Волшебный камень

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Тогда еще не смели думать, что Россия спасла Европу…

Л. Толстой

1

Еще совсем недавно геолог Сергей Нестеров был воином и командиром. Вместе с армией прошел он трудный путь отступления до Сталинграда.

Трижды был Нестеров ранен в боях, не раз его засыпало землей при взрывах бомб и тяжелых мин, но судьба берегла его, — выручали солдатское счастье и уменье. Всякий раз он возвращался в строй, не испытав долгих блужданий по эвакогоспиталям, мучительного трепета перед врачебной комиссией, которая вдруг может определить, что ты не пригоден более к важнейшему делу — защите Родины. Вернувшись снова в свою часть, Нестеров любил пошутить, что мать заговорила его от калечества, как и от той пули, что называют солдаты «золотой», потому что она убивает мгновенно…

После года жестоких боев и тяжелых переходов Нестеров по праву считал себя военным человеком и не мыслил иной судьбы, во всяком случае, до победы над врагом. А порою, хотя на войне и не принято загадывать наперед, подумывал и о том, что можно остаться в армии навсегда, тем более что вырос вроде бы из него, если верить старшим по званию и прислушаться к разговорам солдат, совсем неплохой командир…

В мирной жизни Нестеров был неудачником. Все его замыслы неизменно рушились, словно существовала некая злая сила, озабоченная тем, чтобы молодому геологу ничего не удавалось.

Работавшие под началом Нестерова люди перекладывали вину за неудачи на его широкие плечи, а так как в новом деле — Нестеров одним из первых в стране занялся поиском алмазов, самого благородного и драгоценного минерала, занимающего высшее место что в украшениях, что в промышленности! — неудачи повторялись слишком часто, Сергей Нестеров быстро приобрел славу человека чуть ли не «с дурным глазом». А вот подумать о том, почему Нестеров не уходит со своей трудной дороги на проторенную другими тропу, люди как-то не удосуживались…

Так было в мирной жизни.

На войне Нестерова окружал могучий, сплоченный коллектив. Находившиеся в подчинении капитана Нестерова сотни людей самозабвенно доверяли ему, и он, чувствуя это, становился смелее, руководил ими увереннее. Его батальон прошел через все испытания так стойко, что уже одно это характеризовало молодого офицера отличным командиром, а его солдат — как испытанных бойцов. Они, и отступая, ежечасно ждали того рубежа, на котором армия остановится, чтобы, накопив силы, обрушиться на врага и уничтожить его. И вера эта даже в отступлении не рассеивалась, наоборот, накапливалась в сердцах, как накапливается гнев.

Так они дошли до Сталинграда и здесь наконец услышали тот приказ, которого ждали столько месяцев: ни шагу назад! Этот приказ мог быть отдан только в предвидении другого, будущего приказа: вперед! И как бы он ни был еще далек, тот день, когда прозвучит это «вперед», как бы ни был тяжел путь к этому дню — и Нестеров, и его солдаты, и тысячи других солдат и офицеров армии, остановившейся под Сталинградом, знали, что этот день настанет!

А пока они сражались, выполняя первый приказ. И хотя это сражение было самым жестоким из всех, в каких они побывали, все чувствовали, что оно само по себе победа. И от этого было легче и умирать и ждать.

Батальон Нестерова занимал рыбацкую слободку, точнее сказать, все, что осталось от нее, — развалины печей, погреба, огороды.

Левее слободки немцы уже вышли к Волге, разрубив надвое дивизию. Справа соседи Нестерова удерживали здание завода, а дальше начинался пригород, там трудно было определить линию фронта, потому что она проходила порою между первым и вторым этажами дома, очерчивалась дверью комнаты, и сквозь эту дверь с визгом проскакивали пули.

Когда Нестеров вспомнил впоследствии свой последний военный день, он удивился тому, что ярче всего запомнились ему краски и цвета, а не линии и очертания домов, превращенных упорством советского солдата в неприступные крепости. В памяти остались сизые и дымные полосы на воде — огромная горящая река.

Горела нефть, вырвавшаяся из разбомбленных хранилищ. Она текла по реке, окутывая огнем и дымом весь горизонт, и чем ближе к вечеру, тем багровей и пламенней становилась вода. А по всему берегу взлетали короткие черные фонтаны. Это поднимался к небу и тяжело опадал взорванный чернозем бахчей и огородов, и в воздухе ходили смерчевые столбы пыли. Земля была высушена солнцем и от долгого артиллерийского обстрела стала летучей.

Неожиданно Нестерова вызвали в штаб армии. Штаб размещался в центре города, но все приречные улицы уже простреливались, пробираться приходилось кружным путем, под откосами берега. Нестеров торопливо шел вслед за ординарцем штаба и размышлял о том, зачем он понадобился в такой напряженный момент. Чаще всего его вызывали в штаб полка, иногда в штаб дивизии, но в штабе армии он бывал редко — или в дни вручения наград, или на больших совещаниях. Но созывать совещание в такое время было сложно и опасно, а награждать? — награждать его сейчас еще не за что. И он решил, что его ожидает какая-то неприятность.

Наконец они достигли развалин какого-то магазина, в подвале его и размещался штаб. Ординарец, показав пропуск часовому, ввел Нестерова в довольно обширную приемную, хорошо освещенную от движка, работавшего за стеной, доложил о прибывшем адъютанту и скрылся. Нестеров остался среди группы офицеров, так же, как и он, недоумевающих, по какому поводу они вызваны. В подвале, хотя он и был вычищен и прибран, пахло густо и устойчиво несвежей рыбой.

Вскоре его вызвали и проводили в дальний отсек подвала, защищенный массивной стенкой, выложенной между колоннами, которые держали уже не здание, а его развалины.

То, что Нестерова вызвали первым и он не знал зачем, и то, что все это время он думал о своем батальоне, на который, возможно, в этот самый миг наседают немцы, а заместителем там остался молодой еще офицер, — мало способствовало его спокойствию. Войдя в отсек, он даже не разглядел как следует того, кто его вызвал.

— Капитан Нестеров. Прибыл по вашему приказанию! — отрапортовал он, останавливаясь у дверей.

— Пройдите сюда и садитесь, — произнес негромко сидевший за столом человек, выделяя неударные «о», что сразу напомнило Нестерову его далекую родину — Северный Урал.

Подчиняясь этому мягкому, но властному голосу, чуть даже вытянув шею, чтобы получше разглядеть человека, напомнившего ему о родных местах, Нестеров прошел в глубь отсека.

На три ступеньки пониже входа, в нише, за небольшим столом сидел генерал. Рядом с ним стоял сумрачный полковник из штаба армии, ведавший кадрами, к которому не раз являлся Нестеров, возвратившись из госпиталя. Полковник был чем-то недоволен, тогда как генерал смотрел на Нестерова откровенно любопытным взглядом.

— Генерал Бушуев, из штаба фронта, — сухо сказал полковник.

Человек этот, несмотря на свой новый генеральский мундир, казался штатским. Было непонятно, как он может участвовать в этом напряженном потоке событий. Он сидел на низеньком стульчике, очевидно детском, в неловкой позе, согнувшись настолько, что голова его была почти на уровне стола. Лицо у генерала было усталое и помятое. Склоненная набок голова, выставленный вперед указательный палец, словно он все время что-то подчеркивал или диктовал какие-то выводы и постулаты, мягкий, спокойный голос — все заставляло предполагать в нем человека ученого, кабинетного, лишь по недоразумению оказавшегося здесь, да еще в звании генерала. Только глаза его, защищенные очень большими и толстыми стеклами очков, казались необыкновенно строгими и проницательными. Нестеров все старался припомнить, где он слышал фамилию Бушуева.

— Вы что, уралец? — спросил генерал, еще дальше выставляя указательный палец, словно намереваясь не то ткнуть Нестерова в грудь, не то подчеркнуть особую, важность этого вопроса.

— Да, товарищ генерал, с верховьев Резвой, — ответил Нестеров и тут же вспомнил последнюю прочитанную в военном училище книгу: М. М. Бушуев. «Танк и пушка».

Книга эта понравилась ему ясностью мысли и изложения. Бушуев выступал в ней против теории немецкого генерала Гудериана о «молниеносной войне» при помощи танков. Бушуев противопоставлял теории «танковых клиньев» Гудериана современные возможности глубоко эшелонированной артиллерийской обороны и все возрастающую мощь противотанкового вооружения. И Нестеров понял: Бушуев — ученый, профессор, и если он прибыл сюда, значит, что-то меняется не только на фронте, но и в тылу.

Между тем Бушуев встал — голова его едва достигала плеча Нестерова — и прочувствованно сказал:

— Земляки!

Взглянув повеселевшими глазами на полковника, все так же строго и неприступно стоявшего рядом, он весело добавил:

— И где только не встретишь земляка! Однажды даже на Елисейских полях в Париже встретил уральца, по говору узнал. Тоже охотником был, а стал торгпредом.

Полковник ничего не ответил, только губы его неодобрительно сомкнулись, словно он хотел выразить удивление по поводу неуместного восторга генерала, а Нестеров, возбужденный этим родным говором, невольно напряг память: а не знавал ли он Бушуева еще в те давние годы, когда сам был всего-навсего охотником, лесорубом, «старался по золотишку»? Припоминал — и не мог припомнить.

— Кем вы были до войны, капитан? — сразу меняя тон и становясь сухо-деловитым, спросил Бушуев.

— Геологом, — невольно настораживаясь, ответил Нестеров.

— И какая у вас поисковая специальность? — полюбопытствовал генерал, и глаза его за круглыми очками заблестели.

Нестеров смутился, как всегда смущался, когда посторонние люди, случайно узнав, что перед ними геолог, вдруг проникались к нему неожиданным интересом и начинали задавать всякие несуразные вопросы о романтике профессии, о специфике работы, о приключениях. Чаще всего этих случайных вопрошателей интересовало как раз то, что в хорошо организованных экспедициях почти не случается: ночевки в лесу без палаток, болезни, голодовки, когда из-за плохой работы какого-нибудь снабженца вся экспедиция неделями кормится «с ружья».

Но генерал нетерпеливо ждал. Он даже поторопил Нестерова, воскликнув:

— Ну, ну!

Нестеров коротко ответил:

— Я — алмазник.

Сказав это, он невольно отвел глаза в сторону и принялся разглядывать схему расположения войск противника, висевшую над столом, которую и так знал наизусть. Всякий раз, как заходила речь о его специальности, он чувствовал себя неловко оттого, что необыкновенная его профессия обычно вызывала удивление. Во всей стране алмазников насчитывалось едва ли десятка два, а добычи алмазов и вовсе не было. Больше того, многие геологи считали, что алмазов в Советском Союзе и быть не может, во всяком случае — в промышленном значении.

— Вы искали алмазы? — вдруг переспросил генерал. — Почему же вы на фронте?

— Теперь все на войне.

— Жаль, жаль, что вас мобилизовали! — протянул Бушуев. — Что весь народ воюет, это верно. Но вам надо было искать и найти, — произнес он, подчеркивая каждое слово. — Солдат у нас вполне достаточно, а вот геологов, да еще алмазников, раз-два и обчелся.

— Простите, товарищ генерал, но вы тоже воюете, хотя мне известно, что вы — ученый. Значит, и вы отложили ваши работы и вернетесь к ним только после войны? А они, наверно, куда важнее моей. — Этой маленькой лестью он пытался исправить неловкость вопроса.

— Я не геолог, — спокойно ответил Бушуев. — Я артиллерист. Вся моя ученость, — он подчеркнул это слово, — связана с защитой Родины. Вот остановим немцев, я испробую свои пушки и поеду создавать новые. А геологов нам не хватает. И именно алмазников. Вы же лучше, чем я, знаете, как важен для нас сейчас этот стратегический минерал! Как же вы могли бросить все в такое ответственное время и уйти! Небось попросили сами снять вас с брони? — подозрительно вскинул он глаза на капитана.

Нестеров смущенно склонил голову.

— Так вот, капитан Нестеров, — вдруг медленно и раздельно сказал генерал, — с сегодняшнего дня вы отчисляетесь из армии и направляетесь в распоряжение Геологического комитета…

— Я… — Нестеров не успел досказать.

Генерал еще более жестким голосом продолжал:

— Сегодня к восемнадцати часам вы сдадите ваш батальон заместителю и явитесь к девятнадцати сюда. Переправа на ту сторону назначена в двадцать ноль-ноль, как только стемнеет.

Лицо Нестерова помрачнело, он стоял в таком напряжении, что казалось, едва ли ему удастся сделать хоть одно движение. Генерал внимательно посмотрел на него.

— Поймите, это не мой приказ. Это приказ Главной ставки. Значит, этого требует дело войны…

— Как я объясню это своим солдатам? — совсем не по-уставному спросил Нестеров. — Ведь я прошел с ними почти от самой границы! Если бы еще после наступления…

— А они не глупее нас с вами, — ответил генерал. — Вы видели в приемной офицеров? Все это боевые командиры. Однако именно сейчас их отзывают из армии — одних в академию, других, как и вас, на производство. Разве это не говорит о нашей силе?

— Заместитель у меня молодой офицер… Совсем еще мальчик.

— В войне молодые всегда на первой линии фронта. И многие становятся толковыми воинами после первого же боя. А у него, как я понимаю, был хороший учитель. — И, прерывая неловкий протестующий жест Нестерова, коротко приказал: — Идите! И желаю вам хороших находок.

Приказ как бы подтолкнул Сергея. Он откозырял, повернулся и вышел, четко печатая шаг. Генерал смотрел ему вслед и, когда Нестеров скрылся за дверью, одобрительно сказал:

— Молодец!

— А вы и отбираете у нас самых лучших! — продолжая спор с генералом, сказал полковник и снова посмотрел на него с явным неодобрением.

— Ну, плохие и в тылу не нужны! — равнодушно заметил генерал и попросил: — Вызывайте следующего. А за то, что сумели среди боев воспитать хороших командиров, спасибо…

Нестеров был в таком состоянии, что, когда к нему бросились сослуживцы, чтобы узнать, зачем его вызывали, смог только вымолвить:

— Отчислили!

— Проштрафился? — спросил командир роты разведки, черный, угрюмый, похожий на цыгана капитан.

— Так же как и ты, — ответил Нестеров капитану-разведчику и пошел к выходу. Но часовой не выпустил его из блиндажа. Немцы вели артиллерийский налет по территории штаба. Сергей стоял у чуть приоткрытой двери и смотрел, как рушились, поднимая тучи пыли, давно уже израненные снарядами развалины домов, как посверкивал в этой темной пыли огонь разрывов.

Через несколько минут к нему присоединился капитан-разводчик. Увидев Нестерова, он хлопнул его по плечу и радостно прокричал:

— В академию еду! Слышал?

Сергей удивленно взглянул на капитана, подумав: «Разве он не понимает, что уже не увидит этого великого сражения, не примет участия в нем?» — и сам ответил себе: «Да, конец войны еще не виден!»

Огонь почти прекратился, и Нестеров, легонько отстранив часового, вышел из блиндажа.

Прошло всего лишь с полчаса, как Нестеров пришел в штаб, но за это время многое изменилось. Бой перекатывался направо, в ту сторону, где из последних сил отбивался батальон Нестерова. Там слышались частые автоматные очереди атакующих немцев. Очереди эти легко было отличить по особой сухости и трескотне от более отчетливых и громких выстрелов русских автоматов. В то же время по всему горизонту усиливалась канонада гитлеровской артиллерии. Противник вводил в бой новые резервы.

Нестеров бежал широкими прыжками по тому самому пути, которым недавно шел в штаб. Он отмечал все мельчайшие изменения, происходившие вокруг. Словно бы отвечая артиллерийской канонаде, вдруг громыхнул раскатистый и слышимый с необыкновенной отчетливостью гром. Все вокруг потемнело — небо затянулось тяжелыми тучами. Казалось, что грозовые облака, много дней скапливавшиеся где-то далеко от города, вдруг, привлеченные несмолкаемой канонадой и страшными, частыми колебаниями воздуха, двинулись сюда, чтобы вступить в соревнование с громами и молниями орудийных залпов на этом маленьком кусочке земли.

Воздух над городом как бы погустел, стал фиолетовым, а по горизонту желтым — то ли от электричества, то ли от озона, но никак уж не от чада и праха, поднятых силой боя. Пыль сражения сразу прижало к земле. Дышать стало легче, хотя воздух как будто уплотнился. И упали первые капли дождя.

А то, что происходило в душе, объяснить и понять было куда труднее. Просто Нестеров, еще и не сознавая, отчего это происходит, вдруг почувствовал, что близок окончательный перелом войны. Но если бы его спросили, на чем зиждется его уверенность, он не смог бы ответить.

Он никогда не сомневался в том, что рано или поздно Россия победит. Если говорить о том бое, в котором участвовал сейчас его батальон, то он знал: солдаты его скорее лягут костьми на огородах рыбацкой слободки, чем отступят. И более того, немцам их не убить, они научились воевать, ну, а уж живые-то, они отступать не станут.

Однако и не с этим ощущением бессмертия своего батальона связана была его новая уверенность. И он понял, что скорее всего причиной такой веры было появление Бушуева в штабе армии, то задание, которое поручил генералу штаб фронта, а может быть, сама Верховная ставка.

Это означало, что пришло наконец время, когда не только тыл помогает фронту, но и фронт может помочь тылу! Когда вся страна остановилась в своем попятном движении, оперлась и сжалась, как пружина, и теперь вся она нацелилась вперед. И вот пришло время, когда не только поступают пополнения из тыла, но и с фронта уходят в тыл опытные инженеры, работники, уходят офицеры в академии генерального штаба, чтобы подготовиться к боям на победу. И хотя Нестеров не мог смириться с тем, что новое касается и его лично, — он понимал: как ни незначительны на первый взгляд эти признаки, но они начинают новое время в этой войне.

И все-таки ему казалось немыслимым оставить своих солдат на молодого, неопытного заместителя. Ведь, может быть, в этот именно миг и решается сама судьба сражения. И Нестеров, добравшись до своего батальона, принял руководство боем.

И то, что он продумал для себя: будущая победа не в обороне, а в наступлении, в контратаке, — он попытался применить в этом бою. Из блиндажа, откуда он наблюдал ход боя и управлял им, он увидел, как поднялись его люди в рукопашную схватку, увидел бегущих вспять гитлеровцев…

Немцы, поняв, что их атака захлебнулась, открыли артиллерийский огонь, чтобы сорвать контратаку русских и остановить их продвижение. Первым крупным снарядом был разбит блиндаж, из которого Нестеров руководил боем. Нестеров еще успел подумать, что так и не выполнил приказ генерала, затем наступила страшная тишина, ничем не отличающаяся от того покоя, который люди называют смертью…

Вечером Бушуеву доложили, что Нестеров не явился за документами.

— Упрямство, за которое придется его наказать! — проворчал полковник. Хотя он и сожалел, что из частей отзывают боевых офицеров, но неподчинение приказу оставалось для него тяжелым грехом.

— Скорее упорство! — заметил Бушуев. — И вряд ли вам придется наказывать его. Боюсь, что он не вернулся из атаки. А жаль… пропал нужный геолог.

— Командиром он был бы нужнее, — возразил полковник.

— А вот это уже упрямство, — сухо заметил генерал, и полковник замолчал, так и не поняв, по каким признакам отличает Бушуев упрямство от упорства.

2

Очнулся Нестеров уже в госпитале на левом берегу Волги. Его испугала не боль, не повязки через все лицо и голову. Испугала тишина. Тишина была невыносимая, и Нестеров спросил соседей: «Бой кончился?» — и не услышал своего голоса.

Прежде чем Нестеров осознал, что с ним, подошла сестра, но и ее голоса он не услышал. Тогда Нестеров понял все: он еще и контужен, и страх, что он оглох надолго и не узнает ничего о Сталинграде, овладел им. Он все еще жил ощущением боя, совершенно не представляя, сколько времени прошло с того злополучного мгновения, когда его окутали темнота и тишина. Первый вопрос, который он написал на маленьком блокноте, поданном ему сестрой, был о Сталинграде. Город боролся и жил.

Всю свою нервную энергию Нестеров употребил на то, чтобы вновь обрести слух. Он думал только об одном — о слухе. С покорностью ребенка подчинялся он всем предписаниям врача, касающимся восстановления слуха. Нестеров вычитал когда-то, что большинство болезней может быть излечено внушением. Он знал также, что его глухота — следствие контузии, отразившейся на всей нервной системе. Со страстью одержимого попытался он своей волей излечить себя. И слух вернулся, когда он еще находился в пересыльном госпитале под Сталинградом.

Он проснулся утром и сначала не понял, что случилось. Внешние шумы настойчиво стремились ворваться в сознание. Они словно процарапывали ходы в усталом мозгу. Первое, что дошло до сознания, был отдаленный шум, похожий на дальний рокот прибоя. Словно Нестеров был на побережье и прислушивался к медленному и важному говору моря.

Нестеров не закричал, не вскочил — он только вытянулся на койке так, что ноги уперлись в железные планки кровати и прогнули их.

Затаив дыхание, он слушал этот шум, доносившийся сюда за двадцать километров от города. Было так, словно товарищи разговаривали с ним, утешали его и успокаивали: ничего плохого не случилось, пока он лечился, но, конечно, надо поскорей вернуться, дело не ждет, он нужен там, откуда они говорили с ним…

В один из особо тяжелых дней, когда прибыло множество раненых, Нестерова эвакуировали в тыл.

Приказ генерала Бушуева больше не действовал, да и кто бы отыскал Нестерова в его странствии по госпиталям, и капитан стал надеяться, что он еще вернется в свой батальон. Но в подмосковном госпитале он понял, что это ему не удастся.

— Слишком много железа приняли внутрь, молодой человек, — пошутил главный врач, заканчивая осмотр.

Врач был веселый человек, он шутил, несмотря на то что день и ночь оперировал бойцов.

Нестеров понимал, что этим врач спасает себя от усталости и горя. И он прощал многое, что говорил этот как будто безжалостный человек другим командирам и солдатам, но, услышав свой приговор, дрогнул и сжал кулаки. Доктор заметил это и сказал устало и грустно:

— Ну что вы волнуетесь, Сергей Николаевич? Руки и ноги у вас целы, голова на плечах, сшили вас как полагается, а вы все недовольны. Посмотрите-ка на инвалидов восьмой палаты, вот кому надо грустить, а они у себя школу открыли, к долгой, а главное — к плодотворной жизни готовятся. Ей-богу, голубчик, вам волноваться нечего.

— Я хочу на фронт, — глухо сказал Нестеров.

— Ну что вы, голубчик, Гитлера и без вас добьют. Смотрите, остановили же его, подлеца.

— Я сам, своими руками… — начал и не закончил Нестеров, выбросив на стол стиснутые кулаки.

— И это возможно, — радушно сказал доктор и указал рукой за окно, словно предлагал весь мир, что лежал за стенами госпиталя. — Вы кем были до войны?

— Геологом.

— Вот и возвращайтесь к своей работе поскорей. Отправляйтесь в экспедицию, разыщите какой-нибудь молибден или вольфрам и еще не одного фашиста убьете. А простор-то какой! Ей-богу, кончится война, уеду я в лес, построю избушку и займусь охотой!

Он сказал это с таким вкусом, словно и в самом деле годами мечтал о такой вот простой жизни. Но Нестеров знал, что так же утешал главный врач десятки людей, которые уходили из его госпиталя в жизнь, оставляя здесь иной раз не только тот излишек железа, что приняли в свой организм, но и руку или ногу.

Значит, все складывается так, что ему предстоит выполнить приказ генерала. И хотя он все еще не мог помыслить о том, что ему нет места в армии, где-то в душе уже теснились мысли о будущем. Это будущее было малоутешительным, но в нем, как отдаленная молния, иногда просверкивала надежда. А вдруг ему еще удастся свести счеты с фашистами.

Однако как это трудно — перестраивать все свои мысли, чувства, силы и желания на иной лад! И никто не поможет ему!

Единственной радостью в эти дни были Варины письма.

Нежные и милые, они были полны тревог за него, — она догадывалась, что он ранен тяжело, но не было в них того тягостного вопроса, которого боятся все лежащие в госпиталях: а не стал ли ты инвалидом? Нестеров не однажды видел, как тяжело переживали раненые звучащую в иных письмах боязнь чужого калечества. Но и в последнем Варином письме, полученном, уже перед самым отъездом, звучало то же самое желание увидеться поскорее… Варя даже настаивала, чтобы он вызвал ее к себе, — хотела сама ухаживать за ним. И, верная своему обыкновению, посылала последнюю фотографию.

Хорошо, что она не задавала никаких вопросов, будто и не представляла его себе искалеченным, но вдвое лучше, что ему и не надо преуменьшать свои увечья. Судьба милостива к нему. «Сшили» Нестерова на славу, шрамы на голове затянулись, и рана в правом боку как будто перестает напоминать о себе.

Сергей стоял в вестибюле госпиталя и ожидал, когда сестра-хозяйка выдаст ему ордена и документы, а сам потихоньку перечитывал письмо. Этим он, мог заниматься бесконечно, время текло тогда незаметно, и он переставал видеть суету и ненужный беспорядок вокруг. Правда, в письме были и жалобы: Варя писала, что экспедиция работает плохо. Палехов разогнал людей, рвется в Москву…

Он вспомнил, что и Саламатов в последнем своем письме, догнавшем Сергея уже в госпитале, писал о том же. Он тоже был недоволен Палеховым, заменившим Нестерова на посту начальника экспедиции, писал, что дела экспедиции плохи, нужен там острый глаз и смелая рука. Палехов и молодой геолог Суслов работают без сердца. Суслову еще бы учиться да учиться, а он уже чувствует себя начальником и знать никого не желает. Да и Варвара Михайловна Меньшикова мучается без Сергея, скучает, а какая же работа со скукой в сердце? И Нестеров понял, что Саламатов всеми силами старается вернуть его в Красногорск…

Что ж, старый друг, секретарь Красногорского райкома партии, знал, как растревожить Нестерова. Вместе с его письмом пришли и воспоминания, шагнули с глинистых красных берегов Резвой, с каменных порогов Вышьюры и Нима и обступили Нестерова. Долги надо платить. Он там родился и вырос, а что успел он сделать для родного края? Настоящий человек, не перекати-поле, мотаться клубком под случайными ударами ветра не станет. Вот только приобвыкнет Нестеров немного к штатской своей жизни, а там взвалит на плечи груз, какой потяжелее, и снова в путь-дорогу…

Сестра-хозяйка вызвала его, и он ясно понял, что вот закончилась одна часть его жизни и сейчас начнется другая. И от сознания этого стало трудно дышать, а сердце будто упало. А ведь он только что казался себе сильным и смелым…

3

В Москве никто его не ждал, но малоуютная комната в общежитии геологов сохранилась в неприкосновенности. Да и вся Москва на первый взгляд изменилась мало, только стала малолюднее, строже и темнее.

И вот он идет по Москве в непривычном штатском костюме, которого не надевал полтора года, а рука его, едва он видит встречного военного, автоматически тянется отдать уставное приветствие. Ловя себя на этом, Нестеров сердито засовывал руки в карман и с горечью смотрел вслед проходившим. Ему хотелось идти рядом с кем-нибудь из них, перебрасываясь многозначительными фразами: «А под Касторной, помнишь?..», «А где сейчас наш полковник?» — и вспоминать, вспоминать, что и ты делал историю, и ты стоял на пороге смерти, и на тебя дул ветер оттуда, откуда никто не возвращается.

И Нестеров вдруг терял свою военную выправку, — не пристало штатскому так высоко держать голову. Ему не хватало той особенной дружбы, которая приходит только в боевой обстановке.

Теперешние его товарищи по несчастью, так же, как и он, ожидавшие, когда в штабе оформят документы, были злы, неразговорчивы, они испытывали те же горькие чувства, что и сам Нестеров: многие увольнялись в запас навеки, не всем пофартило — у кого не было руки, у кого ноги. А друзья геологи либо разъехались по фронтам, либо кочевали в дальних экспедициях: война, как несытое чудовище, требовала еды.

Один раз Сергей навестил отца Вари. Тот только что вернулся в Москву из эвакуации и теперь работал в научно-исследовательском институте над проблемой замены цветных металлов, преподавал на каких-то курсах конструкторов, консультировал на нескольких заводах. Жил один, без привычного покоя и уюта. Этот тоскливый, сухой человек ворчал весь вечер: только Варя умела все делать для него вовремя и хорошо. А теперь ее нет. И зачем это Нестерову понадобилось уводить ее в экспедицию как раз перед самой войной? Теперь ее никак не выцарапаешь! Велико ли, на самом деле, счастье — бродить всю жизнь по кочевьям да приискам! Можно было бы найти работу и получше, он сам, ее отец, не отказался бы при случае помочь ей…

Выслушав все эти горькие сетования старика и не найдя слов утешения, Нестеров попрощался и ушел, чувствуя, что ему и самому в его новой штатской жизни не меньше нужны помощь и дружеский совет.

На следующий день, получив все необходимые документы об увольнении в отпуск, Нестеров зашел в Геологический комитет, чтобы попросить путевку на Урал. Так он выполнит приказ, хотя и с опозданием. А потом судьба, может быть, смилостивится над ним, и он снова вернется к военной службе. Зачем же связывать себя какими-то новыми обязательствами, которые неизбежно возникнут, если он попадет к новым людям, в чужие места? А в Красногорске он уже бывал, там живет Варя, там его ждут.

Начальник отдела кадров, к которому обратился Нестеров, вдруг обрадованно воскликнул:

— Сергей Николаевич, вы же алмазник!

— Был, — коротко ответил Нестеров.

— Вас-то нам и надо! — все так же шумно и радостно продолжал он. — Пойдемте скорее к главному геологу. Вот уж истинно: «На ловца и зверь бежит!»

Ничего не объясняя, он повлек Нестерова по длинному полутемному коридору. Уже смеркалось, окна были зашторены, но лампочки светили вполнакала — город берег электроэнергию. Из приоткрытых дверей кабинета слышались возбужденные голоса. Там шел спор. Кто-то проговорил глухо, но раздраженно:

— Я читал все отчеты экспедиции Нестерова и вполне доверяю им. — Голос показался Нестерову знакомым.

Нестеров невольно задержался у двери, пытаясь определить, кто это говорит. Кто-то другой сдержанно ответил:

— Да, но поиски продолжались и после ухода Нестерова. Прошло уже больше года, однако они ничего не дали.

Спутник Нестерова громко закашлял и, открывая широко дверь, воскликнул:

— Вы знаете, кто объявился?! Нестеров! — и подтолкнул Сергея вперед.

В комнате было полутемно. Нестеров не сразу разглядел присутствующих. Он заметил только, что большинство — военные.

Начальник отдела кадров обратился к одному из них, представляя Нестерова:

— Сергей Николаевич до войны работал на поисках алмазов. Его старая экспедиция как раз заканчивает работу в Красногорске и скоро должна перебазироваться на восток.

— Как это «перебазироваться»? — спросил Нестеров.

— Район не оправдал ожиданий, — вступил в разговор главный геолог, давнишний противник Нестерова. — Придется все внимание обратить на Саяны. Часть людей мы отзываем, а алмазники будут исследовать другие места.

— Я не согласен, — возразил Нестеров.

У него было такое чувство, будто он никогда и не прерывал поиски. Вся эта атмосфера возбужденного спора, в который он так неожиданно вступил, была для него лишь продолжением чего-то давнишнего, когда вот так же грозовыми тучами наплывали со всех сторон непонятные препятствия, ложные умозаключения, туманные предположения, сквозь которые надо было прорваться.

— Следовательно, вы уверены, что в Красногорске есть алмазы? — спросил тот же знакомый глухой голос. Но лицо говорившего, затененное абажуром настольной лампы, еще не открылось Нестерову.

— Из Артиллерийского управления, — почтительным шепотом пояснил начальник отдела кадров, склоняясь к Нестерову. — Генерал Бушуев. Прикреплен к нам для координации действий.

— Здравствуйте, товарищ генерал! — обрадованно воскликнул Нестеров.

Бушуев легко встал с кресла и пошел к Нестерову.

— Вот мы и встретились! — воскликнул он. — Долго же мы вас ждали!

Нестерову показалось, что шум битвы вдруг долетел до этой уютной комнаты, — все лица и предметы, находившиеся в ней, отдалились, показались на мгновение призрачными. Над всем властвовало воспоминание. Нестеров выпрямился и срывающимся голосом произнес:

— Прошу прощения, товарищ генерал, не мог тогда явиться по вашему вызову…

— Знаю, знаю, — ворчливо ответил Бушуев. — Я искал вас на следующий день, чтобы задать жару, да было уже поздно. Но хорошо, что вы хоть теперь смогли явиться!

Стало трудно дышать, и Нестеров ничего не ответил. Бушуев отступил на шаг, оглядывая его, примечая на лице ту особую бледность, которая появляется от долгого пребывания в госпитале.

— Как ваше здоровье, Нестеров?

— В годичном отпуску после ранения, — совсем уже по-штатски, даже безвольно махнул рукой Нестеров.

— Да вы, кажется, загрустили? — усмехнулся Бушуев. — А между тем приказ вы еще не выполнили.

— Жалкая у меня участь: товарищи воюют, а я должен копаться в шурфах, сидеть за рентгеном. Но ведь я здоров! — с чувством сказал он. — Многих и после более тяжелых ранений взяли на фронт, а меня… — Голос его погас.

— Да как вы смеете жаловаться? — возмущенно перебил Бушуев. — Вам вернули здоровье, хотят поручить ответственное дело, а вы, вместо того чтобы действовать, жалеете себя, да еще и других пытаетесь заставить вас пожалеть, чтобы на душе было помуторнее. Как же можно после всего этого поручать вам какую-нибудь важную работу? А вдруг вы ее утопите в ваших жалобах и сожалениях?

Каждым словом он бил Нестерова, слова нарочно подбирал все более резкие и обидные.

— А вы знаете, о чем здесь шла речь? Не знаете? Речь шла о том, что нужен волевой, энергичный геолог, что таким мог бы стать Нестеров, который когда-то искал алмазы в Красногорском районе, что этот геолог должен возглавить новую поисковую партию и что дело это будет ничуть не легче многих военных операций. Я думал о вас, а вы… — Бушуев умолк и укоризненно покачал головой.

— Я… я… — От неожиданности Нестеров заикнулся, но постарался сдержать неуместное волнение и твердо закончил: — Я готов немедленно выехать на поиски по вашему приказу.

— В том-то и дело, что вы вместе с товарищами должны сначала определить места будущих разведок, — сказал Бушуев, испытующе глядя на Нестерова.

— Красногорский район! — без промедления ответил Сергей.

Все зашевелились, задвигались.

Только теперь Нестеров рассмотрел присутствующих.

Кроме главного геолога, он увидел почтенного старика академика Холмогорова; лекции его он когда-то слушал в институте. На него он мог рассчитывать, как на своего сторонника. Затем к нему подошел и поздоровался старый единомышленник-однокашник. Он, как и Сергей, много лет искал алмазы, — увы, безрезультатно. Среди военных тоже были геологи — некоторых Нестеров знал по мирной работе, — имеющие касательство к проблеме его любимого минерала. И он понял: уже то, что здесь собрались почти все алмазники, и то, что совещание идет в присутствии представителя Комитета Обороны, свидетельствует, какое огромное значение придается поискам этого редкого минерала. А ведь всего лишь несколько лет назад ни Нестеров, ни академик, ни другие геологи не могли пробить ту стену равнодушия, которая окружала искателей русских алмазов.

«Итак, речь идет о том, чтобы определить возможные места поисков», — сосредоточенно думал Сергей.

Нестеров знал, что и старый академик, и многие из его друзей геологов отстаивают как единственно возможное место поисков алмазов — Саяны. И был рад, что успел замолвить слово за тот район, где, по его мнению, было больше надежды отыскать промышленные месторождения минерала.

Бушуев, оглядев присутствующих, снова обратился к нему:

— Вы уверены, что там есть алмазы?

— Уверен! — с ударением сказал Нестеров. — Перед войной я доставил сюда образцы, найденные мною на реке Ним. Тогда же была создана комплексная экспедиция для исследования всего района, и в ее составе был отряд по поискам алмазов. Я покинул экспедицию в начале войны, когда работы были развернуты.

— Я помню вашу находку, — сухо сказал главный геолог, и Нестеров сразу насторожился. Этот холодный тон не предвещал ничего доброго. Так главный геолог разговаривал и в старые времена, когда Нестеров убеждал его в необходимости тщательной разведки реки Ним, в ее верхнем течении. И действительно, чуть помедлив, чтобы оттенить свои слова, главный геолог продолжал: — К сожалению, в вашем докладе было больше догадок, чем фактов. Дальнейшие исследования не подтвердили вашего прогноза. Даже сопутствующие породы обнаружены в таком рассеянном состоянии, что нечего и думать об открытии там промышленных залежей. Да вот, впрочем, рапорт Палехова, принявшего экспедицию после вашего отъезда… — Он протянул Нестерову бумагу, кашлянул и, не глядя больше на побледневшего Сергея, добавил: — Это стоило нам восемьсот тысяч рублей.

Бушуев, присевший к столу, перелистал какие-то документы, лежавшие перед ним, и спросил:

— А если бы алмазы были найдены?

— Но их не нашли, — возразил главный геолог. — Если уж речь идет о поисках, то я предпочитаю избрать Саяны, где, кроме мелких кристаллов, найдены и спутники алмазов. Там больше вероятности. А еще выгоднее было бы просто покупать их, чем искать и не находить.

— Я тоже голосую за Саяны, — поддержал академик, как бы не заметив последней обмолвки главного геолога. Но Бушуев, мельком взглянув на того, сказал:

— Споры о том, покупать алмазы или искать их, бесполезны. Возможно, нам придется истратить еще не один миллион на разведки. Дело в том, что положение с этим сырьем значительно хуже, чем вы представляете себе. Комитет Обороны был вынужден заняться этим вопросом именно потому, что английские и американские владельцы алмазных копей отказались, несмотря на военные договоры, снабжать нас — подчеркиваю — этим стратегическим сырьем по договору о взаимопомощи или по лендлизу и согласны только продавать алмазы, и то лишь по цене драгоценного камня, хотя мы просили у них самые дешевые сорта: так называемый борт и алмазную пыль. Вы представляете, что это значит для нас в такое время? Американцы отдают в свою промышленность больше пятидесяти миллионов каратов алмазов в год, а нас взяли за горло и требуют золота!

Он сказал все это, не повышая голоса, и только паузы да ударения на отдельных словах выдавали, с какой яростью он вспоминал об этом ультиматуме. В комнате наступило молчание. Только главный геолог вдруг недоуменно спросил:

— Но ведь они же наши союзники в общей войне?..

— Война-то общая, да цели разные… неужели вы не понимаете этого? — сердито ответил Бушуев и, помолчав, добавил: — Нам нужны собственные алмазы! Я видел своими глазами, как на наших военных заводах твердые сплавы обрабатывают гранеными брильянтами, вынутыми из драгоценных изделий, которые наши люди сдают в фонд победы.

Он умолк, задумчиво глядя перед собой, будто видел пересыпающиеся драгоценные камни, которые вынули из оправ перстней, серег, брошей и кулонов и превратили в резцы, чтобы выполнить точную военную работу.

И Нестеров почувствовал огромную ответственность, какой никогда не испытывал в годы поисков алмазов. Он словно бы снова открывал все значение алмаза — самого драгоценного минерала в мире и самого твердого резца, без применения которого не обходится ни одна отрасль промышленности. Затем он увидел своим внутренним взором заводы, о которых говорил Бушуев. Там производились сейчас танки, самолеты, пушки, подводные лодки и новые станки для производства этих орудий обороны. Он увидел буровые скважины, которые, пронизывая гранит, диабаз, известняки, пытались нащупать нефть, столь необходимую сейчас. Так же ясно увидел он и людей, которые производили эти орудия, добывали нефть, делали тысячи дел, чтобы защитить родину от врага, и ему вдруг показалось, что все эти станки, буры, резцы, сверла замедляют ход, что люди, работающие у этих механизмов, мрачнеют, они обращают свои лица к нему, геологу, они готовы укорить его за то, что он не обеспечил их доброкачественным сырьем, и вот теперь из-за него они работают медленнее, чем могли бы…

Это было мгновенное прозрение, столь сильное, что он невольно поднял руку к глазам, прогоняя быстро летящие видения. Оглядев геологов, он понял, что они охвачены таким же чувством вины. Главный геолог, много лет досаждавший Нестерову ироническим отношением к его работе, считавший, что природа не наделила Россию алмазами и их проще покупать, чем искать, вдруг взглянул на Нестерова почти сочувственно. Академик покачивал головой, словно желая сказать: вот, мол, не слушали меня, а теперь… Но что «теперь» — трудно было прочесть на его лице, так как оно приняло сосредоточенно-задумчивое выражение.

— Я полагаю, что надо начинать поиски на Саянах, — сказал главный геолог, но голос его звучал нерешительно, он, видно, ждал поддержки. Но едва Нестеров возразил ему, как лицо у него снова стало суровым и властным.

Главный геолог испытывал то священное чувство ответственности, которое для иного человека служит броней. Ее не прожжешь искрами красноречия, не растопишь пламенем фантазии. Он должен произнести очень важные слова: «Начинайте поиски!» А ведь поиски могут быть и безрезультатными. Кто же тогда ответит за убитые впустую средства? И главный геолог хотел знать, на что он может опереться, принимая свое решение…

Вот уже двадцать пять лет советские ученые составляют геологическую карту страны. Они раскрыли такие запасы руд, минералов, нефти, что страна вышла на первое место в мире по объему подсчитанных полезных ископаемых. Были найдены все девяносто элементов менделеевской таблицы, открыты новые залежи платины, золота, драгоценных камней, редких земель; но за все двадцать пять лет не было найдено ни одного месторождения алмазов, хотя Геологический комитет посылал десятки экспедиций на поиски этого сырья, и тот же Нестеров, не говоря уже об академике и других геологах, не один сезон потратил на бесплодные поиски.

В эту минуту главный геолог искренне забыл, что он первый стеснял Нестерова и других алмазников, забыл о том, что, усвоив простую и бесхлопотную доктрину о выгоде покупки алмазов перед поисками их, суживал эти поиски как мог, считая их бесполезными. Сейчас он был так же увлечен новой задачей и готов был поддержать любое предложение, но предложение это должно быть деловым. Никто не простит ему растрату сил и средств, которые теперь, в годы войны, ценятся в тысячи раз дороже, чем раньше. Тем более взыскателен он будет к проекту Нестерова. Нестеров, конечно, знает об алмазах больше, нежели другие алмазники, он занимался ими чуть ли не десять лет. Но вот перед ним сидят не менее уважаемые люди и утверждают, что искать алмазы надо на Саянах. Так пусть Нестеров докажет свою правоту, ибо наука не доверяет интуиции.

Главный геолог протер свои очки, водрузил их на нос и уставился на Нестерова требовательно и сурово, словно говоря, что он исполняет свой долг. А долг его в том и состоит, чтобы проанализировать все доводы геолога и постараться найти в них несоответствие, передержки, ложное увлечение. И как ни беспокоило главного геолога присутствие представителя Комитета Обороны, который почему-то с симпатией выслушивает Нестерова, он остался верен себе. Вытерев платком лоб и лысую голову, он и на генерала взглянул тем же суровым и требовательным взглядом, как бы подтверждая: «Я поставлен на это место для контроля и буду стоять твердо!»

Бушуев сказал:

— У вас в комитете есть три письма секретаря Красногорского райкома партии Саламатова. Он утверждает, что ваши геологи не закончили работ по исследованию района. Саламатов тоже уверен, что в районе есть алмазоносные площади…

— Саламатов не геолог! — заметил кто-то из присутствующих.

— Но он знаток района! — ответил Нестеров, с любовью вспомнив своего старого друга и как будто въявь увидев перед собой худощавого человека в черной косоворотке, его продолговатые, в старомодной оправе очки на длинном и тонком носу. Он постоянно в пути, в скитаниях по тем местам, где при его помощи возникала новая жизнь.

А край по-прежнему казался пустынным, сколько бы людей ни привлекал секретарь райкома. Слишком уже велик был этот северный район! Люди терялись в нем. Поля, рудники, фабрики незаметны среди оглушающего лесного безмолвия.

Бушуев усмехнулся и одобрительно сказал:

— Нестеров прав. Я знаю Саламатова двадцать пять лет. У него слово твердо, как алмаз. — И, улыбнувшись этому сравнению, напомнил: — Ведь многие открытия стали возможны только потому, что геологи шли по следам краеведов…

Нестеров с волнением смотрел на генерала. Имя Саламатова протянулось между ними мостиком. Он упрямо сказал:

— Я занимался исследованием этого района несколько лет и достаточно изучил его. Там могут быть россыпи промышленного значения.

Бушуев оживился и подвинулся к нему вместе с креслом.

— Доложите все, что вы знаете об алмазах в этом районе. Поделитесь и фактами и догадками. Главный геолог будет вашим оппонентом. Уж слишком часто он повторяет, что в России нет алмазов. Убедите-ка его! В одном-то он безусловно прав — миллионные расходы следует делать обдуманно!

Нестеров невольно улыбнулся этой манере Бушуева быть абсолютно беспристрастным к обеим сторонам. Но его неподдельный интерес и волнение свидетельствуют, что он на стороне Нестерова. Хорошо, что разговор произойдет в его присутствии. С главным геологом Нестеров говорил не раз, и всегда у него было такое ощущение, что тот слушает невнимательно, как нечто давно известное и надоевшее.

Он оглядел присутствующих, отметил, что они следят за ним с сочувственным вниманием, — не так-то просто убеждать главного геолога! — и заговорил медленно, методически нанизывая мельчайшие факты, свидетельствующие в его пользу, один за другим, с таким же тщанием, как если бы низал нитку алмазных бус. Он и сам с удивлением заметил, что за время войны ничего не растерял и не забыл, наоборот, многие известные ему факты предстали теперь в новом и более правильном свете.

— История находок утверждает, что алмазы на Урале стали известны с тысяча восемьсот двадцать девятого года. Тогда на золото-платиновом прииске у села Крестовоздвиженского Пермского уезда четырнадцатилетний мальчик Павел Попов, рабочий вашгерда[1], снял с промывочной машины первый кристалл алмаза. Он принял его за топаз — топазы, или тяжеловесы, как их называют на Урале, часто находили в золотых песках, но кристалл был проверен и оказался алмазом. Через несколько дней там был найден второй алмаз, затем третий. Хотя настоящей разведки на алмазы не велось, однако Крестовоздвиженский прииск дал в течение одного года двадцать шесть камней…

— Об этом написано у академика Ферсмана, — сухим тоном сказал главный геолог.

— А я и не оспариваю работы академика, — резче, чем следовало, ответил Нестеров. — Я просто пытаюсь проанализировать, почему же не было предпринято настоящих поисков. И единственную причину вижу в том, что наши владельцы золотоносных приисков, где, собственно, и находили алмазы, не могли конкурировать с англичанами, владельцами всех крупнейших алмазных месторождений в мире. И едва появлялись известия о том, что где-то в мире обнаружены новые месторождения алмазов, как алмазные короли снижали цену на алмазы, и добывать их становилось невыгодно. А чуть только бум прекращался, они вновь резко снижали добычу камня и взвинчивали цены…

— Однако и Ферсман считал, что у нас нет промышленных месторождений алмазов, — проворчал главный геолог.

— А вот это обстоятельство не доказано! — сердито сказал Нестеров. — Еще знаменитый путешественник Александр Гумбольдт утверждал, что многие места на Урале по своим геологическим породам схожи с алмазными месторождениями Бразилии, и советовал искать здесь алмазы. И в самом деле, на Урале за истекшие сто лет нашли почти триста кристаллов! Разве это не доказывает, что искатели все время кружили где-то возле коренных месторождений алмаза?

Появление алмазов на Урале для многих геологов до сих пор оставалось загадкой, несмотря на то что первые кристаллы были найдены сто лет назад. За сто лет такая передовая и многогранная наука, как геология, казалось бы, должна была найти объяснение этому факту. А что произошло?

Одни геологи, зная, что африканские алмазы были найдены в вулканических трубках, заполненных магнезиально-силикатной породой, названной по месту нахождения кимберлитом, связывали зарождение алмазов в подземных глубинах именно с этой породой, которая на Урале не встречалась. Следовательно, искать алмазы, утверждали они с чистой совестью, здесь нечего.

В Индии алмазы добывались в размывах крупнейших рек и были связаны с барами — мелководными устьями рек, где море замедляло и останавливало течение речной воды. Алмаз — единственный минерал, не имеющий сцепления с водой. Опущенный в воду, он тонет, «как камень», тогда как любой другой минерал скользит в воде, сцепляясь с нею молекулярно, — «плывет» в ней некоторое время, пока, по закону тяготения, не упадет на дно. Но и на дне вода передвигает камни, тогда как алмаз трудно поддается этому передвижению. Промышленные россыпи индийских и бразильских алмазов находятся в устьях рек, а так как очертания ныне существующих морей, в сущности, неизменны, то эти устья известны. «А попробуйте, — говорили оппоненты, — обнаружить, где соприкасалось бывшее Пермское море с реками древнего Урала, скажем, сто миллионов лет назад! Попробуйте ныне проследить эту древнюю гидрографическую сеть Урала! С чем вы свяжете поиски алмазов на Урале, если даже они там и есть? Мы согласны, что кристалл алмаза, рожденный где-то в немыслимых глубинах при невероятных температурах из газа углерода, был выброшен на поверхность вулканическими силами. Но это же были единичные, лишь случайные образования алмазов, и такие кристаллы действительно могут быть разбросаны по всему меридиану Урала, от Орских степей до Заполярья, тем более что ледники раздавили и снесли долины древних рек, а море, в довершение всего, столько раз наступавшее на Урал, перемыло и разбросало эти кристаллы на необозримой территории. Поэтому они не связаны ни с особой породой, как в Африке, ни с бывшими барами рек, как в Бразилии. Где же вы их будете искать? И еще одно: в Африке содержание алмаза в полкарата на один кубометр породы считается бедным месторождением. А вы, перемыв двести кубометров породы, нашли всего лишь три кристалла. Считаете ли вы такой результат достойным того, чтобы продолжать поиски? Ведь двести или — пусть будет по-вашему — триста кристаллов, найденные за сто лет, — подумайте, за сто лет! — так и не указали нам ни одного признака, по которому можно было бы приурочить поиски к определенному месту, — кристаллы эти не обозначили по-настоящему ни спутников уральского алмаза, ни ультраосновных пород, с которыми он связан. Вы считаете такими породами сфен, кристаллический кварц и циркон… Но где на Урале эти минералы имеются в нерассеянном виде?»

— Каковы же ваши собственные предположения? — спросил академик, сочувственно глядя на Нестерова.

— Я обратил внимание на одну особенность: большинство кристаллов было найдено на высоких террасах бывших русл рек и чаще всего недалеко от верховьев Нима. Из этого я сделал предположение, что алмазы, если они имеются в скоплениях, представляющих промышленное значение, должны лежать в наиболее древних сложениях пород. Бассейн реки Ним как раз и сложен из таких пород и наименее пострадал от последующих тектонических явлений.

Он подошел к стене. Кто-то включил верхний свет, и комната сразу расширилась. Маскировочные шторы на окнах, как водопады, разделяли синими полосами пестроту разноцветных карт, развешанных по стенам. Нестеров остановился около карты Северного Урала, взял указку и очертил небольшой треугольник к югу от истоков реки Ним.

Слушатели напряженно ждали. Нестеров медленно продолжал:

— Вот здесь, на приисках графа Богарова, в тысяча восемьсот семьдесят девятом году было найдено несколько кристаллов алмазов. Граф Богаров при письменных переговорах о продаже своего прииска князю Сурожскому несколько раз ссылается на замечание Гумбольдта и указывает, что речь шла о принадлежащем ему прииске…

— Достоверные данные! — иронически заметил главный геолог. — А если он набивал цену прииску, как цыган?

Не обращая внимания на язвительное замечание, Нестеров отметил еще несколько точек на карте.

— Из других источников известно, что на шуваловских землях во время разведки на платину были найдены три кристалла. Подлинник этого сообщения, посланный в Париж графу приказчиком прииска, был обнаружен мной в архиве Шувалова еще в тысяча девятьсот тридцать девятом году и тогда же сдан в комитет. Шуваловский платиновый прииск под названием «Дорогой» был вот здесь. Крестьянин Данила Зверев, искавший рубины и сапфиры, нашел с тысяча восемьсот семьдесят девятого по тысяча восемьсот девяносто пятый год четыре кристалла алмаза. Места находок засвидетельствованы ученым Воробьевым. Все они находятся вот по этой линии. — Нестеров отчеркнул третью сторону треугольника на Ниме.

Он оглядел своих безмолвных слушателей и обратил внимание на то, как жадно, заинтересованно слушал Бушуев, то и дело покачивая головой и как бы говоря: «Так, так, Нестеров, не робей, доказывай, и пусть потом главный геолог сумеет ответить тебе». Да и противник Нестерова на этот раз слушал внимательно, то и дело поглядывая на карту, испещренную знаками геологических открытий, словно ожидая, что волей Нестерова на ней вот-вот появится еще один знак, обозначающий, что в верховьях реки Ним действительно имеются алмазы. И, ощутив этот общий интерес, Нестеров заговорил еще оживленнее. Теперь он говорил о доказательствах, которые не являлись академическими, но тем не менее свидетельствовали в пользу его гипотезы.

Он рассказывал о том, как в течение нескольких лет искал документы о русских алмазах. Он извлекал эти документы из семейных архивов золотых королей Урала, из литературных музеев, в которых нашлось немало интересных бумаг, попавших когда-то в руки русских писателей, журналистов, историков. Он обследовал полицейские и жандармские архивы трех уральских губерний, справедливо полагая, что русские алмазы, как и большинство драгоценных камней, могли оставить за собой кровавый след.

Поиски Нестерова в полицейских архивах и в самом деле дали много интересного. Так он проследил историю шестикаратного алмаза, купленного в Перми купцом Мешковым и отобранного у владельца в качестве вещественного доказательства по делу об убийстве мещанином Верхотурского уезда Земцовым золотоискателя Бахнова. Из свидетельских показаний по делу об убийстве Бахнова Нестеров выяснил, что и этот камень был найден на Ниме…

Камни оставляли свой след в разных местах. В Казани в конце прошлого века судился по делу о мошенничестве и подделке драгоценностей некий Староверов. Фамилия Староверова, скупщика золота и камней, попадалась Нестерову и раньше при изучении полицейских материалов. Нестеров заинтересовался родословной мошенника. Дело в том, что на Ниме до сих пор сохранился род Староверовых. Исследовав дело Староверова, Нестеров узнал, что тот действительно происходил из крестьян Нимской волости. Здесь же он и работал в роли тайного скупщика золота и камней, одновременно руководя крупной шайкой спиртоносов. Но в деле самым главным для Нестерова было упоминание о том, что, кроме поддельных драгоценностей, при аресте у Староверова было отобрано восемь кристаллов алмазов, о происхождении которых Староверов отказался дать какое бы то ни было объяснение. Из акта с описанием камней было ясно, что кристаллы отличались и от индийских и от африканских камней своей необыкновенной прозрачностью, так называемой водой. И происхождение Староверова, и место его мошеннической деятельности по скупке, и, наконец, отказ указать, откуда взяты камни, — все говорило, что они были приобретены Староверовым на Урале, на частных или кабинетских землях.

Уже подходя к концу своего повествования, Нестеров вдруг подумал о том, что он и сам, в сущности, никогда еще не располагал известный ему материал в такой строгой последовательности. Теперь-то он знал — сила его убежденности захватила всех слушателей. И верно, когда он умолк, в комнате долго длилось молчание. Затем Бушуев спросил:

— Ну, как ваше мнение, товарищи? У кого есть возражения против предложенного Нестеровым ориентировочного района поисков?

Возражать никто не хотел.

Да и трудно было возразить против этих доводов, изложенных с таким проникновением вглубь, что казалось, будто перед слушателями проходили все эти хитники[2], находившие алмазы, скупщики, овладевавшие затем камнями, дворянские наследники, скупавшие их по дорогой цене, ростовщики, к которым в конце концов попадали камни. Кровь была на следу каждого камня, и все следы вели к небольшой уральской реке Ним.

Алмазники смотрели на Нестерова с восхищением: он показал, как надо искать следы и отстаивать свою правоту. И генерал предложил поставить вопрос на голосование.

Дальнейшее последовало быстро. Предложение Нестерова утвердили. Начальник отдела кадров посоветовал во избежание параллелизма, а вернее всего, для того чтобы не ущемлять самолюбие Палехова, который после ухода Нестерова возглавлял экспедицию, ввести Нестерова в эту экспедицию на правах начальника особого отряда. Людей Нестеров должен был подобрать сам из состава экспедиции и из местных «горщиков», знакомых с камнем с детства. Бушуев предложил поручить экспедиции Палехова поиск шеелита и разведку на нефть. Не стоило снимать хорошо вооруженную, сработавшуюся экспедицию из малоисследованного района, где с давних пор наблюдались такие необходимые для войны минералы, как шеелит — руда вольфрама, как выходы нефти. Перелистывая отчеты Палехова, Бушуев несколько раз брюзгливо проворчал, что экспедиция работает плохо, словно никакой войны и нет!

Нестерову стало обидно за Варю. Ой знал, что ей нелегко в тылу. За эти дни он уже насмотрелся на пятнадцати-семнадцатилетних мальчишек и девчонок, бегущих по утрам на заводы, чтобы делать работу взрослых, видел очереди за хлебом, сам ел хлеб, выпеченный пополам с картошкой и чуть ли не с примесью целлюлозы… Временами казалось, что в тылу больше не осталось мужчин, а если они и встречались, так только одетые в форму, да разве еще раненые, бродившие возле своих госпиталей, ожидающие выздоровления, чтобы снова вернуться на фронт…

Да, Варе, наверно, нелегко! Но если уж Сергей возвращается туда, он примет всю ее ношу на свои плечи, он согласен и ее-то нести на руках до самого конца страдного пути. Конечно, не очень приятно переходить в подчинение к Палехову. Но относительная самостоятельность, которую обещает начальник отдела кадров, вполне устраивает Нестерова, а там будет видно! Может, он сумеет помочь и Палехову. В экспедиции есть деятельные люди: Головлев, Евлахов, Суслов, та же Варя. Может, им только и не хватает легкого толчка извне? Вот он и подтолкнет их. Нельзя, чтобы такой мощный отряд, как Красногорская экспедиция, простаивал по чьей бы то ни было вине. Самое главное, как сказал Бушуев, искать и находить!

Пока он раздумывал о своем, совещание утвердило и план поисков на Саянах. Туда направляли сразу несколько отрядов. Нестеров усмотрел в этом, кроме желания как можно шире провести поиск, некоторый намек со стороны главного геолога: убедить-то, мол, ты меня убедил, но только я считаю, что все-таки Урал алмазами беден! И Сергею страстно захотелось обогнать в поисках Саянскую экспедицию…

Когда все было решено, Нестеров вдруг увидел обращенный на него встревоженный взгляд Бушуева. Он невольно взглянул в зеркало. В самом деле, лицо было усталое, измученное. Должно быть, генерал беспокоился о его здоровье.

— Не трудно ли вам будет, Нестеров? — вполголоса спросил генерал. — Может быть, дать вам хорошего помощника?

— Нет, не нужно. Это будет легче, чем та атака под Сталинградом, товарищ генерал, — улыбнулся Нестеров. — А помощник у меня есть. Она… то есть он, помощник, там в Красногорске…

— Ну, если там есть такой помощник… — протянул Бушуев и засмеялся. — Однако не забывайте, что вы всегда можете получить и мою поддержку.

Еще день назад Нестеров многое бы отдал, чтобы кто-нибудь указал ему правильный путь. Теперь этот путь открыт пред ним. Он представил себе темные просеки, широкие полосы буреломов, словно сухие реки, вздыбившиеся волнами сучьев и стволов. Увидал голые, костлявые горы, бурные потоки, стиснутые стенами скал, белесое низкое небо, метели, суживающие горизонт так, словно конец мира рукой подать, и среди всего этого увидел милое, ласковое лицо Вари. И картина, только что представшая перед ним, сразу потеряла свой мрачный колорит. Там, где Варя, всегда солнечно и ясно!

Он молчал несколько мгновений, пока перед ним проходили эти видения, и затем сильным, спокойным голосом сказал:

— Не беспокойтесь, товарищ генерал, я справлюсь.

Бушуев еще раз внимательно оглядел его.

— Помните, Нестеров, это военная разведка. От вашего успеха во многом зависит победа на фронте и в тылу. Я буду ждать ваших известий. Пусть брильянты украшают женщин. Для производства мы должны найти алмазы. Пусть мелкие, пусть тусклые — лишь бы они помогли разбить врага. А тому, что их у нас нет, я не верю!

И оглядел всех спокойным взглядом. Впрочем, больше никто не хотел перечить ему. Нестеров попросил разрешения уйти. Бушуев сказал:

— Передайте привет Саламатову. Это мой бывший командир. Надежды ваши совпадают, так что он вас поддержит!

Нестеров вышел, радуясь тому, что с ним будут, как на поле боя, добрые и верные товарищи — Бушуев и Саламатов. И Варя, Варя!

Он с трудом перевел дыхание, представив себе будущую встречу, и невольно замедлил шаги. На улице была ночь без зажженных фонарей, без просветов из окон, темная военная ночь.

На следующий день он выехал в Красногорск.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Но вот сказка была готова, и как раз вовремя…

Г.-Х. Андерсен

1

Там, куда ехал Сергей Нестеров, все старое, известное, привычное кончалось. И начинались необжитые места, где сама жизнь человека граничила с подвигом и приключением.

Прежде всего окончилась железная дорога. Все пути на маленькой станции уперлись в тупики, которые стояли как часовые у границы обжитого мира. Они, казалось, охраняли маленький старинный городок, сверкавший на осеннем солнце главами церквей, которых на первый взгляд было больше, чем домов.

От этого городка начиналась лесная трасса, проложенная по глухим болотам и сограм[3], по древней парме[4], схоронившей старые следы жизни и заглушившей древние торговые дороги из Булгар в Чудь и из Новгорода за Камень. На месте разрушенных когда-то столичных городов, где в древности шумели, встречались, торговали, а если были споры, то и воевали Юг, Север, Восток и Запад, выросли непроходимые леса.

Нестеров знал и любил историю этого потерянного мира, который ныне заново открывали упрямые северяне, строя города по-дедовски, из бревен по полметра в диаметре, с острогорбыми крышами, способными выдержать здешние тяжелые снега.

Впрочем, изменилось в этом городе теперь многое. Старый административный центр, в котором еще в целости сохранились дома-крепости царских воевод с заборами из кедровых палей[5], играющие на солнце слюдяными оконцами и удивляющие своим видом торопливых потомков, был со всех сторон охвачен новыми заводскими поселками. Здесь щедрая уральская земля — только пробейся сквозь нее, раскрой ее недра — отдавала калий, соль, нефть. А возле реки шумели цехи бумажного комбината, пристанские склады, и по замерзшей земле с дробным стуком шли тракторы, автомашины, передвигались краны, торопились полки рабочих. И только в древнем центре дремала устойчивая тишина, словно люди нарочно оставили старый городок для обозрения, как бы накрыв его стеклянным колпаком — бледным небом, низко нависавшим над городом.

Нестеров любил этот городок. В нем, как две струи в реке, шли две жизни, нимало не мешая одна другой. Охотники, звероловы, добытчики золота ютились в своих старых домиках с пудовыми замками и ставнями из кедровых плах, а их дети работали на шахтах, на рудниках, учились в техникумах и школах ФЗО, переселялись в новые кварталы пятиэтажных домов, — они были хозяева нового города. Правда, внимательный взгляд видел и на ином воеводском дворце, уцелевшем без всяких переделок, замысловатую вывеску какого-нибудь райзаготучреждения, а опытный приезжий, конечно, стремительно направился бы к новому зданию в центре, зная, что именно там должны быть и райисполком и райком.

На этот раз Нестерову некогда было любоваться стариной, он нетерпеливо искал машину, чтобы как можно скорее прибыть к месту работы. Его волновали мысли о тех, кто находился за полтораста верст от него и кто ждал помощи отсюда.

Главным среди всех этих людей был для Нестерова Саламатов.

Едва он вспоминал о Саламатове, как к нему возвращалось давно забытое детство. Тут были и едкий дым курной избы, и запах печеной репы, и дым пастушеского костра на гарях по осеням, куда к ребячьей ватаге пастухов вдруг подходил комиссар. Так звали Саламатова все, потому что Саламатов командовал армией, воевавшей с белыми в этой части Урала. Против армии Саламатова, состоявшей из одной роты красноармейцев, действовали белогвардейские банды, гордо именовавшие себя «батальонами смерти», «полками двуглавого орла» и еще вычурнее, набранные из кулаков, чиновников и урядников, бежавших из уезда. Белыми руководил какой-то финн, принявший зырянскую фамилию. Граница между войсками проходила по водоразделу Печоры.

Сережа Нестеров глядел влюбленными глазами на комиссара, но не решался приблизиться к нему. Более взрослые ребята окружали Саламатова, они даже дрались иногда из-за чести исполнить его поручение. А Сережа, семилетний паренек, любитель сказок и мечтатель, лишь выглядывал из-за плеча старших, если только его не прогоняли домой. Впрочем, тогда он мог пойти пожаловаться другому своему другу, не менее занятному для паренька и, пожалуй, более сказочному, — Федору Каркудинову.

Федор Каркудинов был последним остяцким князем. Этот древний приземистый старик с черными узкими глазами на плоском скуластом лице не помнил своего возраста. Он жил на выселках за речкой Пиняшером, в старой курной избе, сложенной из древнего кедровника. От всего прошлого величия своего рода он сохранил только дарственную грамоту царя Алексея Михайловича, по которой во владение князей Каркудиновых передавались земли на Бигицком урочище, что между речками Пиняшером и Мышкой, по левому берегу Резвой, где раскинулись ныне общинные земли села.

Несмотря на свой преклонный возраст, Каркудинов все еще промышлял охотой, хотя уже не стрелял, а добывал зверя только капканами. До революции к нему раз в год, по первому оленному пути, когда морозы сковывали реки, приезжали люди его племени и привозили пушнину, чтобы он мог откупаться и давать взятки во многих тяжбах, которые вело его племя с купцами и земельными общинами из-за охотничьих угодий. Но вот уже два года соплеменники не навещали старика.

Ребята любили сидеть у него долгими зимними вечерами и слушать стариковские рассказы о прошлом величии рода князей Каркудиновых. Сережка часто навещал старика, с радостью уходя из холодной, истопленной избы, от вечно занятой матери, которую иссушило раннее вдовство. И хотя взрослые обходили Каркудинова стороной, боялись его, потому что им «доподлинно было известно», что князь умеет колдовать, мать перестала бранить Сережку за долгие эти посиделки, так как старик подкармливал паренька или зайчатиной, или ржаными лепешками, испеченными прямо в золе.

Время было голодное и холодное. В деревнях к муке примешивали еловую кору, драли на болотах олений мох и, выварив, а затем просушив его, толкли и прибавляли в хлеб. Это был тяжелый желтый хлеб, похожий больше на глину. И мать только радовалась, когда мальчуган приходил домой и ложился спать, ничего у нее не прося.

Зато и Сережа любил старого князя по-детски корыстной, может быть, но доверчивой любовью. Для него ничего не могло быть интереснее сказок старика. В этих сказках все было по правде, а не по силе. Если же и случалась беда у лесного народа, в последний час на помощь всегда приходил медведь Лиль-их[6] и выручал свой народ.

Но жить тяжело было даже в сказках. Значительно позже узнал Сережка, почему у многих сказок были несчастливые концы. Он видел голодных, истощенных остяков, приходивших к своему князю, видел на их лицах следы лесной болезни — цинги, видел, как подолгу молчали они, сидя в курной избе Каркудинова, вздыхая и посасывая трубочки с самосадом, который всегда держал для гостей старый князь.

2

Советская земля кончалась на водоразделе. Дальше было враждебное государство Усть-Сысольского уезда, созданное беглыми белогвардейцами и финскими диверсантами, мечтавшими о Великой Суоми от Балтики до Урала. Купцы из уездного города увезли свои товары на Печору и отсиживались там, ожидая, когда будет разбита армия Саламатова, чтобы вернуться по домам и начать прежнюю жизнь. Они приторговывали с зырянами, но дела звали их на Резвую. Здесь были должники их, здесь, у остяков, лежали скопленные за последние годы меха. Меха могли уйти на Обь по старой уральской дороге через Вышьюру и Ним. Триста лет искали ее воеводы и ярыжки, да так и не могли найти, но каждый лесной человек узнавал приметы этой дороги от стариков.

Ранней зимой девятнадцатого года остяки прикочевали к селу. Противоположный берег покрылся чумами. На снегу зачернела ископыть олешков, кормившихся по увалам, где редкими плешинами рос ягель. Три старика на лыжах пересекли по льду реку под любопытствующими взглядами сельчан. За плечами они несли туго набитые торока[7]. Сережка, карауливший удобную минуту, чтобы заглянуть к Каркудинову, прошмыгнул вслед за ними.

Войдя в избу, остяки поклонились князю, высыпали из тороков меха, завалив ими весь земляной пол избы. Никогда до этого Сережка не видал столько мехов. Тут были не только лисы и куницы, — а за ними чаще всего охотились деревенские добытчики, — но и соболь и кидус. Больше же всего было белых шкурок горностая с черными кончиками на хвостах.

Долго сидели остяки на земляном полу, привалясь к стенке, натертой за многие годы до блеска. Чуть выше отлакированной полосы была полоса жирная, лоснящаяся — там, где черные прямые волосы гостей прикасались к четвертому венцу избы. Гости были сердитые, голоса их звучали все громче и громче. Сережка спрятался за спиной Каркудинова, но больше всего он испугался, увидев, как из красных глаз Каркудинова потекли по морщинистым коричневым щекам крохотные мутные слезинки, которые старый сказочник так и не стряхнул, не стер, будто пропали у него силы. Потом гости ушли, а Сережка долго еще сидел в избе и слушал, как трудно дышит старик. Мальчик ждал, не зажжет ли сказочник огонь в кованом светце с тремя щипцами, в которые вставляли лучину. Но старик не двигался и молчал.

Когда уже стало совсем темно, старик вдруг окликнул его:

— Сергуня, в чьем доме комиссар живет?

— У Никитиных, — ответил Сережка.

— Проводи меня к нему.

Старик поднялся, вздул огонь, зажег светец, — все это делал он неторопливо, обстоятельно, как и раньше, но Сережка видел, что медлительность старика происходит от слабости, и осторожно сказал:

— Дедушка, может, утром-то легче идти?

— Не только свету, что в солнце, парень, — непонятно ответил князь и подал Сережке один из больших, но легких и мягких мешков, набитых мехами. — Этот вот ты понесешь, а этот — я. — И так же непонятно добавил: — Дитячье сердце, что птенец, — мягкое да пушистое, может, рука не сожмет, побоится.

Сережке показалось, что старик заговаривается, и он испугался. Но ведь и сказки его иной раз было трудно понять. И Сережка пошел впереди князя, который по вечерам плохо видел из-за куриной слепоты, нападавшей на него по осеням и веснам. Старик нес большой мешок, прихватив его левой рукой через плечо, а правой держался за Сережку.

У дома Никитиных Сережка постучался в окно горницы, где жил комиссар. Дверь распахнулась, комиссар вышел на крыльцо с лампой и осветил пришедших, прячась до поры в тени и держа лампу далеко от себя. Сережка прошел вперед, таща князя, совсем ослепшего от яркого света и поводившего головой, как старый петух.

— Что тебе, князь? — грубовато спросил Саламатов.

— Прими гостя, комиссар, — тихо ответил старик.

Он вошел в горницу, огляделся, присел на лавку, вытряхнул из мешков меха.

— Вот! — сказал он.

— Что «вот»? — спросил комиссар.

— Народ подарок шлет, — сказал старик, низко кланяясь. — Плохо народу, совсем плохо, помирает народ. Дай товар народу: муки дай, сахару дай, мануфактуры дай, вина мало-мало дай. Умирает народ, не только старый, а и маленький народ умирает. Умрут, кто останется?

Саламатов вскочил со стула, подошел к столу, схватил кусок хлеба и повернулся к старику.

— Ты что, князь, или совсем ум потерял? Ты погляди, что я сам ем? Видел, видел? — Он крошил перед лицом старика хлеб, рассыпавшийся, как песчаный, от примеси мха и коры. — А это видел? — он хлопнул себе по дерюжным штанам, сшитым на манер галифе, дернул ворот гимнастерки из холстины, окрашенной ивовой корой в желтый цвет. Отряд Саламатова почти год не получал никакого довольствия и обмундирования и жил только за счет добровольных отчислений граждан уезда.

Старик растерянно встал и стал запихивать в мешок меха. Шкурки топорщились, хрустели. Перепуганный Сережа помогал ему, ползая на полу. Саламатов стоял, укоризненно качая головой.

— Эх, князь, князь, никогда мы с тобой не ссорились, а теперь, видно, придется. Забирай свою взятку да помни, что революция в твоих мехах не нуждается!

Старик выпрямился, глянул прямо в глаза Саламатову и с силой в голосе сказал:

— Неправду говоришь, комиссар! Разве при революции красивой одежи не будет? — Тряхнул мешком так, что по лисьим хвостам, торчавшим из него, пробежали искры и крикнул: — Пошли, Сергуня, помирать пошли!

Они шли по темным, уже притихшим улицам. Сережка опять впереди, а за ним, держась за плечо, старый остяк. Падал тяжелый мокрый снег. Старик часто останавливался, словно в самом деле у него не было больше сил, и он шел помирать в свою курную избу. Сережке стало страшно, но и оставить старика ему было стыдно. Было уже очень поздно, когда они добрались до выселков. Старик раскинул шкуры на полу, долго смотрел на них, качал головой и что-то тоненько приговаривал на родном своем языке. Потом сказал по-русски:

— Врет комиссар: и меха нужны будут, и охотники нужны будут.

Потом приказал Сережке ложиться спать.

Сережка заснул, раскинувшись на черных и серебристых лисах, на коричневых соболях, на белых горностаях. Пожалуй, ни у одного короля не было такой дорогой постели, какая была в эту ночь у мальчика.

А утром пришли вчерашние остяки. Сережка еще спал, когда они появились. Заслышав чужие голоса, он проснулся и притаился в мехах, лежавших навалом у самой стены. Остяки разговаривали печальными, тягучими голосами, очень короткими фразами, подолгу молчали. Потом, как будто договаривая все, что было задумано и предложено в спорах, князь сказал по-русски:

— Жалко угодья бросать — каждая горка знакомая, каждое дерево дорогу показывает, куда в гости, куда на охоту, — а надо идти за Камень. Дорога будет через Лыпью и через Ошью, через Вышьюру и Ним. Кто дойдет — о нас вспомнит, а кто не дойдет — тому поминки на третий день устроить.

Помолчал и очень грустно сказал:

— Я не дойду. Мне жизни мало осталось.

Остяки стали что-то говорить быстро-быстро — должно быть, утешали старика, — но Сергунька уже не слушал. Он выбрался из-под мехов, прокрался к двери и выбежал на улицу.

Кругом было белым-бело, как в сказке или во сне. Следы еще не пятнали снега. Только сеновозчики проехали к реке, которая теперь заледенела вся, — лишь прорубь для водопоя чернела у берега на курье[8]. Сережка бежал к дому, но печальные голоса остяков все не выходили из его памяти, все еще звучали в его ушах последние слова Каркудинова. И, не добежав до дому, Сережка повернул обратно и опрометью бросился к дому Никитиных.

Комиссар стоял на крыльце и умывался из рукомойника, над которым стоял плотный шар пара. Сережка остановился перед комиссаром, не зная, с чего начать. Комиссар вытер лицо твердым холщовым полотенцем, взглянул на парнишку, спросил:

— Ты чей? — Потом, припомнив, потрепал его по плечу. — А, знаю. Ну как, не умер твой старик? Ты что, свойственник ему?

— Нет, — торопливо сказал мальчик, стараясь точно ответить на все вопросы комиссара. — Я не свойственник, я Нестеров, а старик говорит, что всему народу уходить надо за Урал, а ему не дойти, он умрет.

Больше он не мог выдержать и при мысли о том, что сказочник, которого он так любит, должен умереть, заплакал. Слезы катились по его грязным щекам, он растирал их кулаком и смотрел на комиссара — единственного, кто мог помочь его горю. Комиссар все еще стоял с полотенцем в руках, пар шел от его рук и лица; он был красный, крепкий, молодой, но такой суровый, что Сережку брала оторопь.

— Это тебя старик послал? — спросил комиссар.

— Нет, я сам, — ответил Сережка. — Они опухли все, у них есть нечего, — сказал он, съеживаясь под строгим взглядом комиссара.

— Так, — сказал Саламатов. — Ну что ж, пойдем в избу… гость будешь, а если водки поставишь — хозяином будешь, — пошутил он, и лицо его стало совсем добрым.

В горнице Сережка стоял у порога и смотрел, как комиссар одевается. Его занимали ремни. Ремень на поясе, и еще ремень через плечо, и третий ремень от револьвера к поясу. Он совсем забыл, зачем пришел к комиссару, как вдруг тот подтолкнул его к двери и сказал:

— Ну, веди!

— Куда?

— К князю.

Сережка выскочил из горницы и побежал впереди, оглядываясь, на самом ли деле идет комиссар или только пошутил. Спустившись в лог и пересекая наискось крутой взвоз к выселкам, Сережка увидел, что у избы князя стоит олений обоз и низкорослые люди в малицах выносят из избы пожитки старика. Каркудинов стоял в стороне, глядя на дом, в котором прожил почитай сто лет.

Увидев Сережку, старик обрадовался, всхлипнул вдруг, сказал:

— Пришел, Сергунька, не обидел старика. Я так и знал, что придешь…

— Я не один, дедушка.

— С кем ты? Не признаю я, глаза тоской выело.

— Это товарищ Саламатов.

— Здравствуй, здравствуй, комиссар!

— Здравствуй, князь! — сказал Саламатов.

Он постоял немного, приглядываясь к остякам. Цинготные лица. Воспаленные глаза… Несут легкую ношу, а сами качаются, как от ветра.

Противоположный берег реки исчерчен оленьей ископытью, мелькают маленькие фигурки женщин и детей, собирающихся в дальнюю дорогу.

— Н-да!.. — сказал комиссар.

— Вот так, — сказал князь.

— Куда же вы теперь?

— На Обь.

— Да ведь туда и дороги нету…

— Тайная дорога, темная, трудная дорога, — печально сказал Каркудинов.

— Вот беда мне с вами, — сказал Саламатов. — Ну куда вы пойдете? Детей поморозите, оленей поморите, сами совсем ослабнете. Оставайтесь.

— Нельзя здесь оставаться: голодно, — сказал князь. — Раньше меха купцу дал, меха чиновнику дал — они муку дадут, сахар дадут, мануфактуру дадут, вино дадут. У тебя жены нет, тебе меха не нужны.

— Нужны, — сурово сказал Саламатов. — И ты меня этим не дразни. Не мне нужны, так другим. Это я глупость сказал. Оставайтесь. Из-под земли достану!..

Старик вдруг покачнулся к комиссару и обнял его. Саламатов смущенно отвернулся.

Потом Каркудинов закричал что-то тонким, похожим на птичий, голосом остякам, и слова эти вдруг понеслись от одного к другому, заставляя людей вскрикивать, бросать вещи, которые они грузили на нарты, смеяться, ликовать.

— Пойдем, Нестеров, — сказал Саламатов Сережке. — Пойдем, парень, государственное дело делать. Будешь мне помогать?

— Буду, — сказал Сережка счастливым голосом.

В тот же вечер Саламатов выехал в уезд.

Там он уговорил членов ревкома оказать помощь остякам. Из скудных запасов, которых Саламатов не трогал даже для нужд своего обносившегося и изголодавшегося отряда, он взял для остяков и мануфактуру и сахар. Муку получил из гарнцевого сбора бывшей земской мельницы. Так, по крохам, он насобирал для охотников почти всего. Не было только водки. Но, полагая, что водка нужна остякам для лечебных целей, — так усиленно просил ее Каркудинов, — он отдал приказ милиции объехать всех окрестных самогонщиков. Через два дня ему доставили десять ведер самогона и две бочки барды. С того дня как комиссар вернулся из своей отлучки, Сережка испытывал блаженное волнение. Целыми днями сидел он у Саламатова, если тот бывал дома, что есть духу бегал по его поручениям, а вечерами приходил к Каркудинову. Старик снова стал весел и рассказывал самые замечательные сказки из тех, что знал. Так мальчик приобрел двух взрослых друзей — сказочника и комиссара. Он не мог бы сказать, который из его друзей лучше. С одинаковым вниманием выслушивал он и сказки князя, и рассуждения Саламатова, говорившего с ним, как со взрослым, о всех своих больших делах, особенно если они требовали долгого и медленного обдумывания. И для Саламатова Сережка стал необходим. Одинокий человек, застрявший в холодном и неуютном северном крае, не мог обойтись без слушателя.

Самый счастливый день был для Сережки тот, когда Каркудинов принял по описи от Саламатова все добро. Мешки с мукой и тюки с мануфактурой, лагунки[9] с самогоном и сахарные головы, обернутые в синюю бумагу, были аккуратно погружены на нарты. Погонщики угнали обоз. А к вечеру они вернулись обратно. Теперь нарты были нагружены мехами. Остяки сгрузили меха на дворе у Саламатова и потребовали расписку в том, что долги купцам уплачены сполна. И Саламатов дал требуемую расписку.

С этого дня у Саламатова стало два постоянных гостя. Старый князь приходил с утра, присаживался у стены и покуривал трубочку или строгал какую-нибудь палочку охотничьим ножом, а рядом с ним сидел Сережка, ожидая, когда из-под ножа старика выйдет занятная игрушка — деревянный бог с рыбьей головой или бегущий олень, а то и целая упряжка с нартами и погонщиком. Когда к Саламатову заходил кто-нибудь из отряда или приезжий комиссар из города и в горнице начинался разговор о чем-нибудь секретном, — Саламатов коротко бросал:

— Эй, князь, поди-ка взгляни на погоду.

Старик брал Сережку за плечо, и они выходили на улицу. Там Сережка исправно оглядывал улицу и морозные облака на западе, смотрел, в какую сторону дует ветер, и рассказывал об этом старику, который стал совсем плохо видеть. Но как только гость, которого слушал комиссар, уходил, оба они снова возвращались в теплую горницу и занимали свои места. И старому и малому доставляло одинаковое удовольствие сидеть у главного начальника.

3

День Николы зимнего был престольным праздником. Хотя и голодно было в селе, однако сельчане пригласили к себе бойцов, и каждый дом гордился своим гостем. По улицам ходили веселые группы людей с гармошками и балалайками. Несмотря на раннее утро, было шумно и людно. В церкви только что окончилась служба. Подвыпившие мужики и бабы вышли на взвоз ожидать запоздавших гостей.

С горы был виден обоз из пяти саней, медленно подвигавшийся по реке. Женщины запели величальную песню, приветствуя поезжан, прибывших на праздник:

Уж ты, сад, ты мой сад,

Виноград зеленый!

А и чей же то сад

Листом зеленеет?

Листом зеленеет,

Цветами играет…[10]

Вдруг песня оборвалась. Послышался чей-то протяжный, испуганный крик. Затем странное молчание повисло над толпой. По главной улице уставшие лошади тащили возы. На розвальнях лежали тела бойцов, державших заставу против белых в деревне Ксенофонтово. Трупы были раздеты догола и закоченели в самых невероятных позах. Колотые и рубленые раны темнели пятнами на синей, оледеневшей коже. Каждый воз сверху был стянут веревками, чтобы трупы не выпали во время долгой дороги. Вожжи были привязаны к передку, лошади чувствовали их и могли идти без ямщиков. Саламатов выскочил из избы на женский плач, покачнулся и закрыл глаза руками. Сережка, выбежавший вслед за ним из горницы, увидел, как комиссар бросился к реке, будто хотел один, вот так, в чем был, догнать врагов, что убили и изуродовали его товарищей. Сережка закричал, потом захлебнулся слезами и, слепо глядя в небо, побежал за ним. Каркудинов, шедший навстречу от реки, схватил комиссара за руку и что-то заговорил быстро и прерывисто. Саламатов опустил голову и пошел вслед за ним в избу.

В эту ночь Каркудинов и два лучших охотника племени повели красноармейцев тайными тропами на Екатерининскую канаву.

В екатерининские времена была сделана попытка связать реки каналом вместо волока, по которому обычно перетаскивали суда на руках и при помощи лошадей. Канава пересекала водораздел, но уже давно никто ею не пользовался из-за мелководья, и в зимнюю пору служила она теперь лыжной дорогой для охотников. Старый остяк вывел отряд Саламатова в тыл белогвардейцам, воспользовавшись этой тропой.

К отряду примкнули все взрослые остяки, имевшие оружие. Кострами и дымовыми сигналами созвал их Каркудинов на речку Волосницу. Оттуда, разделившись на две группы, отряд Саламатова ударил ночью на белогвардейские заставы.

В ночном бою белогвардейцы были разбиты и рассеяны. Но старый остяк попал под картечный выстрел из шомпольного зырянского ружья и был тяжело ранен.

Саламатов исполнил последнюю просьбу князя. Он увез его на Чувал, где еще сохранились каменные боги остяцких племен. Там собралось все население Каменного Пояса почтить умирающего князя. Потом старика повезли обратно в село. Он верил в своих богов, но хотел обезопасить себя и от мести христианского бога.

Последний остяцкий князь вынес и это путешествие, но уже не мог говорить. Однако он чувствовал отсутствие Саламатова, и тому пришлось все время быть с ним. Сразу после причастия князь умер. Его похоронили на сельском погосте. И среди провожавших гроб, может быть, больше всех скорбели об умершем два человека — маленький Сережка Нестеров и комиссар Саламатов.

Дом князя разобрали на дрова для сельсовета. Бумаги, найденные в доме, передали в музей. Остяки откочевали обратно за Пояс. Саламатов снабдил их еще продовольствием и мануфактурой со складов, захваченных на Печоре у белых.

На всю жизнь запомнился Сергею Нестерову старый остяцкий князь. Мальчик взрослел, и тем занимательней становилась для него жизнь. Но он то и дело возвращался к воспоминаниям детства, хотя бы потому, что долго еще рядом с ним был Саламатов.

Итак, в Красногорске его ждут Варя и старый друг. А это уж не так мало.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Орлам случается и ниже кур спускаться.

Но курам никогда до облак не подняться.

И. А. Крылов

1

Преодолевая последние полтораста километров до Красногорска на разбитой грузовой автомашине, которая раскачивалась и словно плыла по грязной осенней дороге, кое-где уже затянутой ледком, Сергей вспоминал прощание с Варей перед разлукой.

Может быть, знакомая дорога, звонкий осенний ветер, похрустывание ледка на мягкой еще грязи да надсадное хрипение старого мотора напомнили ему эту разлуку. Тогда так же хрипел мотор машины, только шла она на запад, увозя его все дальше и дальше, а Варя все бежала вслед, пытаясь догнать и сказать еще что-то, чего не успела или не посмела вымолвить при прощании.

Полтора года разлуки… И вот он встретит Варю все в том же глухом лесном городке…

Когда машина остановилась возле большого деревянного дома экспедиции, собралась, как бывало и раньше, толпа встречающих: очень уж редки были новости в этом маленьком городке. Сергей не вдруг узнал Варю в этой толпе. Стоя в кузове, он оглядывал людей взволнованно и недоверчиво, как бывает, когда старые впечатления с трудом пробиваются сквозь многослойные отложения новых, нанесенных временем в неверном течении памяти. Варя, увидев его, вскрикнула, протягивая к нему руки, не таясь в чувствах, не пряча их. А ведь было время, когда она ото всех скрывала свою любовь, чтобы кто-нибудь не заподозрил ее в легкомыслии. Он спрыгнул с машины и прижал Варю к себе.

Она стояла перед ним одухотворенная, освещенная изнутри ясной радостью, но в то же время в ней проглядывал облик строгой руководительницы, какой она оставалась во все время их знакомства. Она, не сказав ни слова, уже допрашивала с пристрастием, одним только взглядом, как он жил, что он успел сделать, и он весь подобрался, чтобы точно и правдиво ответить ей.

Варя всегда считала, что призвана вести его по большой дороге жизни, а он подчинялся ей, только изредка позволяя себе легкую усмешку, когда Варя пыталась руководить и там, где ей самой дорога была неясна. Но он прощал ей эту самоуверенность, справедливо или нет, но полагая, что именно в силу подчинения одной из сторон любовь и бывает счастливой.

— Сережа! Приехал! — медленно проговорила она, и столько восторга и любви прозвучало в ее голосе, что она и сама смутилась, боясь взглянуть на посторонних зрителей. Он держал ее холодные руки в своих руках и не мог сказать ни слова, только вглядывался в это милое, дорогое ему лицо.

— Совсем? Навсегда? — все с той же непосредственностью первой встречи спросила она и вдруг осеклась. В толпе, окружавшей машину, стояли женщины да дети. Лица их были тусклы, губы сжаты, словно они, увидев, что их близких нет среди пассажиров, решили остаться здесь и ждать, ждать, ждать, пока не придет та главная машина, на которой приедут наконец и к ним…

На них глядели глаза с такой нечеловеческой тоской и укором, что Варя, схватив Сергея за руку, испуганно прошептала: «Идем! Идем!» — и быстро повлекла за собой в широко распахнутые двери, словно боялась, что кто-то остановит его, задержит и он снова исчезнет на долгие месяцы.

Сергей шел следом, чувствуя себя ребенком, который наконец-то нашел ласковую руку, под защиту которой можно отдаться.

Оказавшись в большой передней нового, перед самым отъездом Сергея заселенного дома, Варя облегченно вздохнула, словно только тут почувствовала себя в безопасности, и, оглянувшись на Сергея, вдруг прижалась к нему и мягко прикоснулась к его губам своими. Тело ее как-то сразу обессилело, и Сергей обнял ее, боясь, что она сейчас выскользнет из его рук и упадет. Но она уже справилась со своим внезапным волнением, осторожно высвободилась из объятий, тихо, извиняющимся тоном сказала:

— Подожди минутку, я только уберусь немного! Я ведь тебя не ждала сегодня! — смутилась, должно быть вспомнив, какой в ее комнате беспорядок, и взбежала по лестнице на второй этаж. Там она перегнулась через перила и крикнула ликующим голосом: — Я тебя позову! — И исчезла.

Нестеров остался один. Некоторое время он разглядывал большую двухсветную комнату — переднюю, в которую выходили двери жилых помещений первого и второго этажей, заставленную большими деревянными ящиками с коллекциями проб. Потом с удивлением заметил, что в передней царит полный беспорядок. Деревянные ящики с образцами пород стоят среди комнаты, чемоданы сложены горкой у стены, переметные мешки навалены беспорядочной грудой поближе к дверям. Похоже, что здесь все подготовлено к отъезду…

В эту минуту отворилась дверь черного хода и две девушки внесли еще ящик и поставили его у стены, одну из них, коллектора Юлю Певцову, он узнал. Вторая девушка, в ватнике и штанах, присела на ящик, отирая пот, и сказала, выговаривая слова с открытым «а»:

— Не сильна я в литературе, никак не могу вспомнить, какому это гордецу бог приказал в наказание камни ворочать. Только и мне та же доля досталась. Узнать бы хоть — за что?

Юля сердито сказала:

— Глупости ты, Даша, говоришь! То называлось сизифов труд. А наш труд героический!

— Подумаешь, ка́менье…

— Ничему ты у нас не научилась, — насмешливо сказала Юля. — Оставалась бы уж лучше лесорубом. Ну зачем ты к нам перешла? За женихом погналась?

— Перестань! — сердито крикнула девушка. Потом медленно повторила: — Лесорубом… Много ты знаешь о лесорубах! — И сказала так проникновенно, что у Нестерова невольно защемило сердце: — Ты знаешь, как страшно убивать деревья? Режешь, режешь его лучковой пилой, а оно стонет, дрожит, потом упадет и вытянется, как солдат. Я столько смертей видела, пока уходила из Минска, что до сих пор опомниться не могу. Вот и в лесу… Опять стала о смерти думать. Лучше уж камни ворочать…

Нестеров кашлянул, и девушки оглянулись. Юля наклонилась вперед, чтобы разглядеть, кто стоит здесь.

