Серебряные звезды

Сборник

Полковник Тадеуш Шиманьский. Мы были армией народа

Я родом из Люблинщины. В годы второй мировой войны она была районом необычайно интенсивной подпольной деятельности против гитлеровских оккупантов. Борьбу в наших краях начали группы и отряды Гвардии Людовой[1] Раевского, Ястшомба и Гжегожа. Здесь зародилось мощное партизанское движение, которое вскоре охватило всю польскую землю. Люблинщина уже в 1941 году вступила в вооруженную борьбу, неслыханно трудную, полную опасностей. Оружие приходилось добывать у врага. Мелкие группы смельчаков нападали на в стократ превосходившего их противника, вооруженного до зубов. Мы не боялись вступать в бой, ибо действовали во имля и в целях защиты угнетаемого фашистами нашего народа, который активно поддерживал наши выступления. Не одна хата в тех краях была приютом для солдат подполья, не одна крестьянская семья оплакивала своих ближних, павших в этой борьбе за свободу и за новый общественный строй. Ведь мы были армией народа, а наша программа объединяла для этой борьбы широкие слои рабочих, крестьян и трудовой интеллигенции. Воплощение в жизнь мечты нескольких поколений революционеров стало нашей задачей.

Я родился в деревне, которая внесла большой вклад в зарождение и развитие народного партизанского движения. Тшидник находится в четырех километрах от железнодорожной станции Жечица, несколько в стороне от главных клечальн дорог. Он как бы втиснут в юго-западный угол Люблинщины между Красником и Закликувом. Земля здесь плодородная, местность холмистая, много речек, повсюду зеленеют леса и рощи. Прекрасна моя родная сторона, особенно весной, когда на фоне зеленых холмов белым нарядом выделяются фруктовые сады.

* * *

В один из августовских дней 1941 года, когда на полях уже кончилась жатва, к нам зашел известный деятель левого движения Александр Шиманьский (подпольная кличка Али). Я подумал, что он пришел, наверное, к отцу, но Али сказал, что хотел бы поговорить со мной. Он был серьезен и сосредоточен, и я сразу почувствовал, что он хочет сообщить мне что-то очень важное. Али не был расположен к дружеской беседе. Когда мать пригласила его поесть с нами простокваши с картошкой, он поблагодарил и отказался. Мы пошли с ним в сад, чтобы нам никто не мешал, и уселись в тени под деревом. Помолчав с минуту, Али спросил меня, как я оцениваю сложившуюся обстановку. Ответить было нелегко. Восточный фронт отдалялся от нас с каждым днем, гитлеровцы, месяц назад, казалось бы, испуганные, еще не знавшие, как у них пойдут дела, теперь снова озверели. Причиной тому были их успехи на востоке. Крупными силами они наступали на Киев. Советские части оказывали им героическое сопротивление.

На вопрос Али я ответил, что, коль скоро Советский Союз ведет борьбу в таких тяжелых условиях, по моему мнению, мы должны оказывать ему посильную помощь. Затем он спросил, не считаю ли я, что настало время действовать. От волнения я не мог вымолвить ни слова — ведь я долго ждал этого момента — и лишь кивнул в знак согласия. В ответ Али пожал мне руку и добавил, что с этого момента рассчитывает на меня.

Али начал рассказывать мне об организации, членом которой мне предстояло стать. Называлась она Рабоче-крестьянской боевой организацией (РКБО). Я был несколько разочарован тем, что это не Коммунистическая партия Польши. Шиманьский объяснил мне, что деятели левицы[2], как крестьяне, так и рабочие, должны создать клечальн собственную организацию. Сам он, старый партийный деятель, не сомневался, что придет время, когда мы узнаем о ее существовании. А пока мы должны подготовиться к этому. Ведь никто из нас, действующих на местах, не будет ждать, пока об этом нас поставит в известность Варшава. Там, где есть коммунисты, есть и партия. А как она называется — это уже второстепенный вопрос. Куда важнее ее цели. Рабоче-крестьянская боевая организация намерена сплотить рабочих, крестьян и прогрессивную интеллигенцию, вовлекая ее прежде всего в активную борьбу с оккупантами, а также ориентируя на дальнейшие послевоенные социальные изменения. Крупные землевладения будут разделены между крестьянами-бедняками и середняками, промышленность будет национализирована. Образование должно стать всеобщим. Ну а если говорить о внешней политике, сказал мне тогда Али, то тут не возникнет никаких сомнений в том, что будущая и демократическая Польша будет в союзе с Советской страной.

Я кивнул. Это были и мои идеалы. Тогда Али заявил, что мне предстоит заняться организацией ячеек РКБО на территории Тшидникской гмины[3].

* * *

В октябре 1941 года в нашем доме за деревней на выселках состоялось собрание группы организаторов РКБО. В сумерки пришел Али, после него явились Вуйтович (Зигмунт), Грохальский (Сокул), Станислав Шот (Кот), Вацлав Чижевский и Чарнецкий. Троих — Вуйтовича, Шота и Грохальского — я видел впервые. Мы закрылись в избе и начали разговор. Мой отец понимал, кто ко мне пришел. Я видел беспокойство на его лице, но он боялся не за себя, а за нас. Я сказал ему, что это пришли ко мне товарищи. Отец знал Али и потому понимал, что это не обычная, не случайная встреча. Одному из моих младших братьев он велел следить за дорогой и, если кто вдруг появится на ней, предупредить его. Вначале обсуждали чисто организационные задачи, потом разговор зашел о создании партизанских отрядов.

* * *

Однажды, это было в конце февраля или начале марта 1942 года, из Варшавы к Али прибыл делегат недавно клечальн созданной Польской рабочей партии. Узнав от товарища Карасиньского, связанного с нами и постоянно находившегося в столице, о существовании руководства РКБО, он прибыл на Люблинщину по поручению Центрального Комитета ППР с целью установления контакта с нашей организацией. Это был Влодзимеж Домбровский (Вуек), старый деятель КПП, правда, мало известный в наших местах. Возможно, именно поэтому ему не сразу удалось договориться с руководством нашей организации о вступлении ее в ППР. Вводило в заблуждение название — не Коммунистическая партия Польши, а Польская рабочая партия. Для многих старых коммунистов это явилось неожиданностью. Вуек представил программу новой партии, по существу которой ни у Али, ни у нас не было возражений, однако речь шла о том, чтобы убедиться, действительно ли это наша партия. Мы так долго ждали ее, что поначалу было просто трудно поверить в ее существование. Я хорошо помню те волнующие дни. Вуек привез нам и «Трибуну Вольности», первую пепеэровскую газету в нашей местности, а также программное заявление.

Вскоре в Красник приехал из Варшавы другой представитель Центрального Комитета, старый партийный деятель, хорошо известный на Люблинщине, Францишек Юзвяк, имевший подпольную кличку Витольд. Теперь уже переговоры об объединении пошли необычайно быстро. У нас не было больше никаких сомнений: Али знал Юзвяка еще до войны по совместной работе. В итоге было решено провести в начале апреля конференцию, которая явилась бы заключительной фазой предварительных совещаний.

С апреля 1942 года Рабоче-крестьянская боевая организация перестала существовать, все мы стали пепеэровцами, то есть членами ППР — Польской рабочей партии, и согласно директиве Центрального Комитета одновременно солдатами Гвардии Людовой. Али, Зигмунт и Кот вошли в состав руководства ППР на Люблинщине, секретарем Люблинского округа стал Вуек. Командиром партизанских сил Гвардии Людовой на Люблинщине был назначен Павел Домбек (Павел).

