужив, отбабахав срочную службу, совсем не зная, не ведая своего будущего, летел вместе с самолетом, со скоростью девятьсот шестьдесят километров в час, вслед за ярким солнцем на запад. Вернее спал, прислонив голову к холодному окну самолета, расстегнув ворот светлой рубашки и сдвинув на сторону красивый галстук… Ему было жарко. И не только от духоты в салоне, как может показаться, но, главным образом, от того, что его согревал обычный ключ, ключ от обычной, внешне, входной двери. Именно, согревал!

Для кого-то это может показаться странным — обычный ключ от простой обыкновенной двери, не грелка какая и не кипятильник, а вот…

Москва. Сентябрь 1999 — май 2000 г.

Content

Владислав Вишневский
Кирза и лира

От автора к читателю

Часть I. Кирза

1. Последний нонешний денечек…

2. Наш паровоз, лети-лети…

3. Первое лирическое отступление. Люба

4. Вставай, парень, приехали…

5. Теперь, конечно, про неё, про баню…

6. Ух, ты, казарма! Яркое впечатление…

7. Атас, пацаны, старшина… Первая встреча

8. Р-раз, так пальцами, и всё…

9. Ма-аленькое такое «ЧП»… Локальное

10. Второе отступление. Нелирическое…

11. Держа-ать ножку, я сказ-зал…

12. Первое письмо. «Мама, я хочу домой!»

13. О воде. Ода баку… и не только

14. Да не бойся ты, «чик» только…

15. Армейские «университеты»

16. Подлянка…

17. Проблемы…

18. Война… Конечно, учебная

19. О! Ты еще и музыкант…

20. Принял присягу, от неё, как говорится, ни-ни…

21. В полк…

22. Ты это откуда, чмо?

23. Земеля

24. Эх, яблоки-яблочки…

Часть II. Лира

25. Главное, распечатать мешок, а там…

26. Как бы прелюдия

27. Военной музыки оркестр… Ух, ты!

28. Святая святых. Да это ж оркестровка!

29. Здравствуйте, товарищи музыканты…

30. Вхождение в канву…

31. А где Лиманский?

32. Одна треть…

33. Танцы будут с девушками?!

34. «…А в нашей буче!..» Про ансамбль

35. Ну, и как там, в глубинках этих?

36. Будни… и не какие-нибудь там, а армейские

37. Милая, ты услышь меня…

38. Уже подъезжаем…

39. Сволочи…

40. Мы не сеем и не пашем…

41. Недолёт…

42. Про НЛО

43…Три, два, один… Пуск!

44. Как Генка друзей кормил

45. Знай, Родина, наших!

46. Как я в увольнение ходил

47. Презент

48. Пара-ад, ровня-яйсь… (репетиции)

49. Этюды из закулисной… службы

50. И так бывает…

51. Пронин, а к тебе тут пришли…

52. Танцы-шманцы-обжиманцы…

53. А в чем дело-то, товарищ подполковник?

54. Маленькие радости

55. Как рвутся струны

56. О «птенцах», сверхсрочниках и дембелях

57. Развернись плечо, размахнись… Учения

58. Если б не эта авторота…

59. Ах, норматив, норматив, норматив…

60. Да всё абгэмахт, товарищи!

61. Дембельские страдания

62. Crescendo… И не простое, а сладостное!

63. «Coda», чуваки, «coda»!.. Домой!

64. Большой нонаккорд… От винта!

Послесловие