— Сергей Николаевич?

— Я, Юленька, я…

Девушка подбежала к нему, протянула руку, потом быстро и крепко поцеловала в губы. В это время Варя показалась на лестнице и, смеясь, сказала:

— Ничего, ничего, Сережа, в такой день не грешно и поцеловаться. А вот Дашу не целуй, у нее жених есть. Ревнивый. Да ты и сам его знаешь… Лукомцев…

Нестеров протянул Даше руку и весело сказал:

— Ну, если Лукомцев, то поздравляю. Он чудесный парень!

— Чудесный? — Тут девушка вспыхнула и сердито сказала: — Да что он мне! Это же они все смеются…

Но Варя подала какой-то таинственный знак подругам, и девушки исчезли, только их смех еще слышался где-то в дальних комнатах. Варя взяла Сергея под руку и повела наверх.

— Теперь уже можно!

Они остановились посреди комнаты, и Варя, положив руки на его плечи, пытливо заглянула в глаза.

— Нет, ты совсем не изменился. А я так боялась…

— Почему я должен был измениться? — скрывая легкую горечь, возникшую от ее вопроса, спросил он.

Она не слушала.

— Нет, все-таки изменился. Стал каким-то суровым. Даже голос такой, будто сейчас станешь командовать. И этот шрам… — Она отвела рукой волосы с его лба и погладила шрам кончиками пальцев. — Но это все пройдет! Погоди, я тебя буду так беречь, что ты и не заметишь, как выздоровеешь! И, извини, командовать теперь буду я! — Она вдруг закрыла лицо руками и с трогательной тоской, голосом, ставшим глуше и женственнее, сказала: — Как я тебя ждала! Полтора года тоски! И только твои письма, такие короткие-короткие…

Он прижал ее к себе, с трудом дыша от стеснения в груди, словно ему не хватало воздуха. Боясь, что она вот-вот расплачется, он нашел в себе силы пошутить:

— Разве я короткие письма писал? А мой командир все бранился, что я много тебе пишу и мало занимаюсь с людьми. Сам он признавал только телеграфный стиль: «Жив. Здоров. Целую». И жену приучил так же коротко писать.

Она не приняла его шутки. Медленно и нежно касаясь пальцами шрамов на его голове, она повторила как будто про себя:

— Нет, ты все такой же, и я очень рада…

Она ждала чего-то с тихой веселостью, и Сергею стало стыдно, что он еще до сих пор не поцеловал эти милые чуть сморщенные губы, не сказал всех давно найденных и тщательно сохраненных в тайниках души слов.

За эти полтора года она стала не то чтобы старше, — для нее еще не существовало постарения, — а умудреннее, женственнее. И опять-таки это было не очень точное определение: прибавился не столько опыт жизни, сколько опыт понимания, рассудительность, умение размышлять. Вероятно, теперь Варя чаще перебирала в памяти разрушенные мечты, нежели сочиняла и загадывала новые. Но это преждевременное взросление сделало ее более нежной, мягкой, и новые эти черты отразились на ее лице особым выражением глаз: они стали темнее и как будто глубже, прорезались первые мельчайшие морщинки у глаз, придавая им выражение горечи и усталости; даже волосы потемнели, и укладывала она их уже не валиком, а стягивала пучком на затылке, словно и в такой малости проявлялись новые черты ее характера — ей не хотелось больше быть красивой и нарядной…

«Но все это вернется к ней!» — подумал Сергей, глядя, как оживают краски на ее лице, как дыхание переполняет грудь. И благодарный судьбе, позволившей им снова встретиться, сжал ее в объятиях, ожидая ее ответного движения, той силы страсти, которая переполняла его. Она ответила на этот поцелуй рассеянно, прислушиваясь к шуму за дверью. Там громко переговаривались девушки, пробегая по коридору. Судя по обрывкам фраз и звону посуды, готовилось праздничное торжество.

— Потом, потом, — сказала она, когда Сергей, огорченный ее холодностью, попытался снова коснуться ее губ. — Когда мы поедем?

Он, слишком взволнованный, чтобы уловить скрытое торжество, которым были переполнены ее слова, недоуменно спросил:

— Куда ты хочешь ехать?

— Как — куда? Конечно, в Москву? Ведь пропуска на возвращение дают даже эвакуированным! А мы все еще числимся в командировке!

Что-то все-таки насторожило его в этом тоне, взволнованном и торжественном, будто она каждым словом прощалась с тем, что окружало ее. Он осторожно сказал:

— Но я приехал работать в экспедиции…

— В экспедиции?

Она протянула это с таким удивлением и даже с недоверием, что Нестеров пожалел, — почему не написал еще из Москвы, чтобы подготовить ее. Теперь все получилось куда труднее. Нестерову вдруг стали понятны и эти сборы, и рассеянность, которая владела Варей, и ее какое-то выжидательное настроение, словно он должен был что-то сделать и все не делал этого, а она и не хотела торопить его и все больше недоумевала и даже начинала сердиться на его недогадливость. Теперь он понял — Варя ждала торжественного заявления, что он приехал только из-за нее и только за нею.

Губы у нее задрожали, словно у ребенка, которого обидели. Она вскинула на Сергея недоуменные глаза, в глубине которых ему сразу померещились слезы. С обидой, с болью она сказала:

— Мы закончили все работы и ждем только разрешения на выезд.

— А алмазы? — тихо спросил он. — Ведь вы не нашли их?

— Неужели ты нам не веришь? Мы с Палеховым обследовали все твои заявки, пересмотрели сотни кубометров породы, каждую песчинку чуть ли не под луной рассматривали… — Она вдруг пристально вгляделась в его лицо, отклонилась назад, провела рукой по лбу и медленно отступила к окну. — Неужели ты хочешь сказать, что мы должны остаться здесь еще? По твоей просьбе экспедицию задержали? Так? Да?

— Да, — признался он.

— Зачем? — сурово спросила она.

— Я находил здесь алмазы!

— Я не спорю, может быть, они и есть, но они перемыты морями и реками древних времен и разбросаны так, что их нельзя даже обнаружить, не то что собрать! И из-за такой неосуществимой затеи ты задерживаешь здесь сотни людей, которые нужны в другом месте?

— Это не затея, а необходимость, Варя!

Он вынул из кармана пакет, адресованный ей и Палехову. Она машинально вертела пакет в длинных пальцах и не глядела на него. Ей, как видно, хотелось еще что-то сказать, но в его голосе, когда он заявил, что это необходимость, было нечто такое, против чего она побоялась протестовать.

— А я-то думала… — медленно начала было она и тут же разорвала пакет. Развернула предписание, присела на стул и прочитала, стягивая свободной рукой у горла кончики косынки, словно ей стало холодно.

— Что же ты думала? — спросил он.

— Поговорим потом, — вдруг став совсем спокойной, ответила Варя. — Ты еще ничего не ел, а там ждут к столу, готовятся к встрече. Так, значит, ты снова старший геолог? — И, словно отвечая себе, решила: — Нет, это небольшой чин… Я бы не согласилась на такой.

Он смутился, тем более что вспомнил, как она гордилась в письмах его храбростью, подвигами и даже ранениями, считая, что теперь перед ним, орденоносцем, командиром, открыты все пути, везде нужны деятельные, активные люди и что все прочие должны это понимать. Тогда его не столько рассердило, сколько рассмешило письмо — на фронте и в госпитале подобного рода высказывания звучали совсем по-другому. И вот вдруг опять: «Нет, это небольшой чин… Я бы не согласилась на такой».

Но он не успел и слова сказать, как Варя встала и вышла, громко крикнув за дверью:

— Девушки, поздравляю вас с новым старшим геологом!

Сергей поморщился, не такой он ждал встречи. А впрочем, что же, у Вари есть некоторые основания огорчаться. Привезенный им приказ задержит их еще на год. И хорошо, если только на год, — это Варя поняла сразу же. Но зачем же теряться и отчаиваться?

Он утешил себя, однако, тем, что теперь времени впереди много: часы, дни, недели, — со временем Варя все же поймет, какое почетное задание дано ему, и, поняв, примет это задание с такой же готовностью, как если бы оно было дано ей.

Он вышел из комнаты, и в ту же минуту раздался удар гонга, призывавшего на обед.

Все-таки прекрасное это ощущение — вернуться в родной дом, к своим привычкам, к своим друзьям. Досадно только, что до сих пор не пришел Палехов. Неужели он все еще не знает о приезде Нестерова? «А может быть, он чем-нибудь занят?» — подумал Сергей с волнением, прислушиваясь к чуть надтреснутому бою гонга, — когда-то он сам придумал повесить в столовой этот старый медный таз и тремя ударами в него созывать работников экспедиции к столу. Эта мелочь как-то по-родственному соединяла их всех в одну семью…

Но смутное ощущение беспокойства не проходило.

2

Во время обеда все были веселы, но Сергею так и не пришлось поговорить с Варей: его неожиданно вызвал к себе Саламатов.

Сергей шел по главной улице Красногорска и думал, что вот каждый раз он вновь и вновь переживает возникновение этого городка «из тьмы лесов, из топи блат».

Город действительно вырос на глазах Нестерова, и от сознания того, что он сверстник города, даже старше его, Сергей всегда испытывал чувство некоторой гордости.

Бетонное здание, вместившее в свои огромные крылья сложные цехи целлюлозного производства, раскинулось среди песчаной, потемневшей от осенних дождей пустыни, где редко-редко росли деревья — остатки прежней пармы. Река, уже покрытая у берегов синеватым льдом, была забита черневшими стволами сплавного леса. Тяжелый хлорный дым клубами соскальзывал с низкого и темного неба, временами затрудняя дыхание. Потом ветер отклонял дым в сторону. Пахло свежераспиленной древесиной; ее запах напоминал запах яблок. Голенастые лопари и помосты самотасок[11], казалось, задумчиво стояли над самой рекой, решая, шагнуть им в холодную воду или подождать.

Неторопливые, как подобает людям, знающим свое мастерство, рабочие внимательно оглядывали приезжего. Нестеров с таким же любопытством рассматривал их, надеясь увидеть кого-нибудь из своих сверстников, которые, уйдя из деревни на комбинат, стали теперь здесь знатными мастерами.

А людям здесь было чем гордиться! Красногорский комбинат выпускал лучшую в стране бумагу. Книги больших писателей выходили на этой белой, глянцевой, плотной и крепкой бумаге. Снабженцы и представители разных организаций давно уже проторили сюда дороги со всех концов страны, и имена красногорских бумажников с почтением произносятся в дальних местах Союза.

А давно ли в этом краю бывали зимние сборы на охоту, когда Нестеров отвозил свой охотничий скарб к Каменному Поясу, пересекая по неприметным тропам застывшие болота и тихие леса и разыскивая лесную избушку, отмеченную тамгой — треугольником, высеченным топором на каждом бревне, а также и на любой вещи, что хранилась там? Но теперь он не мог бы отыскать даже место, где стояла эта избушка. Он помнил только, что была она рядом с рекой влево от Красных гор, значит, где-то вот именно здесь, где теперь стоит цех целлюлозы, а может быть, и там, где возвышается трехэтажная школа — одно из немногочисленных каменных зданий этого деревянного городка.

Окинув еще раз взглядом город — его двухэтажные чистые, светлые дома, в окнах которых уже кое-где горело электричество, — и приметив присущие всем новым городам особенные уют и чистоту, он вошел в здание райкома.

Вестибюль двухэтажного здания был заставлен растениями. Тут были филодендроны, кактусы, пальмы, хвощевидные лианы и толстоствольные рицинии, и от всего этого здание больше походило на зимний сад, чем на учреждение.

Нестерова всегда поражало обилие цветов с экзотическими названиями в этом северном городке. Цветы повелись из цехов комбината, где их держали и разводили для сохранения определенной влажности воздуха. На зимний сад был похож и цех, где фальцевалась, резалась и упаковывалась бумага. С фабрики цветы перешли во все учреждения, в дома, даже в соседние деревни, придавая южный облик городу, по полугоду утопающему в снегах.

Постучав и услышав приглашение, Нестеров вошел в кабинет.

Каждый раз при встрече с Саламатовым он испытывал то доброе чувство возвращения, какое бывает, когда приходишь после долгого отсутствия в родной дом. И всегда внимательно рассматривал он Саламатова, словно его старый друг был зеркалом тех изменений, что произошли в нем самом. Так и сейчас Нестеров остановился на пороге, приглядываясь к секретарю.

В светлом кругу, отброшенном настольной лампой, сидел узкоплечий пожилой человек. На его тонком и длинном носу были все те же старинные очки в никелевой овальной оправе. Под пиджаком черная косоворотка. Спокойные руки с темными выпуклыми венами лежали на столе. Он встал, закрывая книгу. Нестеров невольно обратил внимание на название книги. Это был учебник английского языка. Рядом лежала тетрадка, на ее странице еще просыхали чернила очередного урока.

Саламатов занимается английским! Нестеров чуть не поднял руку, чтобы протереть глаза. Впрочем, Саламатов так часто удивлял его, что и на этот раз следовало не удивляться, а сделать для себя поучительные выводы.

Саламатов молча обнял Сергея. Так, обнявшись, они постояли несколько секунд, приглядываясь друг к другу и как бы прислушиваясь к своему волнению.

— Ну, урок мы сегодня отложим, — сказал Саламатов, склоняясь к столу и пряча глаза, в которых появился влажный блеск. — В гости я приглашу тебя завтра, а сегодня будем разговаривать до двенадцати часов ночи.

— Почему до двенадцати? — спросил Нестеров.

— В двенадцать дают связь по телефону с областью. Несгораемый шкаф с делами домой не унесешь, вот и приходится дежурить. Хорошо еще, английский выручает.

— Зачем тебе английский? — с улыбкой спросил Нестеров.

— А как же, чудак? Вот победим немца, будем по заграницам разъезжать — понадобится! Экск’юз ми, мистер, ду ю спик инглиш? О гуд, вери гуд. Ай эм спикинг![12] — с хитрой усмешкой проговорил он.

— А он на тебя с пистолетом, — еще более хитро усмехнулся Нестеров. — Ах, вы приехали к нам агитировать за коммунизм? Пожалуйте в полицию!

— Ну, я думаю, не сразу же они за пистолеты возьмутся? — с сомнением сказал Саламатов, поглядывая на Нестерова. — Или у тебя к этому есть основания?

Нестеров вспомнил рассказ Бушуева и нехотя ответил:

— К сожалению, есть… — но объясняться не стал.

Зазвонил телефон, и Саламатов поднял трубку.

По-видимому, передавали что-то тревожное, так как лицо Саламатова сразу стало озабоченным.

— Как это есть нечего? — спросил Саламатов. — Кому? Да говори толком! — Он помолчал немного и резко произнес: — Слушай ты, пушной король, твои фактории должны прокормить не только охотников, но и лесорубов… А вот так! Скоро начнем рубить дома для Сталинграда, заготовлять ложевую болванку для оружейных заводов, и всех рабочих придется прикрепить на снабжение к тебе… Ну и что же, что война? — перебил он собеседника, должно быть запротестовавшего. — Хозяйство не должно рушиться из-за твоей нераспорядительности. Собери колхозников, объясни им положение, они санями доставят то, что ты во льду оставил. Вон и Иляшев на тебя жалуется — не даешь муку на подкормку зверей… Что? Что? Ну, мой дорогой, это уж ты глупости говоришь, — от нас самих зависит, чтобы жизнь шла по-прежнему… — и положил трубку.

Вошла девушка-секретарь и включила верхний свет. Кабинет наполнился причудливыми тенями растений, которые, возвышаясь из кадок, корчаг и горшков, населяли все уголки. Только витрины у одной стены да многочисленные шкафы с образцами руд и минералов были свободны от теней и выступали в резком электрическом свете, являя глазу знатока интересную картину богатств района. На этой своеобразной выставке было представлено все, что добывалось, производилось и должно было разрабатываться на территории района. Саламатов показал рукой на шкаф, в котором хранились собранные в прошлую экспедицию коллекции Нестерова, и спросил:

— Ну как, найдем алмазы?

— Найти необходимо! И на этот-то раз обязательно найдем!

— А вот Варвара Михайловна утверждает, что мы ошибаемся: нет здесь алмазов, — хмуро сказал Саламатов. — Алмазы, говорит, только в Африке водятся…

— Варя? — переспросил Нестеров, чувствуя стеснение в груди. Как ему хотелось, чтобы она не говорила этого! Но Саламатов безжалостно ответил:

— Палехов говорит — она доказывает; он поет — она подпевает.

Да, не это хотел бы слышать Нестеров. Куда легче было бы узнать, что она изнемогла в борьбе, ратуя за его дело. Но острые глаза Саламатова впились в Нестерова, и тот невольно покраснел.

— Так-то вот, — проговорил Саламатов. — Что же ты скажешь?

— Начнем сначала, — принужденно усмехнулся Сергей. — Я читал твои письма в комитете. А насчет Африки что же говорить? И там семь лет искали, прежде чем открыли промышленные копи. В комитете меня тоже Африкой упрекали, а я им прямо на твой угол указал — вот где алмазы, и не африканские, желтые, не бразильские, голубые, а чистейшей воды, наши алмазы, уральские, и не через семь лет, а в ближайшее время.

— Хорош угол, — с обидой сказал Саламатов. — В этом углу вся Бельгия со Швейцарией поместятся, да еще останется кусочек для княжества Люксембургского… Когда же начнешь?

— Как можно скорее.

— Зима наступает. Ты забыл об этом?

— Но ведь зимой война не прекращается?

— Война-то не прекращается…

Они помолчали, и каждый подумал о войне так, как представлял ее себе. Саламатов увидел в призрачной дымке огромные поля сражений, где сходились в атаке танковые колонны, сотрясая землю тяжелой поступью, а Нестеров увидел рыбацкую слободку с сожженными домиками и подумал о том, покинул его батальон Зеленый переулок или все еще держит в руках, не пуская немцев к Волге.

Неожиданно для себя он сказал Саламатову.

— Привет тебе от генерал-майора Бушуева.

— От Бушуева? От Миши Бушуева?

Нестеров рассмеялся: так странно показалось ему, что генерала, которому Комитет Обороны поручил один из ответственных постов по вооружению армии, которого Главная ставка направляла в самые тяжелые дни на главные участки фронта, можно называть Мишей. Но Саламатов горел от нетерпения. Он жаждал подробностей о нем, а Нестеров их не знал: женат ли генерал, есть ли у него дети и сколько у него орденов?

Досадуя, что Сергей так мало знает о его старинном друге, Саламатов сам стал рассказывать о нем. Бушуев был в гражданскую самым смелым бойцом в его отряде, солдатом с выдумкой, с лихостью, который делает все, что приказано командиром, да еще чуть-чуть побольше. Потом он учился на курсах красных командиров, затем служил в армии; иногда они встречались друг с другом. Последние же годы Бушуев ведал вопросами артиллерийского вооружения и служил военпредом на крупнейшем артиллерийском заводе.

— Так вот он где теперь! Хорошо идет! — восхищенно воскликнул Саламатов и даже с некоторой грустью оглядел свой неприхотливый кабинет. Потом, покачав головой, сказал: — А и наше дело тоже нужное. Так ведь, Сергей?

Это Нестеров мог подтвердить. Он хотел бы для своего друга самых ответственных постов, зная, что тот справится с любыми сложными делами. И от всей души сказал:

— Ничего, Игнатий Петрович, мы еще будем перестраивать мир!

— А что же, думаешь, я напрасно английский учу? — с усмешкой сказал Саламатов и пристально посмотрел на него. — Мне еще пятидесяти нет, а вон в Англии, — подмигнул он, — только после пятидесяти начинают всерьез заниматься государственными делами.

Подошел к карте Красногорского района, висевшей над витринами, посмотрел на нее испытующе и сказал:

— Вот проведем сюда железную дорогу, откроем все девяносто — или сколько их там? — элементов менделеевской таблицы, начнем их разработку, построим еще не один город в тайге — и можно мне будет умирать спокойно. Памятник мне, конечно, не поставят, но думается люди вспоминать будут добром, как тебе кажется, Сергей?

— Будут, будут!

— Ну, пусть вспоминают, что жил-де вот такой человек Игнатий Саламатов, — больших дел не сделал, но, однако, строил города, проводил дороги, открывал новые заводы, маленькие-маленькие! — грустно улыбаясь, пояснил он, показывая при этом рукой, до чего же они маленькие. — Одним словом, трудился, помогал государству побеждать врага и обогащаться.

Сергей вспомнил, что всю дорогу видел удивительные грузы, которые везли на машинах и лошадях по красногорской трассе к железной дороге. Везли свинцовую руду — в районе открыт рудник. В стандартной таре везли гранаты — их делали при комбинате, в механических мастерских. Горами навалены были на других подводах лыжи — новый цех открыли деревообделочники. Так поясняли Сергею его случайные попутчики, — и фамилия Саламатова не сходила у них с уст, потому что все, чего бы ни коснулась речь в этом слабо населенном районе, связывалось немедленно с райкомом партии и с именем Саламатова.

— Да, мы еще успеем сделать много дел! — проговорил Нестеров.

— Вот и хорошо, — весело сказал Саламатов. — Скажи, пожалуйста, как ты будешь делать то дело, что тебе поручили? Какой выберешь маршрут? Ведь многие ходили, а все попусту.

Нестеров рассматривал витрину экспедиции сорок первого года. Он указал Саламатову на три маленьких кристаллика алмазов, что лежали среди кварцев. Это были добросовестно подобранные копии из стекла, настоящие алмазы давно уже трудились где-то на производстве, обрабатывая сверхтвердые военные сплавы.

— А эти алмазы помнишь? — спросил Нестеров. — Я нашел их на нижнем течении Нима. Значит, надо искать ультраосновные породы. Они где-то здесь.

Он взял указку и отчеркнул резким жестом весь северный участок течения реки.

— Ты уже один раз там обжегся, — надо ли повторять?

— Надо, — сухо сказал Нестеров. — Надо, и не один раз, а десять, двадцать, сто, пока не обнаружим камни. Надо искать и найти древнюю реку, которая текла когда-то вместо этой реки, — алмазы в ее наносах.

— Ну что ж, ни пуха тебе, ни пера! — ответил Саламатов старым присловьем охотников и добытчиков.

Близко к полуночи вышел Нестеров от секретаря. Тот остался передавать очередную сводку в область. В ней было и количество бумаги, выпущенной на комбинате за день, и сумма подписки на денежно-вещевую лотерею, и рапорт об окончании вспашки под зябь, и еще многое другое, чего Нестеров уже не стал слушать. Он торопился домой, к Варе.

Охваченный волнением, вошел он в дом. Еще в письмах они условились, что день его возвращения будет днем их свадьбы, началом радостной жизни вдвоем.

Он распахнул дверь в комнату и остановился на пороге.

Варя сидела у стола в обычной своей позе, опустив подбородок на сжатый кулачок, и глядела на дверь, ожидая его. Сергей подошел к ней.

Все спало. Только поскрипывали полы жарко натопленного дома. За стенами не слышалось движения. Сергей наклонился к Варе, прижался горячим лбом к ее прохладной узкой руке.

— Ах, Варенька, как я ждал этого часа!

— Я тоже, — тихо ответила она.

— Больше мы никогда не будем расставаться надолго!

— Да…

Он удивился тому, что не было в ней ни радости, ни нежности. Она говорила робко и как-то принужденно, лишь отвечая ему. Ничего еще не понимая, он огляделся и вдруг увидел, что комната ее пуста. Стояли только кровать, застланная его солдатским одеялом, чемодан у стены, раскрытый и словно зевающий от долгой дорожной тоски, да столик у окна, на котором виднелась коробка с табаком и лежали нарезанная для самокруток бумага и спички. На спинке кровати висело полотенце. И все.

Исчезли все Варины вещи. Варя перешла жить куда-то в другое место, и то, что он застал ее здесь, — по-видимому, только ненужная попытка объясниться…

Варя уловила удивленный взгляд Сергея, посмотрела на него снизу вверх и робко сказала, еще не найдя того тона, которого можно держаться, не оскорбляя его:

— Я думала, тебе здесь будет удобнее. Я пока перешла к девушкам…

Он уже справился с волнением и ждал объяснений. Каприз ли ото, естественная ли боязнь первого сближения, которое всеми хитростями отдаляет девушка, или тут что-то другое?

— Да, мне будет удобно, — спокойно согласился он.

— Ты не обижаешься? — все так же робко спросила она.

Это было чем-то новым в их отношениях. Должно быть, она стыдилась своего поступка.

— За что же? — удивился он.

— Мы так ждали, но…

— Да, мы ждали…

Ему стало жаль ее. Не лучше ли прекратить этот разговор? Пусть Варя уйдет в полной уверенности, что она права. Пусть не думает больше о нем. Но она поднялась на ноги и почти с отчаянием крикнула:

— Нет! Так мы никогда не поймем друг друга! Понимаешь ли ты, что я ждала тебя как избавителя?

Теперь и в нем закипел гнев, он не хотел жалеть ее. Каждое ее слово оскорбляло, каждый жест поражал самое дорогое — его чувство.

— Не понимаю, о чем ты говоришь! — сдерживаясь, ответил он.

— Ну зачем ты приехал сюда? Ты мог вызвать меня в Москву. Ты заслужил право на отдых. Неужели тебе не надоело вечно блуждать по медвежьим углам? Я думала, война излечила тебя от романтики. Я думала, что у нас будет свой дом, уют, счастье, покой, все это ты заслужил, а я — ну что же, смейся! — я думала, что заслуживаю этого хотя бы своей любовью! Или нет?

— Ты думаешь, что я уже заслужил?

Он взял ее руки. Пальцы были холодные и бессильные. Да, не такой встречи он ждал… Но мог ли он оставить ее в состоянии этого беспокойного волнения?

— Подумай сама, Варя, — тихо сказал он. — Ведь война еще не кончилась… Я снял военную форму, но я солдат. И разве так уж страшно стать женой солдата? — С умоляющей улыбкой он притянул ее к себе.

— А Москва? А семья? Ведь жизнь уходит…

— Догоним, Варенька. Семья — это мы. А в Москву мы еще успеем поехать.

— Я не могу больше ждать!

Она высвободила руки, закрыла лицо и выбежала из комнаты.

Всю ночь он провел в томительном оцепенении и раздумье, но оно не могло дать ему больше того, что он уже понял.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Осторожность — лучшая часть храбрости…

В. Шекспир

1

Рано утром Сергея вызвал начальник экспедиции Палехов. Спускаясь по лестнице, Нестеров услышал сухой и нервный голос Суслова:

— Ну что же, счастлива?

— Оставь, — ответила Варя так глухо, что Нестеров невольно остановился.

— Когда же свадьба?

Послышались быстрые шаги Вари.

Нестеров переждал несколько секунд и, прижав руку к сердцу, стал снова спускаться с лестницы.

Суслов стоял в коридоре, медленно свертывая папиросу, и глядел вслед Варе. И то, какими глазами смотрел он, как рассыпал табак из дрожащей в пальцах бумажки, поразило Нестерова больше, чем его злой вопрос и молчание Вари.

Невысокого роста, ловкий и весь подобранный, в хорошем костюме, Суслов показался Сергею уверенным и красивым, и он невольно сравнил себя с ним — свою худую фигуру с опущенными плечами и непривычный, плохо сидящий на нем штатский костюм.

Суслов полуобернулся к нему и, бледнея, сказал:

— А, алмазник! С прибытием!

— Спасибо.

— Ну как, шкура цела? Так-так. Слышали о ваших подвигах. Теперь, наверно, запрезираете нас, штатских?

— Зачем же, сам таким стал! — с трудом сдерживаясь, ответил Нестеров и быстро прошел мимо.

Закрывая дверь, он не удержался и оглянулся. Суслов все стоял на том же месте, так и не закурив, серые глаза его были прищурены, и Нестерову на мгновение показался в них отблеск той же муки, что всю ночь сжигала и его. Маленькие руки Суслова с тонкими пальцами неукротимо двигались, вот они смяли папироску и отшвырнули ее. Суслов резко повернулся к двери, и еще раз их глаза встретились. Нестеров прикрыл дверь и медленно пошел по пустынной улице.

Шумливая толпа на площади возле городского парка привлекла его внимание. Обрадованный, что можно отвлечься от неотвязных дум, Нестеров свернул к парку.

За ночь выпал первый снег. Он лежал на талой земле, песок размяк под ним, и ноги оставляли глубокий отпечаток. Сергей заметил на этом разбитом следами снегу странную ископыть, как если бы большой зверь прошел по улице и свернул к парку. Люди, собравшиеся у ворот, прошли по площади, осторожно минуя эти черные, глубоко взрытые следы.

Все, что могло бы заглушить горечь, Нестеров согласен был принять как чудо. И он не спеша подходил к парку. Изгородь была повалена. На заснеженном лугу парка, где сторож поставил стог сена для своих коз, лежали маленький лосенок и лосиха с покрытыми кровью боками.

Очевидцы сотый раз уже повторяли историю о том, как они увидели на главной улице городка лосиху с лосенком, которые, по-видимому отбившись от волчьей стаи, бежали, роняя клочья пены. Лосенок отставал от матери, и мать звала его тонким, жалобным голосом. Люди бросились следом за ними. Лосиха перемахнула из последних сил через высокую изгородь парка, а лосенок остался на другой стороне, жалобно мыча.

Передохнув, лосиха ударила широким лбом под низ изгороди, и столбы повалились. Так она делала и прежде, пробираясь к огороженным зародам[13] сена. Лосенок перешагнул тоненькими ножками через поваленные столбы и прижался к матери. Теперь они лежали возле стога и мирно жевали. Ослабевший зверь только дико озирался на людей, которые стояли около изгороди и не переступали через нее, словно то была заветная черта, за которой, собственно, и начиналось чудо. Толпа с любопытством глядела на животных. Тут же стоял и Нестеров, ожидая, чем же все это кончится.

Неожиданно раздался топот конских копыт и из переулка выскочил вислоухий, длинношерстый конек, как из сказки «Конек-Горбунок». На коньке — старик с темным скуластым лицом и острыми глазами, поверх короткого зипуна надет безрукавный лузан[14], на ногах меховые унты. За спиной его на широких ремнях — берестяной пестерь[15]. Старик пригляделся к толпе, чмокнул губами, заметив лосиху с лосенком, и решительно направил конька в толпу. Люди подались перед коньком, почтительно приветствуя старика.

Кто-то пояснил недоумевающему Нестерову.

— Хозяин Красных гор.

Только теперь Нестеров узнал в старике остяка Иляшева. Его прозвали Хозяином Красных гор с того времени, как правительственная комиссия по рекомендации Саламатова присвоила ему звание хранителя заповедника. Вот так же приехал он тогда в город на своем вислоухом коньке и явился в комиссию. Старик привез в своем пестере подробный план устройства загонов, вольер и пастбищ, начертанный углем на бересте. Рассмотрев составленную комиссией карту заповедника, он забраковал границы и посоветовал переместить центр — охотоведческую станцию — к Красным горам, где в малодоступных ущельях легче сохранить зверя.

Иляшеву дали трех биологов, построили в заповеднике научную станцию и домик для сотрудников, но сам старик остался жить все же в своем берестяном чуме. Письменные дела вел старший сотрудник научной станции, а Иляшев следил за зверями.

В первый год войны Иляшев заметил много пришлого зверя. Хозяйство старика стало быстро расти, питомцы плодились и расселялись не только в пределах заповедника, но и в соседних лесных дачах. Иляшев даже хвастался, что всех своих зверей знает по фамилиям.

Когда он вызвал лучших охотников района и произвел первый отстрел пушного зверя, — оказалось, что заповедник дает государству изрядный доход.

Красные горы находятся в двадцати километрах от города. Это три массивные скалы из красноватого песчаника, видимые со всех почти точек района. За горами сразу же начинаются отроги главного хребта. На этом пустынном участке, ограниченном с севера рекой, а с юга так называемыми Размытыми горами, и разместилось огромное хозяйство Иляшева.

В нескольких лощинах были построены вольеры для молодняка. Звери приходили сюда на прикормку и заселяли звериный городок. Остяк обходил его ежедневно, радуясь приплоду, подбирая для лучших самцов чистопородных самочек, отлавливая их для присадки. Старший научный сотрудник обучил старика некоторым методам ведения охотничьего хозяйства, но больше сам учился у охотника: только один Иляшев из всех охотников района умел подзывать к себе дикого зверя, разговаривая с ним так, что зверь не пугался человеческого голоса.

Браконьеры не осмеливались пересечь границ заповедника. Старик словно особым чутьем узнавал о появлении нарушителей. Иляшев бегал на лыжах лучше любого спортсмена. При встрече с ним браконьер просто отдавал ружье, потому что при первой попытке к сопротивлению старик стрелял разрывной пулей «жакан» в приклад ружья и дробил его вдребезги. Противиться же ему без ружья никто не мог.

Говорили, что однажды его пытались подкараулить в лесу, но он вышел прямо на засаду и тут же своим волшебством отвел глаза ожидавшим его людям. Они видели, как он остановился под дулами их ружей, слышали, как он крикнул им страшным голосом: «Стреляйте!» — и превратился в сухое дерево. Пока злоумышленники, еще не разобравшись в том, что произошло, расстреливали сушину, охотник подобрался к ним сзади и всадил им по заряду беличьей дроби в мягкие места. С той поры браконьеры предпочитали переваливать за легкой добычей на Печору и охотиться в Усть-Ылычском заповеднике.

Филипп Иляшев и сам любил рассказывать, как его слушается всякий зверь. Этим он придавал себе значительность и таинственность, а он любил почтение и требовал его.

Вспоминая все это, Нестеров наблюдал сейчас, с каким безмолвным вниманием зрители ждали первого слова старого охотника.

Иляшеву льстило это уважение толпы. Он нарочито медленно слез с лошади и отпустил ее, бросив поводья ей на шею. Затем он перешагнул через изгородь и тихо пошел к лосихе, которая словно только и ждала его, чуть-чуть приподнимаясь на задних ногах. Иляшев говорил что-то на своем языке тихим и мерным голосом, будто уговаривая лосиху. Потом присел на корточки и протянул лосихе кусок хлеба, вынутый из пестеря. Лосиха обнюхала хлеб. Тогда он протянул хлеб лосенку. Лосенок неумело облизал его и попытался стащить с руки.

Старик говорил долго; он скормил лосиха недельный паек хлеба, голос его становился все мягче и мягче, и лосиха начала отвечать ему каким-то печальным мычаньем, словно жалуясь на злую судьбу, загнавшую ее сюда, где враждебные запахи раздражают ее ноздри, где толпа непонятных и чуждых существ стоит между ней и свободой.

Потом Иляшев встал, снял опояску, обратал ею лосиху, как делают это с коровами, и повел ее за собой. А теленок бежал резвой рысью рядом с матерью и все пытался на ходу поймать ее вымя или догонял старика, чтобы обнюхать его карманы.

Старик шел спокойно и тихо, а чуть позади шли ребятишки, позабывшие о школе, и взрослые, оставившие свои дела. Даже Нестеров, не удержавшись, сделал несколько шагов вслед за ними и только потом вспомнил, что его ждет Палехов.

Старик уже исчез вместе с провожатыми за низкорослыми соснами, красневшими на выезде к заповеднику, а Нестеров все еще стоял и смотрел ему вслед.

2

Палехов жил в гостинице.

Уже эта обособленность начальника от своих подчиненных не понравилась Нестерову. Сам он никогда не отделял себя от них. Ведь все были геологами, занятыми одним делом, и осталось их так мало, что всякое разделение было не что иное, как дробление сил. Добро бы не хватало помещения в том доме, который Нестеров еще задолго до войны получил у районных властей для размещения экспедиции. Уезжая на фронт, он передал Палехову не только дела, но и свою комнату в доме, и все-таки Палехов предпочел отделиться от участников экспедиции. А сколько их? Из тех, кто не ушел на фронт, большинство было еще на полевых работах. Отряд Уварова до сих пор обследовал старые золотые прииски, определяя наличие редких земель — ища стронций и цезий. До сих пор в палатках возле своих буровых скважин жил и отряд Суслова, и лишь один начальник отряда бывал в городе, готовясь к ликвидации работ. Только отряд Меньшиковой прекратил работу и ожидал скорого отъезда, однако Палехов отдалился и от этой группы, хотя она считалась важнейшей в экспедиции. Да что там, он не зашел даже повидаться с Сергеем! Неужели Нестеров, узнав о приезде своего товарища с фронта, не бросился бы к нему поприветствовать и узнать о здоровье, о новостях? Или Палехов беспокоился за свое единовластие? Так ведь Варя передала ему письмо из комитета, в котором ясно сказано, что у Нестерова особое задание, а Палехов обязан по-прежнему заниматься металлическими рудами…

«Ну да бог с ним! И не такую густую кашу расхлебывали!» — подумал Нестеров и зашагал к гостинице.

Начальник встретил Нестерова преувеличенно радостными восклицаниями. Был он толстоват, что никак не шло к геологу и свидетельствовало о том, что он больше времени проводит за столом, чем в поле.

Кинувшись навстречу Нестерову, он потряс его руку жирными, потными руками, потом отбежал и, восхищенно разглядывая его, вскричал:

— Батюшки, орденов-то, орденов! — И Нестеров невольно смутился, так как у него всего и было-то две награды: орден Красного Знамени и орден Красной Звезды. — Жив! А? Вот хорошо-то! А говорили, что ты тяжело ранен… Где это тебя?

— Под Сталинградом, — нехотя ответил Нестеров и принужденно, входя в тон Палехова, добавил: — Но все это пустяки. Гораздо важней то, что с компасом, боюсь, будет трудно работать, стрелка врать станет, слишком много, говорил мне в госпитале врач, железа внутрь принял…

— И все шутит, все шутит! — восторженно закричал Палехов. — Но знаешь, — заговорил он вдруг проникновенно, — я тобой не очень доволен, нет, не очень! Не бережешь себя, да и с нами не считаешься! Конечно, мы не герои, не воевали, но все-таки надо было подумать и о том, что мы тут уже два года безвыездно просидели! Люди из эвакуации возвращаются, а мы из экспедиции никак не выберемся…

— Ты имеешь в виду новое задание?

— Да, да, да! Прямо скажу — огорошил! Но это, так сказать, мое личное мнение. Комитету, конечно, виднее. Хотя признаться, ума не приложу — что мы тут еще можем найти? А ведь в задании прямо сказано: обратить особое внимание на алмазы и вольфрам… Ну, об этом я еще снесусь с комитетом, а ты-то, ты-то что будешь делать? Знаешь, я думаю, тебе пока следует отдохнуть. Я понимаю, в комитете не знали местных условий, потому и дали тебе это задание…

— Я сам взял его! — жестко сказал Нестеров.

— Ну конечно, конечно, я не спорю, — замахал Палехов короткими руками, словно успокаивая его. — Вот только людей у нас нет, рабочих-то я отпустил, ты уж извини, о твоем приезде не знал, — несколько язвительно ввернул он, — так что зимние разведки вести все равно не с кем… Ну, а весной, глядишь, и надобность в этом отпадет, — ведь мы-то свои люди, знаем, что найти алмазы трудно, ох, трудно!

Нестеров работал с Палеховым много лет, никогда между ними никаких ссор не было, но теперь в этом человеке ему все не нравилось. То ли Нестеров подходил нынче к людям с другими мерками и требованиями, то ли сам Палехов за эти полтора года изменился. Во всяком случае, Нестеров знал одно: на фронте он не хотел бы иметь Палехова своим начальником, да и здесь подчиненное положение грозило ему, по-видимому, многими неприятностями.

Он смотрел на Палехова испытующе, так, словно перед ним стоял человек, которого еще предстояло узнать. Палехов заметил это и сбился со своего развязного тона. Вначале он все время перебивал Нестерова, не давая сказать ни слова и как бы подсказывая ему решение, заранее убеждая, что оно придумано совместно, а тут вдруг замолчал и посматривал на Нестерова настороженно, даже чуть испуганно.

— Разведки я начну зимой, — сказал Нестеров.

— Зимой? Не знаю, не знаю… Варвара Михайловна заходила ко мне вчера. Она тоже считает, что надежда на алмазы слабая.

— Не ты ли ей внушил это? — сухо спросил Нестеров.

— Ну, ты скажешь! Она девица взрослая, у нее свое мнение имеется. Да и отдохнуть тебе не мешает.

— Отдохнуть я еще успею.

— Как хочешь, как хочешь, — пробормотал Палехов. — Только я бы не советовал так торопиться. Ты не хуже меня знаешь, сколько времени на эти поиски зря затрачено… Больше ста лет об уральских алмазах говорят, а удачи что-то никому нет…

— А моя заявка на Ниме?

— И я и Варвара Михайловна там искали и ничего не обнаружили. Должно быть, твои находки были случайными.

— А ты все придерживаешься своей теории, что алмазы водятся только в Африке? — с горечью спросил Нестеров.

— Вот именно, вот именно, — с готовностью подтвердил Палехов. — А производить там изыскания мы не уполномочены.

— И по-прежнему повторяешь анекдот о том, как шел джентльмен по берегу реки Оранжевой и набрал полцилиндра алмазов? — не слушая, упрекнул его Нестеров.

— Хотел бы я, чтобы этот анекдот у нас повторился. Выйти бы на Ним и набрать хоть полшапки. Увы! На Ниме и ультраосновные породы встречаются редко.

— Однако на приисках графа Богарова алмазы находили… — не переставал настаивать на своем Нестеров, уже сердясь на себя за то, что пытается доказать что-то человеку, явно не желающему его понимать.

Палехов присвистнул:

— А откуда мы знаем, что там их находили? Может быть, граф просто подсолил речку бразильскими алмазами, чтобы продать прииск подороже. Ты же сам рассказывал, что он продал его какому-то сенатору…

Оба они знали об этом обычае — «подсаливать» пустую породу. До революции случалось, что промышленник, желая спекульнуть мнимой заявкой, не стеснялся выстрелить из ружья в пустую породу заряд-два золотого песку.

Нестеров все еще пытался сдерживаться — неудобно начинать совместную работу ссорой, да еще такую работу, которая будет долгой, — и примирительно сказал:

— Отступись ты, пожалуйста, от этой точки зрения! Нам нельзя зависеть от заграницы. Всему в мире есть заменители, но алмазы ничем заменить нельзя. Их надо найти!

— Ты всегда был увлекающимся человеком, — с досадой сказал Палехов, теряя свое привычное равновесие. — Сам Ферсман отказался от поисков алмазов на Урале! С него было достаточно тех пятидесяти пяти наименований цветных камней, что он собрал здесь за свою жизнь.

— А мы найдем пятьдесят шестой камень! — уже не сдерживаясь, проговорил Нестеров. — Надеюсь, искать-то ты мне не запретишь?

— Ну что ж, ну что ж, — быстро и безразлично пробормотал Палехов. — Делай как знаешь, я в твою область соваться не буду.

Это прозвучало как предупреждение, что и Нестерову не следует вмешиваться в те многочисленные области, где властвует Палехов, что надо ему помнить: он не на войне, все здесь меряется другими мерами.

Уезжая на фронт, Нестеров оставил Палехову довольно обширное наследство. Комплексная экспедиция имела тогда внушительный вид. У геологов было два самолета, с них вели аэромагнитную съемку местности, были радиометрические приборы для определения радиоактивных элементов, были буровые станки для разведки на нефть, вели геологи и гравитационную съемку, определяя строение пород по изменению силы земного притяжения, — известно, что на осадочных породах сила земного притяжения меньше, нежели на массивных, изверженных. В самом деле, у Палехова было много своих забот, так что не стоило понуждать его заниматься еще и алмазами.

Палехов и раньше предпочитал более эффектные дела. Поднявшись на самолете в воздух, увидишь куда больше, чем стоя на земле. Пока Нестеров копался с довольно несовершенными приборами на предполагаемых алмазных месторождениях, Палехов успел сделать полную геофизическую карту района, и тут уж не вина Палехова, если самые совершенные средства разведки показали, что район беден ископаемыми. Обнаруженная при помощи магнитометров железная руда оказалась слабо насыщенным бурым железняком, разрабатывать который в настоящее время не стоило, — его оконтурили и оставили для потомков. Нефть тоже не показывалась, хотя выходы ее были обнаружены задолго до появления экспедиции. Что касается редких элементов, так само название говорит, что встречаются они редко…

Нестеров знал пристрастие Палехова к механическим средствам разведки и не мешал ему производить всевозможные эксперименты с ними. Но алмазы с воздуха не обнаружишь, они, как и золото, требуют приложения рук. Так пусть этот «ленивый сундук» не мешает ему…

— Вот и договорились, — хладнокровно заметил Нестеров. — Значит, сегодня вечером соберем производственное совещание. Я сделаю сообщение о новой задаче, а ты благословишь нас.

— Нет уж, благословения я тебе не дам. Вот весной — пожалуйста, а теперь — бери всю ответственность на себя! Да и рабочих, которые рискнули бы пойти на зиму в парму, я думаю, ты все равно не найдешь.

— Посмотрим, — пожал плечами Нестеров. — Завтра зайду в райисполком. Баяндин еще там работает?

— Там, — с неудовольствием ответил Палехов.

И Нестеров понял, что председатель райисполкома, как и Саламатов, против свертывания работ экспедиции Палехова.

— Ну и прекрасно, Баяндин никогда еще не подводил нас! — уверенно сказал Нестеров.

Он торопливо попрощался и вышел. Сергей был уже в коридоре, когда Палехов открыл дверь и крикнул вслед:

— Тут Суслов просит прикрепить Меньшикову к его отряду. Он торопится закончить с разведками руды. Как, ты не против?

Нестеров остановился. Лицо Палехова ничего не выражало, кроме готовности поступить так, как захочет Нестеров. Теперь, когда Нестеров назначен начальником отряда, Варя и в самом деле может уйти. Но зачем было Палехову говорить об этом? Ведь он же знает, как Нестерову нужен каждый человек! Сергей поморщился и сказал:

— Спроси у нее, это ее дело.

— А, хорошо, хорошо! А то мне сказали, что вы поссорились. Неудобно, знаешь, когда в отряде ссора. Ну, если ничего, так я откажу Суслову, да, да…

Дверь закрылась. Нестерову представилось, что Палехов стоит за этой дверью и тихонько хихикает, потирая потные руки. Сжав кулаки так, что побелели суставы, Нестеров выскочил на улицу и торопливо пошел в райком.

3

Нестеров не заметил, как оказался на берегу реки. Ледяные закраины увеличились со вчерашнего дня, но солнце опять начало пригревать и расцвечивало их всеми цветами радуги. Вода отяжелела и не плескалась в берега.

Был уже конец октября, однако зима запаздывала. Снег все время падал на теплую землю и стаивал на следующий же день, а то и через несколько часов. От этого тепла и мокрого снега кончились все дороги, болота вокруг городка развезло, вода в реке прибывала на метр в сутки. Если ждать санного пути, придется просидеть в городе еще две-три недели, а Нестерову не терпелось приняться за дело.

От пристани отходил последний пароход этой навигации. По всему берегу стояли провожающие. Пароход увозил призывников в армию.

Осенняя вода сорвала крайнюю запань[16], и уносила в низовья заготовленный лес. Работницы комбината плыли на утлых лодках, вылавливая древесину. Бревна прижимали их суденышки к льдинам и берегу, слышались жалобные выкрики плотовщиц. Пароход уходил, разводя длинную волну. Призывники стояли на корме и подавали женщинам советы, как задержать бревна. На берегу плакали провожающие.

Кто-то тронул Нестерова за локоть. Оглянулся — Саламатов. Рядом с ним с непокрытой головой — директор комбината; должно быть, он так и выбежал из кабинета, увидев аварию на запани. Саламатов сказал:

— Ты ко мне, Сергей? Хорошо. Дай только отчитать этого человека. Больше ста кубометров леса упустил! Это же целый тираж номера «Правды»! А к весне начнет говорить, что у него леса нет, потому и простаивают цехи. Нет, ты готовь сани летом…

Директор устало опустился на кучу бревен, достал большой шелковый платок и вытер пот, крупными каплями стекавший по лбу.

— Ну что ты говоришь? Что говоришь? У меня сплав срывается! Сто тысяч кубометров вмерзает в лед в верховьях. Я поставил на работу всех женщин. Но какие же они сплавщики? Ты же видел! В верховьях цинга, а пароходы все на перевозке военных грузов…

Саламатов передразнил его:

— Бабушка, дай воды напиться, а то я так голоден, что и переночевать негде.

Лицо его было каменным. Он не улыбнулся своей шутке. Директор вдруг съежился, сделался каким-то незначительным, почти незаметным. А Нестеров знал его за независимого человека — «высокатного», как говорят на Урале.

— Я думаю послать в верховья своего заместителя, — сказал директор. — Пусть на месте принимает меры.

— А потом обвинишь его в нераспорядительности? — спросил Саламатов. — Ишь какой хитрый! Нет, этот номер не пройдет — луза узкая. Если под суд, так уж тебя. — Директор побледнел, и Саламатов, мельком взглянув на него, добавил скучным голосом: — Ну и меня, само собой разумеется.

— Да мы-то при чем? — не выдержал директор.

— При деле. А раз дело плохо, значит, и мы никуда не годны.

Он подумал немного, глядя с горы на реку, напоминавшую своими изгибами и притоками оголенное растение, приколотое на картон гербария. Далеко на севере по берегу реки находились редкие лесозаготовительные пункты. Сейчас людям там угрожала цинга. Красногорск считался районом северного завоза, и все завозилось для населения на целый год в несколько весенних рейсов и переправлялось на север мелкосидящими пароходами. Потом река мелела, и оставались только вьючные тропы по болотам и берегам.

А когда война в прошлом году завладела пароходами, район сел на голодный паек. Саламатов вызвал старых бурлаков, которые еще в прошлом столетии водили по реке баржи чугуна с маленьких доменных печей, открытых в верховьях предприимчивыми французами, и поднимали туда купеческий хлеб. Саламатов совещался с бурлаками и лоцманами два дня. На третий бурлаки со своими дочерьми, снохами и невестками вышли на реку и начали прорубать бечевник[17], заросший деревьями. Лоцманы и водоливы из всех прибрежных сел вышли тоже на работу. И через пять дней тропа была готова. Саламатов собрал все мелкие суда, и старые бурлаки впряглись в лямку рядом с внуками. На плесах дежурили колхозники с лошадьми. Лямку привязывали к хомуту, и лошадь тащила баржу по ровному плесу. Моторные катера комбината стояли на перекатах и подхватывали караваны, когда люди и кони выбивались из сил.

Но так можно было снабдить только город. А верховья? Товары были завезены; однако, как выяснилось вот сейчас, те, кому надлежало позаботиться о дальнейшей их перевалке, проспали золотое время.

Саламатов смотрел на реку и думал о том, как мало осталось людей в районе. Впрочем, и до войны он был пуст, так как жители селились по берегу реки. Чуть отойди от нее — и на пятьдесят верст по округе найдется едва ли одна охотничья избушка. А поднимись на север до истоков, там можно блуждать месяцами и не услышать собачьего лая, не почуять запаха человеческого жилья.

— Ты от Луниной никаких известий не получал? — спросил он директора.

— А что тут лесничиха сделает? — Директор даже руками развел. — Последняя телефонограмма от нее была с Велса на той неделе. Пригрозила, что снимет людей с Чувала, цинга-де у них. Снять она может, а помочь… — Он сердито засопел и отвернулся, выражая полное презрение к лесничихе.

— Это ты оставь! — строго сказал Саламатов. — Если Лунина говорит — снять, значит, надо снять.

Нестеров молча смотрел на реку, прислушиваясь к разговору. Где-то на другом конце серой, похожей на текучую платину реки сейчас хозяйничает лесничиха Лунина. Ему захотелось встретить ее, посмотреть на знаменитую охотницу и знатока лесной жизни. Может быть, она подскажет, где искать тайные истоки Нима, до которых он так и не смог добраться перед войной. Говорят, что Лунина знает все реки и перевалы Северного Урала.

Саламатов сказал:

— Мало она тебе помогала в прошлом году? Кто новые делянки в верховьях отыскал?

— Ну и что? — сухо спросил директор.

— Нет, ты только послушай этого гражданина! — сказал Саламатов Сергею. — В прошлом году у него ни тракторов, ни машин не было — все на фронт взяли. Он тут такого Лазаря пел, что слушать было противно. А Лунина отыскала ему новые лесосеки у самой воды, — на весь год древесины хватило, и вот тебе благодарность! Он уже забыл!

— Люди не лес, их на берегу не разыщешь, — уныло сказал директор.

Саламатов задумался, уставившись на гористый северный край горизонта. Потом тихо сказал:

— Вот что, дорогой, снаряжай глиссер, я сам поеду.

Директор облегченно вздохнул. Нестеров увидел, как лицо его вновь приобрело солидность и он тут же начал торговаться — такова уж человеческая натура.

— Глиссер-то я снаряжу, только бензин тебе придется взять у райпотребсоюза. Сам знаешь, каково с ним теперь.

Нестеров засмеялся. Саламатов пристально посмотрел на директора и задумчиво сказал:

— А пожалуй, и верно, не стоит ехать. Поезжай уж сам! Тебе и бензин достать легче.

Директор привстал на носках, обтер платком не только лицо, но и лысеющую голову.

— Да это я только к слову. Дам, дам! И горючее дам, и масло дам.

Саламатов подозрительно посмотрел на него.

— А ты что же, и масло хотел сэкономить?

— Да ну, что ты в самом деле? Так на какой день тебе глиссер приготовить? Через три дня? А не поздно будет? Того и гляди, начнется ледостав — и глиссер погубишь, и сам накупаешься.

Он хлопотливо взглянул на часы и стал прощаться.

Саламатов поглядел ему вслед, покачал головой.

— Эх, свалил-таки на чужие плечи свою обузу!.. Головой под пулю ты, а мне медали да кресты. У меня двое таких — он да Палехов. Ну, как ты с Палеховым сговорился?

— Плохо сговорился, — сказал Нестеров.

— Что так?

— Людей не дает, делает вид, будто понимает, что я приехал сюда отдыхать, а поиски — предлог для отдыха. Обещает закрыть глаза, если я до самой весны буду лодыря гонять. Вот, кажется, и все.

— Немного, — весело сказал Саламатов. — Ну, а с Варварой-то Михайловной ты договорился?

— Нет! — сердито ответил Нестеров.

— Тогда весь репертуар исчерпан. Больше ожидать нечего.

— То есть как это?

Саламатов сморщился, словно у него заболел зуб.

— Их понять нетрудно: Палехову хочется орден с земли поднять. А где тут, в лесу, ордена разыщешь? И зима суровая, и условия трудные. То ли дело нефть! Или, скажем, золото! А у нас что? Бурый железняк, который и французы в свое время бросили. Вот он и ославил мне район как пустой. Десять тысяч рапортов подано, сколько бумаги изведено, а вдруг случится чудо — Нестеров действительно найдет алмазы! Что тогда? Жалко, что он и Варвару Михайловну в эту комбинацию впутал.

— Впутал?

— Да, — сухо подтвердил Саламатов.

— Как?

— Ты же сам знаешь, она подписала мнение комиссии, что район относительно алмазов безнадежен.

Нестерову стало холодно — то ли от осеннего ветра, то ли медленно остывал душевный жар, с которым он шел сегодня к Саламатову. Внизу неслась широкая горная река, даже в это осеннее полноводье сохранившая прозрачную чистоту. Медленно падал снег, тая и колеблясь над землей пеленой тумана.

— Что же ты загрустил? Эту поездку в верховья я для тебя отчасти затеял. Поднимемся к Ниму, посмотришь свои старые шурфы, решишь, когда начинать поиски. Людей Палехов и на самом деле дать не может, тут вина не его. Надо своими силами обходиться, пока первые алмазы на стол не положишь. Так что собирайся. Через три дня выедем. Рабочих можно будет взять в охотничьем колхозе на Колчиме…

— Я еще хочу с Баяндиным поговорить, — сказал Нестеров. — Лошади нужны, возчики… Как только установится санный путь, придется везти кой-какие механизмы…

— Ну что ж, правильно. Баяндин не откажет, да и на меня можешь сослаться!

Он протянул руку. Нестеров хмуро сказал:

— Нет, уж я лучше у тебя побуду. А то Палехов мне на нервы действует.

— Хорошо, хорошо, — торопливо ответил Саламатов. — Я ведь думал, тебе собираться надо.

— А, какие сборы у солдата! — махнул рукой Нестеров и пошел рядом с Саламатовым, потупив глаза в землю и не замечая испытующего взгляда секретаря.

Все еще падал снег, истаивая в воздухе, смешиваясь с каплями дождя.

Не доходя до райкома, Саламатов вдруг остановился, тронул Нестерова за руку.

— Знаешь что, Сергей, иди-ка ты сейчас к Варваре Михайловне!

— Она занята.

— Это ничего. Расскажи ей о Бушуеве, как мне рассказывал. Собери свои старые материалы по Ниму, займись, одним словом. А то мне что-то твой вид не правится.

— Кажется, он никому не нравится, — хмуро сказал Нестеров. — Даже Суслову. А когда-то друзьями были.

— Может, и еще будете, — весело сказал Саламатов. — Старая дружба — что старая обувь. В новой только в гости ходить, а вернешься — все переобуешься.

— А если в ней гвоздь пятку колет? — насмешливо спросил Нестеров.

— Зайди к сапожнику, — посоветовал Саламатов, — например, ко мне. Может, и отремонтирую.

Нестеров коротко усмехнулся и пошел к дому экспедиции. Саламатов постоял еще несколько секунд, о чем-то думая, потом быстро направился к себе, еще издали разглядев лохматого иляшевского конька, привязанного к палисаднику райкома. Должно быть, Хозяин Красных гор завернул навестить секретаря.

4

Иляшев сидел в приемной, даже не сняв тяжелого пестеря. Лузан, надетый поверх суконного зипуна, напоминал кожаный панцирь, какие носили предки Иляшева. Нож свисал с пояса, позванивали цепочки и амулеты, прикованные к ножнам.

Увидев секретаря райкома, Иляшев встал. Он прошел за Саламатовым в кабинет, снял пестерь, поставил его в угол, прислонил к стене двуствольное ружье, медленно подошел к столу и протянул Саламатову каменную, негнущуюся ладонь. Саламатов молча кивнул на стул, достал коробку папирос.

Хозяин Красных гор бережно подержал коробку на ладони, отложил ее и вынул берестяную тавлинку. Насыпал в ямку у большого пальца понюшку табаку, протянул тавлинку секретарю. Секретарь молча и так же серьезно взял табак, оба взглянули в глаза друг другу и нюхнули. Секретарь побагровел и зачихал. Иляшев только пошевелил ноздрями, втягивая зелье поглубже.

Окончив церемониал, достойный высокого гостя, Саламатов задал первый вопрос — о семье Хозяина Красных гор. Хотя он и знал, что Иляшев давно живет один, без этого вопроса нельзя переходить к делам. Иляшев ответил, что надеется увидеть чум, наполненный детьми и довольством, и задал такой же вопрос Саламатову, старому холостяку. Ему нравилось, что секретарь знает все обычаи его народа, и он с удовольствием продолжал этот приятный церемонный разговор.

Тем временем секретарша Саламатова, волнуясь, бегала из столовой в райком и обратно, торопя заведующего с чаем. На этот счет Саламатов раз и навсегда отдал строжайшее приказание: если столовая закрыта — несите самовар в райком, но чтобы был чай для угощения Иляшева и его родичей. И действительно, не успел еще Иляшев закончить полагающиеся по обычаю вопросы, как официантка принесла из столовой огромный медный чайник, две кружки, вазочку с сахаром и дневную порцию хлеба из пайка Саламатова.

— Ну, Филипп Иванович, куда ты лосиху девал? — спросил Саламатов, разливая чай.

— На тропу вывел, — усмехнувшись тому, что секретарь уже знает об этом, ответил Иляшев. — Теперь сама дойдет.

— Как же она дойдет? — усомнился Саламатов.

Иляшев прищурился и засмеялся хриплым смешком.

— Слово знаю.

— Какое же?

— Свое слово. Ты таких не знаешь. — Он посмотрел на секретаря. — Однако тебе могу сказать, ты хороший человек.

— Скажи!

— Лошадиный след солью посыпал. В каждую ископыть по щепотке. Вперед на десять шагов да подальше на десять шагов. Лосиха будет искать, где соль без карточек выдают. След запомнит, запах запомнит — сама домой придет.

— До чего же ты хитрый, Филипп Иванович!

— Не хитрый, а умный, — гордо сказал старик.

Окончив чаепитие, Иляшев достал из-за пазухи сложенную районную газету, осторожно разгладил ее заскорузлыми пальцами, положил перед секретарем и спросил, ткнув в текст:

— Ты писал?

Саламатов знал: для остяков всякая бумага с печатью обозначала, что ее автор — он. Поэтому он требовал, чтобы бумажки, направляемые из города в охотничьи колхозы, давали ему на визу. Он терпеть не мог бестолковщины, которая происходила, когда непонимающие люди пытались засылать остякам свои директивы. Но газета!.. Он пристально всмотрелся в текст, напечатанный на верху газетного листа. Редактор заверстал в виде лозунга на три колонки несколько строк:

КРАСНОЙ АРМИИ НЕОБХОДИМ МЕТАЛЛ ДЛЯ ПОБЕДЫ НАД ЗАХВАТЧИКАМИ!

МЕТАЛЛ — ПУШКИ, СНАРЯДЫ, ТАНКИ, САМОЛЕТЫ!

ДАДИМ ГОСУДАРСТВУ И КРАСНОЙ АРМИИ КАК МОЖНО БОЛЬШЕ МЕТАЛЛА!

Все в порядке. Что тут непонятного для Иляшева? Правда, раньше остяки знали металл только в виде топоров, капканов, ружей, ножей, котлов. Но ведь теперь-то этот народ стал совсем иным: одни работают на производстве, другие ушли на войну. В прошлом году, перед призывом в армию, Саламатов послал в охотничьи колхозы инструкторов Осоавиахима, и теперь восемнадцать снайперов-остяков награждены за боевые заслуги. Недавно от командования пришло письмо с благодарностью за отлично подготовленных стрелков и разведчиков. Все это промелькнуло в его голове мгновенно, но Саламатов так и не понял, к чему клонил Иляшев.

— Ты писал? — снова спросил Иляшев.

— Я, — слукавил секретарь.

Иляшев встал, принес из угла свой пестерь, поставил его на стул и нагнулся над ним. Скуластое лицо его с редкой седой бороденкой, с черными узкими глазками было сосредоточено и важно. Длинные руки действовали медленно и очень торжественно.

Саламатов раздумывал над тем, стоило ли редактору так широко и громко вещать о металле в районе, где с тысяча девятьсот четвертого года, после того как французы обанкротились и взорвали свои маленькие домны, не было и разговоров о чугуне и железе. Он понимал, что редактор сочинил этот лозунг для того, чтобы хоть как-нибудь воздействовать на Палехова и его разведчиков. Конечно, геологи работают плохо, их не устраивает глухой, бездорожный район, где в ушах круглые сутки стоит комариный писк. Но, пожалуй, придется сказать редактору, чтобы он больше не помещал такие «шапки» в газете. Где уж говорить о металле для пушек и танков, когда не из чего поковать гвоздей и лемехов! И не стоит вводить в заблуждение простодушных лесных жителей.

А тем временем Хозяин Красных гор с важным видом выкладывал на стол какие-то инструменты. Он вынул из пестеря продолговатый молоток на деревянной рукоятке, гладкой и как бы полированной от древности, затем инструмент, похожий на пробойник, тоже на рукоятке, какие-то ножи, зубила, даже маленькую наковальню. Все это он сложил на стол секретаря, выпрямился и сказал:

— Вот!

— Что это? — изумился секретарь.

— Железо! — гордо сказал Иляшев.

— Ну и что?

— Возьми!

— Постой, постой! — Секретарь встревоженно посмотрел на Иляшева. — Зачем же мне инструменты? Они тебе самому нужны!

— Ты писал: дадим государству больше металла! — Он произнес эту фразу с особой выразительностью, как малограмотные произносят заученную книжную речь.

— Ах, чудак человек! Да не об этом разговор! — огорченно сказал Саламатов. Про себя он подумал, что надо непременно проучить редактора, пусть пишет понятнее. — Нужно много металла. Горы. Понимаешь? — Он развел руками, показывая, сколько нужно металла, и огорчаясь, что не может найти доступного для Иляшева представления о руде и шахтах.

— Больше нет, — грустно сказал Иляшев.

— И не такой металл нужен… Нужно много чугуна, железа, нужно новые руды искать — тот камень, из которого железо делают. Понимаешь?

— Это тоже неплохое железо, — упрямо сказал Иляшев. — Им еще мой третий отец работал, и мой четвертый отец работал, и пятый отец работал. Этот молоток любое железо гнет, этот пробойник в каждом железе дыру пробивает. Вот какое это железо, а ты говоришь — плохое железо! — с обидой закончил он.

— Да не о том разговор…

— Как не о том? — Иляшев взял со стола пробойник и помахал им в воздухе. — Знаешь, какое это железо? Все мои отцы им стрелы резали, капканы гнули, пищали сверлили. Вот какое это железо, смотри!

Он вынул свой охотничий нож, положил его на край стола и легонько ударил по лезвию пробойником. Искры вырвались из стали. Он протянул нож Саламатову:

— Смотри!

Саламатов с удивлением рассматривал нож. На блестящем лезвии отпечаталась тонкая тамга, родовое клеймо остяцкого оружейника, — прямой турий рог. Он встречал это клеймо на чудских панцирях и широких двуручных мечах, на жертвенных ножах шаманов. И всегда удивлялся, как можно поставить на откаленной и отполированной стали такое тонкое клеймо.

Протянув руку, Саламатов взял пробойник. Один конец его был острым и длинным, и на нем была вырезана тамга. Другой конец был плоским и широким, по нему, в случае надобности, можно было ударять молотком. Сам инструмент этот был необычайно тяжел, ни с каким металлом нельзя было сравнить его по тяжести.

Пробойник был очень тонко отделан. Видно было, что им работали многие поколения мастеров, которые любили орудия своего труда и гордились ими. По всей рукоятке шла резьба. Затвердевшее от времени дерево, должно быть не раз проваренное в медвежьем жиру, стало совершенно черным. Олени и лайки, вырезанные с терпением и искусством, бежали по рукоятке до обушка. В том месте, где рука держала орудие, резьба стерлась от времени. Сама тамга была обрезана очень неровно, но рука мастера отполировала и ее.

Саламатов мысленно подсчитал: «Пять поколений. Три-четыре века! Музейная редкость!»

Теперь Саламатов с особым вниманием рассматривал и другие инструменты. Все они по виду были похожи на каменные, необычно тяжелые, сделаны грубо, но каждый казался отполированным. Иляшев взял один из ножей и сказал:

— Теперь таких нет. Стекло может резать.

Он протянул руку над письменным столом секретаря, опустил острие ножа на стекло и провел им наискось. Секретарь удивленно взглянул на белую царапину, выступившую на настольном стекле. Царапина была молочного цвета — значит, стекло было прорезано довольно глубоко. Саламатов тронул пальцем. Царапина явственно прощупывалась.

— Чудеса! — сказал он и, вызвав помощницу, попросил отнести один из инструментов в лабораторию экспедиции для анализа.

Девушка взяла пробойник — он был поменьше — и чуть не уронила его на настольное стекло. Охнув испуганно, она перехватила инструмент в правую руку и вышла, боязливо поглядывая на кусок непривычно тяжелого металла.

«Может, хоть это немного подтолкнет наших неудачливых рудознатцев из экспедиции!» — думал секретарь, разглядывая полированную поверхность оставшихся на столе молотков и наковаленки. Иляшев пил чай, шумно прихлебывая, чтобы показать хозяину, как он доволен угощением. А Саламатов все раздумывал о судьбе этих инструментов. Он знал чудесное ремесло полировщиков. В районе жило несколько семей, работающих по камню. Он часто заезжал к ним, любовался их ловкой работой, расспрашивал о секретах ремесла. Ему хотелось организовать артель, дать старым мастерам учеников, чтобы искусство их не умерло вместе с ними. Он видел, как при помощи пучков простого болотного хвоща мастера полировали гранит и мрамор. Неделями они протирали камень хвощом. Мастера говорили, что в хвощах есть невидимые глазу частицы кремнезема, которые и полируют каменные изделия. Но отполировать такое твердое вещество, из которого сделаны эти инструменты, — тут никакой кремнезем не поможет, тут работало само время! И он снова с уважением посмотрел на изделия древних мастеров.

Внезапно распахнулись двери кабинета. Вбежал Палехов. Он устремился к столу, потряс руку Саламатова, помахал перед ним пробойником, словно металл обжигал ему пальцы, закричал:

— Где ты это взял, Игнатий Петрович? Это же вольфрам! Почти чистый вольфрам! Мои анализаторы прямо обмерли!

Саламатов встал, указал на спокойно сидевшего остяка.

— Сначала познакомьтесь. Хозяин Красных гор — Филипп Иванович Иляшев. А это наш главный человек по железу — Борис Львович Палехов.

— А, товарищ Иляшев! — Начальник экспедиции схватил руку остяка и радостно потряс ее. — Давно, давно хотел с вами познакомиться! Все собираюсь к вам в заповедник на охоту…

— Тебе нельзя! — сурово сказал Иляшев.

Палехов осекся, выпрямился, удивленно спросил:

— Почему же?

— Зверь шумных людей не любит! — просто объяснил Иляшев.

Палехов осторожно отошел от него, не найдясь, что ответить. Обернулся к Саламатову, несколько потише спросил:

— Откуда же это? — и снова покрутил пробойник в руке.

Саламатов молча указал на стол. Палехов схватил молоток, помахал, положил на стол, взял наковаленку, поднял на секретаря округлившиеся от изумления глаза и закричал:

— Чудеса! Это все сделано из вольфрама! Как они могли сделать такую плавку, эти древние рудознатцы? И где они взяли этот металл? Ты понимаешь, Игнатий Петрович, что это такое? Нет, не понимаешь! Да если бы эту руду найти, знаешь, что было бы? Шум на весь мир! Ордена! А мы сидим на какой-то паршивой железнячке, которую и господа французы бросили! Нет, ты нам дай вот это! — Он потряс пробойником и прижал его к сердцу, будто боясь расстаться с ним. — Ты знаешь, что у тебя тогда будет? У тебя завтра же будут рудники, обогатительные фабрики, заводы, сто тысяч рабочих, снабжение по литеру «А», и сами золотоскупщики станут к тебе за пайком бегать! Где он? Я спрашиваю: где он лежит, этот волшебный вольфрам? Ну? Говори же скорее, а то я умру от разрыва сердца!

Саламатов задумчиво потрогал виски и потер глаза под очками.

— Вот оно что-о! — протянул он. — Я так и подумал. Если это не метеорит, то что же это такое?

— Да ты говори, не томи душу! Где находится это месторождение? Где лежит руда, я тебя спрашиваю!

— Это ты у него спроси, — сказал Саламатов, кивнув на Иляшева.

Палехов мгновенно притих.

— Больше нету, — с сожалением сказал Иляшев.

Он внимательно смотрел на начальство. Коротконогий и шумливый второй начальник ему не нравился. Но он находился в гостях и не мог сказать, чтобы второй начальник ушел. А шумливый человек подсел к нему, потрепал по колену, умильно взглянул в глаза и заговорил:

— Товарищ Иляшев, ведь эти инструменты не с неба свалились?

— Зачем с неба, — солидно поддержал разговор Иляшев. — Мой третий отец, и мой четвертый отец, и мой пятый отец ими работали. Зачем с неба?

— Ведь они где-то добыли для них руду? Вы только укажите мне место. Я вам, знаете, что подарю? Я вам лошадь подарю, — вам по Красным горам много ездить приходится.

— Лошадь у меня есть, — равнодушно кивнул Иляшев на окно.

— Мы вам дом в городе подарим.

— Зачем дом? — удивился Иляшев. — У меня три чума есть. Жену найду — на свадьбу приглашу. Из города далеко в Красные горы ездить. Нельзя мне в город.

Саламатов выразительно подмигнул Палехову на дверь. Палехов встал, с огорчением посмотрел на остяка и вышел. За дверью он нагнулся к скважине замка, маша рукой на негодующую секретаршу.

Саламатов сказал:

— Ты на него не обижайся. Ветер тоже шумит, однако комаров отгоняет.

Палехов выпрямился с оскорбленным видом, но не удержался и снова прильнул к двери.

— Шумный человек — пустой человек, — сказал Иляшев. — Ветром надуется — большой кажется, ветер выйдет — запах плохой.

Палехов отскочил от двери и со скучающим видом присел к столу секретарши, ожидая, когда выйдет Иляшев. Уйти он не мог. Он ясно видел это богом посланное вольфрамовое месторождение! Оно где-то недалеко, оно не может исчезнуть из жизни Палехова, как исчезали все мечты о стихийных открытиях, о славе, о наградах. Он готов был силой вырвать у остяка признание. Что это в самом деле? Вместо откровенного разговора остяк отвечает оскорблениями, а Саламатов даже посмеивается. Палехов так разозлился, что уже не мог сколько-нибудь спокойно прислушиваться к голосам, которые все громче звучали за дверью.

Иляшев вышел из кабинета, поклонился секретарше и, словно не замечая Палехова, тихо закрыл за собой дверь. Начальник разведки увидел в окно, как он сел на лохматого конька.

Сгорая от любопытства, Палехов ворвался в кабинет. Саламатов сидел за столом, что-то записывая в толстую тетрадку. Он поднял голову.

— А, ты еще не ушел? Очень хорошо… — и продолжал писать.

Инструментов на столе не было. Палехов окинул взглядом комнату. Не было их и в витринах. Там по-прежнему лежали образцы всех богатств края — начиная от кварца с золотыми вкраплениями и кончая комками глины, из которой местные горшечники лепили размокавшие от воды посудины. Было все, что добывали в районе или хотели добывать. Но инструментов не было.

— Где же инструменты? — испуганно спросил Палехов.

— Я вернул их Иляшеву. — Саламатов прочел на лице Палехова мгновенно сменявшие друг друга разочарование, злобу, гнев. Палехову стало трудно дышать. — Неудобно все-таки родовые инструменты отбирать. А ты не волнуйся, ты поглубже в землю смотри. Геолог должен не на семь сажен вглубь видеть, а метров на тысячу. Твое от тебя не уйдет.

Он словно раскрывал самые потаенные его мысли, словно видел не только написанное на лице, но и хранимое в душе. Палехов побледнел и молча стоял перед ним, не имея сил уйти. А Саламатов продолжал, уже не отрывая глаза от лица Палехова:

— Кстати, что там у вас в экспедиции делается? Перешли на зимние квартиры? А между прочим, довольно рано. Ссоры какие-то, романы, докладные, а тут мне телеграмму за телеграммой шлют из Москвы, полюбуйся! — Он протянул Палехову синий бланк. — Генерал Бушуев справляется, когда Нестеров начнет поиск.

— Господи, да ведь это не от меня зависит! Нестеров же все-таки больной человек…

— Ну, это как раз не твое дело, — сурово перебил его Саламатов.

— Да я ничего не говорю. Вот людей у нас нет.

— Людей он найдет. А теперь мне некогда, ты извини, что не задерживаю. Да, вот что, пришли ко мне Суслова. Мне хочется дать ему одно поручение.

— Суслов занят.

— Ничего, ничего, его работу и другие сделают. Ты пошли.

Голос у Саламатова стал жестким, и Палехов медленно отступил к двери.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Металлы и минералы сами на двор не придут; требуют глаз и рук к своему прииску…

М. Ломоносов

1

Совещание назначено на восемь часов.

Вари все еще нет, хотя на улице стемнело. Желтый свет фонарей, приглушенный туманом, похож на приплюснутые капли растопленного масла, плавающие в мутной жидкости. Двери и окна магазина напротив дома экспедиции еще освещены, и там слышится торопливый, поспешный шум, как всегда перед закрытием.

Сергей зашел в коллекторскую.

Девушки бережно упаковывали собранные за лето пробы. Они заворачивали образцы и куски керна из буровых скважин в мягкую бумагу и укладывали в ящики. Нестеров присел у стола с пробами и начал рассматривать образцы. Больше всего ему хотелось, чтобы девушки заговорили о Варе, но они перебрасывались между собой незначительными фразами, а о главном, о том, что так занимало Нестерова, молчали. Ему пришлось спрашивать самому, но девушки отвечали неохотно:

— Да, у Вари много работы… Наверно, уехала на разведочный участок… Суслов просил ее проверить буровые…

Он почувствовал унизительную боязнь, что вот сейчас услышит еще что-нибудь, совсем сближающее Варю с Сусловым, и прекратил свои расспросы, искоса поглядывая на девушек.

Они ни в чем не были похожи. Даша Цузой, белорусская девушка с вихрастыми волосами цвета соломы, с твердым, сильным, не очень красивым лицом, простоватая и в обращении и в разговоре, и Юля, державшаяся высокомерно и независимо, кокетничавшая и своей профессией, и своей миловидностью. Что их свело за этим столом? Из того разговора, который он подслушал в первый день приезда, можно было понять, что Дашу привлек к работе Лукомцев, старатель, бродяга и зимогор, опытный разведчик по золоту, который пришел в экспедицию еще при Нестерове, чтобы стать проводником. А может быть, верно и то, что сказала сама Даша? Насмотревшись на смерть, она боялась убивать даже деревья? С нею, наверно, будет легко, она многое испытала в жизни. Ну, а Юля Певцова? Кто послал Юлю в этот медвежий угол? Можно ли рассчитывать на нее?

Юля заметила его испытующий взгляд и сказала:

— Вы так расстраиваетесь из-за этих алмазов, Сергей Николаевич, что мне хочется сделаться алхимиком вроде Муассона и создать их искусственным путем.

— Россия — единственная страна, Юленька, в которой не делают искусственных алмазов и не любят подделок.

— А знаете, я видела поддельные брильянты — стразы, они очень похожи на настоящие. Как же вы отличите поддельное от настоящего и стразы от подлинных брильянтов?

— Ну, это не так уж трудно. И то и другое испытывается на твердость.

— Но при таком испытании стразы будут испорчены, а они ведь тоже по-своему красивы, — засмеялась она.

Даша молчала, может быть, не очень понимая спрятанный за мудреными словами смысл. Нестеров с неудовольствием подумал, что разговор этот Певцова начала неспроста.

— А у вас самой хватит твердости, чтобы довести нашу работу до конца? — спросил он.

— У меня? Я, признаться, об этом не думала.

— А вы подумайте.

— Честно говоря, мне ужасно хочется в Москву! — вдруг сказала она проникновенным голосом, словно сознавалась в грехе. — И когда вы появились в экспедиции, я чуть не возненавидела вас. Даже наверное возненавидела бы, если бы вы были счастливчиком. Но… твердости у вас много, а вот счастья недостает. Так что я не знаю, как я поступлю…

— Что ты говоришь, Юлька! — испуганным шепотом сказала Даша.

Юля засмеялась.

— А ты не слушай наши разговоры, ты еще маленькая! — И снова повернулась к Сергею: — Я, честно говоря, увлеклась экзотикой. Начиталась романов. Ах, золото!.. Ах, геология — увлекательная и романтическая профессия! Знаете, кто во всем виноват? Джек Лондон! А теперь объясните мне: где же здесь романтика? Летом комары, зимой стужа. Ужасные ватные спецухи; я в этих штанах и в куртке больше похожа на медведя, чем на девушку. А руки во что превратились от камня? А лицо? А ведь меня считали хорошенькой…

«Нет, она не останется!» — подумал Нестеров.

— Сейчас в Москве еще день. Папа приехал из госпиталя обедать. Мама разливает суп и вздыхает обо мне. А я сижу среди камней в ватнике, и мне некогда в зеркало посмотреться! А Москва живет! Говорят, перед университетом упала бомба, правда?

— Университет цел, — сказал Нестеров.

— Мне бы учиться надо, у нас в роду все врачи: папа, мама, дедушка, — а я ушла со школьной скамьи в геологическую экспедицию. Я же неуч! Кончила какие-то краткосрочные курсы уже во время войны. Ну какой я геолог?

— А вы, Даша?. — спросил Сергей.

— А мне некуда идти… — ответила девушка. — Родные погибли, профессии у меня нет, на войну меня не берут. А это все-таки дело военное…

— Ну вот вы и договорились, — насмешливо сказала Юля. — Видите, как легко сговариваться вам, твердокаменным… — Взглянула на его изменившееся лицо и поправилась: — Вы не обижайтесь, Сергей Николаевич, я все шучу…

— Вы ищете романтику, а надо искать минералы, — сказал Нестеров. — Еще Ломоносов писал, что они сами на двор не придут, что нужны глаза и руки для их поиска…

— Не такая уж я легкомысленная, — заторопилась Юля. — Я понимаю всю важность… — Но прозвучало это жалко и неубедительно.

Сергей с болезненным чувством разочарования подумал, что это же самое может сказать и Варя. Даже упрямство в голосе показалось ему знакомым. Он опустил голову и задумался, машинально перебирая образцы, не различая, что под его пальцами, — пегматиты или гнейсы, не видя ни обозначений на ярлыках, ни раскраски этих столбиков, добытых из земных глубин при помощи буровой трубы. Он был занят более сложной проблемой — разведкой души.

Юля и Даша молчали, боясь нарушить его размышления. Они, наверно, думали, что он занят важными соображениями о будущем, тогда как на самом-то деле товарищ начальник просто-напросто боялся… Как иначе назовешь это неверие в помощников и друзей? Нестеров поднял голову, собираясь сказать что-нибудь веселое, чтобы подразнить Юлю, но внизу послышались голоса, и девушки торопливо выбежали из коллекторской. Нестеров проводил их взглядом. Даша в своей спецовке действительно походила на медвежонка. И он снова подумал: «Эта выдержит!»

2

Собирались приглашенные на производственное совещание.

Нестеров с удивлением оглядел столовую, превращенную в зал заседаний. Палехов стоял у стола, накрытого красным сукном, и дружелюбной улыбкой как бы приглашал Нестерова подойти поближе. Он полуобнял Сергея и остался в такой позе, стараясь показать всем, что между руководителями экспедиции полный мир.

Нестеров снова пересчитал собравшихся. Шестеро девушек-коллекторов, держащихся отдельной стайкой, восемь забойщиков. Ни Уварова с его нефтяниками, ни Суслова с его рудознатцами. Даже Вари нет.

Он освободился из-под руки Палехова и спросил:

— А где же геофизики?

— Фью! — свистнул Палехов. — Хватился! Я, брат, их еще в прошлом году отпустил. Прямо на фронт. Вместе с самолетами. Не думаешь ли ты, что нам все позволительно? Держать самолеты в тылу, где они все равно ничего не нащупали… — Он запнулся, и Нестеров с усмешкой договорил за него:

— Искать алмазы, которых нет… Ну, а радисты? — уже злясь, спросил он.

— Остался один аппарат на головной базе, здесь. Остальные тоже отправлены. Мы же свернули работы, а в других экспедициях радиоаппаратура нужнее, — спокойно ответил Палехов.

— Ну и ну! — не выдержал Нестеров. — Значит, расторговались!

— Фу, какие слова ты подбираешь! — недовольно поморщился Палехов. — Пойми, пожалуйста, что мы закончили наши работы! Ясно? И если бы не этот по меньшей мере странный приказ, мы бы завтра снялись отсюда… Надо было раньше приезжать! — уже без всякого показного дружелюбия добавил он.

Да, теперь Нестеров и сам понимал, что приехать надо было раньше. Однако как же он будет убеждать этих людей? Ведь они, в сущности, уже демобилизовались! Каждый из них приготовился к новому делу; они сидят на чемоданах и ждут гудка парохода. Нелегко будет уговорить их…

— А где нефтяники Уварова? — продолжал он приставать к Палехову. — Где поисковики Суслова?

— Ну, уж этих-то я прошу не трогать! — с неудовольствием возразил Палехов. — Выйдет ли у тебя что-нибудь с алмазами, я не знаю, а они все-таки при деле.

Нестеров проглотил это оскорбительное замечание.

Но вот дверь перестала хлопать, — видно, пришли все, кого вызвал Палехов. Однако среди пришедших не было даже Лукомцева — проводника отряда, на помощь которого крепко надеялся Нестеров. Неужели и этого отпустили? Нестеров взглянул на Палехова, принявшего неприступно-начальственный вид, спросил:

— Андрея тоже уволили?

— Поссорился с Меньшиковой и отстал где-то на полдороге, — нехотя ответил Палехов. — Должно быть, охотится за «блесной», хищничает по золотишку, с него это станется!

— Что-то у вас слишком много ссор! — проворчал Нестеров.

— Миротворчеством не занимаюсь! — отрезал Палехов. И без того толстое лицо его надулось от обиды и гордости. Он прошел к столу и постучал карандашом о графин.

В это время дверь открылась снова, и в зал вошли мастер Евлахов, сухонький, остролицый пожилой человек, и великан Головлев, тоже мастер бурения и одновременно парторг экспедиции. Нестеров отметил, что даже и с Головлевым у Палехова нет мира: совещание-то он решил начинать, не ожидая парторга. Головлев, скрипя высокими охотничьими сапогами, привязанными ремнями к поясу, пробрался вперед и схватил обе руки Нестерова в свои горячие массивные ладони. Евлахов издали закивал Нестерову. Был Евлахов тих и мягок; если, конечно, дело не касалось его мастерства, вперед никогда не вылезал. Появление их ободрило Нестерова.

Немного спустя появились Суслов и Варя. Вошли они не глядя друг на друга. «Видно, тоже поссорились», — с усмешкой подумал Нестеров. Варя прошла вперед, к девушкам, Суслов остался у двери, как будто ему не было никакого дела до того, о чем будут говорить на совещании. Нестеров невольно подумал, что все эти полтора года Суслов и Варя были рядом. Не мудрено, если в глазах Суслова зажегся тот огонек, который недавно приметил Сергей… Плохо, очень плохо!

Юля, переодевшаяся к совещанию в темно-синий костюм, пошептавшись с Дашей, исчезла. Нестеров знал, что сегодня в клуб привезли картину. Значит, Юля ушла за билетами для подруг. И эта мелочь огорчила Нестерова.

Девушки-коллекторы, сбившись тесной стайкой в углу, о чем-то оживленно перешептывались, бросая быстрые взгляды то на Варю, то на Нестерова, и ему было досадно, что о размолвке их уже все знают, вот-вот появятся миротворцы.

Палехов открыл совещание.

Он ни словом не обмолвился о своем отношении к задаче Нестерова, только кратко сообщил о приказе комитета и передал слово новому начальнику отряда. Нестеров встал, собираясь с мыслями. Ему припомнился совет Саламатова рассказать Варе о встрече с генералом Бушуевым. Нет, не одной Варе надо рассказать об этом, а всем присутствующим. Может быть, тот жар, что зажег в его собственной душе Бушуев, передастся и им.

И он стал рассказывать о разговоре в Геологическом комитете.

Уже после первых слов он понял, что начал правильно.

Эти двенадцать человек, оставшихся от его алмазного отряда, считавших после всех неудач пребывание здесь чуть ли не наказанием, поняли, что за их спиной стоит вся страна, что их работа расценивается так же дорого, как и участие в бою.

Нестеров знал, как тяжело было им, не только мужчинам, но и девушкам, оставаться в тылу. С первого дня войны все они рвались на фронт, а им отказывали в том, что они считали своим исконным правом, — в защите родины с оружием в руках. Сколько хлопот стоило Нестерову уйти в армию! Только то, что в его отряде находились два геолога одного профиля, — он и Варя, — позволило ему добиться решения военкомата о снятии брони. Каково же было тем, кого так и не взяли на фронт? Им было тяжело, но теперь, когда полуторагодовая их работа не привела ни к чему, им стало тяжелее вдвойне. Лукомцев остался недаром один в тайге. Наверно, ему было стыдно возвращаться с пустыми руками.

Нестеров говорил о том, что государство считает их работу важной и нужной, что они не вправе отчаиваться, что они еще могут добиться победы в своем деле. Им дополнительно выделены деньги, отправлены из Москвы самые совершенные аппараты для облегчения поисков. Когда Нестеров сказал, что отряд будет снабжен рентгеновским аппаратом для проверки проб, он заметил, как заблестели глаза у коллекторов. Все это время они работали на примитивных качающихся столах и разбирали породу руками. И вот, несмотря на такую долгую неудачу, им не только доверяли, их еще обеспечивали новыми механизмами — только дерзайте и добивайтесь!

Услышав, что к весне аппарат будет в Красногорске, все заулыбались, повеселели, как будто эти новые механизмы должны были снять все заботы. Да, им пришлось многое испытать! В этом Юля была права. Руки девушек все еще были покрыты мозолями от летних работ. Нестеров невольно представил обмазанные жировой смесью столы, поставленные под поток воды, тонны породы, которую насыпают на столы, а девушки руками разбирают ее, следя, не застрял ли в жировом слое хоть один блестящий кристалл. А они не попадались! И не Варя была виновата в этом, а он сам, так как обманулся в своих ожиданиях и не нашел настоящего месторождения!

Но вот Нестеров сказал о том, что англичане и американцы отказались снабжать Россию алмазным сырьем.

Удивление и гнев увидел он на лицах товарищей.

Даша резко подняла руку. Палехов, добродушно улыбаясь, предоставил ей слово. Даша встала, одернула куртку, помолчала и вдруг выпалила:

— А мы все пойдем и найдем! Все коллекторы, вот нас осталось шесть человек, пойдем на зимний поиск, мы так решили и просим Сергея Николаевича записать нас первыми и вызываем геолога товарища Меньшикову пойти с нами. Я все сказала!

Отрапортовав это единым духом, она села и спряталась за подруг, которые аплодировали ей в пять пар рук.

Варя не смотрела на девушек. Она сидела, кутаясь в большой платок, словно ее все время пробирал озноб. Пальцы ее нервно двигались, скручивая кисти шали.

После Даши попросил слова Евлахов. На этого человека Нестеров надеялся, как на себя. Он бил разведывательные шурфы чуть ли не во всех концах страны. Принимал участие в открытии Мончегорских никелевых руд, добывал образцы апатитов в Хибинах, выбил из песчаных холмов Каракумов первый образец промышленной серы.

Евлахов погладил усы, глянул на Сергея исподлобья и проговорил кротким, смирным баском, который никак не соответствовал его славе землепроходца и первооткрывателя:

— Конечно, Сергей Николаевич поднимает не легкое дело, нет, не легкое! Но мы с Сергеем Николаевичем уже бывали в переделках. Кто из молодых не знает — скажу, в тысяча девятьсот тридцать восьмом году мы ходили в Заполярье искать выходы медного колчедана. Мы прошли с тяжелыми горными работами маршрут в восемьсот километров и вернулись живы-здоровы, да еще получили премию за успех…

— Это не алмазы искать, — сказал Суслов.

— А что же алмазы? Сергей-то Николаевич в первый же раз привез три кристалла, — а долго ли он на Ниме был? Это не его вина, если он поймал жар-птицу за хвост, а другие ее упустили. Да если мы к будущей осени подтвердим наличие месторождения — так нам цены не будет. А начинать надо сейчас. Разве солдаты на зиму из окопов уходят?

Нестеров испытывал счастливое облегчение. Евлахов говорил его же словами!

— Конечно, то, что предлагает Нестеров, опасный опыт. Но недалеко от Нима находится фактория «Союзпушнины», и в случае нужды мы сможем раздобыть там кое-какие продукты. Севернее кочует остяцкий олений колхоз. Баяндин, несомненно, даст вьючных лошадей. В крайнем случае часть этих лошадей забьем на мясо. А до глубоких снегов можно пробить не один десяток шурфов и разведать большинство старых речных террас[18], которые товарищ Нестеров считает остатками древней гидрографической сети, затаивших в своих наносах алмазы.

Слово взял Палехов.

Едва услышав его, Нестеров подумал: как хорошо, что эти вопросы задает не Варя. Ей он не мог бы простить того недоверия, которое сквозило в каждом слове Палехова. Если она и соглашается с начальником экспедиции, пусть соглашается безмолвно. А Палехов говорил и говорил, и было похоже, что шумит надоедливый затяжной дождь, что все хмурится вокруг, что только что просиявшее солнце теперь закрыто чуть ли не навечно.