Вскоре был образован комитет ППР Красникского повята[4]. Секретарем комитета стал Сокул. Позже в этот комитет клечальн был введен и я. Мне поручили преобразовать ячейку РКБО в Тшиднике в ячейку ППР. Из пепеэровцев предстояло создать боевую группу.

* * *

Али и какой-то мужчина в кожаном шлеме лежали под копной снопов. У незнакомца, лет около тридцати, был быстрый, проницательный взгляд.

— Познакомьтесь, — сказал Али. — Товарищ Гжегож приехал к нам из Варшавы. Он примет руководство партизанскими отрядами. Ты, Лис, доставишь людей и оружие. Таково решение сверху.

«У Гжегожа крепкое рукопожатие, — подумал я. — Такой человек, как он, будет полезен нам». Позже я узнал, что Стефан Кильянович-Корчиньский, участник гражданской войны в Испании, известный пулеметчик бригады имени Домбровского, а позднее участник французского движения Сопротивления, вместе с другими домбровцами совсем недавно вернулся на родину. Отважный, находчивый, Гжегож имел огромный опыт. Во время нашей первой встречи он расспрашивал о состоянии нашей организации, о боевых группах, вооружении, политической обстановке в районе, численности немецкой жандармерии и темно-синей полиции[5]. Для него эти данные были важны, поскольку он хотел сориентироваться в обстановке, сложившейся на территории южной Люблинщины, где ему предстояло действовать. Помощником его был товарищ по оружию во время войны в Испании Эдвард Кубат (Кубусъ), которого вместе с ним направили к нам через товарища Витольда. Нам нужны были люди опытные, знающие военное дело. Кто же мог быть лучше тех, кто имел заслуги за бои в Испании? 21 августа 1942 года Гжегож прибыл в наши края, через связных встретился с Али, несколько дней отдыхал и в то же время знакомился с районом. Изучал карты, делал записи, прикидывал, где будет базироваться будущий отряд. С момента его прибытия более надежной и тесной стала наша связь с Варшавой; между столицей и Красником начали курсировать связные.

В один из вечеров мы с Гжегожем договорились встретиться в саду хозяина Людвика Ошуста. Гжегож пришел с Кубусем, а я с командиром поста из Воли-Тшидницкой, известным под псевдонимом Житневский. Мы принесли для создающегося отряда, в который для начала привели четырех укрывавшихся крестьян из окрестностей Тшидника, четыре винтовки и тридцать два патрона к ним. Гжегож не выразил недовольства. Видимо, он знал, в каких трудных условиях ему придется начинать партизанскую деятельность. Со своими людьми он временно перебрался в Ксенжа-Жечицу, недалеко от леса Гизувка. Там же была создана наша исходная база. Место было удобное, если говорить о расположении, достаточно удаленное от поселений, относительно близко находящееся от соседних деревень и Красника, Одним словом, все говорило за то, что базу надо организовать в Гизувке. В Ксенжа-Жечице к партизанам пришли Валенты Купец и Коса, оба пепеэровцы. Они оказали им большую помощь. Отряд Гжегожа, названный именем Тадеуша Костюшко, в основном располагался в хорошо законспирированных квартирах, или, как их тогда называли, «мелинах», у местных хозяев, неподалеку от леса. В случае появления немцев партизаны могли быстро покинуть деревню и уйти в лес Гизувка.

Отряд имени Костюшко начал свои действия с нападения на железнодорожные станции. 14 сентября одно из отделений отряда неожиданно ворвалось на станцию Шастарка. Там разоружили полицейского, захватили винтовку, патроны и немного денег из станционной кассы. Уходя, отделение уничтожило техническое оборудование, что вызвало четырехчасовой перерыв в движении поездов. Отряд перешел через Полихну и Домбровицу к станции Жечица и там задержал скорый поезд. Немец, наскочивший на партизан, должен был быть расстрелян, но пассажиры стали просить пощадить его, потому что в противном случае все они пострадают. Гжегож удовлетворил эту просьбу. В итоге были добыты винтовка, мундир, обувь, три фотоаппарата. Перерыв в движении поездов длился три часа. Две операции за один день, и обе завершились успешно!

Уже на следующий день был осуществлен новый налет на станцию Жечица. Когда там появилась охрана из жандармов, партизаны обстреляли ее. Немцы, встретив неожиданное сопротивление, поспешно бежали в поле. На этот раз партизаны подожгли несколько вагонов с авиационными моторами. Гжегож, между прочим, для подтверждения, что можно действовать сразу в нескольких местах, провел еще две операции. Отряд устроил засаду на дороге из Жечицы в Поток, уничтожил немецкую грузовую машину, правда, немцам, ехавшим на ней, удалось убежать. Здесь партизаны добыли три винтовки, патроны да еще так необходимые для дальнейших действий карты. Полицейских участка не удалось застать врасплох, они отчаянно сопротивлялись, отстреливаясь и бросая гранаты. После продолжительного боя, уже перед рассветом, отряд через Домбровицу отошел в Липские леса. Отходя, партизаны сожгли склад с зерном.

В течение нескольких дней отряд добыл пять винтовок, большое количество патронов, немецкие мундиры, обувь, походную аптечку, карты, немного продовольствия и денег. Немцы были застигнуты врасплох его действиями, однако следовало ожидать, что в скором времени они примут контрмеры. Поэтому Гжегож принял решение уйти в Липские леса, что к югу от Закликува и деревни Липа. Позднее эти леса стали известны как партизанские. Они тянутся на многие километры и доходят до Янува, Фрамполя и Билгорая. Немногочисленные поселения явились причиной того, что партизаны Гвардии Людовой охотно укрывались в этих лесах. К тому же осень и приближавшаяся зима заставляли думать о подходящем месте для расположения с каждым днем разраставшегося отряда. Это была уже далеко не та маленькая группа, созданная нами в августе. В состав отряда к этому времени вошла и группа Ястшомба, которая присоединилась к Гвардии Людовой и приняла присягу. Теперь уже Гжегож руководил большой группой людей, имевших достаточное количество оружия, и мог рассчитывать на проведение более крупных операций.

* * *

9 октября 1942 года в деревне Соснова-Воля был арестован Эдвард Маршалек (Ксендз), рабочий, бывший член КПП, а в годы войны активный деятель ППР и ГЛ. Его брат, носивший партизанскую кличку Мысливый, подчиненный Гжегожа, прибежал с этим известием и стал просить сделать что-нибудь, чтобы спасти Ксендза. В Краснике стоял немецкий гарнизон, в котором насчитывалось около четырехсот пятидесяти жандармов. Кроме них следовало учитывать и пятнадцать хорошо вооруженных полицейских из повятовой команды. Часть отряда имени Костюшко, находившаяся непосредственно в подчинении Гжегожа, насчитывала всего около тридцати пяти человек, к тому же еще плохо вооруженных. Гжегож, однако, решил рискнуть. Он считал, что главный его козырь — внезапность. Он разделил своих парней на две группы. Более опытные и лучше вооруженные под его командованием направились к Краснику, меньшая группа во главе с Ястшомбом, к которой добавили гвардистов из боевых групп, двинулась полями к Тшиднику. Расстались, когда сгустились сумерки, во дворе Вжесневского, где Гжегож отдал последние приказания. Нападение на Тшидник преследовало вспомогательную цель — нужно было выманить жандармов из города и заставить их поверить в то, что партизаны действуют в деревне. Так мы и сделали. Совершили налет на гминное управление в Тшиднике, хорошо знакомое нам, уничтожили документы, телефон и прочую аппаратуру, а также освободили крестьян, посаженных под замок за то, что они не выполнили обязательных поставок. Разрушили молочный завод, а чтобы убедить фашистов, что здесь действует большая группа, постреляли немного в воздух.

Ночь выдалась темная, что благоприятствовало группе Гжегожа. Тюрьма в Краснике находилась в боковой улочке рядом с костелом, недалеко от лугов у предместья Красника Пяски. Подходы были хорошие, узкая улочка годилась только для пешеходов, к тому же еще была крутой. Недалеко от костела — на перекрестке с главной улицей Красника — Мысливый расставил шестнадцать партизан для прикрытия группы, атакующей тюрьму. Три партизана получили задачу вести фланговый огонь в конце улочки, если оттуда появятся немцы. С остальными партизанами Мысливый подошел к тюрьме и ворвался в нее. Часть стражников сбежала и подняла тревогу в гестапо. Немецкая жандармерия подъехала к тюрьме, но группа прикрытия открыла огонь, и немцы отступили. Началась ожесточенная перестрелка. Казалось, что бой охватил весь город. Противник непрерывно атаковал главную группу прикрытия, наши ребята отважно обороняли подходы, но немцы вынудили их отойти. Бой приблизился к тюрьме. Наконец из камеры вышел избитый на допросах Маршалек. Партизаны подали сигнал отходить, отступили на пригородные луга вместе с ошеломленными и обрадованными таким неожиданным поворотом дела узниками. Гестаповцы на какой-то момент отступили, оставив на поле боя убитых и раненых. В бой вступили три партизана: они открыли по немцам фланговый огонь, что позволило выбраться из города без потерь. В ходе этой дерзкой операции — перевес в ней, и огромный, был на стороне немцев — отряд Гжегожа, совершивший налет, потерял одного партизана убитым; кроме того, был ранен Гриша.

* * *

Каждый месяц приносил новые неожиданности. Это ощущалось и в нашей деревне, удаленной от крупных очагов войны. Восточный фронт давал о себе знать не только увеличением количества железнодорожных составов или потока автомобильного транспорта (через наш повят проходила одна из главных дорог от Ниска до Киева, служившая для снабжения вермахта), но и притоком новых воинских и полицейских частей. Стратегическое значение польской территории для ведения войны на Восточном фронте не вызывало сомнений. Поэтому Германия насыщала войсками всю территорию генерал-губернаторства. Помимо постоянных оккупационных сил немцы перебросили сюда из других районов с целью реорганизации и пополнения этих сил еще пятнадцать дивизий, и жители, естественно, обязаны были кормить их. В общей сложности численность солдат вермахта в течение года возросла с 400 до 850 тысяч. Все чаще мы видели в деревне немецких солдат, выступавших в роли полицейских. Гестапо и другие части безопасности выполняли, скорее, роль проводников, знающих местность, а войска вступали в борьбу с нами. Рост партизанского движения сильно обеспокоил немцев. В 1943 году Гиммлер признал территорию генерал-губернаторства районом партизанских действий и направил туда генерала фон дем Баха, чтобы на месте оценить обстановку. Он должен был принять командование и дать подчиненным ему частям — практически каждому немецкому солдату — соответствующие инструкции. Каждый немецкий офицер был обязан применять так называемые средства возмездия, что фактически означало его полную безнаказанность за содеянные преступления. Но этой безнаказанности всей своей силой противостояло партизанское движение. Нам, имевшим уже более чем годичный опыт, было ясно, что немцы начали считаться с нами. Наличие сил, с оружием в руках выступающих против карательных действий и издевательств над беззащитным населением, явилось для гитлеровцев предостережением.

Однако и впредь следовало усиливать, еще шире развертывать партизанское движение. Через Владислава Ренкаса (Семп) мы связались с Юзефом Пациной (Бартош), а также с Владиславом, Стефаном и Брониславом Скшипеками, членами ЗВЗ — Союза вооруженной борьбы (в наших районах тогда еще не было известно название АК — Армия Крайова[6]), которые очень хотели познакомиться с нашими людьми. Стефану было тридцать лет. Энергичный, замечательный командир, он, как и его брат Владислав, двадцати семи лет, был крестьянским сыном из деревни Лысакув, затерявшейся в Липских лесах. Оба рвались в бой, жаждали схватки с врагом. Повятовое руководство их организации и замойский инспекторат, которому они подчинялись, такой борьбы не жаждали. Скшипеки, оба кадровые подофицеры Войска Польского, много слышали о партизанской деятельности бойцов Гвардии Людовой и весной 1943 года, где-то в конце апреля, прибыли в Жечицу. Встретились с Али, Вацлавом Чижевским (Им) и со мной. Они ознакомились с программой ППР, которая оказалась близка им. А когда убедились, что мы такие же люди, как и они, и что реакция клевещет на нас, еще сильнее захотели сотрудничать с нами. И мы тоже были заинтересованы в них — Скшипеки считались опытными военными. С 1940 года они вынуждены были скрываться после первых провалов в ЗВЗ, однако смогли по собственной инициативе создать небольшой отряд, привлечь в него близких себе по убеждениям людей. В итоге им удалось продержаться эти три трудных года. Оружия у них было много. Оно осталось еще с сентябрьских боев 1939 года с гитлеровцами, в которых оба приняли участие как подофицеры группы полковника Коца, сражавшейся до октября 1939 года в окрестностях Янува, Модлибожице и Липских лесов. Когда они вынуждены были в результате неравенства сил капитулировать, часть оружия не отдали, а спрятали его в прудах на окраине Липских лесов. Однако после прихода немцев местные шпики донесли об оружии, находившемся на дне прудов. И тем не менее большая часть этого оружия не попала в руки гитлеровцев: им не хотелось ковыряться в иле. Братья Скшипеки воспользовались этим и достали со дна прудов ручные пулеметы, пистолеты и винтовки. Словик и Ожел — такие псевдонимы имели вначале братья Скшипеки — решили вступить в Гвардию Людову. Мы были очень рады этому. Каждый, кто стремился сражаться с гитлеровскими оккупантами, был нашим союзником, не говоря уже о крестьянских парнях, которые высказались за программу ППР и перемену в общественном устройстве будущей Польши. Встретили мы их сердечно.