Палехов спрашивал. Он ничего пока не отрицал, он только спрашивал у Нестерова: учитывает ли новый начальник отряда, что зимние работы по поиску алмазов в полевых условиях никогда не производились? Что в местах предполагаемых разведок нет ни жилья, ни дорог? Что туда невозможно забросить продукты? Что двигатель и необходимые для разведки машины вьюками в такую даль не доставить? Что придется опять всю работу производить вручную, пользуясь примитивными вашгердами, брошенными на Ниме при предыдущем обследовании? Что в зимних условиях возможны обмораживания и что Нестерову придется отвечать за возможные несчастные случаи?..

Это были только вопросы, но они превратились в целый список отрицаний, на каждое из которых требовался не только ответ Нестерова, но и ответ тех, кто решит пойти с ним. А затем Палехов перешел, как он сказал, к делу, — и оказалось, что список отрицаний расширяется грозно и неотвратимо, как снежная лавина. И все то, что так точно и горячо нарисовал Нестеров, вдруг поблекло, стало маловероятным, обросло опасностями, и Нестеров увидел, как затуманились глаза комсомольцев, как все ниже склонялись головы рабочих, на которых он так надеялся.

Нестеров взглянул на парторга.

Головлев расправил плечи и поднялся, выбросив вперед могучие руки.

— Надо бы товарищу начальнику помнить хорошую русскую пословицу: «Глаза боятся, а руки делают!» Да как мы можем отступать, когда наши люди в Сталинграде не отступают? А вы представляете себе, что там сейчас делается? Вот Сергей Николаевич был там, жалко, что он не рассказал об этом. Может быть, тогда и те, у кого совесть жиром обросла, пошли бы с ним в парму. А я говорю точно: я иду. И не только я, а все те пойдут, кого мы так скоропалительно из экспедиции отчислили. Хорошо еще, что не все они уехали. Так вот, те, кто остался, пойдут. Восемь человек, и каждый из неба крышу сделает, из гвоздя суп сварит! А теперь еще раз я спрошу у вас, товарищи коллекторы и геологи: пойдете ли вы с нами или оставите Сергея Николаевича одного? Ему-то без вас труднее, чем нам без машин. Мы шурфы пробьем лопатой и ломом — а вот как он один будет справляться?

— Мы все равно пойдем, — тихо и застенчиво сказала Даша Цузой, встала и, смущаясь, добавила: — Только я еще мало обучена всем тонкостям. Попрошу Сергея Николаевича помочь мне и советом и учением…

Головлев сел за стол, скупо улыбнулся и сказал:

— Я думаю, совещание можно закрыть. Тут теперь все дело в частных разговорах. А кто пожелает с нами, прошу ко мне. У Сергея Николаевича хлопот будет много. Идти придется в ближайшие дни, санного пути не ждать. Значит, ему надо и вьючных коней охлопотать, да и продовольствия кой-какого. С одного ружья кормиться будет трудно, да и некогда тому за зверем ходить, кто алмазы ищет…

Палехов пожал плечами и закрыл совещание.

Девушки-коллекторы, чувствовавшие себя после вызова Даши неловко, поторопились уйти под предлогом, что надо помочь на кухне. Ушел и Евлахов, сказав, что ему надо поговорить с бригадой. Палехов, Суслов и Варя беседовали между собой о каких-то мелочах, должно быть, боясь возвращаться к тяжелой теме. Они как будто уже отделились от Нестерова. Головлев сидел рядом с Нестеровым, держа в своих толстых пальцах карандаш и выписывая на листе бумаги фамилии рабочих, которые после расчета в экспедиции оставались еще в Красногорске.

Он тихо спросил Нестерова:

— Хотите, я с Варварой Михайловной сам поговорю?

— Нет, не надо.

— Ну, вам виднее. И то говорят, что посреднику с двух сторон попадает…

Он попрощался с Нестеровым за руку, кивнул остальным и вышел, опустив крутые плечи, словно принял на себя большую ношу.

Теперь-то и должно было начаться самое тяжелое.

Палехов небрежно сказал Суслову:

— Тебя Саламатов просил зайти.

— Не знаешь, зачем я ему понадобился?

Палехов замялся, потом тем же тоном ответил:

— Право, не знаю. Но ты зайди к нему завтра с утра.

Нестеров подошел к ним с той неловкостью, как подходят к посторонним. Варя зябко поежилась под большим платком, сказала:

— На улице такая слякоть, что, и вернувшись, никак не отогреешься. — И обратилась к Нестерову: — Ты советовался с Саламатовым насчет своего замысла?

— Да.

— А ты сказал ему, что в этом есть риск для жизни?

— Не надо преувеличивать, Варя, — устало ответил он.

Она замолчала. Он тоже не знал, о чем еще говорить. Палехов, посмотрев на них, иронически улыбнулся. Нестеров спросил у Вари:

— Ты не знаешь, в каком состоянии механизмы?

— Грохоты и отсадочные машины в порядке. Шейкер требует ремонта, но это дело двух дней. И потом, с вами идет Головлев, он же сказал, что из неба крышу сделает, — с досадой ввернула она.

— Люблю такие разговоры между женихом и невестой, — сказал Палехов и встал, потягиваясь. — Ну, мне пора домой. Завтра увидимся.

Варя вдруг с отчаянием сказала:

— Борис Львович, да помогите же мне отговорить его!

В это мгновение с шумом распахнулась дверь, и в столовую ворвалась Юля. С улицы послышался шум, звуки баяна, но Юля захлопнула дверь, и шум, как отрезанный, умолк. Остановившись у косяка, Юля, часто дыша, проговорила:

— Если бы вы только знали, что там делается, что делается! Куда там Джеку Лондону! Он такое и не видывал!

— Что случилось? — строго спросил Палехов.

— А вы послушайте! — Она распахнула дверь, и в комнату снова ворвался рокот баяна. — Лукомцев идет! — Она всплеснула руками и торжествующе крикнула: — «На сопках Маньчжурии» играет, понимаете!

Суслов насторожился, встал, прислушался и сказал:

— Да. «На сопках Маньчжурии». Значит, с удачей. Это у него мода такая: если идет с удачей — играет «На сопках Маньчжурии».

— Неужели этот зимогор опять что-нибудь нашел? — удивленно спросил Палехов. — Вы его видели, Юля?

— Нашел, — смеясь, ответила Юля.

— Вот везучая семейка! Отец для Демидова Сан-Донато открыл миллионный прииск, сынок чуть не каждый год отличается…

Нестеров обиделся за Лукомцева и остановил Палехова:

— Маленькая разница все-таки есть. Отец работал на князя Сан-Донато, а сын — на социализм.

Варя поморщилась.

— Для таких людей никакой разницы нет. Для них по парме бродить — что дышать, а найдет ли он на миллион или на пять копеек, для государства или для себя, ему все равно. Лишь бы форс показать.

Юля не вытерпела. Новости распирали ее, и она шумно заговорила:

— Нет, вы только послушайте, что он начудил! Зашел в «Золотоскупку», а там одни детские кроватки стоят. Так он высыпал продавщице на прилавок не меньше полфунта песку. И какого! Золотинку от золотинки не отличишь! Чешуйчатый. Самого старого отмыва. «Беру, говорит, все кровати!»

— Ну вот, а зачем ему они? — презрительно спросила Варя.

— Ну, ясно, чем не старый золотишник? — поддержал ее Палехов.

— А все-таки не в кабак пошел! — упорствовал Нестеров. — Наверно, была у него какая-то идея, когда он покупал эти кровати.

— Правильно, Сергей Николаевич! — захлопала в ладоши Юля. — Вы, Борис Львович, всегда плохо о людях судите! Лукомцев приказал все кровати в детский дом отправить!

Сразу наступило молчание.

Нестеров был рад, что понял порыв Лукомцева. С давних пор повелось, что приискатель при фарте стремился расплатиться с судьбой. А Лукомцев, удачливый открыватель и фантазер, был известен по всему Уралу. Всю жизнь он охотился за фартом, а когда ему везло, превращался в самого беспокойного человека. Сейчас ему было уже около тридцати лет. Но начал золотничать он с детства. От отца он перенял и неуемную страсть к поискам, и разгул фартового золотнишника. О нем, как и об отце его, рассказывали анекдоты. Лет десять тому назад, во времена строгого нормирования товаров, девятнадцатилетний Лукомцев ухитрился разостлать кумачовый ковер от магазина «Золотоскупки» до пивной Уралторга на прииске «Беспокойный». Это было в дни наибольшего фарта, когда старательская артель, в которой работал Лукомцев, открыла под старыми отвалами шуваловских разработок нетронутые россыпи платины. Лукомцев созвал всех своих подручных и приятелей, и они раскупили по своим промтоварным книжкам весь запас кумача в магазине. Двое подручных удачливого старателя расстилали по осенней грязи десятиметровые отрезы кумача, а Лукомцев гордо шествовал в пивную по этому ковру, растягивая мехи баяна, так, что баян обвивался вокруг него змеей. После этого «художества» Лукомцева уволили с прииска, и он много лет бродил по горным тропам Урала в одиночку, пока не осел в Красногорске. Здесь он и поступил в экспедицию.

Все это промелькнуло в памяти мгновенно. Конечно, давно уже прошли те времена, когда приискатели отдавали весь свой азарт и талант на выдумки подобных «художеств». Давно уже прекратились дикие гульбища «фартовых», драки и поножовщина, но еще остались некоторые замашки, вроде той, что привела Лукомцева в магазин и заставила скупить детские кровати. Это можно было понять. Все лето бродил приискатель по горным отрогам и речкам, мок, голодал, жарился под солнцем днем и замерзал ночами, и вот он поймал удачу за хвост, — как же ему было не покуражиться, не показать другим, какой он молодец? И Нестеров прощал Лукомцеву этот кураж.

3

С грохотом открылись двери. Юля взвизгнула и отскочила подальше. На пороге появился невысокий парень в расстегнутом полушубке, из-под которого виднелась прожженная у костров атласная рубаха, бывшая когда-то алой. Рев его баяна заглушал голоса восхищенных зрителей, провожавших счастливого приискателя. Следом за Лукомцевым появился малорослый, похожий на мальчишку, черноволосый, с реденькой бороденкой остяк Тимох. Провожатые, заглянув в дверь и увидев начальника экспедиции с хмурым, неприветливым лицом, попятились, и дверь с визгом захлопнулась за ними.

Лукомцев последний раз сдвинул мехи баяна, снял широкий ремень и пустил баян на пол. Шагнув вперед, он размашисто поклонился и сказал:

— Здравствуйте вам! Привет и почтение!

Видно было, что его уже угостили малость — глаза его поблескивали, голос был громким, лицо бледное.

Нестеров поднялся и упрекнул его:

— Ну и ну, Андрей! Все еще не угомонился?

Лукомцев часто замигал глазами, схватил его руку и затряс в своей черной, заскорузлой ладони.

— Батюшки! Сергей Николаевич вернулся! С праздником вас! — Он проговорил это бессвязно, вдруг повернулся к остальным и, чуть не плача, выкрикнул: — Да что же вы мне об этом раньше не сказали? Разве бы я такую встречу устроил?!

— Довольно тебе паясничать, Андрей! Садись, рассказывай…

— Милиция по тебе плачет, по зимогору, — шутливо, но с явным оттенком неприязни проговорил Палехов. — Рассказывай: в каких горах горе мыкал?

— Плохо уговариваете, товарищ начальник, — еще более неприязненно ответил ему Лукомцев. — Ничего я вам не скажу, а вот с Сергеем Николаевичем потолкуем…

Нестеров попытался остановить Лукомцева, пока тот еще пуще не надерзил начальнику.

— Попал бы ты ко мне в роту, я бы с тобой поговорил! — пошутил Нестеров.

Лукомцев грустно сказал:

— А разве я об этом не просил? Не берут! Я ведь камнем битый, землей мятый, медведем калеченный. А был у меня секрет, как войну прикончить…

Тимох, присевший на пол у стены, увидел, как Юля стала накрывать на стол, и встал.

— Дай-ка хлеба, девушка.

— Сейчас станем обедать.

— Не мне, олешку, — укоризненно сказал остяк.

Девушка растерялась и вынула из шкафа краюху хлеба. Тимох поклонился, пробормотал по-остяцки благодарность и пошел к двери. Лукомцев вдруг порывисто бросился к нему:

— Низко кланяюсь, Тимох, выручил! — Обернулся к Нестерову: — Ведь шесть олешков пали, один остался, вот какая была дорога!

Палехов пробормотал:

— Шесть оленей! Черт бы тебя побрал!

— Не сердитесь, Борис Львович, еще не вечер, убытки рано считать, — отозвался Лукомцев. — Ну, Тимох, одаривай хозяев!

Тимох вышел с краюхой к оленю и вскоре вернулся, неся берестяной коробок. Он вынул из коробка несколько мехов и набросил их на плечи Вари. Юля с завистью воскликнула:

— Соболя!

— Ну зачем это, Тимофей Пименович, — сказала Варя, оглаживая меха.

Тимох простодушно ответил:

— Соболей только красивым носить можно…

— Где же ты Лукомцева подобрал, Тимох? — спросил Нестеров.

Тимох, робкий с чужими людьми, к Нестерову относился как к старому приятелю. Им уже приходилось встречаться: оба они были кочевниками — один по страсти, другой по образу жизни. А в таких случаях однажды встреченный хороший человек становится другом навсегда. Тимох с усмешкой ответил:

— А на Ниме встретил. Бродит по промоинам да полыньям, камешки ищет. Оленей моих загонял, сам высох, чуть жив, а будто прирос ко льду. Если бы я ему руки не скрутил, он бы все еще водяному богу молился…

Юля незаметно вышла. «Пошла сказать Даше», — догадался Нестеров. И верно, сейчас же появилась Даша. Она сделала несколько шагов к Лукомцеву, но оробела и замерла, не подойдя. Андрей сделал шаг, схватил ее руку и сжал, притягивая девушку к себе. Она с досадой вырвалась и сухо сказала:

— Здравствуйте… — Но едва пригляделась к бледному, как будто прозрачному лицу Лукомцева, вся досада ее пропала, и она беспокойно спросила: — Что с вами, Андрей?

— Зацинговал, — безразлично сказал Лукомцев. — Все зубы, как пьяные, шатаются. Мне бы сейчас чесноку или луку. Да что вы, Даша, так на меня уставились? Я своими ногами дошел.

— А что же Лунина не помогла? — И ревнивую горечь услышал Нестеров в голосе девушки.

Лукомцев небрежно ответил:

— А что мне Лунина? У нее своя мечта, у меня — своя. Я такую мечту ношу, что другому и не поднять.

— Какую же это? — ревниво спросила Даша.

— На фронт хочу проситься, — возбужденно заговорил Лукомцев, — Возьму я с собой бригаду настоящих добрых охотников, человек двадцать. Перейдем мы через фронт, изловим этого проклятого Гитлера и притащим его для всеобщего обозрения. А без Гитлера фашисты долго не продержатся…

— Эх, Андрей, так войны только в сказках кончаются, — сказал Нестеров. — Гитлеровцев оружием брать надо. Ты для оружия что-нибудь нашел?

— А для оружия я отдельно постарался…

Он вытащил из кармана штанов узкий длинный кожаный мешок, небрежно встряхнул его на руке, будто взвешивая, развязал шнурок, стягивавший устье, и перевернул мешок над столом. Тяжелая струя золотого песка полилась на столешницу, расплываясь подобно топленому маслу.

— Действительно золото! — ахнул Палехов.

— Однако блесну нашел, — солидно подтвердил Тимох. Он один отнесся к этой картине льющегося тяжелой струей золота безразлично.

Девушки, и Даша и Варя, подбежали к столу. Палехов уже перебирал в пальцах чешуйчатые мелкие пластинки, определяя возраст золота.

— Здесь в районе? — спросил он.

— Ничего не поделаешь, земля такая. В ней все есть! — убежденно и в то же время посмеиваясь над недоверчивым вопросом Палехова, ответил Лукомцев. Потом посмотрел в глаза Нестерову и сказал: — А это вот для тебя, Сергей Николаевич! Вот они, алмазы-то! — Резким движением он вытащил из внутреннего кармана полушубка пригоршню камней и швырнул их на стол. Все бросились к камням. Он небрежно откинулся, приняв особо картинную позу, выставив грудь и отставив ногу, и добавил со значением: — Пусть и мое имя в географию попадет! Есть же море Лаптевых, тоже простого человека имя, — отчего же не быть алмазному прииску имени Лукомцева?

Это наивное хвастовство, надежда, в нем прозвучавшая, и тронули и огорчили Нестерова. Он не смотрел уже на камни. Палехов взял горсть, поднес близко к лицу, будто нюхая, затем небрежно бросил обратно.

— Н-да, — протянул он, — история с географией…

— А что? — подозрительно вскинул голову Лукомцев.

— А то, что это не алмазы, — осуждающе сказал Палехов.

Лукомцев пошатнулся, но снова выпрямился, глядя на Нестерова умоляющими глазами. Но Нестеров ничем не мог утешить его.

— Ошибся ты, Андрей. Это циркон и гранат. Спутники алмаза. Где ты их взял?

— Циркон? Гранат? А я-то думал… — И Лукомцев медленно нагнулся к баяну, на котором лежала его шапка, взял ее и надел, застегнул полушубок, делая все это замедленно, неуверенными движениями. Даша вскрикнула и бросилась к нему, умоляюще взглянув на Нестерова.

— Куда вы, Андрей? Куда? — В голосе ее прозвучал такой испуг, что Лукомцев невольно задержался, ласково провел рукой по ее голове и тихо ответил:

— Обратно. Раз на раз не приходится, Дашенька. Я еще докажу… — Последние слова он произнес совсем ослабевшим голосом, сделал шаг, другой и, поддерживаемый Дашей, вдруг стал опускаться на пол.

Даша не могла удержать его внезапно отяжелевшее тело, и Нестеров помог ей осторожно положить его на диван.

— Однако ослаб, — равнодушно сказал Тимох. — Всего пять дней без настоящей еды вынес. У нас женщины крепче.

Даша все повторяла на одной ноте:

— Андрей! Андрей!

Варя с испугом смотрела на Лукомцева, тихо, словно про себя, повторяя:

— Пять дней без еды… Пять дней…

Суслов, до сих пор никак не принимавший участия в этой сцене, вдруг раздраженно сказал Палехову:

— Борис Львович, помогите мне!

— А что?

— Как — что? Снесем его ко мне в комнату. Надо вызвать врача.

Нестеров подсунул руки под голову Андрея, Суслов с неприязнью взглянул на растерявшегося начальника экспедиции, взял Лукомцева за ноги. Даша бросилась открывать двери. Они вышли, унося почти безжизненное тело.

Когда Нестеров, оставив Суслова и Дашу с Лукомцевым, вернулся в столовую, Варя стояла у печки, все так же кутаясь в свой платок. Увидев Сергея, она вдруг кинулась к нему, не обращая внимания на Палехова, который отвернулся к окну.

— Я не пущу тебя! Ты видел? Он вернулся почти мертвый! А ты подумай о себе! Ведь ты на лестницу не можешь без одышки подняться! И разве я не понимаю, что значат эти твои шрамы, это ранение в голову? А если ты там заболеешь? Как ты пойдешь?

— А главное — зачем? — угрюмо отозвался Палехов. — За этими булыжниками?

— Во-первых, я пойду не один, — тихо сказал Нестеров. — Одиночка действительно может погибнуть в парме. Но со мной будет целый коллектив, а коллектив никогда не погибает. А во-вторых, мы идем за алмазами. И этот циркон, — он кивнул на стол, на котором так и осталась сиять в электрическом свете кучка прозрачных, похожих на алмазы, но сильно обкатанных камешков, — этот циркон — спутник алмаза. А тебе известно, что «ал-мас» означает по-арабски «твердейший» и, по древнему поверью, дается только твердому человеку…

Она молчала, глядя на него испуганными и в то же время влюбленными глазами. Кашлянул Тимох, все так же сидевший на полу, прислонясь к стене. Черные гладкие волосы касались стены, в зубах он держал трубку на длинном мундштуке, и если бы не дымок из трубки, его можно было бы принять за каменную фигурку. Его как бы и не было. Палехов вышел, хлопнув дверью. Казалось, ничто больше не стояло между Нестеровым и Варей. Сергей смотрел на нее, ожидая какого-нибудь знака, что все мешавшее им понять друг друга прошло. Но она вздохнула, сделала легкое движение, высвобождая стиснутую им руку, и он невольно отпустил ее. Как видно, ничего не изменилось, она по-прежнему не хотела соглашаться с ним.

4

Варя ходила по своей комнате, теребя пальцы рук так, что они похрустывали, и повторяла одно и то же:

— Твердый человек! Твердый человек!..

Палехов сидел у стола, положив ногу на ногу, и сосредоточенно курил, не обращая внимания на ее волнение. Когда Нестеров начал объясняться с Варей, Палехов поднялся в комнату Меньшиковой. Судя по тому, что ему пришлось недолго ждать, объяснение не состоялось.

— Где же этот твердый человек? — спросил Палехов.

— Спорит с Федоровной о тактических причинах отступления к Сталинграду, — зло ответила Варя.

— Может быть, пригласить его сюда и поговорить еще раз? — предложил Палехов.

— Ах, что это даст! — с отчаянием и со слезами в голосе ответила Меньшикова и опустилась на край кровати, бросив руки на подушку.

Палехову показалось, что она сейчас уронит голову на руки и зарыдает. Он неодобрительно сказал:

— Ну, истерики совсем ни к чему. Мы — взрослые люди и должны рассуждать, а не плакать.

Но упрямство Нестерова разрушало все самые замечательные планы дальнейшей работы, придуманные им и Меньшиковой, и Борис Львович сам был не так уж далек от истерического припадка. Ему хотелось схватить какую-нибудь хрупкую вещь — вазу, стакан, графин — и швырнуть ее так, чтобы все кругом загремело. Он знал за собой эти припадки истерического гнева и боялся их проявления, поэтому так неприязненно и смотрел сейчас на Меньшикову.

— А вы говорили, что Нестеров и ест из ваших рук, и смотрит вашими глазами! — упрекнул он. — Эх вы, укротительница!

Она враждебно взглянула на Палехова и промолчала. Если бы она сама могла понять, что произошло с Сергеем! До сих пор ей казалось, что он уважал и даже ценил ее мнение, считался с ее настроениями, оберегал ее интересы. И вот ни слезы, ни демонстративный уход ее — ничто на него не действует, он все делает по-своему и как будто не замечает ее.

Всего лишь два дня назад она была так счастлива, что вернулся Сергей. Это было для нее как восход солнца после долгой полярной зимы. Ей надоело чванство Палехова и было приятно представить себе, как Сергей займет свое прежнее место, а Палехову придется потесниться, — он же этого так не любит! И когда Борис Львович еще до приезда Сергея заметил, что Нестеров принесет им одни неприятности, она подумала, что так плохо может говорить о людях только Палехов. А теперь вот она сидит с этим человеком и вместе с ним пытается остановить Сергея. Но Сергей стал упрям невыносимо.

Она вспомнила какой-то странный и, как ей показалось, властный тон разговора Сергея с другими. Это так не понравилось ей в самом начале встречи, затем просто уже удивляло ее, — как легко все соглашаются с ним. В нем было много нового: сила, уверенность, резкость — этого не было у него раньше! Неужели все пойдет так, как хочет Нестеров?

А Палехов? Он же после ухода Сергея в армию расцвел, раздобрел, стал высокомерным, самоуверенным, хотя за душой у него нет ничего. Говорили: Нестеров неудачник. Но Нестеров всю жизнь рисковал собой, он упрямо шел к своей цели, как бы это трудно ни было ему, и она, Варя, была его главной помощницей. Так в чем же дело? Почему же она теперь становится поперек его дороги? Устала? Да, устала. Устала и поддалась Палехову. «Оставаться здесь, — говорил он, — это значит потерять самое золотое время. Геологов сейчас нет, и если мы вернемся из этой малоудачной экспедиции, то, наверно, каждому из нас поручат большое дело, — поручать-то ведь больше все равно некому. А одна выполненная в эти трудные годы работа значительнее и важнее, чем сотни удач в другое время…»

Нельзя сказать, чтобы это было скромно и тем более благородно со стороны Палехова, но Варя соглашалась с ним. Их неудачи в Красногорске до того ей опостылели, что она готова была слушаться во всем Палехова… Да и в конце концов самое намерение сделать больше, чем здесь, — разве можно осуждать? И отец. Он каждые две недели пишет ей о том, что в Москве опять все налаживается, что Гитлер выдохся, что многие заводы и институты возвращаются из эвакуации. Ему же одному трудно, — неужели у Вари нет сердца? Может быть, у нее и в самом деле нет сердца?

— Что же вы предложите? — спросил вдруг, как бы очнувшись, толстенький, упитанный и в эту минуту особенно неприятный Варе Палехов. Он закурил опять и ткнул спичку в горшок с цветком.

— Перестаньте совать окурки в цветы, — раздраженно сказала она и поднялась с постели. Оправила покрывало, накинула на плечи платок и села к столу, подвигая Палехову пепельницу.

Он не обратил внимания на ее раздраженный тон. Выбрав окурки из горшка, он переложил их в пепельницу и только после этого спросил:

— Вы уверены, что алмазов там нет?

— Да! — нетерпеливо ответила она и подумала: «Он все-таки боится Нестерова!»

— Тогда давайте пригласим Сергея Николаевича сюда и поговорим с ним еще раз.

— Это надо было сделать на совещании!

— С вашей стороны я тоже не заметил большого желания лезть в петлю! — язвительно заметил Палехов. — Вы не хуже меня знаете стадное чувство, которое толкает толпу. Выступать там — значило бы попасть в оппортунисты. А мне эта кличка не нравится…

— Какие же доводы вы употребите здесь? Скажете, что вам хочется стать начальником более крупной экспедиции?

— С идиотами и идеалистами так не говорят, — отрезал Палехов.

— Я попрошу не оскорблять Нестерова! Попробуйте сказать это при нем!

— Вы при нем тоже не станете высказывать свои чувства и мысли о его предложении. И ни к чему нам ссориться…

Ей стало неловко, и она хмуро спросила:

— Позвать Суслова?

— Суслова я отправлю искать еще одно такое же привидение, какое ищет Нестеров. Саламатов настоял на его поездке.

Варя не спросила, куда едет Суслов. Она видела, что Сергею неприятно его назойливое ухаживание, и согласна была, чтобы Суслов провалился хоть в тартарары, лишь бы не вмешивался в их отношения.

Она встала и вышла в коридор.

Палехов услышал, как она крикнула:

— Девушки, попросите Сергея Николаевича зайти ко мне!

«Значит, она надеется допечь его этими официальными отношениями, — догадался он. — Ну что же, за неимением иного и это подходящий метод».

Варя вернулась и остановилась у двери, прислушиваясь к шагам в коридоре. Палехов сказал:

— А может быть, теперь и нет надобности обострять отношения с Сергеем? Все равно до весны мы новых назначений не получим. Пусть съездит, посмотрит. Мы успеем вернуться в Москву и зимой…

Она медленно покачала головой.

— Нет! Мы думаем о разных вещах! Сергея нельзя отпускать, потому что он болен… Понимаете?

Палехов усмехнулся, и Варя прочла в его усмешке циническое недоверие: «Ладно, матушка, ладно, говори что хочешь, меня не проведешь!» Ей стало так противно, что она готова была закричать на Палехова, но в коридоре послышались тяжелые шаги, затем в приоткрытой двери показался Нестеров.

— Разве мы еще не обо всем договорились? — спросил он.

И Варя почувствовала, что Палехов необходим ей как союзник. Пусть неверный, но союзник. Иначе ей не убедить Сергея.

5

Председатель райисполкома Баяндин был чуть старше Нестерова. Между ними еще до войны сложились короткие, дружеские отношения, и сейчас, как только Нестеров показался в дверях, он бросился ему навстречу и долго тряс руку, весь сияя и радуясь другу со всей непосредственностью человека, не стремящегося маскироваться ни строгостью взгляда, ни политичностью в обращении, какие напускает на себя иной работник, едва он достигнет ответственного положения.

Понимали они друг друга легко, потому что стремления у них, этих двух уральских пареньков, из которых один стал геологом, другой — председателем райисполкома, были одинаковы.

Сближала их общая заинтересованность в развитии района. Геолог мечтал об открытиях, председатель — о том, чтобы сделать район еще лучше, краше, благоустроеннее. А разве можно добиться этого, если геологи не откроют промышленных месторождений, если не возникнут новые заводы, рудники, фабрики? На лесной промышленности, бумаге да золотишке в передовые культурные районы не скоро выйдешь! И Баяндин всей душой был за то, чтобы Нестеров попытался еще раз добиться удачи.

Поглаживая волнистые русые волосы, растягивая слова и нажимая на «о», Баяндин прежде всего принялся расспрашивать о войне, а потом о здоровье Сергея, любовно думая: «Вот человек, ему бы отдыхать, а он снова рвется на трудное дело!» Уж Баяндину-то, всю жизнь проведшему в лесах Красногорья, не надо было объяснять, каково придется Нестерову и его людям зимой в лесу. И, может быть, именно поэтому Баяндин рад был дать все, что мог, лишь бы поиски увенчались успехом.

Во время разговора Нестеров несколько раз возвращался мысленно к тем, от кого, собственно, он должен был бы ждать подлинного понимания дела, — к Варе и Палехову. А выходило так, что и материальную и моральную поддержку оказывали именно представители районных властей, а товарищи по труду, на которых больше всего надеялся Нестеров, оставались в стороне.

Пока Баяндин звонил в ближние и дальние колхозы, чтобы обеспечить вьючных коней и их смену в пути, пока он писал одно за другим распоряжения об отпуске продуктов, Нестеров думал о том, что предстояло ему в экспедиции.

Вчера он еще раз попытался доказать Варе и Палехову свою правоту. Но какие бы доказательства он ни приводил, ничто их не убеждало. Может быть, потому, что, измучившись в бесплодных поисках, они изверились? Он добился лишь одного: они перестали возражать против его попытки еще раз обнаружить промышленное месторождение алмазов.

Но они не верили в самую его идею — в наличие алмазов на Урале, — а он хотел именно на основании многолетних научных данных и своего опыта найти побережье исчезнувшего сто миллионов лет назад Пермского моря и русло реки, которая в те давние времена вымыла алмазы из гор и отложила их в устье и на береговых террасах. «Посмотрите на сделанную вами самими геологическую карту Нима, — убеждал он их. — Вы видите: здесь встречаются изверженные и осадочные породы — массы оливина, подстилающего выдвинутый последующим сжатием слой гранита. Вот пегматитовые жилы, образовавшиеся в позднейшие времена. Разве все это не говорит вам о катаклизмах, которые помогли прозрачным кристаллам углерода вырваться из подземных глубин?»

Но разве можно показать слепому, какими красками полон мир? И если Нестеров не будет искать алмазы, то не станут же их искать те, кто в них не верит?

Какая-то минута слабости была, однако, и у него, когда он вспоминал эти споры. Баяндин это почувствовал и сказал:

— Раньше времени, Сергей Николаевич, унывать не надо. Чего не поищешь, того и не сыщешь, а вот если копнешь поглубже, то найдешь погуще!

— Если бы все так думали!

— То, что не все так думают, не страшно, — заметил Баяндин, — Поддакивать и недруг может. Тут остается одно — доказать. Когда в поход?

— Завтра с утра.

— А сколько времени рассчитываете продержаться?

— Думаю, до середины декабря. Если уж очень крепкие морозы ударят, вернемся раньше.

Баяндин встал и крепко пожал Сергею руку. Это прощальное пожатие без слов было более по душе Нестерову, чем всякие красноречивые пожелания успеха.

6

По дороге домой Нестеров зашел на склад экспедиции.

На полянке, покрытой острой мокрой травой того ярко-зеленого цвета, который появляется после первого стаявшего снега, уже стояли промывочные механизмы. Головлев, Евлахов и несколько рабочих привязывали их к волокушам — длинным оглоблям с загнутыми и связанными перекладиной ездовыми концами. Еще несколько лет назад, когда в районе не было настоящих дорог, крестьяне все грузы перевозили на таких вот волокушах. На этом нехитром приспособлении добрый конь легко тащил двадцать — тридцать пудов; а в разобранном виде механизмы можно было упаковать и в более легкие вьюки.

Рабочие получали продукты, увязывали их в переметные мешки. Часть коней уже пригнали. Они стояли у коновязи, поедая овес, засыпанный щедрой рукой.

Головлев, сбросив телогрейку, в одной гимнастерке увязывал грузы. Из-под его ловких рук воз выходил монолитным, ладным, без углов, как раз на ширину волокуши. Отряду предстояло пройти больше ста километров но лесу, без дорог, по охотничьим тропам. В иных местах, чтобы волокуши и кони с вьюками могли протиснуться между деревьев, придется прорубать трону.

Головлев обтер вспотевшее лицо тыльной стороной ладони, дернул веревку на возу так, что она зазвенела, сказал:

— Ну, к походу готовы. Как в разведке. Ничто не прогремит, ничто не ворохнется. Мы тут обсуждали маршрут и решили, что вам с коллекторами способнее идти рекою, на глиссере Саламатова. А уж от Чувала придется добираться пешком. Но там всего полсотни километров. А мы пойдем с грузом и конями. Через четыре дня встретимся.

Сказал он это решительно, и Нестеров понял: рабочие боятся за него. Мастер Евлахов, пока говорил Головлев, согласно кивал. Подошли другие участники похода, и все заговорили о том же, подыскивая один довод за другим, не касаясь лишь того, что Нестерову трудно будет идти тайгою. Одно дело — добираться летней дорогой, другое — в чаянии зимы. И Нестеров не стал спорить. Ясно, что Головлев успел переговорить с Саламатовым. Евлахов даже привел действительно важный довод: по пути Сергей Николаевич может осмотреть выходы пород на Ниме. А поездка на глиссере сократит для него и для коллекторов пеший путь.

— Вот только как быть с Лукомцевым? — спросил Головлев. — Он еще вроде слабоват, не отдохнул с дороги, однако просится!

— Лукомцева и Дашу надо оставить, — сказал Нестеров. — Постарайтесь убедить ее, работы и здесь хватит.

— Оставить! Убедить! — не то огорченно, не то любовно проговорил Головлев. — Она уже и продукты для себя выписала, и мешок свой сдала… Да вот он! — Головлев ударил рукой по тугому возу, из которого высовывался рюкзак с аккуратно вышитыми на клапане кармана инициалами: Д. Ц. — Эту девушку не остановишь и переменой фамилии с Цузой на Лукомцеву. Вот Певцова, та до сих пор не может решить. То прибежит: «Еду!» — то снова раздумает. До сих пор продукты на нее не получены! — уже сердясь, сказал он. — Вы бы, Сергей Николаевич, поговорили с ней сами, да построже.

— Нет, этого делать не надо. Участие в зимнем поиске добровольное.

В это время из-за угла сарая появилась Юля. Она прошла с независимым видом мимо Нестерова, оглядела возы, лошадей, потом, будто вспомнив что-то, быстро побежала к дому экспедиции.

Головлев засмеялся.

— Это она выписываться приходила, но увидела вас, Сергей Николаевич, и постеснялась. Наши отношения теперь такие: она в списке. Но ручаюсь, как только вы уйдете, придет выписываться. Как во время организации колхозов иной тугодум-единоличник, честное слово!

— Ну, если выпишется, так хорошо. Только уж больше не записывайте. И список передайте мне.

Они еще посовещались о грузах, назначили время выезда — восемь часов утра, — проверили до последней мелочи хозяйство и отправились по домам.

7

Варя опять задержалась на разведке.

«Очевидно, нарочно возвращается так поздно, чтобы избежать разговора со мной», — подумал Сергей. С того дня, как Варя освободила свою комнату для Сергея, она держалась по-деловому сухо и всячески отстраняла его попытки продолжить их неоконченный разговор.

Сергей поднялся к себе и уложил свой несложный багаж. Он просидел несколько минут, прислушиваясь к шуму и беготне в коридоре, — в этот последний вечер девушки собирались на танцы. Но вот и они ушли. В доме наступила тишина. Сергей написал о предполагаемом зимнем поиске письмо Бушуеву, выкурил папиросу, спрятал в ящик стола незаконченные записи — он делал сводное описание всей документации о русских алмазах — и задумался. Все, чем он занимался, оказывается, не трогало его, словно часть его души спала, и в опустошенной груди стало холодно, только гулко колотилось сердце. Он взглянул на полуоткрытую дверь и с грустью усмехнулся: он не прикрыл ее только потому, что надеялся услышать шаги Вари. Но она не поднялась к себе, а сразу прошла в столовую, и сейчас он слышал лишь ее голос. Она о чем-то спрашивала Федоровну, повариху. Сергей спустился в столовую.

Варя мельком взглянула на него, поиграла ножом, но говорить ничего не стала. Повариха поставила на стол сковородку с жареной зайчатиной и, остановясь у стенки, сложила руки на груди, умильно поглядывая на Сергея. Как и все жители этого городка, куда мало еще кто вернулся с войны, она ждала от Сергея необычайных и страшных рассказов о войне, о фашистах, о ранах. Ей хотелось, чтобы Сергей ел с аппетитом и чтобы он был весел.

— Кушайте, кушайте, Сергей Николаевич, — приговаривала она, вздыхая и покачивая головой. — Натерпелись, поди, там беды. Теперь бы отдохнуть… Да какой у нас отдых! Ни пищи, ни тепла настоящего, ни уюта. Живем чисто как цыганы, прости господи! Еда совсем плохая стала: кто зайца застрелит — только и праздника…

— Помолчи, Федоровна, — сказала Варя.

— Да я ведь не в обиду, — поджав губы, ответила повариха.

— И я не в обиду.

Федоровна вышла. Из-за двери донеслось ее ворчанье:

— Высокатная… И то не так, и это не в тютельку! А какое у самой понятие? Расстроить человека — это она может, а утешить — никакой бабьей жалости нету…

Варя молчала.

«Да, чем скорее я уеду, тем лучше», — подумал Сергей. Он видел, что это всеобщее обсуждение их размолвки становится невыносимым для Вари.

— Хорошо, — сказала Варя, как будто отвечая кому-то, и голос ее стал злым, — можешь объявить о свадьбе. Сегодня я перейду в твою комнату.

Сергей вздрогнул и промолчал. Варя подняла глаза. В них были слезы. Сергей растерянно наклонился к ней, не зная, что сказать. А Варя смахнула слезинки, выпрямилась и с вызовом спросила:

— Ну, что молчишь? Не рад?

— Успокойся, Варя…

— Говорят, говорят, говорят… Федоровна говорит, в коллекторской говорят, даже рабочие на разведочных участках спрашивают меня, когда свадьба. Разве мы обязаны отчитываться перед кем-нибудь?

— Нет.

— Пусть будет так, как ты хочешь.

— Я ничего не хочу, — с усилием сказал Сергей.

— А сам ходишь такой, что все тебя жалеют. Только меня никому не жалко. Саламатову жалуешься — что это такое!..

— Саламатову?

— Да!

Сергей медленно встал. Варя испуганно взглянула на него. Мелкая дрожь тронула левую половину его лица. Она еще никогда не видела у него этого странного тика, резко меняющего выражение лица. Значит, война оставила на нем еще один видный след? Но сколько же воли было у Сергея, если он умел подавлять эту непроизвольную гримасу! Вот и сейчас Сергей вдруг успокоился. Он не хотел, чтобы она видела этот след войны.

— Сережа! — умоляюще сказала она.

— Что? — тихо спросил он, как будто и не было этой внезапной вспышки, вызванной ею — она это знала — ярости.

— Уедем отсюда! — Голос ее снова стал жалобным, просительным.

Ему вдруг захотелось из-за одного только этого жалобного голоса махнуть на все рукой, сказать, что он согласен, что не надо портить жизнь и любовь, но хлопнула дверь, вошел Суслов. Он остановился посреди комнаты и с усмешкой сказал:

— Похоже на семейную сцену.

Варя стиснула руки, потом медленно разжала пальцы, все еще не сводя глаз с Сергея. Сергей стоял у стены, тяжело дыша. Суслов, словно не замечая их замешательства, заговорил быстро и развязно:

— А меня вызвал старик и втравил в поездочку. Это не ты ли похлопотал, Нестеров?

— Какой старик? — не понимая, спросил Нестеров.

— Саламатов. Уговорил Палехова, что мне надо ехать с Иляшевым искать какой-то проблематический вольфрамит. Ты не видел у Иляшева эти останки каменного века? А я, признаться, подумал, что это ты мне удружил… — Он искоса взглянул на потемневшее лицо Нестерова и усмехнулся. — Ну, ну, я шучу, шучу. Мы все тут шутим, как умеем. Ты на такую игру не способен. Это Палехов всех считает шулерами, потому что сам носит в кармане крапленые карты… — Он сел к столу, подвинул к себе блюдо с жареной зайчатиной, положил в тарелку. Спросил: — Что же вы не едите? А я-то старался, нарочно к твоему приезду зайца подстрелил. Хороший заяц был, прыткий…

Сергей видел, что Суслова съедает беспокойство, которое тот пытался скрыть за излишней болтливостью, резкостью, шуточками. Когда-то Иван Суслов учился у него, был скромен, тих; теперь он все время метался, словно горела его душа. Варя как будто не слышала слов Суслова. Может быть, она зла на него? Тут, кажется, все злы друг на друга.

Нестеров вернулся к столу, спросил:

— Но ведь есть же у Иляшева какие-то надежды? Иначе он не пошел бы с тобой!

Суслов как будто только и ждал, чтобы с ним заговорили об этом поиске. Он отложил вилку, сердито сказал:

— Я бы этого Палехова вздернул на самой высокой сосне и спросил: «А видите ли вы теперь ваш вольфрам, Борис Львович?» Черт знает что! Сначала разогнал экспедицию, а теперь следы заметает. Саламатова испугался!

— Расскажи! — требовательно попросил Нестеров.

Всю наигранную резкость с Суслова как рукой сняло. Он теперь просто злился, злился на задание, на Палехова, но не было в его голосе той неприятной усмешечки, которая так действовала на Варю. Подперев голову рукой, он задумчиво сказал:

— Ничего не знаю. Иляшев принес в райком какие-то инструменты, сделанные из сплава с большим содержанием вольфрама. Палехов их видел. Но если есть инструменты — им, говорят, веков пять, не меньше, — так значит, где-то есть и рудник, из которого родичи Иляшева брали металл и руду. Можешь ты себе представить самородный вольфрам? Ведь плавить-то его пять веков назад не умели? И вот надо его найти.

Он ковырнул жаркое с такой злостью, словно перед ним была неподатливая руда, потом швырнул вилку и уставился на Нестерова:

— Нет, ты мне скажи: как же я буду искать, если даже приблизительных данных о том, где это место находится, нет! Я говорю: «Давайте сколотим отряд, пригласим Иляшева». А Саламатов отвечает: «Иляшев на это не согласится. Это против их родовых обычаев. Вот если он сам покажет места…» А если он их тоже не знает? И Палехов дрожит, хвостом крутит… Черт знает что!

— Я бы пошел, — как бы в раздумье сказал Нестеров. — Если бы мне кто-то сказал, что он видел камень у черта на куличках, я бы все равно пошел. Местные люди больше и лучше знают свой край. Вспомни-ка историю открытий. Большинство признаков, да и самих месторождений указаны были местными людьми… — Он говорил все так же спокойно, как будто для самого себя. — Вот в семнадцатом веке медеплавильщик Дмитрий Тумашев искал приправы для меди на Мурзинке и нашел там цветные камешки, а с этого началась история уральских самоцветов. Студент Линдер в тысяча восемьсот девяносто третьем году купил у какого-то башкира кристалл топаза, а на поверку вышло, что это алмаз… В тысяча восемьсот тридцатом году крестьянин Белоярской слободы Максим Кожевников нашел первые изумруды. Один из них, весом больше ста каратов, был преподнесен императрице и оценен по тем ценам свыше шести тысяч золотых рублей, а Кожевникову только и дали что на водку, однако находка-то его…

— Боюсь, что мне и на водку не перепадет! — криво усмехнулся Суслов. — Тут, брат, не драгоценный камень, а всего-навсего руда, да еще проблематическая. Постой, постой! — вдруг вскинулся он с каким-то злобным подозрением. — А что ты так меня уговариваешь? Или я тебе мешаю в экспедиции?

— Опомнись, Иван! — резко остановил его Нестеров.

— Нет, в самом деле? А? У всех какие-то секреты, все чего-то недоговаривают. Может быть, и ты тоже? Сговорился с Саламатовым, а Палехов по приказу секретаря согласен своего ближнего загнать хоть в пещеру львиную…

Он переводил взгляд с Вари на Сергея, и Сергей понял, что Суслова опять охватила злая блажь. Сергей покачал головой и вышел из комнаты. Услышал окрик Вари, но не ответил.

Следом простучали ее шаги. Она не захотела оставаться с раздраженным Сусловым и ушла. Нестеров, прислушиваясь к ее шагам, вошел в комнату, рассеянно оглядел рюкзак и пустой чемодан, который так и стоял с открытой крышкой. Нет, напрасно он обиделся на Суслова. Надо было утихомирить его, нельзя отпускать его в таком злом настроении… Но его-то самого никто не успокаивает! Вот перед ним пустая, холодная комната. Он тоже один. И комната эта стала такой холодной именно после того, как из нее ушла Варя…

Дверь за спиной открылась. Он обернулся. Варя стояла на пороге.

— Ты подсказал Саламатову отправить Суслова?

Он не ответил. Глядя на нее, он думал о том, что за полтора года Варя очень изменилась. Лицо ее стало суше и теряло привлекательность, когда она сердилась. Да мало ли что могло произойти за полтора года! Вот может же она подозревать его в том, что он ходил жаловаться к Саламатову, что он хотел убрать Суслова с дороги.

Взгляд ее упал на увязанный рюкзак, на пустой чемодан.

— Что это?

— Завтра мы уезжаем.

— А я?

— Не знаю.

Она опустилась на стул у двери, уронив руки на колени, и Сергею снова стало жаль ее.

Но он пересилил жалость, отвернулся и начал упаковывать геологические карты верховьев Нима, которые когда-то снимал, надеясь быстро вернуться. С тех пор прошло полтора года. Завершить эту работу должна была Варя — ей он оставил нимские алмазы. Что сделала она?

— Там нет алмазов, — тихо сказала Варя. — Мы в прошлом году исследовали всю долину реки.

— Плохо исследовали.

— Мы шли, пока можно было проталкивать илимки[19], пока могли карабкаться лошади. Неужели ты думаешь, что мы не хотели найти их?

Она говорила тихо, покорно.

Сергей увязывал рюкзак, стараясь не глядеть на нее. Он боялся, что ее покорность обезоружит его скорее, чем своеволие и гнев. Что-то хрустнуло в мешке. Варя поднялась, спокойно сказала:

— Ну что ты туда наложил? Дай я… — И она начала перекладывать поклажу, давая какие-то деловые указания, которых он не слушал и не понимал. — Надо взять масла, концентраты надо уложить сверху, а дополнительный запас патронов вниз.

Но он думал о другом — о том, что вот так же, после долгих слез, она помогла ему собрать нехитрый багаж солдата, когда он уезжал в армию. Так же, как сейчас, хлопотливо заметила, что нет у него ниток и иголок, и принесла из своей комнаты.

Переложив вещи по-своему, она вспомнила о всех мелочах, которые понадобятся ему в путешествии. Сходила к завхозу, выписала дополнительные продукты — северный паек, — принесла их вместе с Федоровной, которая опять стояла у двери и громко вздыхала, уговаривая Сергея повременить с путем-дорогой.

За стеной слышалась негромкая брань. Там хлопали двери, туда вносили седельные кисы[20], продукты, инструменты, — там собирался Суслов. Но Варя ни разу не взглянула в сторону соседней комнаты, она не слышала бранчливого голоса Суслова. И Сергей благодарно подумал о том, что ничто не утрачено, все будет хорошо, когда он вернется.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Нет такой земли, которая бы в умелых руках при Советской власти не могла быть повернута на благо человечества…

С. М. Киров

1

Она постучала к нему утром. Федоровна торжественно принесла на подносе завтрак. Они вдвоем посидели за столом, разговаривая о пустяках, как будто решили до его возвращения не касаться ни прошлого, ни будущего. Варя помогла Сергею вынести вещи к подводе.

Утро было хмурое, но теплое. Снег сошел, только туман да изморозь напоминали о том, что стоит затяжная осень, которая может мгновенно оборваться и смениться зимними метелями и морозами. У крыльца стоял оседланный конь, шевеля ушами и косясь на переметные кисы. На крыльцо вышел Суслов. Он молча кивнул Нестерову, вскочил в седло и сердито ударил коня. Конь с места рванул рысью и пошел по тропе на Красные горы.

Подвода тронулась к реке. Варя шла рядом с Сергеем. Все оживление ее пропало, она была молчалива. У лодочной пристани тарахтел мотором низенький глиссер. Саламатов стоял на корме, приветственно помахивая рукой.

Варя поднялась на цыпочки, дотянулась до губ Сергея и поцеловала с такой жадностью и страстью, словно боялась больше не увидеть его.

— Прощай!

— До свидания!

И, словно спохватившись, что он уедет, а она так и не узнает о чем-то важном, спросила:

— Ты действительно не говорил о Суслове?

Ответить ему не дали. С горы, крича что-то веселое, бежали девушки-коллекторы с перекинутыми через плечо на одну лямку рюкзаками. Даже в этот прощальный час они не забывали о том, что девушкам полагается быть кокетливыми, ловкими, быстрыми. Головлев и Евлахов вели в поводу навьюченных коней. За ними показался и весь обоз, вытягиваясь на берегу в длинную линию, словно на смотру. С этого места путь отряда разделялся. Конный обоз уходил в горы, геолог и коллекторы — вверх по реке. Через несколько дней, если все обойдется благополучно, они встретятся у истоков Нима.

Нестеров бросил свой вещевой мешок через низенький борт глиссера и поднялся на берег. Он обнял Головлева, оглядел тщательно упакованные механизмы, грузы и махнул рукой. Тронулись низкорослые кони, люди нестройно закричали, прощаясь, и обоз нырнул в заросли ельника, поворачивая к Красным горам.

Возле глиссера Нестерова ждал Лукомцев.

Он стоял рядом с Дашей, еще бледный, неловкий, но, завидев начальника отряда, оторвался от Даши и пошел к нему.

— Как тебе не стыдно, Сергей Николаевич, младших оставлять! Сам знаешь, без команды и командир сирота! — с вызовом сказал он.

— Лучше бы тебе остаться, Андрей!

— Не выйдет! — упрямо сказал Лукомцев. — Видно, уж судьба у меня такая — немереные пути по шагам отсчитывать! — усмехнулся он. Лицо его медленно покрывалось румянцем то ли от холодного ветра, то ли от раздражения.

Саламатов, устроившийся рядом с водителем, с интересом наблюдал эту сцену. Варя сердито воскликнула:

— Неужели вы, Андрей, поедете с ними? Вы же еще больны!

— Ах, Варвара Михайловна, — с укором сказал Лукомцев, — судьба моя простая: куда конь, туда и хомут. Так что оставить Сергея Николаевича я никак не могу, — и, перешагнув через борт, сел рядом с Дашей, которая, видно поняв, что его уже не остановишь, укладывала свой и Андреев мешки.

За Лукомцевым в глиссер шагнула Юля, Нестеров, чтобы не слышали другие, тихо спросил у нее:

— Вы же хотели в Москву? Может быть, вам лучше остаться?

— Представьте, мы только что уговаривали остаться Андрея, и примерно с такой же настойчивостью. И знаете, что он сказал? «Отец мой жил ровно: хлеб есть, так соли нет, соль есть, так хлеба нет. И приходилось ему порой совесть хозяевам закладывать. А я, добрый молодец, живу того ровнее: ни хлеба, ни соли, зато совесть чиста!» Вот и я не хочу бесчестья!

Сказав это, она взглянула на Варю, но та словно не слышала. Она смотрела долгим печальным взглядом на Нестерова, и была в этом взгляде такая призывная сила, что Сергей еще мгновение помедлил на берегу, Саламатов весело крикнул:

— Долгие проводы — лишние слезы!

Нестеров переступил борт глиссера, не отрывая глаз от Вари. Как ему хотелось, чтобы Варя вдруг кинулась к нему и сказала: «Я еду с тобой!» Но Варя молчала, а глиссер медленно отходил от берега.

— Все-таки поссорились? — спросил Саламатов.

— Да, — сухо ответил Нестеров. — Из-за тебя. Куда ты отправил Суслова?

— Суслов поехал по своему делу, — строго заметил Саламатов. — У него не менее важное задание, чем у тебя.

Больше они не разговаривали об этом.

От Стрелки до Ртищева острова глиссер целый день шел между плотбищами[21], где все еще продолжалась скатка леса. Многие штабеля еще не были и начаты, они возвышались десятиметровыми откосами, и казалось, будто река одета в бревенчатые стены. По реке, угрожая глиссеру, плыли оголенные на порогах от коры бревна. Водитель крутил руль во все стороны, и глиссер кружился по реке, словно пьяный.

На этом участке работали сплавщики-добровольцы из города и окрестных деревень. Подоткнув подолы широких домотканых юбок, девушки в красных и голубых шерстяных чулках стояли на штабелях с камбарцами[22] в руках, похожие на огромных птиц. Услышав рокот мотора, они опустили камбарцы и долго смотрели на глиссер, неподвижные и задумчивые, отдыхая в эти минуты от тяжелой работы. Когда мотор затих — на плесах водитель экономил горючее и вел глиссер на малых оборотах — с берега долетела печальная песня:

Убили солдата в жестоком бою,

Солдатское сердце не бьется.

И родину он не увидит свою,

Домой никогда не вернется.

Смертельную рану сжимая рукой,

Одной он печалью томился.

Что он не простился с женой молодой,

С семьею родной не простился…

Девичьи голоса высоко подняли последние слова, потом замолчали в печали о солдатской судьбе. Звуки таяли, расплывались над серой водой, и вдруг одинокий страстный голос снова повторил последние слова, чтобы где-то в высоте передать хору. Водитель выключил мотор, глиссер сносило назад, но никто не обращал внимания на это — так захватила песня.

Над полем сраженья рассеялся дым,

Умолкли последние взрывы.

Печальные ивы склонились над ним,

Шептались и плакали ивы.

Приди, погляди, молодая жена,

Грустишь ты, про мужа не зная.

Чужая его приняла сторона,

А ива такая ж родная…

Песня смолкла. Мотор зарокотал, и девушки скрылись за поворотом. Темная вода разошлась двумя волнами, словно разрезанная тяжелым лемехом. Хмурые деревушки вдруг возникли из-за поворота реки, чтобы растаять, словно они только почудились. И снова стоял на берегу черный, косматый лес, снова высились, еще не подходя к берегу, черные, костлявые горы.

Саламатов сидел на переднем кресле, изредка ощупывая лежавший возле него мешок. В мешке было зерно, которое он собирал всю осень чуть ли не по зернышку, списываясь с опытниками района, разъезжая по дальним селам. Недалеко на севере была пустынная парма, в которой не рос хлеб. Колхозники в верховьях занимались только охотой и скотоводством. Но и охотникам, и рыбакам, и скотоводам нужен хлеб. И Саламатов выискивал морозоустойчивые сорта ячменя — самого северного злака.

К вечеру глиссер вошел в ущелье. Река, сжатая отвесными стенами, сопротивлялась вторжению человека. Голые песчаниковые скалы стояли в воде, словно спустились напиться. Эхо усиливало рокот мотора до грохота грома. В узком прямом коридоре, как бы рассеченном ударом ножа, бревна бросались на скалы, будто протестуя против бешеного бега воды. Камень Говорливый вонзался в небо. Водитель выключил мотор, но долго еще слышалось эхо. Можно было подумать, что где-то следом шел второй глиссер. Водитель крикнул, и скала отчетливо повторила его слова, придавая им какое-то угрожающее звучание. На вершине Говорливого раскачивался лес. Там буйствовал верховой ветер, ощущаемый только птицами.

Люди незаметно подчинялись этому странному пейзажу, похожему на сказочный. Темное небо, темная вода, темный лес, огромные и пустынные горы… Казалось, приглядись повнимательнее к качающимся в ущельях зарослям — и ты увидишь человека с луком и стрелой, увидишь косматого мамонта. Все на глиссере притихли: не хотелось разговаривать о мелком и обыденном перед грозным лицом природы.

Так же молча проехали они камень Писаный. Саламатов знаком попросил подвести глиссер поближе к скале, чтобы можно было рассмотреть выбитые на камне рисунки. На высоте двух метров над водой находились заполненные краской впадины, изображающие гигантского оленя и маленького охотника, а чуть поодаль — толпу женщин с поднятыми к небу руками. Выше и ниже этой первобытной картины были еще какие-то знаки — может быть, неразгаданные письмена древних людей.

Нестеров с невольным волнением смотрел на эти рисунки. Еще только начинали строиться египетские пирамиды, а на этой скале люди видели то, что говорило о жизни предков, и чтили тех, кто оставил эти волшебные знаки. Так же клокотала у подножия река, пронося сделанные из бересты и кож лодки древних охотников, как проносит она теперь глиссер и норовит ударить его об острый выступ. Все дно возле скалы забито останками судов, бревнами-топляками, чугунными чушками, а может быть, и слитками золота, потому что в древние времена, как и на нашей памяти, эта река — неверная дорога жизни — вела от племени к племени, от народа к народу, от человека к человеку, то добрая, то враждебная, то помогая жить, то угрожая гибелью.

Вода пенилась и клокотала, ударяя под днище, подбрасывая легкую посудину, и временами казалось, что глиссер летит, не касаясь волн.

К вечеру, когда начало темнеть и продрогшим за день пассажирам маленького суденышка все чаще мерещились огоньки на берегу — так хотелось теплого ночлега, — с верховьев послышался странный рокот, певучий и пронзительный. Саламатов приказал выключить на минуту мотор, прислушался и спросил:

— Что это такое?

Все молча вслушивались в голос реки. Нестеров неуверенно сказал:

— Может быть, какой-нибудь падун голос подает?

Юля, откинувшая край теплой шали, выставила розовое маленькое ушко и недоуменно сказала:

— Если бы мы были в Москве, я бы сказала, что это на заводе «Серп и молот» созывают ночную смену.

— Придумала! — рассердилась Даша, — По-моему, тут только медведь может реветь.

Лукомцев, искоса поглядывая на секретаря, молчал. Нестеров напряженно вслушивался. Но голос вдруг смолк, только дальнее эхо еще раскатывалось волнами над рекой. Саламатов дал знак, и моторист запустил глиссер.

Они миновали поворот реки и вдруг разом заговорили от восхищения и удивления. Берег был залит колеблющимся светом электрических фонарей. Неровные тени кранов метались по воде. Под горой, отступившей от берега, слышались взрывы. Саламатов оглядел спутников торжествующим взглядом.

— Что тут делается? — воскликнул Нестеров.

— Новая строительная площадка! — спокойно и лукаво сказал секретарь. — Не один ты открытиями занимаешься. Я, как видишь, тоже кое-что открываю!

— Значит, я была права! Гудок ревел! — сказала Юля. Но никто не ответил ей.

Глиссер подошел к берегу. С берега, прыгая через промоины, сбежал молодой человек в брезентовом плаще, краснощекий, веселый, чем-то неуловимо похожий на школьника. Саламатов, поздоровавшись с ним, сказал:

— Знакомьтесь, товарищи! Главный строитель нового рудника и завода.

Нестеров да и все другие с завистью поглядели на него. Он усмехнулся и простодушно сказал:

— Завод еще в мечтах, а рудник, однако, готовим. И строители на заводе, надо полагать, будут другие Я ведь всего-навсего техник!

Он пригласил геологов в свой дом. Продрогшие люди шли молча и с изумлением смотрели по сторонам.

Это был старый заводской поселок, переживший и своих основателей, и завод, при котором его строили. В последние годы тут был большой скотоводческий совхоз. Странно было видеть загоны, сложенные из огромных глыб зеленого и голубого шлака, молочный склад в старой рудничной выработке у подножия горы, где еще ржавела узкоколейная железная дорога. Площадь в центре поселка была выложена таким же разноцветным шлаком. Глядя на жителей, еще можно было различить по походке и по повадкам тех, кто были прямыми потомками доменщиков, работавших здесь в девятисотых годах. Огромный «козел» из взорванной домны стоял на берегу реки. Здесь же грудами лежала разложившаяся от времени красная железная руда, огнеупорная глина.

Тут был один из старых французских заводов, заложенных когда-то на уральской земле. В девятисотых годах, во время кризиса, французы разрушили завод и рудники. И вот теперь на этом месте возникало новое строительство куда бо́льших размеров.

Саламатов и Нестеров устроились в кабинете главного строителя. Остальные — за дощатой перегородкой. Хозяин ушел: бригады работали в три смены.

Ложась спать, Саламатов поделился своей сокровенной мечтой:

— Вот проведем сюда железную дорогу, такой город вырастет, что ахнешь!

— Я и так уже ахнул, увидев это строительство, — сказал Нестеров. — А вот о железной дороге мечтать, пожалуй, еще рано.

— Как это рано? — возбужденно спросил Саламатов. — А ты знаешь, что в нашем районе можно создать новую металлургическую базу? Да она и создается! Здесь пока будут только доменные печи. Но через год все равно возникнет надобность в мартене, в прокате… Железняка сколько угодно, северная нефть рядом, уральский уголь нас как плечом подпирает. А ты говоришь рано! Да если бы не война, разве такие бы дела мы тут развернули?!

Нестеров промолчал. Он подумал о том, что гитлеровская армия стоит на берегу Волги, что последний пароход, увозивший призывников из Красногорска, был окрашен серой краской и напоминал скорее призрак парохода, чем настоящее судно, но ничего не сказал. Все, о чем мечтал Саламатов, он и сам мог бы повторить с такой же жадностью и силой, так как он страстно мечтал о долгой жизни для себя и своих открытий. Гитлеровцы — зло временное, они будут разбиты, изгнаны, и здесь непременно будет проведена дорога, и те картины древних художников на скалах, которые видят теперь лишь редкие случайные путники, увидят тысячи людей, которые приедут сюда строить новые города и заводы.

За дощатой перегородкой, прислушиваясь к взволнованному голосу секретаря райкома, перешептывалась молодежь. Лукомцев уже спал. Лишь только его обдуло речным ветром, он повеселел и опять повел свою обычную, приперченную народными пословицами и благоприобретенными жизненными поучениями речь. Девушки наперебой ухаживали за ним весь день, как за больным, а он только ухмылялся да посматривал на Дашу, которая в конце концов рассердилась на подруг за их излишнее внимание к нему.

Вокруг дома шумел лес. Теперь этот шум будет сопровождать людей до конца похода. Позади осталось много верст бездорожья, а впереди их будет еще больше! И странно звучали в этих условиях речи Игнатия Петровича Саламатова о сказочном будущем района.

Саламатов знал об этих тихих и хмурых деревнях, горах и лесах больше, чем могли бы рассказать сотни книг. Молодые и не искушенные еще члены отряда слушали его жадно, проникаясь все большим уважением к тому Уралу, краешек которого они увидели в своих походах сорок первого и лета сорок второго года и к сердцу которого шли теперь. Даже Юля Певцова, первую половину дня тоскливо поглядывавшая назад, где остался последний узелок связи с большим миром, слушая секретаря райкома, вдруг оживилась и с волнением присматривалась к тем местам, через которые они проезжали.

И сам Нестеров, все еще удерживавший в памяти холодное прощание с Варей там, на берегу все этой же бурливой реки, чувствовал теперь, как постепенно оттаивает его сердце. Лежа на широкой лавке из кедровой плахи, где ему постлали постель радушные хозяева дома, он с удовольствием прислушивался сейчас к мерному, задушевному голосу Саламатова.

— Меня не те люди интересуют, что по пробитым дорогам ходят, — какая мне от них польза? — а те, — говорил Игнатий Петрович, — которые за собой дорогу ведут! Вот французы… Они захватили в сердце Урала колоссальные массивы железной руды — а что сделали? Воспользовались рекой, забросили сюда кой-какие механизмы и принялись выбирать руду самым варварским способом — то, что поближе лежало. А сколько этой руды оказалось заваленной в их же мелких рудниках? И, как полагается тунеядцам, они даже дорогу сюда не провели! Но зато как же им отомстил этот край! Ведь по всей реке лежат их утонувшие барки с металлом! Они выплавляли металл в своих маленьких домницах, а он тонул в реке. И когда заводы Южного Урала наладили выплавку чугуна из близко лежавших руд, французы задохнулись от собственной непредусмотрительности. А теперь — дай только фашистам шею накостылять — здесь будет город! Ты пройдешь свои маршруты, найдешь алмазы, — там будет еще один город! Вот почему я люблю открывателей, землепроходцев, а не тех пенкоснимателей, которые не то что дорогу, тропинки никакой не проложили…

Нестеров ничего не сказал Саламатову, но впервые за все это время заснул таким спокойным сном, словно завтра должны были исполниться все его желания.

2

На следующий день они подошли к Чувалу. Это был самый отдаленный лесопункт на реке, последнее поселение. Дальше, до самого Ледовитого океана, можно было встретить только кочевья оленеводов, охотничьи избушки да редкие лесные кордоны.

Длинные деревянные бараки, потемневшие от долгих дождей и северных ветров, стояли на берегу. Ни над одной крышей не вился дымок. Никого не было на штабелях леса. На реке виднелись только плывущие бревна. Не слышалось, как на других лесопунктах, песен и криков. Даже рокот мотора никого не привлек к берегу. Притихла молодежь, а Лукомцев, привстав на сиденье, долго вглядывался в даль, в бараки, потом сказал:

— Их тут было тридцать человек. Не медведь же их задавил и не черти с кашей съели…

Пристали к берегу. Девушки медленно выходили из глиссера и складывали свои рюкзаки тут же, на землю.

Гора Чувал вздымалась темно-синим конусом над самым берегом. Можно было различить отдельные деревья на ее обращенном к реке склоне. И надо было знать обманчивую прозрачность северного воздуха, чтобы поверить — подножие горы находится в двадцати километрах. Но молчание тревожило, и хотелось как можно скорее выяснить причину этой мертвой тишины.

Штабеля леса высились неприступными стенами — того самого леса, без которого к середине зимы остановятся машины бумажного комбината и из которого плотники должны были рубить новые дома для Сталинграда. Посеревшие от дождей, штабеля эти ждали человека. Если их не сбросят в воду сейчас же, весенняя вода разобьет штабеля льдинами и унесет с собой по бревнышку, не дав людям воспользоваться результатами долгого и тяжелого труда, — разве что отдельные бревна выловят на топливо в прибрежных деревнях где-нибудь возле Каспия…

Из крайнего барака вдруг негаданно вышел человек и торопливо направился к приезжим. Остановившись возле глиссера, он вытянул руки по швам и доложил голосом старого солдата, хриплым, но чеканным:

— Сторож лесопункта Чувал — Аким Федосеев.

— Где люди? — спросил Саламатов.

— Работают на верховьях. Видите, лес плывет!

Он с гордостью указал на реку, по которой плыли разрозненные бревна.

— Здоровы?

— Отощали несколько, с ружья да с невода кормимся! Хлебных припасов маловато. А так — держимся!

— А ты чего же остался?

— Кому же я передам вверенное мне имущество? — с обидой спросил Федосеев.

— Да здесь на сто верст никого нет. И снизу сюда никто не пойдет. Какое у тебя имущество?

— Известно какое — казенное, — хмуро сказал Федосеев. — А кто людей принимать будет? Сказывали охотники, что вы сами в верховья собирались идти, — значит, люди на сплав соберутся! — польстил он секретарю. — Ну, я пойду печь растапливать, — живо сообщил он, направляясь к избе. — А рыбка свежая у меня найдется!

Утром Саламатов осматривал плотбища лесопункта. Нестеров пошел с ним. Перед пешим походом к верховьям Нима был назначен дневной отдых. Дальше глиссер не мог пробираться, и все зависело от силы пешеходов.

На берегу лежало, по крайней мере, тридцать тысяч фестметров. Нестеров с удивлением смотрел на спокойное лицо Саламатова. Как он собирается сплавить весь этот лес?

Равнодушная река пробегала мимо, разноцветная, говорливая. У берега вода была желтоватой, дальше принимала чистый зеленый оттенок. Вырываясь из гор, она шла по стрежню, не принимая примесей, — ледниковая вода, изумрудный набор.

Саламатов повернулся лицом к горам, приложив ладонь ко лбу, и долго смотрел вверх, на куполообразную главу Чувала. Нестеров поднял призматический бинокль и взглянул туда же. Выше линии леса начиналась полоса альпийских лугов. Теперь они были желтыми, и о весеннем цветении их можно было лишь догадаться. Еще выше, на фоне бледно-голубого неба, высились неровно обрезанные и уже покрытые снегом края горной вершины. На самом куполе темнели странные в своей неподвижности фигуры. Нестеров различал их в бинокль, но вряд ли их мог увидеть Саламатов.

Серые тучи низко проплыли над горой, скрыв на мгновение, как будто срезав, вершину. Саламатов задумчиво потер лоб, затем снова оглядел бесприютный, обдуваемый острым северным ветром берег. Федосеев сидел в сторонке на бревне.

— Федосеев, — окликнул его секретарь, — Лунина здесь не проезжала?

— Лесничиха? — отозвался Федосеев. — Лесничиха была. Вон ее лодка стоит.

Сторож указал рукой на берег, там стояла остроносая илимка и высились воткнутые в песок шесты, раскрашенные полосками. Подойдя к шестам, Нестеров выдернул один из них. Нижний конец его был окован железом, а повыше надето медное кольцо с надписью: «Христина Лунина». Лодка-илимка, с заостренными носом и кормой для свободного движения как по быстрой воде, так и по мелководью в любом направлении, также выделялась своей нарядностью. По бортам шла грубоватая, но выразительная резьба, напоминавшая письмена древних, что видел Нестеров на камне Писаном, — клиньями и ромбами, — а вдоль верхнего паза вилась берестяная прошва, которая не столько скрепляла доски, сколько должна была украшать лодку. Нестеров подумал: кочевники украшали сбрую коня, таежница украсила лодку, вверяя ей свою жизнь на порожистых и быстрых реках. Он представил себе знатную лесничиху, могучую и грузную женщину. Одна, с ружьем за плечами, стоя в лодке, она пробирается по лесным речкам, осматривает участок, охотится, ночует у костра, бродит в тяжелых сапогах по, некошеным мокрым травам.

— Куда же она ушла без лодки? — спросил Саламатов.

— А кто ее знает? Разве у такой спросишь? Переночевала, чаю напилась, ружье на плечо вскинула, да и ушла.

— А лодка?

— Что лодка? Кто ейную лодку тронет? Сейчас же закричат: на лесничихиной лодке тот-то пошел, пристал там, туда направился. И оглянуться не успеешь, как всадит заряд дроби пониже спины, — потом оправдывайся!

— Давно она ушла? — допытывался Саламатов.

— Так три же дня назад, я говорю. Людей переставила на верхние плотбища, переночевала одну ночь и ушла.

— И ничего не говорила?

— Может, с десятником и говорила. У такой не спросишь. С ней и сам-то Лунин шепотом разговаривал, — а я что? Она не любит, чтобы в ее дела мешались.

— Из охотничьих колхозов никто к реке не выходил?

— А что им тут делать? — равнодушно сказал Федосеев. — Раньше они в магазин наведывались, а теперь он закрыт.

Саламатов помолчал и сказал, обращаясь к Нестерову:

— Хочу вместе с вами через горы перевалить.

Федосеев с любопытством посмотрел на геолога и секретаря райкома. Он уже слышал из разговоров молодежи, что они собираются пройти на Ним, и не одобрял этой затеи. Он оглядел небо, белые вершины гор и вмешался в разговор:

— В горах снег выпал, а потом оттепель ударила, так что там снежных зажор много. Да и болота водой напились, еще утонете. А на верхотуре ветер сильный, к морозу поворачивает.

Саламатов взглянул на Нестерова. Нестеров как раз подумал о том, что дальнейший путь через горы будет нелегок. Но если Саламатов собирается разделить с ними этот путь, тем лучше. А кроме того, честно говоря, трудно вот сейчас здесь, на берегу, проститься с последним человеком, связывавшим людей отряда с большим миром.

— Я согласен, — сказал он.

— Вот и хорошо, — обрадовался Саламатов.

— И чего людям надобно? — недовольно ворчал сторож. — Нету у них настоящего спокойствия. Одна ушла невесть куда, теперь и эти в зимогоры записываются.

— Что ты бубнишь, Федосеев? — спросил секретарь.

— Мое дело сторона, — ответил сторож и пошел в барак помогать девушкам готовить обед.

На следующее утро они вышли в поход.

Теперь впереди шел Лукомцев.

Он вел их теми дорогами, которые не были нанесены на карты, но которые знает и помнит всякий охотник, горщик, приискатель, то есть каждый человек, проводящий большую часть жизни в лесу. Следом за Лукомцевым шли девушки, одетые в ватные куртки и штаны, опираясь на альпенштоки, чуть согнувшись под тяжестью заплечных мешков. Хотя большинство вещей было отправлено с обозом, все же продукты и кой-какие инструменты, взятые с собой, составляли изрядный груз. Со своими палками и ношей на плечах они были похожи на странников. Отойдя от бараков, помахав палками провожавшему их сторожу, девушки запели высокими голосами полюбившуюся им песню:

Убили солдата в жестоком бою,

Солдатское сердце не бьется.

И родину он не увидит свою,

Домой никогда не вернется…

— Хорошо идут! — сказал Саламатов.

Он и Нестеров стояли на обочине тропы, пропуская мимо себя отряд, медленно поднимавшийся в гору. Вот Лукомцев обернулся, разглядел замыкавших шествие Нестерова и Саламатова, просигналил им поворот и свернул в ущелье. Девушки вошли за ним как в ворота, и песня сразу притихла. Она еще звучала, но так, словно поющие скрывались под землей. Нестеров и Саламатов прибавили шагу, чтобы не отстать.

3

Путешествие с Нестеровым оказалось совсем не таким приятным, как думал Саламатов. Сергей останавливался чуть ли не у каждого обнажения породы, что-то записывал, зарисовывал, отбивал своим молотком осколки камня, хотя на взгляд Саламатова все эти камни ничем не отличались один от другого.

Сначала камнями интересовались все: и Лукомцев, и коллекторы, и даже сам Саламатов. Но постепенно интерес угасал, — камней было сколько угодно, да и силы убавлялись, — только Нестеров продолжал свои поиски. И Саламатов вдруг подумал, в этом-то, видимо, и заключается призвание геолога: ни на минуту не оставаться равнодушным к камню…

А Нестеров, оказавшись опять один на один с горами — добровольные помощники не в счет, у них свои отношения к горам, — с новой силой ощутил возвращение профессионального интереса ко всему, что он видел, предполагал, угадывал. Саламатов иногда начинал ворчать, что так они и через неделю не доберутся до Чувала, но так как спутники Нестерова не возражали против остановок, используя их для того, чтобы немного посидеть, ослабив ремни рюкзаков, то Саламатов умолк. Они были в горах, где геология перестала быть отвлеченной наукой, как, скажем, в кабинете, при разговоре об алмазах. И в конце концов Игнатий Петрович сам поддался обаянию таких вдохновенных образов, как вздыбленные горы, провалы, жилы гранита или толщи светлых, переслоенных какими-то зелеными плитами пород, вырисовывавшихся вдруг на боку скалы, мимо которой проходили путники.

Да и слова у Нестерова были неожиданные, необычные. То, что казалось Саламатову беспорядочным нагромождением камня, Нестеров называл свитой и тут же объяснял, что одна свита состоит из изверженных пород, и указывал на граниты и диориты, другая — из осадочных, он называл их известняками. Нестеров мог даже указать возраст этих пород. Для определения возраста Нестерову служили неприметные глазу Саламатова, но ясно видимые геологом остатки каких-то водорослей и морских животных в осколках отбитого камня. Из слов Нестерова выходило, что и высокие нагорья, по которым они шли, были когда-то залиты морем, а потом поднялись под давлением подземных сил. Очень может быть, что они поднимались и опускались не один раз, — Нестеров указал на морены — гряды валунов, оставленные ледниками на этих высоких увалах. Не ледники же поднимались на горы, вернее всего, когда-то здесь не было гор. Лежала покрытая льдами плоская равнина.

Они видели кварциты, от белого цвета до ярко-красного, зеленые оливины, багровые, мясного цвета, гранаты, а Нестеров все не удовлетворялся своими находками, ему непременно хотелось выковырнуть из толщи зеленого сланца алмаз, будто кто-нибудь мог посадить здесь кристаллы нарочно для геолога. Конечно, ничего он не нашел, зато набил не только рюкзак, но и карманы осколками пород и шел, пригибаясь к земле под тяжестью своего груза. Саламатов пожалел его и предложил выкинуть этот ненужный груз, но Нестеров только зло покосился на Игнатия Петровича.

Саламатов часто посматривал на компас. Громко стуча крыльями, пролетали любопытствующие кедровки, сопровождая людей и предупреждая скрипучими криками лесное население об их приближении. Глухари сидели на березах, изредка встречавшихся в хвойном лесу. Огромные птицы эти напоминали чудовищных размеров серьги, свисающие с деревьев. Они оттягивали вниз голые сучья и не взлетали даже тогда, когда люди проходили прямо под ними, только склоняли набок головы и взглядывали немигающим красным глазом. Нестеров хотел было выстрелить, но Саламатов сказал:

— Брось, надоест таскать. Он же, черт, полпуда весит.

Пахло прелой хвоей. Иногда доносился запах вянущих трав. Острый и тонкий, он напоминал о лете, но это было робкое, печальное напоминание. Скрипели от случайного порыва ветра поваленные бурями друг на друга деревья. В их скрипе было что-то заунывное и грустное, отчего хотелось поскорее нагнать соседа, не быть одному, не слышать тоскливого голоса леса.

К Чувалу подошли только под вечер.

Серый камень вылезал из мха, оплетенный твердыми корневищами елей и пихт. Кругом торчали огромные валуны, чем-то напоминая шляпки грибов, выросших до чудовищных размеров среди осенней колючей травы. Ветер стих. Впервые стал виден горизонт. Он еще был ограничен близкими вершинами деревьев. Внизу наступала ночь, а здесь светило солнце, негреющее, ясное, как зимой. И сразу под ногами захрустел снег.

Лукомцев отыскал место для ночлега под нависшей скалой, первой из многочисленных гряд Чувала. Девушки, сбросив тяжелые мешки, принялись готовить ужин. Саламатов высмотрел сушину, прихваченную инеем, и, воткнув в нее топор, крикнул на весь бор:

— «Здесь будет город заложен назло надменному соседу!»

Девушки с удивлением смотрели на секретаря. В Красногорске он казался им сухим, строгим, а здесь был оживлен, шутил, учился у коллекторов определять породы камня, рассказывал о следах зверя. И чем дальше, тем больше он нравился пересмешницам. Они уже были не прочь и подшутить над ним, начали было сватать за него Юлю Певцову, но тут Лукомцев сказал:

— Добрая шутка что соль к обеду, но не всякая шутка добра!

Он шепнул что-то девушкам, и они оставили Саламатова в покое.

Саламатов о чем-то задумался, поглядывая на синюю шапку горы.

Нестеров взял топор, поплевал на ладони и начал подрубать сушину. Он с удовольствием ощущал силу удара. Даже легкая дрожь в ногах — признак усталости — была приятна. Всю дорогу он шел с чувством некоторой боязни, что не выдержит длинного перехода. А оказалось, что надо было именно идти, — это действовало лучше всякого лекарства.

Свалив сухостойную елку, Нестеров отыскал березу. Лукомцев с одобрением поглядывал на него, занимаясь устройством длинного шалаша, чтобы всем хватило места укрыться от холода. Нестеров затесал березу, сделав в ней длинный паз, затем положил вдоль нее ствол сушины и разложил костер как раз посередине. Это была уральская таежная надья — охотничий костер, устроенный по всем правилам искусства. Огонь обнял толстые стволы, тепло поползло вдоль надьи, как в печной трубе.

Саламатов пошел побродить и недалеко от стоянки застрелил задремавшего глухаря.

Ему казалось добрым предзнаменованием, что Нестеров не устал за время путешествия, что он способен был проделать эту длинную подготовку к ночлегу. Можно было надеяться, что опасный поход кончится удачно. Хотя он ничего не говорил Нестерову, однако беспокоился и даже чувствовал себя виноватым перед Меньшиковой.

Поужинали. Девушки улеглись спать, а мужчины долго сидели у костра, покуривали, следя за улетающими искрами. Все было как в детстве: лес, огонь, журчание воды под снегом.

— Зачем тебе понадобился Чувал? — спросил Нестеров.

Саламатов вытащил из огня сучок, прикурил.

— Признаться, я и сам еще не знаю, — ответил он. — Хочу посмотреть…

— А как же сплав? — удивленно спросил Нестеров. Ему показалось странным, что этот вопрос так и остался нерешенным. Если Саламатов брался за какое-нибудь дело, можно было считать его законченным.

— Вот я и думаю: а как же сплав? — недовольно протянул Саламатов.

Лукомцев лежал на спине с открытыми глазами и хвалился, что земля возвращает ему силы. Иногда он переворачивался на бок, заглядывал в блокнот Нестерова, где тот делал зарисовки пройденного перехода. У Сергея было удивительное умение подмечать всякие мелочи и приметы пути, и он терпеливо вносил их в свою самодельную карту.

Нестерову хотелось порасспросить у Саламатова о лесничихе Луниной, которая ушла зачем-то в эти леса, — он знал, что кордон лесничего Лунина и фактория при нем находились почти за сто верст отсюда, — но Саламатов вытянулся вдоль надьи и сделал вид, что засыпает. Видно, секретаря беспокоили какие-то свои мысли и он не хотел, чтобы ему мешали.

Наутро, кое-как обогревшись, позавтракали остатками сухарей и тронулись в путь. Уже через несколько шагов им стало жарко, а чем выше они поднимались, тем трудней становился путь.

Голая макушка Чувала приближалась. Подтягивая друг друга на веревке, заботливо припасенной Лукомцевым, они поднимались все выше. Оглянувшись, Нестеров увидел серебряный пояс, оброненный в древние времена красавицей Вышь, дочерью остяцкого бога. Пояс упал между гор кривыми кольцами и превратился в прозрачную реку. Вышь уплыла по реке к богатырю Полюду, каменный дом которого виднелся на юге, в двухстах пятидесяти километрах от Чувала. Скала Полюд — последний камень Уральского хребта в западных предгорьях — казалась отсюда туманным облаком. К северу виднелся Денежкин камень, острый, как клинок, преграждавший путь от Булгар в Зыряны. Ушкуйники, заселившие этот край после разгрома Вольного Новгорода, держали под Денежкиным камнем свою заставу и грабили проходившие мимо по реке караваны булгарских купцов. Видна была и Резвая, и все междуречье от Вышьюры до нее, с редкими прогалинами, обозначавшими русские деревни, с голыми березовыми лесами, выросшими на местах сожженных чудских городищ: Мысагорта, Изкора, Пышкора — бывших столичных городов разноплеменных уральских народов.

Нестеров и Саламатов раньше всех одолели гребень скалы и вылезли на площадку. Отсюда ветер сдувал все травы и их семена, площадка была голой и серой от ветра, времени, солнца и воды. Нестеров выпрямился, хватая разреженный воздух пересохшим ртом. Он с интересом оглядывал вершину горы.

Черные боги выходили из медленно стекавшего вниз по горе тяжелого тумана. Они стояли, устремив на восток иссеченные ветрами грубые лица, угрожающе вытянув руки, утверждая свое первородство на земле. Они были высоки и грубы, как подобает страшным богам, которые впервые населили землю. Около богов лежали каменные плиты с углублениями посередине, куда стекала когда-то жертвенная кровь людей и животных.

Теперь Нестеров вместе с богами смотрел на восток. Он видел горы Каменного Пояса, перерезанные каньонами[23] горных рек. Безвестные перевалы и золотоносные долины лежали перед ними.

Казалось, что только из-за дымной сетки тумана нельзя увидеть сразу весь Урал. И где-то за туманами и дождями, за горами и перевалами, за сверкающими даже в осенней изморози реками, находилась долина Нима, и там должны были в потаенной глубине лежать алмазы.

Богам надлежало видеть много и далеко, — вот почему древние насельцы Урала поставили здесь родовой алтарь и высекли зримые образы тех непонятных сил, что управляли миром. К богам надлежало обратиться и Нестерову — может быть, они знали, где находится его короткое счастье, равное всего лишь одной человеческой жизни.

Восток был пуст. Ни одного поселения, ни одного просвета в лесах. Ни дома, ни дыма. Река Ним — другой серебряный пояс, но тоньше и еще запутаннее, чем Вышьюра, был брошен на восток, и нетронутые леса стояли над серебром, стекавшим узкой струйкой по черни. Саламатов взял бинокль Нестерова. Но что мог он увидеть в пустыне? Нестеров отошел к жертвенникам и стал рассматривать их. Тронутые налетом времени кости, каменные ножи, тяжелые каменные топоры, проушные, на длинных рукоятях, лежали рядом. На главном жертвеннике кто-то сложил костром поленья, как будто намеревался принести последнюю жертву и ушел, не выполнив своего намерения.

Девушки, взобравшись на скалу, остановились в недоумении, затем с криком бросились к жертвеннику и богам, забыв об усталости. Юле Певцовой захотелось обязательно сфотографироваться возле жертвенника, и Нестеров вынул аппарат. Все столпились вокруг Юли, и только Лукомцев мрачно стоял в стороне, ворча, что боги и мертвые не любят смеха.

Нестеров указал Саламатову на костер и спросил:

— Неужели среди охотничьих племен есть еще люди, поклоняющиеся этим богам?

Саламатов усмехнулся и позвал его к обрыву, с которого осматривал восточный край Урала.

— Смотри! — сказал он, передавая ему бинокль.

Нестеров вгляделся в темно-зеленое, кое-где разрезанное блестящими лезвиями рек и ручьев марево лесных массивов. Сперва он видел только тот же лес, но, но мере того как описывал биноклем полукруг, охватывая все новые и новые места, он заметил кое-где редкие дымки. Затем увидел вырубку в лесу, сначала показавшуюся ему болотом, а потом и дома на этой вырубке. Поселок был далеко, километрах в десяти, но ясная прозрачность морозного воздуха скрадывала расстояние, и Нестеров вдруг увидел как бы огонек над одним из здании.

Саламатов отобрал бинокль и внушительно сказал:

— Культбаза охотничьих колхозов. В нее мы и идем! А это, — он указал на сложенные костром дрова, — для сигнала о сборе племени. Гонцов не пошлешь — неизвестно, где охотники промышляют, — а иной раз необходимо быстро собрать все племя. Вот они и придумали сигнал. Когда я возил сюда Каркудинова прощаться с племенем, тогда на наш сигнал собрались остяки со всех стойбищ. Правда, прошло двадцать лет, и я думал, что сигнал этот забыт, но, как видишь, его еще помнят!

— Ой, значит, мы зажжем сигнальный огонь? — восхитилась Юля.

— Придется! Мне нужно сказать охотникам несколько слов.

— И они соберутся сюда?

— Зачем же! Они придут на культбазу. Пока мы до нее доберемся, они уже будут там. Охотники на ногу легки!

— Так давайте зажигать! — воскликнула Юля.

Саламатов подошел к жертвеннику и сунул спичку в бересту, свернувшуюся трубкой в основании костра. Огонь зазмеился и побежал по дереву. Саламатов взял у Даши котелок, зачерпнул снеговой воды, скопившейся в жертвенной впадине на камне, и плеснул на огонь. Потом передал котелок Юле и попросил:

— Поливайте дрова, чтобы не так быстро горели и чтобы дым был гуще!

От костра повалил густой черный дым. Камень, разогревшийся от огня, начал трескаться с гулом, похожим на винтовочную стрельбу.

Лукомцев, стоявший на обрыве, замахал руками. Все побежали к нему. Далеко, на берегу Нима, поднялся тонкий столбик дыма. Выше по течению, там, где река огибала Чувал, поднялся второй столб. На юге встали еще четыре столба.

Лукомцев восхищенно смотрел на секретаря, словно он сам придумал эту сигнализацию. Потом сказал:

— Говорили мне в горах, что можно за один день всех охотников собрать, а я не верил! Однако так оно и есть! — и, вполне удовлетворенный догадкой, пригласил всех обедать. Не пропадать же костру!

После обеда костер залили и сложили новый в таком же порядке.

С горы спускались в торжественном молчании. То, что казалось лесной пустыней, обернулось перед ними вдруг доброй землей, населенной отзывчивыми и смелыми людьми. Саламатов думал о том, как он попросит у охотников помощи, чтобы сбросить лес на Чувале. Нестеров же загадывал, что возьмет из опытных охотников проводника в истоки Нима. Лукомцев надеялся на встречу с Тимохом, который так и не повидав вырученного им из беды горщика, исчез из Красногорска. Девушки мечтали посмотреть на камланье, на шаманов, на обряды, хотя Саламатов и сказал, что шаманы повывелись давно, а камланья он и двадцать лет назад не видал.

Едва они спустились с горы, как их снова окружил лес. То, что казалось с горы таким близким, теперь было отдалено бездорожьем, тайгой, тишиной. Шагомер, прикрепленный к поясу Нестерова, показывал, что пройдено всего пять километров…

Начало темнеть, когда они вышли на порубку к берегу Нима.

Удивительное зрелище открылось перед ними.

Огромный дом с флагом над крышей светился огнями. Вокруг этого дома стояли небольшие избы, похожие на крестьянские, только пониже и с крутыми четырехскатными крышами, напоминающими старые охотничьи чумы. Вокруг домиков земля была возделана, и хотя урожай был уже убран, можно было понять, что тут занимаются огородничеством.

Остроносые низенькие собаки-лайки с торчащими ушами окружили путников, вызывая хозяев лаем. Распахнулись двери. Юноши и девушки с берестяными факелами в руках повели гостей в здание культбазы.

Юля все еще ждала каких-нибудь чудес и только хмыкала на восхищенные возгласы подруг. Но самым удивительным чудом был этот поселок в сердце лесов, белый экран кинопередвижки на стене, вывешенные у входа районная и областная газеты, правда, недельной давности, книги в шкафу, парты в большой комнате, где, по-видимому, была школа. Нестеров на все это смотрел с удивлением, тогда как Саламатов — с удовольствием хозяина.

Женщины увели девчат из экспедиции в свои дома. Почти все они говорили по-русски, и им хотелось узнать городские новости. Мужчин они оставили одних — решать мужские дела.

Между тем на дворе уже запылал костер. Подходили охотники. Они присаживались на корточки возле огня, набивали трубки, прикуривали, вопросительно поглядывая на Нестерова и Саламатова. В большинстве это были еще не старые люди.

Молодежь хлопотала у костра. Одни прилаживали котлы над огнем, другие чистили принесенную охотниками дичь, носили воду, поварничали, но все это без обычного среди молодежи шума.

На площадке перед культбазой собирались охотники постарше; вслед за ними появились и совсем древние старики, уже прекратившие охоту и жившие на покое. Этих, из уважения к возрасту, вели их сыновья или внуки.

Одно удивляло Нестерова: никто не спрашивал, зачем их созвали. Должно быть, таков их обычай: у них попросили помощи, попросившие и должны говорить первыми.

Саламатов переговорил с заведующим культбазой, молодым парнем, надевшим в честь гостей городской костюм, тогда как охотники постарше носили поверх городской одежды халаты, а те, что были помоложе, — лузаны. На ногах у охотников были бакари — мягкая обувь, так называемая выворотная, без стелек и рантов.

Лица остяков выражали странную торжественность, возможно, навеянную необычайностью встречи по древнему сигналу.

Но вот Саламатов закончил свой короткий разговор с заведующим культбазой и вышел в круг. Он снял шапку и молча поклонился. Собравшиеся привстали, так же поклонились ему и снова опустились на корточки.

Затем Саламатов пошел по кругу, здороваясь по очереди со стариками. Казалось, он знал их всех, так как находил сказать что-нибудь каждому. У одного спросил, пишет ли с фронта сын, у другого — выдал ли тот замуж дочь, у третьего — хороша ли в этом году охота и удастся ли ему по примеру прошлого года выйти на первое место в районе. Старики учтиво пожимали Саламатову руку и отвечали на его вопросы, осведомляясь и сами о том, как идет жизнь в городе, привозят ли товары, почему давно уже не бывал в охотничьих колхозах инструктор райисполкома. Но никто не спрашивал, какая нужда привела Саламатова к ним.