19 октября Имим и я добрались до места расположения лагеря партизан, принеся им радостные вести о выброске оружия. Сведения об этом мы получили в штабе округа и не пожалели ночь, чтобы сообщить их партизанам. Гвардисты обнимали нас так, словно мы руководили выброской оружия. Мы выбрали небольшую полянку между Вильчувом и Яниками — там стояло четыре-пять изб, — окруженную со всех сторон лесами. Расстояние отсюда до Липы по прямой составляло примерно два с половиной километра. С юга нас защищали пруды, лежавшие на пути к усадьбе Свидры. Полянка, достаточно просторная, находилась на краю пруда Витольд, луга были мокрые; ручей Лукавица, текущий в сторону Крушин, вобрал в себя все воды. Ночи были уже холодные, поэтому приходилось либо застегиваться поплотнее, либо глубже забираться в сено, чтобы не замерзнуть. Гжибовский отдал необходимые распоряжения. Мы выставили охрану с трех сторон и подготовили три больших костра, чтобы с появлением самолетов быстро разжечь их. Развели маленький костер и у него скоротали первую ночь. В добровольцах нести охрану недостатка не было: каждый из гвардистов хотел стать свидетелем первой выброски оружия с самолетов в наших краях. Минула вторая ночь. На третью мы услышали рокот мотора. Не успели партизаны подбросить в наш костер веток, как раздались выстрелы из бортового оружия. Это был не советский самолет. Мы укрылись под деревьями и стали наблюдать за вражеским самолетом. Он улетел, оставив нас разозленными и огорченными. Черт возьми, неужели мы получили ложные сведения о выброске?

На четвертую ночь мои товарищи решили, что пора возвращаться. Ночь стояла тихая, где-то среди деревьев кричали совы. Небо на востоке прояснились, и стали видны обломанные верхушки деревьев. Неожиданно мы услышали выстрелы из тяжелых пулеметов и разрывы гранат. Немцы были недалеко от нас. Как оказалось, они наткнулись на отряд Ренкаса (Семп), который возвращался в лес после налета на лесопильню в Липе. Гжибовский выслал немедленно разведывательные патрули, партизаны стали запрягать коней в телеги, чтобы побыстрее увезти из района возможной схватки с врагом наших шестерых раненых и обоз.

В двух батальонах нас было сто семь человек, не считая раненых и санитарок.

Решили прорываться. Но наше боевое охранение вернулось с неутешительными сведениями: мы были окружены с четырех сторон, на нас шло больше трех тысяч хорошо вооруженных немцев. К нам пробрался партизан Жмийка из отряда Богдана, моего брата, который передал, что они тоже столкнулись с гитлеровцами, возвращаясь в лагерь после нападения на Уланув. Итак, два наших подразделения — подпоручника Семпа и поручника Богдана — остались за кольцом окружения и должны были действовать по своему усмотрению, не имея возможности установить с нами связь. Мы собрались на короткое совещание, на котором решили пробиваться в направлении на Свидры и Малинец лесами между узкоколейкой и прудами Бялы Луг и Оленька. Мы покинули лагерь и, пользуясь тем, что немцы медлили, быстро двинулись, чтобы занять выгодные позиции. Идя чуть ли не на носках и стараясь, чтобы под ногами не хрустнула ни одна ветка, мы незаметно добрались до редкого леска на возвышенности, господствующей над местностью. На немцев не наткнулись. Слышали отголоски стрельбы и идущего боя. Беспокоились за свои отряды. Решили использовать элемент внезапности. Проверили боевую готовность партизан и построились для выступления. Левый фланг доходил до окраины деревни Коханы, а правый — до железнодорожного полотна. Около десяти часов утра появился немецкий разведывательный самолет «шторьх» («аист»), который мы называли «худым». Он повис над нами на высоте двухсот метров. Не приходилось сомневаться, что летчики с воздуха информировали своих о действиях партизан. Немцы двинулись на нас. Бойцы получили приказ подпустить их как можно ближе. Мы с Имом подбадривали гвардистов перед боем, а сами имели лишь пистолеты и совсем немного патронов.

Когда немцы подошли на семьдесят метров, вперед, стреляя из автомата, выскочил капитан Ястшомб. Над лесом поднялось облако дыма — гитлеровцы жгли окрестные деревни и поселки, убивали беззащитных жителей. Нам становилось все жарче, дым ел глаза. Беспокойно ржали кони. Немцы заколебались, остановились, начали кричать, чтобы мы выходили из кустов. В ответ Гжибовский скомандовал:

— Огонь!

Капитан Ястшомб снова выскочил вперед и увлек за собой гвардистов. Рядом с ним бежал Гжибовский. Первыми до цепи немцев добежали Малы Рысек (Пловась) и Гайовый. Мы кричали «ура» так громко, словно нас было не сто, а тысяча. Дрогнули первая и вторая цепи гитлеровцев, не выдержав нашего натиска.

Продолжая атаковать, мы выскочили на небольшую полянку, которую необходимо было быстро преодолеть. Правый фланг начал отставать, и капитан Гжибовский направил туда Шелю, чтобы подтянуть его. Левый фланг забросал гранатами и уничтожил гнездо тяжелых пулеметов, захватив при этом оружие, которое мы тут же спрятали, так как в тот момент были не в состоянии взять его с собой. На моих глазах пал Рысь из Полихны. Межва (Крук) был ранен в ногу. Тяжелую рану получил также капитан Ястшомб. Мы положили обоих в малоприметный ров и прикрыли вереском и папоротником, так как не могли их нести. Ястшомб был без сознания.

Я уже имел винтовку, добытую в схватке, и потому чувствовал себя увереннее. Несмотря на сильный огонь со всех сторон, наши потери оказались относительно небольшими. Парни дрались как львы. Были ранены Лювик Буйнович (Гайовый), Шпак и Игнаций Лопюн (Толек) из Александрувки. Гитлеровцы же понесли большие потери. Мы захватили много оружия. Группы партизан стали пробиваться собственными силами. Часть из них во главе с Гжибовским двинулась на север, а двенадцать партизан с Шелей и поручником Бухариным (Рысек) пробились к Малинецу. Немцы организовали преследование, которое продолжалось до вечера. Гвардисты отстреливались все реже — патроны кончались. Покружив в лесных зарослях, бойцы все же вышли из окружения.

В деревне Малинец в пустой избе Левандовского (все жители убежали в лес, когда началась стрельба) партизаны нашли вареную картошку, приготовленную для свиней. С утра у ребят во рту не было и маковой росинки. Оставаться в деревне было большим риском, поэтому Шелл, посоветовавшись с поручником Рысеком, решил выйти на восточную окраину Липских лесов — к деревне Парама. Там они нашли мать Малого Рысека, которая накормила их приготовленными на скорую руку клецками из ржаной муки на воде — ничего другого у нее не оказалось. На рассвете они снова выбрались из леса, выслав одновременно в штаб района тринадцатилетнюю Каролину Пловасювну с донесением о бое под Коханами. Просто не верится, что за день девочка прошла 34 километра — путь туда и обратно, — принеся партизанам ценные сведения.

Тем временем группа, в которой находился я, с боем вышла к узкоколейке. Мы окончательно выбились из сил, потому что несли тяжело раненного Толека. Оставить его мы не могли: боялись, что прибьют немцы. Когда перебегали через железнодорожное полотно, нас обстреляли гитлеровцы, но, к счастью, никто не был ранен. Однако к врагу прибывало подкрепление. Мы видели Шелю с поручником Рысеком: перебежав через железнодорожное полотно, они исчезли в лесной чаще. Я решил изменить направление отхода. Нас снова обстреляли, когда мы вышли на полянку. Несколько гранат, несколько метких выстрелов — и мы невредимыми вышли из очередной стычки с фашистами, пробились в глубь лесов, уходя все дальше в болотистые места. Мы были спасены.

Передохнув, мы через болото и заросли добрались к вечеру до деревни Гвиздув. Идя дальше на север, невдалеке от дороги услышали чьи-то голоса, доносившиеся из канавы. Нас охватила большая радость, когда мы увидели Гжибовского. Грязные, измученные, мы бросились друг другу в объятия. Отряд вышел в это место незадолго перед нами и, к счастью, не открыл огонь. Мы сидели в канаве и отдыхали, не веря, что остались живыми и невредимыми. Неожиданно где-то невдалеке разгорелась ожесточенная перестрелка. Позднее выяснилось, что два немецких отряда, разыскивая партизан, напоролись друг на друга. Немцы в панике бросили радиостанцию, грузовик, оружие и боеприпасы. Все это досталось нам.

Теперь мы уже думали только о наших раненых. Их нужно было собрать, переправить в медпункты. Убитых — похоронить. Капитан Ястшомб, прикрытый мхом, целые сутки лежал с простреленным животом и слабел с каждым часом. Ястшомба нашел поручник Богдан, который занялся ранеными. Толек умер. Курека, Ястшомба и Шпака (Кудытын) перевезли в Тшидник на возах, застланных соломой. У нас было пятеро убитых, из них двое русских, четверо тяжело раненных и семь — легко. Наши отряды обнаружили двадцать шесть уничтоженных вражеских солдат. Кроме того, гитлеровцы вывезли своих раненых и убитых на шести грузовиках.

Ночью мы из Липских лесов направились в Госьцерадовские леса. На пепелищах нас встречали крестьяне. Мы были буквально потрясены их приемом, а они при виде нас плакали от радости, что мы вырвались из немецкой облавы. Это нам придало сил. Они знали, что мы боремся за общее дело и что народ наш поддерживает борьбу с гитлеровцами. Крестьяне выносили нам хлеб и молоко. Жали нам руки, а мы с трудом сдерживали слезы. Мы были горды и счастливы, что являемся солдатами народной Польши.

Двадцатитрехлетний капитан ГЛ Антоний Палень (Ястшомб), несмотря на старания врачей, через несколько дней умер. Мы отправили в Красник Ромека, чтобы он привез лекарства. Ястшомб лежал у Александра Рыня в Загуже и был на попечении Дзядека. Ястшомб до последнего вздоха был в сознании. Перед смертью он обнял Рыня и попросил, чтобы тот от его имени приветствовал всех партизан. Умер он так же, как и жил, — по-геройски. Когда Ромек вернулся из Красника, во дворе у нас увидел столяра Антония Северского, который делал гроб для Ястшомба.

Мы похоронили его на жечицком кладбище ночью. Со всей округи собрались крестьяне проводить в последний путь отважного партизана, сына нашей земли.

Летом 1944 года командование района узнало, что Гжегож Корчиньский получил приказ принять пост командующего Люблинским округом после Мечислава Мочара, который в это время уже командовал Келецким округом Армии Людовой.

Повторное прибытие на Люблинщину Корчиньского, знаменитого командира партизанских отрядов, имело огромное значение, так как в июле, когда линия фронта передвинулась на Западный Буг, партизанские отряды оказались в очень тяжелом положении. Оккупанты предприняли еще один шаг с целью ликвидации наиболее крупных партизанских группировок в Парчевских, Яновских и Билгорайских лесах.

В состав сил противника входили отряды абвера, СС, полиции, жандармерии, кавалерийского корпуса, а также артиллерия, танки и авиация.

18 июля немцы замкнули кольцо вокруг Парчевских лесов и окрестностей.

Головные немецкие отряды двигались в направлении Острува и Едлянки. Под Острувом партизаны внезапным и ураганным огнем нанесли немцам значительные потери.

Это дало возможность силам АЛ уйти в Парчевские леса. Лес относительно невелик, а превосходство противника очень большое. На совещании с командирами советских отрядов генералом Барановским и полковником под псевдонимом Черный было решено в ночь на 20 июля прорваться сквозь кольцо окружения. На северо-восток предстояло пробиваться советским партизанам, на юг — польским. Силы отрядов АЛ составляли около тысячи двухсот партизан, причем многие не имели оружия. После ознакомления всех с решением командующего округом подполковника Корчиньского колонна партизан с наступлением темноты вышла из района высоты 159. Бесшумно, быстрым маршем она двинулась к высоте 154, а оттуда — к выходу между озерами Клещув и Мейске. Надо было быстро войти в проход между Островцом и Едлянкой и как можно скорее вырваться из немецкого кольца. Гжегож Корчиньский, сидя на коне, следил за продвижением колонны. Все в порядке. Головной дозор, который вел поручник Енджеевский, продвинулся в направлении высоты 160 довольно далеко. Немцы беспрерывно освещали местность ракетами. Было светло как днем. Вскоре противник открыл ураганный сосредоточенный огонь из орудий с участка под Едлянкой. Поручник Енджеевский поднял своих людей в атаку. Корчиньский ввел в бой резервы. Цепи партизан перебежками прорывались вперед, поддерживаемые огнем двух противотанковых ружей. Немцы стреляли картечью. Атака захлебнулась. Партизаны отошли в Парчевский лес. Утром разведывательные самолеты, а затем артиллерия и пикирующие бомбардировщики обрушили удар на партизанскую группировку. Немцы ворвались в лес. Им удалось окружить южную часть леса от Охожи на северо-востоке до линии Тысьменица, Буйки на западе, а также Буйки, Едлянка-Подлесьна. Будучи не в силах преодолеть заслоны, расчлененная партизанская группировка весь день 20 июля вела ожесточенный бой, одновременно маневрируя в лесу. Ночью наступило относительное затишье. На рассвете 21 июля снова разгорелся бой, но уже не с такой силой, как день назад. Бой шел до полудня. Приближение частей Советской Армии заставило гитлеровцев поспешно отступить из Парчевских лесов. В боях с нашими отрядами немцы понесли большие потери. У нас погибло тридцать пять партизан, среди них Бонат (секретарь организации ППР) и Зигмунт Голавский (Нива)…

С 1941 по 1944 год вели мы вооруженную борьбу, а когда наконец настал долгожданный день освобождения, он оказался для нас одновременно и днем скорби. Трепетали вывешенные на домах бело-красные флаги. А на жечицком кладбище в это время мы опускали в могилу гробы с останками Вацлавы Марек (Поля), Александра Шиманьского, партизан Станислава Скочиляса, Дронга и многих других.

Через несколько дней я вместе с двоюродным братом со стороны отца Генем отправился в Красник, а оттуда — в Люблин, где создавались органы народной власти. В этом городе собрались партизаны Люблинщины, прославившиеся в боях, еще утомленные последними событиями, в истрепанной одежде, истощенные. Их ждало немало работы в освобожденной отчизне. Меня направили в Главное управление гражданской милиции на должность офицера по особым поручениям. Присвоили звание капитана и дали разрешение на право ношения пистолета как памятного партизанского оружия.

В октябре 1944 года я стал работать на периферии. Вместе с сержантом милиции Владиславом Жмийкой я должен был оказывать помощь воеводскому управлению в Белостоке. Разъезжая по поселкам, деревням или повятовым городишкам, я никогда не расставался с автоматом и гранатами. Это было время острой классовой борьбы. Никогда не было известно, вернешься ли из поездки. Наша милицейская машина была здорово продырявлена пулями. Но, к счастью, ни одна из них не задела меня. Как и за пять лет войны.

Мне присвоили очередное звание майора и одновременно наградили Крестом Грюнвальда 3-го класса за участие в партизанском движении.