Поздоровавшись с сидевшими в первом ряду особо почетными стариками, Саламатов перешел во второй ряд. И тут он знал многих, хотя эти были помоложе. С ними Саламатов разговаривал больше об охотничьих делах. Когда перед ним остались только безбородые юнцы, секретарь вернулся к огню.

Он помолчал, видимо, собираясь с мыслями, потом сказал:

— Товарищи, у меня есть к вам большая просьба. Но сначала я должен узнать, у кого в колхозе выполнен план охоты. Я прошу поднять руки тех, кто уже начал охоту в план будущего года.

Старики оглянулись на молодых остяков. Те словно ждали их сигнала и все подняли руки. Старики одобрительно закивали и тоже приподняли высохшие, узловатые руки со сжатыми кулаками.

— Вот видите, товарищи, — сказал Саламатов совсем таким же тоном, как если бы выступал перед рабочими на бумажном комбинате или в геологическом отряде, — у вас все в порядке, а у нас дела совсем худые.

У него, чуть заметно вначале, но затем все усиливаясь, появился северный акцент. Он удлинял слова, растягивал окончания, как говорили по-русски в этих местах и русские, и остяки, и вогулы, и зыряне.

— Нам нужно сбросить на Чувале тридцать тысяч фестметров древесины и сплавить их до ледостава…

Нестеров хотел сказать ему, что надо говорить понятнее, без иностранных слов, но кто-то вдруг сказал по-русски:

— Тридцать тысяч — это очень много. Худое дело. У нас у самих еще сплав не закончен.

Старики обернулись к говорящему, и он умолк. Сала-матов продолжал:

— У вас охотники план выполнили, они на лес придут, помогут, а из города много людей на войну ушло. И еще надо нам пять человек на трудную земляную работу. Пойдут они с геологом, с товарищем Нестеровым.

Нестеров от неожиданности хотел было вмешаться, но Саламатов сердито взглянул на него, и Нестеров промолчал. Только теперь он всем сердцем ощутил заботу Саламатова. Меж тем Саламатов продолжал все с большей серьезностью:

— Дело это, товарищи, военное: и лес победе помогает, и камни, которые ищет товарищ Нестеров. А без вас нам не управиться.

— Однако думать надо! — сказал самый старый из остяков и умолк в важной, спокойной задумчивости.

Саламатов вышел из круга и отошел к Нестерову. Остяки раздумчиво говорили на своем языке. Нестеров заметил, что молодые, вопреки старым обычаям, часто вмешивались в разговор и их слушали с таким же вниманием, как и старейших в племени.

Вдруг молодежь, готовившая обед, громко застучала крышками по котлам. Саламатов шепнул:

— Нас приглашают.

Он вошел в круг. Самый желтый и хилый из стариков встал со своего места и вышел на середину круга. Саламатов сел на его место. Старик поклонился кругу, поклонился Саламатову и тихо сказал:

— Двадцать лет мы знаем тебя, и двадцать лет ходили мы к тебе за помощью. Ты пришел к нам за помощью в первый раз. Ты уйдешь не один. Прости, что мы не можем дать тебе столько людей, сколько ты просишь. Пятьдесят человек мы послали с лесничихой…

— Как с лесничихой? — воскликнул Саламатов, нарушая плавную речь и забывая все обычаи. — Куда их увела лесничиха?

Старик пожал узенькими плечами.

— Наши охотники выходили к реке, видели: весь лес лежит на плотбищах, люди ушли воевать, одни девки работают. Что они могут? Встретили лесничиху, пожаловались: почему в охотничьи колхозы не сказали? План выполнен, можно помочь. Лесничиха обошла колхозы, увела пятьдесят человек. Тебе можем дать еще тридцать. Пять человек пойдут с геологом, хорошие ребята пойдут, сильные.

Саламатов возбужденно потряс старику руку. Тот спокойно сел на свое место. Саламатов с усмешкой сказал Нестерову:

— Старое старится, а молодое растет! Кто бы подумал, что Лунина догадается пойти за помощью к остякам? И кто бы подумал, что охотники позаботятся о лесе?

— Игнатий Петрович, а не ты ли воспитал в них эти чувства?

— Хитришь, Сергей! — с печальной усмешкой заметил Саламатов. — Подбадриваешь. А на деле-то Лунина меня обогнала!

Что-то стариковское — сожаление, что ли? — промелькнуло в этих словах Саламатова. Но в то же время и гордость. Помолчав, Саламатов сказал:

— А все-таки ты прав. Если бы не наша трудная, иной раз бессонная, без отдыха работа, не было бы у нас таких людей, как те, что теперь подпирают нас! — и толкнул совсем по-мальчишески плечом Нестерова, словно добавляя: «Как и ты!»

Нестеров смутился, но тут молодежь снова ударила крышками по котлам, извещая, что деловой разговор кончился, начинается пир. Все поднялись, окружили Саламатова и Нестерова, заговорили о мелких, обыденных делах. Кто застрелил соболя, кто видел кидуса и не сумел загонять его, кто женился, в чьем чуме — дома свои они по-прежнему называли чумами — прибавилось семейство. Старики повели Саламатова к котлу, от которого вкусно пахло мясом. Молодые окружили Нестерова и повели его к другому котлу, вокруг которого уже расселись Лукомцев и девушки. Начальник культбазы, посмеиваясь, протянул Нестерову узкий и длинный нож, чтобы тот начал пир. Такие же ножи оказались в руках у всех гостей и хозяев. Хозяева со скрытой усмешкой наблюдали, как справятся непривычные к подобному пиру гости с ножом и мясом.

Нестеров исподтишка подмигнул Андрею, опустил руку в котел, вытащил кусок мяса и начал его есть, отрезая ножом у самых губ. Хозяева восхищенно зачмокали, одобряя гостя. Лукомцев, которому в его странствиях пришлось не однажды есть из охотничьего котла, делал это еще лучше. Только девушки сидели без движения, боясь приняться за еду. Заведующий культбазой, пожалев их, прошел в дом, принес оттуда блюдо с нарезанным мясом, ложки и вилки и оделил их привычными приборами.

У котла, где сидели старики, было тихо и чинно. Молодежь, по свойственному ей веселому нетерпению, начала уже шуметь, переговариваться, хотя старики и поглядывали неодобрительно. Вскоре подошли и молодые женщины, — они обедали отдельно.

В стороне громыхнул бубен. Кто-то из плясунов не вытерпел и уже вызывал остальных на состязание. Молодежь заторопилась на площадку перед входом в культбазу. Нестеров и его спутники, едва передвигая ноги от усталости, перешли туда же.

Но когда плясуны пошли с бубнами по кругу, изображая охотника и зверя, когда гибкие их тела начали вертеться, Лукомцев вскрикнул и ринулся в круг. Он жалел лишь о том, что отправил свой баян с обозом, тут-то он показал бы свое искусство, да и Даша могла бы щегольнуть в лявонихе или крыжачке. Лукомцев выучил с ее голоса эти танцы и частенько наигрывал их. Однако заведующий культбазой понял желание гостей. Он вытащил патефон и пластинки, и Нестерову пришлось еще с час крутить ручку патефона и переставлять пластинки, потому что девушки, к его удивлению, веселились так, будто и не было подъема на гору, спуска, долгого пути.

Прощались утром на границе вырубки, недалеко от культбазы. Саламатов и новые сплавщики уходили на запад. Нестеров и его отряд — на восток. За геологами шли пятеро молодых охотников. По дороге они зайдут на свое стойбище, простятся с родными.

Девушки, веселые, шумные, как будто и не было усталости, завели песню. Лукомцев снова шел впереди, указывая путь. Нестеров замыкал шествие, вслушиваясь в протяжные, чистые голоса.

Все было впереди. А то, что осталось позади, следовало на некоторое время забыть, чтобы не мучить понапрасну душу.

Если бы можно было забывать по желанию!

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Счастья следует искать на путях обыкновенных…

Ф. Шатобриан

1

После возвращения Саламатова для Вари настало тяжелое время. Хотя секретарь райкома рассказывал о путешествии Нестерова в самых радужных тонах и предрекал ему полную удачу — в самом деле, о чем было беспокоиться, ведь Нестеров ушел с опытными проводниками, рабочими, коллекторами, — Варя продолжала волноваться. Даже в те дни, когда Нестеров был на фронте, она беспокоилась меньше. Может быть, это происходило потому, что там Сергей разделял судьбу миллионов, а здесь было совсем другое дело.

Обвинив Саламатова в равнодушии к Нестерову, она перестала встречаться с ним.

Опять она осталась одна. Но раньше, когда Сергей был на фронте, от него хоть письма приходили, теперь же она могла лишь случайно, по «охотничьей почте», услышать что-нибудь о нем и о его людях. И о ком бы ни доходила весть, Варя спешила разузнать подробности, потому что хорошие новости о любом человеке из отряда Нестерова говорила, что хорошо и ему.

Возвратились возчики, доставившие в лесные избушки на Вышьюре и Ниме охотников и продукты для них. Пришли из леса и сборщики кедровых орехов. С последними плотами спустились сплавщики. В доме экспедиции все они могли рассчитывать на добрый прием, на стопку спирта и пачку табака, и они заходили на часок, чтобы передать геологу Меньшиковой новости месячной давности. Один встретил отряд Нестерова на перевале у Колчима — люди были здоровы, веселы, они уже соединились с группой Головлева и начали разведку. Другой видел на побережье Нима много только что отрытых шурфов, но отряд уже уплел на север, и ему не удалось увидеть геологов, однако, судя по полному порядку на месте привала и аккуратности всех проделанных работ, можно предположить, что в начале ноября все в отряде было благополучно. Приехал ветеринарный врач из оленеводческих колхозов — он видел двух остяков, которые собирали для отряда Нестерова оленей: выпал глубокий снег, лошади стали бесполезны. Ветеринар привез совсем уже косвенные сведения, но и его угостили ужином и спиртом в доме экспедиции.

Вечерами, оставаясь одна, Варя наносила на карту недостоверные данные о пути Сергея. Алмазники давно уже миновали последние участки экспедиционных работ, они прошли мимо тех реперов, что поставила она сама, и уходили все дальше и дальше на северо-восток. Уверенность в успехе или упрямство Нестерова влекли их в дальние, неисследованные горы, где не было ни поселений, ни стойбищ, ни охотничьих избушек, где человек мог надеяться только на себя.

И хотя отряд был хороню снабжен, вооружен, одет, Варя не могла прогнать темного страха, который подсказывает опасности, одну за другой, — только успевай их мысленно отвергать и снова начинать сомневаться. Но и отвергнутые разумом, они щемят сердце, а на смену приходят все новые и новые предположения, и обязательно недобрые.

Кончилась северная чистая, без затяжных дождей и туманов, осень, по которой старики судят наперед об урожае, об уровне воды, о паводках, о приплоде зверя. Даже приметы мира и войны читали знающие люди в ясном зеркале этой осени. Прикидывали урожай на грибы, высчитывали количество родин и крестин и сколько мальчиков и девочек народилось на свет. Говорили:

— На войну — год грибной, на окончание — мальчиковый.

А если им не верили скептики из приезжих людей, старики указывали на газеты, висевшие в витрине у райкома, и спрашивали:

— А это, по-вашему, как? На Волге Гитлера остановили? Значит, и в самом деле скоро конец войне… Мы о днях не спорим, может, и еще год пройдет, да ведь теперь и ждать стало легче.

И хотя фашисты были еще на Волге, мир все-таки был полон надежд, каждый вечер люди с замиранием сердца ждали новостей перед радиорепродуктором и узнавали, что Сталинград живет.

Стала река. Выпал первый снег. Появились в огородах красногрудые снегири — жуланы по-уральски. Старики пророчили мокрую зиму, с наледями по рекам, с большими куржевенями — темной и плотной завесой изморози по утрам, когда весь видимый мир суживается до пределов трех шагов. Они вспоминали о теплых болотах, по которым в такие зимы не может пройти даже ширококопытный лось, не то что человек. И все чаще Варя испытывала страх за Сергея.

Работа в экспедиции не успокаивала ее. Палехов уехал в область. Варя знала, что начальник поехал жаловаться на секретаря, на Нестерова, на всех, лишь бы только вняли его жалобам. Она и сама готова была в эти дни жаловаться на всех за то, что ее утраченная любовь бродит где-то в тайге и нет сил вернуть ее…

Даже Суслова не было с ней. Теперь Варе не хватало его смешного и нелепого ухаживания, его колкостей, злости, иронических насмешек. Не хватало этих ухаживаний потому, что, отвергая их, ссорясь с Сусловым, издеваясь над ним. Варя чувствовала себя сильной и чистой, смелой и справедливой. Злая и нелепая любовь Суслова была как бы оселком, на котором оттачивалось прекрасное чувство, соединявшее ее с Сергеем.

Но Суслов исчез, о нем приходили тоже только краткие лесные вести. И тем острее овладевало Варей ощущение покинутости.

Она бросала работу в конторе, брала лошадь и выезжала на дальние разработки, как будто ей нужно было самой получить последние пробы железняка. На самом деле она хотела оказаться ближе к Сергею хотя бы на двадцать километров. Вдруг он идет в этот миг навстречу ей, усталый и слабый, и она встретит его в пути и скажет самые дорогие слова, которых не могла произнести в присутствии других, в комнате, где их могли слышать стены. Встретить и сказать — не в этом ли счастье?..

Но дороги были пустынны. Начался охотничий сезон, никто не выходил из тайги, никто не приносил больше вестей о нем. А срок проходил, Сергей не мог больше оставаться в лесу, он должен был возвратиться.

И все тяжелее было ждать, все страшнее становились ночи в бледной темноте, окрашенной далеким северным сиянием, все труднее было думать о чем-нибудь другом.

2

Отряд вернулся пятнадцатого декабря. Но какое это было возвращение!

Ночью постучали в окно дома. Варя, все эти дни жившая в страшной тревоге, выбежала к дверям и распахнула их. На улице раздавались глухие голоса, которых она сначала не узнала. Скрипнули сани, разворачиваясь у дома. Ржали белые, заиндевевшие кони. А в небе полыхали отсветы далекого, северного сияния, делая снег серебряным, увеличивая фигуры. Из фантастического белого марева вышло несколько человек, неся на руках какой-то туго спеленатый сверток. Они, топоча обледенелыми сапогами, хрустя залубеневшими на ветру полушубками и малицами, прошли мимо Вари, положили сверток на диван и, сдерживая тяжелый простудный кашель, обернулись к ней. Она узнала Головлева, Евлахова и Лукомцева.

Вслед за ними вошли девушки. Варя не смотрела на их почерневшие, обмороженные лица, на их столбом стоявшие одежды из оленьих мехов, она не узнала никого из коллекторов, осторожно обходивших ее стороной и медленно, устало разбредавшихся по дому, не наполняя его, как бывало раньше, шумом и говором. Все двигались тихо, медленно, говорили шепотом, кашляли в кулак. Лукомцев откинул конец одеяла, в котором был завернут человек, и открыл багрово-воспаленное лицо Сергея. Нестеров был без сознания.

Варя упала на колени рядом с диваном и, гладя Сергея по лицу, бормотала ласковые слова. Вернулись успевшие переодеться девушки и помогли Варе уложить Нестерова в постель, — он был все еще без сознания. Мужчины отогревались внизу спиртом и горячей едой, девушки кипятили чай. Из сбивчивых рассказов Варя узнала, что Сергей заболел около двух недель назад, но не разрешил бросать работу. Только выпавший в начале декабря глубокий снег заставил его изменить решение, и пять дней назад они вышли в обратный путь. Идти Нестеров уже не мог. Если бы не охотники из кочевого колхоза «Лохтаю», которые в обилии снабдили геологов оленьими шкурами и малицами и дали два десятка оленей для обоза, трудно сказать, удалось бы им довезти начальника отряда даже и в пять дней. Головлев и то настаивал, чтобы отряд остановился в одном из становищ, пока Нестеров выздоровеет, но врача можно было найти только в Красногорске, и они решили продолжать путь.

Девушки пили чай в комнате Вари, где лежал в беспамятстве Сергей. Они сидели кружком возле постели больного и все еще говорили шепотом, причем казалось, что шепчутся они не потому, что боятся обеспокоить его, а от страха перед тем, что испытали в походе. Они с шумом отхлебывали горячий чай из стаканов, держа их обеими руками, словно им все еще недоставало тепла. Внизу слышалась тихая беседа мужчин, на которых не действовал и спирт, поставленный опытной в этих делах Федоровной.

После ужина Головлев поднялся к Варе.

— Разрешите доложить, Варвара Михайловна? — тихо спросил он, поглядывая на Нестерова.

Врач только что осмотрел больного и сделал ему какие-то уколы, после которых Нестеров стал дышать ровнее и заснул, будто отдыхая от тяжелой дороги.

— Я слушаю, — сказала Варя.

Головлев начал рассказывать, умеряя свой простуженный бас.

За полтора месяца отряд пробил полсотни шурфов, поднимаясь все выше от реки, с террасы на террасу. В общей сложности было промыто и осмотрено около двухсот кубометров концентрата пород. В конце ноября на самой высокой террасе, как и предсказывал Нестеров, впервые были обнаружены обломки ультраосновных пород в больших скоплениях. После промывки породы, добытой из самого верхнего шурфа, были найдены сразу два кристалла алмаза. Нестеров приказал бить шурфы вдоль всей отметки «85,7» по склону террасы. В следующем шурфе, за полтораста метров от первого алмазоносного, были найдены еще двухкаратный камень и один маленький осколок кристалла. Отряд отпраздновал эти находки, устроив день отдыха, а когда приступили к пробивке новых шурфов, оказалось, что след утерян. Было пробито еще девять шурфов и вдоль предполагаемого залегания россыпи, и в крест, но ультраосновные породы исчезли. Было ли это выклинение какого-то древнего наноса, хвост которого они уловили первыми шурфами, или случайное попадение шурфов на рассеянные алмазы — установить пока невозможно. Нестеров к этому времени уже заболел. Он простудился, провалившись в наледь при переходе по льду через Ним. Сергей еще настаивал на пробивке новых шурфов, но упали тяжелые снега, затем ударили морозы, и работу пришлось свернуть…

Закончив этот отчет, Головлев бережно вынул из внутреннего кармана партбилет, вложенный в кожаный футляр, и вытряхнул из футляра на стол четыре камня. Три из них имели строгую форму сорокавосьмигранников, четвертый оказался осколком довольно крупного кристалла. По длине пластинки, отколовшейся когда-то от алмаза, можно было судить, что алмаз был каратов восьми весом. Таких крупных кристаллов на Урале еще не находили.

Варя смотрела на блистающие кристаллы, которые словно впитывали в себя свет и затем излучали его многократно усиленным. Даже девушки, там, на месте, не раз державшие холодный сверкающий камень на ладони, снова сблизили головы, наблюдая за чудесной игрой света в кристаллах. Головлев отошел к двери и выключил электричество. Сначала в комнате была полная темнота, но вот на столе ясно вырисовались кристаллы, словно они сами излучали свет. Это проявилась способность кристаллов вбирать в себя рассеянный свет, как бы мало ни было его вокруг, и снова отдавать уже преломленным и как бы усиленным.

— Кто их нашел? — спросила Варя.

Она невольно залюбовалась кристаллами, хотя только что думала о той тяжелой цене, которую платил за эти камни Сергей. Да и сама она разве не платила за них? Юля ответила за всех.

— Вот этот нашла я, — она отделила самый крупный, четырехкаратный камень, — вот этот и этот — Даша, у нее рука легкая, в один день нашла два алмаза. А пластинку — сам Сергей Николаевич. Мы уже сбрасывали породу со стола, а Сергей Николаевич подошел и говорит: «Это же алмаз!»

Варя с удивлением смотрела на Юлю. Эта девушка с огрубевшим, покрытым темными пятнами лицом, совсем не походила на ту, которая всего два месяца назад изнывала от тоски и рвалась в Москву. Сейчас она казалась строже, много старше своего возраста, умудреннее и, главное, спокойнее. Даша осталась такой же простодушной, может быть, потому, что уже раньше испытала немало невзгод и на ее характере не могли сказаться эти трудные дни. А Юля, впервые узнавшая, что такое непомерный труд, почти подвиг, как будто все время прислушивалась к тому, как в ней растет ясное сознание важности своего дела. От этого она, наверное, и стала такой серьезной, спокойной, внимательной к другим.

Десятки кубометров породы перебрали девушки своими руками и сделали это не летом, когда вода, стекающая со столов на одежду, тут же и высыхает, а зимой, когда камни смерзаются в руках, когда каждое движение пальцев вызывает острую боль. И Варя не могла не сказать.

— Молодцы, девушки, чудо-девушки.

— Не хвалите, а то загордимся, замуж никто не возьмет, — засмеялась Юля Певцова.

И Варя снова отметила про себя, что эти тихие подружки изменились — из гадких утят, как в сказке, выросли лебеди. Пусть лица их измучены, обожжены морозами, пусть руки покрыты мозолями и цыпками, как в детстве, но они стали как будто красивее, сильнее, мужественнее. А чего же добилась она, оставшись здесь?

Она опустила глаза.

За окнами тихо брела ночь, освещенная неистовыми бенгальскими огнями северного сияния. Головлев кашлянул, выразительно глянув на часы, Варя заторопилась:

— Спать, спать, спать!

Под утро, усталая, измученная, она увидела первый осмысленный взгляд Сергея. С бесконечным удивлением он узнал ее. Слабая, похожая на детскую, улыбка тронула его почерневшие от жара губы. Он пошевелил руками, но не смог приподнять их.

— Ты видела их, Варя? — с гордостью спросил он.

— Кого?

— Алмазы!

— Спи, Сережа, тебе надо отдохнуть.

— Дай их мне.

Она не выдержала его просительного взгляда и принесла кристаллы. Он долго держал их в руке, словно холод камня умалял мучивший его жар. Затем выронил их из руки, и Варя положила кристаллы на столик перед его глазами. Он с усилием пошутил:

— Вот теперь я буду даже лежа в постели видеть алмазы. Ты знаешь, перед троном Великого Могола был повешен на золотой нити алмаз весом в восемьдесят три карата, чтобы глаза повелителя мира всегда видели талисман. Этот камень теперь в нашем Алмазном фонде. Я видел его. На нем три надписи, сделанные по повелению владевших им восточных правителей: Бурхан-Низам-шаха, Джехан-шаха и султана Персии Каджар-шаха. Потом этим камнем заплатили за кровь убитого в Персии Грибоедова.

Заговорив о камне, он не мог остановиться. Память его хранила сотни имен и историй алмазов. Варя попыталась перевести разговор на другое, но он был еще слишком взволнован видом этих четырех, в сущности таких жалких, мелких и, главное, ничего ему в его поисках еще не дававших камней.

— Все вышло, как я говорил, — воодушевленно объяснял он меж тем. — Вы ушли в сторону от россыпи. Помнишь, я говорил, что коренное месторождение должно быть прослежено по руслу древней реки. Так вот я нашел эту реку!

Она налила лекарство и подала ему.

— Выпей и постарайся уснуть.

— Зачем? Я чувствую себя хорошо. Коренное месторождение находится в верховьях Нима.

Он облегченно закрыл глаза. Варя смахнула слезы и подождала, пока он уснул. Потом прошла в столовую, где висела карта. Долго она стояла перед ней, смотрела на белые пятна, покрывавшие те места, где странствовал Сергей. Она жалела Сергея и в то же время понимала, что ничем не сумеет помочь ему, может быть, даже огорчит его еще сильнее. Как заместитель начальника, она обязана сообщить о полной неудаче экспедиции, так как три этих кристалла ничего не добавляли к тем неутешительным сведениям об уральских алмазах, которые уже были собраны ими. И она вернулась обратно к Сергею с чувством глубокого облегчения, зная, что приложит все силы, чтобы остановить его, пусть он и прошел половину пути. Такую тропу должны торить здоровые и сильные.

Этот день был труднее всех других. А разве мало трудных дней пришлось ей испытать? И все они были связаны с Сергеем. После обеда пришел Саламатов, и Сергей снова не мог ни о чем говорить, кроме как об алмазах и о будущей экспедиции. Для него это стало уже решенным делом. А Варя боялась вступить в этот разговор, так как еще днем послала Палехову отрицательный доклад о результатах похода.

Сергей оживился, он даже начал слабо жестикулировать, рассказывая Саламатову, как его отряд вышел к самым истокам Нима, где они били в мерзлой почве шурфы, оттаивали землю кострами, работали на промывке и разборке концентрата, несмотря на то что промывочные машины покрывались льдом, а концентрат смерзался глыбами. Он говорил о всех трудностях работы, умалчивая лишь об одном: эти три кристалла отряд обнаружил после поисков на такой обширной площади, что нечего было и думать о возможности выявления промышленных запасов алмаза… Но это последнее понимала только Варя, а Саламатов готов был бежать сейчас же на телеграф и подать заявку об открытии прииска, так что самому же Сергею пришлось несколько умерить его пыл.

— А тут без тебя пришло пять телеграмм от Бушуева, — оживленно заговорил Саламатов. — Можешь быть уверен, я ему ответил и от твоего и от своего имени! Как ты считаешь, правильно я написал ему, что поиски будут продолжены? Пойдешь весной?

— Конечно, пойду! — торопливо ответил Сергей.

— Ну вот и хорошо, — обрадовался Саламатов. — А теперь твое дело лежать, есть и соображать. Выздоровеешь, будет виднее!

— Верно, — ответил Сергей.

Варя подошла к больному с лекарством, но он осторожно отвел ее руку. Саламатов весело сказал:

— Ему теперь нужно одно лекарство — покой.

Она подождала, пока Саламатов не встал. Проводив его в коридор, она не удержалась и сказала:

— Какой вы жестокий человек, Игнатий Петрович! Ведь ясно же, что ничего из затеи Нестерова не вышло, а вы снова возбуждаете в нем уверенность, что все идет хорошо. А что произойдет, если ему запретят дальнейшие поиски?

— Вот что, Варвара Михайловна, спорить я не буду, может, вы и правы. Но не вздумайте и в самом деле настаивать на запрещении второй разведки! Вот это было бы истинной жестокостью. Подождите, когда он поднимется, тогда и устраивайте дискуссию.

Он смотрел таким напряженным взглядом, что Варя неожиданно для себя ответила:

— Хорошо.

— Так-то вот будет лучше! И Палехова предупредите. Надо помнить: он совершает открытие, а открытия даром не даются! — Он поднял руку с таким торжественным видом, словно говорил это не только для Вари, но и для мира, и ушел.

Она закрыла двери за Саламатовым, постояла минуту. Слабый голос Сергея позвал ее:

— Дай мне карты, Варя. Попытаюсь проложить маршрут.

Она подала карты Северного Урала, пристроила на кровати папку, чтобы ему было удобнее работать карандашом, и ушла.

Несколько раз в течение дня она заходила к нему. Сергей лежал неподвижно. Неразвернутые свитки карт стояли у кровати. Видно, ему было еще трудно вспоминать свой опасный путь и не хотелось мучить себя этими воспоминаниями. На следующий день Федоровна унесла карты вместе с тарелками после завтрака. Сергей встретил Варю извиняющейся улыбкой и, хотя она ни о чем не спрашивала, сказал:

— Работать мне, кажется, еще рано.

Зато он набросился на газеты. Он читал их по порядку с того дня, как прервалась его связь с миром. Таким образом, он постепенно узнавал все, что произошло за время его отсутствия. Снова возникали в памяти знакомые названия сталинградских улиц, номера тех домов, в которых бывал он сам; даже фамилии некоторых знакомых солдат и командиров попадались в сводках. Сталинград защищался.

Для Вари настали дни, полные покоя. Очень редко Нестеров вспоминал о своем путешествии. И никогда не говорил о возвращении и болезни.

3

В эти дни пришло первое известие от Суслова. Очередная оказия из верхних вышьюрских сельсоветов доставила ящик, в котором оказались образцы вольфрама, несколько золотых предметов музейной ценности и письмо. Письмо было адресовано Варе.

«Я почернел и высох от разочарования, — писал Суслов, — однако я не хочу доставить удовольствие Сергею и сбежать от испытания характера, которое он придумал для меня… Кстати, в таких путешествиях забываешь о любви, но злость увеличивается пропорционально неудаче и постепенно принимает размеры ненависти. Надеюсь, что он не оправдывался перед тобой?

Конечно, дело твое и воля твоя, но я не люблю нечестной игры; он должен был предупредить меня об условиях. Впрочем, я надеюсь еще вернуться…»

Это сумбурное и злое письмо напомнило Варе изломанную душу Суслова. Техник-геолог Иван Матвеевич Суслов пришел в Красногорскую экспедицию одновременно с ней и Сергеем, это была его первая экспедиционная работа.

Некоторое время Суслов, моложе Сергея, не только дружил с Нестеровым, но и подражал ему во всем. Однако строгая требовательность Сергея постепенно отталкивала молодого геолога, причем это раньше всех заметила Варя. Да и трудно ей было не заметить изменений в отношении Суслова к Сергею. Ведь она ревновала Сергея ко всякому, кто становился между ними. Варя наблюдала охлаждение между недавними друзьями с чисто женским злорадством, с тем чувством, которое не позволяет большинству женщин делить любимого человека не то что с другой женщиной, но даже с друзьями, с работой, с искусством, с любым чувством, которое требует внимания мужчины. И даже поняв, что в охлаждении отношений между Сергеем и Сусловым повинна всего скорее она сама, поняв, что Суслов влюблен в нее, она раньше всего указала Сергею именно на то, что Суслов уходит от него и сближается с Палеховым. Варя подозревала и страстно доказывала Сергею, что залогом дружбы Суслова с Палеховым было то, что для обоих работа в экспедиции была только средством удовлетворить честолюбивое стремление к славе. Молодому геологу казалось, что полевая работа обязательно принесет ему удачу, стоит лишь начать ее. А между тем экспедиция была неудачной с самого начала.

Когда началась война и Нестеров решил пойти в армию, Суслов находился в верховьях Нима. Узнав об уходе Нестерова, он немедленно приехал в военкомат. Варя увидела в этом поступке Суслова ту самую зависть, с какой узнал он, что Нестеров наткнулся на алмазы. Так и теперь не хотел он отставать от Нестерова — он хотел перегнать его во всем.

Даже в любви Суслова к Варе можно было предположить подражание и зависть к старшему. Он ухаживал за Варей вызывающе и резко, на глазах у Нестерова, который только снисходительно усмехался мальчишеским выходкам Суслова. Да и Варя строго останавливала его, так что Суслов ничем не мог смутить спокойствие Сергея.

Но когда в военкомате отказались послать Суслова на фронт, он стал еще более невыносимым. Можно было подумать, что своим поведением он мстит товарищам за постоянные неудачи. Как будто кто-то виноват в том, что его не берут в армию, что все его попытки самостоятельно разведать какое-нибудь полезное ископаемое ни к чему не приводят, что все честолюбивые замыслы его обречены на провал.

После ухода Сергея в армию он перестал ухаживать за Варей. Варя не могла понять: исчезла ли его зависть к Сергею или он почувствовал неловкость этих странных отношений к невесте друга? Но Варе стало казаться, что и прежнее его чувство было порочным и грубым. Неужели Сергей может подумать, что Варя принимает эти ухаживания?

В первое время она даже ожидала, когда Суслов начнет свои объяснения в любви, чтобы оборвать их и высмеять этого мальчишку. Но Суслов как раз перестал встречаться с ней, даже выпросил у Палехова разрешение перебраться на разведочный участок.

Вначале думалось, что разлука с Сергеем будет короткой, война кончится быстро, достаточно лишь сохранить жизнь. Через год стало ясно, что война только началась. Не могло быть и мысли, что фашисты победят, но каждый с болью думал о том, как долго придется биться, чтобы выгнать и победить их.

Когда Варя узнала о ранении Сергея и увольнении его из армии, она поняла, что им пора строить совместную жизнь. Но едва Сергей вернулся, как Суслов снова возобновил свои ухаживания. Он не хотел считаться с тем, что Варя равнодушна к нему и любит Сергея, и все чаще надоедал ей своими признаниями. Правда, уход Сергея в экспедицию, а затем болезнь его так далеко отодвинули Суслова, что Варя совсем забыла о нем. И вот пришло это странное письмо.

Весь этот день она провела на разведочном участке. Группа заканчивала буровые работы по оконтуриванию гигантской линзы бурых железняков. Последние керны буровых были вынуты к вечеру. Варя записала наблюдения, собрала образцы и поехала домой. И, только подъезжая к дому, вспомнила о письме Суслова, оставленном среди деловых бумаг на столе. А утром Сергей радостно сообщил ей, что сегодня в первый раз будет работать.

Она представила себе, как Нестеров садится за стол, отодвигает мешающие ему бумаги, видит раскрытое письмо, читает его… Она знала, что, если бы письмо было в конверте, он никогда не распечатал бы его, но письмо раскрыто, и на первый же странице Сергей увидит свое имя…

Она хлестнула лошадь, как будто могла что-нибудь изменить, приехав на десять минут раньше.

В комнате было тихо. Варя вошла, не раздеваясь, и взглянула на Сергея. Сергей лежал на кровати с плотно сжатыми губами и глядел в потолок, о чем-то сосредоточенно думая. Взглянув на стол, Варя увидела письмо Суслова, лежавшее поверх бумаг и брошенного Сергеем чертежа.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Сначала сомневались в истине сих показаний…

А. С. Пушкин

1

После разговора с Саламатовым Филипп Иляшев выехал в Красные горы, досадуя на себя и на секретаря, навязавшего ему трудное дело.

И вот он, поднявшись на вершину горы, мрачно оглядывал заповедник. Отшумевшее лето медленно уходило на юг. Все, что виделось к северу, было покрыто мягким желтоватым налетом осени. Реки стали синими-синими, словно все серебро и золото их опустилось на дно. Хвоя потеряла свою нарядную окраску. Береговые луга, где Иляшев ставил сено для своих лосей, желтели свежей отавой, по ним бродили стайки ланей и лосиные стада. Жирные птицы висели на березах, оглядывая старика и разговаривая с ним на птичьем языке. Белка взобралась на лиственницу, зацокала по-своему, как бы приветствуя Хозяина. Кидус — темной, почти соболиной окраски — метнулся было за белкой, но, увидев старика, присел на сучке, сливаясь своей окраской с темной хвоей. Пестрые бурундуки подняли мордочки из валежника и просвистали старику приветствие.

Иляшев сидел верхом на своем маленьком лохматом коньке и слушал голоса зверей, птиц, леса.

«Что ты хмуришься, Хозяин? — как бы говорили они. — Пустое дело тебя занимает! Оставайся с нами!»

Старика не веселили их голоса, и он не заметил даже, как звери вдруг примолкли и как-то сразу стало темно.

Иляшев взглянул на небо, увидел внезапно подкравшуюся черную тучу, заметил, что она набухла и почти касается Красных гор, и заторопил коня. Все в природе совершается на благо, нельзя человеку вечно подсматривать за ней. Горы окутаются тучами, дождь упадет на землю, прибавит воды в озерах и курьях, чтобы зверь спокойнее жировал на сытой земле перед долгой зимой, чтобы в плавнях разводить последние выводки жуков и козявок, чтобы перелетные птицы пришли на старые становища подкормиться перед трудным путешествием, — все в природе совершается по заведенному порядку. Только то должен делать человек, что будет на благо всей земле, всему земляному народу, который ходит, ползает и летает. Иляшев хлестнул коня и съехал с горы, чтобы не мешать туче излиться дождем: туча не любит, когда кто-нибудь видит сверху, как в ней начинается дождь.

Он пересек просеку, оглядывая стволы лиственниц, они были полны соков. Ягельник похрустывал под ногами — белый, плотный, он тоже был полон соков. Все это было в его хозяйстве, все это было пищей его зверей.

Филипп оглядел рощу кедров. Шишки их налились и уже трескались; две кедровки взлетели над ними. Вот стоит рябина, — глухари уже прилетают кормиться к ней, внизу наклевано много ягоды. Рябчики объедают еловую шишку, белка тащит в свой домик колосья пырея и дудку черемши. Всякая птица и всякий зверь готовится к зиме.

Все рассмотрел Иляшев, а на сердце не стало легче. Хороший мужик Саламатов, но тяжелую задачу задал он Иляшеву. Трудно старику браться за незнакомое дело. Глупый будет смеяться, умный — жалеть; как ни выгадывай — все равно плохо!

Он расседлал коня и пустил на луговину. Если конь учует волка, он отобьется от него, если учует много волков, он прибежит за помощью к Хозяину, и Иляшев отгонит зверей.

Давно уже не смотрел Иляшев на волчьи логова, надо бы отстрелять худого зверя, пока не принес вреда хозяйству. Много дел у Хозяина Красных гор, напрасно он взял на себя еще одну заботу.

Рано утром в заповедник приехал молодой человек небольшого роста, очень ловкий и скорый в движениях. Он спрыгнул с коня, оставив торока́ за седлом, спросил товарища Иляшева и прошел в чум. Иляшев напоил гостя чаем, внимательно разглядывая его, пока гость ел дичину и рыбу. Сославшись на какое-то дело, старик вышел из чума и так же внимательно оглядел лошадь гостя, потрогал торока, две саперные лопатки, каелку и молоток, привязанные к седлу. Лошадь была заседлана умело, ничего нельзя было сказать, — все крепко увязано, даже инструменты не гремели на вязках.

Гость поел и вышел из чума. Иляшев смутился, но гость молчал, как и полагалось молодому перед стариком. Тогда Иляшев прошел в контору, отдал старшему сотруднику заповедника печать, попросил его смотреть за зверями, пока он будет в отлучке, а в случае чего идти к самому Саламатову, попрощался и вышел.

Гость ждал его возле коня, не торопясь, но в то же время готовый к отъезду. Иляшев свистнул своего конька, конек прибежал, как собака, на его зов. Торока у Иляшева были заготовлены еще с вечера. Он оседлал коня, повернулся лицом к востоку, молча помолился о благополучном пути, сел в седло.

— Поехали, Иван! — сказал он.

Суслов тронул свой повод, но, когда старик повернул на север, догнал его и, указав на черный гребешок Размытых гор, которые лежали на южной границе заповедника, сказал:

— Не повернуть ли туда?

Иляшев только строго посмотрел на него, смуглое лицо старика искривилось презрительной усмешкой, и геолог, промолчав, поехал следом.

Весь день они ехали на север. Иляшев по-прежнему внимательно следил за своим спутником. Суслов ехал ровно, не торопил старика, не отставал и не заговаривал первым. Все это нравилось Иляшеву, но было в глазах геолога какое-то невысказанное беспокойство, как будто он только внешне сдерживал себя, а в мыслях устремлялся в неизвестные места. Заметив это, Иляшев хмурился, но говорил только о простых вещах: о привале, о погоде, о зверях и птицах.

К вечеру они пересекли границу заповедника с северной стороны, вышли в нехоженые места, в буреломные леса, держась логов между горами, чтобы не томить лошадей. Переночевали на берегу Вышьюры. Всю ночь слышали волчьи голоса, — осень поворачивала на мороз, и звери, первыми почуяв это, подавали свой голос.

И в самом деле поутру выпал крепкий иней, кони стояли под деревьями, дрожа всем телом, мерзлая трава не напитала их.

На завтрак Суслов убил глухаря. Старику понравилось, что убил он только одну птицу, что быстро приготовил ее и вежливо пригласил его отведать. Иляшев стал разговорчивее. Он объяснил геологу, что они идут по землям, когда-то принадлежавшим его роду. Земель было много, людей мало, и жили они далеко друг от друга. Теперь свободных земель стало совсем немного. Вот у фашистов приплод большой, Гитлер решил выжечь всю русскую землю и пустить на нее свой приплод. Только не придется фашистам гулять по чужой земле.

Суслов с уважением слушал его речи. К слову и сам сказал, что есть на Гитлера управа в русской земле — хорошее железо родит русская земля, — и попросил у Иляшева его тамгу. Иляшев дал тамгу, молоток и объяснил, как она ставит клейма. Суслов переклеймил все свои инструменты, удивляясь силе тамги; даже на ружейном стволе оставил отметину на память, хотя этого делать не следовало: ружье не забава.

В этот день Иляшев часто слезал с лошади, присматривался к берегам, подлезал под нависшие скалы, ощупывал почву. Суслов следил за его поисками со своего коня, но не торопил старика.

В полдень они остановились под скалами, поели. Суслов начал седлать коня, но Иляшев остановил его:

— Однако тут жили мой первый отец и мой второй отец…

Суслов спрыгнул с береговой кромки к воде. Иляшев шел по кустам, ступая почти неслышно, раздвигая их, чтобы не сломать веток. Вскоре открылась пещера. У пещеры лежала кучка смолья, словно человек ушел ненадолго из своего убежища и скоро вернется. Но смолье все истлело, горело слабо.

Иляшев вполз в пещеру. Суслов последовал за ним. Кроме потухающих головешек, большая, очищенная от сталактитов и сталагмитов[24] пещера освещалась еще прорубленным в своде отверстием. Геолог с невольным почтением осматривал это родовое жилье.

В большой, почти четырехугольной комнате вокруг камина стояли, как бы ожидая гостей, скамьи. И камин и скамьи были каменные. У порога лежала куча костей, золы и мусора. Стены заплесневели от сырости. Было холодно. Суслов ковырнул ножом слежавшийся мусор. Среди костей лежали осколки того самого металла, из которого были сделаны инструменты Иляшева.

Два дня Суслов обыскивал пещеру и все прибрежные скалы, надеясь найти те места, где древние мастера брали металл. Но окрест ничего не было, что напоминало бы о шахтах или о кричных печах[25], какие остались в разных местах Урала от старых насельцев. Тщательно обследовав окрестности пещеры, геолог нашел только несколько дешевых украшений из меди. На третий день Иляшев оседлал лошадь. Суслов сделал то же, и они отъехали от пещеры, не выказывая ни грусти, ни радости.

Так началась их скитальческая жизнь. Они двигались все дальше, описывая огромную дугу, центром которой был Красногорск, сначала на север, северо-запад, потом на запад, юго-запад, на юг. Они прошли не меньше пятисот километров.

Суслов наносил на походную карту все новые и новые стоянки старых жителей этой земли. Он обыскал несколько могильников, в которых еще дотлевали мертвецы в подвешенных на деревьях кедровых колодах; посетил десятки больших чудских городов, от которых остались только размытые дождями глиняные валы да рвы, заросшие вековым лесом; находил золотые блюда времен Сасанидов[26], когда чудские земли были центром оживленной торговли между Севером и Югом, Западом и Востоком; выкапывал из мусорных груд, накопившихся в течение многих веков, наконечники стрел, обломки панцирей и шлемов, рубленые и литые монеты; добывал много такого, что вызвало бы восторг археолога, — но того, что он искал, не было.

Выпал снег; все труднее становилось кормить коней. Отощав от тяжкого пути, они жалобно ржали и просились ко двору. Иногда они, оборвав стреножье, убегали от хозяев, но волчьи стаи, бродившие вокруг, пригоняли их обратно. Иляшев и Суслов переплывали реки, связав вицами, сделанными из распаренных на костре и разодранных пополам пихтовых порослей, два-три бревна, ведя на поводу по ледяной воде лошадей. Иногда они заходили в селения, где их принимали за беглых арестантов. Там они предъявляли грамоты Саламатова и возобновляли запасы пищи. В одном селе они оставили своих лошадей до весны. Суслов отправил из этого села длинный рапорт Саламатову, письмо Варе и весь запас найденного им металла. Ценные находки он запаковал в присутствии председателя сельсовета и понятых и оставил на хранение до речной дороги.

2

В ту ночь, когда Суслов сидел возле светца с потрескивавшей и дымящейся березовой лучиной в теплой и просторной избе и писал письмо Варе, он впервые за все это время взглянул на себя со стороны. Перед ним был лист чистой бумаги, вырванный из ученической тетради, — собственные блокноты его пожелтели и расползлись от многократных купаний, — и он с крайней осторожностью выписывал слова своими багровыми, отмороженными пальцами, представляя лицо Вари, удивленное, и, может быть, обозленное, — ее лицо в тот миг, когда будет она читать эти строки, написанные прыгающим, искривленным почерком, словно писал их малограмотный человек. Это лицо он видел ясно, но еще яснее видел самого себя таким вот усталым, загнанным человеком, который понимает всю тяжесть своего путешествия и все трагическое, что ожидает его, и тем не менее не желает и даже не может остановиться среди дороги. Не может потому же, почему бегун не останавливается перед финишной лентой, даже ощутив, что сейчас задохнется и умрет, так и не дойдя до нее.

И потому, что он ослабел в этом путешествии, потому, что никто не мог пожалеть его, разве только колхозница, в избе которой они остановились на этот ночлег, — Суслов писал самые злые слова, какие только гнездились в его непостоянной и изменчивой душе. Ему хотелось, чтобы Варе было больно читать это письмо, и пусть бы она прочитала его Сергею, чтобы и Нестеров почувствовал стыд за свой поступок, потому что — в это Суслов заставил себя твердо поверить — именно он был зачинщиком этого тяжелого похода.

Если бы Суслов перестал верить, что виной всему Нестеров, он, возможно, разразился бы мальчишескими, истерическими рыданиями, залил бы слезами это письмо, затем вышел бы из избы и пошел по узкой дороге прямо на Красногорск. И только уверенность в том, что Нестеров, отправив его, сам спокойно вернулся в Красногорск, довольный, что никто не мешает его любви, наконец, уверенность, что Нестеров знал, как труден будет этот поход, и теперь ждет того момента, когда ослабевший и признавший свою несостоятельность геолог Суслов придет с повинной головой, — эта именно вера в несправедливость всего мира к нему, Суслову, поддерживала его. В этом испытании он был один против всех, и такая мысль, несмотря на всю ее извращенность, в какой-то степени поддерживала его.

Иногда ему казалось, что Иляшев видит его насквозь, видит, что не с открытым сердцем идет он по тяжелому пути, что не ясны его глаза, а замутнены ложными чувствами. На очередном привале старик и впрямь начинал беседовать о том, что лишь чистыми руками можно взять бегущую красоту мира, удачу, и говорил эта как бы в упрек Суслову, точно обвиняя его в том, почему не удается им задуманное. Однако Суслов молча вставал по утрам и снова выходил на длинный неторный путь.

Они долго лежали рядом на широкой лавке. Суслов слышал, что старик но спит, не мог заснуть, и сам, утомленный до предела и впервые за много дней попавший в тепло. Он смотрел на потолок, едва освещенный светцом, слушал, как жужжит веретено у старухи, как шуршат на полках тараканы, и думал о неудаче, все время преследовавшей его. Он не помнил, как заснул, но помнил, что сучки на потолке в колеблющемся свете лучины казались ему волчьими глазами — так выпукло и ясно вырисовывались они. Затем сучки превратились в звезды, и Суслов с ужасом подумал, что опять ему приходится спать на снегу, опять холодный ветер залезает в спальный мешок, опять одному боку жарко от костра, а другому холодно.

От этого сложного ощущения он проснулся. Было утро. Иляшев лежал все так же неподвижно, но теперь он чуть слышно стонал, словно стесняясь беспокоить других.

— Что с тобой, Филипп Иванович? — спросил Суслов.

— Душа покоя просит, — серьезным и тихим голосом ответил старик.

В первую минуту Суслова вдруг охватила радость, что не он, а старик устал первым, что теперь можно прекратить эту неистовую борьбу с препятствиями и отдохнуть. Затем ему стало стыдно этих мыслей, — старик, может быть, тяжело болен, он может умереть в этой далекой деревне, оторванной от всего мира, где нет ни доктора, ни лекарств, где кричи — не докричишься помощи.

Но странно: как только Суслов понял, что Иляшев болен, и сегодня, да и завтра, а может быть, никогда больше им не выйти в путь, он вдруг ощутил громадную усталость и снова лег, лег рядом со стариком, даже не подумав, что болезнь Иляшева может быть заразной. Ему хотелось только спать, скулы сводило зевотой, все кости ломило и вывертывало, как будто его подняли и растянули на дыбе.

Он проснулся только к вечеру. Старик по-прежнему был тих, ничего не ел. Суслов поужинал один, напоил старика горячим кипятком с сушеной малиной — по совету хозяйки — и снова лег.

Утром Филиппу стало легче. Суслов рассчитал, что старика можно в несколько дней доставить в Красногорск, если нанять в сельсовете пару лошадей. И в первый раз он сказал Иляшеву, что надо оставить поиск до весны.

Старик встал. Пошатываясь на ослабевших ногах, закричал на Суслова и, пригрозив Саламатовым, ответил, что завтра они выйдут дальше. Назавтра старик действительно разбудил Суслова еще затемно, и они снова пустились в путь.

Был конец ноября. Выпал первый большой снег, и ударили морозы, но Иляшев крепился и шел даже впереди. Иногда они пересекали охотничьи следы, тогда старик указывал на них: «Видишь!» — и упрекал Суслова в слабости. Геолог перестал с ним разговаривать.

Труднее всего было в эти дни отрывать снег на становищах, которые Иляшев находил каким-то чутьем.

Иногда Суслову казалось, что у старика есть тайная карта района с нанесенными на ней вымершими городами и становищами народа, который был оседлым, потом стал кочевым, а теперь снова сел на землю. Чем дальше они шли на юг и юго-восток, тем меньше им попадалось следов «черного камня». Тогда старик повернул к Красногорску. Теперь они подходили к нему с востока.

Последние становища они отыскали на реке Вышьюре. Здесь Суслов нашел инструменты, похожие на те, которые были у старика. Но земля не носила никаких следов рудных месторождений.

В эти дни Суслов начал уже думать, что старик сошел с ума и что сам он тоже тронулся. «Что нам надо здесь, в этой мертвой тайге?» — думал он, но утром вставал первым, кипятил снеговую воду и поил больного старика бульоном из дичи или спитым чаем с сухарями, когда дичи не было, — Иляшев не давал Суслову времени для охоты.

В декабре они пересекли красногорскую трассу, соединявшую район с миром. У трассы они увидели машину. Шофер принял их за разбойников — так страшен был их вид. Оборванные, обросшие бородами, с черными лицами, сожженными морозом и зимним ветром, они стояли перед машиной и жадно выспрашивали новости. Впервые узнали они в этот день, что жив Сталинград, что немцы нигде не могли прорваться, что скоро, должно быть, придет им капут. Последнее сообщение шофер доверил им только после того, как Суслов показал свои документы.

Суслов сел в снег и вдруг почувствовал слезы на глазах. Иляшев отдыхал, стоя на лыжах. Он, по-видимому, понял состояние товарища и не торопил его. До Красногорска по трассе было сто двадцать километров. На пути были теплые, гостеприимные села. Шофер тронул машину, все еще поглядывая на странных путников, не попросят ли они подвезти их. Но Иляшев шагнул вперед, и геолог, как бы по принуждению, скатился с трассы в редкий болотистый лесок

3

Теперь им недоставало дня на переходы. Они шли в темноте. Рано утром Иляшев, поворачивая тлеющие головни, кричал:

— Вставай, Иванко!

Суслов ощупывал ноющие ноги. Обмороженные еще в первые заморозки на переходах через теплые, то есть незастывающие болота, ноги опухли, и мелкие нарывчики гноились на них. Старик ослабел еще более, однако не сдавался. И геолог вставал.

Была какая-то дерзкая вера у старика, и эта вера покорила в конце концов Суслова. Прежние жители этих земель, конечно, знали, где брать металл для своих поделок, значит, месторождение его недалеко от одного из этих бывших селений. И старик, которому известны все старые поселения по рекам и лесам края, приведет когда-нибудь геолога на то место, откуда начался путь металла. И он шел за стариком как одержимый, забывая боль, усталость, голод и холод.

Теперь он все чаще злился на Палехова, который так легкомысленно отправил раньше времени все вооружение экспедиции и разогнал опытных работников. Нет, Палехов был лентяем, лодырем, вредителем, выше всего он ставил шкурные интересы, этого-то в таком маленьком коллективе, как их экспедиция, он не мог скрыть! Суслова не обманешь. Суслов и раньше понимал, почему начальник экспедиции так торопится покончить расчеты с этим районом. Но погоди же, дай только Суслову найти вольфрамит, он еще поговорит с Палеховым!

И Суслов с упорством отчаяния начинал вспоминать, как хорошо было производить разведки летом, когда он сидел в самолете, глядя на совершенные приборы. Ветер овевал его голову — они летали на «уточках», — Суслов сидел за пилотом, перед ним была приборная доска, и по движению стрелок магнитометра он мог установить, где лежит железная руда, а по другим сигналам мог определить синклинали, впадины и выпуклости горных пород, по которым проложила свои подземные ходы нефть. Он не видел сам ни руд, ни нефти, но, нанося на карту изменения, отмеченные приборами, мог затем сказать работникам наземной разведки, где с наибольшей вероятностью могут быть обнаружены полезные ископаемые…

А еще интереснее работать с сейсмографами. Можно было заложить заряд взрывчатки в месте предполагаемого нахождения ископаемого, взорвать этот заряд и проследить распространение волны взрыва по породам с такой же точностью, с какой можно наблюдать распространение кругов от брошенного в воду камня или движение радиоволн в эфире. Будь проклято честолюбие Палехова! Если бы не его недоверие к этому району, если бы не его стремление поскорее убраться отсюда, Суслову не пришлось бы брести по снегам и наледям, ночевать в лесу, дрожать от волчьего воя, мерзнуть у погасающего костра… Будь проклят сам Палехов!

Единственный человек, о котором Суслов ни разу не подумал плохо, был Иляшев. И не потому, что старик делил с ним все тяготы этого пути, нет. Суслова останавливала та странная уверенность Иляшева, которая все время держала старика в напряжении, словно совсем не Суслову, а именно ему, Иляшеву, нужна была эта руда.

Все чаще и чаще Суслов сравнивал это постоянно наблюдаемое у старика качество искателя с таким же непримиримым и страстным чувством, которое наблюдал он у Нестерова еще в те дни, когда только учился мастерству поиска. Все говорили, что Нестеров неудачливый геолог, но Суслов в те дни не поменял бы своего учителя на любого самого счастливого. И что значит счастье? Вон Палехов всегда считался счастливчиком, а какая польза от того, что ему везет? Теперь-то Суслову было понятно, что Палехов никогда не брался за трудные дела, а Нестеров — за легкие. Что же такое счастье?

Чем ближе подходили они к Красногорску, тем реже становились городища, а может быть, старик пропускал их, разуверившись в своих поисках. Израненные ноги болели все сильнее, идти становилось все труднее и труднее. Однажды старик ласково разбудил его утром, сам осмотрел раны на его ногах; отыскал кедровой смолы, сварил какое-то вонючее лекарство, напоил геолога и заставил его пролежать весь день.

В этот день он с каким-то особым уважением расспрашивал Суслова, куда и как употребляется металл, который они ищут, дорого ли он стоит, и очень удивился, когда услышал, что стоит он много дешевле золота.

— К чему же ты такие муки терпишь? — вдруг спросил старик.

И во второй раз, как в селении, где он писал письмо Варе, пожалел себя Суслов. Но оттого что старик удивился его силе, геолог вдруг начал быстро и бестолково рассказывать Иляшеву поразительные истории разных открытий, каждая из которых была, как казалось ему, во сто раз труднее и горше их собственной.

Растроганный заботой старика, обогретый теплом костра и человеческим участием, съев сытный обед — хотя уже давно никакая еда не могла вполне насытить его, — оборванный и грязный, Суслов говорил об открывателях, чувствуя, как охватывает его зависть к ним, пусть ценой нечеловеческих усилий, но все-таки добившихся цели.

Вдруг Иляшев сказал:

— Завтра идем домой.

Сначала Суслов не понял. А когда до него дошел простой и ясный смысл сказанного, он вскочил, топнул больной ногой и злобно закричал:

— Как домой?

— Болен ты, — пояснил Иляшев.

— Ну нет! — рассвирепел Суслов. — Ты же знаешь, наверно, еще не один десяток таких мест, где твои предки жили. Пока все не обойдем, не вернемся! Слышишь?

Старик упрямо покачал головой и сказал:

— Дурак вышел на дорогу и нашел кошелек. Подумал дурак, что кошельками вся дорога усыпана, и шел по ней до тех пор, пока не умер с голоду. Мы тоже дураки. Но если дурак посреди дороги одумается, он глуп только на ту половину, которая позади осталась.

Суслов ругался, грозил остаться на привале и умереть, но Иляшев был непреклонен. Утром он повернул к Красногорску, словно у него в руках был компас. Суслов сверился по карте — они шли домой.

Через два дня они пересекли границу заповедника, входя в него с востока. Иляшев, увидев вдали Красные горы, заметно оживился. Он улыбался, разглядывая знакомые места. Он слушал цоканье белок, разговаривал с ними на беличьем языке. Найдя скелет задранного волками лосенка, он помрачнел, выругал своего помощника. Впервые он заговорил о своем лесном хозяйстве. Он был дома.

И в самом деле, звери словно узнавали его. Соболь пробежал над самой головой старика и долго смотрел на путников, неподвижно сидя на толстом суковатом кедраче. Лисица пересекла им дорогу, оглянулась и, будто узнав своих, не убыстрила шаг. А Иляшев шел между деревьями и разговаривал на родном языке с птицами, зверями и деревьями. И чем дальше он шел, тем печальнее становился разговор. Суслов заметил, что старик почти плачет, а слова его похожи на погребальное причитание.

Под вечер они пришли к Размытым горам. Когда-то здесь был мощный хребет, но время и вода состарили его, смыли горные кряжи, остались только черные зубья скал и камней. Здесь им предстояло заночевать в последний раз. До станции осталось двадцать километров.

Суслов развел огонь. Старик отошел подальше и застрелил кедровку. Геолог никогда не ел этой птицы, но теперь он был гостем и потому промолчал, не выразив неудовольствия.

Утром они долго лежали, тихо разговаривая о своем длинном, мучительном походе, пригреваемые дружелюбным пламенем костра. Идти осталось мало, можно было и не торопиться. Они вели безразличный разговор, будто условившись не касаться неудачи, не обсуждать нового похода, хотя Суслов уже знал, что никогда не сможет забыть этих месяцев и будет все снова и снова искать, один или вместе с Иляшевым, зимой или летом, потому что он должен найти металл, иначе перестанет уважать себя.

Медленно светало. Сполохи на севере проиграли последний раз, осыпав все небо и землю яркими разноцветными искрами, сначала разбросав до зенита блещущие полосы огня, а потом вдруг сникнув так, что стала видна робкая зимняя заря. Старик встал.

— Пойдем, Иванко! — сказал он.

Суслов обулся, сунув сразу занывшие ноги в крепления лыж и зашагал вперед. Но старик свернул с положенного пути, прошел несколько шагов, ударил палкой по снеговой шапке на камне. Снег осыпался с тонким скрипом. Старик ткнул палкой под камень. Суслов увидел дыру, вход в пещеру. Старик отстранился и сказал:

— Смотри!

Геолог ступил в пещеру. Она круто спускалась вниз. Стены ее были высечены человеком. Это можно было определить по неровностям в них, по углублениям, сделанным руками древних рудознатцев. Пол был усыпан остатками руды. Суслов сгреб в горсть тяжелую пыль и увидел зерна вольфрамита.

Геолог забыл обо всем. Он полз на четвереньках по спуску этого древнего шахтного хода, все более углубляясь по падению вольфрамовой жилы. Он как бы видел в темноте все извивы кварцевых пород. И когда он наткнулся на разрушенную ударами древних инструментов и брошенную жилу, он был уверен, что здесь будет много металла, знал, как начать добычу, как пробить квершлаг[27], чтобы подсечь коренную жилу.

Шатаясь, он вышел на свет. Крикнул:

— Филипп Иванович!

Никто не отвечал. Он прошел по следам старика. Тонкий печальный голос донесся до него из зарослей ползучего кедрача. Геолог увидел сидящего на снегу Иляшева.

Старик сидел, скрестив ноги, и пел древнее охотничье причитание, похожее на заговор. Такими причитаниями старые охотники приваживали зверя, заговаривали ружье от промаха. Суслов прислушался.

От святого Власия пресветлого

Над зверями власть нам, людям, дадена,

Собирайтесь, звери, в неминучий путь,

В неминучий путь да в лес нетронутый.

Собирайтесь, птицы перелетные,

Собирайтесь, звери мягкошерстные,

Покидайте гнезда ваши тайные,

Оставляйте норы ваши теплые…

Суслов осторожно тронул старика за плечо. Иляшев поднял незрячие, устремленные куда-то внутрь себя глаза и сказал:

— Иди, Иванко, иди… Пути у нас теперь разные. Тебе о людях заботиться, мне — о зверях.

Суслов постоял перед ним, но старик снова запричитал. Он вызывал зверей поименно, кликал соболя и куницу, белку и горностая. Он объяснял зверям, почему пришла пора уходить из обжитых мест и искать новой жизни; он просил у них прощения, что не нашел других угодий, где бы люди могли добывать нужный им черный камень. Суслов с удивлением и огромным душевным волнением слушал, как старик пытался объяснить своим питомцам острую нужду человека в черном камне теми же самыми словами, какими еще недавно сам Суслов объяснял это ему.

Не от нас беда случилася —

Вся беда пришла от Гитлера!

Вы своею силой-яростью

Человека здесь не трогайте.

Наточите клык на ворога,

Раскогтите его до смерти…

Прервав свое заклятие, которым он призывал на Гитлера лесные силы, Иляшев еще раз обратился к Суслову:

— Иди, Иван Матвеевич, тебя Саламатов ждет… Поклонись ему от старика. Прости, что измучил тебя. Искал надежду, а защиту потерял. Долгие теперь меня дела ждут, так что провожать тебя не пойду. Ты один, а их, бесприютных, вон у меня сколько.

Первый раз он назвал Суслова по имени и отчеству, подчеркивая этим новые между ними отношения. Иляшев как бы передавал ему эту землю и власть над ней и теперь должен был навести полный порядок в хозяйстве, чтобы никто не мог упрекнуть его в нерадении.

Суслов сел у входа в пещеру и долго сидел в полной неподвижности, не чувствуя, как замерзают больные ноги, как крупные хлопья снега покрывают его плечи. Ни один звук не доносился до него из притихшего леса, как будто все вымерло вокруг, как будто и звери и птицы уже покинули окрестности и теперь здесь скапливалась тяжелая тишина в ожидании того, когда по знаку геолога возникнет рудник и послышится новый шум труда, ничем не напоминающий голоса природы.

Суслов вспоминал весь пройденный ими путь. Он видел горькое горе старика, отрешенность его от всей своей старой жизни, полной высокого смысла и красоты, ради новой, ему совсем неизвестной, какая придет сюда по знаку Суслова. И когда молодому геологу показалось, что он все понял и уяснил себе, понял не только жизнь и страдания старика Иляшева, но и свою собственную жизнь, свои страдания, когда ему показалось, что душа его как бы обновилась, — он поднялся, молча поклонился в ту сторону, где горевал одинокий лесной человек, взмахнул палками, оттолкнулся и пошел в сторону Красногорска. В этот час он понял, что его ждет необычайно разнообразная и прекрасная жизнь, на какую он не смел надеяться в лучших своих мечтах. Пусть даже она окажется снежным миражем в лесной пустыне, — одна надежда на такое будущее согревала сердце. Он шел и не замечал, что болен и устал, потому что перед ним стояло это будущее, влекущее к себе с той силой и остротой, какие приходят раз в жизни и остаются в памяти до конца ее, становясь великим и прекрасным образцом того, к чему следует стремиться.

Он с благодарностью думал о старом охотнике, о трудном и долгом пути, каким пришел к сознанию своего места в жизни, каким узнал свою силу и силу других людей. И, может быть, главное было не в том, что он нашел руду, а в том, что он нашел себя.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Человек, достойный любви, конечно, заслуживает, чтобы его подождали…

О. Бальзак

1

Увидев Суслова и услышав рассказ о его беспримерном походе, Сергей почувствовал себя совсем здоровым, словно к лекарствам, которыми его лечили, вдруг добавили живой воды.

Да и Суслов изменился, стал строже, сдержаннее. Он возмужал, и лицо его стало сухим и жестким.

Сергей, долго таивший обиду на Суслова за его нелепое письмо, понял, что не сердится больше на него. Из путешествия вернулся другой человек, в котором не было даже внешнего сходства с дерзким и злым юношей, обиженным на весь мир.

— Знаешь, Сергей, — рассказывал Суслов, близко склоняясь к Нестерову, — сам, бывало, понимаю, что чувства у меня дурные, а удержаться не могу. И как ты думаешь — чем дальше мы шли и чем труднее становилось, тем больше упрямства.

— Это, брат, уже скорее упорство, — усмехнулся Нестеров.

— Льстишь, алмазник! — смеясь, ответил Суслов.

Нестеров, столько лет знавший Суслова, с удивлением видел теперь, что он, в сущности, добрый и веселый человек. Должно быть, качества эти до сих пор были скрыты в нем где-то глубоко.

— И упорство становилось все чище и светлее? — переспрашивал Нестеров. — Так ведь? Как будто шелуху с зерна снимали на обдирочных жерновах?

— Да, да. Именно так! — восхищенно говорил Суслов.

Впрочем, у него мало было времени, и встречаться им удавалось редко. Суслов неожиданно для всех превратился в дельного хозяйственника и знатока всевозможных проблем, начиная от количества необходимой для первых работ рудстойки[28] и кончая мощностью компрессоров, которые надо поставить на руднике. Он с трудом избавлялся от последствий обмораживания и еще хромал, но все дни и ночи проводил на руднике, который назвал охотничьим именем Сердце-камень.

Суслов пытался завербовать к себе на работу Иляшева, но тот не пожелал. Старик искал участок для нового заповедника. Он переселял разнородных своих питомцев манками и привадами, загонами и облавами в новые угодья по Вышьюре.

Несколько раз Суслов ездил в область, чтобы ускорить открытие рудника. Там он узнал, что Палехов получил новое назначение, а другого начальника еще нет. И, вернувшись, сказал Нестерову:

— Что Палехова нет, это хорошо, но для тебя, Сергей, не легче. Палехов пока что получил повышение, так что о новых поисках придется докладывать ему же.

И вот оказалось, что единственным человеком, который настраивал Сергея против Суслова, пытаясь возобновить былую неприязнь и даже вновь разбудить в нем ревность, стала Варя. Теперь она сердилась на Суслова, сердилась с горечью, с полным отсутствием логики.

Сергей же с удовольствием следил за Сусловым. И сам возвращался мыслями в леса, готовясь к новому походу.

В эти дни пришло известие об окончательном разгроме гитлеровцев под Сталинградом.

И это событие, разыгравшееся за тысячи километров от Нестерова, подняло его с одра болезни. В тот же день он поднялся с постели и начал подготовку к новому походу.

Лечивший его врач только развел руками, но аккуратно убрал все порошки и микстуры. А Сергей не задумывался над тем, что с ним произошло. Он просто видел перед собой снежные степи Приволжья, по которым теперь его боевые товарищи гнали немцев, видел их беспримерный подвиг и чувствовал себя обязанным им. Если удача Суслова оказалась намеком, что есть родник с живой водой и для него, Нестерова, то победа армии, с которой он чувствовал себя кровно связанным, была самой живой водой.

Он теперь был занят почти круглые сутки, и к началу марта у него все уже было готово к походу. Оставалось только назначить день. И день этот пришел. Однажды вечером он сказал Варе об этом.

Варя выслушала его молчаливая, замкнутая. Он видел, какого физического напряжения стоило ей это спокойствие. Потом спросила:

— Ты окончательно решил?

— Да.

— Даже если я не стану дожидаться, чем кончится этот поход?

Он молчал.

— Хорошо, можешь не отвечать…

В дверь постучали. Довольный тем, что тяжелый разговор прерван, Сергей крикнул, чтобы вошли.

Это был Суслов. Возбужденный, он не заметил угрожающего молчания Вари.

— Нет, ты подумай, — воскликнул он еще с порога, — подумай только! Они назначили меня начальником экспедиции вопреки тому, что ты старше по стажу! Нет, как это тебе нравится?!

— Да это же хорошо! — искренне ответил Нестеров.

— Глупости! — сказал Суслов. — Я так им и отвечу: назначьте Нестерова! Вот что я им отвечу.

— Напрасно, — заметил Сергей. — Я все равно ухожу, и, по-видимому, надолго.

— Тут есть и о тебе, — вдруг смутясь, сказал Суслов. — Вот.

Он протянул телеграмму. В конце ее было написано:

«Нестерову прекратить поиски алмаза ввиду бесперспективности площадей. Продолжать работы выявлению запасов вольфрамита указанию Суслова. Палехов».

Нестерова обидела даже не суть телеграммы, а канцелярская форма, в которую эта суть была облечена. Сергей уронил телеграмму на стол.

— Кто дал им право, основание говорить о бесперспективности? — медленно спросил он.

Варя взяла телеграмму, прочитала ее и спокойно ответила:

— Я.

Нестеров растерянно смотрел на нее, все еще машинально сжимая кулаки. Варя усмехнулась и добавила:

— Я только что хотела сказать тебе, что ты не пойдешь на Ним. Мне помешал Суслов. Ну, тем лучше… Оказывается, он уже получил ответ.

— Какой ответ?

— На мое заключение о том, что поиски алмазов безнадежны…

Они стояли вокруг стола и глядели друг на друга, еще не понимая того, что происходит между ними, но чувствуя себя так, словно все трое окутаны каким-то туманом, мешающим дышать.

Варя сказала наконец:

— В чем дело? Для тебя это лучший выход. Ты и сам знаешь, что промышленных месторождений нет. Одним упорством ничего не сделаешь. Мы еще до твоего приезда выразили мнение экспедиции. Теперь ты можешь сослаться на наше заключение…

Она говорила так, будто произносила формулы; это и были обязательные, утвержденные ее мнением и желанием формулы. Сергей поднял глаза на Варю.

— Как же ты… — он говорил с большим трудом, делая паузы между словами, — как же ты… могла… подписать… такое?

— Могла, потому что это мое твердое мнение! — жестко сказала Варя. Помолчав, словно соображая, какое действие производят ее слова на Сергея, она резко добавила: — Впрочем, теперь спорить не о чем. Поиски запрещены, надо подчиняться приказу!

Нестеров, не слушая, взял со стола телеграмму, еще раз прочел и потом разорвал ее тщательными и четкими движениями сначала пополам, потом еще раз и еще и бросил клочки под стол.

— Пусть будет так. Ты еще не получал этой телеграммы, — сказал он Суслову. — Понял? А мы уйдем завтра утром. Саламатову я объясню сам.

— Что ты делаешь, Сергей! — вскричала Варя. — Это же преступление! Тебя будут судить!

— Пусть судят, — тихо ответил он и, подойдя к вешалке, надел полушубок. Остановившись в дверях, он обернулся к Варе и все так же тихо, что было страшнее крика, сказал: — Думаю, что ты не будешь рапортовать об этом? А если и будешь, то, пока твой рапорт дойдет до Палехова, я дойду уже до Нима…

Суслов молчал. Варя со страхом смотрела на Нестерова. Нестеров подождал немного и вышел. Суслов осторожно собрал клочки телеграммы, подошел к печке и бросил их в огонь.

— Но ведь завтра тебе вручат другую! — сказала Варя Суслову.

— Да, но Сергей прав. Он уже будет далеко, и Палехову не достать его своими идиотскими приказами на Ниме.

— А ты будешь отвечать!

— Ну что же, я отвечу, — пожав плечами, сказал он. Посмотрел на ее красное, испуганное лицо и спросил: — Зачем ты это сделала?

— Что я сделала?

— Зачем ты написала этот рапорт? Ведь Сергей опроверг в какой-то мере ваши сомнения. Он добился продления поисков. А теперь…

Было что-то суровое в его словах, в спокойном голосе, и Варя вдруг подумала, что вот Суслов и Нестеров, такие разные люди, стали одинаково смелыми и твердыми, как только соприкоснулись с мечтой. Суслов уже добился исполнения своих желаний, он нашел! Нестеров еще только ищет. Что же делает она? Мешает? Из каких чувств? Из зависти? Из ревности?

Эти мысли были невыносимы. Она хотела промолчать, но Суслов ждал. Он стоял перед нею как обвинитель. И она не выдержала.

— Молчи, молчи! — закричала она. — Вы умеете только обвинять! А помочь вы не умеете и не хотите! Уходи!

Она отступила к походной койке Сергея, на которой лежало его серое солдатское одеяло, колючее и шершавое, погладила его рукой и потом бессильно опустилась на койку, легла на подушку и замолкла. Плечи ее тихо вздрагивали от сдерживаемых рыданий. Суслов покачал головой и тихо вышел.

Когда Нестеров вернулся от Саламатова, Варя все еще лежала на его койке. Он вздохнул и присел рядом.

Непроизвольным, прощающим движением он коснулся ее волос, погладил их. Пальцы его нащупали мокрую от слез подушку. Раньше чем он произнес слово, Варя схватила эту твердую мужскую руку, умеющую делать такие мягкие, успокаивающие движения, и поцеловала ее.

— Ну что ты, Варя! — смущенно сказал Нестеров.

— Ты простишь меня, да? Ты не оставишь меня? — задыхаясь от рыданий, говорила она, прижимаясь к его руке влажной щекой.

— Конечно нет, почему ты это подумала?

— Я такая злая, такая резкая… — говорила она те бессильные и мучительные слова, которые в подобных случаях говорят женщины, жалея и себя и того, кого только что ранили.

Бывают мгновения в любви, когда можно только прощать, не пытаясь ни понять, ни исследовать. Тогда слова излишни. Попробуй разобраться в происшедшем, и все рухнет, как карточный домик под ветром. Внезапное прозрение это приходит, как удар молнии. Не сами ли они подточили те устои, на которых держится их чувство? Варя боялась взглянуть в глаза Сергею, а тот страшился спросить у нее, поняла ли она его.

И когда они смогли снова заговорить спокойно, они боялись каждого прямого слова, как препятствия, которое им, возможно, и не осилить. Это желание взаимных скидок примирило их, хотя каждый из них боялся, что ничто не выяснилось и ничто не стало ни проще, ни понятнее. Но они охотно и уже более легко давали друг другу обещания, надеясь, что сумеют исполнить их. Ведь от того, как они пойдут навстречу один другому, зависело теперь все, даже их чувство.

И Сергей согласился бросить поиски, если они не дадут да весны никаких результатов; в том же случае, если он найдет алмазы, — уехать отсюда сразу после регистрации месторождения. А Варя обещала помогать ему — ведь он уходит, вопреки приказу Палехова, который не простит ему неподчинения… Им казалось, что они не только поняли друг друга, но что любовь их стала еще сильнее и чище…

2

Не все получается так, как задумано.

Когда старые помощники Нестерова собрались вечером на совещание, они увидели, что между Меньшиковой и Нестеровым царит полное согласие, а вновь назначенный начальник экспедиции Суслов радуется этому примирению, как собственной удаче. Эта атмосфера дружелюбия обогрела всех. Человек легко поддается воздействию и чужой радости, и чужого горя. А они на опыте узнали, как трудно работать, когда в небольшом коллективе царят недоговоренность и какая-то неуверенность. Даже Федоровна постаралась изо всех своих сил и приготовила такой ужин, словно ожидала семейного торжества, объявления помолвки. Однако одни добрые намерения не могли помочь Нестерову. А непредвиденных затруднений оказалось слишком много.

Рентгеновский аппарат для просмотра промытых концентратов был где-то в пути. Из области пришла только одна накладная. А приступать к широким поискам без аппарата — все равно что искать иголку в стоге сена. И коллекторы сразу приуныли. Неужели им и на этот раз сидеть за деревянными столами, смазанными жиром, следить, как вода смывает мелкую гальку, мокнуть и перебирать, перебирать тонны мелкого галечника с постепенно погасающей надеждой, что когда-нибудь в жировом слое на столе застрянет кристалл алмаза? А пусти этот поток гальки через луч рентгена, и алмаз сам о себе заявит голубым свечением. Не надо ни воды, ни жира — только небольшой движок, несколько бочек бензина и аппарат… Но ведь с аппаратом можно взять и рацию и электролампочки, чтобы жить по-человечески и быть всегда связанным с жизнью страны. Тогда и услуги Тимоха, разносчика новостей, не понадобятся…

Вспомнив о нем, об этом разносчике вестей, кое-кто улыбнулся, — вот будет удар по его самолюбию! Этот низкорослый охотник был неутомимым ходоком. Он покрывал на лыжах или оленях сотни километров, чтобы донести новости в самую отдаленную охотничью избушку, тем более что вести теперь были веселые.

И еще одно непредвиденное обстоятельство. Баяндин выделил лошадей для обоза, но лошади эти только что вернулись из дальнего похода — вывозили охотников из пармы после окончания сезона, — необходимо дать им отдых. Туго и с продуктами: на складах пустовато, нужно подождать нового завоза, на что уйдет дня три-четыре… И так получалось с каждой мелочью, будто все противодействовало Нестерову.

Однако были и утешительные обстоятельства. На этот раз отряд собирался в путь с воодушевлением и ничего похожего на то ощущение героического самопожертвования, с каким алмазники уходили осенью, не было. Люди шли теперь навстречу весне, теплому ветру, голубой воде. Да и вся страна испытывала чувство радости, подъем духа. За плечами собиравшихся в парму были великие победы, взламывавшие гитлеровский фронт, подобно тем весенним водам, навстречу которым торопился отряд.

Головлев, разобравшись в обстановке и зная злопамятность Палехова — Сергей сообщил ему о телеграмме, — сказал:

— Не так страшен черт, как его малюют! Мое мнение такое: вам, Сергей Николаевич, выходить завтра налегке, а мы тронемся через день с конями, с людьми, с грузом. Для доставки аппарата, если он за эти два дни не дойдет, оставить одни сани, пару лошадей и Евлахова — он человек надежный и при плохой дороге не оставит аппарат, на плечах да вынесет! А вы тем временем успеете уточнить места разведки, авось мы сразу ухватим эту россыпь за хвост…

Варя хотела что-то сказать, но взглянула на Нестерова и промолчала. Отговаривать она уже не могла. Каждое слово могло обернуться против нее. А Евлахов, расправив свои неширокие плечи, только улыбнулся, — не кому-нибудь, а ему поручали самое дорогое оборудование! Лукомцев предложил свои услуги, чтобы пойти с Нестеровым, но Нестеров, прикинув количество саней, которые надо было сопровождать умелым людям, отказал ему.

К концу совещания, когда все было выяснено, и осталось, собственно, только проститься с Нестеровым, и настроение угасло, как всегда перед разлукой, пусть и не долгой, вбежала Юля и с порога крикнула:

— Сергей Николаевич, к вам делегация!

Нестеров невольно вздрогнул. Ему почему-то представилось, что Палехов каким-то чудом узнал о его самовольстве и теперь приехал со всеми своими полномочиями. Он встал и увидел за спиной Юли четырех школьников — двух юношей и двух девушек.

Возглавлял делегацию маленький беловолосый паренек, который протянул руку и неустойчивым баском представился:

— Ершов, секретарь школьной комсомольской организации.

Затем он по очереди представил остальных своих товарищей и объяснил:

— Слово от имени выпускников Красногорской школы-десятилетки имеет Фаина Князева.

Нестеров пошутил:

— Совсем как на дипломатическом приеме!

Паренек покраснел и с обидой сказал:

— Дипломаты говорят, что слова существуют для того, чтобы прикрывать мысли! А мы к вам с чистым сердцем!

И Нестеров поторопился переменить тон.

— Я вас слушаю.

Девушка с каштановыми косами, очень милая, с тем вдохновенным лицом, какое бывает у восторженных детей, по знаку председателя делегации начала речь. Нестеров ждал, что разговор пойдет о каком-нибудь докладе или о вечере воспоминаний фронтовиков и уже приготовился ответить, как обычно отвечал на подобные приглашения: «Я бы и рад, но не могу, знаете, срочное дело…» И вдруг услышал нечто неожиданное. Девушка объявляла, ни много ни мало, о желании старшеклассников пойти на поиски алмазов с первого июля до конца августа.

— По окончании выпускных экзаменов и до начала приемных испытаний в вузы, — уточнила она. — И, знаете, пойдут только те, кто хорошо выдержит экзамены.

Нестеров невольно взглянул на своих товарищей.

Эта пламенная речь произвела на него странное впечатление. Он вдруг воочию увидел, что за его работой следят сотни пристальных и доброжелательных глаз, что у него тысячи союзников, которые, если понадобится, встанут за него горой. Как видно, нечто подобное ощущали и другие. Головлев спрятал свое бурое от зимнего загара лицо, склонив голову, и закашлялся, словно у него перехватило дыхание. Варя, побледнев, пристально смотрела на школьников: должно быть, она думала о том, как сама когда-то рвалась к романтике открытий, еще не подозревая, что открытия прежде всего требуют напряженного труда, а может быть, боялась, что ей скажут: «А чем помогли вы?» Юля Певцова слишком внимательно смотрела на свои огрубевшие руки. Евлахов, вспомнивший, видно, своих ребят, не стесняясь, вытирал лицо большим платком.

Нестеров поблагодарил юных добровольцев и сказал, что надеется закончить поиск до начала экзаменов. Девушка огорчилась, а секретарь комсомольской организации сурово поправил:

— Вы не думайте, что мы экзотикой увлекаемся! Мы можем хорошо работать. Прошлым летом мы работали на сплаве и получили благодарность Саламатова. А что касается поисков, то мы сами знаем, что дело это не простое. И если у вас будет надобность, вы только напишите, а мы всегда готовы.

Нестеров улыбнулся прозвучавшему по-пионерски окончанию речи, но секретарь комсомольской организации не пожелал заметить улыбку. Он строго посмотрел на алмазников.

— Мы и сами желали бы, чтобы ваши поиски кончились успехом как можно скорее. Но ведь и в прошлом году вы надеялись на скорую удачу. И мы пришли не самовольно. Райком комсомола постановил оказать помощь вашему отряду. А незанятых комсомольцев нет. Мы только что отправили в Уральский танковый корпус около тридцати человек да на лесозаготовки дали больше пятидесяти. Так что в резерве остались одни старшеклассники.

И Нестеров с благодарностью записал имена и адреса делегатов. Пусть им никогда не придется бродить по тайге, но уже сам порыв их свят!

Когда делегаты ушли, Нестеров тихо сказал:

— Примем это посещение как предзнаменование удачи! Поручаю товарищу Головлеву вывезти обоз. Евлахову — обязательно дождаться рентгеновского аппарата. Сам я ухожу завтра утром. Встреча — на Ниме!

Радостная вера в удачу, дерзость, веселое предчувствие овладели им, когда алмазники окружили его, прощаясь. Да и у всех было это же дерзкое, веселое настроение, как будто все их чаяния уже сбылись. Даже Варя больше не спорила. Она только ждала.

Прощаясь с нею, он знал, что Варя по-прежнему любит его и желает ему удачи, и все предстоящее показалось ему прекрасным.

С таким бодрым настроением уходил Нестеров во второй поход. Это было в один из первых теплых мартовских дней, пронизанных насквозь весенними, радужными мечтами.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Поступайте, как я, будьте настойчивы…

Георг Стефенсон

1

От Красногорска до рудника Сердце-камень Нестеров ехал вместе с Саламатовым на его машине. Саламатов был хмур и молчалив, сидел рядом с шофером и только изредка взглядывал на Нестерова, давая советы и наставления. Даже в толстом дубленом полушубке он казался худым и костлявым. Говорил он сухо, отрывисто, и Нестерову от этого было не по себе, хотя все было давно решено между ними.

Лицо Саламатова, острое, с выступающими скулами, покраснело от весеннего загара, тонкий и длинный нос облупился. Секретарь при выезде из города надел темные очки для защиты воспаленных, усталых от ночной работы глаз, не выносивших режущего блеска снега и солнца. Эти очки придавали его лицу еще более значительное и тревожное выражение. Нестеров чувствовал себя неловко, как бывало всегда в тех случаях, когда ему казалось, что на него обращено излишнее и ненужное внимание. Он молчаливо выслушивал последние наставления Саламатова с замкнутым и как бы отсутствующим лицом, словно был уже далеко от этой дороги, от машины, от Саламатова.

На дороге образовалась первая ледяная корка, хотя днем солнце пригревало по-весеннему. На полях и у перелесков снег лежал плотными застругами с острыми гребешками, похожий даже синевой своей на мгновенно застывшую водяную рябь. Верхний покров обледенел, превратился в наст — плотную, слитную корку кристаллов, которые, отражая солнечные лучи, вспыхивали радужными оттенками. Иногда отраженный луч ударял в глаза подобно прожектору, и приходилось щуриться, торопиться в лесную тень.

Когда весеннее солнце, стоявшее прямо перед ними, вдруг касалось вершин деревьев, обрамлявших широкую пустынную дорогу, на машину падало частое сплетение теней, и казалось, что она, подобно огромной черной рыбе, рвет клетки невода и оборванные нити хлещут пассажиров по лицу, ударяют в стекла машины, срываются с блестящего радиатора. Затем машина снова вырывалась на солнечный свет и простор, волны нагретого воздуха охватывали ее, и многократно умноженный отблесками снега солнечный свет сверкал так, что в глазах рябило и хотелось поскорее укрыться в лесу.

Саламатов повернулся к Нестерову, положил худую руку без перчатки на спинку сиденья и, разминая в длинных костлявых пальцах папиросу, еще раз очень внимательно оглядел его.

Сергей сидел, чуть нагнувшись вперед; на лице его было вежливое, но холодное внимание, говорившее без слов, что его утомили длительные проводы. Саламатов любовно оглядывал его крепкую, хорошо сложенную фигуру, которую не могла скрыть и теплая просторная одежда, потом переводил взгляд на сухое, несколько замкнутое лицо с темно-серыми глазами, запавшими под высокими надбровными дугами. Это сделала война. Раньше глаза Нестерова смотрели открыто; теперь же трудно было проникнуть в них, заглянуть в душу, как нельзя заглянуть в комнату, окна которой закрыты шторами. Не все раны и шрамы, полученные Нестеровым, видны. Вот только у виска продольная красная полоска да в минуты волнения подрагивает веко. Но и невидимые оставили след. Боль этих ран затемнила глаза, суровее и холоднее стал взгляд.

Зная, что темные очки скрывают его волнение, Саламатов несколько мгновений пристально вглядывался в лицо Сергея, боясь смутить его покой. Трудно утешать, особенно если не знаешь, о чем болит душа. Саламатов отвел глаза в сторону, продолжая свои наставления каким-то сердитым тоном:

— Смотри, Сергей, если с тобой случится беда, никто не поможет. Охотники вышли из пармы. Будь осторожен.

— Теперь я здоров, — угрюмо ответил Нестеров.

— Осенью ты тоже здоровым уходил.

Нестеров зябко повел плечами при упоминании об осеннем путешествии на Ним. Саламатов продолжал:

— Последнее жилое место по пути к Ниму — кордон Дикий. Зайди к ним, навести лесничиху. Она, наверно, и не знает еще новостей.

— Каких?

— Ну, хотя бы, что немца от Сталинграда погнали.

— Да ведь уже месяц прошел! — воскликнул Сергей.

— Ну и что же, — спокойно сказал Саламатов. — Может случиться и так, что до весны новость к ним не дойдет, если ты не принесешь. Ты сам-то много знал, когда ходил осенью по парме?

— Неужели Лунина так и живет там всю зиму?

— А чего ей не жить? У нее работа.

— Но в лесу…

— Ты же, однако, идешь в лес?

— Но это на время. А жить всегда…

— Почему всегда? — недовольным голосом спросил Саламатов. — Всему свое время, — будет время и Луниной из лесу уйти. Вот работу закончит и уйдет.

Машина въехала в рудничный поселок. Нестеров разглядывал новые бараки, низкое надшахтное здание, строение воздушной станции с тонкой трубой. Из нее через равные промежутки вылетали кольца темного дыма, чем-то похожие на дымки шрапнели над полем боя. Клубы эти стояли долго-долго в безветренном воздухе, сталкиваясь один с другим, плотные и устойчивые. И острое чувство зависти охватило Нестерова, как бывает, когда человек, мечтающий о детях, видит чужого ребенка — карапуза, уже встающего на ноги и зовущего отца. Так позавидовал Нестеров Суслову, открывшему наконец свой рудник. Он осмотрел длинное, барачного типа помещение рудничной конторы, где жил теперь Суслов. Саламатов, по-своему истолковав этот взгляд, сказал:

— Можно заехать к Суслову, еще рано.

— Нет, — ответил Нестеров.

— Как хочешь, — пожал плечами Саламатов.

Не было времени на гостеванье и разговоры. Торопись, если хочешь успеть что-нибудь сделать!

С некоторым сожалением подумал он о Варе. Не каждый раз постигают человека неудачи. В диком лесу нет ничего страшного, живет же там зиму и лето лесничиха Лунина.

Нестеров никогда не встречал лесничиху, но в разговорах северных жителей ее имя упоминалось постоянно. Лунина хозяйничала в огромных лесных массивах. Много раз ее пути пересекались с тропами Нестерова. И Нестеров подумал, что на этот раз надо навестить ее.

По рассказам Нестеров давно уже нарисовал себе образ лесничихи. Так охотник может примерно представить себе, каков зверь, след которого он пересек. И ему захотелось зайти на кордон, хотя бы жилье лесничихи и оказалось в стороне от его маршрута. И надо же принести ей радостную весть о победе.

Машина остановилась. Нестеров вылез вслед за Саламатовым. Шофер помог ему достать вещевой мешок, охотничьи лыжи, подбитые оленьим мехом.

Был полдень. Машина Саламатова стояла между бараками, не успевшими еще потемнеть от времени, в том месте, где кончалась дорога. Много земли исходил Нестеров на своем веку, но никогда не чувствовал он с такой ясностью, что всякая дорога кончается. Широкий тракт, пробитый в парме, приглаженный тяжелыми треугольниками снегоочистителей, обставленный вехами и телефонными столбами, упирался здесь в темную стену леса, закапчивался обледенелым валом снега, намятого на повороте уходящими обратно машинами. Вал стоял как неодолимый рубеж — граница человеческого владычества. Это был конец обыкновенного мира, исследованной и обжитой жизни, привычной работы, домашнего уюта. Все, что находилось по ту сторону вала, грозило опасностью, тяготами похода, тоской по привычному укладу жизни. С неожиданной ясностью увидел Нестеров огромный труд Суслова и старого остяка Иляшева, которые вот так же, как сегодня уходит он, когда-то отправились в поход, чтобы дорога из Красногорска продлилась в неизвестное, достигла этих потерянных мест и оживила их. Пусть же и его одинокая тропа превратится в широкую, просторную дорогу.

Саламатов вынул из кармана прекрасный ручной компас и надел его на руку Нестерова, скрывая смущение, овладевшее им при этом поступке, может быть и свойственном, как ему казалось, юноше, но странном для пожилого и несентиментального человека. Нестеров улыбнулся, и секретарь увидел, как от этой улыбки открылось, просветлело его лицо. Улыбаясь ответно, Саламатов поднял руку геолога, отчеркнул ногтем на стекле, под которым дрожала магнитная стрелка, угол от норд-веста через центр прямо на ост.

— Имей в виду, Сергей, это не маленький кусок. Ты можешь пройти до Ледовитого океана и обратно, добраться до Камчатки и снова вернуться — и не увидеть живой души. Так что будь осторожен в пути.

Нестеров с удивлением посмотрел на Саламатова и не нашел, что ответить. Он сделал вид, что проверяет лыжное крепление, а когда снова выпрямился, Саламатов уже отвернулся к шоферу.

Сергей приладил заплечный мешок, переступил с ноги на ногу на лыжах. Все в порядке. Груз не тяжел, крепление прочное. Есть запасные ремни на случай аварии. Топорик в чехле кажется почти невесомым. Ружье на широком ремне не режет плеча. Хорошо, что он послушался Саламатова и сделал настоящие охотничьи ремни, во всю ширину плеча; а плечи у него — дай бог всякому, будто специально приспособлены для тяжелой ноши. Если бы не контузия и не раны, думал ли бы он о тяжести предстоящего пути? Пускай же этот путь будет легок! Вперед!

Саламатов придирчиво оглядел его снаряжение. Все оказалось как надо. Он сказал:

— Тимох кочует сейчас на Колчиме. Я звонил в верховья, чтобы ему сообщили о твоем выходе. Он приведет своих людей на Ним. Если что потребуется срочно, пошли его, он на ногу легок, в два дня пробежит то, что другому и в неделю не одолеть. Обоз я завтра обязательно отправлю, а когда пришлют рентгеновский аппарат, отправлю второй — с подкреплением. Так что отрываться, как в прошлый раз, я тебе не дам…

— А если аппарат не пришлют? — усмехнулся Нестеров.

— Побоятся! — сердито сказал Саламатов. — Пусть Палехов говорит что хочет, алмазы у нас будут.

— Будут, — тихо ответил Нестеров.

— Ну ладно. Не волнуйся. Берегись весеннего обмораживания. Смотри, ты обещал Варваре Михайловне вернуться благополучно.

Сергей протянул руку. Саламатов шагнул к нему, обнял и поцеловал.

Нестеров взобрался на ледяной вал и бросил прощальный взгляд на рудник, где кончался обжитой мир. Если сбудется задуманное, дорога сорвется с этого вала вперед, через пади и ущелья, мимо Красных гор, по берегам лесных рек, вступит в верховья Нима, достигнет долины — и там будет город!

Он помахал рукой на прощанье и скатился с вала. Снег заскрипел под лыжами. Заледеневшие гребешки наста треснули и рассыпались, пылая под солнцем подобно самоцветам — этим каменным светлякам, хранящим в своей глубине остуженный пламень земли. И сразу упала синяя тень леса. Она охватила путника знойным холодом, от которого тревожно не только телу, но и душе.

Позади лежала лыжня, отливая фиолетовым цветом. На одном конце ее еще стояли Саламатов и шофер. Лыжня все удлинялась, чтобы достичь где-то впереди пристанища для человека, вышедшего в дальний путь.

2

Отряд должен был выйти на следующий день.

Утром Саламатов позвонил в экспедицию. Ему ответили, что отряд еще не вышел и никто не знает, когда он пойдет, так как из области приехал инспектор. Он спросил фамилию этого инспектора, и ему ответили: «Палехов».

Появление Палехова в такой важной роли не могло удивить Саламатова. Секретарь райкома знал, что бывший начальник экспедиции переведен на работу в областное управление геологической разведки. А кого же посылать для инспекции, если не его, во всех тонкостях знающего положение дел в экспедиции. Сам Саламатов, памятуя, что у Палехова, по старому русскому присловью, «бородка-то Минина, а совесть глиняна», не послал бы такого инспектора, но, увы, не он командовал геологами…

Палехов всегда был на хорошем счету среди геологов. Нужно было очень хорошо знать людей и понимать их, чтобы осмелиться отрицать наличие достоинств у Палехова. Репутация человека складывается постепенно, и в основе ее накапливается большое количество разнообразных признаков. Палехов был удачливым геологом. Это приносило ему заслуженную славу в его среде. Саламатов мог лишь подозревать, что удачливость Палехова в основном зависит от умения его выбирать из многих заданий самое легкое. Палехов славился и как предусмотрительный администратор. Он всегда возвращался из экспедиции с основательной экономией. Люди, ведающие финансовыми делами, ставили Палехова в пример другим геологам. Имя его часто и с похвальной интонацией произносилось на всевозможных заседаниях, где, собственно, и рождается служебная репутация человека. Если бы Саламатову указали на это достоинство Палехова, он мог бы сказать, что экономия у Палехова получается, вероятно, не потому, что он хороший администратор, а потому, что он труслив и из десяти возможных дел выполняет только половину. Но Саламатову не приходилось вступать в официальный спор с Палеховым и его начальством, где бы он мог высказать свою точку зрения. К тому же Палехов действовал по закону. Он имел право протестовать против самовольных поступков Нестерова, а Саламатов не был геологом, чтобы сражаться с человеком тем оружием, которым тот владел мастерски.

И Игнатий Петрович испытывал настоящее огорчение, узнав, что Палехов снова встал на пути Нестерова. Получалось так, что человек равнодушный, если не сказать — тупица, имел полную возможность свести на нет усилия человека талантливого, упорного. При этом он пользовался почти неограниченной властью и поддержкой официальных лиц, в число которых входила даже невеста преследуемого. И Саламатов, который никогда не мог пройти мимо несправедливости, вознегодовал.

Он тщательно взвесил все, что может сказать в пользу Нестерова, прислушался, не подчиняется ли он в этом случае больше сердцу, чем рассудку, так как любит Нестерова и хочет ему удачи. Но доводы Сергея предстали перед ним с такой отчетливостью, что он только вздохнул про себя: «Вот на старости лет приходится изучать еще одну профессию!»

Он столько лет работал на руководящих постах, пусть и не очень больших, что привык тщательно разбираться в каждом деле, с которым ему приходилось сталкиваться. Он знал сельское хозяйство и постиг все тонкости разведения морозоустойчивых сортов хлеба. Знал лесное дело, охоту, производство бумаги, кустарные ремесла, золотопромышленность, а за последние годы узнал и горное дело, — ведь в районе работала комплексная экспедиция и он интересовался результатами ее труда. Теперь он должен был узнать как можно больше об алмазном поиске, потому что противники Нестерова не станут ссылаться на моральные категории, а потребуют материальных обоснований поступков Сергея.

Саламатов всегда утверждал, что знания бывают двух видов: или человек сам знает предмет, или знает, где найти сведения об этом предмете. И он не стеснялся обращаться за помощью и сведениями к каждому знающему человеку. Но была разница между ним и его учителями: всякое усвоенное им знание он немедленно применял на практике, тогда как многие из учителей хранили свои познания втуне. Иные — потому, что считали их маловажными, другие — по лености. Зато как же приятно было видеть потом изумление некоторых из этих учителей, когда они, разговорившись впоследствии с секретарем, вдруг видели результаты своих прежних бесед и понимали, для чего были нужны Игнатию Петровичу те сведения, которые он у них выпытывал.

Выяснив из телефонного разговора, что новый начальник экспедиции Иван Матвеевич Суслов вызван с рудника в Красногорск, Саламатов прежде всего попросил его и Головлева зайти к нему до начала разговора с Палеховым. Ожидая их, он довольно долго ходил по кабинету, чуть шаркая тяжелыми бурками по ковру, — усталый, пожилой человек, обремененный заботами. Он то подходил к карте района и долго стоял перед нею, озабоченно думая: «Ах, Сергей, Сергей, какую задачу ты мне задал!» — то останавливался у витрины и пристально разглядывал копии алмазов, лежавшие на полочке, — теперь их было уже девять, по числу найденных. Первые три добыты Нестеровым в сорок первом году, перед войной, два других — Меньшиковой в лето сорок второго года и четыре последних — опять Нестеровым. То он подходил к книжной полке, где особо стояли несколько книг по геологии. В этих книгах были собраны немногие сведения, которые сообщала наука о его отдаленном и обширном районе. Там же лежали перепечатанные на машинке доклады экспедиции и рукопись работы Нестерова об уральских алмазах со всеми сводными данными, собранными им за десять лет.

Все это он уже знал почти наизусть, — так глубоко запала в его сердце идея Нестерова о Нимском месторождении алмазов. Но достаточно ли было этих знаний для протеста, если Палехов приехал со специальным заданием прекратить дальнейшие поиски?

Секретарь райкома не имел права ошибаться — это Саламатов знал твердо. Он обязан быть беспристрастным судьей. Но это не значит, что он должен быть бесстрастным. Надо только подкрепить свою страсть всеми доводами рассудка. На одно веление сердца тут не положишься.

Вошла секретарша и доложила, что Суслов и Головлев пришли. Саламатов сразу приободрился и словно помолодел. Он был старый боец, и запах пороха возбуждал его, как и в молодости.

Поздоровавшись с посетителями, Саламатов пригласил их присесть. Никто бы не поверил, что несколько минут назад он бродил по этому большому кабинету, снедаемый сомнениями. Сейчас он готов был действовать, как всегда, решительно.

— С Палеховым говорили? — спросил он прежде всего. — Известно вам, зачем он приехал?

Суслов отрицательно покачал головой. Зато парторг вскочил на ноги, возмущенный, побагровевший. Он резко сказал:

— Он приказал отложить отъезд до разбора дела! Да, да, так и сказал: до разбора дела Нестерова! — повторил Головлев. — А то, что человек останется в парме один и что он о нас подумает, это товарища Палехова не трогает! Нет, вы скажите, Игнатий Петрович: есть у него такие полномочия, чтобы привести человека к беде?

— Ну, Нестеров в беду не попадет, — уверенно сказал Саламатов. — Я предупредил Тимофея, чтобы тот пошел со своими людьми к нему. Хорошо еще, что я успел хоть это сделать! А что говорят алмазники?

— Что они могут говорить? Они, товарищ Саламатов, больше уже не говорят, а только шипят на Палехова от злости. Даже Варвара Михайловна и та, как узнала, с чем Палехов пожаловал, заперлась у себя в комнате и не выходит. Даша говорила, Палехов стоит у двери, просит разрешения войти, а она ему: «Я занята отчетом по вашему пожеланию. Нет и нет…» Так он и ушел в гостиницу ни с чем. Лукомцев совсем рассвирепел, по-ихнему, по-приискательскому, это самое большое свинство — человека одного оставить, — пояснил он, извиняя поведение Лукомцева, но Саламатов перебил его.

— А по-нашему, по-партийному?

— Я так же думаю, Игнатий Петрович. Но Лукомцеву я прямо сказал, чтобы он никаких художеств не выкидывал. Сказал: «Имей в виду, Палехов не сам по себе, за ним другие стоят, так что ты никаких глупостей не допускай!» Ну, Даша увела его куда-то. Она с ним справится. Это пока она в девушках была, он еще мог над нею куролесить, а когда женой стала — откуда что взялось! И строгость и сила. Так что Андрей теперь по ниточке ходит…

Саламатов улыбнулся было этому превращению Лукомцева в покорного супруга, но улыбка сразу исчезла. Он сказал:

— А теперь самый важный вопрос: есть ли надежда, что Нестеров найдет промышленное скопление алмазов?

Суслов, все время молчавший, зорко взглянул на Саламатова, словно хотел рассмотреть, что скрывается за его словами. Головлев сразу ринулся на защиту Нестерова:

— Да как же, Игнатий Петрович, ведь осенью мы попали в хвост этой россыпи! Ничем другим но объяснишь, что все кристаллы — мы с Сергеем Николаевичем прикидывали — найдены на одной линии. И отметка от уровня моря одна и та же, и шурфы с алмазами по одной прямой расположены. Уж тут-то и думать нечего! Конечно, жар-птицу сразу за хвост не схватишь, однако теперь ее и ловить легче, когда она перышки показала…

— А как вы думаете, Иван Матвеевич?

Суслов в эту минуту думал о том, как быстро превратился он из молодого, ничего не обещающего и неопытного геолога, которого все называли только по имени, в почтенного человека с именем и отчеством, и связал это с тем трудом, какого стоили ему поиски вольфрама и открытие рудника Сердце-камень. Не та ли вера — нет, большая и более обоснованная — вела сейчас в парму Нестерова? Нестеров был не только более знающим, он был более умным, более образованным геологом, сумевшим на основании незначительных фактов построить увлекательную и в то же время вполне рабочую гипотезу об уральских алмазах. Конечно, Суслов, как геолог, знал, что не все увлекательные и внешне правдивые гипотезы сбываются. Такого абсолютного доверия, какое испытывал к начальнику отряда Головлев и которое больше походило на преклонение, у Суслова не было. Но зато Суслов знал, что в решении некоторых геологических проблем надо идти на риск. А этого как раз и боялся Палехов… Саламатов ждал, и Суслов спокойно сказал:

— Я бы дал Нестерову полную свободу действий и но требовал от него отчета до конца года. Но Палехов скажет, что Нестеров тратит деньги бессмысленно, да еще в военное время, когда каждая копейка нужна для победы.

Да, Саламатов знал, что Палехов это скажет.

— Когда назначено совещание? — спросил он.

— На два часа. Палехов хотел ознакомиться с отчетом Нестерова по первому походу.

— Я приду на это совещание, — сказал Саламатов.

— Вот спасибо, Игнатий Петрович! — воскликнул Головлев. — Мы ему дадим битву! Он у нас погибнет, как швед под Полтавой!

— Ну, убивать его не следует! — усмехнулся Саламатов. — Наоборот, мы должны взвесить все «за» и «против». Сейчас еще не поздно вызвать Нестерова из пармы. Я и сам не охотник до напрасных трат, а ведь такой поход, если Нестеров ничего не найдет, принесет около миллиона убытков.

— Как это не найдет? — возмутился Головлев.

— Это что? Предчувствие или знание? — строго спросил Саламатов.

Парторг невольно умолк. Он думал о той ответственности, которую принимал, поддерживая Нестерова. Саламатов ждал.

— Знание! — сказал, помедлив, Головлев.

И Саламатов понял: это говорил геолог, может быть, менее образованный, чем Палехов или Меньшикова, но имеющий свою точку зрения на предмет и свои идеи. Игнатий Петрович поднялся из-за стола и сказал:

— Ну вот что, товарищи, нам придется выдержать бой, поэтому прошу вас обдумать и обосновать наше мнение, наши возможности. Теперь такими словами, как «верю», «надеюсь», мы ничего не добьемся…

Суслов и Головлев взглянули друг на друга и пошли к выходу.

Саламатов озабоченно смотрел им вслед.

3

Если бы житейский успех измерялся только движением вверх по служебной лестнице, то Борис Львович Палехов должен был бы торжествовать. За полтора истекших года он превратился из рядового геолога сначала в начальника экспедиции, затем в заместителя начальника одного из крупнейших областных управлений геологоразведки. Он с должным смирением говорил, что его выдвижению способствовала война. Этим напоминанием он как бы пресекал разговоры о своих личных качествах администратора, указывая, что он лишь замещает тех, более достойных, кто ушел на фронт. Затем он добавлял, что война вообще выдвигает способных людей как на фронте, так и в тылу. И это нужно было понимать в том смысле, что Борис Львович Палехов наконец-то нашел возможность приложить свои недюжинные силы к делу. В результате этой хитрой философии все приходили к выводу, что он еще только в начале своего блистательного пути и стоит посмотреть, как он будет шагать дальше.

Однако самого Бориса Львовича это успокаивало мало.

Самовлюбленному человеку часто приходится задумываться: а не совершил ли он какой-нибудь ошибки, которая вдруг встанет на его пути как неодолимое препятствие? И чем шире такой человек шагает по пути к успеху, тем страшнее ему кажутся его мнимые или настоящие ошибки. Нечто подобное переживал и Палехов.

Он был совершенно твердо уверен, что Нестеров ничего но найдет на Ниме. Так же уверен он был и в том, что главный геолог комитета, рекомендовавший Палехова на новую должность, вполне согласен с ним в оценке «нестеровской авантюры». А почти благополучное окончание экспедиции, которая все-таки принесла Палехову успех — бурые железняки, вольфрамит, точная геологическая карта еще одного района, — тоже укрепляло позиции Бориса Львовича. И все-таки он был неспокоен.

Карьеризм — это такое состояние души, которое в наши дни приходится скрывать, как дурную болезнь. Честолюбец этого рода боится всего: старых товарищей, которые могут позавидовать ему и из мести (это понятие у карьериста облечено особым, почти мистическим смыслом!) помешать его карьере; новых условий, которые еще неизвестны и иногда не совсем понятны; своих прошлых ошибок, которые могли быть совершены до начала блистательной карьеры, — а вдруг что-нибудь откроется? И он живет все время под бременем страха за свою пресловутую карьеру.

Палехов не забыл, что работами Нестерова интересуются влиятельные лица (тоже понятие, бытующее у карьеристов в его старинном значении!), а представитель Комитета Обороны генерал Бушуев человек несомненно влиятельный. Не мог он сбросить со счетов и Саламатова. Хотя теперь секретарь Красногорского райкома партии ничем не мог повредить лично ему, но в связи с «делом Нестерова» — так в уме Палехова характеризовалась теперь работа Нестерова — Саламатов мог кое-что порассказать, чего Палехову не хотелось бы.

И наконец, последнее предположение, которое было опаснее всех прочих: а что, если этот сумасшедший и в самом деле найдет алмазы? Тут одной уверенности в том, что Нестеров принадлежит к неудачникам, мало! Мало и чисто геологического знания района. В том-то и беда, что подлинная уверенность возникает только в тех случаях, когда к ней не примешиваются соображения частного порядка, чисто личные, эгоистические. Такая уверенность могла быть и была у Нестерова: он верил, что алмазы на Ниме есть. А вот отрицать их наличие с такой же уверенностью Палехов не мог, потому что он все время оглядывался на то — а что произойдет лично с ним, если алмазы найдутся? И эта боязнь мешала и мыслить и действовать.

Едва приняв дела в областном управлении и выяснив, как относятся к «авантюре Нестерова» руководящие работники — а относились они так, как им подсказал Палехов, — он ринулся в Красногорск с одной задачей — окончательно закрыть разведки.

В этом он видел свое единственное спасение. Если алмазы не найдены, значит, Борис Львович правильно руководил экспедицией, нацеливая ее на более доступное сырье, — слава ему, так как он попутно отыскал приличные залежи вольфрама, честь ему и хвала, большому кораблю большое и плаванье! Пусть руководит сначала десятком экспедиций, потом сотнями, потом хоть всем комитетом. А вот если алмазы найдутся, то может случиться и так, что вышестоящие товарищи спросят: а почему, собственно, их не нашли раньше? И Борису Львовичу придется предстать в незавидной роли…

И первые же встречи в Красногорске убедительно показали, что Палехов был прав, когда боялся, что «нестеровская авантюра» будет еще долго висеть у него на ногах, как чугунное ядро каторжника.

Меньшикова, на которую он надеялся, как на свою главную помощницу в предпринятом им наступлении, не захотела даже поговорить с ним. Отговорки, что она занята работой для него же, делали ее поступок еще более неприятным. Палехов готов был плюнуть на все и уехать — из области он сможет больнее наказать непослушную девчонку, — но коготок уже увяз, приходилось притворяться, что он не понимает и не видит во всем этом для себя ничего оскорбительного.

Новый начальник экспедиции Суслов, вместо того чтобы немедленно явиться на вызов особоуполномоченного, пошел советоваться в райком, Головлев, человек исполнительный и уравновешенный, понимающий субординацию, тоже отлынивал под всякими предлогами от разговора с Палеховым. Вместо частной беседы, во время которой можно было бы негласно поставить все точки над «i», приходилось созывать совещание, а опыт давно уже подсказывал Палехову, что в таких щекотливых делах масса не лучший судья. Найдется один демагог, желающий подвига, и масса пойдет за ним. Поди убеди их, что подвиг не нужен…

Но самую крупную неприятность принесло Палехову сообщение, что на их узкое совещание явится Саламатов. Этого человека он не любил и боялся…

4

Головлев после разговора с Саламатовым поспешил к себе в экспедицию.

В большом доме экспедиции у Головлева в маленькой комнате помещался несгораемый ящик и стол, накрытый красной материей, за которым парторга никто никогда не видал, так как все партийные дела приходилось решать непосредственно в отрядах.

Да и трудно было представить Головлева за канцелярским столом — стоило только взглянуть на его мощную, сутулую фигуру, на крупные руки, приобретшие такую окраску, будто он нарочно коптил их над сотнями костров, выставлял то на дождь, то на солнце.

А между тем этот рабочий человек, обошедший на своих длинных ногах чуть не все леса и пустыни родины, всю свою жизнь проведший в поиске, давно уже приучился и полюбил работать за столом. И когда он, выбрав свободный час, выкладывал на стол свои книги, тетради, заметки, из которых иные были написаны даже не на бумаге, а на берестяных свитках, содранных прямо в лесу и исписанных углем при свете костра, когда он водружал на свой широкий, утиной формы, нос большие очки в роговой оправе, он вдруг становился похожим на ученого…

Головлеву не удалось стать ученым. С малых лет был работником. Сначала помогал матери, потерявшей мужа в первой мировой войне. Потом, лет с пятнадцати, взявшись как-то носить рейку при теодолитных съемках возле села, в котором он жил, Артемий пристрастился к непонятному, но занятному делу геологов, геодезистов, топографов и с той поры кочевал по всей стране.

Мать его давно уже умерла, младшие братья и сестры выросли и стали дельными людьми, а Артемий Головлев по-прежнему работал в экспедициях, достигнув к тридцати пяти годам предела своих прежних мечтаний — он стал мастером буровых работ.

Возле этого искреннего, смелого и доброго человека в каждой экспедиции группировались люди. Товарищи по работе относились к нему с уважением, которое обычно сопровождает сильных людей, не жалеющих этой силы для дела. Начальство экспедиции скоро привыкло к тому, что на Головлева можно положиться во всем. Так естественно он оказывался негласным судьей дел и поступков товарищей, советчиком и помощником руководителей. А когда он стал членом партии, само собой получалось, что в каждой экспедиции ему поручали партийную работу. И вот тогда-то Артемий Головлев вдруг понял, что на своем нелегком жизненном пути он совершил одно важное упущение — не учился.

В экспедиции приходили молодые ребята и сразу становились мастерами — одни до начала своей трудовой деятельности оканчивали специальные школы и курсы, другие начинали работу коллекторами, — и лишь небольшое число сверстников Головлева оставалось с прежним уровнем знаний. Но ведь Артемий был парторгом, товарищи доверяли ему руководство партийной работой в экспедиции, он не мог мириться с малостью своей культуры. Бывали в экспедициях такие случаи, когда от веского слова парторга зависела судьба человека; случалось и так, что Артемий Головлев должен был своим словом влиять на ход производственного дела, как произошло это и в алмазном отряде Нестерова. А как мог простой мастер, знающий только способы быстрейшей проходки буровой скважины, разбираться в таких делах, в которых и опытные геологи спорили меж собой, причем спорили всегда страстно и часто безрезультатно? И Артемий Головлев еще задолго до начала войны понял, что он должен начать свою жизнь сначала… А начало всякой жизни — учение.

Он никогда не говорил об этой стороне своей жизни, разве лишь в анкетах сообщал, что занимается самообразованием, да по окончании сезона, перейдя на зимние квартиры, связанные с работой на основной базе экспедиции, обращался к тому или иному геологу с вопросами теоретического порядка. Если тот интересовался, зачем буровому мастеру нужны знания, например, по кристаллографии, Головлев ссылался на спор с товарищами или на книгу, которую он якобы не понимает, из какой-то странной мнительности опасаясь, что его запоздалое стремление к знаниям вызовет усмешку.

К тому времени, когда Головлев стал работать в экспедиции Нестерова, он проходил, так сказать, на дому, курс геологического института. В своей области — в геологии полезных ископаемых — он разбирался отлично, хотя бы потому, что непременно сочетал теорию с практикой.

Сейчас, перед встречей с Палеховым, самым ярым противником Нестерова, Артемий Иванович разложил перед собой книги, записи, копии докладов, пытаясь проникнуть в их непрозрачную глубину, чтобы вступить в бой с Палеховым во всеоружии.

Заглянул Евлахов, посмотрел на согнутую спину парторга, смущенно кашлянул, — прости, мол, помешал, — и вышел. Постучалась Даша, сказала с порога:

— Что же теперь будет-то, Артемий Иванович? — и замерла, сообразив, что зашла не вовремя.

Головлев хмуро посмотрел на нее, спросил:

— А ты вот уверена, что Сергей Николаевич найдет эти камешки?

— Откуда мне знать? — простодушно ответила Даша и прикусила язык, сообразив, что так отвечать не полагается.

Парторг еще ниже нагнулся над своими материалами, и, не глядя больше на Дашу, буркнул:

— Ну вот. А мне надо знать!

— А нас на совещание пригласят? — спросила Даша.

— Тут одним голосованием ничего не решишь! — ответил Головлев, и Даша, не поняв, что он хотел этим сказать, вышла навстречу испытующим взглядам подруг — коллекторы отправляли ее на разведку.

— Ну что? — спросила Юля.

— А то, что учиться надо было зимой-то, а не посиделки устраивать, не на танцы бегать! — проворчала Даша, внезапно становясь похожей на Головлева, когда тот бывал сердит.

— Да ты объясни! — шепотом проговорила Юля.

— Теоретический спор у них, — безнадежно махнула рукой Даша.

— Но ведь ты же своими руками держала алмаз! — возмутилась Юля. — Как же они смеют?! — И замолчала.

И девушки медленно отошли от двери, даже каблучки не стучали, — было похоже, что эти попрыгуньи испугались и ступали на цыпочках или несли тяжелую ношу.

5

Все геологи знали, что совещание будет «узким», соберется один начальствующий состав. Однако не успел Суслов предоставить слово первому оратору, как в двери, открыв их ровно настолько, чтобы можно было протиснуться, вошла Даша, за ней Юля, а потом, распахнув дверь пошире, начали входить рабочие, мастера, десятники, и Палехов был вынужден промолчать, потому что Суслов не хотел замечать его недовольных взглядов.

«Впрочем, это к лучшему, — размышлял Палехов. — Один раз они обожглись и вряд ли теперь станут поддерживать Нестерова. Подвиг, слава — этими словами можно увлечь только однажды. Теперь они семь раз отмерят, а уж потом отрежут, и отрежут так, что защитникам Нестерова станет кисло!»

То, что сам Нестеров ушел, было на руку Палехову. Он с радостью подумал: сторонники Нестерова в разброде. Варвара Михайловна просто не верит Сергею; Саламатов слишком мало понимает в этом тонком деле; Головлев не имеет собственной точки зрения. И Борис Львович со спокойной душой взял совещание в свои руки.

Никто не прерывал его, слушали со вниманием, которое могло бы обрадовать всякого оратора, но, странное дело, чем больше он говорил, тем большее сопротивление чувствовал в самом молчании аудитории. А Борис Львович говорил с подъемом. Ведь от этого совещания зависело очень многое, чуть ли не вся его судьба…

Суслов предоставил слово Меньшиковой.

Борис Львович с сожалением взглянул на Варю. Она выглядела так, будто не спала всю ночь. И говорила она тихо и невнятно. Неужели она боится сказать то, что думает? Он внимательно вслушивался в сбивчивые слова Варвары Михайловны и так и не понял, чего же она хочет. «Эта проклятая интеллигентщина, — думал он про себя, — доведет ее до того, что она, сама того не желая, станет невольной пособницей Нестерова». Палехову понравились эти его хлесткие определения: «пособница», «опасное увлечение Нестерова», — слова эти звучали как обвинение, и он пожалел, что не опирался на них в своей речи.

Выступил Головлев. Палехов вначале почти не слушал его, думая, какую позицию изберет Суслов, молчаливое выжидание которого беспокоило его. И вдруг изумился: Головлев говорил так уверенно и спокойно, что уже завладел слушателями.

— Прошлогодние поиски можно перечеркнуть жирным крестом, — холодно сказал парторг. — Вот когда я пошел с Сергеем Николаевичем Нестеровым, тут я понял, что значит добрый поиск. Скажем откровенно, Варвара Михайловна и Борис Львович думали только о том, как бы поскорее закончить работу, а Сергей Николаевич думает о том, как расширить поле поиска. Мы тогда проверяли хвосты, а поискать коренные россыпи не успели. Теперь Сергей Николаевич щупает их. Условия налицо. Если говорить о сходстве местных пород с кимберлитами, так вот вам обработанные лабораторией образцы. — Головлев спокойно выложил на стол завернутые в марлю образцы пород, как будто выступал старый геолог, а не какой-то буровой мастер. Искоса глянув на встревоженного Палехова, Головлев добавил: — Я думаю так: берега и старые террасы Нима выстланы оливиновыми породами, — вот эти синие образцы разрушенных отложений, — там и нужно продолжать поиск. Порода на алмазы заманчивая, контуры площади выражены отчетливо: как же можно прекращать дело, не доведя его до конца?

Палехов думал: господи боже мой, до чего же он дожил, если простой буровой мастер пытается указывать ему, как надо работать? И Суслов улыбается с каким-то особым значением. И Саламатов одобрительно поглядывает на Головлева. Да куда же Палехов попал? Это же не совещание, а настоящий заговор против руководства!

Утратив свое благодушие, Палехов приподнялся было над столом, чтобы обрушиться на безграмотного мастера, но Суслов, внушительно кашлянув, заговорил сам, как будто и не видел его движения. И говорил он так, что Палехов невольно подумал: «Да слышал ли он меня?» И верно, будто и не было директивных указаний, которые привез Палехов! Суслов отстаивал право Нестерова на поиски с такой горячностью, что Палехов поглядывал на него с опаской, — попробуй еще протестовать, и хлопот не оберешься! Такой же сумасшедший, как и Нестеров.

Он еще раз попытался умерить страсти, сказав, что после войны никто не помешает Нестерову вести свои поиски, но сейчас, когда страна бросает все средства на оборону… Но тут попросил слово Саламатов, и Палехов осекся, увидев его гневное лицо.

— Вы вспомнили о войне, Борис Львович, правильно, — сказал Саламатов. — Именно потому, что идет тяжелая, беспощадная борьба с врагом, мы разрешаем Нестерову этот поиск, беспримерный по трудности, без достаточного количества рабочих, машин, продуктов. В другое время мы все, в том числе и вы, потребовали бы создания большой, богато оснащенной экспедиции и только тогда позволили бы Нестерову идти в тайгу. Но сейчас идет война, и мы вынуждены согласиться с Нестеровым, что даже такой скромный поиск может дать пользу. Как же вы, областное геологическое управление, можете отказать Нестерову?

И вдруг произошло то, чего никто не ожидал. Палехов встал над столом, изобразив на своем широком лице самую добродушную улыбку, и сказал:

— Помилуйте, Игнатий Петрович, товарищи, да за кого вы нас принимаете? Областное управление хотело только выяснить, есть ли какие-нибудь надежды у Нестерова. Никто не собирался ставить ему преграды. Наоборот, если и геологи, и мастера, и даже партийные руководители горой стоят за него, то тут и говорить не о чем! Разве только напомнить, что спрос будет не с одного Нестерова… Ну да большому коллективу и отвечать легче!

И сел на свое место, с виду благодушный, будто и не замечая, как переменился в лице Суслов, как побледнела Меньшикова как озабоченно поднял голову парторг. Только Саламатов не проявил волнения, которое Палехов надеялся вызвать и у него. Он внимательно смотрел на Бориса Львовича, как будто пытался представить себе следующий ход, рождающийся в его изощренном уме. И Палехов невольно отвел глаза.

А кругом уже облегченно зашумели, девушки вскочили с мест и окружили Бориса Львовича, приглашая на пельмени; кто-то сострил, что «Палехов уполномочен, да не очень». Помешать-то Нестерову он не смог. И только те, кого Борис Львович зачислил в «сообщники» Нестерова, тревожно переглядывались, соображая: а что же может последовать за этим?

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Прохожий спросил мудреца:

— Далеко ли еще до Мегары?

— Иди! — сказал мудрец.

И, увидев, как он идет, ответил:

— К вечеру ты будешь в Мегаре…

Эллинские сказания

1

К концу третьего дня пути Нестеров почувствовал страшную усталость. Каждый, кто много ходил пешком или на лыжах, переживал этот третий день. Тело не подчиняется духу. Неопытный солдат ложится спать без ужина. Пешеход позволяет себе преждевременный отдых. Мир темнеет и тускнеет. Воздух давит на плечи, пригибает человека к земле. Человек садится, откидывается на спину и вдруг засыпает без сновидений.

Теперь Нестеров был на водоразделе. Все реки по левую сторону текли на запад, делясь на Волжскую и Печорскую системы. Реки, что видел он справа, уходили по темным долинам, куда уже не достигало клонившееся к лесу солнце, в Обь. Сергей стоял на плоскогорье, опершись на ружье, и запавшими глазами осматривал каменный мир.

Горные хребты, подняв к небу косматые вершины, застыли в свирепом боренье, подобные синим волнам. Впрочем, это и были волны столкнувшихся земных щитов. Все таимые в глубинах земли богатства вырывались здесь наружу, растекаясь по складкам хребтов, пронизывая пустоты гранитов, пробивая известковые скалы… И хотя все кругом было бело от снега, сине от теней, Нестеров видел силой своего знания тайные приметы и признаки кладов — приди и открой!

Легко сказать — приди и открой! Нестеров вскинул ружье за спину и повернул к пологому спуску, сбегавшему в темную долину. Солнце еще раз порадовало его, выйдя из-за соседней горы и окрасив снег в розовый цвет, будто вся небесная красота упала под ноги. Он с трудом добрался до спуска, оттолкнулся одеревеневшими ногами и заскользил вниз. Встречный ветер с силой бил в лицо, толчками ударял в грудь. Ничего, Нестеров все равно доберется до реки и там сделает привал!

Ветер срывал с наста колючие льдинки. Щеки покрывались каплями влаги; казалось, что это выступает кровь от уколов ледяными иглами. Вдруг Нестеров круто затормозил, подтягивая лыжи сыромятными поводками вправо, рискуя сломать их. Он увидел черный конус горы, замыкавший долину, в которую он сбегал, розовый хребет на востоке — тот самый, который только что покинул, расщепленную молнией лиственницу у самой реки и молитвенный курган, на котором высился бог с головой рыбы, грубо высеченный из камня. Нестеров узнал это место. До прошлогодних разведок осталось тридцать километров.

Он оглядел розовый от заходящего солнца горный хребет, еще раз посмотрел на каменного бога и торопливо побежал к нему, забыв об усталости.

С разбегу он попал на лосиную тропу, проторенную к водопою на незамерзающей горной реке. Река дымилась перед ним от вечерней изморози. Лоси пробили дорогу, похожую на те, какими деревенские стада спускаются к проруби. Тропа была избита рубцами шаг в шаг. Лыжи загремели на впадинах, как если бы он провел палкой по изгороди.

Идти по тропе стало легче. Редкий березовый лес на берегу показывал, что в давние годы здесь было поселение. Люди выжгли старые леса, на их месте поднялись лиственные деревья, — парма отступила в горы.

Нестеров все убыстрял шаги. Усталость склоняла его к земле, он перестал видеть вокруг, читая только следы зверей. Поперек лосиного хода лежала цепочка следов горностая. Прошлогодний брусничник был обнажен трудами рябчиков, куропаток, глухарей. Птица кормилась у реки на луговинах. Тяжело шумя крыльями, взлетел сизый самец и уцепился за березовые ветки, искоса посматривая на пришельца красными глазами. Нестеров не мог даже снять ружье, чтобы выстрелить. Он миновал последние замшелые березы и вышел на берег, как вдруг почти рядом с ним раздался окрик:

— Стойте!

Он сорвал ружье с плеча, усталость смыло, будто он услышал сигнал к атаке. Ствол ружья сам собой направился в ту сторону, откуда раздался окрик.

Нестеров глядел поверх ствола вдоль берега. Однако ничто, казалось, не грозило ему — он не мог различить в кустах ни блеска металла, ни враждебного лица. Ему показалось даже, что окрик был следствием галлюцинации, но все же Нестеров, прижавшись к дереву, внимательно осматривал берег, на который уже ложились вечерние тени.

Внезапно глаза его различили нечто похожее на фигуру человека, пригнувшегося к земле для лучшей маскировки. Нестеров вспомнил рассказы об охотниках за горбачами. Эти старые лесные сказки приятно слушать только возле камелька в охотничьей избушке. Охотники за горбачами выходили на свой промысел именно в это время года, в конце охотничьего сезона, и подкарауливали беззаботных добытчиков, чтобы овладеть их трудами после удачного выстрела из засады. Нестеров настороженно следил за пригнувшимся человеком, готовый выстрелить при первом враждебном движении.

И вдруг за его спиной раздался смеющийся голос:

— Товарищ Нестеров?

Он обернулся, чуть не задев ружьем девушку, которая стояла за его спиной, опираясь на лыжные палки. За ее плечами было двуствольное ружье, за ремень, стягивающий короткий полушубок в талии, был заткнут маленький топорик. Меховые штаны из оленьих шкур, сшитые мехом вверх, были заправлены в меховые же торбаса — высокие мягкие сапоги. Такую смешанную одежду носили и остяки и русские, занимающиеся лесным делом.

Нестеров от неожиданности опустил ружье, рассматривая ее с жадным любопытством и вниманием.

Она улыбалась. Большие голубые глаза ее словно впитывали в себя его удивление. Овальное, очень правильной формы и смуглое от природы или от ветра и зимнего солнца лицо мгновенно менялось, становясь то необычайно серьезным, то снова украшаясь веселостью.

Девушка поправила волосы, тронутые изморозью, — должно быть, она давно бродила в лесу, — опустила руку, привычным движением вдев ее в ременную петлю на лыжной палке, притопнула ногой, словно пробуя лыжи, перед тем как идти, и сказала насмешливым голосом, очень глубоким и мягким:

— К лесу вы непривычны. Пока вы разглядывали пенек, вас и безногий мог обойти!

— Кто вы?

Она высвободила маленькую руку из меховой рукавицы, провела по лицу, усмехнулась с несколько пренебрежительным выражением и сухо ответила:

— Лесникова дочка… Знаете песню:

Не ходи за реку

На поклон к леснику.

И невестится дочка.

Да темна лесная ночка.

Там медведь на берегу

Кричит:

— Дочку сберегу! —

Там серые волки

Поглядывают в щелку.

Если свататься идешь,

Прихвати ружье и нож!

Она проговорила присловье одним духом, глядя в глаза Нестерову. Он вспомнил, что где-то слыхал эту песенку. Может быть, ее напевала мать. Девушка глядела на него, будто ждала дальнейших расспросов.

— Почему вы меня остановили? — спросил он, глядя на тропку, с которой свернул при оклике.

— Хотела, чтобы вы живым к невесте вернулись… Теперь ничего, вернетесь, — ответила она. Помолчала немного и усмехнулась: — У меня на тропе самострел поставлен на лося. В лесу по торным дорогам не ходят.

— Откуда вы знаете меня? — спросил он, не обращая внимания на ее насмешку.

— По охотничьей почте, — равнодушно ответила она. — Давно ждала, что вы сюда придете.

Он подумал о том, что всего три дня назад вышел из Красногорска и не встречал людей на пути. Он переступил с ноги на ногу; ему стало зябко при мысли о самостреле, караулившем его неосторожный шаг. Он знал, на какую высоту ставится выстрел на лося. Человеку стрела попадает в живот: от этого уж ничто не спасет. Он процедил сквозь зубы:

— Самострелы не разрешены!

Она отступила на шаг и презрительно ответила:

— А кто мне запретит? Вы, что ли? Если по лесу ходить не умеешь, зачем следами снег пятнать?

Он сделал движение, чтобы уйти, но она тронула его за плечо.

— Стойте!

Глядя по направлению ее руки, он увидел тоненькую проволочку прямо перед лыжей, протянутую в шести — восьми сантиметрах над снегом. Чуть подальше, в кустах были видны изгиб двухметрового лука и тетива, сплетенная из лосиных жил. Он разглядел всю хитрую ловушку. На полированном деревянном прикладе, скрытом в кустах, лежала тяжелая стрела с кованым наконечником в виде трезубца с крупными заершинами. Дальше был виден вороток, которым натягивалась тетива для выстрела. Сергею показалось, что тетива тихонько позванивает от ветра. Стоило чуть задеть проволоку, чтобы тетива сбросила стрелу с силой ружейного выстрела. Нестеров почувствовал, что бледнеет, и круто свернул с тропы, направляясь к каменному богу, где хотел остановиться на ночлег. Девушка стояла на тропе и смотрела ему вслед.

Он долго ощущал этот пристальный взгляд.

Снимая ружье и мешок, он заметил расплывающиеся в сумерках очертания девичьей фигуры. Лесникова дочка все стояла на тропе, как будто ожидая, что он окликнет ее и продолжит разговор. Но Нестеров не хотел больше никаких разговоров. Все тело ныло от усталости.

— Вы хотите здесь ночевать? — спросила девушка, догнав его.

— Да, — коротко сказал он.

— Все равно завтра идти будет невозможно. И промокнете вы здесь, и рана будет болеть.

Нестеров заметил, что она передвигалась на лыжах почти беззвучно, словно не касаясь снега.

— Вы что, гадалка? — сердито спросил он. — Что вы меня пугаете?

— Я не пугаю. Я вижу.

— Что?

— Для этого надо глаза иметь, — сказала она и ткнула палкой в снег. — В какую сторону заструги легли?

Он неприметно проверил по компасу, посмотрел на испещренный мелкими волнами снег и неуверенно ответил:

— На юг.

— То-то же! Вы сегодня зарю видели?

Он с усилием припоминал, видел ли зарю. Кажется, видел, а впрочем, склон был розовый от солнца, когда он спускался, потом внезапно стало сумрачно.

— Не помню, — сказал он.

— Вы, может, думали, что метели кончились? А кончились только северные ветра. Заструги оставил сиверко. Метель только еще будет; и будет сегодня и завтра, а сколько дней она пропоет — никто не знает. Придется вам пойти к нам на кордон.

— Я никого но хочу стеснять, — неловко пробормотал он, не понимая, чего больше в этом приглашении — недовольства или желания помочь ему.

— Ничего, — сухо ответила она, — я привыкла к ночлежникам. Наш кордон — последнее жилое место в округе.

Он вспомнил прощание с Саламатовым и спросил:

— Как он называется?

— Дикий.

— А как вас зовут?

Она нехотя сказала:

— Кому как привычнее. Мать называет Христиной, отец звал Диковинкой, а люди называют лесничихой.

Теперь он смотрел на нее, не отрывая глаз. Лесничиха? Та самая женщина, которая хозяйничает в огромном крае, которой подчиняются все лесные жители! Женщина, в две недели обошедшая все становища, чтобы собрать на сплав охотников! Это о ней сам Саламатов говорил с уважением, как о человеке, для которого нет ничего невозможного.

Нестеров все смотрел на нее с изумлением, которого уже не умел скрыть, если бы и захотел.

Христина усмехнулась и сказала:

— Пора идти; вы ведь не на смотринах.

Теперь только он обратил внимание, что и говорит Христина не тем уральским говором, к которому Нестеров привык здесь, а хорошим русским языком, только чуть удлиняя окончания слов. Он вспомнил, какой представлял себе лесничиху Лунину: высокой, мужеподобной женщиной с круглым обветренным лицом, с грубыми манерами — таежной жительницей, охотницей и следопытом, с топором за поясом.

Впрочем, топор был и у Христины. Да и манеры ее резковаты.

Христина нагнулась к его мешку, подняла легким движением и надела на плечи раньше, чем он успел запротестовать.

— Вы устали, — почти грубо сказала она.

Вот она остановилась возле огромной березы, подняла голову, оглядывая сплетенные сучья, вынула из-за ремня топорик и ударила обушком по стволу. Дерево глухо зашумело. Удар был такой, словно обушок увяз в коре. Она обернулась к Нестерову и тоном учителя сказала:

— Трудно будет идти. Дерево отволгло, весна близко. Не дойдете вы до Нима, придется ре́ки переходить.

— Перейду, — сердито сказал Сергей.

Она оглянулась, испытующе поглядела на него, словно проверяя, может ли такой перейти. Он вспомнил, что Саламатов просил передать Луниной последние известия с фронта и советовал в случае нужды обратиться к ней за помощью. Неужели эта девушка действительно может помочь ему?

— Вы знаете, что нами освобождены Краснодар, Ростов и Ржев?

Она вскинула внимательные глаза и сказала:

— Да. На той неделе к нам добежали охотники с Чувала. Такую весть и принести приятно.

— Ведь прошли же они? Сколько рек пришлось им перейти? А ведь они шли только ради доброй вести. У меня же дело важнее…

— Ну что же, желаю вам успеха, — серьезно и строго ответила она.

— Зачем вы клеймите дерево? — спросил он, разглядев клеймо: скрещенные топоры рукоятками вниз.

— Странно, я же лесничий. А дерево это пойдет на оружейную болванку. Летом здесь начнется сплав. Березу будем сплавлять на оружейные заводы.

Она заклеймила двумя ударами другую березу и объяснила:

— А это — на артиллерийские дышла. Дерево ровное, без заболони, растет на сухом месте. Слышите, как оно гудит?

Дерево действительно гудело подобно басовой струне. Христина прошла мимо него и скользнула по холму. Далеко на повороте реки неожиданно мигнул огонек, такой необычайный в этой глуши, что Нестеров не поверил глазам.

2

Три дня подряд бушевала метель. Влажный юго-западный ветер нес огромные хлопья снега, мгновенно залеплявшие лицо, едва Нестеров выглядывал из домика лесничего. Под властной силой ветра свистели лохматые вершины деревьев. Снег поднимался столбами на поляне, как водовороты от бури в заводях и курьях.

И все-таки Христина уходила в лес, словно сторонилась постояльца. Впрочем, мать Христины, Мария Семеновна, пожилая женщина с тусклым лицом, стершимся от долгих лет лесной жизни, каждое утро повторяла, что погода Христину не держит.

Сергей просыпался, когда девушки уже не было. Целый день ничто не мешало ему волноваться за нее, и чем ближе подступал вечер, тем чаще выходил он на крыльцо, слушал протяжный, тоскливый голос вьюги, шум падающих с ветвей снежных наростов, пятнавших снег подобно странным звериным следам, и треск деревьев, сгибающихся под непосильной тяжестью мокрого снега. Рядом с Сергеем на крыльце сидел молчаливый пес по кличке Снежок, из породы вогульских лаек, белый, с чуть заметным желтоватым отливом, помесь песца и собаки, выведенная долгими заботами охотников.

За бревенчатой стеной сарая фыркала лошадь, изредка протяжно вздыхала корова. Хозяйство лесничего было доброе. Прямо в сенях под потолком висели приготовленные к пасхе окорока лося. Вдоль стен на деревянных спицах-гвоздях — связки звериных шкур, разобранные по сортам и по ценности.

Когда Мария Семеновна открыла как-то дворовой амбар, Нестеров увидел в нем груды товара: кули соли, мешки сахара, бочки рыбы и масла, тюки мануфактуры. Мария Семеновна заметила настороженный взгляд гостя и пояснила: скупкой контрабандной пушнины она не занимается. Это Саламатов ухитрился взвалить на нее докуку: заставил заведовать отделением фактории «Союзпушнины». А какая у нее, старухи, грамота? Может, Саламатов думал, что дочка станет ей помогать, так ведь у Христины своих дел не меньше. Правда, на этом участке охотников немного, большинство колхозов приписаны к речным факториям, куда легче доставлять товары. Однако и ей бывает хлопотно, особенно среди сезона, когда охотники израсходуют продукты, а бежать за ними очень далеко. Тогда она принимает у них часть добычи и снабжает самым необходимым. Да ведь Саламатова, известно, не переспоришь, вот и пришлось ей на старости лет изучать торговую науку. А что до мехов, так больше добыла сама Христина — она по здешним местам знаменитая охотница…

Мать не уставала перечислять гостю достоинства дочери, делая это по-старушечьи хитро и мудро, к слову, без похвальбы, а по душевной простоте. Впрочем, при Христине она умолкала, только неприметно взглядывала на девушку да тихо вздыхала.

Нестеров простаивал на крылечке часами или ходил по переметенным вьюгой лыжням Христины, желая, но в то же время и боясь встретиться с нею, так как Христина в первый же день наотрез отказалась взять его с собой.

Можно было читать. В доме много книг и не только по лесоводству, но и беллетристики и журналов, правда, годичной давности. Отец Христины, лесничий Лунин, любил книги. А Христина, как видел Сергей, не могла жить без книг. Каждый вечер она засыпала после долгого шелестения страницами. Мать сказала, что Христина готовится осенью поступить в Лесной институт. В прошлом году она окончила десятилетку — училась в городе, как торжественно называла Мария Семеновна Красногорск.

Когда отец ушел на войну, областное управление лесного хозяйства предложило прислать заместителя на его место. Приехал какой-то гражданин. Христина потолковала с ним, а утром приказала садиться в лодку и сама отвезла его в Красногорск. Там она поговорила по телефону с областью, и ей разрешили замещать отца.

— Почему же она осталась здесь? — спросил Сергей.

Мария Семеновна тяжело вздохнула, как будто было много причин, и все одинаково неприятные для матери, потом ответила:

— Научную работу ведет.

Сказано это было с таким уважением к непонятному труду дочери, что Сергею стало немного смешно. Он попытался было заговорить об этой научной работе с Христиной, но она только недовольно взглянула на мать и промолчала, словно не расслышала вопроса.

И вот он стоял на крыльце, поглядывая изредка на собаку. Пес был равнодушен к огромной лесной жизни, как будто ему надоели вечные голоса леса. Когда изголодавшиеся во время метели волки сбивались в стаи и подходили к самому дому, когда и корова и лошадь, учуяв звериный дух, начинали биться в стойлах, Снежок только лениво взлаивал в темноту и снова укладывался поудобнее. Из всех звуков он признавал только те, что указывали на приближение Христины. И Сергей с усмешкой заметил про себя, что стал завидовать псу.

Так же внимательно вслушивался он в шум леса в чаянии услышать скрип лыж по мокрому снегу, удар маленького топорика Христины, ее веселый крик: «Снежок!» Пес все это слышал раньше, он с невыразимым счастьем бросался к ногам Христины и лаял в низкое небо от радости, что замечен хозяйкой. А днем стоически сидел на крыльце, не соблазняясь даже горностаями, шнырявшими возле стога сена в поисках мышей. После окончания охотничьего сезона хозяйка перестала брать его в лес, и Снежок тяжело переживал обиду.

На третий день Нестеров, поймав себя на таком вот собачьем ожидании прихода Христины, рассердился и на себя, и на гостеприимство хозяев и твердо решил завтра же уйти.

Мария Семеновна кликнула его пить чай. Эти дневные чаепития, когда Христина занималась своей лесной работой даже в такую пургу, были единственной отрадой для Нестерова. Незаметно он сдружился со старушкой. Она напоминала ему мать.

Желтый, похожий на зимнее солнце, шумел самовар. Мария Семеновна позванивала посудой. Чай в граненом стакане с серебряным подстаканником отливал золотом. Творожные шаньги горкой лежали перед гостем. Хотя Христина и хвалилась, что в доме у них часто бывают гости, Мария Семеновна скучала по людям. Раньше действительно к старшему лесничему приезжали не только из Красногорска, но и из области и даже из столицы. Бывали такие зимы, когда в домике жило по пять-шесть человек приезжих. Они что-то писали, что-то говорили ученое, спорили, делали какие-то опыты, а как началась война и лесничий ушел в армию, все это кончилось. Приезжали раза два в сезон охотники, контролер лесхоза, если только не загуляет у ближних к городу лесничих. Сама Мария Семеновна ездила в город два раза в году — весной и осенью, в ту пору, которая в хозяйстве считается нерабочей. Еще рано трудиться над землей или уже и сено покошено, и картофель вырыт, и соленья готовы. Этой весной Мария Семеновна собиралась поехать в лодке по первой воде, чтобы вернуться к половине мая.

— Как раз к тому времени и земля разопреет, — поясняла она. — А прошлой осенью я так-то вот ушла на лодке, а обратно никто не идет в верховья. Хорошо еще, что сама Христина спустилась до Чувала, а то хоть в голос реви. Должно быть, и у нее сердце изболелось. Я уж пешком бежать хотела, да ладно, рыбаки встретились, сказали, что Диковинка-де сама за тобой идет. А то разошлись бы в разные стороны, думы-то сколько!

И Нестеров вспомнил лодку на Чувале, двухнедельный поход Христины по становищам охотников. Неужели Христина считала это таким простым делом, что даже не сказала матери?

— Мария Семеновна, а почему Христину называют Диковинкой?

Старушка помолчала, недовольно поджав губы, потом с обидой сказала:

— Да ведь некрещеная. На Диком родилась, вот отец и назвал Диковинкой. Он, может, и в шутку сказал, а людям что! На чужой роток не накинешь платок. Так и пошло — Диковинка… Подумать только, будто имени другого нет! Ну, уж звали бы Христиной!

— Это вы ее назвали?

— Если бы я! Мы здесь живем с двадцатого года. Родилась она в двадцать втором. Я отцу говорю: «Поедем вниз, там хоть люди есть. А здесь кто? Медведя да лося на крестины позовем?» А он одно: «Не мешай мне! Я научной работой занимаюсь!»

И в воображении Сергея сразу встал могучий человек с квадратным лицом, обрамленным русой бородой, такой, каким он увидел его на любительской фотографии.

Теперь, когда Сергей узнал, что лесничий занимался своей научной работой не как самоучка, что у него бывали и ученые и практики-лесоводы, ради знакомства с ним и его опытами забиравшиеся в эту несусветную глушь, Нестеров смотрел на портрет, сделанный красногорским фотографом, совсем другими глазами.

Вначале ему было непонятно: как человек с таким открытым лицом и взглядом мог прожить в парме двадцать лет, чем она околдовала его, что застрял он здесь вместе с женой и дочерью? Теперь приоткрылась еще одна сторона его жизни, имевшая влияние и на его дочь, — увлечение наукой, о которой Сергей имел довольно смутное представление. Но уже одно то, что человек этот был одержимым, как и сам Нестеров, привлекало внимание Сергея и вызывало в нем уважение.

— Я говорю: «Пусти меня в город хоть попа посмотреть», — продолжала Мария Семеновна. — А он, такой бешеный, говорит: «Уж если тебе попа надо, так я его из-под земли достану да сюда приволоку. Не могу я тебя с ребенком в зиму пускать…» Это было по осени, когда Христина родилась…

Она замолчала, видимо, уйдя в воспоминания. Может быть, она вспомнила мужа, который теперь воюет с немцами, — а жив ли он, узнается только весной, когда мать и дочь разом получат все письма за зиму или не получат их совсем.

Сергей также замолчал, вспоминая серую реку под окном, низкое небо, пустую избу и плачущую мать. Все матери одинаковы, у всех одинаковое горе, — старайся облегчить их жизнь. А ты ходишь по миру, — мир этот огромный, он влечет тебя, и в нем нет места двум привязанностям: одна сжигает тебя. И ты оставляешь мать, пишешь ей изредка письма, стараясь солгать там, где нужна правда, будто мать не поймет по письму, что ты говоришь не все.

— И привел! — вдруг оживленно сказала Мария Семеновна. — Не привел, а приволок. Он ведь чистый медведь был! Как возьмет с собой рогатину — больше никакого оружия не надо, — так и знай: к ночи вернется за лошадью, это он зверя пошел из берлоги поднимать.

— Где же он его нашел?

— Скиток тут у нас оказался, беглые староверы осели, от коммуны ушли. Вот и привел оттуда начетчика. Я говорю: «Он же не поп». А мой смеется: «Все равно, бог один, только вера разная». А старовер, как узнал что его не казнить ведут, сразу разошелся, имя высчитал по лествице[29], купель соорудил и тут же окстил. Только имя-то дал староверское — Христина.

Сергей спрятал улыбку. Он ясно представил себе одинокий дом в парме и старовера, думавшего, что его влекут на правеж. Увидел обряд, совершенный в купели из свежесрубленного дерева, и то, как старовер высчитывал дни по лествице, ища имя, которого не ждала мать, думавшая об Анне или Марии. И вот лесничий берет дочку неуклюжими руками, поднимает ее высоко над своей кудлатой головой и кричит: «Диковинка моя! На Диком месте родилась, будь же на удивление всем людям Диковинкой! Пусть они дивятся на тебя — расти добрая да хорошая, леса не чурайся, зверя не пугайся, живи отцу с матерью на радость, миру на веселье! Одним глазком улыбнись, другим глазком засмейся, чтобы по всей земле пошла весна!»

Некоторое время Сергей даже не слышал рассказа. Уловил только конец:

— А когда уезжал, говорит: «Веди, Диковинка, все книги и отчеты. Когда в институт пойдешь, тебе большую пользу даст это…» Она и работает вместо отца. Тот гражданин, что лонись[30] приезжал, опыты эти охаял, вот его Диковинка и выгнала. Я сколько раз говорила: «Поедем в город. Место ли девушке в лесу? Не ровен час, кто и обидит». А она только смеется: «Я и сама каждого обидеть могу».

3

После чая Сергей вышел из дому. Снег перекатывался волнами, словно пенная вода вышла из берегов и перехлестывала через холмы и леса, грозя утопить домик и находившихся в ном людей.

Он надел лыжи, свистнул Снежка, чтобы не заблудиться в пурге, и пошел в лес, ища лыжню Христины, переметенную, но приметную, так как девушка всегда уходила одной дорогой.

За ближним лесом, который стоял подобно черной стене, начиналась квадратная вырубка. Сергей уже несколько раз доходил до нее, но только теперь понял, что именно здесь и были опытные посадки Христины. Участок был защищен лесом со всех сторон, пурга гудела здесь значительно тише. Сергей склонился над саженцами, которые росли отдельными группами — годовалые, двухгодичные, трехгодичные и старше. На южной границе участка находились деревья лет пятнадцати — двадцати, может быть, те самые, что посадил лесничий в год рождения Христины. Сергей с любопытством разглядывал деревья, угадывая в них южные породы. Тут были граб и дуб, бук и липа.

Деревья росли хорошо, им не мешали морозы и вьюги. Каждое дерево было обернуто у корневища рогожей, а вокруг ствола вздымались заснеженные кучки листвы или земли.

На северной стороне, возле защитной лесной полосы, там, где больше всего было солнца, раскинулись какие-то ползучие деревья, напоминающие стланец-кедрач, низкорослые, но с длинными извилистыми сучьями и привязанными к земле вершинами. И Сергей догадался, что это выведенные лесничим северные яблони.

Значит, Христина действительно вела опыты по акклиматизации южных пород дерева! Работала она одна, без помощников, успевала в то же время следить за всем доверенным ей участком, помогать на сплаве, быть хозяйкой лесного края. И он с удивлением подумал об этой девушке, строгой и неприступной лесничихе, ради своего дела отказавшейся от жизни в городе, от всех радостей девичества.

Однажды она в шутку сказала ему, что живет здесь для того, чтобы в большом мире реки были полноводны, дожди часты, люди сыты и довольны. Он не понял, сколько в этой шутке было правды, засмеялся. Тогда Христина, с обычным своим внезапным переходом от шутки к резкости, сказала:

— Что вы понимаете в лесном деле! Для вас дерево свалить — свой пот пролить, а по-настоящему это — у кого-то год жизни убавить!

— Почему? — удивился он этому неожиданному заключению.

— А потому, — горячо ответила она, — что леса вырубают — реки мелеют, по земле угар идет! — И замолчала, не желая разговаривать о потаенном.

Нестеров понял, что затронул самое дорогое, чем была полна душа Христины. Христина молчала, отвернувшись к окну и набивая патроны. Она выкладывала их ровной горкой, не следя за своими движениями, больше занятая мыслями, чем делом. Нестеров мягко сказал:

— Вы не сердитесь, Христина… Я тоже лес люблю, только, может быть, меньше его знаю. Но я могу понять… Вы дома — в лесу, а я дома — в горах… Вот рассказывают о вас, что вы понимаете язык всех птиц и зверей и чуть ли не разговариваете с ними…

— А вы не умеете? — спросила Христина, вскинув на него суровые глаза, в которых таилась обычная презрительная усмешка.

— Со мной разговаривают камни, — тихо ответил Нестеров. — Вот я и сейчас вижу: в той долине, где я нашел первые алмазы, жили странные животные, полуптицы, полузвери… Они еще не могли летать, но у них уже были крылья… Но и бегать они тоже не могли и только ползали, волоча свои тяжелые тела по необычайным лесам, в которые никогда не пробивалось солнце. Это было миллионы лет назад… Но эти животные оставили свой след на камне, и теперь камни рассказывают мне о них…

Глаза его были полузакрыты, их словно заволокло дымкой воспоминаний или представлений, о которых он говорил. Христина вытянула руки на столе, наклонившись к Нестерову, поддаваясь странному очарованию сказки. Он давно уже замолчал, а она все еще прислушивалась к чему-то, словно мир, о котором он говорил, находился рядом, надо было только внимательно вслушаться в его голоса.

За стеной пела вьюга. Мария Семеновна звенела посудой. Христина вздохнула и тихо сказала:

— Я видела геологов, только они не такие…

— Какие же? — стряхивая с себя внезапное оцепенение, спросил Нестеров.

— Останавливался у нас один человек, толстячок такой, чистенький, умытенький, с четырьмя костюмами в тайгу пришел, а ружья нету. Тоже алмазные места проверял. Тот все больше о Москве говорил, а нашу парму ссылкой считал. Разве такой что-нибудь найдет? Через неделю вернулся обратно. «Алмазы на Ниме, говорит, это бред сумасшедшего…»

Нестеров увидел карикатуру на Палехова. Он засмеялся.

— А знаете, кто этот сумасшедший?

— Уж не вы ли? — вторя ему, так же весело спросила Христина.

— Я.

— Похоже… — смеясь, сказала она и вдруг опять замолчала, став неожиданно замкнутой и строгой.

Мария Семеновна, войдя в комнату, укоризненно протянула:

— Христи-ина-а!

Христина обиженно поджала губы, сделавшись похожей на ребенка.

— Это же действительно смешно, мама. Кругом война, а человек ищет драгоценные камни. Невесту украшать, что ли? Как это по радио пели:

Не счесть алмазов в каменных пещерах,

Не счесть жемчужин в море полуденном,

Далекой Индии чудес…

Она победоносно взглянула на геолога, словно мстила ему за то, что хоть на короткое мгновение поддалась очарованию его сказок, и спросила:

— Слышите, где они — в Индии!

Нестеров миролюбиво ответил:

— А мы эти чудеса и на Урале найдем. Зачем нам в Индию на поклон ходить?

Он так и не смог привыкнуть к резким переходам в ее настроении. Только что она, казалось, слушала с уважением — и вдруг начинала сердиться; став на минуту доброй и внимательной, она тут же торопилась вспыхнуть порохом, словно боялась, что он в чем-то убедит ее, и тогда становилась язвительной, недоброй. Чем миролюбивее он держался, тем сердитее разговаривала она.

— А стоят ли ваши камни того, что за ними последует?

— Да что ты к человеку пристала, Христина, пусть ищет чего хочет, не твое это дело… — вмешалась мать.

Христина жестко ответила:

— Погоди, дай только приискателям прийти — увидишь, как лесные пожары все небо закроют. Тут папиросу бросят, там костер не погасят, запылает лес, а им наплевать…

Мать, продолжая свой спор с дочерью, начатый, наверно, давным-давно, гневливо сказала:

— Да пропади он пропадом! Может, хоть тогда тебя из него вытащу. Девка на выданье, а сидит в лесу. Ни кино тебе, ни театров. Двадцать лет меня мамой кличешь, а когда меня бабушкой величать станут?

Должно быть, у нее сильно накипело на сердце, если она заговорила о самом сокровенном при чужом человеке. Нестеров попытался перевести разговор в шутку.

— А сами-то вы, Мария Семеновна, в театрах бывали?

— Зачем они мне? — все так же сердито ответила мать. — Это я о ней хлопочу.

— Напрасные хлопоты, — усмехнулась Христина. — Не всем за камнями ходить, надо кому-то и настоящим делом заниматься! Вон в Древней Греции только тот получал звание гражданина, кто дерево посадил. Дереву сто лет расти надо, а целый лес в минуту погубить можно…

Нестерову вдруг захотелось убедить ее, что и его работа заслуживает такого же уважения. Никогда еще не было у него подобного пропагандистского увлечения. С Палеховым или Варей он говорил по существу дела, как и можно говорить с геологами. С Саламатовым приходилось иногда пускаться в подробности, но секретарь и сам превосходно сознавал значение того занятия, которому Нестеров посвятил себя. Здесь же он выступал именно как бескорыстный пропагандист, больше всего заботясь о доходчивости своих слов, как будто от того, поддастся ли девушка его доводам, что-то зависело.

— Вы правы, Христина, — с жаром заговорил он, — лес — это, конечно, драгоценность! Но ведь и алмаз — не камень в колечко! Это резцы для самых твердых металлов, это буровой инструмент, алмазные пилы, детали самых точных приборов, без которых нельзя ни стрелять, ни летать, ни под водой плавать. Даже шелковая ткань обрабатывается алмазом — нитку тянут через алмазные фильеры, чтобы она стала гладкой и прочной. Алмазы помогают воевать.

Но убедил он не Христину, а Марию Семеновну. Старушка оживилась, пристала к Нестерову с расспросами. Он не понял ее любопытства, но Мария Семеновна сама высказала тайную надежду, разбуженную его словами:

— Дай вам бог удачи! Может, и у нас город будет! Надоело ведь за каждой мелочью в Красногорск-то таскаться! Сплыть — сплывешь, а обратно все на шесте да на шесте толкаешься. За сто верст так руки отмахаешь, что потом два дня лежишь, шевельнуться не можешь… Дал бы бог дожить!.. — Помолчав, она пояснила: — И то сказать, чудная жизнь настала. Не люди к городам, а города к людям прибиваются. Где ныне Красногорск стоит, тоже один кордон был да охотничья избушка. Знакомый лесничий жил… А теперь там бумажный комбинат поставлен, того и места не знатко…

Христина отвернулась со скучающим видом к окну, и разговор кончился так же неожиданно, как и начался. Нестеров невольно выругал себя за откровенность. Себя-то он раскрыл, а вот в потаенный мир девушки не сумел заглянуть.

Сейчас в этом пустом лесу он видел следы ее работы и понял, почему Христина уходила в любую погоду. Мерзлый снег был сброшен с саженцев, некоторые деревья, надломленные или согнутые непогодой, аккуратно подвязаны. Лыжня Христины тянулась через весь участок и уходила в глухой лес. Должно быть, и там у нее были какие-то посадки. Может быть, там она и проделывала опыты с различными породами деревьев, одни из которых сушат, а другие увлажняют почву. Записи об этих опытах Сергей видел у нее на столе, но не осмелился заглянуть в них. Только с удивлением прочитал адрес, по которому направлялся отчет: «Академия наук СССР, Комитет по борьбе с засухой в Заволжье».

Он возвращался домой, противоборствуя ветру, и размышлял о Христине. Все это очень хорошо. Эта встреча открыла ему новый мир и, может быть, научит его в будущем правильнее судить о людях. Но он не хочет сносить презрительные усмешки Христины, да и пора браться за свою работу, вместо того чтобы быть соглядатаем чужой жизни. За эти дни он так обленился, что не писал даже дневника. Варя не найдет в нем ни одного слова для себя, когда он вернется.

Пора, пора ему уходить.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Ох, то-то все вы, девки молодые,

Все глупы вы. Уж если подвернулся

К вам человек завидный, не простой,

Так должно вам его себе упрочить…

А. С. Пушкин

1

И, как всегда, он не расслышал приближения Христины, хотя ждал ее на крыльце почти час. Она знала особые правила ходьбы на лыжах, выбирала направление завихренного снежного покрова, на глаз определяла его плотность и могла подойти к зверю неслышно, как бы настороженно он ни вслушивался. Где же было Сергею услышать ее?

Сняв лыжи, Христина прошла мимо. Он заметил неровное дыхание девушки. Спросил:

— Устали?

— Да, — небрежно ответила она.

Нестеров протянул руку, чтобы принять от нее ружье. Она, словно не замечая его движения, повесила ружье сама, открыла дверь и прошла в комнату. Раздеваясь, сказала:

— Пурга кончается, завтра можно и уходить.

— Христина! — вскрикнула мать.

— Что? — спросила она. И не допускающим возражения тоном ответила матери: — У него есть дело. Не век же ему в гостях сидеть!

Сергей молча прошел за перегородку, где стояла кровать. Мешок его был собран еще после обеда. Конечно, он должен был давно уйти! Что она могла подумать о нем, постороннем человеке, который, пользуясь гостеприимством женщин, целыми днями валяется на кровати, скучает, забыв о деле?

Сквозь толстые стены из кедровника, которые все время пахнут так, словно ты в теплом летнем лесу, слышно гудение ветра. Христина сказала, что метель кончается. Где же? Впрочем, она, как колдунья, знает природу. Значит, кончается, если сказала Христина.

Он услышал за стеной тихий голос Марии Семеновны:

— И не Диковинка ты, а дика́я! Вот уж истинно дика́я… Ну что ты хорошего человека в такую погоду выгоняешь? Ох, девка, девка, нет в тебе покоя.

— Спи, мама.

— Человек к тебе с добром…

— Молчи, мама.

— Тут бы и тебе остепениться.

Послышался такой звук, словно хрустнули пальцы.

— Не век тебе в лесу бирюком сидеть, пню молиться, с лешими хороводы водить.

— Я сейчас же уйду, если ты не замолчишь! Ему отдыхать надо, а ты шумишь… Проснется.

— Молчу, молчу. Эх ты…

За стеной все смолкло, но еще долго слышались тяжелые вздохи Марии Семеновны.

Сергей незаметно уснул. Всю ночь ему слилось бурное море, корабли, крушения… Это метель покачивала дом и свистела в трубе, в ставнях, колотилась в сенцы.

2

Проснувшись, он не узнал комнаты. Она была позолочена широкими мазками, словно неведомый художник, решив попробовать ярость и силу своих красок, мазнул кистью там и тут: возле двери, на косяке окна, вдоль всей перегородки и в трех местах на широких кедровых половицах. Нестеров не сразу сообразил, что это солнце.

За стеной, в большой комнате, слышалось бормотание Марии Семеновны. На этот раз она была раздражена хозяйственными заботами. Одеваясь, Сергей слушал ее жалобы. Дело, которое поручил Марии Семеновне Саламатов, и впрямь доставляло ей много неприятностей.

— Опять в просчете, — ворчала Мария Семеновна. — Двенадцать кило муки будто корова языком слизнула. Добро бы сама пироги пекла, а то кому-то на именины выдала и записать не записала… — Затем послышался раздраженный, не чистый, но зато сильный грохот костяшек на счетах — Мария Семеновна подводила «баланец», как называла она это священнодействие. В это время со скрипом открылась дверь, и Мария Семеновна ворчливо сказала: — Ну вот и видно, что пурга кончилась, пошли гости! Что же ты весь в снегу-то, и не узнать, кабы росточек не выдавал…

Кто-то обивал снег с обуви, вытирал лицо, колотил шапкой по одежде. Нестеров машинально угадывал звуки, интересуясь гостем, но в то же время опасаясь выйти. Он вдруг почувствовал неловкость в том, что какой-то посторонний человек увидит его в этом одиноком доме. Гость недовольно сказал:

— Снегу на деревьях по три шубы висит: осенняя, зимняя да весенняя. Как неловко ступишь — ветка хрустнет, все три шубы на тебя падают… — И Нестеров узнал по голосу Тимоха.

— Обождал бы маленько, — с участием сказала Мария Семеновна. — Дневной ветер лишнее сбросит, солнышко расплавит сверху, а ночью морозцем прихватит, — завтра беги по лесу сколько хочешь.

— Некогда ждать, — беспокойно сказал Тимох. — Новости несу. Пиши квитанцию, приемщик. Двести пятьдесят белок. Два соболя — первый сорт. Пиши скорее, мне новости передать надо.

— Не торопи, не торопи, — с досадой сказала Мария Семеновна. — Сорт я сама скажу… — Послышалось шуршанье высушенных шкурок, затем бранчливый голос: — Опять один соболь подкуренный. Наверно, два часа в смоляном дыму держал! Эх, Тимох, Тимох, и когда ты научишься по-государственному к своему промыслу подходить? Ведь не охламонам меха сдаешь по дешевке, пора бы к порядку привыкнуть.

— Разве тебя обманешь? — извиняющимся тоном сказал Тимох. — Это я только для самого соболя, чтобы не обижался. Молодой попал. Зачем, скажет, Тимох меня третьим сортом сдал? Другому пожалуется, другой совсем в ловушку не пойдет. Ты лучше посади меня у огня, я тебе новости расскажу.

— Обожди ты со своими новостями, — рассердилась Мария Семеновна. — Неужели ты все еще шаманскому богу веришь? Нашел чем соболя улещать — государство обманывать! — продолжала выговаривать она. Потом шкурки снова зашуршали, она уминала их в мешок. — Ну ладно, говори! — благодушно разрешила она наконец.

— Промерз очень, согреться бы, — лукаво намекнул Тимох.

— Я кота в мешке не покупаю, — сурово сказала Мария Семеновна. — А за новости, сам знаешь, не скуплюсь — В голосе ее звучало живое любопытство.

Нестерову и самому хотелось поскорее узнать, какими новостями промышляет Тимох. Он с острой тоской ощутил оторванность свою от мира, а ведь прошло всего шесть дней. Что же будет позже? Через месяц-два? И почувствовал неожиданное уважение к удивительной профессии передатчика новостей. Тимох, вероятно, имеет в запасе много, о чем стоит порассказать за стаканом согревающего напитка. Сдать меха он мог в любой приречной фактории, но там-то он не получил бы премии за свои новости, там все узнается быстрее. И он, не жалея ног, проделал далекий путь. Он знал, что, имея новости в запасе, будет почетным гостем во всех кочевьях, на всех лесозаготовительных пунктах и в охотничьих избушках. И это сознание заставляло его держаться с важностью.

Но Мария Семеновна тоже не хотела сдаваться. Сергей приоткрыл дверь и увидел ее в позе спокойного ожидания перед Тимохом. Тимох все поглядывал на шкафчик в переднем углу, где хранился запас спирта. Но так как хозяйка молчала, он начал перечислить свои новости, загибая черные твердые пальцы один за другим. По обычаю он только называл их. Слушатель сам должен был попросить подробностей. Он медленно и со значением говорил:

— В Красногорске собрали большой обоз, не только лошадей, олений обоз. Машины грузят, в парму повезут…

— Знаю, — хладнокровно объявила Мария Семеновна.

Тимох озадаченно посмотрел на нее и перешел ко второй новости.

— Геолог пошел на Ним за камнями…

— И это знаю, — сказала Мария Семеновна.

Тот склонил голову набок.

— Однако не ветер ли тебе новости сказывает? Я ведь первый до вас добежал…

— Ладно, ладно, не прибедняйся, выкладывай дальше.

Тимох помолчал, как будто собирался с мыслями, потом одним духом отбарабанил:

— Из области большой начальник приехал, запретил обоз посылать, олешки без ягеля стоят, Иляшев черный стал, в экспедиции народ ругается, геолог с голоду умрет, бегу к нему с новостями, чтобы из пармы вызволить, письмо ему несу, по телефону передали от Саламатова, вот какое Тимоху доверие. Если все знаешь, так дай стаканчик, целый месяц не пробовал…

Мария Семеновна ойкнула и присела на скамью. Нестеров вошел в комнату.

Тимох озадаченно поводил светлыми, почти без ресниц глазами и потирал безбородое лицо. Увидев Нестерова, он поморгал, потом подошел к нему и обеими руками взял его руку.

— Здравствуй, Сергей Николаевич! Однако слышал новости?

— Где письмо? — спросил Сергей.

Тимох поднял подол своей малицы, сшитой из оленьих шкур мехом наружу, и долго копался в карманах полушубка, надетого под ней. Нестеров нетерпеливо ждал. Он готов был содрать с посла эту малицу, чтобы поскорее узнать новости. Но вот Тимох вынул самодельный конверт и протянул его геологу.

Телефонограмма, переданная из Красногорска на Велс, была подписана Саламатовым, который кратко сообщал о последних событиях в экспедиции. Нестеров с обидой подумал о том, что эти новости могла бы сообщать и Варя…

Позицию Палехова Саламатов охарактеризовал кратко: что он гнется, но не ломится. Согласие на продолжение поисков он дал, а машины задерживает. Саламатов боялся, что обоз не сможет дойти до вскрытия рек и застрянет по дороге, поэтому он писал Нестерову, что лучше бы ему вернуться. «Из-за тебя я сам стал чуть ли не геологом, но одному мне с Палеховым бороться не под силу, приезжай на помощь!» — просил он.

Это могло означать только одно: Саламатов уверен, что Палехов сорвет весенний поход. Говорить прямо ему не хочется, поэтому он выдвигает другие предлоги, чтобы Нестеров вернулся.

Сергей торопливо дочитывал письмо.

Тимох смотрел жалобными глазами на Марию Семеновну. Она сердито сказала:

— Не стоят твои новости отдарка, да уж ладно! — Налила стаканчик спирта, подала Тимоху.

Тимох насухо обтер губы, понюхал спирт и медленно выпил. Нестеров присел на скамью, гляди за окно, где синело море снега и света.

Мария Семеновна, приняв из рук Тимоха стакан, оглянулась на Сергея и торопливо заговорила:

— Что это тебя, голубчик, скрутило? Уж не заболел ли? Да ведь теперь по насту-то дорога в Красногорск недальняя, а там сам во всем разберешься, — И снова принялась сердито отчитывать Тимоха: — Это разве новости, что ты принес? Вот в феврале приносил вести, за тех и вина не жалко было, пей сколько хочешь, душа радовалась. А это что за новости?

Тимох поморгал глазами.

— Олешки у меня тут, — тихо сказал он Нестерову. — Не на лыжах бежать, на нартах лежать, в два дни дома будем…

Открылась дверь, и вошла Христина. Она бережно повесила ружье, сняла полушубок, взглянула на Тимоха.

— Опять новости принес? Какие!

— Плохие, Христина Харитоновна, — грустно сказал Тимох и привычной скороговоркой перечислил свои известия.

Мария Семеновна сказала:

— Да будет тебе одно и то же толмить. Хорошая новость на печке лежит, а худая сама по дорожке бежит.

Христина взглянула на Сергея и сказала каким-то странным тоном, в котором были и ирония и жалость:

— Вот и кончились ваши разведки.

Тимох ждал, нетерпеливо сминая шайку в комок. Мария Семеновна вздыхала — то ли над крушением своей мечты о будущем таежном городе, то ли над огорчением Нестерова. В комнате наступила тягостная тишина. Все смотрели на Нестерова, ожидая от него какого-то жеста, слова, поступка.

Сергей прошел к двери, возле которой висел его полушубок, и стал одеваться. Мария Семеновна вынесла его вещевой мешок, ружье, хранившиеся в холодных сенях. Христина с явным неодобрением наблюдала эти сборы. Зато Тимох оживился, надел шапку, помог Нестерову закинуть мешок за спину.

— Домой? — спросила Христина.

— Нет. На разведку, — хмуро ответил Сергей. Ему было одинаково неприятны и ее сочувствие, и ее недоверие. Но когда она вдруг вскинула на него свои большие удивленные глаза, когда она испуганно перевела их на мать и вскрикнула с каким-то волнением: «Да ведь вы пропадете там один-то!» — он с удовлетворением отметил все это, словно именно ее и хотел убедить в чем-то своим поступком.

Мария Семеновна ахнула, быстро-быстро заговорила о том, что одному Нестерову в лесу не житье, его не то что волк, а и векша обидит, одному-то и в каше утонуть можно, и возле баранины голодным остаться. Но Нестеров уже обдумал все. Саламатов так или иначе добьется присылки машин, а то, что Нестеров останется на разведке, еще больше устыдит его противников. Тимоха надо немедленно направить на ближайшее стойбище, чтобы вызвать тех рабочих, что были на Ниме осенью. А потом Тимох добежит до Красногорска и передаст Саламатову ответное письмо. Тут Нестеров напомнил Тимоху благожелательные слова Саламатова о том, что Тимох самый легконогий человек в округе, — и тот расцвел, польщенный этим доверием и похвалой.

С того мгновения, как Нестеров решил, что делать, он снова стал сильным, строгим и быстрым. Это пурга расслабляла его, продолжительное гостевание разбудило ненужное любопытство к чужой жизни. Что ему Христина и что он Христине? А пока он отдыхал в уютном домике лесничего, он ни о чем другом и не думал, будто алмазы могли прийти к нему сами! Но вот это идиллическое житье-бытье оборвалось, и слава богу! Теперь-то он и должен проявить свой характер…

Он больше не замечал Христины. Ее одобрение или недовольство перестали занимать его. В пять минут он был готов. Присев к столу, написал письмо Саламатову, другое — Варе, третье — Палехову. Тимох молча запихал письма за пазуху, крякнул неодобрительно, но утешился тем, что опять несет важные новости, и стал прощаться с хозяевами. Мария Семеновна с привычным добродушием сказала Нестерову:

— Ну, Сергей Николаевич, если что не заладится, приходите к нам отдохнуть да погостевать.

— Далеко, Мария Семеновна.

— Далеко? — удивилась она. — Да у нас тут за сто верст чай пить друг к другу бегают, а до вас и всего-то тридцать разве наберется… А на нее, — кивнула на дочь, — не сердитесь, да и бояться тоже не надо, не каменная…

Христина, вопреки обыкновению, смолчала. Обе женщины вышли на крыльцо проводить их. Нестеров закрепил лыжи, еще раз повторил Тимоху свои поручения и тронулся в путь. Пробежав шагов пятьдесят, он оглянулся. Христина еще стояла на крыльце. От крыльца расходились два новых следа: Тимох убегал прямо на север, к стойбищу, чтобы вызвать охотников на помощь Нестерову, а сам Нестеров шел на восток. Христина, заметив, что он приостановился, махнула рукавичкой и медленно ушла в дом.

Пурга кончилась. Сырой, плотный снег лежал на увалах, отливая розовым цветом в лучах мягкого солнца. Отягощенные белыми снежными шапками, тяжело скрипели деревья.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

В земные недра ты, Химия,

Проникни взора остротой,

И что содержит в них Россия,

Драги сокровища открой…

М. Ломоносов

1

Было еще темно, когда Нестеров развел огонь, чтобы приготовить завтрак. Он ночевал в наскоро срубленном шалаше на берегу Нима, который ему вчера не удалось перейти. Горный поток угрожающе шумел в темноте, и Нестеров отложил переправу.

До места разведок оставалось пять километров, но они оказались более трудными, чем предыдущие двадцать пять. Устраивая вчера ночлег, он невольно вспомнил слова Наполеона, обращенные им к гвардии: «Вы выигрывали сражения без пушек, переходили реки без мостов…» Русские солдаты в своих походах совершали куда больше чудес и не гордились этим! И Нестеров, вспомнив свои солдатские дела, перейдет через Ним, как бы ни шумел он в ночной темноте.

Положив утреннюю порцию сухарей прямо в котелок, в котором закипел кофе, он бросил туда три куска сахару, размешал варево вынутой из-за голенища оловянной ложкой и втянул носом аромат и тепло, исходившие от котелка. Еда была готова, и он начал торопливо завтракать.

Глухо шумела еще незримая горная вода в реке. От огня все кругом казалось темным, неразличимым. Но Нестеров приготовился к походу. Склонившись у огня, он занес на карту место своей ночевки. Стало почти совсем светло. Только в вершинах деревьев еще таилась темнота и виднелись бледные звезды, как если бы Нестеров находился на дне глубокого колодца и смотрел оттуда вверх. Внизу от блеска снега было светлее, словно день исходил из земли.

Шум воды снова встревожил Нестерова. Он оставил тяжелый мешок у огня и прошел к реке. Ним стекал здесь широким каскадом с плоскогорья, оголяя и вновь заливая темные валуны в русле. Кое-где на берегу еще держались ледяные припаи, некоторые места — должно быть, отмели галечника и пески — были покрыты снегом, но ширина пенного потока была значительна. Нестеров невольно выругался, измеряя глазом ближайшие деревья. Ни одно из них, если и срубить его, не достигло бы противоположного берега. А затратить два часа работы только для того, чтобы, добравшись по своеобразному мосту до середины потока, все равно прыгать потом в ледяную воду, было глупо. Подумал он и о плотике, но пришлось отвергнуть и этот способ переправы. Ниже река входила в узкое скалистое ущелье, а течение было так сильно, что плотик могло унести и разбить о скалы.

Он походил по берегу, тыча шестом в воду. У берега везде была глубокая вода, больше метра. Дальше, где лежали омываемые волнами валуны, должно быть, мельче, но до валунов надо дойти! Он снова выругался, но это не облегчило его. Неровные шаги его истолкли снег по всему берегу, — опасная нерешительность овладела им.

Вернувшись к костру, он закурил и сидел довольно долго, хотя и сознавал, что медлить нельзя. Постепенно его охватила злоба на себя: ну что он тут сидит, кто ему поможет? Он должен перейти! Тут были и вызов и ярость. Он вскочил на ноги. Со злой легкостью поднял на плечи мешок и снова вышел на берег. Там он погрозил кулаком равнодушной реке, шумевшей по камням, словно она была живым существом, сознательно противопоставившим ему свою волю. Поймав себя на этом жесте, он вдруг засмеялся про себя, и ему стало сразу легче.

Он снял валенки, размотал портянки и остался в толстых шерстяных носках. Валенки привязал к мешку. Лыжи и ружье взвалил на плечо, придерживая левой рукой. В правую взял шест, которым, измерял глубину воды у берега, и потопал ногами по снегу, как перед прыжком.

С первого шага он погрузился по пояс в кипящую пену. Все тело задрожало от обжигающего холода. На дне явственно прощупывался кристаллический лед, намерзший на камнях. Ноги скользили, сердце на мгновение остановилось, потемнело в глазах. Он испугался, что упадет и ревущий поток унесет его с собой. Усилием воли он прогнал слабость и заспешил, передвигая немеющие ноги. Вода на каждом шагу сталкивала его вниз по течению.

Но берег близился. Перед ним были серые, обглоданные водой скалы, похожие на ребра какого-то допотопного животного. Он ухватился за них и вылез.

Пар поднимался клубами от одежды. Ее мгновенно прихватило морозом так, что она стала похожей на лубок, в котором он был будто запеленат. Яростно крича бессвязные ругательства, которые не помогали и не утешали, которых никто не слышал, но которые, вероятно, были необходимы хотя бы для того, чтобы уверить себя: «Я жив», — он снял шапку и достал хранившиеся в ней спички. Обув заледеневшие валенки, медленно заполнившиеся водой, стекавшей с одежды, он бегал по берегу, ломая и стаскивая в кучу сухие ветви кустарника. Загорелся содранный с сосны мох, зашипели ветки, огонь внезапно ударил теплом в лицо, и пламя охватило весь костер. Нестеров снял брюки, куртку, поворачиваясь перед костром, отжимая воду из одежды, радуясь тому, что последнее испытание окончено.

2

Через час Нестеров был на перевале, отделявшем его долину от других, похожих внешне, но не имеющих в себе того минерала, который он искал.

Перед ним стояли три скалы, похожие на обелиски. Они были источены ветром, водой и морозом, и эти вырезанные временем зазубрины торчали, как зубья пил. Это были выходы гранита, когда-то прорвавшие осадочные породы. Со временем все другие породы были сглажены силами природы, только этот багрово-красный гранит торчал под небесами, и даже мох не удерживался на его поверхности.

Нестеров поравнялся с камнями, вышел на вершину горы и взглянул вниз. Перед ним лежала котловина, окруженная известковыми горами. Горы, окрашенные солнцем, казались голубыми. С западной стороны они раздвигались, выпуская тоненькую ниточку реки Ним, — по ней он пришел сюда в первый раз. Сейчас река была закутана паром, который клубился, похожий на облака, припавшие к земле. Нестеров облегченно вздохнул — он снова достиг заветного места.

Рассмотрев с перевала тот лес, где осенью стояли палатки его отряда, и поднимавшиеся скатами все выше к горам террасы, на которых алмазники били шурфы, он различил среди многих подобных и ту террасу, с отметкой «85,7», где нашел три кристалла и один осколок. Выше этой террасы были склоны черных базальтовых скал, обдутых ветром и торчавших словно клыки. Все было так, как он оставил осенью. Ни дымка, ни следа человека. И он жадно рассматривал это место, снова пытаясь прочесть книгу природы, раскрытую им уже в третий раз. Одни страницы этой книги читались отчетливо и ясно, другие же были стерты вековечным движением мира, и надо было расшифровать их по тем кратким знакам и заметкам, что еще остались на листах. И Нестеров продолжал внимательно рассматривать эти письмена, надеясь отсюда, сверху, разглядеть и понять их с большей точностью, чем там, внизу, когда он подойдет к ним ближе и одни заслонят собою другие, может быть, важнейшие. Поиск надо было снова начинать с общего обзора местности, и Сергей, достав из кармана карандаш и бумагу, начал зарисовывать пейзаж, не обращая внимания на то, что мокрая его одежда лубенеет на ветру, что ноги коченеют и пальцы плохо слушаются, как ни стремится он к точности рисунка.

Можно было считать, что черные выходы базальта и вот эти стоявшие особняком столбы гранита прорвались во время вулканических извержений, колебавших земную кору, когда два древнейших щита — Европейский и Азиатский — сталкивались здесь своими краями, колеблемые движением магмы. Затем наступила другая эпоха, когда с небес упали на еще горячую землю первые потоки воды, когда образованные этой водой мелководные моря быстро высыхали и меняли берега в зависимости от температуры самой земли. Бурные потоки того времени могли дробить и уничтожать, размывать и сносить целые горы. Сами горные хребты то поднимались, то опускались снова. Вот тогда-то изверженные вместе с тяжелыми породами кристаллы алмазов и были вымыты горячими водами и разбросаны по долине. Каков же мог быть их путь?

Даже первые, горячие, насыщенные солями реки ничего не могли бы сделать с базальтом. Очень может быть, что эти реки и протекали вдоль тех базальтовых скал, постепенно передвигаясь на запад, как движутся они и теперь, подчиняясь силе инерции, против движения земного шара с запада на восток. Те три кристалла, что были найдены осенью, добыты из самых верхних террас. Следовательно, одно предположение Нестерова оправдалось. Но алмазы должны были претерпеть много злоключений, и надо попытаться прочитать всю историю земли, чтобы точно указать, где они могут быть сейчас.

Сергей стоял на перевале и задавал себе сотни вопросов.

Он снова и снова оглядывал долину, почти уверенный, что стоит где-то на побережье бывшего Пермского моря, и эта догадка как бы подтверждалась обилием известняков, их голубым цветом; казалось, они пытались передать всю красоту и блеск морской воды, запечатленные ими в течение миллионов лет. Но Варя, сказала правильно — у самого-то Нестерова не было этих миллионов лет впереди, он должен был разгадать эти загадки в ничтожно малое время, которым обладает человек. И, тяжело вздохнув над малостью и тщетой человеческих знаний, Сергей начал спускаться в долину, чтобы попытаться еще раз трудом собственных рук подтвердить правоту своих догадок.

Спуск с перевала лежал в длинном логе, очищенном от деревьев потоками воды. Вода продолжала свою разрушительную работу, и помогая человеку, и вредя ему.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Природа не храм, а мастерская, и человек в ней работник…

И. С. Тургенев

1

Сергей остановился перед охотничьей избушкой, в которой осенью была расположена коллекторская отряда. Здесь алмазники, уходя, оставили нехитрое походное снаряжение, и Нестеров собирался вновь основать в ней свою штаб-квартиру.

Засыпанная снегом избушка больше походила на небольшую горку, чем на жилье, и Нестеров угадал ее только по ключу, бившему чуть повыше из-под скалы и стекавшему к Ниму неширокой черной струей среди белого снега. Родничок этот не замерзал, поэтому здесь алмазники поставили вашгерд и работали на нем до большого снегопада. Теперь ручеек стал шире и бурливее. Вода чуяла приближение весны, двигавшейся из-за гор, с запада, вместе с теплым ветром. Перед избушкой на берегу ручья так и остались привезенные с верхней террасы горки породы, приготовленной для промывания. Когда Нестеров заболел и начались морозы, никто уже на захотел тратить на разборку последние силы.

Нестеров хотел войти в избушку, но задержался: горка породы торчала перед ним, будя какие-то странные мысли об удаче. Он смотрел на нее почти с суеверным чувством. Ему вдруг представилось, что только расстроенное воображение его могло видеть здесь алмазы, — так обычна и проста была эта песчаная порода, выступившая темными пятнами. Он сбил снеговую шапку и ударил топором по верхушке, раздробив мерзлый песок с примесью мелкого галечника. Затем влез в жилье, нащупал у входа промывательный ковш, каелку и самодельный вашгерд.

И хотя он устал, хотя больше всего ему хотелось огня и горячего кофе, он снова вернулся к отвалу, нагреб хрустящей замерзшей породы в ковш, нагнулся к темной воде и начал промывать песок вращательными движениями.

Порода смерзлась, пришлось растирать ее рукой, пальцы закоченели. Но вот песок стал смываться, обнажая черные шлихи, крупную гальку, мелко блеснувшие золотинки. Однако Нестеров как будто не видел золотой блесны, он ждал, когда обнажится галька. Вот она заиграла природной расцветкой. Это были темно-зеленая ширла с блеском бутылочного стекла, кусочек горного хрусталя, осколок зеленоватой яшмы — все не то, что он искал.