Мы с нетерпением ждали известия об освобождении столицы. Оно пришло к нам 18 января. Вскоре Главное управление гражданской милиции перевело меня в Варшаву.

Каменная пустыня, занесенная снегом, ряды сожженных домов в центре города — вот какой я увидел тогда Варшаву.

26 февраля Главное управление милиции, часть которого функционировала в Люблине, а часть — в Варшаве, назначило подполковника Выдерковского (Граб), бывшего начальника штаба 2-го округа Армии Людовой, начальником управления гражданской милиции Поморского воеводства. В это же время меня направили в Быдгощ на должность заместителя начальника управления гражданской милиции воеводства по оперативной части. Вместе с нами выехала группа из десяти человек. Железные дороги бездействовали — через эти края недавно прошел фронт, — поэтому мы добирались на грузовиках, которые доставляли оружие, снаряжение и продовольствие дивизиям, штурмовавшим Померанский вал.

В Быдгощи мне работалось хорошо. Через некоторое время я полюбил этот город. Я жил в районе Белявок. Моим ближайшим соседом был Граб, друг со времен оккупации. Он привез сюда свою семью. Я тоже подумывал об этом. Моему отцу, известному в наших краях деятелю ППР, грозила опасность со стороны банд реакционного подполья. Наши люди шли в армию, милицию, на фабрики и заводы, туда, куда требовалось. А в это время в лесах еще укрывались группы НСЗ[7] или отрядов АК, не признавших Временное правительство.

В середине июня 1945 года, уже после окончания войны, я получил телеграмму из Варшавы, в которой мне предписывалось срочно явиться в Главный штаб Войска Польского. Я пошел с телеграммой к Янеку Выдерковскому, показал ее и сказал, что перевожусь, видимо, на какую-то новую работу. Мы сердечно попрощались. Тогда я и не предполагал, что скоро вернусь.

8 июня на совещании у Маршала Польши Михала Жимерского я получил назначение вместе с письмом, в котором было сказано следующее:

«Командиру 7 пп 3 пд.

Направляю в Ваше распоряжение майора Шиманьского Тадеуша, которого вы прикомандируйте к штабу Вашего полка, зачислив на все виды довольствия. Майор Шиманьский, как бывший офицер Армии Людовой, окажет Вам помощь своим приобретенным в партизанских боях опытом при проведении боевых операций по ликвидации диверсионных банд.

Задача указанного офицера информировать, рекомендовать, а также давать указания о методах ведения партизанских боев. Майору Шиманьскому следует оказывать полное доверие — как солдату, испытанному в боях за независимость демократической Польши.

Отзыв направленного офицера может произойти исключительно по моему приказу.

Главнокомандующий Войска Польского Маршал Польши Михал Жимерский».

Вскоре я уже был в Люблине. Я снова находился в родных краях. Удастся ли мне попасть в Тшидник хотя бы на несколько часов, чтобы узнать, что с моими близкими?

Я явился к командиру полка полковнику Станиславу Руссияну и доложил о своем прибытии.

Однажды я попросил командира дать мне два дня отпуска. Сказал, что хочу съездить к своим. Он разрешил.

Было уже темно, когда я добрался до Красника. Ни минуты не колеблясь, решил продолжать путь. Рассчитывать на то, что удастся встретить повозку или машину, не приходилось, потому что комендантский час еще не был отменен.

Родителей я дома не застал. Побрел к соседу Лукасику узнать, что с ними. Оказалось, что все бежали, потому что дом был дочиста ограблен, а родителям грозила смерть. У соседа я пробыл несколько часов.

Дочь Лукасика Яся, которую я помнил подростком, стала красивой девушкой.

Несмотря на усталость, мне не хотелось спать. Я был счастлив, что хоть немного могу побыть в родных местах.

Начало светать, когда я отправился в обратный путь. Яся немного проводила меня. Приятно было идти рядом с ней, такой милой, красивой девушкой. Я спросил ее, ответит ли она на мое письмо, если я напишу. Она пообещала.

Через три года Яся стала моей женой.

Осенью 1945 года меня перевели из 7-го пехотного полка снова в Быдгощ. Предстояла большая работа. Я с головой ушел в учебу, стал готовиться к экзаменам на аттестат зрелости. В это же самое время перевез к себе из Красника своих братьев Ромека и Кшися, а также родителей. Приходя с работы, садился за учебники, стараясь не потерять ни минуты. Наверстывал упущенное за годы. Несколько раз собирался поступить на годичные курсы командиров батальонов в Рембертуве, но всегда оказывался нужен моим начальникам. Наконец в 1946 году я поступил на эти курсы. После их окончания меня перевели в Краков и назначили заместителем командира части подполковника Драгина.

Два подразделения, которыми командовали капитан Сухы и капитан Двораковский, отправились во главе со мной на Подгале, чтобы ликвидировать бесчинствовавшие там две банды. Район наших действий протянулся от Нового Тарга до Крыницы. С нами взаимодействовали другие воинские части, гражданская милиция и органы безопасности. Вскоре мы выполнили поставленную перед нами задачу.

В Быдгощ — город, который стал моим вторым домом, — я возвратился в декабре. Все свободное время отдавал учебе. 22 июня 1948 года получил аттестат зрелости как окончивший общеобразовательный лицей для взрослых. В октябре меня направили на учебу в Академию Генерального штаба. Через семь месяцев я тяжело заболел. Попал в госпиталь. Врачи определили острое воспаление суставов и выразили сомнение в том, что я быстро выздоровею. Сказались годы войны, ночевки под открытым небом. После выхода из госпиталя меня направили на работу в Северную группу войск Советской Армии, а позднее — в Гданьск, на должность заместителя начальника военной кафедры при политехническом институте. Моя служба в армии, кажется, подходила к концу. Я понимал, что буду уволен в запас. Затем меня перевели из Гданьска в Ольштын на должность заместителя начальника военной кафедры при сельскохозяйственной школе в Кортове. В связи с этим перемещением мне было присвоено звание подполковника. Уезжать из Гданьска не хотелось, так как здесь оставалась Яся с детьми.

Три года спустя я вернулся в Гданьск и был назначен начальником военной кафедры при Высшей школе изобразительных искусств и при Высшей музыкальной школе в Сопоте.

Вскоре в моей жизни произошли новые изменения. Я выехал в СССР, затем был в Корее, а через год меня перевели в Пекин, где я провел три года. На родину вернулся в мае 1961 года и поступил на Высшие курсы усовершенствования офицеров при Академии Генерального штаба. Месяц спустя после окончания курсов мне было присвоено звание полковника.

Капитан запаса Петр Коневега. Под Ленино

Мы все время в дороге, почти по двадцать часов в сутки. Уже даже перестали считать пройденные километры и трудные ночи. С рассветом заходим в ближайшие заросли на отдых. О ночлегах в деревнях и речи нет. Отступая, немцы оставляли после себя одни пожарища. Местным жителям перед наступающими зимними холодами приходилось искать убежища в землянках. Редко попадались в оставленных населенных пунктах уцелевшие от огня избы. Пока почистишь оружие и приготовишь наспех подстилку из остатков соломы, проходит целый час. Потом сбор, завтрак — и все это за счет отведенного на отдых времени.

На отдых остается меньше пяти часов. С наступлением ночи, как и накануне, снова выстраиваемся в колонну для следующего перехода.