Он взял второй ковш породы, третий. Уже совсем стемнело, камни становились неразличимыми по цвету. Нестеров просто складывал их в карман, торопясь набрать как можно больше.

Руки перестали ощущать камень, как усталые пальцы швеи не могут взять иглу. Нестеров выплеснул пробу и бросил ковш. С трудом разыскал бересту и смолье, оставленные еще с прошлого года, чиркнул спичкой. Робкий огонек пробежал по бересте, сворачивая ее в трубку, освещая неуютные обмерзшие стены, сложенные из суковатых бревен. Стало тепло и спокойно на сердце, огонь всегда утешал душу, — недаром Нестеров был искателем и скитальцем.

Он прочистил забитое снегом отверстие в потолке. Дым потянулся ровным столбом. Тепло распространилось по всей неуклюжей постройке. Закапало с бревен; белый пар, стекая со стен, заклубился по земляному полу. Нестеров повесил котелок над огнем, достал плитку шоколада, раскрыл банку консервов, разогрел ее, оттаял сухари. Пусть будет праздник из праздников, торжество из торжеств!

Внезапно он опять забыл о еде, нащупав в кармане мокрые камешки. Он высыпал их на убитую землю возле камелька, бросил полушубок и прилег на него, перебирая похрустывающую гальку. Источенные водой камни были гладки на ощупь, но порой под пальцами прорезывался кристаллический угол.

Перебирая камни, Нестеров внимательно изучал каждый, как бы мал он ни был. Он помнил, что многие прекрасные находки зависели от случая и наблюдательности человека. Так открыли золото на Урале, когда в 1724 году крестьянин Ерофей Марков, ища в окрестностях тогдашнего Екатеринбурга горный хрусталь, нашел кусочки кварца с вкрапленным в них золотом. По существу то было открытие русского рассыпного золота, но чиновники из екатеринбургской берг-коллегии, следуя иноземным образцам — рудным разработкам золота в Австрии, — предложили Маркову и казенным изыскателям искать рудное золото, которое и найти было труднее, и добыть сложнее. И только почти через сто лет рассыпное золото было открыто вторично, и тоже случайно. Маленькая девочка Катя Богданова, дочь рудного рабочего, купаясь в реке, подобрала тяжелый блестящий камень и принесла его отцу. Это был первый золотой самородок, найденный в России, с которого, собственно, и открывается история рассыпного золота.

А кто нашел аметисты, хризолиты, корунды? Кто нашел уральские рубины? Охотник, выслеживавший соболя среди бурелома, где вывернутые корнями поваленных деревьев груды земли скрыли следы зверька, отчетливо видные на снегу. Охотник полз на коленях, разыскивая тоненькие царапинки коготков соболя на примороженной земле, и вдруг увидел капли смерзшейся крови. Он склонился над ними, потрогал рукой. Это были камешки кристаллической формы кроваво-красного цвета. Охотник взял их без большого удовлетворения: он не мог простить себе, что упустил соболя. А через несколько дней на том месте стояли курные избушки приискателей, бродили скупщики камня. Замерзшая кровь земли — рубины вызвали биение живой крови в погоне за фартом.

И Нестеров подолгу и внимательно рассматривал каждый камень. Он вынул бутылочку с кислотой, нож, молоток, чтобы установить название породы и состав образца. Последние зерна привлекли его внимание. Минералы отмылись как бы для того, чтобы успокоить его и толкнуть на дальнейшие поиски. На его ладони лежали серые зернышки оливина и почти голубые, бесформенные камешки диопсида.

Нестеров приближался к концу осмотра. Ничто теперь не привлекало его внимания больше, чем нужно было для определения минералов. Значит, то, что он искал, не попадалось. И он уже утомленно вздохнул, раздумывая о ночлеге, когда нащупал еще камешек, уколовший пальцы твердыми гранями. Нестеров быстро нагнулся к окну, встал на колени, чтобы лучше видеть.

И сразу вскочил на ноги, сжав кулаки, словно хотел вызвать на бой весь свет.

Разжав ладонь, он снова увидел невзрачный светлый камешек с острой вершиной и тупым основанием. Камешек высотой в пять миллиметров, с очень острыми гранями.

Внезапно случайный отблеск пламени упал прямо на вершину тонкого кристалла, и на ладони Нестерова произошло чудесное превращение. Невзрачный бледный камешек вдруг засиял чистым голубым светом, в котором были голубизна неба и чистота морской воды, прозрачность весеннего дня и в то же время отблеск молнии. Нестеров выпрямился и громко сказал:

— Алмаз!

Как ни был мал этот камешек, он вновь подтверждал его предположение, и Сергей с торжеством долго и внимательно разглядывал его.

Он уложил камешек на дно кошелька и спрятал кошелек в карман. Приготовил постель из пихтовых лап, Лавы пахли смолой и мягко похрустывали под спальным мешком. Сергей прилег и устремил взгляд на призрачные видения, рождаемые огнем. Теперь он не мог оторвать глаз от игры пламени, — это ощущение привычно охотникам. Следя за улетающими в дымовое отверстие искорками, Сергей видел, как рождаются пока еще бесформенные картины, однако все они были связаны с алмазом. Он представил будущий поселок, шахты, обогатительные фабрики — все это ограничивалось высокими голубыми горами, — потом Варю, стоявшую рядом с ним и просившую не напоминать о прошлом. За Варей Сергей увидел Саламатова, Суслова, даже главного врача из госпиталя, словно все эти люди собрались на его торжество и теперь приветствовали его, а он скромно и в то же время гордо отвечал им, что в этой победе есть большая доля и их труда, потому что они помогли ему пройти через все препятствия.

Рано утром Нестеров приготовил длинную и подробную запись маршрута. Он перечислил все преграды, которые встретят на своем пути сопровождающие обоз люди, указал, что следует перебросить имущество экспедиции в ближайшие дни, пока еще не сорван лед на реках, проложил карту пути и отметил броды на тот случай, если обозники решат идти напрямик.

Ничего теперь не пугало Нестерова. Он еще раз нашел алмаз. И никто не остановит его поиска. А Саламатов, получив еще одно подтверждение его правоты, настоит на немедленной отправке обоза.

Он вышел из шалаша и остановился над рекой. Торжественная взволнованность переполняла его сердце. Он видел красоту, доступную только тем, кто рискнет проникнуть в тайное тайных горного хребта.

Долина была наполнена ясным светом, нежно-голубым излучением, какое бывает в переливах северного сияния. Высокое, почти весеннее небо отражалось в снегу, и голубые волны света заливали скалы. Горы внезапно утратили свою весомость, грубые формы и резкие линии. Они словно плыли, подобные облакам. Даже расстояния были неразличимы — так много света и голубизны стекало в каменную чашу, образованную горами.

Нестеров стоял над рекой, медленно оглядывая горизонт, чтобы полностью насладиться неожиданным зрелищем. Он любил найти и рассмотреть внезапную красоту какого-нибудь куска природы, какими богата земля для умеющих видеть и слышать. Не только по необходимости взбирался он на крутизну, но и для того, чтобы увидеть мир с горы. Он плавал по рекам не потому лишь, что это было, удобное средство передвижения, но и для того, чтобы ощутить непрерывность движения, смену ландшафтов, смягченный блеск солнца и колеблющиеся испарения, которые все видоизменяют и ничего не оставляют в состоянии покоя. Он умел наблюдать мир, говорящий красками и переменчивым светом. Так и сейчас он стоял, завороженный, глядя на неожиданное лицо долины.

Внезапно Сергей оторвал взгляд от этой разноцветной прекрасной картины и вспомнил о деле. Если для бездельника какой-нибудь пейзаж пленителен тем; что ничто не мешает ему наблюдать, то Нестеров умел вдвойне насладиться красотой в краткий миг досуга, чтобы долго помнить о ней, вернувшись к грубой и утомительной работе. Красота отражалась в его душе, помогая ему как можно лучше и быстрее окончить взятое на себя дело.

Первый олений обоз придет в долину через десять — двенадцать дней, если его не задержит постройка мостов через реки. Впрочем, Нестеров надеялся, что остяки, следуя его совету, отыщут броды. Ему хотелось немедленно начать разведку. Слишком долго он собирался в этот поход. И слишком мало времени дано ему для доказательства своей правоты.

Вдруг он подумал о том, что еще не окрестил этот новорожденный мир, призванный им, геологом Нестеровым, к жизни. Все живое должно иметь имя. Пока здесь не было жизни, долина могла быть безымянной. Но теперь она должна быть окрещена, нанесена на карту. Это будет новое имя, влекущее к себе неожиданностью, загадочностью своего появления. Это имя пройдет затем по проводам в Москву, его запомнит Бушуев, его произнесут в разнообразных организациях и учреждениях, о нем со злостью будет говорить Палехов, а потом оно станет привычным и таким же простым, как все привычные имена. И только в воспоминаниях Нестерова оно останется все таким же необыкновенным и неожиданным, каким рождалось впервые и впервые было произнесено человеком.

Нестеров прошел в шалаш, вынул тщательно спрятанную флягу, отвинтил стаканчик и снова вышел. Он поставил стаканчик на пень, налил до краев водкой и огляделся кругом. Торжественная тишина окружала его, долина сама как будто прислушивалась к имени, которое даст ей первооткрыватель. А первооткрыватель стоял и молчал, перебирая в памяти всевозможные имена, и ни одно из них, казалось, не подходило к его крестнице.

Вот уж чего он никак не мог предположить: как трудно найти подходящее имя! Он произносил одно за другим и тут же отбрасывал, потому что в одних не было веры, в других — надежды, в третьих — радости, в четвертых — ощущения победы. «Утверждение»? «Догадка»? «Найденыш»? Ведь он утверждал, что здесь есть алмазы, догадывался об этом — и увидел их! Однако было еще что-то в душе — смятение чувств, оправдания которому он не мог найти, глубокая красота долины, напоминающая красоту неба и блеск алмазов, северное сияние и глаза Христины… Он даже оглянулся, не слышит ли кто-нибудь эти рассуждения.

Он знал, как много обязательств берет на себя, утверждая новое имя, которое прозвучит заявкой на большую и долгую жизнь его мечты, еще не осуществленной в действии. Но сейчас, стоя перед этим пнем, который стал праздничным столом, Нестеров готов был бросить вызов всему, что будет мешать. Он поднял чарку, обвел рукой кругом и громко крикнул:

— Живи, и пусть будет имя твое Сполох!

Выпил половину чарки, остальное разбрызгал по снегу, совершая древний, еще от язычества идущий обряд крестин земли. Потом пришел в шалаш и дописал свою записку:

«Здесь будет прииск. Пусть он носит светлое имя Сполох. Пусть в имени его отразятся северное небо и надежда, блеск солнца и свечение алмаза. Жду людей. Нестеров».

Им овладело такое нетерпение, что он не мог больше ждать, когда появится Тимох. Захватив только ружье, он надел лыжи и поднялся на перевал.

С перевала он увидел на заболоченной, сухолесной согре три оленьи упряжки, уже начавшие подъем в гору. Выстрелив из ружья, чтобы остановить Тимоха и предотвратить тяжелый и ненужный теперь подъем, он побежал с горы, рискуя разбиться на крутом склоне. Но сегодня все должно было удаваться; он чувствовал такой избыток сил, что мог бы, пожалуй, подняться на небо и спуститься в ад, не испытав ни усталости, ни боязни.

Поравнявшись с головной упряжкой, он увидел, что на этот раз Тимох странствовал не один. Но с ним не было столь нетерпеливо ожидаемых Нестеровым рабочих. На этот раз он кочевал с семьей. Когда Тимох отделился от упряжки и подошел к Нестерову, Сергей не сразу узнал его — такое важное выражение было на его лице, да и наряд отличался от обычного. Разноцветные украшения на малице были перешиты заново, он так и пестрел на белом снегу, на темном фоне неба. Две женщины с трубками в зубах, одетые в штаны и короткие халаты из белого полотна, сопровождали его.

— Почему не привел людей? — спросил Нестеров.

— Далеко откочевали, Сергей Николаевич, — с сожалением сказал Тимох. — Хотел бежать до дальнего стойбища, подумал, ты тут ждать станешь, на меня обидишься, послал к ним меньшую дочь. Дня через четыре придут, они не обманут, мы от колхоза строгий наказ послали, — с удовольствием пояснил он. — А ты уж не сердись на меня, что не все твои слова исполнил. Помнить — помнил, а сделать было трудно. — Он скинул с головы меховой капюшон малицы и почесал в затылке. — Не все так получается, как задумаешь… — Потом живо спросил: — Новую бумагу написал ли? А то Саламатов ждет от тебя новостей, а что я скажу — видел, был Николаевич веселый, здоровый? А он скажет: где бумага? Все русские любят бумаги читать; когда писем нет, книги читают; не знаю, что они в них видят, меня не учили грамоте. А меньшая моя дочка тоже, как русская, книги читает, только там ничего про оленных людей нет, будто, все олени на земле вымерли. Я думаю, это неправда? — вдруг с опаской спросил он. — На чем большое начальство будет ездить? Что люди есть станут? Дочка только смеется, когда ее спрошу, будто я не старший в доме… — Вдруг вспомнил что-то, быстро сказал: — Варвара Михайловна тоже письма ждет. Отозвала меня в сторону, сказала: «Если Сергей Николаевич задержится, пусть напишет. Мы Палехова переспорим…» Тогда забыл сказать, после вспомнил, всю дорогу повторял, чтобы еще раз не забыть…

Нестеров готов был и побить и расцеловать Тимоха. Каких мучений стоила ему эта забывчивость! Зато сколько безыскусственной радости дали ему эти ее слова, которые Тимох попытался передать в ее интонации: и просительной, и в то же время задорной. Нестеров торопливо достал письма, в одном из которых покоился завернутый в бумагу маленький кристалл алмаза.

Нестеров дал Тимоху прощупать кристалл в письме, сказал:

— Береги это письмо пуще глаза!

— Скажешь, — обидчиво возразил Тимох. — Ведь оно Саламатову! — и потряс указательным пальцем.

Спрятав письмо, он хвастливо добавил:

— Всей семьей в город кочую, пусть бабы увидят, какой мне почет будет. — Потом поскреб в затылке, сделавшись сразу похожим на плутоватого мужика, и тихо сказал, чтобы женщины не слышали: — Одно плохо: начальства боюсь, Сергей Николаевич.

— И Саламатова? — весело спросил Нестеров. Его оживила эта встреча, как бы предсказывавшая успех во всех дальнейших начинаниях.

— Саламатова не боюсь, — обиженно ответил Тимох. — Саламатов — мой старший брат. Я другого начальника боюсь, городского…

Женщины разожгли костер и готовили обед, воспользовавшись остановкой. Тимох усадил гостя на нарты, достал мороженой рыбы и мяса, нарезал тоненькими стружками.

— Поешь, Сергей Николаевич. Такой строганины до будущей зимы не будет. Небо теплеет…

После короткого обеда Тимох тронул своих олешков, уходя на юг. Сергей долго еще стоял на его следу, глядя, как уменьшались и исчезали за речным поворотом люди и животные. Он оставался один, и надолго.

Вечером он с гордостью осмотрел свое хозяйство. Жилье было подметено и натоплено. Он устроил даже маленькие сени, где мог сложить продукты, конечно, если бы они у него были. В потолке уже не просвечивало небо. Камелек оканчивался трубой, сложенной из камней, замазанных глиной. Первый раз он вымылся горячей водой, потом сварил убитую возле избушки птицу. Все было хорошо.

2

Два дня он проверял породу, извлеченную из старых шурфов, что были пробиты еще осенью. Браться за другую работу — пробивать новые шурфы и промывать добытое — одному трудно. Попутно он давал названия всему окружающему и записывал эти названия на карту. Горы он назвал «Голубыми», по их способности воспринимать окраску неба и снега. У самой границы их он все-таки и сам заложил шурф, намереваясь повести разведку сверху вниз по террасе, — уж очень обещающим показалось ему это место.

В южной части долины, у подножия гор, Нестеров отыскал ровный срез по склону, какие у старых горщиков носят название «глядельца». В глядельце этом отчетливо различались все наслоения пород. Высотой оно было около пятидесяти метров, и начиналось почти от самого подножия горы. Здесь изверженные породы встретились с осадочными и пронзили их подобно копьям. Было похоже, что руки человека обтесали этот откос, а вода, ветер и время довершили работу и отполировали глядельце, чтобы исследователю было легче разобраться в нагромождении камня. Оливиновая свита просматривалась очень отчетливо, и Нестеров решил заложить здесь впоследствии крайний шурф разведки.

Кончался третий день его одиночества. Скоро — он верил в это, зная настойчивость Саламатова, — на перевале раздастся крик погонщиков, люди спустятся в долину, окружат Сергея, дивясь красоте этих мест. Он поставит их на шурфы, начнет подвозить породу к вашгердам на оленях, а не таскать на плечах, как приходилось делать пока, и тогда здесь закипит работа. Придут бурщики, забойщики, коллекторы и, может быть, геологи, — и тогда уже начнется настоящая жизнь разведки. А как удивятся они, увидев, что он успел сделать так много!

Нагруженный мешком с пробами, он подходил к избушке, когда ему показалось, что кто-то выглянул из жилища и снова скрылся в нем. Неясное ощущение опасности заставило его сойти с тропы. Он пошел в обход. Выглянув из чащи, увидел прислоненные к стене лыжи, мешки, легкие нарты. Из дымового отверстия вырывались искры: кто-то зажег сильный огонь.

Тревога внезапно сменилась радостью и облегчением. Он вдруг понял, чего ему так не хватало все эти дни, — человека, товарища. Если бы это была Варя!

Он сбросил лыжи и устремился в жилье, отодвинув тяжелую плаху, заменявшую дверь. Пламя ослепило его, дым мешал разглядеть, кто был гостем. Он стоял у порога, вглядываясь в смутные очертания человека, находившегося перед ним, как вдруг услышал насмешливый голос:

— Должно быть, мне богатой быть, Сергей Николаевич, что вы меня не узнаете.

— Христина! — удивленно воскликнул он.

— Вижу, что вы незваному гостю не рады, — принужденно сказала она.

— Нет… — Он смутился от неожиданности, оттого, что не находил нужных слов. — Нет, отчего же… Как вы сюда добрались?

— На лыжах, — усмехнулась она. — Я же все соболиные лазы знаю. Где дерево упало, там и мост!

Теперь он разглядел ее. Девушка стояла возле огня, отвернувшись в сторону, так как дым еще клубился под потолком, мешая дышать, разъедая глаза. Полушубок она сбросила, на ней был привычный меховой костюм и те же меховые сапоги. Возле нее лежала какая-то утварь, на столике были горкой навалены караваи хлеба, мешочки с крупой, куски сахара. Должно быть, она разбирала привезенные припасы, когда он вошел. Внезапно Христина посмотрела Нестерову прямо в глаза и сказала:

— Мама напекла вам хлеба, жалеет вас, просила проведать.

— Да ведь тут два дня пути, — удивленно сказал он.

— Ну и что же! — с вызовом воскликнула она. — А если бы вы знали, что в лесу сидит несмышленый человек, который и огня развести не умеет, вы бы не пошли проведать его?

Внезапно он рассердился, бросил мешок с пробами в угол и резко спросил:

— Вы что же, меня за ребенка считаете?

— А кто вы в этом лесу? — спросила она. — Что вы знаете? Вот поставили жилье возле скалы, да еще с южной стороны, а того не заметили, что через неделю вас лавина задавит. Надо было хоть вверх посмотреть, если землю не слышите. А если и земля для вас молчит, так хоть ветер послушайте.

Она подняла руку. Нестеров невольно прислушался, словно рука ее призывала к вниманию. Далеко в вершинах леса шумел ветер. Он шел тяжелыми волнами, ударяясь о деревья, снова подпрыгивая вверх, опять возвращаясь к земле. Внезапно послышался шум воды, густой, медлительный, тяжелый — не такой, как всегда. До сих пор он слышал только звонкое пение струй возле каменных «бойцов» на берегу, теперь же шумела вся вода; звук возникал где-то у самого дна, постепенно распространяясь по всей глубине от берега к берегу.

Христина опустила руку. Сказала:

— Весна будет ранняя. Вода весь лед на горных речках съела. Завтра начнется оттепель.

— Ну и что же? — сердито спросил он.

— Обоз к вам не дойдет, если еще не вышел из города.

Только теперь он заметил, как много груза привезла Христина на своих охотничьих нартах. Увидел, что лицо ее бледно, сапоги мокры, от одежды клубится пар. Он сбросил полушубок, придвинул обрубок дерева, служивший ему стулом, пригласил:

— Садитесь, Христина.

Она села, вытянув ноги, привалившись спиной к стене, и закрыла глаза. Он выругал себя за резкость, растерянно помешал дрова, заглянул в котелок. Христина сказала усталым, ровным голосом:

— Принесите мешки с нарт, а то звери набегут.

Он внес два мешка. Пощупал: в них были сухари, мука, крупа. Девушка тащила на нартах по сырому снегу столько груза! Он шел с одним вещевым мешком — и едва добрался.

В котелке закипел суп. На столе лежала половина глухаря, стояла сковородка с луком и маслом. Он поставил жаркое на горячие камни, стараясь двигаться бесшумно и не задеть Христину в тесном пространстве. Сходил за водой и поставил чай. С нескрываемым удовольствием рассматривал он чайник, чашки; первый раз он выпьет чаю, который не будет пахнуть мясным бульоном или кашей. До сих пор ему приходилось вести все хозяйство при помощи одного котелка.

— Христина! — окликнул он тихо.

Девушка открыла глаза, улыбнулась и вдруг нахмурилась.

— Что же вы не разбудили меня раньше? Так я и знала — суп, наверно, без соли, жаркое без приправы, а у меня в мешке сушеный картофель, рис и даже лавровый лист.

— Праздничный обед устроим завтра, — сказал он.

После ужина он пошел в лес, нарубил пихтовых веток и устроил вторую постель. Христина за это время успела вымыть посуду, хотя он видел, что от усталости у нее закрываются глаза и подгибаются ноги. Все же она распаковала груз, достала два одеяла, простыни, устроила постель. Он вышел из шалаша.

Вернувшись, он начал разбирать пробы. Промывая галечник, он все время ощущал на себе внимательный взгляд Христины. Девушка боролась со сном. Разложив образцы по мешочкам, он услышал ее нетерпеливый голос:

— Покажите мне алмазы.

— До алмазов еще далеко, — грустно сказал он. — Я нашел тут один кристалл, но отправил его Саламатову. Вот когда придет обоз с механизмами, тогда…

Она не стала слушать. Отвернувшись к стене, словно пряча лицо, спросила:

— И тогда вы будете счастливы?

— Если найду.

Она вздохнула широко и свободно, по-видимому, засыпая, но еще пробормотала со странной иронией:

— Не люблю счастливых…

Он собирался возразить ей, но она уже спала.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Нельзя ли для прогулок

Подальше выбрать закоулок?

А. С. Грибоедов

1

Нестеров был прав, предугадывая, что название «Сполох» полетит по проводам телеграфа из Красногорска в область, из области в Москву; вокруг этого слова разгорятся споры, но слово будет жить, приобретая постепенно все признаки географического названия, обрастая человеческими представлениями.

В Красногорске это слово уже жило: оно требовало пристального внимания и заботы самых разнообразных людей. Остяки из оленеводческого колхоза «Выльгорт», что означает «Новый дом», гнали через парму в Красногорск олений обоз. В экспедиции спорили о том, кому сопровождать грузы, сколько и каких рабочих отправить к Нестерову. В Москве генерал-майор Бушуев подписывал строгую телеграмму в область о немедленной отправке рентгеновских аппаратов на прииск, так как вместе с разведкой должна идти и промышленная добыча алмазов. А Палехов завистливо думал, об удаче Нестерова и по мере возможности тормозил отправку необходимых инструментов и аппаратов из одного только желания позлить Нестерова. Нельзя даже сказать, что он делал это сознательно; наоборот, он был бы искренне обижен, если бы кто-нибудь предположил подобное, — он просто не проверил вовремя исполнение приказа, пришедшего из Москвы, просто не подтвердил, что это действительно срочное дело, наконец, он просто позволил себе усмехнуться над москвичами, не знающими местных условий и пытающимися командовать издалека.

И получилось так, что аппаратура задержалась на два дня в области, и почтовые лошади, ожидавшие ее наконечной станции, ушли порожняком, так как почта не может опаздывать; вторично они прибыли только через три дня, и груз пришел в Красногорск с опозданием уже на шесть дней.

Все эти заботы и хлопоты пали на Саламатова. Но были у секретаря и веселые, минуты, также связанные с новым именем, родившимся в районе.

Тимох с письмом, разыскал Саламатова в доме экспедиции. Секретарь пришел сюда, чтобы настоять на скорейшей отправке обоза. Он согласен был отправить этот обоз без задержавшихся в пути механизмов, чтобы дослать их позднее. Меньшикова советовала подождать: она все еще верила Палехову и надеялась получить письменное благословение на поиск. В разгаре этого разговора, в котором за каждым словом стояли сотни невысказанных мыслей, в дом ввалился Тимох и подал Саламатову письмо.

Саламатов, мельком пробежав письмо, встряхнул над столом конверт и выронил алмаз.

Камешек упал с сухим стуком, но всем почему-то показалось, что стук этот был громким, как выстрел.

Секретарь райкома невольно взглянул на Варю. Лицо Вари менялось на глазах.

Высокомерие, с которым она осуждала далекие от геологических знаний суждения Саламатова, вдруг сменилось чувством растерянности. Потом промелькнуло что-то похожее на страх. Саламатов не мог понять, чего боится Варя, но видел, что она боится. И понял: Меньшикова представила себе, как возбужден этой находкой Нестеров, она со страхом думает о будущем: удастся ли ей оторвать когда-нибудь Сергея от этих камней?

Однако теперь нужно было отвечать точно и прямо, и Варя, тяжело вздохнув, сказала, что ждать больше, конечно, нельзя, пусть только придут аппараты…

Однако обещанное снаряжение все не поступало. И опять шли тревожные дни, когда Саламатову начинало казаться, что только он да Нестеров являются здесь действующими Лицами, а все остальные просто зрители. Хорошо, если в такие тяжелые минуты к секретарю заходили Головлев или Евлахов, забегала Даша Лукомцева; они как будто чувствовали, что и этому сильному человеку бывает тяжело. Тогда у Игнатия Петровича становилось легче на сердце.

Но экспедиция была лишь одной из многих забот секретаря, не мог же он заниматься только ею.

В районе значительно увеличивалась заготовка леса для освобожденного Сталинграда; расширялись цехи бумажного комбината; далеко на севере начал выпускать первую продукцию металлургический завод; создавалась машинно-тракторная станция, так как надо было расширять производство хлеба — не завозить же все с низовьев, — и Саламатов мобилизовывал людей, подталкивал, учил их.

А вот когда к Саламатову пришел Филипп Иванович Иляшев, секретарь искренне обрадовался.

Саламатов сам собирался посылать нарочного в новое хозяйство Иляшева. Поэтому, увидев остяка в походном наряде, он даже удивился: откуда старик узнал, что есть в нем нужда? А Иляшев, закончив церемонию встречи, указал в окно, за которым видны были на берегу олешки, темнеющие пятнами на снегу, нарты, расставленные рядком, и сказал:

— Ты оленных людей собрал?

— Я, — ответил Саламатов.

— Тимох поведет?

— Тимох, — ответил секретарь.

— А обо мне забыл? — укоризненно сказал старик.

— У тебя хозяйство большое, Филипп Иванович, — ответил Саламатов.

— А что Нестеров ищет? — не обращая внимания на слова Саламатова, спросил Иляшев.

— Камни ищет.

— Для какого дела? — с подозрением спросил Хозяин Красных гор.

— Для войны, — ответил Саламатов.

Иляшев понюхал табаку, протянул тавлинку Саламатову.

— Пиши бумагу, секретарь, — решительно сказал он. — Молодые дорог не знают. Я Суслова привел, чтобы войне помочь. С той поры фашисты назад бегут, оглядываться боятся. У меня рука легкая.

Саламатов помедлил по обычаю с ответом, зная, что соглашаться с первого слова не полагается. Так они сидели друг против друга и думали. Потом Саламатов сказал:

— Хотел тебя просить, боялся: дорога неизвестная, трудная. Взял Тимоха, он помоложе, а к тебе хотел сам завтра ехать.

— Спасибо, секретарь, что не забыл! — Старик встал, протянул руку.

Саламатов видел, как, выйдя из райкома, Иляшев кликнул молодого погонщика, что-то сердито выговорил ему. Тот побежал к нартам. И сразу обоз двинулся по берегу вверх, туда, где олешки могли подкормиться перед дорогой.

2

Было еще темно, когда Саламатов пришел в экспедицию. На складе горело электричество, рабочие выносили мешки, части машин, ящики. Подъезжали нарты и, нагрузившись, отъезжали на речной берег.

Варю Саламатов нашел в коллекторской. Большая, ярко освещенная комната была уставлена стеллажами, на которых лежали образцы пород.

Саламатов влюбленным взглядом обвел комнату, полки и шкафы, заставленные образцами. Многие из минералов и руд, представленных здесь, были найдены благодаря настойчивости, с которой он направлял все новые и новые отряды исследователей в глухие углы района. Кое-что из этого нашел Нестеров. И именно поэтому Варвара Михайловна Меньшикова была в натянутых отношениях с секретарем. Если бы у нее спросили, кто виноват в том, что Нестеров остается в Красногорске, она назвала бы Саламатова.

Варя молча протянула руку Саламатову, строго сжав узкие губы. Саламатов с легкой насмешкой оглядел ее тонкую, высокую фигуру. По улице прошел грузовик — тоненько запели стеклянные колбы на столе. Саламатов осторожно спросил:

— Ну как?

— Все готово. Скоро выезжаю.

— Как? Разве вы… — Он замолчал, пораженный ее словами.

Она с вызовом посмотрела на него, словно ожидая возражений. Потом воскликнула с горячностью, которой он даже не ожидал:

— А вы думали, что я буду сидеть и ждать? Нет, довольно! Имейте в виду, что это последняя проба. С последним пароходом мы уедем.

Саламатов закурил, присел к столу, играя концами кавказского ремешка, которым он подпоясывал косоворотку.

— Как вы думаете идти? Сергей писал, что некоторые реки придется переходить вброд.

— Ну и что же?

— Трудно, — неопределенно сказал Саламатов.

Про себя он думал: «Нужно остановить ее. Кто знает, какие трудности встретятся на пути? В каждом походе скорость зависит не от сильного, а от слабейшего… Понимает ли она это? Да и поверит ли, что именно она и будет слабейшей?»

Вслух он только спросил:

— А где Суслов?

— Поехал на Сердце-камень, — ответила Варя.

Саламатов задумчиво потер виски.

— А кто такая Лунина? — вдруг спросила Варя, не скрывая более, что ей неприятен этот разговор. — Если она может жить в лесу, почему же я не могу?

Саламатов не удержался и присвистнул. Она пренебрежительно отвернулась к склянкам на стеллажах и начала яростно звенеть ими, показывая, что присутствие секретаря ей только мешает. Взявшись за ручку двери, он обернулся и сказал:

— Дорога будет очень трудная, Варвара Михайловна. Я вам не советую ехать… А Лунина — человек к лесу привычный.

— Ах, оставьте, — насмешливо ответила она, не глядя на него.

Саламатов вышел, пожав плечами. Прошел по коридору, увидел взволнованно переговаривающихся девушек из коллекторской, подумал: «Девичий заговор». Спустившись с лестницы, кликнул Иляшева.

Послышался конский топот; кто-то спрыгнул с лошади и привязал ее к коновязи. Саламатов включил электрический фонарик и увидел Суслова, Суслов пошел на свет.

— Это вы, товарищ Саламатов? Ну, как она?

— Едет! — хмуро сказал секретарь.

— Я так и думал.

Они постояли, привыкая к тревожной темноте, в которой слышалось движение животных, скрип полозьев, странные голоса, словно отсыревшие в ночи. Подошедший к ним Головлев был тоже недоволен тем, что Меньшикова решилась ехать. Вдруг Суслов сказал:

— А может быть, мы напрасно тревожимся? Знаете, в лесу человек привыкает стоять прямо. Там не у кого просить помощи. Вот, например, я… Я все время думал, что это Нестеров отправил меня тогда, и, знаете, я ему в конце концов был благодарен… И очень жалею, что не он меня вылечил.

— Плохое лекарство, — усмехнулся Саламатов. — Все можно было сделать и без этого. И вспомните, вы ведь отвечали только за себя…

— Нестеров — сильный человек, — строго сказал Суслов.

— Да, но у Варвары Михайловны есть преимущество: она девушка.

— Ну и что же?

— Значит, слабое существо…

— Нет, пусть она едет. Дорога ее выпрямит.

— Ну что ж! — сказал Саламатов. — Тем более, что остановить ее мы все равно не можем.

Он закурил, и Суслов увидел его сердитое лицо. Саламатов крикнул:

— Филипп!

Иляшев подошел, помахивая фонарем. Неверный круг света колебался на снегу, выхватывая то ветвистые рога оленя, то фигуры погонщиков.

— Как погода, Филипп Иванович? — спросил Саламатов.

Иляшев посмотрел на небо, чуть освещенное отблесками северного сияния, которое только еще начало разгораться, потянул носом воздух, покачал головой и неторопливо сказал:

— В горах начался ветер из гнилого угла. Речки зашумят.

Саламатов ничего не видел в небе, да и ветра никакого не было. Дым из труб в домах, где собирались на работу бумажники, поднимался прямо вверх. Было градусов двадцать мороза. Но он только что прочел сводку синоптика с горы Полюд, который сообщил, что в течение суток ожидается юго-западный ветер и общее потепление. Все равно невозможно было понять, каким способом Иляшев узнает погоду.

Суслов спросил:

— Как же, Филипп Иванович, ко мне на рудник не пошел. Говорил: зверям помогать надо, — а теперь уходишь?.

— Время настало беспокойное, Иван Матвеевич. Не все зверям помогать — надо людям помочь. Видишь, как мы с тобой Гитлера поворотили? А Сергею Николаевичу помогу — может, Гитлер и совсем сдохнет. Тогда на спокое к зверям вернусь.

Он говорил важно, не торопясь. Видно было, что ему доставляет большое удовольствие этот разговор с начальством, к которому прислушиваются все погонщики.

Саламатов сказал:

— Варвара Михайловна поедет с вами. Присмотри сам, чтобы, с ней чего не приключилось.

— Нехорошо, — сказал Иляшев. — Шуметь будет, плакать будет. Весенняя дорога спокойных людей любит.

— Ничего не поделаешь, — развел руками Саламатов, — я отговаривал…

— До кордона доедет — дальше нельзя, пока мост не поставим, — строго сказал Иляшев.

— Попробуй удержи ее.

— Собирается долго, — проворчал Иляшев, — говорит много. Ей все равно, какая будет охота, а мы, кроме сухарей, ничего не взяли. Зверь нас за десять верст обходить будет. Она заплачет — кто утешать станет?

— Нестеров утешит, — ответил Саламатов сердито.

Иляшев покачал головой и потрогал реденькую бородку в знак огорчения. Два олешка зафыркали и ударились рогами, путая постромки. Иляшев сказал:

— Ранняя весна будет: олень играть начал.

Суслов тронул Саламатова за рукав.

— Трудная дорога. Позвольте мне поехать с ними.

— А рудник?

— Он на ходу, товарищ Саламатов.

— Нет, — коротко ответил Саламатов. — Пусть будет по вашей теории: лес ее выпрямит.

— А если согнет?

Саламатов, не отвечая, отвернулся от Суслова. Подумал: «Время трудное, дорогое, нельзя отпускать Суслова», — и торопливо бросил:

— Веди обоз, Иляшев.

— Начальница держит.

— Предупреди ее.

— Э, товарищ Саламатов, она тебя не слушает, как же меня слушать будет? Помучится — научится, — невозмутимо ответил Иляшев.

На реке глухо треснул лед. Удар прокатился над городом и замер в лесу. В парке послышался шум от падения снеговых шапок с деревьев. Иляшев утратил спокойствие, крикнул в темноту:

— Однако трогать пора. Тимох, зови начальницу!

Маленькая коренастая фигура остяка в малице, похожая на вставшего дыбом медвежонка, протопала в сени. Заскрипела лестница. Сверху кто-то крикнул:

— Готово?

— Да! — ответила Варя.

Суслов протянул руку Саламатову:

— До свидания.

— А вы разве не будете провожать?

— Нет. Я уже простился. — В голосе его против воли прозвучала печаль.

— Тогда до свидания, Иван Матвеевич.

Топот коня затих. В доме кричали:

— Одна не возвращайтесь, Варенька!

— Ни за что!

Варя вышла на крыльцо, веселым голосом спросила:

— Филипп Иванович, на какие нарты садиться?

Старик посмотрел на Саламатова, потом ответил:

— На лыжи вставать надо, груз большой, Варвара Михайловна.

Саламатов подошел к крыльцу.

— Лучше бы вы остались, Варя. Иляшев говорит, дорога будет тяжелая. Начинается оттепель.

— Оставьте, товарищ Саламатов. Какая оттепель в начале апреля? Ведь это север. Просто ему оленей жалко. Ну и пусть, я на лыжах пойду.

Лыжи она держала в руках. Сердито расцепила их, надела и закрепила. Какая-то девушка со вздохом сказала:

— Какая вы смелая, Варенька!

Саламатов сморщился, словно у него заныл зуб.

В темноте послышался гортанный выкрик Иляшева. Олени рванули нарты. Иляшев оказался рядом с Варей. Он протянул ей ремень от последней нарты. Варя едва успела ухватиться за ремень, нарта тронулась и вдруг исчезла в снежной пыли. Саламатов увидел испуганное лицо Вари, затем послышался протяжный, передающийся от человека к человеку крик:

— Ойе-эй, олешки бегут!

— Ойе-эй, дальняя дорога!

— Ойе-эй, счастливый путь!

— Ойе-эй, с прибылью вернуться!

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Спеши медленно!

Мудрость древних

1

Олений аргиш[31] Иляшева растянулся на два километра. Взбираясь на перевалы, Филипп видел внизу последние нарты, мелькающие между красных сосен, слышал позванивающие колокольчики и опять уходил вперед, скатываясь с обрывистых гор, торопясь на север. Он никому не доверял свое право искать и находить меты, оставленные Нестеровым, определять место привалов и длину переходов.

Иногда он подолгу стоял, ожидая, чтобы обоз подтянулся, смотрел в долину, искал глазами белую шапку Вари. Варя все шла за последними нартами. Она так устала, что ей казалось, будто последней идти легче, а Филипп со злостью следил за ней и задерживал движение обоза.

Звери действительно ушли с обозной тропы. Слишком много железа везли олешки, очень резко пахло бензином от круглых продолговатых бочек, страшно гремели инструменты и части станков, двигателя, рентгеновского аппарата. Иляшев не понимал, зачем нужно везти в парму так много железа. Он считал, что в лесу нужны только ружье да капкан. Если для поиска, так они с Сусловым нашли все, что надо, а у них было всего две лопатки да кайло. Однако раз ему поручили, он все доставит на место, — только зачем идут с ними женщины?

Но из женщин он, собственно, выделял одну Варю. Даша шла с Лукомцевым, пусть за нее отвечает муж. Хотя старик и неодобрительно относился к тому, что приискатель целиком попал под влияние жены, — это все давно уже заметили, — все равно в важном деле похода, войны и труда мужчина отвечает за женщину, которую берет с собой на мужское дело. И он только похмыкивал, когда слышал разговоры Даши, обращенные к мужу.

Они проходили мимо тех рек, на которых Лукомцев еще не так давно искал золото, и приискатель не мог не похвалиться этим. Мужчины подшучивали над ним, над его преклонением перед маленькой девушкой, околдовавшей его и отнявшей у него бразды правления, и он, раздраженный этими усмешками, каждый раз пытался доказать свою самостоятельность. Но как ее докажешь, когда руки связаны желанием прижать к сердцу любимую, а глаза ничего не видят, кроме милых синих глаз, все время направленных на него. И Андрей мог лишь похвастать былыми подвигами; теперь-то о таких подвигах не могло быть и речи.

Не следил Иляшев и за Юлей Певцовой, которая держалась как опытный путешественник, да и по виду больше была похожа на озорного мальчишку. Ее толкала вперед убежденность в полной победе. Если Даше нужно было смотреть на Андрея для полного своего покоя, то Юля все бежала вперед, довольно умело выбирая лыжню, преодолевая подъемы и спуски, как будто торопилась первой прибежать на будущий прииск, в открытии которого ее слава будет сопряжена со славой таких мужественных людей, как Нестеров, Лукомцев или Головлев, не говоря уж о мудром старике Иляшеве, который вел их к победе. Юля теперь засматривалась на такие же видения и испытывала почти то же самое, что видел и испытывал Лукомцев, пока не женился на своей Даше.

Остальные путешественники были людьми привычными. Головлев, Евлахов и еще несколько мужчин шли следом за Иляшевым и по первому его слову прорубали тропу там, где лес мешал пройти олешкам и нартам с грузами. На этот раз обоз был тяжелее, тропу приходилось торить широкую, поэтому большую часть пути Иляшев вел его по льду рек и речек, где препятствовать могли лишь наледи да промоины. Вот почему старик так торопился добраться до места. Он понимал, что скоро придет самое тяжелое для обоза — оттепель. Снег перестанет держать ширококопытных олешков, утренний наст начнет резать им сухожилия, через воду грузы придется перетаскивать на себе. Между тем на второй день пути пришлось освободить одни нарты, потому что Варя натерла ногу.

На очередном увале Филипп остановился, выглядывая белую пыжиковую шапку начальницы. Она лежала неподвижно на своих нартах. Филипп крикнул остякам, чтобы ей сказали: пусть ходит понемногу, а то замерзнут ноги — придется раньше времени останавливать обоз.

Через полчаса его догнал Тимох.

— Сам говори, мы с ней разговаривать не умеем. Она смотрит на человека белыми глазами.

Филипп знал, что, когда человек глядит такими главами, будто они остановились, с ним трудно управиться. А женщина — начальник. Как ей прикажешь? Иляшев пропустил обоз и подождал последнюю нарту. Он постучал рукавицами одна о другую и сказал безразличным голосом:

— Однако мороз стоит, ходить надобится, замерзнешь.

— Мне тепло, — ответила Варя.

По лености в голосе, по нежеланию двигаться Иляшев понял, что женщина отдает последнее тепло. Через полчаса она начнет дрожать, удивится, почему ей стало так холодно, попросит остановиться и развести огонь, как будто согреться можно только огнем. В лесу надо согреваться ходьбой, некогда терять время. Последний день хорошей дороги видел Иляшев, — надо бежать до гор, перейти Дикую реку по льду, выбраться из долины к перевалу, там снега сметены ветром.

Размышляя об этом, Филипп бежал рядом с тропой, что пробили олешки, и поглядывал на Варю. Она думает, что все в жизни приспособлено только для того, чтобы ей было хорошо, и не понимает, что хорошо бывает только тогда, когда думаешь о других. Скажи ей, что надо торопиться, она рассердится. А как ей объяснить, что она держит обоз, что из-за нее лишний раз приваливают, а у Сергея Николаевича сухари вышли давно, патроны, наверно, тоже.

Филипп бежал рядом с Вариными нартами и думал о многом. Он не боялся начальников, но очень не любил женских разговоров, — разве ее убедишь, что так надо? Заметив, что нарты пошли под уклон, он незаметно ткнул вожака палкой в бок. Вожак, повинуясь знаку, бросился направо, нарты ударились о ствол сосны, опрокинулись. Филипп вскрикнул: «Ойе-эй!» — как будто испугался. Олешек рванулся, нарты выпрямились, постукивая о деревья, обоз исчез. Варя лежала в снегу, лыжи разбежались возле нее, уткнувшись носами в снег. Филипп кричал что-то останавливая обоз, однако скрип полозьев слышался все слабее. Филипп с испуганным лицом помог Варе подняться. Сказал:

— Однако обоз убежал, в лесу зверь ходит, олешки боятся, догонять надо. Как твоя нога? — Все это он сказал испуганным голосом и единым духом, так что Варя рассмеялась.

— Ничего, ничего Филипп, зверь не тронет, а обоз мы догоним.

— Вот и ладно, — обрадованно сказал старик и подал ей лыжи.

Она оглянулась, закрепила лыжи и побежала впереди Иляшева. Он покрикивал, однако никто не отвечал. Варя бежала по тропе, то убыстряя, то замедляя шаг, смотрела на деревья, на бесцветное, небо над ними, удивляясь тому, куда пропал его голубой блеск. Подумала о Сергее: вот так же он бежал здесь один. Как ему было тяжело! И ей казалось, что она делает все, чтобы походить на него, быть такой же смелой и решительной. От этих мыслей стало теплее, да и идти было легче, чем в первый день, и она с чувством приятного превосходства заметила удивление, с каким смотрел на нее Иляшев, когда они часа через два нагнали аргиш.

Ночевали в охотничьей избушке. Варя нашла на стене запись, оставленную Нестеровым. Ей приятно было чувствовать себя соучастницей подвига Сергея — иначе она теперь и не называла его путешествие. Да, она докажет Сергею, что может быть его помощницей даже в таком тяжелом деле!

Варя окончила геологический институт в тридцать девятом году. Она была уже в экспедициях — и коллектором и, позднее, геологом, вела самостоятельный поиск. Но всегда выходило как-то так, что рядом обязательно был Сергей, и он брал на себя самое тяжелое, а если Сергея не было, то находился какой-нибудь другой мужчина, который с удовольствием освобождал ее от неприятных и затруднительных обязанностей. Она знала это свое преимущество перед другими геологами, даже и перед женщинами, особенно теми, что были или старше ее, или самостоятельней, или, наконец, некрасивей, и не стеснялась пользоваться им, справедливо, по-своему, рассуждая, что мужчины и созданы для трудных и опасных дел.

Это не значит, что она отказывалась от каких-нибудь обязанностей или оплачивала свои привилегии каким-то нечестным способом, вовсе нет! Она и не замечала, как это получалось, все происходило помимо Вари, она только улыбчиво соглашалась, чтобы все было и оставалось таким же приятным и легким для нее. Она видела, что порою другие женщины косо смотрели на нее, но ведь то были неудачницы! Себя она по праву считала удачницей и знала, что может составить счастье тому человеку, которому отдаст свое сердце. Она даже знала, кто будет этим человеком — Сергей!

Когда Сергей был на войне, мужчины часто смотрели на нее жадными глазами, и она понимала, что затрагивает их мужское тщеславие. Но она не изменила Сергею ни помыслом, ни желанием. В минуты откровенности, когда тот же Палехов, пытавшийся ухаживать за нею, расспрашивал, что связывает ее с Нестеровым, она гордо отвечала:

— Нас связывает не только любовь. Я сделала его таким, каким вы его узнали. И он понимает, что ему без меня будет трудно жить.

— Значит, вы Пигмалион, а он Галатея? Вот уж никогда не подумал бы, что женщина может высечь статую из мрамора и оживить ее силой своей любви. Мне казалось, что на такие поступки способны только мужчины. Это они принадлежат к категории увлекающихся глупцов, которых ради пышности именуют творцами…

— А вы попробуйте представить, как это произошло, — объяснила она. — Пришел в институт тихий уральский паренек…

— Вы не щедры в своих оценках.

— Он не умел завязывать галстук, к любому слову прибавлял «однако» и говорил, как дьячок. Но он следовал каждому моему совету, и вот произошла перемена, которой вы свидетель. Я сделала его настоящим человеком и геологом…

— И, как всякий художник, любите свое творение?

Она обрывала этот разговор, потому что в нем было нечто обижающее ее. Но и сейчас она с удовольствием вспоминала, как отбивала все наскоки Палехова, Суслова и других, которым она так нравилась, — а она знала, что нравилась многим, — и умела нравиться. Сейчас, лежа с закрытыми глазами на широкой скамье, застланной меховым спальным мешком, дыша дымным воздухом и слыша утомленные голоса людей, она вспоминала эти разговоры, как будто стремилась укрепить при их помощи свое чувство любви. Реплики Палехова опять звучали перед ней, словно они носились в воздухе. Но у нее было оружие, перед которым были бессильны все слова Палехова: она любила Сергея. Ведь пошла же она в парму, чтобы чувствовать себя ближе к нему, чтобы понять то странное ощущение, которое гнало его все вперед и вперед, не давая остановиться, задуматься: а не сломает ли он голову на этом пути? Об этом, конечно, следовало подумать, так как Палехов принадлежит к породе мстительных людей и, уж наверно, не успокоится, если — ах, не надо об этом! — если Нестеров ничего не найдет…

Да, сама она была удачницей. Она понимала, что природа ее удач отлична от природы той удачи, которую ищет Нестеров. В этом она была ближе к Палехову, который всегда советовал выбирать менее опасные пути. Но где сказано, что человек должен обязательно идти напрямик через лес, если он знает, что существует обходный путь? Она уже не раз пыталась доказать Сергею, что его прямота и упорство не всегда являются достоинствами, но он пока что не слушал ее. Хорошо, как только они закончат это дело с алмазами, она перевоспитает его! Это была последняя мысль, с которой она и уснула, улыбаясь во сне своему умению проникнуть в грубый мир мужской души.

2

Ночью ее поднял Иляшев. Варя услышала тревогу в его голосе, когда он отдавал распоряжение погонщикам немедленно выходить.

Она встала и вышла за ним в лес.

Ей показалось, что воздух потеплел. Удивляясь, прислушивалась она к тому, с какой тревогой погонщики обсуждают, это потепление. Хотелось спать. Она разыскала свои нарты, но они оказались нагруженными. Варя попросила освободить их. Иляшев подошел, сказал:

— Пешком пойдешь, оттепель. Олешкам трудно.

— Я устала, — сердито ответила она.

— Все устали. — Он крикнул что-то погонщикам. Обоз тронулся и сразу исчез в темноте.

Она бросила на остяка уничтожающий взгляд, но на него это не подействовало. Пришлось стать на лыжи. Сразу заныли ноги. Лыжи проваливались, к ним прилипал снег. Каждый шаг давался с трудом. Однако Иляшев уходил с обозом. Она заторопилась, чтобы не отстать.

Когда начало светать, Варя услышала, как вода тонко зазвенела на снегу. Это с деревьев падала капель. Варе стало жарко. Она сбросила шубу. Иляшев сунул ее в свой мешок, неодобрительно поглядывая на Варю.

Вместо обеденного привала Иляшев распорядился раздать всем сухари и немного сахару. Для Вари он открыл банку консервов, посадил ее на нарты, чтобы она отдохнула.

Она смотрела, как остяки бежали рядом с упряжками, хватая на бегу пригоршни снега, заедая его мерзлыми сухарями. Олени внезапно изменили окраску: вместо серых они стали коричневыми от пота.

Поздно вечером обоз вышел на ягельник — последний привал перед рекой Дикой. Иляшев знал все пастбища на сотни верст по округе. Об этом привале остяки говорили еще два дня: каждый надеялся отдохнуть тут как следует. Но едва успели распрячь олешков, как Филипп сказал погонщикам, чтобы не давали стаду разбегаться, через два часа надо ехать.

Варя лежала на нартах и следила усталыми, покрасневшими глазами, как олешки разгребали снег, вырывали белый пушистый мох и торопливо жевали, словно и им передалось нетерпение людей.

Первый раз пожалела она, что пошла в этот поход, И, пожалев, уже не могла остановить этой горькой жалости. Захотелось плакать, тем более что все тело ломило, онемели пальцы на руках и на ногах, она с трудом двигала ими. Слезы, непрошено появившиеся на глазах, давали ей право на сопротивление, если Иляшев потребует, чтобы она снова пошла пешком. Она не может идти! Пусть он придумает, как разместить груз, чтобы освободить ей место на нартах.

Она злилась; постепенно слезы высохли, и осталась только эта озлобленность, когда кажется, что все кругом виноваты, а ты один прав.

Филипп уже дважды отложил отъезд — он видел, что с начальницей сейчас не сговоришься.

Но вот, сжав зубами трубку, Иляшев пошел напрямик к ней, крикнув, чтобы гасили костры.

— Надо идти.

— Я не могу! — отрывисто сказала она.

— Заяц говорит: «Не могу!» — тогда его лисица и хватает, — сказал Филипп.

Она взглянула в его глаза и вдруг увидела в них такое презрение, что все слова замерли на губах. Он отвернулся от нее, помахал рукой с зажатым в ней хореем. На синеватом от лунного света снегу началось движение, заскрипели нарты. Опять повернулся к ней. Узкие глаза были спокойны, сам он очень тих.

— Если сегодня не дойдем и завтра не дойдем, потом месяц идти будем, и все до места далеко. Маленького мать водит, большой вырастешь — сам пойдешь… — И отошел от нарт, закричав что-то по-остяцки.

Варя вдруг встала на ноги, охнула, шагнула, стараясь догнать Филиппа. Ей хотелось сказать ему какое-нибудь простое слово о том, что она все поняла, что она все сделает, пусть он не сердится на нее. Но остяк побежал вперед, налег грудью на кладь; олешки едва сдвинули пристывшие к снегу нарты.

Луна скоро скрылась. Стало совсем темно. Ветер дул в спину — теплый и тяжелый, будто обволакивал тело ватой. Вот уже трудно двигаться и дышать. Но обоз все шел. Слышались резкие удары хореев, крики, храп оленей. Нарты останавливались; тогда Варя натыкалась на них, ударяясь о какие-то металлические спицы и палки, которых в темноте не могла узнать. Потом опять бежала, догоняя нарты; иногда присаживалась на снег, если остановка была длительной.

Теперь ей было стыдно, что она не настояла на более долгом отдыхе, — кто начальник? Однако Иляшев не подходил к ней. Ночь тянулась над обозом, скучная, долгая, как и весь их путь. Звезд не было. Темное небо низко опустилось, и от него тоже веяло теплом. И вдруг Варя подумала, что во всем этом — в труде ее, в ее усталости — виноват Сергей.

Она заметила, что отстала от обоза. Глубокое безразличие охватило ее. Она тихонько опустилась на снег, подумала с легким злорадством, как испугается Иляшев, увидев, что начальницы нет. Ну и пусть! Так ему и надо. Ей надоели эти железные люди.

Она свернулась в комочек, подобрала ноги к животу. Стало совсем тепло. Сегодня в лесу оттепель, она не замерзнет. Часом раньше или часом позже — не все ли равно, когда они придут к Сергею?

Утомительно и длинно занимался рассвет в тумане, в оттепели, в облаках. Лес начал сереть, отдельные стволы чуть-чуть обрисовались во мраке. Варя не видела этого зарождения утра. Его видел Иляшев, приглядывавшийся к снегу, к сучьям деревьев, что пригнулись к самой земле, как будто их измучила тяжесть влаги и плотного снега. Иляшев прикрикнул, чтобы скорее гнали олешков к реке, а сам остановился, пропуская их мимо, угадывая, смогут ли они перенести этот перегон. И тогда заметил, что Вари нет.

Иляшев окликнул Тимоха. Тимох ответил жалобным голосом. Он боялся начальства больше всего на свете. Сейчас Тимох готов был остановить обоз. Но Иляшев приказал гнать скорее. Олешки и сами побежали, будто чуяли приближение беды. «Порежем олешков по такой дороге», — грустно подумал Иляшев, потом выругал Варю и повернул обратно.

Уже рассвело, когда Филипп нашел девушку. Не в силах более сдерживаться, он грубо разбудил ее, рывком поставил на ноги, не обращая внимания на ее жалобы и слезы.

Варя сделала несколько шагов — еще видна была ямка, подтаявшая так уютно под ее телом, — и споткнулась. Оперлась на палку, бамбук лопнул со звоном, подобно струне. Варя скользнула в снег.

Иляшев отчаянно вскрикнул, будто падение Вари причинило боль ему. Варя испугалась этого крика. Встала и вдруг повисла на руке Иляшева. Она поняла, что вывихнула ногу, но это несчастье ее даже обрадовало. Пусть теперь Иляшев пожалеет ее. Говорила она, что устала, — нужно было дать ей отдохнуть, тогда она была бы осторожнее, глядела бы под ноги, заметила бы этот вывернутый ствол.

Несмотря на боль в ноге, она усмехнулась осторожности, с какой усадил ее Иляшев. Он снял меховой сапог с ноги, бережно ощупал лодыжку. Перетянув ногу сыромятным ремешком, вытянутым из необъятных карманов, Филипп встал, подал руку Варе и, прежде чем она сообразила, что с ней происходит, взвалил ее на спину, сомкнув Варины руки на своей бурой, морщинистой шее. От его тела шел острый запах пота.

Только теперь Варя сообразила, что уже светло, что Филипп, наверно, проделал большой путь, пока разыскал ее. И хотя ей был противен запах пота, чем-то схожий с запахом свежеубитого зверя, она прониклась чувством уважения к этому старому человеку, который даже не бранил ее. Между тем Иляшев свободно шагал, словно не чувствовал тяжести Вариного тела. Его широкие лыжи, подбитые мехом, скользили по сырому снегу. Варины лыжи он привязал к поясу. Они бежали за ним, изредка ударяя его но ногам. Филипп крякнул, подбросил Варю повыше и побежал в гору, часто-часто дыша.

Очень скоро Варя стала просить, чтобы Филипп отпустил ее, но Иляшев как будто не слышал. Варя увидела, как за одну ночь посинел снег на горах, которые вдруг выступали из-за деревьев и снова прятались. И под ногами снег жидкий, синий; он проваливался сразу под всей лыжней, отчего лыжня становилась широкой и неровной.

Иногда Иляшев жестоко встряхивал ее на своих широких плечах или дотрагивался до больной ноги твердым, растирающим движением. Между тем все свежее становился след обоза. Филипп сердито проворчал:

— Ах, Тимох, малой беды испугался, теперь большая совсем задавит!

— Чего он испугался? — спросила Варя.

— Тебя испугался. Начальников боится. А теперь река еще шибче испугает.

— Какая река?

— Дикая река. Она сейчас с горы падает. Вот-вот упадет. Как через нее перейдем? Да сиди, девка, не тормошись, мне думать надо.

От этого резкого окрика у Вари пропала вся симпатия к своему спасителю, как она только что именовала про себя Иляшева. Между тем старик снял широкий поясной ремень, перехлестнул под талию Варе и снова затянул у себя на груди. Теперь Варя была привязана к нему, а он, раздвигая руками сучья и кустарники, напролом выходил к берегу, убыстряя движение на крутых спусках. Уже слышался шум воды, бьющей по камням. В воздухе ощущалось влажное дыхание реки. Варя вытянула шею и взглянула под обрыв, по краю которого скользил Иляшев.

Она взглянула только раз и сейчас же закрыла глаза, громко охнув. Иляшев шел по отвесному карнизу, над головокружительной бездной, далеко на дне которой Варя увидела белопенную реку, кружащиеся льдины, еще огромные, только что оторвавшиеся от берега. Обоз уперся в воду. Далеко на мысу виднелся игрушечный домик, службы вокруг него, четырехугольные поля каких-то зарослей — все это было отделено бешеным потоком. Она услышала громкую ругань Иляшева, который все убыстрял свой бег, словно летел над пропастью. У нее захватило дыхание.

Когда Иляшев опустил Варю на снег, крича на Тимоха и возчиков, у нее впервые появилось сознание вины. И не потому, что все говорили о ней, сваливая на нее ответственность, а потому, что Иляшев твердо сказал:

— Если маленький упадет и расшибется, мать виновата, она его за руку должна вести.

И все замолчали, глядя на грохочущие льдины. По тому берегу реки, окликая их, шла женщина. Иляшев приложил ладони к губам и крикнул:

— Здоровы ли, Мария Семеновна?

— Мир доро́гой, здоровы, Филипп Иванович!

— В низа не ходили? Как там льды стоят?

— Не ходили, Филипп Иванович! Однако Христина говорила, что переход будет только пониже Помяненного камня. Река чисто взбесилась, вал с гор идет, камни разговаривают. Боялась Христина, не стало бы обвалов в горах.

— А где же Диковинка, что ты одна по снегу бродишь?

— Продукты повезла к товарищу Нестерову. Угадала, что обоз припоздает. «Пусть, говорит, Филипп Иванович не торопится». На неделю или на две она всего захватила.

Иляшев облегченно вздохнул и только тогда посмотрел на Варю. Варя сидела на снегу, обхватив колени руками, и, кусая губы, смотрела на темно-синие горы, что вздымались за рекой, на простоволосую женщину, кричавшую еще какие-то успокоительные слова, на чистенький отдаленный домик, над трубой которого так уютно клубился дым. Олени лежали на берегу, высунув языки. Нарты сиротливо упирались в воду острыми носами. Дымили короткие трубочки остяков, невозмутимо поплевывавших в пенные волны и ожидавших, что прикажет начальница.

И было у Вари чувство такой обиды, как будто у нее украли счастье. Она еще не понимала этого чувства, не понимала, откуда оно, но первый вопрос выдал все:

— Кто эта Диковинка?

— А лесничиха Лунина, — равнодушно ответил Иляшев.

Варя с каким-то странным испугом взглянула на девушек. Обе они одновременно отвернулись, но Варя заметила в их глазах что-то обидное для себя. Она побоялась сказать, что это жалость, не успела спросить, о чем они подумали, так как Юля вскочила на ноги и шумно заговорила о том, что теперь опоздание не страшно. Если Лунина доставила Сергею Николаевичу продукты, он продержится до их прихода. Даша стала вторить ей, но у Вари все время было такое чувство, что они чего-то недоговаривают, что в напускной их веселости таится такой же страх, как и тот, что чувствовала она сама.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Алмаз алмазом режется.

Народная пословица

1

Утром Сергей с большой обидой вспомнил слова Христины: «Не люблю счастливых».

В этом было осуждение, будто она заранее решила, что Нестеров гонится только за своим счастьем, забывая обо всем на свете. Ему хотелось разубедить ее, объяснить, что это не его счастье, а общее, что только ради этого общего счастья он и принял на себя нелегкий труд искателя.

Он стоял возле избушки, разбирая инструменты, и размышлял, как вести себя с гостьей; идти ли в избушку, где была Христина, или отправиться прямо на работу, предоставив ей уйти. Он ничем не заслуживал ее недоброжелательности и не просил ее помощи.

— Идите завтракать! — позвала Христина.

Нестеров угрюмо усмехнулся, вошел в избушку и остановился у входа. Стол был накрыт чистой салфеткой. На столе стояли две тарелки. Горки горячих пельменей дымились на них. Христина привезла их замороженными. Сколько же всякой всячины захватила она с собой!

Кипел чайник. Сергей подивился тому, как быстро и споро приготовила Христина завтрак. При всей скудости своего рациона он тратил на приготовление завтрака час. Насмешливо улыбнувшись его угрюмому виду, Христина села за стол.

— Торопитесь. Потом покажете мне разведывательные работы. Горняком я никогда не была, но ведь каждому делу можно научиться. Надо посмотреть, где вы храните ваше счастье!

Сергей отодвинул тарелку.

— Вот что, Христина, будет лучше, если вы как можно скорее уйдете домой. У каждого из нас свое дело, и каждый считает свое самым важным в жизни.

— Это верно, — задумчиво и ничуть не обижаясь, сказала она, — А ваше дело в самом деле военное?

— Военное, — подтвердил он.

— Тогда надо торопиться! Мне показалось, что это просто игра в камешки. Пойдемте скорей!

Она встала из-за стола, быстро убрала посуду, пока он возился, разбирая несложный инструмент. У него появилось неловкое ощущение, будто он перестал быть хозяином.

Когда они вышли, это ощущение усилилось. Словно рядом с ним шел строгий инспектор, от которого Сергей ждал нахлобучки, если инспектор вдруг заметит какой-то промах и ему не понравится его работа.

Христина молча оглядывала шурфы, ни о чем не расспрашивала, будто знала больше, чем он, покачала головой, когда они пришли к шурфу возле глядельца. Шурф был забит полатями в несколько уровней. Сергей перебрасывал землю в четыре приема. Ему хотелось установить в этом месте глубину россыпи. Шурф был неаккуратный, обвалились края, в стенах были норы и поднорки. Христина жестко сказала:

— Какая же это работа! Чуть земля отойдет, все и завалится. Надо вороток поставить и на нем землю поднимать.

— Но я же один, — сказал он, сердясь.

— Теперь нас двое, — так же сердито ответила Христина.

— Это не ваше дело, — сказал он.

— А чье же? Ваше? — насмешливо спросила она.

Он удивился ловкости, с какой она владела топором. Свалила тонкую сушину, укрепила концы ее на корнях, вывернутых буреломом, так что сушина легла поперек шурфа, сказала:

— Принесите веревку и мешок, будем вместе работать.

Он хотел было протестовать, но Христина сама пошла к жилью. Сергей молча посмотрел ей вслед, потом спустился в яму, где лежали инструменты. Он начал забивать уступ, когда подошла Христина и, смеясь, бросила мешок, привязанный устьем к веревке.

— Трудитесь, трудитесь, вдвоем дело веселей пойдет!

Нестеров не мог не согласиться, что дело пошло веселее. Набросав полный мешок породы, он подтягивал его на веревке вверх. Христина принимала груз и оттаскивала.

Весь день они трудились в шурфе. Сергея занимало, как Христина, приняв от него мешок и высыпав его, присаживалась на корточки и долго ковырялась в земле, перебирая галечник и крупный гравий, будто надеялась вот так, нащупав рукой, найти алмаз. И когда он сказал, что на целый кубометр выброшенной земли едва ли найдется одна десятая грамма алмаза, Христина опустила руки, села на край шурфа, удивленно глядя на него своими ясными голубыми глазами.

— Так мало?

— А вы думали?

— Тогда стоит ли…

Он понял, о чем она умолчала. Надо ли искать, мучиться, взрыхлять и перемывать тонны земли, чтобы найти один-два кристалла?

Он стоял в яме, глядя снизу вверх в лицо Христины. Вдруг ему захотелось, чтобы эта девушка загорелась той же страстью поиска, какой болен он сам. Странно, он не мог разбудить эту страсть в Варе — а ведь она геолог, ей бы и понять его, — а теперь хотел, чтобы поняла ничего не знающая девушка, для которой, в сущности, эта работа была только игрой.

Он упрямо сказал:

— В Южной Африке однажды добыли камень в шестьсот граммов. Он стоил больше десяти миллионов золотых рублей. Но если бы мне удалось взять из этой долины всего шестьсот граммов мелких алмазов, я был бы доволен. Я не хочу алмазов для украшений — я хочу добывать их, чтобы победить врага на войне, чтобы улучшить жизнь на земле…

Она ничего, не ответила, задумчиво смотря в шурф, на дне которого лежала наносная темная порода, перемешанная с галечником. Потом качнула головой и сказала:

— А я бы хотела носить алмаз на пальце, чтобы он светил, как солнце.

— Он не светит — он только разлагает солнечный луч, — заметил Сергей.

— Все равно, — упрямо сказала она. — Пусть будет красиво!

Он замолчал, думая о красоте. Красив ли камень? До сих пор он смотрел на камни глазами искателя. Он понимал, что камни красивы, но больше думал об их практической пригодности.

Христина снова повторила с каким-то вызовом:

— Я хочу, чтоб было красиво, чтоб каждый, кто желает, мог носить алмаз.

— Ограненный алмаз называется брильянтом или кабошоном, смотря по тому, какую форму ему придадут, — по привычке поправил он.

Она встала, бросила мешок в шурф, прекратив разговор.

Сергей отбивал мерзлую землю и думал, что стремление к красоте совсем не мешает этой девушке трудиться, как чернорабочему. У Вари тоже есть стремление к красоте, однако вряд ли ее можно заставить добывать руду, в которой эта красота заключена. Варя любит красоту очищенную, как ядро ореха. Вот почему с ней так трудно. Она сама как бы законченный долгим трудом образец красоты, за которым надо тщательно следить, чтобы образец не потускнел, иначе сразу пропадет всякое очарование. Если она и брильянт, то, может быть, искусственный, а еще не так давно он говорил Юле Певцовой, что у нас легко различают подделку.

Он рассердился на себя за эти мысли и сердито крикнул Христине, чтобы она поторапливалась, словно хотел сорвать на ней свое недовольство. Но странно, Христина покорно исполняла его приказы, будто и в самом деле нанялась работать в его отряде, а он-то испугался, что она сразу обидится и уйдет.

Однако к вечеру вся власть снова перешла к Христине. Девушка потребовала, чтобы Нестеров прежде всего укрепил свое жилье на случай лавины. Она сама срубила первые деревья, роняя их так, чтобы они прикрыли избушку и легли вершинами на склон. Когда шесть больших елей прикрыли крышу жилья, она воткнула топор в дерево, вытерла раскрасневшееся лицо, взглянула на Сергея и сказала:

— Жизнь начинается с дома.

И снова Сергей увидел долину как место будущего города. Увидел ровную площадку на берегу, чистые, одинаковые, как по шнурку садовода обрезанные деревья, увидел всю красоту многоцветного северного края…

Утром он хотел начинать новый шурф, но Христина потребовала, чтобы прежде всего был закончен дом. Она умело владела топором, и Нестеров должен был сознаться, что под ее руками простая охотничья изба очень скоро приняла вид настоящего жилья. Сам он торопливо выполнял указания Христины, вполне положившись на ее умение. Когда она навесила двери и прибила к ним скобу, он не мог не похвалить ее.

— Вот погодите дня два-три, тогда по-настоящему похвалите! — ответила она.

Он не понял, что Христина хотела этим сказать.

2

Весь следующий день они провели за промывкой и разборкой породы.

Пенная вода, шипя, шла по вашгерду, колотясь в деревянные стенки ящика и перемешивая, взмучивая и клубя породу, которую швырял Нестеров на качающиеся грохота. Христина, занятая этой шумной работой воды, покачивала отсадочные сита. Размельченная порода скатывалась по вашгерду вниз, где начинала делиться в зависимости от размеров оставшихся зерен. Глинистая муть и песок стекали, не задерживаясь, а галька падала через сита в определенном порядке — сначала самая крупная, в другой ящик — помельче, затем уж совсем мелкая, на которую сама Христина не стала бы обращать внимания. Но ее занимал весь этот сложный, придуманный человеком процесс отбора, в результате которого получается тот продукт для анализа, что Сергей называл концентратом.

Очищенные, отмытые, эти мелкие камешки представляли для нее особый интерес, над которым так посмеивался Нестеров. Ей все казалось, что стоит лишь повнимательнее приглядеться к этим камешкам, как она увидит алмаз. А еще больше ей хотелось постичь сложную науку поиска. Она с детства интересовалась всяким неизвестным ей делом, находя бескорыстное удовольствие не только в самих знаниях, но и в возможности помочь при случае человеку этими своими знаниями. Ей казалось, что так воспитал ее отец, что делает она это по его завету, хотя она и боялась подумать: а стала ли бы она заниматься этим делом, если бы вместо Нестерова тут копался другой человек?

Но вот промывка была окончена.

Нестеров вытащил ящики из-под вашгерда. Они были наполнены ровными разноцветными камешками, сама красота которых, казалось, должна была вознаградить их за упорный труд. Каждый ящик содержал отсеянные одинаковые зерна, и Сергей сказал, что сейчас-то и начинается самый ответственный момент — просмотр породы.

— Если бы у нас был рентген, — сказал он, — мы бы сделали это в полчаса, пропустив весь концентрат на ленте перед лучом, а теперь придется разбирать руками…

Рассказ о рентгене был, конечно, интересен, но сама Христина хотела именно своими руками перебрать камешки и поднять со стола алмаз.

Работу производили тут же, так как в избушке было темно.

Нестеров высыпал концентрат из ящика на покатый стол, пристроенный к стене избушки, и, поминутно дуя на пальцы, чтобы отогреть их, начал перебирать камешки. Он разгребал их по столешнице ровным слоем и постепенно сбрасывал в снег, бормоча про себя, как заклинание:

— Рутил, сфен, циркон, диопсид… Оливин, диопсид, гранат…

А Христина видела перед собой красные, синие, зеленые, коричневые, прозрачные, как вода, обкатанные галечки, такие красивые, что каждую из них можно было носить в кольце. И все эти такие красивые камешки Нестеров безжалостно сбрасывал под ноги, как будто они не имели ни красоты в себе, ни солнечного луча, заключенного в их твердую оболочку, какие видела в них Христина.

Понемногу Христина стала помогать ему и в этом несложном деле. Ее тонкие пальцы, более привычные к обращению с мелкими предметами, работали быстрее. Так они стояли на противоположных сторонах стола, и пальцы их часто касались, дыхание смешивалось, когда они наклонялись над столом, разглядывая какой-нибудь особенно интересный камешек. Он продолжал называть породы, и она постепенно узнавала, что рутил — бледно-желтый камешек, гранат — кроваво-красный, сфен — прозрачный, светлый, диопсид — почти черный. Иногда она, не выдержав, вскрикивала:

— Алмаз!

Но Нестеров только улыбался в ответ и называл поблескивавший под ее пальцами камешек:

— Нет, это горный хрусталь.

— Ну, это-то несомненно алмаз! — уже неуверенно, но все же с надеждой восклицала она, а он мельком взглядывал на ее ладонь, где красовался найденный ею блестящий прозрачный кристаллик, и спокойно говорил:

— Нет, это циркон. Если бы алмаз было так просто найти! Даже опытные приискатели иной раз ошибаются. Лукомцев из-за такой ошибки всю осень на реке бился, а собрал одни кварцы…

Больше всего ее возмущало кажущееся равнодушие, с которым он переживал эти, как ей думалось, страшные неудачи. А он посмеивался над ее горячностью и продолжал сбрасывать в снег горсть за горстью те камни, которые они с таким трудом отмыли из песка. Наконец она не выдержала и возмущенно спросила:

— И долго вот так приходится искать этот алмаз?

Он пожал плечами.

— Я, например, ищу уже четвертый год, а нашел всего лишь несколько кристаллов.

— Нет, я все-таки не понимаю, как можно столько мучиться из-за камня, — задумчиво сказала она. — Я бы не могла…

— А вы попробуйте разглядеть за камнем идею, — спокойно ответил Нестеров и продолжал безразлично отмечать: — Рутил, кварц, эпидот… Каждый что-нибудь да ищет!

Она насмешливо продолжила его мысль:

— Конечно, конечно. Один — счастья, другой — легкой жизни, третий — камешки…

— А вы попробуйте начать от камешка, — укоризненно сказал он. — Я ищу алмазы, другой пытается разложить атом, третий создает новые законы военной стратегии…

— Ну, это разные вещи!

— Нет, похожие. Иногда искателей постигает неудача. Но они шаг за шагом продвигаются вперед. И приходит час, когда завоеванное ими начинает служить человеку. А искателей больше всего в нашей стране. И сами-то вы разве не искатель? У меня — алмазы, у вас — лес.

— Как странно вы говорите, — задумчиво подняла она глаза на него, отвлекаясь на минуту от камешков. — Значит, я, лесовод двенадцатого квартала на реке Дикой, стою рядом с вами?

— Не только рядом со мной, — спокойно возразил он, — мы все делаем шаг вперед, в будущее. Походка у нас, конечно, у всех разная. Один шагает широко, другой робко, но все-таки мы все подвигаемся вперед в нашем познании мира…

Этот задушевный разговор под шуршанье камня, вдруг вспыхивавшего разноцветными огнями, когда их пальцы переворачивали и сбрасывали его, неожиданно сблизил их. Может быть, Христина никогда не задумывалась об истинной роли своего отшельничества в лесу, точно так же как не была до сих пор абсолютно убеждена в том, что Нестеров делает настоящее дело. В конце концов для каждого человека, мало знакомого с геологической работой, геология есть поиск привычных минералов — железа, золота, меди. Но отдавать всю жизнь камню — это уже что-то из ряда вон выходящее. И как бы ни убеждал Христину Нестеров, в ней все еще таилась червоточинка сомнения, порождаемая здравым смыслом. Известно, что в иных случаях этот здравый смысл весьма плохой советчик. Но когда она увидела себя в одном ряду с Нестеровым и поняла, что стоит в той же когорте открывателей, которая обогащает жизнь, ей стало неловко за свое скрытое недоверие и, в сущности, праздное любопытство, которое привело ее сюда. С этого мгновения она невольно опять полностью подчинилась ему в роли его помощницы.

Они закончили работу в сумерках. Горы гальки лежали возле стола, а алмаза так и не было.

Подул южный ветер. Речка вдруг зашумела тяжело и грозно. Снег начал темнеть на глазах. Только что он был белый-белый — и вот уже наливается влагой, особенно на горных склонах. Глухо и протяжно застонали деревья. И Сергей понял, почему Христина так настаивала на том, чтобы они прежде всего укрепили избушку.

Всю ночь разноголосо шумел лес. Сергей несколько раз просыпался, тревожно прислушивался к шуму. Он заметил, что Христина тоже не спит. Подумал о том, как трудно было бы одному переносить величавый гнев просыпающейся природы. Вот Христина лесной человек, но и ее тревожит страшная угроза, заложенная в самом существовании первобытной природы.

Однако Христина не показывала виду, что боится глухого рева воды, грохота леса, похожего на отдаленный прибой. Потом в эти шумы вплелся близкий, шуршащий и протяжно клохчущий, очень низкий звук. Сергей поначалу не понял, что это такое, но увидел при свете камелька, как Христина поднялась на своей постели и, не замечая, что Сергей не спит, улыбнувшись, сказала для себя:

— Глухари затоковали. Весна.

Догорающий огонь осветил ее улыбку. Тревожное ожидание приближающегося чуда можно было прочесть на ее лице. Сергей нечаянно шевельнулся. Девушка мгновенно опустилась, притворилась спящей. Но он запомнил это приветствие, посланное ею весне. Долго раздумывал он о Христине, дивясь своим мыслям, браня себя. Он решил сказать ей, что дома, наверное, беспокоится мать и что дела, должно быть, зовут ее, — словом, что он признателен ей, но не смеет больше задерживать ее своими малыми делами и не имеющими для нее интереса изысканиями. Конечно, не завтра сказать, но как-нибудь, и, во всяком случае, не откладывая в долгий ящик.

И тут же с надеждой подумал, что Христина опровергнет все его доводы. Но уж пусть, если она и останется, произойдет это против его желания, по свойственному Христине самоуправству и упрямству.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Иная величина столь незначительна, что ею можно пренебречь…

Математическая истина

1

Когда обоз после пятидесятикилометрового объезда снова подошел к кордону, но уже по другую сторону реки Дикой, Варя так устала, что никакие силы, казалось, не смогли бы заставить ее покинуть теплый дом.

По дороге Иляшев несколько раз предлагал ей переправиться через реку на плотике, чтобы сократить путь, — он даже связал такой плотик, — но Варя, едва взглянув на темную, почти черную воду, на перевертываемые в омутах льдины, наотрез отказалась от такой переправы. И ей, несмотря на боль в ноге, пришлось бежать на лыжах, придерживаясь изредка за лямку нарт, когда силы совсем оставляли ее. В конце пути ей уже казалось, что теперь она не испугалась бы воды, лишь бы не ходить на проклятых лыжах. И когда Иляшев указал на поднимающийся из-за леса дымок — это было на второй день под вечер, — Варя не нашла сил, чтобы выразить свои чувства.

Тимох ввел ее в дом, Мария Семеновна раздела ее, и Варя не заметила, когда и как оказалась в постели.

— Ах ты, болезная! Да какая красивая, диво дивное, — причитала Мария Семеновна. — Чего такой красавице надо в лесу, в парме, в этой темной тюрьме? И кто их, барышень таких, в лес гонит? Ну, нам уж куда ни шло, больше мы и дела не знаем. А она-то ведь, эко чудо, чисто воздушная, нежная, а в какую дорогу пошла.

Тимох сердито сказал:

— Измучила!

Варя сквозь сон слышала и причитания старушки, и слова Тимоха, и ей представилась дорога — черная щель среди белого-белого поля; ей показалось, что она падает в темноту; она вскрикнула, но никто не слышал ее крика; она упала в черную воду и поплыла, не в силах сделать ни одного движения…

Был ясный, солнечный день, когда она проснулась. Сквозь оттаявшие окна на пол падали золотые блестки, словно вчерашняя буря вымыла из небесной глубины все золото и теперь оно лежало чистой полосой на полу.

Варя широко открыла глаза, приглядываясь сквозь окно к прозрачному небу, к совершенно синим вершинам деревьев, на которых не осталось больше снега. Потом перевела взгляд на землю перед окном. Там на припеке чернела первая проталина. Края ее были серебристы от тончайших льдинок припая, а в самой середине проталины острыми колючками поднималась прошлогодняя трава. Выбеги, стань на нее босой ногой — она уколет и сразу напомнит о весне, о зелени, о нежном запахе цветов.

А чуть дальше к лесу все было сине от мерзлого снега, будто морской прибой хлынул сюда и вдруг застыл на бегу, скованный северным холодом.

Еще дальше, за полем, на котором торчала черная прошлогодняя ботва, начинался лес. И лес имел сейчас необыкновенную расцветку. Та тропа, по которой подошел обоз, горела фиолетовым светом. Просветы между деревьями были наполнены сиреневыми сумерками, а сами стволы сосен казались ярко-рыжими. Ели и пихты были серые. С их нижних ветвей прямо на снег опускались длинные седые бороды мха. Каждое дерево казалось отдельной, грубо высеченной колонной из камня, а все они подпирали собой бледное, светло-синее небо, которое легло своей тяжестью на их вершины.

И в каждом зверином следу — а их было много под окном: и крестообразные знаки зайца, и пунктирные стежки лисицы, и длинные промашистые тропы волка, и, наконец, узенькая, тоненькая, словно серебряная, цепочка горностая, — в каждом следу голубела корочка льда. Теперь эти корочки уже начали таять, и сияние их меркло на глазах у Вари, пока она лежала в сладостном безделье. Никогда еще ей не казался столь прекрасным этот таинственный дремучий лес. Она вдруг поняла, что видит в нем больше красоты, чем дано видеть охотнику, лесорубу, изыскателю — всем людям, кто, так сказать, кровно с ним связан. По крайней мере, ни Сергей, ни кто другой никогда не рассказывал ей о таком волшебстве.

И с некоторой гордостью Варя подумала о том, как удивит Сергея при первой же встрече своим тонким ощущением природы. Ей даже захотелось подольше побыть в этом лесу, понаблюдать его множественные превращения. Была такая книга в ее детстве; в ней она много раз читала, удивляясь и восхищаясь, об этих превращениях, связанных с временами года.

В конце концов есть какое-то очарование и в пустыне. Потом можно всю жизнь вспоминать об этих днях, о своих чувствах, о тягостном пути по бездорожью, о ночевках у костра, которые так опротивели в действительности.

И тут она подумала о том, как неосмотрительно выбрала себе профессию. Профессия приказывала ей находиться в этих необжитых местах, а ей хотелось быть сейчас в московской квартире, ждать, когда ее позовут пить кофе, думать о вчерашнем концерте, о прочитанной книге. А тут такая глушь — даже река называется Дикой.

И, вспомнив это название, она мгновенно поднялась с постели. За стеной покашливали возчики. Уныло разговаривал о чем-то Филипп с хозяйкой. Слышалось потрескивание дров в печи. Собака лязгнула зубами спросонья и коротко залаяла. Пахло едой, кислым тестом, подгоревшим постным маслом.

Варя присела на край кровати. Высушенная одежда покоробилась, штаны стояли торчком, вата в них сбилась в комки. Рядом лежало шелковое платье, стояли туфли на высоких каблуках, уткнувшись носками в большую медвежью шкуру, брошенную перед кроватью.

Варя сердито оглядела эти нарядные вещи и напялила ватные штаны и куртку, натянула меховые сапоги. Никто не прислушивался к ее движениям; должно быть, полагали, что она еще долго будет спать. И Варя с непримиримой враждебностью подумала о Филиппе, который так торопил и бранил ее, а теперь успокоился, едва они добрались до тепла.

С той же враждебностью она оглядела комнату, в которой очутилась. Ее окружали строганые деревянные стены необычайной белизны, какая достигается постоянным мытьем их с дресвой. Таким же был некрашеный стол. Удивительными были в этой старообрядческой комнате книги в самодельных деревянных шкафах и на столе, карты на стенах, планы каких-то участков. А вверху, на желтом карнизе, стояли чучела разнообразных животных и птиц, висели оленьи и лосиные черепа с рогами.

Однако было нечто указывающее и на то, что здесь жила девушка. К этим незначительным приметам с особой внимательностью приглядывалась Варя. Кружевные салфетки, флакон одеколона, аптекарский крем для лица, пахнущий гусиным жиром, многочисленные фотографии, какие-то вырезанные из журналов и газет картинки — подлинное убежище деревенской красавицы.

Варя даже перебрала несколько фотографий, пытаясь угадать среди них обладательницу этих богатств. Вырезанные из журналов и газет картинки, бережно наклеенные на ватманскую бумагу, при ближайшем рассмотрении оказались портретами известных летчиц, каких-то ученых женщин. Варя скорее примирилась бы, увидев известных актрис. Нет, ничего не могла сказать Варя о характере девицы, которая обитала здесь, а теперь, возможно, завоевывала сердце Сергея.

Эта мысль заставила Варю улыбнуться с презрением и горечью. Но она не могла больше бездействовать. Громко протопав по комнате, как бы предупреждая, что уже встала, Варя кликнула Филиппа. Он вошел, улыбаясь своей раздражающе спокойной улыбкой. Варя села на кровать — все стулья были вынесены в соседнюю комнату — и сердито сказала:

— Что же вы не могли меня разбудить раньше? Надо ехать!

Филипп стоял перед ней, опустив руки и сутулые плечи. Теперь, в косоворотке и бумажных брюках, должно быть принадлежавших рослому и полному человеку, он ничем не напоминал лесного жителя. Только в узеньких черных глазах его таилось неизъяснимое превосходство, которое всегда бесило Варю. Филипп пожал плечами, как бы удивляясь ее словам.

— Первый день назад надо было спешить, второй день назад надо было бегом бежать, третий день назад надо было птицей лететь, а теперь торопиться некуда — ждать надо, когда мороз по земле пойдет. С ним вместе к Сергею Николаевичу поедем, без мороза туда не дойдешь.

— Ах, да объясни ты как следует! — воскликнула Варя.

— А я как следует объясняю, — сказал Филипп и начал было повторять все снова.

— Довольно, довольно! — крикнула Варя. — Ты только скажи: почему сейчас ехать нельзя?

— Горная вода идет, — невозмутимо ответил Филипп. — Кончится горная вода, мороз ее к горам привяжет, тогда поедем. А если мороза не будет, надо ждать земляной воды, с ней на лодках поедем. А сейчас ни пешему, ни оленному не пройти.

— Выдумки, — строго сказала Варя, хотя у нее похолодело сердце. — Потянуло тебя к теплу, вот и говоришь несуразицу. Мы не можем здесь оставаться, когда там Сергей Николаевич ждет. У него и продукты кончились.

Варя представила, как Сергей, голодный, усталый, отчаявшийся, смотрит на запад, на вершины гор, окружающих Сполох, не покажется ли долгожданный обоз. А ей, его помощнице, его надежде и защите, приходится препираться здесь с Иляшевым, который чуть ли не мнит себя начальником и так поучающе говорит с ней.

Филипп сощурил глаза — Варе показалось, что в них затаилась усмешка, — сказал:

— Сергей Николаевич — ученый человек, огонь без спички зажигать умеет. А теперь с ним Диковинка, так она и без ружья птицу убьет. Вдвоем не пропадут.

Варя вскочила на ноги, выпрямилась, взглянула в глаза Филиппу. Нет, они были спокойны, в них было только утомление. Ему надоело уговаривать ее. Но она уже не могла сдерживаться.

— Больше мы здесь и часу не останемся! Надо ехать немедленно!

— Олешков жалко, — грустно сказал Филипп. — Олешки падут, на чем груз повезем? На себе? Не дотащишь! Тяжело будет.

— Хоть бы на себе, — упрямо сказала Варя и отвернулась, обрывая разговор.

Филипп вздохнул, как будто хотел выразить сомнение в ее способности рассуждать и приказывать. И сейчас же в комнату вошла пожилая женщина, которая вчера встретила Варю.

— Ой, барышня, недобро придумала, — запела она, сильно упирая на «о». — Христина увезла продукты товарищу Нестерову. Филипп верно говорит: вдвоем они не пропадут. А оленей прирежете, как туда доберетесь? Переждать надо два-три дня, гнилой ветер кончился. Теперь опять сиверко ударит. Вон и вороны перестали кричать, и сойка к дереву жмется. Вчера вышла в хлев, корова голову в плечи тянет. Вот-вот мороз ударит. И на реке волна перестает играть, вода тяжелее стала. По всем приметам недолго вам у меня гостевать, пусть олени отдохнут, потом путина станет полегче.

— Ах, оставьте эти приметы, — с раздражением сказала Варя. Обернулась к Филиппу: — Пусть обоз готовят. Через час выедем.

— Первый день назад надо было торопиться, второй день назад надо было бегом бежать, третий день назад — на крыльях лететь. А теперь торопиться нельзя — как олешки по такой сырости пойдут? — пробормотал Филипп. — Стариков слушать надо, от них польза, а гнев да торопливость — плохие советчики.

Варя посмотрела на него. Старик умолк, покачал головой и вышел. Но в дверях пробурчал:

— Плохо, когда девка начальник, хоть двое штанов наденет.

Мария Семеновна, вышедшая за ним, сказала:

— Напрасно не говори. У нее сердце к человеку лежит, она ждать не может: вишь, глаза стали какие беспокойные. Авось и доедете, только посматривайте на белки в горах, чтобы под лавину не попасть. Девушка к жениху едет, это понимать надо. А красавица-то какая, нежная да воздушная, так бы на руках и унес.

— Там Диковинка, ничего плохого с ним не будет, — упрямо сказал Филипп.

— Диковинка ему не сторож. Она человека пожалела, выручила, ей и домой пора. А тут девушка на всю жизнь торопится, ей честь и слава. Твое дело только в исправности ее доставить.

Филипп что-то начал было говорить, но Мария Семеновна сердито перебила:

— И не скажи! Сама знаю, как по любви торопятся.

Филипп хлопнул дверью. Послышался его крик, сопенье и фырканье оленей, свист погонщиков. Марья Семеновна стояла у окна и глядела на улицу. Варя вышла из-за перегордки, подошла к ней и вдруг обняла за плечи. Женщина обернулась, погладила ее по голове, потом заторопилась:

— А ведь ты еще и не завтракала. У меня нынче оладьи испечены, шаньги с творогом, щи сварены. Садись скорее. Да не бойся, красавица, Филипп тебя куда надо довезет — он человек спорый. Если согласился, значит, все будет ладно.

Варя почувствовала себя необычайно хорошо, будто пришла домой, где старая нянюшка выслушивает все ее обиды, приласкает и утешит советом, хотя бы и был тот совет просто отговоркой, потому что где же старой няне знать глубокие обиды девичьего сердца. И Варе даже захотелось пожаловаться старой женщине на ее дочь, вдруг почему-то пересекшую Варину дорогу, будто мало места на земле. Но хотя ей было хорошо и тепло от ласки Марии Семеновны, слова замерли на губах. Вдруг эта теплота показалась опасной. Не так же ли тепла ее неизвестная дочка, не проймет ли она сердце Сергея, как только что мать проняла сердце Вари?

2

В сомнении, которое грызло Варино сердце, была своя закономерность. Женщина, уверенная в своей полной власти над возлюбленным и никогда не ревновавшая, испытывает ревность с удвоенной силой. Как только сомнение проникло в сердце, она теряет все самообладание, которым искренне гордилась прежде, и поступки ее зависят не от силы чувства, а скорее от боли, которую причиняет уязвленное тщеславие.

Представить себе, что у тебя есть соперница, можно только в том случае, если ты признаешь воображаемую соперницу равной себе. Но если все существо твое протестует против подобного равенства, тогда признать наличие соперницы значительно труднее.

И Варя боролась с призраком, достоинства которого для нее были сомнительны, тогда как недостатки явственны. Может быть, она и успокоила бы себя одним лишь перечнем этих воображаемых недостатков, если бы не соболезнующие взгляды подруг, не понять значения которых она не могла.

Однако подлинное испытание ей еще предстояло пережить.

Уже перед домом слышался крик погонщиков, поднимавших животных, уже все вышли из дому, готовясь к продолжению похода, когда Варя, открыв дверь, встретилась с Головлевым. И, едва увидев проницательные глаза буровика, она почувствовала то стеснение, которое раньше всего выдает собственную неправоту.

Головлев вошел один, захлопнув дверь и погасив тот разноголосый шум на улице, который являлся предвестником похода. Он вошел хозяином, а не подчиненным, и Варя вдруг поняла, что от этого человека зависит ее счастье и несчастье. Счастьем было бы — оказаться немедленно возле Сергея, предотвратить то, что могло возникнуть между ним и Христиной, а она чувствовала, что это «что-то» возникнет, если она промедлит. Между тем сам Нестеров передал этому спокойному и равнодушному к ее внезапно утончившимся чувствам человеку все права руководителя, так как не надеялся на нее. Согласиться с этим означало первое поражение, поддаться Головлеву — последнее.

Она могла преодолеть все: равнодушное сопротивление Иляшева; жалостливые взгляды девушек, которые понимали, может быть, значительно больше, чем сама Варя, но сочувствовали ей; вызванное усталостью противоречие рабочих и погонщиков… Но здесь ей надлежало найти такие доводы, которые тронули бы сердце человека, приверженного долгу, понимающего ее состояние и явно не одобряющего это состояние. Она выяснила это мгновенно, едва взглянула на спокойное, обращенное к ней лицо Головлева и на его могучую, чуть согнувшуюся перед нею фигуру, как будто он боялся подавить ее своей мощью.

Она правильно поняла его стремление сделаться меньше, незаметное, как вызов на правдивое объяснение, которого она так страшилась. А между тем парторг ждал ее ответа.

Он заговорил спокойно, вразумительно, как говорят с малыми детьми, стараясь доискаться истинной причины такого неожиданного для всех решения Вари, не допуская и мысли использовать свой служебный и партийный авторитет, — и это было самым неприятным. Если бы он сразу запротестовал, Варя могла бы накричать, расплакаться, наконец, и легче бы добилась своего. Но в той манере, в какой говорил Головлев, трудно было надеяться на обычные женские средства воздействия, потому что она видела перед собой не просто одного из мужчин, работающих в экспедиции, а именно парторга, который имел право задавать ей такие вопросы, которых никогда бы не осмелился задать никто другой.

— Почему вы, Варвара Михайловна, считаете, что мы должны немедленно выступить? — спросил он и сразу же вслед за этим задал другой вопрос, на который она тоже не могла ответить: — Если Иляшев и Мария Семеновна надеются, что с Сергеем Николаевичем ничего не случится, может быть, нам лучше было бы обождать?

Об этом Варя не думала, потому что все существо ее протестовало против любой задержки. Если бы она задумалась над этим, то не смогла бы так строго и взыскательно требовать от других того, что считала исполнением долга, тогда как и сама понимала, что это не так.

Головлев стоял перед ней и ждал, глядя на нее проницательными серыми глазами, в которых не было ни тени смущения, хотя он понимал, что задает вопросы, на которые Меньшиковой трудно ответить. Он просто хотел объяснения, каким бы трудным для Вари оно ни было.

— Мы обязаны помочь Нестерову! — сказала Варя срывающимся голосом. — Что человек сделает там один?

— Но сейчас, когда шурфы заливает вода, мы тоже ничем не поможем ему, — спокойно возразил Головлев. — Лучше подождать.

— У меня болит сердце, — вдруг сказала она.

Это было так неожиданно, что Головлев растерялся. Он ожидал чего угодно — слез, которыми женщина часто прикрывает свои истинные намерения и желания, настойчивых попыток доказать свою правоту, каприза, только не этого очевидного сознания в своей слабости. И Головлев невольно поддался воздействию той беспомощности и боязни, которая прозвучала в этом признании.

Мастер работал с Нестеровым и Меньшиковой давно. Он знал слабости и достоинства каждого из них. В экспедициях, которые уходят иногда на очень долгие сроки в глухие места, нужно иметь много такта и доброжелательства к людям, чтобы заслужить их уважение. За Головлевым давно уже укрепилась добрая слава честного и внимательного к товарищам человека. И всегда было так, что при создании партийной организации, объединявшей на тот или иной срок в единый коллектив разных людей, как складывается каждая экспедиция, — на неопределенный срок, — первым кандидатом выдвигали Головлева, и Головлев привык к тому, что руководимая им партийная группа ведет весь коллектив. На этот раз партгруппа, поддержав Нестерова, выступала против воли администраторов. Головлев считал, что было бы лучше, если бы Меньшикова осталась в городе, предоставив ему и Евлахову доставить подкрепление Нестерову. Но если Меньшикова пожелала пойти с ними сама, она должна была подчиняться коллективу. И вот она выступала против всех.

Он мог еще остановить ее. Но невольно вспомнился ему разговор Суслова с Саламатовым о том, что лес выпрямит ее… То простое и горькое чувство беспокойства, которое она вдруг выразила с такой прямотой, заставило Головлева взглянуть на Меньшикову иначе. До этого она была администратором, отдающим не очень правильное распоряжение, и он шел к ней с намерением во что бы то ни стало опротестовать это распоряжение. Но теперь перед ним была обиженная, страдающая девушка, боящаяся за всю свою дальнейшую судьбу, готовая пойти на любой труд, лишь бы вернуть то, что сама с такой легкомысленной небрежностью выпустила из рук. И он подумал о том, что, может быть, ей еще не поздно догнать это свое уходящее счастье… Как старший товарищ, как более опытный в житейских делах человек, он должен был помочь ей. И Головлев, склонив голову в знак своего согласия, вышел, не спрашивая Варю больше ни о чем.

Помогая выводить обоз, торопя товарищей, Головлев боялся только одного: а не задаст ли кто-нибудь из них ему тот самый вопрос, который он задал Меньшиковой? Ему было бы еще труднее ответить, почему они должны спешить теперь, когда все сроки для спешки прошли. Он притворялся более занятым, нежели был, лишь бы избежать вопросов, которые читал в глазах людей. В то же время он размышлял над тем, как поступил бы в этом случае другой, более, скажем, умный и справедливый человек, но решить не мог: помешала Юля Певцова.

Она вышла навстречу, прихрамывая, в слезах, и встала перед парторгом.

— У меня натерта нога, я не могу идти дальше! Мало ли что захочется Меньшиковой, вы должны считаться и с нами…

Головлев взглянул на девушку с непривычной суровостью. Она притихла и только умоляюще всхлипывала. Он сказал:

— У нас будет еще немало трудностей впереди, Юля. И этот поход будет тоже труден. Тем более что не каждому объяснишь, почему мы должны идти, когда можно наконец отдохнуть. Однако мы должны проникать не только в мысли, но и в сердце человека. Если мы сейчас поможем Меньшиковой, она будет благодарна нам всем, станет поступать осмотрительнее, спокойнее. А если откажем в помощи, она будет считать нас чуть ли не врагами. Может быть, когда-нибудь такая помощь потребуется и тебе, ты ведь тоже не очень сильный человек. Так заслужи ее заранее вниманием к другим. И не приставай к ней, пока она еще слишком слаба, чтобы говорить об этом…

Когда Юля отошла, Головлев посмотрел на ее согнутые плечи и подумал о том, что только так и должен был поступить. Слишком много взаимных обид и недоверия скопилось между ними, следовало стать не только более настойчивым, но и более мягким. Может быть, тогда многое рассеется и то зерно доброго отношения, которое он бросил сегодня, прорастет и даст плоды. Все можно привлечь на пользу делу, даже душевные страдания человека…

И когда Варя вышла к обозу, никто ни о чем не спросил у нее. Девушки даже стали как-то заботливее к ней, Иляшев встал на лыжню рядом с ней, даже самый недовольный из забойщиков — Лукомцев, который громче всех обвинял Варю в предыдущих задержках, и тот сделал веселое лицо, здороваясь с нею, хотя было ясно, что никого не веселит этот путь по мокрой, снежной парме. И Варя чуть не прослезилась снова от этого всеобщего сочувствия, но когда она вспомнила, чем оно вызвано, когда представила Сергея рядом с тою, другой, слезы мгновенно высохли, холодная жестокость появилась в глазах, и Головлев, нечаянно встретившись с ее взглядом, тяжело вздохнул. Ее не успокоить, не смягчить. Только там, на месте, ее сердце, может быть, станет снова мягким и податливым на ласку. И возможно, напрасно он согласился с нею. В таком запальчивом состоянии она может обидеть не только Нестерова, но и его добровольную помощницу — и еще более навредить себе…

Но приказ был уже отдан, обоз тронулся в тяжелый путь, и Варю было уже невозможно остановить. Она торопилась навстречу своей судьбе, только гнала ее не вера в будущее, а злая и бессильная ревность…

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

В конце визита женщина всегда обращается со своим поклонником лучше, чем того желала бы…

Стендаль

1

Странно. Нестеров не жалел теперь о запаздывающем обозе. Он забыл свое нетерпение и иногда даже с грустью думал, что скоро Христина уйдет от него. Первая оленья упряжка на перевале появится как сигнал к ее уходу. И если он взглядывал на перевал, где три одиноких камня были приметой для погонщиков, то лишь для того, чтобы убедиться — сигнала еще нет.

Им овладела жадность к работе. Он готов был работать круглые сутки, благо судьба послала добровольную и очень послушную помощницу. Он снова был не только гостеприимным хозяином, но и рачительным начальником. Ему нравилось приказывать Христине, следить за тем, как она стремилась точно и быстро исполнять самые незначительные поручения. Нравилось ощущать власть над этой строптивой девушкой, по природе своей не склонной подчиняться кому бы то ни было. Однако ему она подчинялась с несвойственным ей смирением, и если иногда и становилась хозяйкой, то касалось это лишь домашних занятии, споров о приметах, охоты, заготовки дров, то есть тех вещей, в суждениях о которых Сергей и сам с удовольствием уступал ей первенство.

Когда к концу пятого дня Христина сказала, что обоз едва ли пройдет до последних апрельских заморозков, Сергей даже обрадовался этому. Но тут же заспорил, что остяки пройдут с обозом при любых обстоятельствах, и даже рассердился на себя за то первое ощущение радости. Для того чтобы как-нибудь освободиться от этого двойственного чувства и в то же время не потерять ту радость, которую доставляло ему присутствие Христины, он предложил девушке остаться на разведке, когда прибудут механизмы, яркими красками описывая труд геолога. Но Христина сказала:

— Если бы мне так научиться уговаривать! А то всю отцовскую работу приходится вести одной. Вы не пойдете ко мне на выучку, Сергей Николаевич?

— Я не шучу, Христина. Осенью вы могли бы поступить в геологоразведочный институт. Я подготовлю вас к испытаниям на второй курс.

— Я и так осенью пойду в институт. Правда, в Лесной. Каждый человек должен учиться делу, которое он любит. Меня и сейчас мои дела ждут, — неожиданно добавила она, не поднимая головы и в упор глядя на огонь.

Сергей молчал. Христина подняла голову, посмотрела на него, сказала:

— Завтра я уйду.

Раньше чем она произнесла эти слова, у него уже были готовы тысячи возражений. Но, еще не начав их высказывать, он знал, что Христина легко опровергнет их, как бы настойчив он ни был. И все-таки заговорил, заранее чувствуя себя побежденным:

— Как вы пойдете, Христина? Вы же сами сказали, что сейчас через реки не перебраться, что в каждом логе вода, с каждой скалы обвал. Подождите до прихода обоза.

Она поглядела странным своим взглядом, в котором уживались и насмешка и грусть, и ответила:

— Это у горожан так: если машина пройдет, значит, и человек проберется. А у нас иначе: где волк пробежит, там и охотнику путь.

— Но какая сейчас в лесу работа?

Она усмехнулась:

— Что вы знаете о лесе? Теперь каждое дерево воскресает — тут-то ему и нужен уход. В этом году будут брать дерево в соку, первый раз в нашем квартале начнется летняя рубка. Пришлют вот таких же незнающих, они мне весь лес погубят. Каждое дерево им надо указать.

Она перешла в наступление. Теперь Сергей был бессилен. Он сказал:

— Что же я тут один буду делать? С вами еще можно было работать. А одному? — Он пожал плечами, давая этим понять всю безнадежность своего положения.

Она с сожалением сказала:

— Да, вам будет очень трудно.

— Останьтесь хоть на один-два дня.

— Зачем?

— Мне надо перевалить через горы, осмотреть примыкающий район. Я постараюсь вернуться завтра же, но не хочется, чтобы здесь дело стояло.

— Хорошо, — просто ответила она.

Утром он собрался в путь. Христина, внимательно выслушивая наставления, как и что делать, собирала ему еду на дорогу. Он все медлил.

— Возвращайтесь засветло, — сказала она, словно напоминая, что пора уходить.

Он взялся за деревянную скобу, вытесанную Христиной. Когда Христина исчезнет, здесь все будет напоминать о ней. Вот эти гладко обтесанные бревна, скамейка, у которой одна ножка короче другой, стол из двух несшитых плах, деревянные спицы, на которые он будет вешать одежду, дверная скоба, за которую ему придется браться по нескольку раз в день. На всем, что имеется здесь, Христина оставит незримую печать своих прикосновений, своей выдумки.

Он оглянулся и встретил внимательный и печальный взгляд Христины. Она смутилась, сказала:

— Будьте осторожны…

Это беспокойство было бальзамом, от которого стало легче на сердце. Он ждал еще каких-то слов, но Христина уже отвернулась, собирая инструмент.

Она проводила его до последнего шурфа. Оглядываясь с горы, он еще долго видел ее возле квадратной насыпи вынутой породы.

До обеда Христина трудилась в шурфе возле глядельца. Она вела себя как добросовестная хозяйка, заботящаяся о том, чтобы по уходе оставить все в полном порядке. Добравшись до каменной подошвы под наносной породой, она очистила ее, срезала и подровняла стенку шурфа. Выбросив землю на поверхность и выбравшись из ямы, она тревожно огляделась. Что-то беспокоило ее в природе, какие-то неясные еще, но опасные изменения.

Она продолжала свое дело. Сложила породу в четырехугольную пирамиду, как учил ее Сергей. Отобрала в мешочки пробу с подошвы пирамиды, из середины и с верхушки. Часам к трем она вернулась в жилье, поставила мешочки с пробой в угол, занялась обедом. Но тревога не покидала ее. Христина часто открывала дверь, смотрела на близкие, ставшие совсем синими от напитавшегося водой снега вершины гор, прислушивалась к тишине, которая словно колебалась от множества неприметных в отдельности шумов.

После обеда она вышла к следующему шурфу.

На половине дороги она услышала очень далекий, но грозный и устрашающий грохот, похожий на продолжительный раскат грома. С волнением увидела, как с северного склона, на который поднялся Сергей, ринулась лавина подтаявшего снега, камней и черной земли. Грохот все приближался; в нем можно было различить отдельные звуки; стон падающих деревьев, удары каменных глыб. Затем все стихло; воздух наполнился влагой, от которой полушубок Христины сразу стал сырым и тяжелым.

Христина вспомнила о незаконченном шурфе возле избушки, который Сергей все откладывал, как самую легкую работу, потому что шурф был почти рядом. Христина пригляделась к нависшим над избушкой скалам. Снеговые шапки их как будто осели со вчерашнего дня.

Она торопливо вернулась к избушке. Начатый у самой подошвы скалы шурф сиротливо чернел среди необычайной голубизны снега. Тревожно оглядевшись и приметив положение нависшей над шурфом и избушкой снеговой шапки, Христина спрыгнула вниз.

В шурфе скапливалась вода от пробившегося сверху горного ключа. Христина отвела русло родника в сторону, чтобы вода не брызгала в глаза. Мокрая глина скоро сменилась дряблой породой темного оттенка. Она рассыпалась на лопате, было трудно выбрасывать ее на поверхность. Меховые сапоги промокли. Но Христина торопилась и, не замечая усталости, пробивалась все глубже.

Она углублялась с такой быстротой, что скоро не смогла выкидывать землю наверх. Пришлось забивать второй уступ. Уже начало темнеть, когда она нащупала каменное основание под рассыпными породами. Выбросить всю землю наверх она уже не могла. По привычке набрала пробу прямо из шурфа и вылезла из него. Прислушалась. Все было тихо.

— Сергей! — крикнула она.

Отозвалось эхо. Где-то громыхнул подтаявший камень. Она торопливо пошла к избушке, с трудом таща инструмент и мешок с пробой.

Сергей еще не вернулся.

Христина была так утомлена, что не могла разогреть ужин. Зажгла приготовленные с обеда дрова, легла на койку и мгновенно уснула.

Среди ночи ее разбудил грохот обвала. Она накинула полушубок и выскочила из жилья.

Небо словно разорвалось над ней. Воздушная волна толкнула ее в кустарник. Поднявшись, Христина увидела снежный вихрь на том месте, где стояла избушка. Гудя, летели камни, сорванные снегом, ударяясь о стволы поверженных и согнутых деревьев. Христина с трудом дышала — столько мелкой колючей пыли носилось в воздухе. Стало холодно, словно обвалы вызвали северный ветер. Водяная пыль, покрывшая одежду, замерзла хрустящей ледяной коркой.

Когда снежный вихрь осел, Христина увидела над охотничьей избушкой мертвую лавину, похожую на шишак шлема сказочного богатыря. Сломанные деревья торчали из нее, словно перья. И она с облегчением подумала о том, что вовремя пришла сюда и предупредила Сергея.

Избушка не пострадала. Прикрывавшие ее сверху сваленные недавно Христиной лесины предохранили жилье от разрушения. Христина пробила ход в избушку, откопала дымовое отверстие и разожгла огонь. Но каждый шорох в лесу заставлял ее вздрагивать и выглядывать наружу. Она беспокоилась не о себе, о Сергее. И это беспокойство было неприятно ей, как будто ставило ее, обычно такую решительную и непокорную, в полную зависимость от этого постороннего человека.

Выглянув вот так, — в который уже раз! — она вдруг с ожесточением подумала о том, что не привязана же ее душа к этой разведке, и окончательно решила: «Завтра же уйду!» А через секунду поправилась: «Завтра, как только он вернется!»

2

С утра она занялась работой. Мысли о том, что пора покинуть эту опасную для нее долину, рассеялись, ей захотелось сделать сюрприз Сергею, окончив всю работу по промывке образцов с последних шурфов к его приходу. Неумело, но очень тщательно подражала она приемам геолога, отмывая мелкий песок и мутные осадки глины, выбирая гальку. Названия камней она не знала, но отмывавшиеся из этой смеси мелкие камешки иногда были необычайно красивы, и она радовалась каждой такой находке с простодушием и веселостью ребенка. Пусть это ничего не стоящие осколки горного хрусталя или кристалл кварца лежит на ее ладони, все равно, она добыты ее руками и очень красивы.

Она заканчивала промывку последнего мешка, и вдруг ей попался необычайный камешек — октаэдр, так называл эти камни Сергей, с выпуклыми гранями, прозрачный, как вода. Христина выпрямилась, провела рукой по лицу, рассмеялась. Неужели это алмаз?

Она уронила камень в галечник, перемешала всю пробу. Он отличался от всех других. Вот подарок для Сергея!

Она вышла из жилья, будто торопилась ему навстречу. В глаза ударило солнце, уже опускавшееся к горам. И со стороны этого солнца, с запада, с перевала, послышался крик погонщиков, становившийся все явственнее и громче:

— Ойе-эй, олешки бегут!

— Ойе-эй, кончилась путина!

— Ойе-эй, встречайте гостей!

— Ойе-эй, очаг разжигайте!

Христина вздрогнула и застыла в молчаливом ожидании: радость идет к ней или несчастье?..

— Серге-ей! — зазвучал на перевале звонкий женский голос.

Христина повернулась и медленно пошла в домик. Вошла в комнату, где ей не жить больше, прислонилась к косяку и широко распахнула дверь.

Ворвался ветер, шевельнул волосы Христины. Она внимательно смотрела на подходивший обоз. Отметила, как истощены олени, нарты почти пустые, — должно быть, погонщики оставили много железа в тайге. Она не знала, что их гонит азарт вот этой светловолосой женщины, которая проходит мимо нее в дом, проходит хозяйкой, мельком взглянув на стоящую возле двери Христину.

— Вы Христина? Да? — спросила Варя.

— Да.

— Где Сергей Николаевич?

— Ушел в горы.

— Когда он вернется?

— Сегодня.

— Почему здесь так холодно? — словно перебивая себя, сказала Варя и позвала: — Филипп! Филипп! — Снова неодобрительно взглянула на Христину, сказала: — Так вы и есть лесничиха?

— Нет, я техник-лесовод, — спокойно ответила девушка.

Вошел Иляшев. Он окинул сухим взглядом комнату, повернулся и вышел. Пусть они говорят, пусть выскажут все, что затрудняет дыхание и тревожит сердце. Так же молчаливо вернулся с дровами, положил в очаг и разжег. Уходя, он ободряюще взглянул на Христину. Она улыбнулась в ответ на этот взгляд.

Остяки за дверью переговаривались на протяжном лесном языке, в котором слышался шум ветра, заблудившегося в вершинах сосен, птичий щебет, звучание текущей воды. Они распрягали олешков, разводили костры, собирались готовить ужин.

Христина молча надела полушубок. Перекинув через плечо ружье, оглядела комнату внимательным взглядом, будто искала, не забыла ли что, но больше ничего не взяла. Варя смотрела на нее с недоумением. Вдруг поняла, что она уходит, уходит совсем. На лице Вари выразились и радость и испуг. Она быстро сказала:

— Куда вы?

— Домой.

— Почему?

— Время идти, — улыбнулась Христина.

— Но скоро стемнеет, куда вы пойдете? Останьтесь, сейчас будет готов ужин. Филипп! Филипп!

Снова вошел Филипп, как будто он все время стоял за дверью. Окинул их внимательным взглядом, усмехнулся неприметно, так, чтобы одна Христина заметила эту усмешку, говорившую: что с ней поделаешь, она всегда такая — она не умеет жить, не обижая людей. Она пришла из города, где каждый торопится, толкает локтем соседа. Где же ей понять, что в лесу мало людей, надо беречь их, помогать им, — нельзя терять человека в лесу.

Все это прочла Христина в его усмешке и ответила таким же неуловимым понимающим взглядом.

— Как ужин, Филипп? — спросила Варя. И скороговоркой, с оттенком сожаления, пояснила: — Видите, Христина уходит. Надо покормить ее. Здесь ничего нет. — Осуждающе оглядела пустые полки, стол, посуду, которую Христина оставила на столе, занявшись промывкой.

— А Диковинку и лес прокормит, — сказал Филипп. — Пойдем, девушка. Мария Семеновна тебе подорожников прислала. Давно уже ждет.

Христина прошла вперед, подала руку Варе:

— Прощайте! Я тут промыла последние пробы…

Варя перебила ее, словно только что вспомнила главное:

— Но я даже не заплатила вам!

— За что?

— А как же, — оживленно заговорила Варя. — Вы привезли продукты, работали здесь, заботились о Сергее Николаевиче…

Филипп опустил тяжелую руку на плечо Христины, подтолкнул ее к двери. Варя слышала, как он, уже выйдя, сказал:

— Ай, Диковинка, на малых да на глупых не сердятся…

Варя уронила руку и стиснула зубы. Скрипнул снег под лыжами Христины.

Переждав несколько минут, Варя вышла из домика. Не скрывая торжества, прошла она мимо Филиппа как хозяйка. Выбрала одну из тропинок и пошла наугад, оглядывая бесприютную пустыню, в которой следы людей и их работа выглядели робко и беспомощно. Хаотическое нагромождение обвалов испугало ее. Она дошла до крайнего шурфа и заторопилась к людям.

Но и здесь ничто не обрадовало ее. Сбросив с плеч вещевой мешок, мимо Вари пробежал Лукомцев, громко крича:

— Христина Харитоновна, куда вы, вернитесь!

Варя невольно остановилась среди мшистых сосен, спрятанная их тенями, затемнившими снег. Ей хотелось, чтобы Христина не откликнулась, чтобы она была уже далеко, но та отозвалась Лукомцеву чистым грудным голосом, в котором не было ни обиды, ни боязни.

— Здравствуйте, Христина Харитоновна! — обрадованно сказал Лукомцев, сжимая тонкую руку девушки обеими своими руками. Он был немного хмелен, — должно быть, едва ступив на место, он по этому случаю выпил свой дорожный паек. Глаза его блестели, говорил он гордо и медленно. — Зачем уходите, Христина Харитоновна? — с сожалением воскликнул он. — Тут у нас такое теперь сражение начнется, что мы на весь мир прогремим!

— Я ведь славой не интересуюсь, — дружелюбно и весело ответила девушка. — В лесу она ни к чему…

— С моей женой познакомьтесь! — упрямо удерживал ее Лукомцев. — Даша, Даша! — позвал он.

Варя услышала, как рядом зашуршали кусты, и из них выступила Даша. Варя невольно подумала, что Даша, как и она сама, так же ревниво подглядывала за теми двумя, что стояли на солнце, ничего и никого не смущаясь, — оба сильные, упрямые, смелые. А вот они — Даша и Варя, подглядывающие из кустов за теми двумя, так же ли чисты и спокойны? Она с горечью посмотрела на Дашу. Молодая жена Лукомцева подходила как-то неловко, склонив голову, словно ей трудно было посмотреть в глаза Христине. Андрей восхищенно сказал:

— Даша, знакомься, это Христина Харитоновна.

— Слышала, слышала, — не своим, каким-то брюзгливым и ломким голосом сказала Даша, протягивая руку и тут же отняв ее. И с нескрываемым упреком, будто Христина была перед нею виновата, добавила: — Вы уж извините, я сяду. Ногу стерла, вас догонявши! — Она присела на пенек и принялась переобуваться, как бы не обращая внимания ни на Христину, ни на мужа, но все время поглядывая на них исподлобья.

Христина мягко сказала:

— Желаю вам удачи, Даша. Других я не знаю, а Андрей не напрасно сюда пришел. Он счастливый открыватель…

Лукомцев расцвел, будто его одарили неразменным рублем. Он картинно сбил шапку на затылок, выпрямился, гордо сказал:

— Нас, Лукомцевых, вся парма знает. Отец не один прииск открыл. Да и я добьюсь того, что буду на карте помянут!

Даша, поднявшись, строго сказала:

— Не задерживай, Андрей, видишь, товарищ Лунина торопится.

Лукомцев засуетился, снова пожал Христине руку, заговорил быстро-быстро, словно боясь, что не успеет сказать все, что лежит у него на сердце:

— Мир доро́гой, Христина Харитоновна! По коврам бы вам ходить, а вы все по лесу да по лесу. И когда только сердце у вас успокоится!

— Вы свое берегите, Андрей, — улыбнулась Христина. — Большое оно у вас, и двери в него настежь. Как бы тепло не выстудили. — Она помахала рукой и пошла, легко неся свой мешок, лыжи и ружье… Лукомцев растерянно почесал затылок, обернулся к Даше:

— О чем это она?

— О твоей пустоте! — сердито сказала Даша. — И как только не совестно! При мне да перед нею ковром разостлался! А если бы меня не было? Наверно бы, в ножки поклонился?

— О чем ты, опомнись! Она — высокий человек. Я же ей не пара…

— Выходит, это я тебе пара?

— Ты? Ты мне по росту.

— Ах, по росту? — Она уничтожающе взглянула на Андрея и пошла, высоко вскинув свою светловолосую голову, с которой упал платок.

Лукомцев остался один, бормоча:

— Говорил мне отец: «Не бери на дело женщину, на нож напорешься!»

Варя, которой было смешно и досадно смотреть на эту сцену ревности, выглядевшую карикатурой на то, что переживала она сама, вышла из своего укрытия и прошла мимо Лукомцева. Последние его слова странно отозвались в ее сердце. Она приостановилась, спросила:

— Как это — на нож?

Лукомцев грустно ответил:

— А так. Девятым ребром. Подобру это никогда не кончается! — И столько старого приискательского убеждения было в его словах, что Варя невольно передернула плечами.

Лукомцев, пригнувшись, будто сразу утратил все силы, прошел к тому месту, где разгружался обоз, а она медленно пошла к избушке.

Положительно, эта лесничиха околдовала всех.

И едва она подумала еще раз о Христине, как выбежала Юля Певцова, крича:

— Христина Харитоновна! Христина Харитоновна, вас парторг зовет!

Варя недовольно спросила:

— Зачем он ее зовет?

Юля, пробегая мимо, ответила:

— Надо договориться о снабжении. А правда, она занятная девушка? — и, не дождавшись ответа, побежала дальше.

Варя медленно вошла в избушку.

Обо всем этом с Христиной надлежало договориться ей самой. Очевидно, Головлев опять понял, какие чувства возбуждает в ней встреча с лесничихой, если захотел избавить ее от неловкого чувства унижения, которое она испытала, встретясь с нею. Прислонившись к косяку дверей, глядя на медленно разгоравшийся огонь в камельке, застилавший дымом помещение, ощущая неприятную связанность всех движений от мокрой одежды, от которой клубился пар, Варя еще раз услышала шаги Христины, затем голоса ее и Головлева. Парторг давал Христине последний наказ:

— Скажите Марии Семеновне, Христина, что с мукой нам тут некогда возиться, пусть насушит сухарей. Иляшев придет за ними через три дня. Наряд я оставил на кордоне…

— Хорошо, хорошо, — бесстрастным, как будто заледеневшим голосом ответила Христина, и Варя с недоброй усмешкой отметила, что ей, видно, тоже нелегко разговаривать о делах.

Заскрипел снег под лыжами, послышался уже издалека голос Головлева: «Счастливого пути!» Потом восторженный возглас Юли: «Какая девушка, товарищ Головлев! Недаром ее называют Хозяйкой леса!» — и одобрительный ответ парторга: «Да, на нее можно положиться и в труде и в дружбе». И все смолкло.

И Варя невольно подумала: «А на меня? Можно ли положиться на меня?»

Ей вдруг стало зябко самой от этого вопроса. Она пошевелила огонь в камельке. Дым постепенно вытянуло, теперь он стоял столбом над камельком и уходил в самодельную трубу. Стало теплее и в комнате и на сердце.

Издалека послышался голос Нестерова. Она торопливо вышла из избушки, чтобы первой встретить его, и услышала, как он нетерпеливо зовет:

— Христина!

К избушке с безразличным видом подошла Даша. Варе показалось, что она ослышалась, что Нестеров крикнул другое. Она неловко сказала:

— Кажется, Сергей Николаевич идет?

Даша взглянула на нее. Глаза у Даши были злые, умудренные каким-то неизвестным Варе, но большим опытом, и по тому неожиданному и непонятному страданию, которое отражалось в них, тогда как лицо оставалось спокойным, Варя поняла, что эта вот глубина и умудренность и отличает Дашу-женщину от Даши-девушки, веселой, иногда легкомысленной, но всегда простушки. Даша с кажущимся равнодушием сказала:

— Да, Сергей Николаевич Христину кличет. Вот черт, совсем сапоги пробились. — И тем же тоном: — Как она вам понравилась, Варя? — И так как Варя молчала, ответила сама: — Опасная девчонка!

Это прозвучало как приглашение к совместному отпору, будто Даша хотела защищать свои права на Лукомцева рядом с Варей, которой необходимо защищать права на Сергея. К ним подошли Головлев, Евлахов, рабочие, погонщики. Они стояли кружком, ожидая, когда появится Нестеров. И Варя в душе поблагодарила их за то, что они помешали Даше продолжать этот тяжелый для нее разговор. Но она уже не могла с прежней простотой и добродушием относиться к этой девушке, которая вдруг показала ей совсем другую душу — ревнивую, жаждущую власти, непокорную, душу женщины, долго дремавшую и вдруг пробудившуюся. Неужели Варе тоже предстоит испытать все это? А может быть, именно это она и испытывает теперь, узнав о существовании Христины?

Сергей вбежал в круг погонщиков. Не снимая лыж, он неловко расцеловался с Головлевым, потом протянул руки Варе, Столько радости было в этом его движении, столько света в его обращенном к ней взгляде, что она забыла все свои подозрения. Нетерпеливо срывая крепления с башмаков, он все говорил торопливым, счастливым голосом:

— Вы приехали! Добрались! Как я рад, Варя, что ты здесь! А что Саламатов? Что Палехов?

Всем хотелось рассказывать ему подробности, поэтому каждый перебивал другого, и началась та веселая суматоха восклицаний и обрывочных сведений, которая создает иной раз более полную картину, чем подробный рассказ, потому что сердце подсказывает самые значащие слова.

Но вот он обнял Варю за плечи и ввел в жилье продолжая все так же торопливо расспрашивать:

— И рентген привезли? И мотор есть? — Вдруг оглянулся удивленно и, не слушая ответов Вари, спросил: — А где же Христина?

— Ушла, — ответила Варя. И бессильно солгала: — Мать просила ее вернуться домой.

Она с возрастающей ревностью прислушивалась к оттенкам его голоса. Он оживленно сказал:

— А я хотел похвастать. Два дня я бродил в горах и теперь знаю точно: верховья древней реки были здесь! Алмазы должны находиться в отложениях этой древней долины.

Он наклонился над оставленными Христиной пробами, перебрал камни, рассыпал их между пальцами и вдруг закричал:

— Видишь, видишь, вот он — алмаз!

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Увы, это было!

Д. Свифт

1

Христина ушла.

Но алмаз, добытый ее руками, остался. Он служил напоминанием, он торопил Сергея, он беспокоил Варю, потому что ей казалось, будто, разговаривая с ней, Сергей обращается к Христине за советом и помощью.

Лагерь жил шумно и торопливо. В гуле голосов, в журчании воды на промывальных станках, в скрипе коробов, в которых подвозили породу, — во всем многообразном звучании труда отсутствие Христины было незаметно. Но едва наступал вечор и прекращались работы, Сергей снова вспоминал ее, вовсе не желая обижать Варю. Он оговаривался именем Христины, вспоминая шурф у глядельца, на который возлагал великие надежды. Или заговаривал о пробах, добытых вместе с Христиной, и просил Варю проверить их в первую очередь.

Замечая, как бледнеет Варя при имени Христины, он терялся и умолкал, но его молчание только сильнее сердило Варю.

У нее не было смелости спросить, чем Христина, дикая, как ей думалось, лесная птица, приманила Сергея. И все чаще она задумывалась о том, что все в этом лесу, в горах будет напоминать ему о Христине и никогда им не будет покоя. Одно спасение виделось ей: как можно скорее закончить работу и увезти отсюда Сергея.

В течение целого месяца, пока шла промывка проб из шурфов, начатых еще вместе с Христиной, Сергей видел Варю только урывками, когда она, обычно поздно вечером, приходила сообщить о результатах рентгеновской проверки. Наступила весна, потом начали подсыхать болота, становилось все жарче, а они и не замечали этого движения времени, его примет. Возвращаясь с работы, Сергей слышал только стрекотание мотора в палатке, раскинутой рядом с его избушкой. Этот рокот напоминал биение сердца, да, впрочем, мотор и был сердцем разведки. И Сергей с благодарностью думал о том, какими трудами и лишениями оплатила Варя свою веру в удачу, доставляя в парму механизмы.

Мотор давал энергию, при помощи которой работал рентгеновский аппарат для просмотра проб. До глубокой ночи Варя сидела за аппаратом вместе с коллекторами, рассматривая в три пары глаз тысячи камешков, добытых на вашгердах и грохотах, ища голубого свечения алмаза, которое прорежется среди множества разнообразных несветящихся галек, крупинок. Она приходила с воспаленными от напряжения глазами, утомленная, побледневшая, когда Сергей уже ложился спать. Заходила на минуту доложить о результатах и снова возвращалась к себе.

Они жили только поиском. Филипп уехал собирать брошенные во время похода грузы. Нестеров руководил работами по разведке. Тимох и его возчики отвозили породу на вашгерды.

Уже ожили комары: приближалось лето. Никакие накомарники и дымокуры не спасали людей и животных от крылатых мучителей. Люди ходили с опухшими лицами, носили с собой комья мягкой глины, из которой лепили маски, обмазывали руки, но глина трескалась и опадала, и на коже мгновенно возникали волдыри. Даже Филипп, самый выносливый из всех, почернел и высох. Тимох бродил за измученными олешками. В эту пору оленей перегоняли на горные пастбища, а здесь, в долине, кожа животных покрылась гноящимися свищами. Животные исхудали, шерсть на них свалялась.

Самое страшное в работе было то, что она только изредка манила удачей, а потом начинались мучения над пустой породой, которые, все труднее становилось выносить.

В один из самых трудных вечеров, когда нечем было дышать — столько гнуса вилось серыми облаками над всем живым в долине, — Тимох сказал:

— Еще три дня — олешки издохнут. На чем породу повезем?

— Носить будем! — ответил Сергей.

Тимох вздохнул и отошел. Он не понимал этого человека. Ничто не привязывало его к парме, к болоту, к сырой земле, от которой в теле начинает петь огневица, сохнут кости и вздуваются жилы, — ожидай, когда придет смерть. Других Тимох понимал. Начальница ждет, когда Нестеров устанет; тогда она увезет его. Филипп в разъезде; у него олешки иной день на горе отдохнут, иной день ищут в долине целебные травы. А что делать ему, когда падет последняя животина? Нет, он не мог понять Нестерова и боялся заговорить с ним.

А Нестеров жил так, будто не одна, а десять жизней были в его распоряжении. Иногда он думал, что на фронте не было так трудно. Там была опасность смерти, постоянная и почти привычная, но там он распоряжался жизнями людей, знавших, что надо поступать именно так, как приказывает командир. Здесь же он не мог преодолеть постоянного сопротивления, которое возникает из недоверия.

Раз в три дня Нестеров разговаривает с Красногорском через радиостанцию, привезенную Варей. Он не посвящал Саламатова в свои неудачи и переживания, да секретарь и сам понимал, что жизнь таежников стала трудной.

— Ничего нового, — говорил Нестеров и спрашивал о положении на фронте.

— Без перемен, — отвечал Саламатов. Иногда он сообщал о каком-нибудь событии в Красногорске. Так они узнали, что на руднике Сердце-камень Суслов выработал открытую им жилу и никак не может найти новую. Это известие огорчило всех. Лукомцев даже высказал подозрение, что в экспедиции работает человек с «дурным глазом», от которого минералы прячутся. Это было старое поверье приискателей, и Нестеров не мог разубедить Андрея.

В конце мая Иляшев доставил последнюю партию груза. В этот день Тимох зарезал своих оленей. Он ни у кого не спросил разрешения, но когда Нестеров увидел ободранные туши, покрытые синей болонью — Тимох снял шкуры, чтобы хоть они не пропали, — увидел багровые язвы свищей, разрушенную мускулатуру, он вдруг представил себе, что и люди могут погибнуть от болотного воздуха, от летнего зноя.

И он впервые заторопился с окончанием разведки, перейдя на выборочные участки, словно и сам устал ловить неверную удачу.

В начале июня Сергей взял с собой трех рабочих и Иляшева с его оленями, перебрался в юго-восточный угол долины, за двенадцать километров от базы. Варю он оставил хозяйкой на главной базе. Он решил вести поиск в двух направлениях.

Раз в три дня приезжал Иляшев, привозил намытые на участке пробы. Варя проверяла их и посылала коротенькую записку Сергею, в которой всегда было безнадежное слово «нет».

Она уже заканчивала на главной базе проверку всех намеченных Сергеем точек. Почти месяц она не видела Сергея, и эта разлука даже успокоила ее.

Спокойствие ее совсем не соответствовало положению дела. Чем больше озлоблялись люди, измученные бессмысленной работой, тем веселее становилась она. В эти дни Варя много раз радировала в Красногорск, даже связалась с областью и Палеховым, сообщив свое окончательное мнение о месторождении.

В середине недели приехал Иляшев. Варя задержала его, проверила образцы, затем написала Сергею, чтобы к воскресенью он вышел со всеми рабочими на базу. Ей нужно посоветоваться с ним, а рабочие вполне заслужили отдых. Письмо было ласковое, утешительное. В нем не было даже обязательного жесткого слова «нет». И Сергей решил, что где-то засветилась удача.

Он пришел с участка поздно. Варя уже спала. Он не стал ее будить и прошел к себе.

Утром был праздничный завтрак. Сергей с некоторым неудовольствием упрекнул Варю за расточительство. Она израсходовала часть таких продуктов, которые давно уже берегли: сахар, консервы, сушеные фрукты. Но Варя только улыбнулась в ответ.

После завтрака они пошли к шурфам.

Варя шла рядом с Сергеем. Ему нравилось ощущать прикосновение ее плеча, видеть разметанные ветром волосы, но в то же время было жаль ее: так она похудела за это время, так глубоко запали глаза, такими огромными и усталыми сделались они.

Даже короткая разлука обострила ощущение близости и жалости к ней. Внимательно рассматривал он леса, закутанные зеленым туманом, словно впервые увидел, что уже лето, что мир красив, что Варя рядом с ним. Нетерпение, с которым он ждал обещанного разговора, постепенно улеглось: он вновь обрел способность видеть. От пряного воздуха и тепла внезапно ослабело все тело. Он опустился на землю.

Варя присела рядом, подобрав платье и сбрасывая хлопотливых муравьев с чулок. Муравьи спешили длинными шеренгами по своим тропкам, с недоумением останавливаясь перед неожиданным препятствием. Все кругом было прекрасно, величественно, полно запахов и красок. Острота ощущений возрастала по мере того, как замечались детали, от самых мелких, вроде сверкания желтых надкрылий на спине муравья и пьяного запаха муравьиной кислоты, которой воинственные солдаты муравейника пытались прогнать неожиданного врага, к более крупным — как блеск стволов деревьев, словно покрытых японским лаком, как солнечное марево над скалами, как облака, каждое из которых имело неповторимый цвет и форму, внезапно меняющиеся, никогда не остающиеся неподвижными, будто в них и заключена изменчивая душа мира.

Сергей обернулся к Варе, ища ту добрую улыбку, какая — он знал — блуждала сейчас на ее лице. Обернулся и ничего не понял — таким холодным было это лицо.

Варя смотрела на него с выражением гордого превосходства, как будто он совершил что-то недостойное, о чем она знала и готова была сказать.

Он вдруг почувствовал жестокую неуверенность: «А может быть, я действительно в чем-то виноват? Вот сейчас я вспомню, повинюсь перед ней, и все будет по-прежнему!» Но ничего не мог вспомнить.

Выражение ее лица изменилось, стало спокойнее. Она сказала сухо и бесстрастно:

— Пора возвращаться в Красногорск.

— Что ты говоришь!

— Палехов выезжает сюда из Красногорска, чтобы закрыть разведочные работы. — Хотя она говорила о несчастье, она не могла удержать в себе злой радости, что все случилось так, как она давным-давно предполагала, как говорили научные авторитеты, как предсказывал Палехов, неоднократно осмеянный Сергеем. И, поймав себя на том, что в голосе ее прозвучала радость, она взглянула на Сергея.

Сергей медленно поднимался, еще опираясь на ее плечо. Вдруг отнял руку, дыша тяжело и часто. Он не злился, не кричал, не топал ногами; он только смотрел потускневшими глазами вокруг.

Он сделал шаг, другой, уже забыв о Варе, видя только разрушение своих надежд. Варя крикнула:

— Сергей!

Он не откликнулся. Он шел к скалам, где она только вчера взяла последние пробы, окончательно доказавшие, что Сергей ошибся. Алмазов не было! Случайные находки были столь незначительны, что Сергей и сам должен был давно уяснить полную безнадежность поисков. «Работы бесперспективны!» — вот слова, которые давали ей право на жестокость.

Сергей уходил сквозь зеленый дым зарослей. Вот еще раз мелькнула его широкая спина и скрылась.

Он слышал ее звонкий, почти спокойный голос, но все его существо протестовало против ответа. Он должен остаться один.

Речная вода утешала его, деревья беседовали с ним, травы шептали какие-то ласковые слова. И вдруг он подумал, как много потерял после ухода Христины. Она могла понять речь воды и деревьев и перевести на человеческий язык эти слова утешения.

Унылые следы поражения видел он на каждом шагу. Он не мог сказать, что Варя сражалась недостаточно упорно. Все шурфы были пробиты, порода вывезена на вашгерды. Варя хотела победы. В чем же была ошибка, допущенная им?

Задыхаясь от неожиданной усталости, навалившейся на него словно гора, Сергей остановился перед глядельцем, будто хотел заглянуть через него в тайное тайных. Безучастный камень, срезанный наискось силами природы, по-прежнему являл образец устойчивого покоя. Можно было отчетливо видеть все земные наслоения миллионов лет, прочесть историю планеты. В этом зеркале должна была отразиться истина. Просто Сергей не мог разглядеть ее. Нашла же Христина здесь алмаз!

Опустив глаза, как будто пытаясь увидеть скрытый под землей клад, шел Нестеров вдоль реки, мучимый неотступным видением алмазов. Река вымыла их, она и должна была указать следы месторождения. И он переходил от шурфа к шурфу, останавливался, рылся в отвалах, будто можно было среди тонн земли разыскать на ощупь кристаллы, измеряемые каратами.

Когда он вернулся в избушку, Варя испуганно вскрикнула — так изменился он за эти несколько часов. Он устало опустился на койку. Варя подошла к нему, положила руку на плечо.

— Скоро мы уйдем, и ты никогда не вспомнишь о неудаче.

— Да, ты уйдешь. Прости, что я доставил тебе столько огорчений. Я останусь до осени.

— Я все понимаю, — вдруг сказала она злым голосом. — Ты хочешь остаться ради этой Христины!

Он встал и, не отвечая, подошел к радиостанции, включил ее. Лампы вспыхнули неярким накалом. Скоро откликнулся Красногорск. Варя стояла у двери, слушая его радиограмму:

«Саламатову. Необходимо продолжать поиски. Считаю, что оборудование надо также оставить, пока есть надежда на открытие месторождения. В случае противодействия со стороны треста, попробуй снестись с Бушуевым. Жду твоей помощи. Нестеров».

— И ты думаешь, он поверит?

— Да, — спокойно ответил Нестеров, — он был солдатом и знает, как трудно побеждать.

— Нет, не поверит, — сказала Варя. — Я передала ему все о причинах неудачи.

Она не могла больше сдерживаться; ей хотелось унизить его, оскорбить самыми жестокими словами. Но, взглянув на него, она увидела спокойную, немного мечтательную улыбку, которую никогда не любила, потому что, когда он так улыбался, ей казалось, что он находится за тридевять земель от нее.

— Что же ты молчишь?

— Я вижу реку, которая размыла древние алмазоносные отложения. Это совсем не Ним. Это другая река, давно высохшая, — спокойно ответил он. — Мне надо найти реку, из которой пили бронтозавры. В ней и лежат алмазы.

— Ты сам не веришь тому, что говоришь, — зло сказала она. — Это только самоутешение, и не очень умное…

Он словно не слышал ее резких слов. Глаза его были устремлены на карту. Он тяжело вздохнул и заговорил, словно для себя:

— Видишь ли, Варя, мне давно хотелось рассказать тебе сказку, которую я видел здесь наяву в мой первый приход. Среди гранитных скал и выходов базальта — самых старых пород земли — я нашел известняк с отпечатками каких-то странных не то растений, не то костей. Помнишь, я привез их и показывал тебе. Потом я узнал — это были панцирные кости стегозавров, древнейших обитателей земли. Но как могли жить здесь эти странные животные-танки, покрытые тяжелой броней из костяных пластинок, двигавшиеся медленно и неуклюже, если здесь не было реки? И тогда я впервые увидел эту реку. Она текла в черных дунитовых горах. Странные животные бродили по берегам этой реки и пили ее воду, и алмазы лежали под их ногами. Эта река текла здесь, и, может быть, русло ее под нашими ногами…

— Это только сказки. — устало сказала Варя, — а нам нужны точные данные.

— Они тоже есть! Но надо верить и сказке! Ты же геолог! Пойми, что в нашем деле творчество, предчувствие и вера нужны не меньше, чем научные выкладки. Палехову никогда не найти алмазов. Он верит в некую отвлеченную науку, но не верит в человека…

— Оставь Палехова в покое! Я жалею, что сразу не послушалась его.

— Что ты говоришь, опомнись!

— Да, да, да!

Он покачал головой и отвернулся.

Она заметила, что Сергей опять не отрываясь смотрит на карту района разведки. Он смотрел так пристально, словно и в самом деле видел не только штрихи и линии, но и те образы, о которых говорил. Бронтозавры шли к водопою, волосатые мамонты, качая длинными хоботами и оглушительно трубя, выходили из лесных зарослей к неизвестной древней реке и бродили по берегу. Они видели эту тайную реку, вымывшую алмазы.

Варя вышла, хлопнув дверью.

Внезапно запищал приемник на столе. Сергей бросился к ному. Красногорск усиленно искал его. Он едва успел дать позывные. Передавали радиограмму Саламатова.

«Отправь лишних людей. Постараюсь отстоять твое дело. Поздравляю с большой радостью: наши войска перешли в наступление… Орел… Белгород…» — с трудом ловил Сергей. Послышался разряд, что-то захрипело в приемнике, все кончилось. Но Сергей уже не думал об этом. Он выбежал из палатки, закричал:

— Варя, Варя, наши войска перешли в наступление! Взяты Орел и Белгород!

— Спасибо, — сухо ответила она, не выходя к нему. — Пора спать, завтра у меня много дела.

Он не обратил внимания на ее вызывающий тон. Ему только хотелось разделить с кем-нибудь радость. От костра поднялся Иляшев. Сергей подошел к нему, чтобы рассказать о радиограмме.

2

Варя не хотела скрыть ожидаемый приезд Палехова на разведки. Результаты этого сказались на другой же день. Людьми овладело давно сдерживаемое и теперь проявившееся в полной мере чувство усталости и безразличия, как будто разведки уже были прекращены, и все ждали только отъезда. Головлев и Евлахов еще поддерживали дисциплину среди забойщиков, и те продолжали бить шурфы, но это были последние остатки мужества, на смену которому, казалось, вот-вот хлынет безнадежность и все рабочие бросят свои инструменты, чтобы начать укладывать пожитки. Девушки так и поступили. Даша еще сидела у бесконечной ленты рентгена, продолжая просвечивать непрерывно сыпавшуюся из бункера гальку, а Юля, которая должна была контролировать просмотр, и Варя, отвечавшая за всю работу аппарата, ушли в палатку и устроили стирку среди дня. Погонщики увидели, что геологи — а в их понятии все те, кто управлял сложными механизмами, были геологами — не работают, и сами стали придерживать подвозку, надолго отгоняя оленей к водопою, к пастбищу. Кое-кто ухитрился выпить и теперь слонялся меж палатками. Где-то играл баян Лукомцева.

Нестеров ничего не мог сделать. Казалось, у него из рук выпали вожжи и конь, не чуя управляющей руки, несется по косогору, норовя опрокинуть воз. Так как, кроме Нестерова и Головлева, никто не желал следить за дисциплиной, то нарушения стали обычными. С утра люди еще работали, а после обеда разбредались кто куда, и Нестеров никого не мог найти, чтобы перебросить промытый концентрат к рентгену. Ему приходилось самому брать оленей и везти ящики.

Однажды утром Головлев пришел к начальнику до начала работ. Посмотрев на хмурое его лицо, на согнутые плечи, Нестеров насторожился.

— Это что же получается, Сергей Николаевич? В святцы не глядим, душа сама праздник знает? Так, что ли? — спросил парторг.

— Люди устали, Артемий Иванович.

— Так-то так, да только кто вперед не бежит, тот никогда и не догонит. Я бы на вашем месте вышел сейчас к ребятам, сказал им два слова сладких да десять горьких. У кого совесть есть, тот сам прислушается, а у кого нет, ну, того и заставить можно!

— А если Палехов закроет разведку? — вдруг спросил Нестеров.

Тот подумал, пожал плечами:

— Коли воевать, я думаю, Сергей Николаевич, так не горевать, а если горевать, так не стоило и воевать.

Это иносказание, которое так точно выражало те мысли, что владели сейчас Нестеровым, вдруг придало ему бодрости.

— А вы меня поддержите?

— Что ж я? Вас люди поддержат, а один я или вы весь воз не вывезем. Пошли! — И направился собирать людей.

Нестеров, захватив карту участка работ, вышел следом.

Этот день работали хорошо. Даже Варя тщательно исполняла все приказания Сергея, ничем не показывая своего несогласия. Только по ее непокорному взгляду, который изредка перехватывал Нестеров, он понимал, что она даже рада его поражению, которого теперь уже не избежать. И в то же время говорила она с показным смирением, как будто хотела напомнить: «Мы сделали все, что можно, но ты обязан понять — пора сдаваться!»

В конце концов эта отравленная жалость стала ему противна. Он старался избегать встреч с Варей. Исподволь он опрашивал своих работников, кто из них согласится остаться, если ему удастся отсрочить закрытие разведки.

Больше всего он надеялся на Лукомцева. Но когда он спросил у Андрея об этом, тот вдруг нахмурился, глянул такими холодными глазами, что на Нестерова сразу повеяло зимой.

— С Дашей посоветуюсь, — только и сказал он.

И Нестеров понял, что они с женой уйдут.

Евлахов, во всем поддерживавший Головлева, ответил утвердительно. — он останется. Останутся и ребята из его бригады. Нужно только, чтобы это не походило на самовольство, а то потом и зарплаты не взыщешь!

Так Нестеров, еще не зная, что именно скажет Палехов, уже подбирал себе союзников, заранее решив, что добьется отсрочки.

Только Варе он ни слова не говорил. Он уже понял, что Варя ждет Палехова, как последнюю надежду.

3

Палехов появился неожиданно, на день раньше, чем предполагалось.

Нестеров услышал крик Тимоха, неведомыми путями узнававшего все новости первым. Тимох бежал вдоль поляны, на которой били шурфы, и звал начальника. Нестеров выпрыгнул из шурфа.

— Сергей Николаевич, сто граммов с тебя за новость. Начальство приехало. Илимки до Сполоха не дошли, так они пешком продираются. Однако всегда так бывает: пусти блоху на ногу, а она уже на голове…

— Прекрати, Тимох!

И пошел навстречу гостю.

Палехов, сопровождаемый лодочниками, как свитой, подходил к палаткам. Заметив Нестерова, он с деланным оживлением бросился к нему, горячо потряс его руку, отскочил, посмотрел на него — словом, проделал свой обычный, лицемерно-настойчивый ритуал приветствий — и заговорил:

— Похудел, похудел! Здравствуй, здравствуй! Что это у вас такое: музыка играет, гуляют все, одеты по-праздничному? Может быть, алмазы нашли?

Тут только Нестеров увидел, что Варя и девушки вышли из палатки переодетые, и услышал, как разливается тоскливой мелодией баян Лукомцева. Палехов обернулся в сторону леса и вдруг закричал:

— Игнатий Петрович, Игнатий Петрович, мы, кажется, с корабля на бал попали!

Нестеров увидел сердитое лицо секретаря райкома, вышедшего следом за Палеховым и оглядывавшего лагерь. Варя, стремившаяся навстречу Палехову, заметив секретаря, смутилась и пошла медленней. Девушки же остановились поодаль, приветствуя начальство кивком.

Саламатов прошел вперед, хмуро сказал:

— Здравствуй, Сергей. Что это у тебя вид такой унылый? Музыке не соответствует. Здравствуйте, Варвара Михайловна.

Было в словах Саламатова и Палехова такое противоречие, что Нестеров вдруг воспрянул духом. Если Саламатов отложил все свои дела и пробрался сюда, было же у него что-то на уме. Недаром Палехов так лебезит не только перед секретарем райкома, но даже и перед самим Нестеровым. И Сергей уже с большим спокойствием ждал продолжения разговора.

— Что значит это гулянье, Сергей? — спросил Саламатов.

— Измучились мы, Игнатий Петрович, — вмешалась Варя. — Ведь без выходных четыре месяца работали.

— Разочаровались, значит? — уточнил Саламатов. — Но ведь вы же подняли шум на весь район! В Красногорске алмазная горячка. Комсомольцы у меня пороги обили, сюда просятся… — Он говорил ядовито-возбужденно, вопреки своей обычной сдержанности, а Палехов, решив, очевидно, что пришло время подлить масла в огонь, насмешливо добавил:

— Главк уже требует оперативный подсчет запасов…

Саламатов, словно не слыша насмешливых слов Палехова, продолжал:

— Я сам собирался статью писать, чтобы до Лондона дошла. Хотел с алмазных королей спесь сбить. Тсенк ю вери мач[32] за ваши алмазы. Плиз ю[33], милорды, у нас свои есть…

— А у нас их нет, — раздраженно ответила Варя. — Вот наш единственный алмаз, — кивнула она на Сергея. — Он и в ошибках тверд! Можете смеяться, Игнатий Петрович, мы все стерпим, виноваты, не отрицаем!

— А я не смеюсь, — вдруг сказал Саламатов. — Я только хочу показать вам, какое место в мире вы занимаете. Разве это смешно? Что же ты молчишь, Сергей?

Но молчал и Палехов. Неожиданное окончание речи секретаря ему, видно, совсем не понравилось. Зато Нестеров, уловив надежду на помощь, заговорил возбужденно и быстро, как давно уже не говорил ни с кем:

— Варя горячится напрасно. Алмазы здесь есть. Подсчитайте, сколько их мы уже нашли? Девять кристаллов! Мы открыли ультраосновные породы. Осталось найти продукты их разрушения. Это, конечно, трудно, но не безнадежно!

— Надо бы самому посмотреть, — озабоченно сказал Саламатов, — да ведь я не геолог! Пойдемте, Борис Львович, — обратился он к Палехову.

Варя пренебрежительно сказала:

— А что там смотреть? Пустые отвалы да ямы с болотной водой?

— В которых больше миллиона утонуло, — съязвил Палехов.

Положительно, Варя становилась все нервнее. Она как будто предчувствовала, что ничего из ее попыток увести отсюда Нестерова не выйдет. И на Саламатова она смотрела с раздражением, не понимая, как он оказался на прииске.

— Все отчеты и образцы здесь, — сказала Варя, кивнув на палатку.

Палехов тоже попытался остановить Саламатова, но тот спокойно возразил:

— А мы на людей посмотрим. Ведь каждое дело от них зависит. — И пошел впереди Нестерова, старательно обходя разваленную землю, разглядывая вашгерды, отсадочные машины, коротко кивая знакомым людям. Варя и Палехов остались одни.

— Зачем вы привезли его? — спросила Варя.

— А вы бы попробовали отбиться! Едва я прилетел, как Саламатов сказал, что поедет сюда. Что же, я должен был бежать тайком? Нельзя ли где-нибудь тут искупаться, Варя? Жара невыносимая… Да еще где-то леса горят, мы чуть не задохнулись в дыму, пока добрались.

— А мы в Москве собираемся искупаться, — враждебно ответила Варя, — если вы позволите. Или вы тоже заодно с Саламатовым?

— Ну что вы! — засмеялся Палехов. — Ничего, Варенька, вы еще будете в Москве! Я вот все придумываю, как выручить Сергея. Вы знаете, ему грозит судебное следствие за самовольство.

Она испуганно взглянула на Палехова, и тот отвел глаза, потом уклончиво сказал:

— Конечно, все можно свалить на объективные условия… Но мы поговорим об этом потом… Дайте-ка мне ваш отчет.

Варя ушла в палатку. Палехов сбросил пиджак, повесил его на куст и устроился на широком пне. На берег вышел Лукомцев, за ним — Даша. Лукомцев снял баян, поставил его на землю, обернулся к жене:

— Ну, что тут делать, что? Сидеть на берегу да шестом воду отпихивать, чтобы беду мимо пронесло? Ну, скажи сама, если ты такая умная?

Даша промолчала. Палехов спросил:

— Что нового нашел, Андрей? Помнишь, когда-то хвалился, что еще не вечер! Или уже вечер наступил?

Лукомцев грустно ответил:

— Что говорить, Борис Львович, эти алмазы и мне руки связали. Отпусти ты меня, начальник! Посажу-я Дашу на илимку и пойду вверх по Дикой. Там, говорят, горный хрусталь глыбами валяется, только бери, а ведь это тоже для промышленности минерал годный…

— Зачем же так далеко ходить? — Палехов прищурил глаза. — Пойди на Сердце-камень, там Суслов жилу потерял. Ты, говорят, счастливый, может, найдешь.

— К товарищу Суслову? — вдруг загорелся Лукомцев. — К нему пойду. Даша, собирай вещи!

— И я не пойду, и ты не пойдешь! — отрезала Даша. — Пока вся экспедиция не уедет, мы Сергея Николаевича не оставим! А потом в Москву поедем, тебя, дурака, учить надо!

— В Москве и без меня умников много, — упрямо сказал Лукомцев, — а на безделье сидеть я не могу. Пойми, не могу.

Этот разговор начал раздражать Палехова, и он прошел в палатку. Если послушать Дашу, так у Нестерова еще много последователей. Но он хорошо подбросил приманку Лукомцеву. Если начнется спор, этот приискатель потянет за собой не одну умную голову…

К тому времени, когда Саламатов и Нестеров вернулись с шурфов, у Вари было полное единодушие с Палеховым. И если Саламатов с самого начала относился с внутренним предубеждением к Палехову, то сейчас одного взгляда на его лицо было достаточно для того, чтобы понять: Нестерову предстоит еще много неприятностей. И самая крупная вырастет из сегодняшнего столкновения.

А что столкновение неизбежно, это было видно каждому из участников совещания. Головлев и Евлахов, приглашенные в обширную Варину палатку, взглянув на ее упрямое, строгое лицо, помрачнели и отошли к Нестерову, и Саламатов, увидев это, скрыл мудрую усмешку, возникшую в глазах. Он в эти минуты тоже подсчитывал резервы, как перед боем.

Палехов с высокомерным удовольствием сказал:

— По-моему, предложение одно: прекратить разведку. Я думаю, особого обсуждения оно не потребует. Есть только одно обстоятельство, я говорил о нем с Варварой Михайловной: нам надо найти благовидный предлог для списания тех сумм, которые так неразумно были растрачены в последние месяцы.

— Но Нестеров считает, что алмазы здесь имеются в промышленном понятии этого слова. А если это так, то не рано ли говорить о прекращении разведки? — осторожно спросил Саламатов.

— Игнатий Петрович, Нестеров любит повторять, что у каждого геолога своя идея. Но вредные идеи слишком дорого стоят, — сказала Варя, и Саламатов, как и Сергей, прежде всего подумал о том, что она первый раз назвала Сергея не по имени, а по фамилии.

Саламатов насмешливо спросил Сергея:

— Что ж, тебя бьют, а ты только с боку на бок поворачиваешься? Или уже привык?

Нестеров угрюмо ответил:

— У подсудимого слово одно, и то — последнее.

— Напрасно вы его защищаете, Игнатий Петрович, — гневно сказала Варя. — Мы проверили почти две сотни шурфов.

— Н-да, картина, я бы сказал, ясная, — стараясь быть холодным, так сказать, академичным, поддержал ее Палехов. — Вот образцы проб. — Он указал на деревянную полку, шедшую вокруг палатки до двери. — Ясно, что ожидать здесь алмазы трудно…

Он говорил, говорил, говорил, повторяя все те слова, которые и Саламатов и Нестеров слышали от него сотни раз, тщательно перечисляя: первое, второе, третье…

Саламатов но выдержал и перебил его:

— Вам бы, Борис Львович, прокурором быть. Все параграфы вспомнили. Жаль только, что о человеке забыли! — Он обернулся к Нестерову и раздраженно воскликнул: — Да говори же, Сергей! Тут нужны геологические доводы, чтобы тем же камнем да обратно!

Это была последняя возможность отстоять свое дело. Нестеров напрягся, как перед прыжком, но заговорил спокойно, чувствуя, что каждое слово может перейти в крик, каждый жест бессильно оборваться. Сколько раз он повторял этим людям все доводы, все выношенные и вспыхнувшие в нем с силой откровения догадки? Варю он не винил: она часто поддавалась давлению чужого авторитета, поэтому ей никогда не стать самостоятельным геологом. Но ведь Палехов-то, черт его возьми, открывал же что-то, он же искал и находил и знал сам, что иной раз интуиция стоит дороже многих доводов, а ведь у Нестерова были и доказательства, — неужели Палехов их не видит или не хочет видеть?

— Мы работаем третий сезон, — сказал Нестеров. — Первые алмазы мы нашли в позднейших отложениях, которые действительно пережили, может быть, не один перемыв, побывали в русле не одной реки. Вы, — он пристально посмотрел на Варю и на Палехова, — пошли по этому ложному, хотя и легкому пути. Осенью я повторил вашу ошибку. Но хорошо, что я ее понял. В трех шурфах мы вскрыли ультраосновные породы. Река меня все-таки не обманула. Дайте мне еще три месяца, а потом делайте что хотите, хоть судите. Но уйти я не могу. Ведь и в Сталинграде можно было уйти на другой берег реки. Однако никто этого не сделал.

Саламатов вздохнул и сказал тоном задушевного признания:

— Эх, поздно мне учиться вашей науке! Но решайте как хотите, а я с Нестеровым.

— Вы кому верите, геологу или мечтателю? — взорвался Палехов.

— Сталинградцу, — медленно ответил Саламатов и повторил с угрожающей силой: — Сталинградцу и открывателю. Нестеров уже нашел здесь девять кристаллов. Он делает полезное дело. Его доводы мне кажутся правильными. Я за него.

— Вы понимаете, какую ответственность берете на себя? — не унимался Палехов, вдруг почувствовав, как шатается все построенное им здание, как распадается фундамент, сложенный из хитроумных аргументов, и все это только из-за того, что Саламатов снова склоняется на сторону Нестерова. — Ведь вы же не геолог! — не сдерживаясь, выкрикнул он.

— Да, — спокойно сказал Саламатов. — Я не геолог. Но за этой разведкой я вижу то, что никому еще не видно. Если Нестеров найдет алмазы, здесь будет прииск, сюда проведут железную дорогу. Вот вы, Борис Львович, открыли на Колчиме красный железняк и закрыли его обратно, — Он сделал смешное движение рукой, показывая, как Палехов «закрыл» месторождение. — Вы были правы, его оттуда не достанешь. Но если сюда проведут дорогу, то и там построят завод. Вверх по течению Дикой есть медистые песчаники. Варвара Михайловна говорит, что они тощие. Но если будет дорога, там будет рудник. Эти леса недоступны ни для сплава, ни для вывоза, но будет дорога — они пойдут в Ленинград и Сталинград. Сейчас у меня в районе едва наберется тридцать тысяч жителей, а тогда будет триста тысяч. Будет открыта новая земля! С кем же мне идти — с вами или с Нестеровым?

— А кто будет отвечать за неудачу? — истерически выкрикнул Палехов.

— Вот-вот, для вас главное — кто ответит, а для Нестерова — как ему ответить на доверие народа. Что ж, мы ответим…

— Игнатий Петрович… — заговорил было Нестеров, но секретарь перебил его:

— Помолчи! Может, еще будешь ругать меня за то, что я не вытащил тебя отсюда…

Варя, не сказавшая почти ни слова в этом страстном споре, — может быть потому, что боялась обидеть Сергея, — тихо спросила:

— Значит, остаешься, Сергей?

— Да.

Она вышла из палатки. За нею, помедлив немного, пошел Палехов. Подняв полог, он остановился, сказал:

— Жаль мне тебя, старик. Теория тебя подвела. Отдохнул бы немного, а потом хоть на Саяны. Там, слышно, тоже алмазы ищут. А еще лучше — пошел бы со мной за редкими землями, на них теперь большой спрос. Чем ты ответишь при неудаче?

— Головой, — упрямо сказал Нестеров.

— Ой, отрубят!

— А я не боюсь.

— Ну, прощай, упрямый человек. Оставляй себе некоторое количество рабочих, но поменьше. Я ведь тоже упрям, так этого дела не оставлю, помни на всякий случай. — Произнеся эту формулу объявления войны, он вышел и уже за палаткой закричал: — Варвара Михайловна, собирайтесь!

Варя где-то близко ответила:

— Я уже давно собралась.

Саламатов посмотрел на удрученное лицо Нестерова, вздохнул, пожал плечами и вышел. Нельзя мешать человеку, когда он горюет.

Нестеров тщательно убрал отчеты, постоял немного, будто вспоминал что-то и не мог вспомнить, затем откинул полог.

Лагерь шумел. Бежали люди, таща чемоданы на сборное место. Те, кто оставался с Нестеровым, стояли кучкой поодаль и провожали отъезжающих насмешками.

Навстречу Нестерову шел Лукомцев с чемоданом в одной руке и с баяном через плечо. За ним шла Даша.

Нестеров сказал:

— И ты, Андрей?

— Эх, Сергей Николаевич, — грустно сказал Лукомцев, — обманывает тебя твоя наука. Уж если у старателя руки тоскуют, значит, ничего здесь нет!

— Куда же ты теперь? Опять по лесам зимогорить?

— Нет уж, теперь моя судьба оседлая. Поеду к товарищу Суслову. Он, слышно, жилу потерял, посмотрю, не найду ли ее. У меня среди горщиков приятелей много; иное чутьем, иное знанием поищем — а вдруг найдем?

— Желаю удачи, Андрей! Мне чутье и знание твое тоже пригодилось бы, но держать не могу. Прощайте, Даша!

Она вдруг заплакала, уронила мешок, села на него, размазала слезы по лицу.

— Да разве я еду, это он — горе мое — уезжает!

Нестеров ошеломленно посмотрел на нее:

— Зачем же вам-то оставаться?

— А кто же останется, если не я? Юля-то сдалась! А рентген без присмотра не оставишь, самому вам сидеть за ним некогда будет… — И опять заплакала.

— Ну, ну, Дашулька, — неуклюже погладил ее по голове Лукомцев, — не на век расстаемся! А это ты правильно придумала. Пусть товарищ Нестеров не считает, что мы оба как вешний лед, есть у нас в семье и каменные характеры… — Он поднял Дашу, поклонился Нестерову с опущенными глазами, и они пошли к месту сбора: он — с потускневшим бахвальством на лице, она — плача.

Юля пробежала мимо Нестерова с чемоданом Вари. Увидев Сергея, она приостановилась, заговорила горячо и быстро:

— Вы не подумайте, Сергей Николаевич, я ведь только потому, что Варя…

Он перебил ее, грустно сказав:

— Ничего, ничего, Юля, это ведь тоже подвиг — вовремя уйти!

Девушка опустила голову и побежала бегом.

Подошел Саламатов, обнял Сергея, отступил на шаг, осмотрел с ног до головы, сказал:

— Ничего, выдержишь! Бывало и хуже — выдерживали… — Вздохнул, хлопнул себя по шее: — Вот где у меня эти геологи сидят! Главное-то ведь в Красногорске начнется. Там им тебя стыдиться не надо, и пойдет! Комиссии да комитеты, доклады да отчеты! — И вдруг взмолился: — Найди ты, пожалуйста, эти алмазы, Сергей! Ведь и мне нелегко за тебя отбиваться! Подумай, что за этими камешками лежит! Вся здешняя земля их появления ждет, чтобы зацвести. У меня срок небольшой по земле ходить, а хочется увидеть ее другой.

— Что ж, не найду — отвечу.

— А ну тебя! Отвечать — так уж вместе! Продуктов тебе завезли, забойщики у тебя есть. — Помолчал немного, грустно сказал: — Не такое я ожидал тут увидеть, да что поделаешь. Не будем терять надежду. Только голову не теряй. — Быстро поцеловал Нестерова и пошел не оглядываясь.

Варя, должно быть выжидавшая, когда Сергей останется один, вдруг вышла из палатки, подошла к нему быстрыми легкими шагами, с поднятыми руками, похожая на летящую птицу, обняла его и заплакала, без удержу, горько, словно над мертвым. Он, охваченный жалостью к ней, понимая, что она оплакивает все: надежды, разлуку, боязнь за него и за себя, неверие в будущее счастье, прижал ее на мгновение, потом приподнял ее голову, взглянул в потемневшие глаза.

— Сергей, я буду в Красногорске, пока не кончатся камеральные работы. Может быть, ты еще вернешься.

— Ах, Варя, ты когда-то говорила, что есть два типа женщин: бунтовщица и раба. Но есть еще помощница. Я думал, ты будешь такой…

Он говорил это, готовый простить ей все, ее капризы, ее измену, лишь бы она вдруг сказала: «Ты прав, я остаюсь!» Но она выпрямилась, как будто ей стало стыдно за свой порыв, отстранилась, сказала:

— Поступай как хочешь. Я вижу, кого ты ждешь на помощь!

— Варя!

Но она уже уходила вслед за другими, не оглядываясь. Он постоял немного, пока ее фигура не скрылась за деревьями, обернулся к молчаливо окружившим его забойщикам, сказал:

— Ну что же, товарищи, пора за работу!

Он мельком пересчитал их. Осталось меньше половины. Но были же в его жизни дни, когда у него тоже оставалось мало людей в батальоне, и тем не менее они совершали невозможное! Стоит ли вздыхать раньше времени? Огорчение и жалость к себе убивают силы…

И его товарищи, как будто поняв эти не сказанные им слова, торопливо взялись за инструменты. И так пропало полдня…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Иглой дорогу не меряют…

Народная пословица

1

Нестерова разбудило тягостное ощущение мертвой тишины. Лучи солнца пробились сквозь незаметные отверстия в брезенте палатки и испещрили сумрак тонкими полосками. Брезент стал похож на бархат в витрине с драгоценными камнями, и камни лежали на нем в беспорядке, который мог бы вызвать зависть у художника. Нестеров удивился, что его не разбудили, хотя было уже поздно. Он торопливо поднялся и вышел, щурясь от яркого света.

В ту же минуту он вспомнил вчерашний день.

Тишина окружала лагерь. Палатки были пусты, костры погашены. Нестеров выругал себя за леность и торопливо пошел к дальним шурфам, которые они начали бить вдоль Голубых гор вчера после ухода Меньшиковой.

На увале он остановился и оглядел лагерь. К сердцу хлынула кровь, оно забилось гулко и тревожно. Много путей прошел Нестеров, он знал и пустоту одиночества, и боль поражения. Пыль военных дорог скрипела у него на зубах. Но никогда еще не испытывал он большей горечи, как будто его окружили изменой.

Лагерь был пуст. Никто не возился у промывочных машин. Привезенная вчера порода уже высохла и потеряла свой темный, влажный цвет, став тусклой и пыльной. Не было оленей Иляшева: он повез груз уходивших и не вернулся. Вода торопливо изливала свою злобу, грохоча откинутыми досками промывального станка. Вашгерд преграждал ей дорогу, и она, швыряя белую пену на заградительные сукна, пыталась сбросить и уволочь его вниз.

Была изменчива даже тишина, опасным казался обожженный, высохший лес. Только у горы, на востоке, слышались отдаленные, приглушенные голоса людей, как будто те, кто остался с Нестеровым, испытывали такое же неловкое чувство боязни, какое вдруг обеспокоило самого Сергея. Нестерову показалось, что он все еще живет во сне, надо проснуться, чтобы сбросить с себя это тоскливое оцепенение.

Он усмехнулся. Эта усмешка возвращала жизнь. Значит, можно усмехаться и жить, думать и трудиться, какое бы горе или измена ни обрушились на тебя. Медленно, но уже уверенно он пошел на голоса.

Итак, он снова в меньшинстве. Но что помешает ему продолжить работу? Руки его крепки, спина сильна, вера его осталась с ним. Иногда обиды и поражения приводят именно к тому, что рождается сила сопротивления, которая потом приносит победу… Побеждают его боевые товарищи, прошедшие путь от Сталинграда до Белгорода, — он тоже пойдет своим путем, пока не победит.

Увидав на первом шурфе Головлева, он вполне оценил участие старого товарища. Парторг сам распределил работу, тщательно согласуясь с заметками Нестерова. Он, должно быть, хотел, чтобы Нестеров немного «отошел» после той боли и горя, которые доставил ему вчерашний день. Но эта забота обижала Нестерова, ему не хотелось излишнего участия, которое выделило бы его среди товарищей, и он строго спросил парторга, почему его не разбудили в шесть часов утра. Вчера они решили большинством голосов, что увеличат свой полевой день на два часа. Только при таком распределении времени они с оставшимися забойщиками успели бы закончить все запланированные работы.

Головлев смущенно улыбнулся и перевел речь на другое. Не лучше ли ставить забойщиков по два человека на шурф, а не по три, как предполагалось вчера? Их всего восемь человек, тогда можно будет бить сразу четыре шурфа. Сам Нестеров и Даша станут заниматься проверкой проб. Что касается переброски породы к вашгердам, то теперь, когда у них не осталось оленей, придется, видимо, довольствоваться частичной промывкой…

Он говорил это спокойно, уверенно, зная, что только эти важные для всех вещи и могут отвлечь каждого из них от тяжелых и грустных мыслей. Если Нестерова гнетет измена Вари, то и остальным не легче. Одним горько при мысли о товарищах, покинувших их, другие, может быть, жалеют, что остались, третьи, те, кто послабее душой, теперь, когда одиночество каждого превратилось в пугающую реальность, хотели бы бросить все и уйти. Сколько голов — столько умов. И Головлев говорил для всех, обращаясь к Нестерову. Стоит занять мозг решением простых, но насущных вопросов, и человек оживляется, забывает свои страхи.

Нестеров взглянул на Дашу. Она, с красными, заплаканными глазами, набирала породу из основания выброшенной горки в кожаную кису, не вмешиваясь в разговор. Головлев сказал:

— Вот Даша предлагает выборочную промывку. Тот шурф, который покажет присутствие ультраосновных пород, можно будет затем проверить целиком, а пока брать по мешку, по два… Если бы они оленей хоть оставили, — с неприязнью, первый раз за весь разговор вспомнив об ушедших, вдруг сказал он.

— Иляшев может вернуться, — сказал Нестеров.

— Навряд ли, — неохотно ответил Головлев.

Поминать Иляшева не хотелось. Даша взвалила мешок на плечи и пошла вниз, к вашгердам. Нестеров пометил места будущих шурфов, взял лопату и сменил Евлахова. Черная земля, которую надо было ударить лопатой, поднять и выкинуть на поверхность, на время заслонила все. Он опять как будто рыл окоп, чтобы защитить себя от вражеской пули. Евлахов, посмотрев, как Нестеров управляется с лопатой, взялся за топор, чтобы расчистить место следующего шурфа.

Поразительно было это общее единодушие, стремление сделать как можно больше. С теми малыми силами, что оставались у них, так легко было впасть в уныние, и этого, признаться, побаивался Нестеров. «Допустим, — думал он, — сам-то я верю в алмазы и не страшусь препятствий. Но вселил ли я такую же страстную веру в других?» И вот теперь он видел, что его чувство передавалось товарищам, а если они и не верили с той же страстью, то хотели помочь ему, облегчить его труд, и уже за это самоотверженное желание он должен был благодарить их. А они не хотели никакой благодарности, они признали его дело своим, и надо было лишь самому держаться с таким же простым и бесхитростным спокойствием, с каким держались они, надо было по столько учить их, сколько учиться у них…

Сняв слой почвы, он сменил лопату на кайло и отправил своего помощника к следующему шурфу. Одному легче было работать и думать. Выпрямляясь, чтобы перевести дыхание и дать отдых сердцу, он взглядывал вдоль голубой линии гор, прикидывая размеры предпринятой ими работы. Если они будут каждый день трудиться с мужеством и умением первоклассных рабочих, они, несомненно, закончат разведки до наступления осенних дождей. И снова склонялся с кайлом к тяжелой породе, как будто эта мысль увеличивала его силы.

Из каждого отбитого кубического метра породы он набирал полную кису пробы. Эти мешки он отставлял в сторону, чтобы заняться более легким делом промывки вечером, когда устанет. Останавливался он не чаще, чем того требовала работа, и знал, что в такую же полную силу работают все его помощники.

Один раз ему послышалось, что где-то далеко раздался зов:

— Сергей Николаевич!

Он прислушался. Гудели комары. Шелестела трава. С тяжелым жужжанием поднялся с откоса шмель. При желании можно было услышать все, что угодно. Он вытер пот с лица и снова склонился над неподатливой землей.

Он забыл течение времени. Только ощутив дрожь в руках, он подумал, что надо установить регулярные перерывы для еды и отдыха. Если этого не сделать, то люди могут свалиться от переутомления. Ему-то легче, чем другим. У него работа будет разнообразная — и промывка, и проверка проб рентгеном, — а всякая перемена уже отдых. Куда труднее забойщикам. Головлев, Евлахов и он вчера еще подсчитали, что каждому забойщику придется делать по две нормы, чтобы успеть закончить задуманное. Головлев уже, наверно, отправил дежурного в лагерь, чтобы приготовить обед на всех. И, тут же забыл об этом, снова склонился с кайлом.

Послышались чьи-то шаги. Выпрыгнув из шурфа, он лицом к лицу столкнулся с Иляшевым.

Иляшев хмыкнул, посмотрел на шурф, на Нестерова, сказал:

— Однако я знал, что ты робить будешь. Она говорит: «Все равно Сергей Николаевич нас на первой версте догонит». А я думаю: если человек далеко идет, он останавливаться на привал не часто станет… У тебя дорога дальняя, возьми меня в товарищи! А ту лукавую я на тропу поставил, больше у меня с ними дел нет, они и сами доберутся… — и виновато посмотрел на Сергея.

Больше всего Нестерова огорчило именно то, с какой легкостью покинул его Иляшев. Он мог бы назвать это бегством, если бы другие не заслужили названия беглецов с большим правом. Все остяки могли давно уйти, и он не сердился на них. Но то, что ушел этот мудрый старик, обижало и вызывало какое-то чувство сомнения. И вдруг он вернулся.

Нестеров швырнул кайло, ударил по протянутой, похожей на нестроганую дощечку ладони старика своей ладонью и сказал:

— Что ж, перекурим мировую, Филипп Иванович! Признаться, мне было горько, что ты ушел с ними.

— А ты как думаешь? Я ваших споров не понимаю. А сатана человека до самой церкви провожает, только на паперти останавливается. Мне парма как церковь. Как только в нее зашли, так у меня все и прояснилось. Почему, когда она вышла от тебя, глаза у нее были сухие? Если бы за радостью приходила, шла бы, как пьяная, улыбалась бы небу и себе. Я женщин почитай пятьдесят лет знаю, все их лукавство и все их хитрости выучил. А ты лицом не темней, Сергей Николаевич, много еще забот впереди. Будет время и от горя высохнуть.

Он говорил все это в утешение. Для утешения он мог и соврать, и сказать самую горькую правду. Понюхал табаку, засунул тавлинку поглубже, поднялся.

— Тут теперь я робить стану, а ты иди другие дела приделывай, чтобы у тебя одно за другое не забегало. — И хитро добавил: — Те, что ушли, все ссорятся. Саламатов меня отозвал, сказал: «Пусть хоть подерутся, может, тогда правду поймут!» Не знаю, как они, а я понял… А ты посчитай все вперед. До ильина дня работать будет хорошо, после ильина дня дожди пойдут. Хороший хозяин на каждую погоду свое дело имеет, а хозяйство от того только в красоту входит…

Сергей молчал, слушая эти присловья. Старик вдруг с горечью сказал:

— Жаль, однако, что я не всех оленей у них забрал. Но подумал: пошто обижать несмышленых? Мы, может, и с одной упряжкой обойдемся…

— Так ты и оленей привел? Да где они? — обрадовался Нестеров.

— А их Голова уже на работу поставил, — с уважением сказал Иляшев о Головлеве. — Почему же ты думаешь, будто я, как плохая невеста, к тебе приду без приданого? — обиделся он. — Если хороший человек обеднел, так ему и соседи помогут…

— Ничего, ничего, — успокоил его Нестеров, — хватит и одной упряжки. Путь до речки теперь короткий, промывать только образцы станем. А несмышленых и верно обижать не надо…

Он вдруг примирился и с уходом Вари. Подумалось: а может быть, это к лучшему? Ее недоверие слишком мешало ему. И как только он решил это, стало легче на душе. Он заторопился на вашгерд, словно ждал немедленной награды за свою выдержку и верность товарищей.

2

Он завел строгий порядок: каждый вечер, за общим ужином, когда все сидели за столом, ели пахнущий дымком кулеш или подстреленную Иляшевым дичину, он сообщал о результатах работы за день. И все, он знал, ждали этого часа. Он давно уже считал сидевших рядом с ним за столом не просто работниками, а соратниками в той борьбе, которую начал. И хотя ничего веселого он не говорил, товарищам его было легче знать самое Тяжелое, чем биться, не представляя цели.

Если люди были слишком усталы, Филипп, каким-то чутьем понимавший, когда доброе слово нужнее всего, вступал в беседу с какой-нибудь присказкой. Однажды он вдруг сказал:

— Удача как лесная гора. Рядом стоишь, а ее за деревьями не видно. Только слышишь, как ручей журчит, камни под ноги попадают, идти вроде тяжело. А потом вдруг вся небесная и земная ширь откроется — и станет на душе легко, будто в русской бане вымылся. А побойся до отступи — все сгинет, только елки бородами кивают, над тобой, дураком, насмехаются…

Горы стояли рядом, но они действительно были не видны за потемневшим лесом, за елями, с которых свисал густой мох, будто деревья таили в бороде лукавую усмешку. Головлев добродушно сказал:

— Ничего, мы все вверх будем карабкаться. Устанем идти — на четвереньках поползем. Правда, Сергей Николаевич?

— Авось и выдержим, — позевывая, подтвердил Филипп.

Спокойная уверенность товарищей была как будто даже крепче стремительной веры самого Нестерова. И он почувствовал себя так, словно в долгом пути оперся на твердую руку проводника.

Хуже было с Дашей. Оставшись без Андрея, она утратила ясное свое спокойствие и твердость духа. Не один раз Нестеров, сидя напротив нее за черной лентой транспортера под рентгеном, видел у нее на глазах слезы. Камни текли бесконечной рекой, светясь всеми цветами радуги, недоставало только голубого цвета алмаза. Иногда Нестеров выключал на десять — пятнадцать минут аппарат, чтобы глаза отдохнули от призрачного свечения, движок замолкал, Даша откидывала полог палатки, в помещение хозяином входило солнце. Нестеров поднимал глаза и видел утомленное, бледное от напряжения лицо Даши, и ему становилось жалко ее. Она же, поймав его взгляд, торопилась снова задернуть полог и просила:

— Включите мотор, Сергей Николаевич, у нас еще два ящика концентратов.

Сергей поговорил о ней с Головлевым. Головлев согласился, что Дашу надо отпустить. Иляшев мог проводить ее до Дикого, а там дорога простая…

Условившись об этом, Нестеров заговорил как-то с Дашей об отъезде.

Даша вскинула на него обведенные темными кругами глаза, вдруг встала, машинально смешала отобранные под рентгеном кристаллы граната, сухо спросила:

— Выходит, я хуже всех?

— Нет, Даша, — примирительно сказал он, — но вам труднее, чем другим. Да и Андрей…

— Андрей от меня не уйдет, — отрезала она. — А не поклонясь земле, и гриба не поднимешь. Так что уж давайте вместе ей кланяться!

Сергей попросил поговорить с Дашей Головлева. Но с тем она просто поругалась, и больше этот разговор не поднимался. Да и сама Даша стала как будто легче переносить разлуку с мужем, а может быть, теперь она боялась показать свою тоску.

Больше всего дивился Нестеров тому, что никакая неудача, никакая тяжелая работа не отражались на здоровье его и его помощников. Они как будто раз навсегда прогнали болезни, уныние, грусть из своего лагеря. Сам Нестеров чувствовал себя так, будто исполнилось врачебное предписание или предчувствие его давнего знакомца, госпитального врача. Ни разу не возвращались ни головная боль, ни состояние слабости и тяжести, столько раз наваливавшиеся на него в те дни, когда он и работал меньше, и ел лучше. Все тело его налилось здоровьем и силой. И он с удовольствием думал о том, как, закончив работу, навестит доброго этого человека и поблагодарит за рецепт. И, уж конечно, тогда врач не откажется вернуть его в армию.

Но все эти мечты были ограничены сроком: когда он добудет алмазы. Дело было даже не в сроках, а в твердой уверенности, что произойдет это скоро — еще не сегодня, но завтра, но скоро.

По-прежнему раз в три дня он сообщал Саламатову данные о своей работе. Он не спрашивал о Варе и Палехове, а Саламатов, как видно, не хотел тревожить его и тоже молчал о них. Только однажды, как бы невзначай, Саламатов сообщил, что Меньшикова не уехала, что она работает на руднике у Суслова. И Сергей подумал: «Любопытство остановило ее или она еще ждет меня?»

Но все труднее становилось думать о постороннем, а Варя была посторонним в этой жизни. Постепенно росло утомление. Этого больше всего боялся Сергей. Оно накапливалось незаметно, начиналось с того, что кто-то ссорился, кто-то уходил на полчаса раньше в лагерь, а кончилось тем, что у них появился первый отступник — и, что было горше всего для Нестерова, им оказался Иляшев.

В начале августа, как раз в ильин день, согласно предсказанию Иляшева, начался затяжной дождь. Долину заволокло желтым туманом. В короткие солнечные проблески с неба не сходила пологая радуга, концы которой явственно уходили за горы, — все предвещало долгую непогоду.

Может быть, именно вынужденное безделье — в такую погоду нельзя было бить шурфы, и все работы ограничивались просмотром проб под рентгеном — замучило старика. Он стал, молчалив, о чем-то задумывался, вдруг начинал заговаривать на своем языке, не слыша обращенных к нему вопросов. Нестеров решил, что старик болен. — Он попросил Дашу сварить отвар из осиновой коры — может, у него лихорадка, а хинин кончился, — приготовил чай с малиной и пригласил Иляшева к себе.

Рабочие уныло сидели по палаткам, негромко разговаривали или лежали, пытаясь во время этого вынужденного безделья выгнать из тела усталость. Нестеров только что обошел шурфы. Они были залиты водой. Ночной бурелом, пронесшийся над лагерем, завалил часть разработок столетними деревьями.

Закончив работу по облучению последних проб и выбросив пустые шлихи за откинутый полог палатки, Сергей посмотрел на отвал пустой породы, сползавший серым языком с косогора. Сколько надежд и мучений похоронили эти отвалы! Сквозь мутную пелену дождя был виден притихший лагерь. И Сергей почувствовал, что нет у него сил, чтобы отвернуться от этой картины запустения. Иляшев покашлял за его спиной. Не оборачиваясь, как бы продолжая какой-то давний разговор, Сергей сказал:

— А может быть, они правы, Филипп, — нет здесь алмазов?

Филипп молчал. Нестеров подумал, что старик не слышал его, но ему было стыдно обернуться. Неожиданно Филипп сказал ясным, тихим голосом:

— Есть у нас сказ, Сергей Николаевич. Пошел один человек в гости к солнцу, да попалась ему на дороге гора. Вот и задумался человек: одолеет ли он эту гору? Думал, думал и решил свернуть в сторону. И столько времени путался, что солнцу надоело ждать гостя, — оно и зашло. Так человек и остался в темноте. Это я к примеру сказал, а есть ли алмазы — про то тебе, ученому, знать лучше…

Нестеров сел рядом со стариком и тихо сказал:

— Хорошая сказка, Филипп.

— А у народа плохих нету, Сергей Николаевич, однако я тебе не советчик.

— Ничего, Филипп, все равно останусь.

— Вот так-то и лучше! — мягко ответил Филипп. Пока они пили свой несладкий чай, дождь кончился.

Солнце, неожиданно вынырнувшее из-за края леса, осветило пожелтевшие вдруг деревья. Выходит, что люди и не заметили, как переломилось лето. Скоро начнутся заморозки…

Филипп перевернул пустую кружку вверх дном, осторожно поставил ее на ящик, заменявший стол. Сергей взглянул на старика. Тайные мысли, которых Иляшев никому не говорил, совсем, видно, измучили старика: белая редкая борода пробилась космами от шеи до скул, продубленная кожа на лице стала почти прозрачной. Старик поднялся на ноги, поклонился Сергею поясным поклоном, медленно отступил, снова поклонился и тихо сказал:

— Прости, ради бога, Сергей Николаевич, мое время пришло.

— Что с тобой, Филипп Иванович?

— Уходить мне надо отсюда. Засиделся я у вас, а дела мои еще не все сделаны. Есть одно такое дело — если я его не сделаю, никто другой не сумеет, а ждать времени нет… — говорил он спокойно, вдумчиво, будто прислушивался к внутреннему голосу.

— Куда же ты один-то пойдешь, Филипп Иванович? — спросил Сергей. — Побудь еще с нами, скоро выйдем все.

— Ты не скоро выйдешь, — ответил Филипп. — И хорошо, что тебя дело держит. А мое дело далеко отсюда. Прости, Сергей Николаевич, что не помог тебе своими руками, может, чужими помогу, — непонятно добавил он.