Идем дальше. Ночь. На этот раз дождя нет. А ведь он изводил нас до самого Смоленска. Первый привал. Отдыхаем в придорожном кювете.

— И долго мы так будем идти? — спрашивает, поправляя обмотки, Гняздовский.

— На кого тут обижаться? — отзывается Тютюнник. — На войне это обычное явление. И вообще человек половину жизни проводит на ногах. А если говорить про нас, то тут можно иметь претензии исключительно к гитлеровцам — они очень быстро драпают. Видно, хорошую баню им устроили, раз они остановиться не могут. Я думаю, самое главное — удержать этот темп, а уж до их шкуры мы доберемся.

— Я тоже так думаю, — оправдывается Генек Гняздовский.

Фронт приближался с каждым днем, но когда и где 1-я дивизия имени Тадеуша Костюшко вступит в первый бой — пока никто не знает. Если судить по приближающейся артиллерийской канонаде, то можно предположить, что это должно наступить в ближайшее время. Идя ночами, а под конец и днем — из-за плохой погоды самолеты-разведчики противника не могли вести эффективное наблюдение, — мы все чаще и чаще обгоняли тыловые подразделения советских соединений.

Когда наши полки свернули с автомагистрали на грунтовую дорогу, погода снова испортилась. Настали жуткие слякотные дни поздней осени. В начале октября дороги местами превратились в болото. Нелегко было в такую погоду преодолевать, последние километры.

Под местечком Красное нас ждал сюрприз. Командир дивизии генерал Берлинг устроил смотр подходящих полков. В подразделениях стали приводить в порядок обмундирование, оружие. Видно, это была последняя перед боем встреча генерала с дивизией. Перед ним проходили солдаты: из Подляся, из-под Янува-Полесского и Тернополя, из мазовецких степей, из-под Кутно и Модлина, бывшие узники Березы-Картузской[8] и солдаты сентябрьских боев. Они шли и думали об одном — дорога на родину ведет через немецкие траншеи.

В то время мы еще не знали, что сразу же после смотра генерал Берлинг прибыл на доклад к командующему 33-й армией генерал-полковнику Гордову. Здесь, у командующего, и было принято решение о том, что дивизия будет введена в бой южнее ранее намеченного направления — в районе деревни Ленино. Это означало одновременно, что сражение развернется на важном направлении, ведущем к укрепленному узлу обороны гитлеровских войск — Орше. Костюшковцам предстояло вступить в бой с опытными, хотя и сильно потрепанными на Восточном фронте частями вермахта. Командовал ими в это время фельдмаршал фон Клюге, командующий группой армий «Центр». Группа эта отступала от Орла, Вязьмы, Гжатска и Смоленска.

9 октября дивизия остановилась на исходных позициях для наступления в районе Захвидово, Вуды, Ладище и Панково. Отсюда было рукой подать до переднего края.

Медленно текут часы, мучительно медленно. Прислонившись спиной к стенке окопа, стараюсь уловить малейший звук. Прислушиваюсь. Ничего. Холод и туман. В гнетущей тишине ощущаю присутствие моих соседей. Справа Крыкун, слева Сухоцкий. Каждый стоит в своем окопе. Мы разделены лишь непроницаемой стеной тумана. Ни зги не видно. Днем, наверное, можно будет сориентироваться на местности. Который же теперь час? Может, об этом лучше не думать — до рассвета все равно осталось еще несколько часов.

Неестественная тишина гнетет. Сквозь туман не прорывается ни один голос. Пока стоит ночь, я больше напрягаю слух, чем зрение. От долгого стояния в окопе болят ноги.

Начинает светать. Постепенно вырисовываются из тумана высокие тополя. Деревенские домишки. Скоро туман исчезнет совсем, и на стеблях сухой травы останутся жемчужины росы. Слева от наших позиций уже видны неподвижно застывшие ветряки. Их беспомощно повисшие, ободранные и продырявленные крылья безмолвно говорят о том, что люди уже давно перестали пользоваться ими. Теперь они были либо объектом простого любопытства, либо ориентиром для артиллерии.

Кажется, впервые за все время нам дают завтрак так рано. Принесли густой суп. От горячего стало теплее. Вытерев пучком травы котелок, привязываю его к влажному вещмешку. За ночь отсырели и одежда, и оружие. Опускаю поднятый на ночь воротник шинели.

Еще несколько мгновений тишины. Батареи еще молчат.

И вдруг ударили, рассекая огненными полосами осеннее небо, укрытые в саду «катюши». Избы в деревне Николенки заволокло облаком черного дыма. Видимо, какое-то время снаряды летят все выше и исчезают из поля зрения. После первого залпа «катюш» из зарослей открыли огонь сотни орудий разного калибра.

Началось! Мы пойдем в атаку во втором эшелоне.

В девять часов снимаемся со своих позиций. Наш взвод выстраивается в колонну. Ждем. После артиллерийской подготовки батальон начинает продвигаться вперед. В это время на большой высоте появляются сверкающие точечки. Они длинными нитями перекрещивают серое небо. Мой взгляд скользит по вытянувшейся колонне, по изъезженному танками и тягачами картофельному полю.

— Соблюдать большую дистанцию между ротами. Не видите, что делается вверху? — обращает наше внимание капитан Радзевич, наблюдающий за переходом батальона на следующий рубеж.

— Такое небо для самолетов в самый раз, — говорит Добжаньский, задирая голову и одновременно поправляя пояс с подсумками.

— Летят высоко, в тыл фронта, — замечает Гняздовский.

— Кто знает, куда они летят. На всякий случай надо поостеречься, — советует капрал Киячек.

Гул моторов нарастает. В воздухе висят самолеты противника. Мы с беспокойством смотрим на небо. Потом наше внимание привлекают замаскированные большой сеткой советские гаубицы, которые поддерживали атаку наших батальонов первого эшелона. Расчеты этих орудий сейчас отдыхали. Сидя на ящиках со снарядами, артиллеристы курили самокрутки. Чувствовалось, что они устали. Воротники промасленных гимнастерок были расстегнуты. Один из артиллеристов, вытирая рукавом мокрый от пота лоб, сказал нам:

— Ваши уже выбили немцев из первой траншеи и атакуют вторую. Это нам с нашего наблюдательного пункта передали.

Услышав это, мы ускорили шаг. Известие, полученное, что называется, из первых рук, словно сделало легче набитые патронами диски для ручных пулеметов и автоматов, ящики с винтовочными патронами и гранатами, которые несли солдаты.

Немецкие самолеты непрерывно висят неподалеку от переднего края. Мы видим высоко летящие бомбардировщики, которые, несмотря на сильный заградительный огонь зенитной артиллерии, упорно пытаются прорваться в тыл.

Мы входим в лесок, укрывший нас от вражеских наблюдателей с воздуха. В зарослях чувствуем себя увереннее. Идем по узкой дороге у края неглубокого оврага. Ветки густого подлеска цепляются за одежду, затрудняют движение. Внезапно тишину разрывает нарастающий рев моторов, мы бросаемся в стороны. Разрывы бомб всколыхнули воздух. На наши головы падает земля. Воздух наполнен клубами едкого дыма и смрадом тротила. От взрывов потемнело в глазах, звон в ушах заглушил яростную стрельбу замаскированных где-то поблизости зениток.