— Что ты, что ты, Филипп, лучшего помощника у меня не было! — проговорил Нестеров. — Погоди, будет удача, мы еще не одно ведро браги с тобой выпьем!

— Выпить я не откажусь, — деловито ответил Филипп. — Жизнь у меня шумная, я люблю людей веселить. И ты меня плохим вспоминать не должен. А теперь отпусти!

— Да ведь ты же болен!

— От такой болезни не умирают. Меня думы заморили. А уйду, лес меня вылечит на то время, которое мне осталось. В лесу есть травы и коренья, есть и другие лекарства, о которых ты, человек хотя и ученый, не знаешь. Прости, что не помог тебе до конца, только не держи меня больше. Может, в дороге я тебе не меньше пользы принесу. Я ведь вижу, что не мне тебя поддерживать, тут другая рука нужна. Это Суслова Ивана Матвеевича пришлось мне от черных мыслей оберегать, кружным путем к счастью вести, а у тебя мысли светлые, ты сам кого надо приведешь и выучишь.

И хотя трудно было понять, почему торопился Филипп, Сергей побоялся задерживать старика. Оставь его здесь — он исчахнет от тоски по вольной жизни. Нельзя препятствовать душевной склонности человека. И он перестал отговаривать старика.

Следующий день старик отдыхал. Он как будто забыл о делах Сергея, ни о чем не расспрашивал его, молчаливо собирался в дорогу. Подолгу сидел у огня с отсутствующим взором, тихонько бормотал какие-то песни или сказания.

Сергей с утра уходил на работу. Он знал, что теперь, когда он простился с Филиппом, старик уйдет в час, когда ему подскажет сердце, и не беспокоил его ненужными разговорами. И когда однажды, возвратившись с работы, не увидел Филиппа, то почувствовал даже некоторое облегчение, хотя и сожалел о его отступничестве.

Была еще мысль, которую он тщетно пытался прогнать или заглушить, — воспоминание о Христине. Он вдруг начинал грустить о том времени, когда они были здесь вдвоем. И странно, это воспоминание как бы удваивало его силы. Он еще не говорил: «Я люблю ее!» Он только повторял: «Какой она чудесный товарищ! Как она понимала меня!» Но в этом признании было окончательное отстранение Вариной власти. Больше не возникало сравнений, он не объединял их в памяти, но тем отчетливее видел Христину. Иногда он ловил себя на том, что смотрит на перевал, как будто ожидая, что вот она появится на нем и начнет спускаться вниз, веселая, улыбающаяся.

Так он сделал Христину безмолвной и невольной участницей своего труда и страданий, привык советоваться с ней, выслушивать краткие слова одобрения, сообщать противоречивые мнения, чтобы с ее помощью остановиться на лучшем. И чем чаще он думал о Христине, тем большая нежность пробуждалась в его измученной душе.

Он не хотел предвосхищать будущего, но верил, что в день, когда труд его закончится, он придет к ней, и они вместе порадуются тяжело добытому успеху.

Он не знал, где найдет ее, но верил, что она должна быть недалеко, должна думать о нем, как он думает о ней. Даже усталость его уменьшалась, когда он вспоминал о Христине.

Так он окружил себя друзьями, выбирая из многих людей лишь тех, кто был до конца верен долгу, кто был тверд в начатом труде. Если бы ему понадобилось составить список тех, кого он приглашал на свои одинокие собеседования, то в списке этом были бы Бушуев, врач из госпиталя, Христина, Саламатов, даже Суслов — как раз те люди, которые незримо участвовали в его подвиге, потому что они помогли ему стать таким, каким он был теперь, а он знал, что в одиночестве и труде своем он был прежде всего человеком.

Прошла неделя с того дня, как ушел Иляшев. Приближалась зима, и погода установилась. Работать стало легче. И Нестеров торопился завершить свой труд, уже отчетливо видя близящийся конец.

3

Один из дней принес им большую неожиданность.

Два очередных шурфа, которые должны были в этот день достигнуть скального подножия, залегавшего под рассыпными породами обычно на глубине в семь-восемь метров, оказались значительно глубже. Евлахов, ведший работу на этих шурфах, углубился уже на двенадцать метров и только тогда послал за Нестеровым. Он недоумевал, куда могло деваться скальное подножие, но упрямо углублялся все дальше в мягкую зеленоватую породу. Когда Нестеров, удивленный не меньше Евлахова, прибежал — не пришел, а именно прибежал, — Евлахов упорно продолжал углублять шурф, но под кайлом была все та же зеленоватая, вязкая, похожая на глину порода. С соседних шурфов, на которых забойщики уже закончили работу, пришли почти все, чтобы подивиться на эту неожиданную глубину. Землю было невозможно выбрасывать, поэтому остальные забойщики помогали Евлахову и его подручному, поставив деревянный вороток и вытаскивая породу и ведрами и мешками. Нестеров спустился по веревке в шурф и стал на колени, разглядывая новую породу, которая до этого встречалась лишь в небольших примесях. В шурфе было холодно и темновато, он был похож на колодец. Нестеров уже знал, что перед ним продукт распада оливиновых пород. Поражала неожиданная глубина шурфа. Еще светлое, чуть начавшее вечереть небо казалось уже темным, и на нем просвечивали звезды, которых еще не видно было там, на земле, как будто люди внизу смотрели на небо в телескоп. Это было первое ощущение глубины.

Головлев торопясь спускался вниз. Он отковырнул из стенки кусочек породы, понюхал ее зачем-то, растер. В породе были зернышки кварца, крупицы циркона. Он посмотрел на Нестерова, спросил:

— Как по-твоему, Сергей Николаевич, что это обозначает?

Нестеров боялся каким-нибудь нечаянным словом пробудить у товарищей ложную надежду, но то, что он видел, было так значительно, что молчать он не мог.

— По-видимому, мы напали на карсты[34], Артемий Иванович, — осторожно сказал он.

— Но если это карсты, значит, река-то текла именно здесь? — не унимался Головлев, видя, с каким напряженным вниманием прислушиваются к этому разговору Евлахов и его подручный. Те, что были наверху, притихли и сели на край шурфа, ловя каждое слово. — Ну, а что означает эта порода, на ваш взгляд?

Нестеров понял, что нельзя таить надежду про себя. Головлев прав, люди ждут его прямого слова: есть ли это признак надежды или ничего особенного нет ни в неожиданной глубине, ни в особой породе этого шурфа? И он, стараясь быть спокойным и холодным, хотя все в нем противилось этому спокойствию, сказал:

— Да, это вымытые старой рекой карсты в известняковых породах. Здесь накопились самые древние отложения. Если алмазы в них были — а я знаю, что они были, — подчеркнул он, — то они должны были оседать в таких карстовых ямах, так как, не имея сцепления с водой, они падают на дно даже при самом быстром течении. Пока об этом говорить рано, надо добраться до дна карстовой воронки.

— Предлагаю установить ночную смену! — торопливо сказал Евлахов, шевеля седыми усами, словно он уже вынюхивал алмазы на этой глубине.

— Отдыхать, отдыхать, товарищи! — торопливо запротестовал Нестеров. — Никаких ночных смен!

Он знал, как гибельно бывает иной раз это предчувствие удачи. Случалось, что люди работали подряд по двое, по трое суток, едва их поманит своим оперением жар-птица. И вдруг оказывалось, что призрак исчез, что он и был лишь бесплотным обещанием. Тогда наступало тяжелое, как похмелье, разочарование, беда казалась непреодолимой, ломались характеры, даже судьбы людей. И он еще раз настоятельно проговорил:

— Отдыхать, отдыхать, товарищи! Мы не знаем, какова глубина этой впадины, когда мы дойдем до скальной породы, и что мы найдем на дне ямы, поэтому не будем горячиться.

Евлахов отступил, но не раньше как Нестеров назначил места четырех новых шурфов, расположенных в шахматном порядке, чтобы попытаться установить в будущем протяженность карстовой воронки. Однако никто не мог запретить Евлахову загрузить оленью упряжку, оставленную Иляшевым, новой породой и отвезти ее на вашгерд. К счастью, стемнело, а то он бы, вероятно, остался у реки на промывку…

Утром Нестерова разбудил тревожный, как ему показалось, голос Головлева:

— Сергей Николаевич, вставайте! Сергей Николаевич!

Он вскочил на ноги. Было еще темновато, утро едва начиналось в вершинах гор и деревьев. Головлев стоял над ним, делая такой жест рукой, словно манил его за собой. Нестеров, еще сонный, не совсем отчетливо соображая, что от него требуют, вышел к реке.

Здесь стояли Евлахов и Даша. Возле вашгерда лежала новая горка этой отличной от всякой другой породы, которой не было накануне. Нестеров удивленно посмотрел на всех троих, стоявших перед ним с лицами заговорщиков.

— Что такое? — спросил он.

— Мы докопались до скалы. Это порода из основания шурфа. Не хотели начинать промывку без вас, — торопливо сообщил Евлахов.

Только теперь Нестеров заметил, как все трое были усталы и грязны. Копоть от фонарей «летучая мышь» полосами была размазана по лицам. Одежда мокра от росы и грязи. Лица посинели. Он с неудовольствием сказал:

— Я же запретил ночную работу!

— Это не я, — сказал Евлахов, — это все он, — и указал на Головлева.

Тот смутился, потом засмеялся:

— Ты уж извини, Сергей Николаевич, только очень хотелось сделать тебе подарок, добраться до скалы поскорее. Ты не думай, я никого не взбаламутил, мы втроем все сделали. А ты, наверно, поверишь, что нам головы ни фарт не вскружит, ни неудача не склонит.

Нестеров пожал плечами. Но его и самого занимало, что даст новая порода, пролежавшая в карстовой впадине миллионы веков, попавшая туда тогда еще, когда здесь текли воды первых рек. Теперь-то он знал точно, что нашел русло этой древней реки, надо будет лишь выследить ее длинный путь.

Евлахов и Головлев, встав по обеим сторонам вашгерда, начали бросать лопатами породу в грохочущий ящик. Даша регулировала сток воды. Синяя земля отмывалась медленно, так медленно, словно намертво сжилась с крупицами твердых минералов, миллионы лет пролежавших в ней. Но вот вода замутилась, галька и крупинки твердых пород начали садиться на дно, взвихренные водой. Они сползали вниз по сукну вашгерда, на отсадочные сита, и там распределялись по размерам: крупные — в первый ящик, помельче — в следующий, и так до самых мелких, имевших не более миллиметра в диаметре.

Пока еще ничего нельзя было разобрать в мутном потоке. Нестеров работал у грохота, регулируя потряхиванье массы, чтобы вода дочиста смыла наносные породы. Он не заметил, как один за другим выходили забойщики и собирались у вашгерда. Только когда старший из них сердито пробрал Головлева за то, что тот успел сделать тайно всю работу, Нестеров вспомнил, что люди встали на работу, не позавтракав.

Завтракали по очереди. Очень хотелось как можно скорее закончить первую промывку. Евлахова, Головлева, Дашу и Нестерова отправили к столу первыми. И они, торопливо поев и даже не поняв, что они ели и вкусно ли это было, бросились обратно к вашгерду. Кучка породы у вашгерда кончалась, еще одна лопата, вторая, последние комочки синей земли — и вот уже только убитая глиняная площадка под ногами да чистая вода стекает с вашгерда. Промывка была окончена.

Все твердые крупинки минералов — кристаллы, гальки — все, по чему геолог определяет достоинства и название породы, было в ящиках. Нестеров откинул крышку вашгерда и склонился над сукном, рассматривая оставшиеся на нем шлихи — самые тяжелые частицы. Шлихи расположились длинным широким языком, становившимся все уже к концу, где легли легкие породы. Следом за Нестеровым нагнулись и другие. Вот лежит черная полоска самых тяжелых минералов земли: платины, вольфрама. В черном этом основании языка изредка желтеют крупные золотники, это самородное золото. Чуть ниже желтый цвет становится преобладающим: это отмылся золотой песок. Разведчики возбужденно переговаривались: редко когда им приходилось снимать за одну промывку такое количество золотого песка. Пусть алмазов не будет, но они уже нашли золото. Еще дальше — более легкие, но все же осевшие частицы, это крупинки железняков, магнитные соединения. Остальная добыча: минералы — в ящиках.

Нестеров нагнулся, чтобы вытащить первый ящик, и внезапно застыл, впившись глазами в редкие гальки, застрявшие на сукне. Они лежали горкой, не упав в ящик, и ему показалось, что сквозь эту горку пробился солнечный луч. Действительно, за спиной вставало солнце, и лучи его заскользили по вашгерду, но это были обычные рассеянные лучи утра, а тот, что ударил ему в глаза, был другим, более плотным, как бы осязаемым лучом. Он выпрямился, стараясь по шевельнуть галечник, обернулся к Головлеву:

— Артемий Иванович, иди-ка сюда. Взгляни на гальку, — ты что-нибудь видишь в ней?

Головлев встал рядом с ним, но и другие захотели посмотреть. Некоторое время продолжалось молчание, прерываемое только нетерпеливыми словами:

— Подвинься!

— Кажись, что-то блестит!

— Лысина твоя блестит!

— Да нет, я вот отсюда вижу блеск… Сергей Николаевич, да разворошите немного кучку!

И никто не решался потрогать эту горстку камешков, словно все, как и Нестеров, боялись, что луч, то и дело возникавший, вдруг исчезнет.

Тогда Сергей осторожно пошевелил гальку ножом, рассыпая ее по сукну, и все сразу увидели нестерпимо ясный блеск камня — алмаз.

Мгновение длилось молчание. Потом вдруг Даша вскочила на ноги — до этого она все заглядывала и с той и с другой стороны и ни разу не увидела луча — и бросилась к палатке. Затем выбежала с ружьем в руках и вдруг — раз-раз! — выстрелила из обоих стволов. Тогда все закричали, кто-то швырнул в небо шапку, кто-то сел на землю, отчаянно хохоча, кто-то бил в ладоши и кричал «ура!». И Нестеров понял: алмаз увидели все. Это был уже не призрак, а настоящий алмаз, не тот мелкий кристалл, какой попадался ему несколько раз, а настоящий драгоценный камень, по крайней мере шестикаратник. И он мог осязать его, взять в руки, поворачивать под солнечным лучом, любоваться им. А ведь это был только случайно задержавшийся на сукне вашгерда кристалл. Что, если в породе есть еще кристаллы?

Эта мысль мелькнула у всех одновременно, потому что все бросились к ящикам, вынимая их с великой тщательностью и осторожностью, боясь уронить хоть крупицу, — ведь эта крупица и могла быть алмазом! Кто-то все время повторял:

— Сергей Николаевич, надо сообщить по радио! Сергей Николаевич, надо гонца послать!

— Потом, потом, — так же лихорадочно отвечал он. — Мы столько раз обольщались надеждой, что надо сначала проверить все, только потом сообщать…

— Правильно, правильно, — возбужденный не менее Нестерова, подтверждал и Головлев.

И вот все вместе стояли они по обе стороны ленты рентгена и смотрели, как текла перед ними лучащаяся порода.

Кто-то отчаянно вскрикнул, увидев чистый голубой луч, вдруг пронзивший темноту. Нестеров остановил ленту и выключил рентген. Головлев откинул полог палатки и открыл целлулоидное оконце над лентой. Стало светло. Все глаза устремились на то место, где только что сверкнул чудесный луч.

Луч остался и при свете. Теперь он был солнечным, хотя солнце и не достигало прохладных недр палатки. Это был такой же чистый кристалл в форме восьмигранника, октаэдра, как и первый, и ничуть не меньше. Чистота его воды вызывала изумление, особенно у тех, кто впервые видел эти таинственные камни, созданные из чистого газа углерода, из того самого углерода, из которого созданы все запасы каменного угля и графита на земле.

Алмаз сняли с ленты. Нестеров и Головлев пошли составлять акт находки. Даша снова пустила ленту, закрыла полог и оконце. В темноте перед ней полз ручеек породы, в которой были и светящиеся разными неяркими лучами минералы, и несветящиеся, темные, но голубого луча больше не было. Впрочем, теперь это не огорчало их. Два кристалла из одного шурфа — да разве они ждали такой удачи? Пусть бы хоть по одному, мелкому, а ведь теперь они могли надеяться, что и следующий шурф даст добычу, ведь они знали, что и он заполнен той же зеленой породой, которая так долго хранила в своей глубине алмазы…

И все-таки они соглашались с Нестеровым, что надо сначала оконтурить месторождение, еще раз проверить его и, только найдя новые сверкающие доказательства своей правоты, сообщить в Красногорск.

Однако Головлев осторожно сказал:

— А намекнуть, Сергей Николаевич, не мешает. Ведь там тоже ждут…

Нестеров подумал и согласился, что намекнуть, пожалуй, следует.

Приемник нагревался медленно. Нестеров и Головлев стояли над ним с текстом приготовленной радиограммы. Когда послышались позывные Красногорска, Нестеров начал работать на ключе:

«Саламатову. Новые шурфы вошли в карстовые воронки, заполненные продуктами разрушения оливиновых пород. Нашли два кристалла. Есть надежда…»

Приемник загудел, потом всхрапнул, как загнанный конь, и лампы его медленно погасли. Они не услышали ни ответа из Красногорска, ни сигнала, что их текст понят и принят, — радио перестало действовать. Головлев вытащил из-под стола батареи питания, заглянул в стеклянную банку, понюхал ее, потом мрачно сказал:

— Аккумуляторы сели, Сергей Николаевич. Что будем делать?

— Работать! — весело ответил Нестеров.

Он и в самом деле был весел. Эта мелочь не могла огорчить его: перед ними были россыпи алмазов, надо было лишь определить их протяженность и запас минерала. А тогда они найдут способ известить о своей победе всех, кому надлежит это знать.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Глупость только тогда глупость, когда она совершается вторично…

Авраам Линкольн

1

Вернувшись в Красногорск, Варя затосковала.

Это было похоже на изнурительную болезнь, и когда обеспокоенные товарищи пригласили к ней врача, тот нашел у нее столько недомоганий, что безделье ее оказалось оправданным по всем законам медицины.

Юля Певцова отбыла в Москву.

В последний день перед отъездом она попыталась завести серьезный разговор с Варей. Но вот что было удивительно: Варя, не только соглашавшаяся ранее с Юлей, что им пора уезжать, но и натолкнувшая девушку на это, теперь ощущала к ней какую-то неприязнь за то, что девушка точно выполнила все ее советы. Да, она поняла, что ей трудно в тайге, да, она постарается переменить профессию, да, рыба ищет, где глубже, человек — где лучше… А Варе хотелось ответить ей горькими словами о том, что та же рыба гниет с головы, но это означало бы обвинить себя, а редкий человек выдерживает такого рода обвинения.

— Поедем со мной, — сказала Юля.

— Нет, — ответила Варя.

Тогда Юля с непонятным раздражением заключила:

— Понимаю, за жениха держишься? Не выношу бесхарактерных людей!

И Варя впервые подумала о том, что каждый отступник старается обвинить тех, кто остается, чтобы хоть чем-нибудь оправдать свое отступничество.

Но разве сама-то она не отступила? Имела ли она право обвинять бедную девушку в грехе, который еще тяжелее навис над нею?

Юля вылетела в Москву. Еще раньше из Красногорска исчез Лукомцев. Андрей даже не зашел попрощаться. Варя думала, что он ушел бродить в тайгу, но через несколько дней узнала, что Андрей устроился на руднике Сердце-камень и с первого дня вошел там в славу. Он начал с того, что сразу же поссорился с Сусловым, упустившим вольфрамовую жилу, и заявил, что отыщет ее. Заявление такого рода, казалось бы, должно было обидеть Суслова, а меж тем Суслов предоставил старателю полную свободу действий. Варя услышала от работников экспедиции, что Лукомцев созвал старых своих приятелей из тех, кто не ушел на фронт, сколотил из них бригаду и бьет новую шахту на руднике.

Как это было похоже на Андрея!

Варя теперь раздражалась при каждом упоминании его имени. Уж так повелось с ее товарищами, которые отступили вместе с нею, что один бежал как можно дальше, другой стремился оправдаться в глазах людей каким-то новым действием. Одна она оставалась на распутье: направо пойдешь — коня потеряешь, налево пойдешь — голову потеряешь. Куда же идти, чтобы найти счастье?

Но как ни хотела бы она не слышать и ничего не знать о Лукомцеве, его дела были у всех на виду, а его имя — на языке. Мало было обвинять Суслова, спорить с ним, надо было доказать свою правоту. И Лукомцев ввел на руднике многоперфораторное бурение. У них было мало времени, он стал со своей бригадой работать сверхурочно. В первый же день он объявил, что берется выполнить со своей бригадой трехмесячный план проходки за двадцать дней. Об этом написали в газете. Имя Лукомцева действительно становилось известным, как будто неудача с разведкой гнала его вперед, тогда как Варю она держала на месте. К Лукомцеву относились со все большим уважением, а на Варю никто не обращал внимания: одни — чтобы не обидеть ее, другие — из неприязни к ней или из жалости к покинутому ею Нестерову. Лукомцев получал в день до сотни писем, и каждый человек желал ему добра, ему давали советы незнакомые люди, ему писали инженеры и ученые, военные и рабочие — его работа была равно нужна всем, — а Варю забыли даже друзья…

В таком настроении она была, когда получила телеграмму от Палехова с требованием немедленно написать подробный отчет о разведках на Сполохе.

Она понимала желание Палехова. Ему нужно было на всякий случай совершенно обелить себя, и он надеялся на ее помощь. И хотя причина, ради которой она должна была писать этот отчет, была явно неблагородной, она приняла поручение. Отчет должен был оправдать ведь не только Палехова, но и ее. И, вполне сознавая некоторую неблаговидность своего поступка, она все же еще пыталась оправдаться перед собой.

В том нервном состоянии, в каком она находилась, измученная тяжелой дорогой, личной неудачей, она считала, что все слова одинаково ничтожны и бесцветны для того, чтобы передать подлинные мучения тружеников разведки и беспримерную неудачу поисков.

Она знала, что отчет ее, составленный в выражениях резких, раздражительных, послужит к тому, что разведка будет закрыта. Но в конце концов закрытие Сполоха пойдет лишь на пользу Сергею. Если у него не хватает воли самому признаться в неудаче, должны найтись люди, которые заставят его прекратить неоправданные мучения. И хотя она не говорила этого ни вслух, ни даже себе, в глубине души она надеялась и на то, что Сергей будет вынужден немедленно покинуть опостылевший городок. И кто знает, может быть, все снова потечет по установленному руслу.

Это невысказанное желание, в котором Варя видела только возможность помочь Сергею, также оказало свое действие при составлении отчета. И, думая о Сергее, она писала в состоянии запальчивости и гнева, разрывая черновики, ища наиболее резкие выражения, сердясь на плохие чернила, на бумагу, на шаткий столик, виня во всем Сергея.

Отправив отчет в область и зная, что он поможет Палехову добиться своего, Варя почувствовала облегчение. Теперь можно было заниматься другими делами, простыми, обыденными, и ждать Сергея.

Присущая ей честность в поступках, даже в том случае, когда поступок можно было расценивать двояко, не позволила ей промолчать о своем отчете. В тот же вечер она зашла в райком партии и сообщила Саламатову о том, какой характер носит ее отчет. Что бы ни говорил Саламатов, она-то знает, что лишь стыд от сознания своей неудачи удерживает Нестерова на Сполохе. Так будет ли и дальше секретарь райкома поддерживать Нестерова в его упорстве?..

На следующий день она выехала на рудник Сердце-камень.

Она ехала на рудник не только потому, что там теперь находилась основная база экспедиции. Она ехала еще и потому, что ее все время угнетало беспокойство, причин которого она не понимала, и единственным близким человеком для нее был теперь Суслов: может быть, он успокоит ее.

Варя ехала верхом на маленькой косматой лошадке, оставленной Иляшевым в экспедиции. Лесная лошадь все еще не могла привыкнуть к широким дорогам, к звону проводов на столбах и норовила сойти на боковые тропки. Было сухо и жарко. Трава на низинах и в вырубках выросла чуть не в рост всадника, головки пырея хлестали Варю по лицу.

Дорога, которую она оставила зимой пустынной, теперь была полна шума и движения. С рудника и на рудник вереницей шли машины. Одни везли темную вольфрамовую руду к пристани, другие спешили за грузом. Появилось много незнакомых людей. Варю обогнало несколько легковых машин с военными, которые пристально и удивленно оглядывались на нее, один даже помахал фуражкой. И с рудника также ехали какие-то военные и штатские. Раньше в городок приезжали большей частью «толкачи» по бумажным делам; их Варя научилась узнавать за километр по суетливости и резким жестам. Новые люди были степеннее, важнее. Видно было, что и дела у них особой важности. И Варя подумала с завистью, что вот Суслов за эти месяцы стал видным человеком, хозяином большого дела. Чего же добилась она?

Возле рудника Варю обогнал Саламатов. Он ехал в открытой машине с каким-то человеком в очках, в резиновом плаще с капюшоном. Из-под распахнутого плаща виден был коричневый костюм со множеством карманов, из которых, словно газыри, торчали самопишущие ручки, карандаши, окованные металлом, на груди теснились перекрещенные ремни от фотоаппарата, бинокля, планшета, походной сумки и черт его знает еще от чего. Саламатов остановил машину и окликнул Варю:

— Вы тоже на торжество?

— Какое торжество?

— Значит, вы еще не знаете? — Он удовлетворенно вздохнул и сказал с чрезвычайной важностью: — Сегодня Лукомцев вскрыл вторую вольфрамовую жилу! — Помолчал немного, как будто не замечая того странного впечатления, какое произвели его слова на Варю, и другим, веселым голосом объяснил: — Нет, вы только подумайте, ведь этот Лукомцев добился своего! В две недели пробил шахту на заданную глубину и нашел-таки новую жилу! Вот и говорите после этого, что никакого особого чутья у старых горщиков нет!

А Варя сидела на коне бледная, неловкая, боясь, что, если конь переступит с ноги на ногу, она не удержится в седле. Ах, Андрей, Андрей, ну что бы тебе повременить с этой удачей? Ведь это же удар в мое сердце, а оно и так уже давно болит!

Его спутник, внимательно разглядывавший Варю, подтолкнул исподтишка секретаря, и Саламатов сказал:

— Познакомьтесь, Варвара Михайловна, вот везу корреспондента из центра. Скоро наш Иван Матвеевич и Лукомцев загремят на весь Союз.

Корреспондент улыбнулся с приятностью и особой важностью, словно только от него и зависело, чтобы Иван Матвеевич Суслов, и Саламатов, и даже Варя стали известны во всем Союзе. Достал какой-то необычайный портсигар из блестящего металла, раскрыл его, предложил папиросу Варе и Саламатову. Саламатов исподтишка подмигнул Варе: смотрите, мол, вот сейчас увидите. Корреспондент щелкнул портсигаром, закрывая его, и вдруг с другой стороны открылась зажигалка, сразу же вспыхнул огонек.

— Трофейный, — небрежно сказал корреспондент, укладывая портсигар в один из бесчисленных карманов. — Получил в подарок на фронте. Кстати сказать, — усмехаясь над самим собой, добавил он, — безотказно действует на всех билетных кассирш. Я для того, собственно, его и таскаю. А вообще-то говоря, пустяковая вещь. Хорошо, что мы такой чепухой не занимались, — зато наши пушки куда лучше.

— Вы давно были на фронте? — спросила Варя с той жадностью, с какой в те дни спрашивал каждый.

Но корреспондент уловил что-то еще в этом вопросе и взглянул на Саламатова.

— Варвара Михайловна только что из таежной экспедиции.

— Последний раз был три недели назад, когда мы гнали гитлеровцев от Белгорода. Отвечу сразу: гнали здорово, в плен они еще мало сдаются, но «Гитлер капут» уже кричат. Воевать мы научились, а фашисты разучиваются.

Проговорив это, он улыбнулся, и оказалось, что он совсем молодой и улыбается так, словно хочет сказать: «Ну вот и все. Вопросов больше не имеется?»

Но Варя вдруг изменилась в лице. Корреспондент еще раз поглядел на нее, хотел что-то спросить, однако промолчал и тронул шофера за плечо.

Шофер погнал машину. Варя еще услышала за ветром вопрос корреспондента:

— Что, у нее кто-нибудь на фронте?

Саламатов ответил неразборчиво.

А Варя подумала о том, что в день, когда этот юноша был под Белгородом, в день, когда Сергей праздновал победу своих товарищей, — она в этот день и час думала о том, что ей надо уйти, чтобы вытащить его из пармы; она действовала, как рыбак, забрасывающий приманку, чтобы вытащить рыбу. А что, если для Сергея эта парма и есть та самая живая вода, в которой он только и может жить? Вытащи его — и он потеряет если не жизнь, то вкус к жизни.

В конторе Суслова не было. Но Саламатов, должно быть, предупредил его, потому что для Вари уже был заказан пропуск в шахту. Суслов и все приехавшие на торжество были в шахте, где чествовали Лукомцева.

Все эти новости Варе рассказали в конторе.

С усмешкой подумала она о том, как не везет Суслову. Когда говорят о руднике Сердце-камень, то к имени Суслова присоединяют еще два — Иляшева и Лукомцева, и только отблеск славы открытия падает на него.

Она стояла перед входом в шахту. Лес отодвинулся отсюда, звери ушли. От шахтного здания веяло холодом, словно вечная земная прохлада струилась оттуда. Штольня, пробитая Лукомцевым, начиналась недалеко от входа в старую шахту и углублялась под небольшим углом. В этот торжественный час работы были прекращены. Узкоколейная линия поблескивала при свете тяжелой аккумуляторной лампы. Журчала вода по стокам, навстречу дул холодный ветер. Варя надвинула поглубже шахтерскую каску из пластмассы, пригнулась и пошла, прислушиваясь к далеким голосам.

Штрек, пробитый Лукомцевым и его добровольными помощниками — шахтерами и комсомольцами, был крив, неровен. По нему видно было, как торопилась бригада пробиться вперед. Они знали: потом придут другие, сгладят неровности, расширят узкие места, выправят стены, развесят в порядке электрические лампы, сделают эту штольню похожей на все большие, благоустроенные, а пока это только вход в победу, еще не украшенный колоннами и триумфальными арками, еще пахнущий потом и кровью.

Митинг уже кончался. Представители завода и военпреды при шахте, корреспонденты газет во главе с давешним знакомым Вари, Саламатов и Суслов, выделявшиеся среди горняков своими костюмами, стояли в центре. Рабочие стояли и сидели на грудах отбитой руды. С тихим писком, похожим на голоса птиц, вырывался сжатый воздух из шлангов воздухопровода. Со стеклянным звоном капала вода с кровли. Свежей смолой пахли стойки крепления.

Саламатов предоставил последнее слово Лукомцеву. Лукомцев отдал свою горняцкую каску кому-то из гостей и стоял с обнаженной головой, почти касаясь кровли.

Выключив на мгновение перфоратор, он поднял свою карбидную лампу к самой кровле и громко сказал:

— Времени для речей нету, товарищи. Слушайте — гора говорить будет!

И все замолчали, напряженно вслушиваясь в тишину. Гора говорила голосом воды и осыпающейся породы, треском крепления и шорохом отбитой руды. Лукомцев поднял руку и дернул вентиль воздухопровода.

В тот же миг зашумел сжатый воздух. Люди поднялись, расходясь по своим местам. Забойщик, выждав паузу, сказал:

— Ну, товарищи, до полной победы!

Перфоратор затрещал пулеметной очередью по головке первого бура. Пробежал запальщик с черной сумкой, набитой патронами. Звякнули лопаты откатчиков. Суслов повернулся лицом к гостям, крикнул:

— Вот когда гора говорит!

Варя с недоумением подумала: «И это все? Неужели не могли обставить получше, чтобы у человека остался в памяти праздник?» Ее окликнул Суслов, вглядываясь ей в лицо радостными светлыми глазами, крича, чтобы заглушить стрельбу перфоратора:

— Здо́рово? Правда? Хорошо Лукомцев сказал?

— Хорошо, — ответила Варя, не желая обижать его.

— Ну, как у вас? Нашли алмазы?

— Нет алмазов, — неохотно ответила она.

— А где же Сергей? Приехал?

— Нет еще.

— Как же так? Расскажи, расскажи, — заторопился он, не обращая внимания на окружающих, которые с любопытством смотрели на работу Лукомцева или теснились вокруг Суслова, желая задать ему какие-то вопросы и ожидая, когда он закончит разговор с Варей.

— Нет, тут ничего не выйдет, тут нам не дадут поговорить, — бормотал он, оглядываясь. — Ты знаешь, как мы сделаем? Ты сейчас иди ко мне, а я только на минуту зайду в контору, распоряжусь. У нас ведь сегодня даже праздничный ужин будет, — с неловкой улыбкой, очень смущенно пояснил он. — А потом уж я приду домой, и мы поговорим обо всем. Обо всем! — значительно подчеркнул он, поворачиваясь к корреспондентам, которые окружили их тесной стайкой.

«Нет, он ничего не понимает», — думала Варя, пробираясь к выходу и слыша за спиной гул голосов, в котором всех отчетливей звучали голоса корреспондента из центра и Суслова, что-то отвечавшего ему весело и смешливо.

— Общее, общее! — крикнул Суслов, должно быть сообщая, что и победа, и работа, и открытие новой жилы на руднике — все это общее дело.

Это было понятно, потому что корреспондент сразу же спросил, помогал ли Суслов Лукомцеву.

— А как же, — оживленно ответил Суслов. — Только вы об этом не пишите. Лукомцев у нас честолюбивый, он у нас все сам хочет сделать. Так вы уж не обижайте человека…

«Фу, как он может так относиться к делу! — неприязненно подумала Варя. — Дело это его, а такие ответы только умаляют его достоинство».

Она прибавила шагу, и разговоры утихли на крутом повороте, заглохнув в вырубленной руками древних мастеров каменной щели, от которой начиналась новая штольня Лукомцева.

2

Суслов жил в том же бараке, где и рабочие. Комнатушка его отделена было от общего помещения лишь тонкой дощатой переборкой. Жил он, сколько можно было заметить, скудно, если не бедно. Деревянный топчан с сенным матрасом, застланный суконным одеялом, на столе остатки завтрака, сахар и селедка на обрывках старых газет, хлеб, поломанный кусками, словно человек так торопился, что не успевал отдохнуть и как следует поесть.

Все было бедно вокруг — природа и жизнь, поселок и пища. Рудник начинался с шахты, к шахте пристроились бараки и служебные помещения, а дома еще только закладывались, да и строились они в сверхурочные часы самими горняками, потому что некому, кроме них, было заняться этим делом.

И все-таки кругом была полнокровная жизнь. Этого Варя не могла не заметить. И пусть было смешно читать на одиноком бараке дощечку с надписью «Улица Победы», или рассматривать транспарант из полотна с красными буквами «Привет знатному стахановцу Лукомцеву!», подвешенный к двум уродливым соснам, или видеть над шалашом из жердей и фанеры вывеску «Магазин райторга № 24» и знать, что никаких других двадцати трех магазинов здесь нет и долго не будет, — но эта была жизнь. И от этого сознания Варе почему-то стало вдруг грустно почти до слез.

Суслов пришел через час. Вошел веселый, шумливый, увидел Варю и сразу стих. Сел на койку, рассеянно взглянул на убранный стол, на подметенный пол, спросил:

— Что же произошло?

— Помоги мне вытащить его оттуда, — с горечью сказала она.

— Зачем?

— Там ничего нет. Ничего! А ему надо отдыхать, лечиться. Я не знаю, что ему надо, но ему нельзя больше там оставаться.

— Ты отчет написала?

— Да.

— Отправила?

— Да.

Он даже не спросил, что она написала в отчете. Он только посмотрел на нее долгим взглядом, в котором было осуждение, и сказал:

— Напрасно отправила.

— Почему?

— Потому что алмазы там есть.

— Ты с ума сошел вместе с Саламатовым и Сергеем!

Он молчал. Лицо его стало хмурым и неприятным. Варе хотелось бы увидеть теперь на этом лице улыбку, а не осуждение. Она сидела на табуретке, сложив руки на коленях, и ждала. Он спросил:

— Что же ты будешь делать?

— Я написала, чтобы меня отозвали в Москву, — упавшим голосом ответила она. Теперь ей стало стыдно, что она написала это заявление. Да и Суслов нахмурился еще больше, даже брови сошлись на переносице.

— Плохо. Все плохо. Все надо было сделать наоборот. Надо было поехать к нему снова. Надо было вести с собой людей, помочь ему. Все плохо.

— Нет! — с огорчением ответила она. — Пусть он вернется! Он должен вернуться!

— Он не вернется, — холодно сказал Суслов.

— А ты? — с затаенной надеждой спросила она.

— И я не вернусь, — сухо ответил он. — Война еще не кончилась, а мы на войне. Этому, кстати, меня научил Нестеров.

— Значит, я трус? Да?

— Не знаю, — ответил он. — Ты женщина, ты можешь уйти. С тебя не взыщут.

— Кто?

— Совесть. Работа.

— Что же мне делать?

— Я говорил с Саламатовым. Он считает, что тебе надо остаться здесь. Может быть, Сергей скоро закончит работу. Тогда подумаете.

— Саламатов сказал это?

— Да. А что?

— Но он же так враждебно относится ко мне… Он…

— Зато понимает, — перебил ее Суслов. — Оставайся на руднике, пока не придет ответ из Москвы или не появится Сергей. Работы у нас много. Прости, мне пора, Вот эту комнату и займешь.

— А ты?

— Я в конторе устроюсь. Все равно я здесь почти не бываю. Я теперь решил пробивать еще один разведочный штрек — отдыхать некогда. А через неделю будет готов дом.

Когда Суслов ушел, Варя впервые подумала о том, что он ни разу не поглядел на нее с той нежностью, с какой когда-то пытался утешать ее, успокаивать. Он стал чужой, безразличный, словно работа высушила сердце, таким холодным был его взгляд. А может быть, он стал старше, может быть, за такую работу следовало бы засчитывать время год за два или за три, как делают на фронте, где и месяц порой приравнивают к годам.

Она оседлала лошадь и поехала в Красногорск за вещами, зная, что останется здесь и будет ждать, не в силах даже представить, чего она дождется.

Через несколько дней, уже на руднике, Варя получила телеграмму Палехова с запросом, может ли она подтвердить свое мнение о прииске Сполох. И с ожесточенным отчаянием ответила: «Да».

3

Теперь отчет Вари жил особой, так сказать, официальной жизнью. Сказанное слово может ранить человека, но всегда есть надежда, что оно забудется, выветрится из памяти. Написанное же и пущенное в ход, оно обрастает мнениями и решениями, проходит через руки множества людей, зачастую равнодушных и не знающих сути дела.

И когда этот отчет попал в руки Палехова, человека завистливого и мстительного, тот увидел в нем средство унизить Нестерова и Саламатова за их пренебрежение к нему.

Достаточно было простой бухгалтерской справки, во что обошлась экспедиция, перечисления цифр, совершенно правдоподобных и даже правдивых, чтобы поведение Нестерова показалось незаконным.

Так слово «Сполох» снова ожило в механическом движении бумаг. Отчет Вари стал первым листом в папке с надписью «Дело о разведке месторождения «Сполох», а папка эта становилась все грузнее и толще, подвигалась все дальше и дальше, пока не попала в руки Бушуева.

Генерал был очень занятой человек. Бумажка о закрытии разведки на Сполохе была одной из многих, которые ему надлежало проверить, обдумать, обсудить и подписать. Внешне это решение было составлено вполне благопристойно. Но в решении перечислялись все грехи Нестерова и не было ни слова о его работе. Среди множества сходных но смыслу высказываний было только одно особое мнение, но мнение это было подписано Саламатовым. И все это заставило бесконечно занятого человека задуматься над простым, казалось бы, делом.

Генерал вспомнил Нестерова, решительного и смелого человека, подумал о нем с удовольствием: «Хороший был офицер». Вспомнил убежденное лицо геолога, когда впервые возник вопрос об алмазах на реке Ниме. Таким же сильным и решительным знал генерал и Саламатова, и вот оказалось, что эти два интересующие его человека сошлись на крайнем мнении, противостоят множеству людей и не желают сдаваться, и ему постепенно стало казаться, что правота Нестерова и Саламатова, даже не подкрепленная бумагами, сильнее всех официальных мнений. Размышляя, генерал пришел к выводу, что комитет обязан так или иначе вмешаться в эту борьбу. В конце-то концов люди на месте могли не представлять себе всей важности той задачи, которую взял на себя Нестеров, там могла возникнуть борьба честолюбий, кого-то беспокоила боязнь «оказаться за флагом», а перед Бушуевым было большое поле обзора, и он видел не только весьма пока что скромные результаты работы Нестерова, но и то, что эта работа, при удаче, сулила в будущем… И генерал позвонил главному геологу, чтобы тот отправил на расследование «дела Нестерова» какого-нибудь знающего человека.

В тот же день Бушуеву сообщили, что в Красногорск выедет академик Холмогоров, который так решительно поддержал когда-то Нестерова.

Саламатов ничего не знал о наступлении, предпринятом Бушуевым. Он знал другое: из области снова ехала комиссия геологической разведки под предводительством Палехова, и должна была эта комиссия расследовать самовольные действия Нестерова. В такой форме была составлена предварительная бумага, в которой Саламатову сообщали о прибытии гостей.

В этой бумаге, похожей на протокол предварительного следствия и изобиловавшей чисто судебными выражениями, говорилось о том, как дорого стоила государству разведка Нестерова, указывалось, какое количество оборудования было завезено в тайгу и там оставлено, сколько стоили перевозки, продукты, инструменты. И Саламатов со свойственной ему решимостью запретил радисту сообщать Нестерову о надвигающейся грозе и приказал в случае прихода на радиостанцию Палехова гнать его к чертовой матери.

Свидетелей у Саламатова для защиты Сергея не было. Остяки откочевали в горы. А они могли бы сказать, что ничего не получали и не требовали за помощь Нестерову, что это была их дружеская услуга. Могла бы помочь Христина Лунина, но она находилась в верховьях, гнала лес на комбинат, на оружейные заводы, — не следовало ее беспокоить в такое время.

Но когда стал известен день прибытия комиссии, Саламатов позвонил в верховья по телефону, чтобы передавали там с попутными людьми: нужны Саламатову Филипп Иляшев и Христина Лунина. Если услышат они эту весть, пусть спешат в Красногорск с попутной водой, и пешком, и на лошадях, и на плотах — очень нужны ему эти люди.

В день приезда комиссии Саламатов позвонил на рудник Суслову, чтобы тот приехал встречать гостей. А сам заперся в кабинете, подбирая документы для комиссии и временами поглядывая на карту района, на белое пятно верховий Нима, где в эти дни трудился Нестеров, еще и не зная о надвигающейся опасности.

Отвернувшись от карты, Саламатов увидел через окно серый, похожий на призрак пароход, медленно подходивший к пристани. Хотя фашисты были уже давно отогнаны от Волги и наши войска переходили другие реки, преследуя их, пароходы все еще ходили по рекам, окрашенные военной шаровой краской.

Пароход пристал. Хлынула толпа, минуя пристанские мостики, растекаясь по городу. Саламатов сразу узнал группу трестовских работников, шедших с маленькими чемоданчиками к гостинице. Он вздохнул и хотел было уже отойти от окна, когда увидел какого-то старика, который с потешной быстротой пробирался по деревянным тротуарам, пытаясь обогнать геологов. В то же время он как-то неуверенно окликал и опрашивал всех встречных, мешая геологам, досадливо сбившимся в кучку, пока кто-то из встречных не указал старику прямо на то окно, за которым стоял Саламатов. Старик поблагодарил и свернул к горкому.

Было в старике что-то до того неофициальное, домашнее, что Саламатову показалось даже странным, что старик идет именно в горком. Такому бы сидеть в садочке при даче и нянчить внуков, а не бродить по далеким северным городам. Но старик уже вошел в подъезд, и Саламатов невольно сел за стол, ожидая, какого еще гостя занесло к нему этим непопутным ветром.

Помощница, вошедшая с докладом, выглядела перепуганной. Саламатов удивленно взглянул на нее: он сам выбирал работников и любил окружать себя людьми уравновешенными.

— Что с вами? — суховато спросил он.

— Там к вам один товарищ… Сам такой простой, старый, а документы показал, что он академик…

— Академик? — Он живо приказал: — Что же вы стоите? Просите его сюда!

Девушка метнулась к двери.

Он окликнул:

— Как его зовут?

— Холмогоров Петр Иванович!

— Откуда он?

— Из Москвы…

— Это я и сам понимаю, что он не с луны свалился! Какая у него специальность?

— А в документе написано только, что он действительный член Академии наук СССР…

— Проси!

Эта короткая перепалка вызвала усмешку и у самого Саламатова. Вот, значит, как! Нами уже и академики интересуются! Недаром хлеб едим в военную годину! Только по какому же делу может приехать в Красногорск академик? Впрочем, поразмышлять не удалось, дверь открылась, и на пороге показался тот самый домашнего вида старичок, который привлек внимание Саламатова, едва сойдя с парохода.

Академик прошел к столу, протянул Саламатову маленькую, сухонькую, но еще твердую руку, скороговоркой назвался и только после этого огляделся. Но оглядывался с живым интересом, даже отошел от стола, потрогал рукой огромные, шершавые на ощупь листья рододендрона, потом шагнул к витрине с образцами геологических богатств района, прочитал некоторые надписи, отстраняясь назад, как все дальнозоркие люди, повернулся к Саламатову, сказал:

— Красиво живете! — Помолчал, недовольно шевеля губами, будто сама по себе красивая жизнь Саламатова заслуживала полного неодобрения, вдруг спросил: — А где же алмазы?

Саламатов, следовавший за академиком в его путешествии по комнате, указал на копии кристаллов, найденных Нестеровым. Вопрос академика нечаянно пролил ясный свет. Старик еще ничего не сказал о своей миссии, а Саламатов уже благодарил в душе Бушуева. Пожалуй, этот придирчивый старик не спустит Палехову. Недаром же он приехал сам по себе, даже не сойдясь по дороге с областными геологами.

Старик опять недовольно пошевелил губами и словно бы нехотя промямлил:

— Я не об этих подделках говорю. Что тут у вас за история с закрытием Сполоха? Что это за геологи: Палехов, Меньшикова? Что, они не понимают, чем занят Нестеров? Да и вы хороши! В своем районе не можете навести порядок!

Последние слова прозвучали так странно, что Саламатов невольно улыбнулся. Но академик не пожелал принять его веселость, сухо сказал:

— Что, у меня только и дела, что разъезжать по отдаленным северным районам? Я еще вашему защитнику Бушуеву пропишу кое-какое лекарство! Пусть бы сам и ехал, если ему только и дела, что разбирать ваши споры с геологами…

— Петр Иванович! — умоляюще произнес Саламатов. Теперь он вспомнил, что среди книг, по которым пытался изучить непостижимую науку геологию, была и книга академика Холмогорова о нерудных ископаемых.

Неизвестно, что еще наговорил бы академик, но в дверь постучали. Снова вошла помощница Саламатова, робко посмотрела на академика и сказала то ли ему, то ли Саламатову, а вернее, в пространство:

— Там товарищ Палехов с комиссией из треста.

— А, просите, просите! — оживился вдруг академик.

В кабинет вошли три представителя из треста во главе с Палеховым, который выглядел очень веселым, гордым, а за ним Варя и Суслов. Варя держалась холодно и независимо. Суслов был скучен и безучастен, словно заранее знал, что ничего хорошего он не услышит.

Увидев вдруг старика, который еще на пароходе вызвал у них любопытство, члены комиссии переглянулись. Саламатов ждал.

Палехов, раздражаясь, как это бывает, когда человек не очень уверен в себе, громко сказал:

— Мы зашли, товарищ Саламатов, чтобы поставить тебя в известность о прекращении разведок на Ниме. Я могу сказать, сколько раз я радировал, чтобы Нестеров прекратил разведку… — Он порылся в записной книжке, которую вынул из нагрудного кармана и держал в руке. — Вот, вот. Да, восемь раз я радировал, а сегодня зашел на ваш радиоузел, чтобы проверить отправку, — и что же?

Он обвел всех победоносным взглядом, словно призывая ко вниманию.

— И что же? — спросил академик.

Палехов заикнулся, передернул плечами, сказал:

— Не пустили! Не пустили на радиостанцию! По распоряжению Саламатова.

— Это верно? — спросил Холмогоров, глядя на Саламатова.

— Верно! — ответил тот, опуская глаза.

— Да! Не пустили! — снова воскликнул Палехов.

— И правильно сделали! — отозвался Холмогоров. — Я бы тоже не пустил, чтобы не портили занятым людям нервы!

Палехов так и остался с открытым ртом. Остальные члены комиссии опять переглянулись и чуть-чуть отодвинулись от Палехова, словно желая этим сказать, что он сам по себе, а они сами по себе. Варя нервно мяла в пальцах кончики косынки. Только Суслов вдруг оживился. Он улыбался насмешливо, откровенно, глядя то на старика, то на Палехова.

— Позвольте! — вдруг взвизгнул фальцетом Палехов. — А по какому праву вы участвуете в этой беседе? Кто вы такой?

Старик внезапно усмехнулся, потом церемонно встал, поклонился в сторону Меньшиковой, сказал:

— Вы правы, товарищ Палехов! Я даже не представился! Но вы сами виноваты в этом, слишком уж напористо нападаете на отсутствующего Нестерова. Я Холмогоров, из комитета. И приехал как раз по этому делу. Эти товарищи тоже члены комиссии? — спросил он, указывая кивком головы на Суслова и Меньшикову и делая вид, что не замечает, как бледнеет и краснеет Палехов.

— Нет, это наш геолог Суслов, — вмешался Саламатов, видя, что Палехов совсем онемел от неожиданности. — Тот самый, что открыл вольфрамовый рудник. А это старший геолог Меньшикова…

— Та-ак, — протянул Холмогоров. — Это вы, товарищ Меньшикова, давали заключение, что прииск надо закрыть?

— Я! — резко ответила Варя.

— И стоите на той же точке зрения?

— Да! — так же резко сказала она.

— Та-ак, — снова протянул Холмогоров.

Палехов оживился несколько, выпалил:

— Мнение авторитетной комиссии, товарищ Холмогоров!

— А вы, товарищ Суслов, согласны с предыдущими ораторами? — любезно спросил Холмогоров.

— Нет! — совсем весело и откровенно сказал Суслов. — Не согласен и не соглашусь. И если Нестерову запретят искать алмазы на Ниме, я возьму отпуск и сам поеду туда на свой страх и риск. Я, товарищ Холмогоров, за последнее время научился искать.

— Хорошо, очень хорошо, — все более оживляясь, сказал академик. — Ну, а эти товарищи, они как?

— А они разучились, товарищ Холмогоров, — насмешливо ответил Суслов. — Они на зимние квартиры торопятся…

Варя сидела бледная, покусывая губы. Холмогоров снова обратился к ней:

— Ведь вы же там были, товарищ Меньшикова? Вы их видели, эти алмазы?

— Да, но месторождение не может иметь промышленного значения, товарищ Холмогоров! — сухо ответила Варя.

— Это мнение всей комиссии! — громче, чем следовало бы, воскликнул Палехов.

Два других члена комиссии молча мотнули головами и снова выпрямились.

— Ну что же, — добродушно сказал Холмогоров. — Выходит, что за продолжение работ нас тут трое, а против четверо. Придется нам подумать и разобрать это дело. Давайте уж расширим вашу комиссию хоть до нынешнего состава, поскольку Нестерова мы вызвать не можем. И позвольте мне назначить себя председателем, раз я для этого сюда и приехал. Соберемся вечером снова, вы приготовьте ваши возражения, мы подготовим свои. Особенно важно услышать ваше мнение, товарищ Меньшикова: вы были на прииске последней…

— Я свое мнение изложила дважды, — сказала Варя. — А то обстоятельство, что Нестеров больной, израненный человек и что ему не место в лесу, вряд ли будет принято вами во внимание. Поэтому мое присутствие не обязательно.

Палехов смотрел на нее испуганными глазами, словно умоляя сдержаться и не сердить начальство. Но она молча кивнула остающимся и вышла из комнаты.

За ней поднялись и другие. Последним вышел Палехов. Саламатов заметил его испуганный взгляд, брошенный на въедливого старика.

Холмогоров долго молчал, словно сравнивал про себя новых людей, которых только что увидел. Потом сказал:

— Хорошая девушка, су-урьезная! — Он весело и с удовольствием протянул это слово.

— Она — невеста Нестерова, — пояснил Саламатов.

— А Суслов? Что он такое? — спросил Холмогоров.

— Ученик Нестерова, — сказал Саламатов. — Одно время у них тут ревности были, нелады… Но удалось приставить парня к делу…

— И как?

— Вы же видели!

Он с удовольствием подумал о том, как легко разговаривать с этим неожиданно свалившимся ему на голову академиком. Да, видно, знания приходят не просто! Сначала казалось, что перед Саламатовым этакий вздорный старичонка, которому ни до кого, кроме как до своей особы, и дела нет, а на поверку получается, что человек этот во многом разбирается куда лучше Саламатова, хотя никогда не бывал в Красногорске и вряд ли ему тут нравится быть.

А Холмогоров опять пожевал губами, потом лицо его расплылось в улыбке, будто он решил не обращать внимания на свои неприятные мысли, сказал облегченно:

— Хорошо, хорошо! — И в тоне его звучало такое довольство, словно он не желал ничего лучшего, как отзываться обо всех людях любовно и с уважением. Но тут же перебил себя, сердито добавил: — А этот ваш Палехов, извините, сущее дерьмо! И вы тоже хороши! Знаете человека, а не могли укоротить его на голову! Неужели для вас страшнее кошки зверя нет? Не верю!

Это «не верю!» он сказал так, будто Саламатов долго и тщетно пытался обманывать его, а он так и не поддался на обман. Саламатов невольно засмеялся. Но Холмогоров строго спросил:

— Так что же, Нестеров так и бьется один?

— Ну что вы, Петр Иванович! У него там забойщики, коллектор, погонщики оленей. Нет, у него на прииске людно. Но как раз это и беспокоит Палехова! Надо же как-то отвечать за разведки! Вот он и взваливает всю ответственность на Нестерова…

— А вы ему это и позволили сделать! — сердито сказал Холмогоров.

— Но я сделал все, что было в моих силах! — с неудовольствием заметил Саламатов.

— Ну ладно, ладно, не будем раньше времени грехи считать! — согласился Холмогоров и задумчиво добавил: — Ну что бы этому Нестерову нас хоть немного порадовать!

Саламатов промолчал. Ему и самому хотелось радости от Нестерова. Но об этом трудно было говорить. Он словно бы боялся загадывать раньше времени, чтобы не спугнуть будущее. Но он понял: Холмогорову тоже нелегко защищать Нестерова, хотя старик и старается держаться спокойно.

А старик потянулся легонько, зевнул и вдруг сказал:

— Вы бы хоть чаем меня угостили, что ли! Знаете, ведь время военное, на пароходе в ресторане разносолов нет! — И так это жалобно прозвучало в его устах, что Саламатов совсем развеселился, вскочил, потащил именитого гостя к себе, хотя и у него по случаю войны особых разносолов давно уже не бывало…

…Вечером, перед тем как идти на заседание с приезжей комиссией, Саламатов вышел к реке. Далеко вверху рокотал мотор катера. Саламатов с грустью смотрел на реку и думал о том, как нужна сейчас Христина. За все лето она ни разу не выходила в низа, не звонила из Велса — последнего лесопункта, куда дотянули телефон. Должно быть, тяжело пришлось ей после разлуки с Сергеем, о которой рассказали секретарю погонщики, желая досадить начальнице. Но сама Христина не появлялась: она ничего не ответила даже на письмо Саламатова, которое он переслал ей вместе с извещением института о приеме ее и о вызове на учебу. А вот теперь бы и поговорить с ней…

Начало темнеть. Катер пришвартовался к берегу. Слышны были последние слова команды. Саламатов подождал еще несколько минут, но никто не поднимался от воды. Он пошел к райкому.

Уже входя в здание, он услышал торопливый окрик:

— Товарищ Саламатов! Товарищ Саламатов!

Христина бежала по деревянным мосткам, догоняя его.

— Все-таки выбралась! — с удовольствием сказал Саламатов. — Ну и ждал же я тебя!

— Что случилось, товарищ Саламатов? Я ведь рассчитала, что начало занятий дней через десять. У меня еще осталось кубометров пятьсот болванки несплавленной.

— Не то, не то, Христина…

— Что же? — нетерпеливо спросила она.

— Комиссия тут приехала, собираются засудить Нестерова. А ты ведь там была, алмазы эти видела…

— А… товарищ Меньшикова?

— Она ушла. Совсем. Не верит ему.

— Как же так? А люди?

— Несколько человек там осталось… Ты представляешь, как он себя там чувствует, когда от него все отступились? О комиссии я ему и не радировал. Да и станция его перестала работать… Последняя радиограмма состояла из обрывков, в которых никто не смог разобраться. Шла речь о каких-то новых породах, а что это значит и к чему относится, понять не можем.

Испуганно глядя на него, Христина замахала руками:

— И не надо его тревожить!

— От комиссии-то мы отобьемся, только тебе придется тоже свои показания написать. Ну, а уж потом учиться поедешь…

Христина вдруг сказала:

— Я не поеду!

— Что? Что?

— Соберу комсомольцев из средней школы. И поведу их на прииск. Ведь это же ненадолго! Правда?

Он ударил кулаком по ладони, вскрикнул:

— Правильно! Поговори с ними сегодня же, а вечером заходи в райком, попозже. Кстати, я тебя с академиком познакомлю. Увезешь от него весточку Нестерову.

— Академик? — весело изумилась она. — Сюда приехал? Как же это он осмелился? Ведь он древний старик, наверно?

— Постой, постой, — вдруг с сомнением сказал Саламатов. — А как же с твоим учением?

— Ах, Игнатий Петрович, все надо делать в свое время! Ну, поеду в будущем году! Там же человеку плохо!

И, уже скрываясь в сумерках, спросила:

— А в чем этот академик ходит? В мантии? В колпачке?

— В мантии, в мантии! — без улыбки ответил Саламатов и быстро вошел в здание. Он словно бы несколько завидовал Нестерову. Вон сколько защитников нашлось у него. И надо было вызвать радиста, взять у него копии сообщений Нестерова. Бой будет жестокий, тут на одну мудрость академика надеяться нельзя…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Дай где стать, и я подвину землю…

Архимед

1

После заката солнца Филипп Иляшев вышел к кордону. Он постоял несколько минут на берегу, отдыхая от тяжелого пути, прислушиваясь к свисту утиных крыльев, к негромким голосам чаек. Птицы собирались в дальний путь. Приречные озера были усыпаны золотыми листьями, будто чеканные монеты плавали на ртути. Бурундуки шуршали в сухой траве, отгрызая колоски пырея, готовя зимние запасы. В вечернем сумраке продолжалась деятельная жизнь птиц и животных, ожидающих первого снега.

Иляшев протяжно вздохнул и свернул к кордону, окна которого уже затеплились желтоватым светом вечернего огня. Нет, не напрасно проделал Филипп этот лишний путь. Скоро наступит зима. Все живое ищет тепла и сугрева, — нельзя оставлять Нестерова одного. Филипп сделал что мог, пусть теперь продолжают другие.

Старик постучал в окно. Скрипнула дверь в сени. Осторожный голос спросил:

— Кто чужой человек? С добром ли?

— Отвори, Мария Семеновна, это я — Филипп.

Он вошел в широко открытую дверь, щурясь от света. Мария Семеновна отошла на середину горницы, приглядываясь к нему.

— Да уж не болен ли ты, Филипп Иванович? Что-то я и голоса твоего не признала.

— Болен, — коротко ответил Филипп.

— Вот и все говорят, что злой этот начальник на работу, каждого притомил да загнал, — вздохнула Мария Семеновна.

— Ленивые говорят, — сказал Иляшев.

Мария Семеновна замолчала с обиженным видом. Она ждала новостей, да разве Иляшев скажет что-нибудь! Уж, кажись, хорошо она знала лесных людей, тихих, смирных, а вот от Иляшева душевного разговора не жди. Она отвернулась от старика и продолжала работу, за которой ее застали. Иляшев с удивлением, которого и не старался скрыть, смотрел, как Мария Семеновна упаковывала в ящики одежду, посуду. Но спросил только одно:

— А где Христина?

— Ушла на низа, — ответила старуха. И, не дождавшись второго вопроса, пояснила: — Переезжаем мы в город. Христина поедет учиться, а я буду жить в Красногорске. Квартиру нам дал секретарь. А сюда приедет новый человек.

— Когда Христина ушла?

— Нынче днем. Жаль, что ты припоздал, вдвоем-то было бы вам сподручнее.

Филипп встал, надел шапку и повернулся к двери. Мария Семеновна встрепенулась, засуетилась.

— Да куда ты, Филипп Иванович, на ночь глядя? Отдохнул бы, поел горячего…

— Некогда мне, — строго ответил Иляшев. — Старый человек не объяснит — молодой век будет мучиться. Прощай!

— Все ты загадки говоришь, — вздохнула хозяйка. — Не пойму я тебя. Сколько годов знакомы, а ты все как чужой. Возьми хоть пирога на дорогу. Христина пекла. А она тоже мудреная: то торопится, то стоит, вот и хлеба на дорогу взяла мало.

Иляшев взял пирог, спросил:

— Когда Христина учиться уйдет?

— Ой, да нынче же! Как пароход на низа будет, так и уйдет. Я же тебе объяснила. То ехать не хотела, а тут вот — воднорядь собралась. Секретарь ее срочно заказывал, да пока к нам с новостью добежали, все сроки прикончились.

Филипп вытер мокрой ладонью лицо — очень устал в пути, — протяжно и трудно вздохнул, пожал жесткой и широкой рукой руку Марии Семеновны, поклонился, сказал:

— Прости, если когда обидел. И на будущее прости! — Поклонился снова и вышел.

Мария Семеновна покачала головой, пожалела ночного путника, подивилась его непонятной речи и долго еще смотрела с крыльца, как постепенно таял в темноте силуэт человека. Иляшев шел вдоль берега, будто торопился перегнать буйную бегучую воду. Вдруг остановился, крикнул:

— Начальница здесь не была?

— Это Варвара Михайловна? Нет. А разве она с приисков вышла?

Иляшев не ответил. Он усмехнулся про себя, глядя в темную воду. Такая же темная вода была перед Христиной, и ничего не видела девушка в ней. Зла, очень зла была на Христину начальница, если даже не сказала, что уходит с ее дороги. И охотник прибавил шагу.

Он и на самом деле торопился перегнать бегучую воду. На рассвете он увидел первый плот на посиневшей реке: восемь связанных бревен, стог сена на них, огонек на глинобитном основании, человека у огня.

— Эй, на плоту! — крикнул Иляшев.

— Живы на плоту! — отозвался человек.

— Диковинку не обогнали?

— Она меня обогнала на плесе, ночевать не осталась. Куда торопишься, Филипп Иванович, подойди к мыску, я тебя на плот возьму.

— Вести несу, бежать надо.

— Ну, ин мир доро́гой!

— Прощай!

Плотик остался позади, но еще долго видел его Иляшев, взбираясь на голые скалы. И бранил себя, что совсем разучился ходить. Даже добрая весть не прибавляет силы.

На Чувале он узнал, что Христина еще вчера уехала на катере леспромхоза в нижний город, — там ее ждут учиться. Заметив, как потускнел лицом старик, люди забеспокоились, не случилось ли чего в верховьях, не надо ли что передать Диковинке. Кто-то вызвался спуститься на Велс, к телефону, передать весть, — долог ли путь в сорок верст для доброго человека!

— Не надо, — сказал Иляшев.

С Чувала он спускался не торопясь, с попутными лодками, с плотовщиками, что гнали последние плоты с оружейной болванкой на понизовые военные заводы. Будто что-то оборвалось в душе старика, когда он узнал, что была рада Диковинка уехать, была веселая и довольная в час отплытия.

Никто не шел по осенним рекам снизу вверх, люди торопились из лесов к теплу, не у кого было спросить, успела ли Христина к пароходу или ждет следующего. Да и не хотелось Иляшеву спрашивать об этом. Пусть будет, как хочет судьба!

Все лето не был Иляшев на реке и теперь с удивлением смотрел, как буйно жила она в последние дни перед льдом. Останавливаясь на ночлег в охотничьих избушках или на лесопунктах, видел Иляшев много пришлого народу. В иной избушке ночевало по двадцать — тридцать человек: плотовщики, сеновозы, лямочники, поднимавшие на дальние участки последние барки с продуктами. Вниз шли плоты елового леса на бумажный комбинат и кошели березовой болванки с участков Луниной на оружейные заводы, на лыжные фабрики. В одном месте перегнал Иляшев целую матку плотов из разобранных срубов. На плотах горками лежали косяки дверей, наличники для окон, рамы, простенки. Это гнали срубленные в верховьях дома для Сталинграда.

Об одном теперь жалел Иляшев: не мог он вернуться обратно к Нестерову, чтобы принести добрые вести хотя бы ему. Чем дальше вниз уходил старик, тем больше новостей сообщали ему. Иляшев стремился узнать и запомнить все, будто собирал новости для передачи Нестерову. С гордостью и радостью произносил он, запоминая, неизвестные мудреные названия: Тамань, Мариуполь, Нежин, Унеча, Днепропетровск.

Перед Красногорском Иляшев вдруг вышел из лодки, поблагодарил своих попутчиков, сказал:

— Однако кости мои размялись, можно идти обратно. Кормили меня хорошей пищей, чаем поили, теперь я сильный.

Сколько ни уговаривали его попутчики, он не соглашался остаться с ними. Тогда один из рыбаков вспомнил, что заказывал Иляшева в город сам секретарь.

— День, пути остался, Филипп Иванович, нельзя обижать Саламатова! А там, может, в верховья пойдет катер, будут грузы завозить для лесорубов, с ним и вернешься! Слышь, нет у Саламатова известий о твоем геологе.

— У меня есть! — гордо сказал Иляшев и сел обратно в лодку.

2

Иляшев подплывал к Красногорску утром. Далеко, за береговыми бонами, направляющими молевой лес на запань, грузился катер, стояла на берегу большая толпа. Иляшев узнал среди других Христину. Он вдруг склонился к веслам, закричал:

— Греби скорее, я ее, однако, догнал!

В четыре руки гребцы толкнули лодку так, что она врезалась в берег. Иляшев выпрыгнул, словно молодой, взмахнул рукой.

— Диковинка, пошто ты ушла, когда твоя помощь требуется?

— С Нестеровым что-нибудь?

— Торопись, Христина. Не придешь — горе будет.

Тут он увидел среди толпы начальницу, Саламатова, десятка два знакомых ребят из главной десятилетней школы, что бывали когда-то в его заповеднике на Красных горах, учились охотничьему и лесному делу. И среди них стоял какой-то старый человек, пожалуй, постарше и самого Филиппа, и кричал, и суетился, и размахивал руками, словно он-то и был самым молодым из всех. Иляшеву стало неловко, что так выдал Христину. Но Диковинка, будто не видя никого, спрашивала:

— Он еще там?

— Там, — тихо ответил Филипп.

— Да-ты не бойся, Филипп Иванович, это все свои. Саламатов разрешил нам поехать на Сполох.

— А ты же хотела на низа.

— Значит, в будущем году.

— А как же начальница?

— Она сегодня уезжает. Вот сдаст нам имущество — и на пароход. Саламатов выхлопотал ей перевод в Москву.

— А это кто такой? Сам седой, а играет, как маленький олененок? У нас будто таких не бывало? — указал Филипп на смешного старика.

— А это главный начальник Нестерова, академик! — шепотом, сделав почему-то страшные глаза, сказала Христина. — Приехал помочь Сергею Николаевичу…

— Академик? — удивился Иляшев. — Это что же, выше генерала?

— Если по штатскому делу считать, так выше!

— Скажи на милость! — Иляшев покачал головой. — Видал я губернских генералов, когда еще молодой был, — но тогда таких веселых, чтобы в лес на выручку человеку ехали, не было. Тогда они только на охоту ездили!

— Это наш академик, свой.

Иляшев хмыкнул, ничего не ответил и тихонько подошел к академику. С суровым вниманием рассматривал он Холмогорова, стоя в сторонке, пока его не окликнул Саламатов:

— Филипп Иванович, вот товарищ Холмогоров хочет с тобой познакомиться. Скажи ему, есть алмазы?

Иляшев подал руку лопаточкой, вгляделся в веселые глаза старика и, облегченно вздохнув, ответил:

— Будут!

Отойдя к Христине, сказал, будто поверял секрет:

— А он добрый человек.

И с увлечением принялся переносить грузы на баржу.

— А ты куда, Филипп Иванович? — спросила Христина.

— Я с вами, — гордо ответил Иляшев. — Вышла мне теперь такая тропа, что, будь годов поменьше, стал бы я инженером. Академиком не стал бы, командовать не умею, а инженером стал бы. Всю жизнь смотрел на то, что живет и ходит по земле, а теперь узнаю, что живет и лежит в земле. Много узнал, а еще больше хочется.

Добровольцы прощались с родными и занимали места на катере и на барке. Варя расписалась в ведомости, передала ее одному из пареньков и медленно пошла к городу. На косогоре она остановилась, позвала:

— Филипп Иванович!

Иляшев догнал ее.

— Он ничего не передавал для меня?

— Нет.

Помолчав немного, отвернулась от Иляшева, потом вытерла глаза и протянула руку:

— Прощайте, Филипп Иванович!

— Прощай, девушка, — тихо ответил старик.

Спустившись к катеру, он еще раз оглянулся. Варя шла по гребню горы, гордая, красивая, с высоко поднятой головой. Старик пробормотал про себя:

— Дай бог тебе счастья!

Как будто услышав его слова, она остановилась на мгновение, помахала ему рукой и скрылась за домами.

Саламатов спросил:

— Как же ты его оставил?

— Я не самый умный, товарищ секретарь, — сердито ответил Иляшев. — Я — неученый старик. Ты с других спрашивай.

— Работает он?

— Да.

— Ты не сердись, Филипп Иванович. Когда приедешь к нему, скажи: нам тут тоже нелегко было его защищать!

— Скажу! — пообещал Иляшев. — И об академике скажу…

Погрузка закончилась. Уже на катере закричали, чтобы отдавали концы. Черный дымок вырвался из трубы, расстилаясь по серебряной воде, словно отделка чернью по ножу. Натянулся буксир, запел, как басовая струна. С берега подавали последние посылки, пачки газет. Взметались руки, чтобы в последний раз пожелать счастливого пути. Иляшев перешагнул узкую полоску воды и встал на палубе катера рядом с Христиной. Медленно удалялся берег и стоявшие на нем люди.

Академик крикнул:

— Открывайте прииск поскорее, Христина! Весной приеду на ревизию!

Что-то сказал Саламатов, но слова отнесло ветром. Он помахал рукой и зашагал в город.

Христина перешла к носовой рубке и прислонилась к стенке, раскинув руки, подставив лицо ветру. За ее спиной на барке вдруг вспыхнула песня. Молодежь прощалась с городом, а может быть, ободряла себя.

То не свет с облаков —

Круча горная,

То девичья любовь

Непокорная!

Мне б не горе тужить

Да бездолиться,

Мне бы крепко любить

Друга-молодца!

Не до свадьбы, цветов,

До венчания,

А на веки веков.

До скончания!

Душа Христины не нуждалась в песне. Сама она была как песня, высокоголосая, летящая.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Если это безумие, то в нем есть система…

В. Шекспир

1

Нестеров почти закончил свой труд. Последние шурфы были заложены на границе долины и испятнали землю у подножия скал. Каждый вечер Даша, сияя от радости, сообщала за ужином короткую цифру: один, или — три, или — пять. Были дни, когда она называла и значительно большую цифру. Это было количество снятых за день с ленты кристаллов. Тогда Головлев опять начинал настаивать, чтобы Нестеров послал гонца за помощью, потому что разведка незаметно превращалась в приисковую разработку, а для этой разработки нужно было много людей, механизмов, транспорта.

Но Сергей все отговаривался и стремился к тому, к чему постоянно стремятся все геологи: он хотел сам полностью разведать месторождение и определить запасы сырья в нем, чтобы преемники его — производственники — не говорили потом, что он ошибся в оценке, не учел, мол, и то и это…

Они уже определили, что карстовые воронки следовали одна за другой в меридиональном направлении с юга на север и становились все глубже к северу, вдруг прерываемые скальной породой, выходившей вновь на поверхность как пороги. И каждая воронка была наполнена той же синеватой глиной, в какой они увидели первый алмаз. Теперь Нестеров тешил себя надеждой вдруг найти коренные выходы породы, из которой образовалась эта глина, но не говорил о своей надежде даже Головлеву. Тот мог вполне справедливо ответить, что Нестерову ни к чему пытать судьбу. И геолог, не объясняясь, все ускорял темп разведки.

Он так втянулся в эту тяжелую работу — а ему приходилось и забойщика заменять, и на промывке стоять, и помогать при переброске концентрата, — что она больше не изнуряла его теми резкими периодами слабости и утомленности, какие случались с ним раньше. Временами он сам поражался, сколько же силы таит в себе человеческое тело, хотя и понимал, что в нем по-прежнему накапливается усталость.

В последних числах сентября неожиданно ударил крепкий заморозок, а ночью выпал снег. Он шел всю ночь, и было непонятно, откуда в небе скопилось столько влаги, чтобы выстлать белыми холстами всю землю. Утром Сергей увидел изменившееся еще раз лицо земли. Оно было строгим и прекрасным в непорочной белизне и чистоте. Только следы зверей и птиц да упавшие с ветвей вместе с листьями комья снега пятнали искрившийся на солнце наст. Обледеневшие деревья казались искусственными, как будто неведомый ваятель сработал этот лес из мрамора и серебра. Отяжелевшие сучья пригнулись к земле, словно прощались с ней до весны, когда она снова начнет питать их и отдавать им свою могучую силу.

Этот ранний снегопад насторожил всех. Конечно, снег упал на теплую землю, валуны в речке были голы, на них снег еще не мог удержаться, стаял, но такой снегопад предвещал раннюю зиму. И когда Головлев, зайдя к Нестерову поутру, сказал, что пора им посылать человека в Красногорск, Нестеров согласился. Он выговорил еще только один день и понял по лицу Головлева, что парторг не простит ему дальнейшей задержки.

За этот последний день Нестеров приказал перетащить вашгерд к границе обследованной площади, чтобы, воспользовавшись неожиданной прибылью воды на маленьком горном ключе, промыть на месте пробу из последнего шурфа, забитого на склоне горы. Там, в логу, покрытом буреломом и мелкой порослью, рядом с известняками, он обнаружил новые выходы той же породы и хотел обязательно исследовать их. Весь день отряд бил шурфы, потом небольшой разрез, а к вечеру, когда промытый на месте концентрат был доставлен к рентгену, Нестеров объявил завтрашний день выходным.

Сам он просидел почти всю ночь у рентгена, просматривая эту последнюю пробу. Она ничего не дала, и под утро Нестеров, разочаровавшись в своем предположении, окончательно решил, что пора им возвращаться в город. Те запасы минерала, которые он определил во время разведки, были не очень велики, но вполне достаточны для того, чтобы оправдать его предположение о наличии промышленных месторождений алмазов.

День они посвятили отдыху. В одной из палаток устроили баню и по очереди вымылись горячей водой. Даша принялась за генеральную стирку. Евлахов готовил праздничный обед. Головлев выдал всем по чарке водки и объявил, что завтра они выйдут в город для передачи разведки производственным организациям. Все они заслужили отдых, но очень может быть, что им придется скоро вернуться сюда уже с другим заданием — для начала производственных работ. Тогда те шурфы, что они пробили за лето, станут отправной точкой для производственников, экскаваторы и лопаты снимут всю породу и перемоют ее, и алмазы, что еще лежат в глубинах, будут извлечены. Это будет уже не выборочная работа шурфами, а настоящее производство — прииск, который навсегда изменит лицо долины.

Нестеров с глубоким чувством нежности поблагодарил товарищей. Что бы сделал он один, без них? И когда они стали что-то возражать, он замахал руками, перецеловал всех и долго растроганно молчал.

2

После завтрака он взял ружье и вышел из дому. Чистый воздух неожиданно раздвинул перед ним горизонт. Сверкающая белизна снега и голубизна неба сливались на вершинах гор, будто там небо касалось земли. Нестеров медленно взошел на ближайшую вершину. Легкие облака окружали его, рождаясь на склонах, прямо под ногами. Они поднимались тонким волнистым дымком, то истаивая на глазах, то вновь возникая, обвивая кривые горные кедры. С высоты открылся неповторимый вид взметнувшегося к небесам Урала. Костлявые скалы с тенями между ними казались повисшими в воздухе. Безграничность лесных массивов, лишь кое-где прорезанных серебристыми лентами рек, вызывала печаль.

Печаль постепенно заполняла душу Нестерова. Он поддался ее тонкому очарованию, еще не сознавая, чем она вызвана. Он видел безлюдный мир как бы только что возникшим, видел его красоту. Но все его существо протестовало против этого одинокого любования красотой, — ему нужен был человек, откликающийся на зов его души, если даже этот зов не выражен словами. И, не сознавая, что делает, Сергей вдруг крикнул во всю силу голоса, от всего переполненного печалью сердца:

— Христина-а-а! — словно надеялся на отклик из далекого мира.

Далеко-далеко пролетел его зов, и вот он вернулся, усиленный многократно скалами и ущельями. Он возвращался волнами, то стихая, то вновь разрастаясь, и наконец растаял в безграничной тишине. Сергей вздохнул. Первый раз он позволил себе излить все чувства и надежды в этом зове, оставшемся без ответа. Сколько подавленных желаний, сколько разрушенных мечтаний, сколько надежд вдруг прозвучало в этом призыве! Так долго он подавлял каждое желание, что все они сейчас жестоко отомстили ему, раньше чем он понял, что происходит в душе. Испуганный этими вдруг вырвавшимися на волю помыслами, Нестеров медленно повернул обратно в долину. Замкнутая со всех сторон котловина ожидала его, чтобы напомнить о работе, закрыть опасный для души простор Большой земли. В долине ему легче будет вернуться к единственно важному сейчас: к труду.

Но покой уже был нарушен. Все изменилось и в природе, как будто волнение человека передалось горам и лесам, небу и земле. Дунул южный ветер. Снег сразу насытился влагой. Он на глазах Сергея сползал с камней, стекал еле приметными струйками. Но вот струйки слились в ручеек, вода зазвенела по камням.

Горный ключ, вдоль которого они били последние шурфы, вдруг вспенился и набух, перекатывая камни. Стало жарко. Усталость овладела Сергеем. Он снял ружье с плеч, опираясь на него, спустился к ручью и сел на обломок скалы. Вода теперь бежала у самых ног. Он слушал ее бормотанье, в котором было какое-то сожаление. Так он сидел долго-долго, ища отдыха, но не было покоя в его душе.

Поток разыскал расщелину, хлынул по ней и вдруг ворвался в карьер. Он перевернул вашгерд, ударил его о камень, снова перевернул и разметал кайла и лопаты. Сергей проследил, как они ныряли в мутной воде, высовывая деревянные рукоятки, словно прося о помощи. Он не сдвинулся с места. Все равно, работа закончена!

«Нельзя человеку быть одному!» Эта мысль вдруг озарила его с такой яркостью, что он приподнялся, словно услышал ее сказанной кем-то другим. «Нельзя!» И он понял, что все эти месяцы ждал прихода Христины. Ждал и был уверен, что она вернется! Что же он не торопится к ней? И, словно поднятый внезапным призывом, Сергей сбежал с горы, чтобы сейчас же, немедленно, не откладывая ни секунды пойти к ней.

Вытащив из воды кайло и лопату, он остановился у вашгерда, чтобы перетащить его на место. Наклонился — и замер. Поток проносил мимо него темно-синюю землю. Поток клубил и швырял мелкие гальки и песок, хлестал через борта вашгерда и оставлял их на обшитом сукном дне ящика. И среди этих галек Нестеров увидел сияющие камни!

Сукно было прорвано острыми камнями, прокатившимися по нему. Но в тонкой струе воды, хлеставшей через вашгерд, ясно блистали кристаллы алмаза. Их было всего три. Но они были примерно такого же размера, как и найденные ранее, они были родными братьями тем, что лежали в разведанных карстовых воронках, и они указывали путь, каким прошли те алмазы, и подтверждали предвидение Нестерова. Теперь он знал, откуда попали алмазы в долину. Они были заключены в южной гряде гор, в толще оливиновых пород, прикрытых сверху более поздними известняковыми отложениями.

То, что размывал ручей, что выносил из лога вниз, было настоящим месторождением, намного богаче, чем мог надеяться геолог. Это была победа разума, точное предвидение, подтвержденное сиянием драгоценного камня. Нестеров поднял ружье и выстрелил из обоих стволов, покрывая гул выстрелов ликующим криком:

— Победа!

Прислушавшись к удаляющемуся крику, он перезарядил ружье и снова выстрелил.

— Победа! Победа!

Он так страстно хотел услышать ответ на свой зов, что шагнул вдогонку удаляющемуся с перекатами эху и ничуть не удивился, когда издалека донеслось:

— Серге-ей!

Напрягая зрение, он смотрел на перевал, пока там не показалась маленькая фигурка. Медленно закрыл глаза, опустил ружье, прижимая руку к бьющемуся сердцу. А зовущий девичий голос звучал все ближе:

— Серге-ей!

Он сделал несколько шагов, покачиваясь на ослабевших ногах. Где-то, еще далеко-далеко, перекликались молодые голоса, словно лес ожил и двигался на его праздник. И вдруг Христина появилась прямо перед ним. Еще покачивались за ее спиной ветви кустарника, а свет ее глаз бил в его сердце. Раскрасневшаяся, растерянная, она не успела еще вернуть себе привычную сдержанность, и когда он протянул к ней руки, она, как во сне, пошла к нему…

Тогда наступило смущение, заставившее их заговорить, перебивая друг друга, но слова не могли сказать всего, они были беспомощны и смутны:

— Я так торопилась…

— Я так ждал…

И они замолчали, привыкая к сладостной близости. Он отстранился, держа ее за плечи, оглядывая ее. Такой она приходила в видениях и снах: смуглой, сильной и нежной. Сквозь загорелую кожу просвечивает румянец смущения. Глаза ее не стыдятся чувства: они смотрят открыто и прямо.

За ее спиной он увидел Иляшева, который сигналил кому-то рукой. Старик был весел, оживлен, как будто помолодел за время скитаний. Он отходил к лагерю, скрываясь между деревьями, все так же маня кого-то за собою протянутой рукой. И тогда Сергей увидел молодых ребят и девушек, которые, осторожно поглядывая на него и на Христину, отходили вслед за Иляшевым туда, где белели палатки лагеря. Они шли чередой, пригибаясь под тяжестью вещевых мешков, но, как будто и не усталые, шли легким шагом, словно возвращались после короткой прогулки в свой лагерь. И Нестеров увидел впереди этой группы давних своих знакомцев, приходивших к нему делегатами от школьников.

— Кто это? — спросил он.

— Моя бригада, — гордо ответила Христина.

— Как же ты вернулась ко мне?

— Об этом потом, потом!..

Он притянул ее к себе, охваченный страстным порывом. Она отстранилась, бледная. Глубоко вздохнула, сказала:

— Нашли вы алмазы? Саламатов сказал, что получена непонятная радиограмма… Он просил радировать. Мы привезли новую станцию…

Она говорила медленно, прерывисто, еще не привыкнув к тому, что с ним можно говорить наяву, а не только во сне. Он молча подвел ее к вашгерду. По нему все бежал неиссякающий ручеек, омывая своей струей три первых алмаза из земной глубины, которые обещали полную победу. Она нагнулась над ними, восхищенная и безмолвная, потом взяла один из кристаллов и подняла к Нестерову побледневшее лицо.

— Почему же вы молчите? Надо их показать всем, всем!

И закричала полным, сильным голосом, в котором все еще пело ее найденное впервые счастье:

— Товарищи, сюда, сюда!

От лагеря послышались взволнованные голоса бегущих людей. Нестеров и Христина ожидали их, стоя на обломке скалы у воды, которая клубила мутную пену, повторяя работу древней реки и вымывая из глубины потерянные алмазы. Мир был щедр на краски и звуки, он был прекрасен особой красотой осени, красотой плодородия и свершения желаний.

1945—1952

ОБ АВТОРЕ ЭТОЙ КНИГИ

Николай Александрович Асанов родился 15 декабря 1906 года в маленьком селе Бигичи, на Северном Урале, возле крайней черты земледелия. Он был старшим из троих детей, и после того, как в 1915 году отец его погиб на фронте, должен был взять на себя часть забот о семье. С двенадцати лет он начинает батрачить у кулаков, в семнадцать уходит с плотничьей артелью на строительство Губахинского железнодорожного моста. Затем он приходит на Чусовской металлургический завод, получает профессию прокатчика. Он становится рабкором пермской газеты «Звезда», в редакции которой знакомится с работавшим тогда на Урале Аркадием Гайдаром. Гайдар помог Н. Асанову в овладении начатками журналистской профессии. В 1926 году по вызову «Правды» начинающий газетчик уезжает в Москву, и вскоре Мария Ильинична Ульянова вручает ему путевку на рабфак при Московском университете.

За годы учения на рабфаке и на филологическом факультете Московского университета Николай Асанов печатает в столичной и местной периодике стихи, очерки, рассказы. В 1930 году выходит его первая документальная книга «Перелом» — в «Библиотеке колхозника» (издание «Крестьянской газеты»). Николаю Асанову не удалось получить высшего образования, работа в Сибири в тридцатые годы стала его университетом.

В довоенные годы Н. Асанов писал в основном стихи и документальную прозу. В годы Великой Отечественной войны он становится фронтовым корреспондентом «Красной звезды», печатает более сотни рассказов и очерков о героях фронта и тыла. Вскоре после победы выходит первый роман Н. Асанова «Волшебный камень». В основе сюжета романа — трудовой подвиг геологов, которые в лесной глухомани ищут важнейшее стратегическое сырье — алмазы.

В первом романе уже сказались основные черты зрелой прозы Н. Асанова — сюжетность, точность письма, доскональное знание обстановки, мужественные образы героев, противостоящих враждебным силам природы.

Последующие годы были для Н. Асанова временем напряженного творческого труда. Он писал во многих жанрах — выпустил книжку для детей, два сборника стихов, создавал пьесы и киносценарии — но в литературе нашел себя как прозаик.

В 1950 году опубликовал роман «Секретарь партбюро» (в переработанном варианте — «Ветер с моря») — о партийном руководителе, принимающем на свои плечи заботы по восстановлению разрушенного войной Новороссийского порта.

Третий роман Н. Асанова «Электрический остров» рассказывает об исследователях, внедряющих новую технику в сельское хозяйство, об острой борьбе в коллективе ученых.

В конце пятидесятых — начале шестидесятых годов Н. Асанов создает целый ряд повестей, названных им «неожиданными». Неожиданными были они для автора, перешедшего после масштабных произведений к новой литературной манере, неожиданными оказались они и для читателя, поскольку заняли свое особое место в литературе — между «серьезной», традиционной, и приключенческой прозой. Неожиданными были сюжеты, в центре которых лежали непредвидимые, но вполне жизненные события, вызывающие резкую перемену в жизни героев.

От «серьезной» прозы шла четкая, уверенная манера повествования, рельефная лепка характеров, точность обстоятельств. От приключенческой беллетристики — острота сюжетных ходов, динамичное развитие действий, лаконизм описаний, своеобразная кинематографичность повествования. Недаром многие из повестей Первоначально создавались как сценарии будущих фильмов, хотя с экранизациями Н. Асанову не везло.

Читательское признание заслужили повести «Свет в затемненном мире» (подвиг советской разведчицы, посланной в немецкий городок за линию фронта, чтобы подготовить заброску десанта); «Мадонна Благородная» (поиски картины Эль-Греко, похищенной из музея); «Не надо топтать цветы» (нравственный конфликт в одной из первых бригад коммунистического труда); «Взятие Громовицы» («Украденная душа») (столкновение группы туристов с матерым бандеровцем, затаившимся в католическом монастыре в Карпатах); «Радиус взрыва неизвестен» (приключения журналистов, собирающих разоблачительный материал о бюрократах и проходимцах); «Путешествие не состоится» (борьба врачей с неожиданно вспыхнувшей эпидемией). Последняя повесть также во многом предвосхитила события начала семидесятых годов, когда на юге страны были внезапно зарегистрированы вспышки холеры.

Военно-патриотическая тема была продолжена Н. Асановым в повести «Катастрофа отменяется», получившей в 1970 году премию Министерства обороны. СССР за книги, посвященные современной жизни Советской Армии. Повесть рассказывает о реальном событии — грандиозном обвале в горах Памира, грозившем опустошением целому району. Слепой мощи стихии была противопоставлена разумная воля людей — исследователей, партийных работников, поднятых по тревоге воинских подразделений, колхозников, — и катастрофа была предотвращена.

Повесть «Огненная дуга» рассказывает о событиях, предшествовавших великой танковой битве под Курском. Крутая дуга судьбы забрасывает еще не оправившегося от ранения майора Толубеева в далекую Норвегию с секретным заданием — узнать состав новейшей танковой брони, разработанной на гитлеровских заводах. На помощь Толубееву приходит норвежская девушка Вита, активная участница Сопротивления. Действие повести стремительно переносится из лазарета в душную рубку подводной лодки, оттуда — в уютный, совсем мирный особняк с камином, в места тайных встреч, на палубу утлого суденышка, — чтобы завершиться на знаменитом Прохоровском поле, где был предрешен исход Великой Отечественной войны.

О многолетнем напряженном поединке английской секретной службы и советской контрразведки повествует последний роман Николая Асанова «Чайки возвращаются к берегу», написанный в соавторстве с Ю. Стуритисом. Документальная основа, широкий охват малоизвестного материала выделяют этот роман из потока детективной литературы.

В творчестве Николая Асанова создана целая галерея образов наших современников — людей, открывающих дороги в неизведанное, отстаивающих общие интересы в бескомпромиссной борьбе. Передать читателю часть их энергии, мужества, нравственной закалки — такую задачу ставил перед собой писатель.

Л. Н. Асанов

Примечания

1

Вашгерд — станок для промывки золота.

2

Хитники — приискатели, работавшие втайне от «казны».

3

Согра — болото, поросшее мелколесьем.

4

Парма — уральское название нетронутого леса.

5

Пали — городьба из бревен или плах с заостренными (опаленными) верхними концами.

6

Их — по-остяцки медведь, в данном случае — бог-медведь.

7

Торока́ — особый вид упаковки поклажи.

8

Курья — залив на реке.

9

Лагунок — маленький бочонок.

10

Здесь и далее в романе стихи и песни автора.

11

Лопари и самотаски — подъемные механизмы для выкатки леса из воды.

12

Простите, господин, вы говорите по-английски? Очень хорошо. Я говорю! (англ.)

13

Зарод — четырехугольный стог.

14

Лузан — кожный или суконный наплечник, подобие панциря.

15

Пестерь — заплечный короб овальной формы.

16

Запань — устройство для задержки сплавного леса.

17

Бечевник — тропа, по которой идут бурлаки.

18

Терраса — в данном случае старое русло реки.

19

Илимка — плоскодонная лодка.

20

Киса — кожаный мешок.

21

Плотбище — место вывозки сплавного леса.

22

Камбарец — короткий багор.

23

Каньоны — длинные узкие ущелья — русла рек.

24

Сталактиты — известковые наросты, спускающиеся с потолка пещеры; сталагмиты — такие же наросты снизу.

25

Кричные печи — древние печи для выплавки железа из руды.

26

Сасаниды — династия, царствовавшая в Персии с 226 по 636 г. При Сасанидах Персия вела обширную торговлю с самыми отдаленными странами.

27

Квершлаг — шахта, проложенная поперек падения жилы.

28

Рудстойка — крепежный лес для шахты.

29

Лествица — староверские четки.

30

Лонись — прошлым летом.

31

Аргиш — обоз.

32

Благодарю вас (англ.).

33

Пожалуйста (англ.).

34

Карсты — вымытые водою воронки в известняках.

Content

Волшебный камень

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ОБ АВТОРЕ ЭТОЙ КНИГИ

Примечания