Налет кончился. Пошатываясь, я поднялся. В нескольких метрах увидел еще дымящиеся воронки от бомб. Несмотря на звон в ушах, услышал стоны раненых. Осмотревшись, увидел метрах в двадцати ниже, в самом овраге, разбитую пароконную санитарную повозку. Смертельно раненные кони еще двигали ногами; они словно пытались подняться и освободиться от упряжи.

Эта первая бомбежка не обошлась без потерь во взводе. Тяжело ранило в обе ноги нашего командира подпоручника Бачиньского, а шедший рядом с ним солдат Мацкевич был убит на месте. Легкие раны получили рядовые Жмуда и Конажевский.

Окопавшись на опушке, смотрим на обстреливаемое немецкими минометами поле, по которому бегут какие-то солдаты — телефонисты или связные с донесениями. Мины падают, однако, не точно, рвутся далеко от них.

Гуськом пробираемся по заросшему берегу речки. Снова полетели мины. Упали в конце покрытого озимью поля, с которого только что сошел взвод. В воздух взлетела черная земля, рассыпалась вокруг.

Приближался вечер. Над высотой, за болотистой речкой Мерея, небо переливалось красками заката, солнце опустилось совсем низко, почти касаясь линии темнеющих высот.

Последние приготовления к ночной атаке.

Переправились через Мерею. Вымокшие по пояс, ждем дальнейших приказов. Стоя на северном скате высоты 215,5, захваченной 1-м полком, ожидаем возвращения командира роты поручника Залевского с совещания у командира батальона капитана Радзевича. Я стою на скате, захваченном в первой половине дня нашими товарищами из 1-го полка. Начинает смеркаться. Видимость уменьшается с каждой минутой. Смотрю на вершину высоты, окутанную поднимающимся из низины вечерним туманом. Возвращается Залевский.

— Наступать без единого выстрела, — шепотом говорит он командирам взводов. — Открывать огонь в момент непосредственного соприкосновения с противником. При продвижении придерживаться плоской возвышенности у вытянутой долины.

Мы должны использовать темноту и продвигаться до встречи с противником, выбить его из третьей траншеи и закрепиться на занятом рубеже. Это ближайшая задача. Продвигаемся в направлении северной окраины Тригубово и едва различимого в это время сухого рва, тянущегося от высоты 215,5. Подробнее не сказано, на какую глубину мы должны наступать. Под деревней Тригубово противник, видимо, предпринимал контратаки.

По сигналу двигаемся. Я на правом фланге развернутого в цепь взвода. С трудом различаю фигуры в молчании идущих по полю людей. Под ногами шуршит трава. Удивительно тихо, и просто не верится, что мы идем по земле, отвоеванной у врага несколько часов назад. Каждую секунду могут загреметь выстрелы, и это заставляет думать о том, что ждет нас там, впереди. Время от времени смотрю вверх на ясное, усеянное звездами небо. Тьма сгущается. Месяц еще не взошел. Спустившись с высоты, изрытой снарядами, идем по долине. Здесь на каждом шагу встречаем какие-то предметы, полами шинели цепляемся за колючую проволоку разорванных заграждений.

Постепенно светлеет. Неполная луна уже поднялась над черной полосой леса на востоке. Замечаю идущего слева Антека Ляховича, за ним — самого пожилого по возрасту в нашем взводе рядового Журовского.

Над головой дрожащим в морозном воздухе светом вспыхивают ракеты. От этого света становится как-то неприятно, а когда они наконец гаснут, перед глазами встает черная непроницаемая стена.

Теперь ракеты взлетают из нескольких точек. Дрогнула цепь наступающих, кое-где изломалась, но только на короткое время. Участилась стрельба короткими очередями, скрещивающимися в воздухе. К первым очередям противника моментально присоединился стук ручного пулемета с противоположного ската, веером рассеивающего трассирующие пули. В момент, когда их огоньки стали вспыхивать прямо перед нами, командир 1-го отделения капрал Киячек крикнул:

— За мной! Бегом!..

Огонь усиливается с каждой минутой. В промежутках между разрывами снарядов слышно, как строчат наши ручные пулеметы и «максимы». Поджав под себя ноги, вскакиваю и бегу. Светящийся веер трассирующих пуль обметает бегущих рядом со мной, почти касается моих плеч. Кто-то из моего взвода спотыкается, падает и не встает. Я влетаю в небольшую выемку, которая едва укрывает от впивающегося в траву свинца. «Огонь!.. Очередями!..» — слышны команды. Отчетливо вижу вылетающие впереди нас огоньки пламени из стволов автоматического оружия. Нацеленный в их сторону автомат дрожит в моих руках. Посылаю очереди одну за другой. Они приглушают сухой треск автоматов атакующего отделения. В небо снова взлетают ракеты. Описав дугу, они опускаются над нашей цепью и гаснут. Гитлеровцы ведут беспрерывный огонь длинными очередями. В темноте следы трассирующих пуль похожи на длинные шнуры из светлячков. Я снова вскакиваю и делаю прыжок вперед вместе с Ляховичем, но Антека встречает хлесткая очередь.

Расстояние между нами и врагом перестало существовать. Нас отделяет отрезок всего на длину винтовки. С трудом можно угадать, где свой, а где враг. Только по каскам отличаем укрывающегося за изгибами окопов противника. Долина гудит от выстрелов. Перед атакующим взводом появляются черные тени. Они отбегают, падают и снова осыпают градом нуль. Жаркий бой идет повсюду. Огонь становится все плотнее. Но вот немцы не выдерживают, откатываются назад, занимают гребень высоты, где пляшут желтые огоньки. Оттуда в нашу сторону непрерывно летят красные бусинки. Они с шипением пролетают между бегущими, задевают шинели. Но отделение капрала Киячека, с которым бегу я, не залегает. Солдаты не останавливаются, на бегу ведут в темноте огонь по удирающему врагу…

Серебряная ночь. Большой месяц, словно громадный фонарь, висит над головой и заглядывает на наши позиции, бросает короткие тени на стенки окопа. Холодным блеском заливает окрестности и заиндевевшее поле. Холодно. Температура, наверное, ниже нуля.

Сотни раз в течение ночи смотрю на березовый лес, тот, что за немецкими позициями. Слева, перед самой деревней, вижу горящие танки — наши танки из бригады имени Героев Вестерплятте. Над ними поднимается длинная коса дыма. Она устремляется высоко в звездное небо.

Занимается день. С облегчением смотрю на светлеющий восток. Теперь можно внимательно рассмотреть ближайшую деревню. Соломенные крыши в Тригубово — во время боя огонь пощадил их — выглядят квадратиками. Очень хочется вылезти из тесной ниши и выпрямить затекшие ноги. На маковке церквушки, стоящей на краю деревни, вспыхивают первые лучи долгожданного солнца.

Фронтовая ночь минула.

Над тянущимся перед избами черным полем висит молочная пелена тумана, низко стелется над дорогой, ведущей в Ползухи.

— Замерз? — услышал я знакомый голос. В соседнем окопе стоял с поднятым воротником Генек Гняздовский. — У тебя есть закурить?

Я пожал плечами:

— Все промокло.

Я решил найти командира взвода, которого не видел с вечера, и поговорить с ним. Ползу через воронки от снарядов. И вот я уже около плютонового[9] Рыбаковского. Сажусь на корточки. Его позиция в воронке от бомбы. Наконец мы снова ненадолго вместе. Он смотрит на меня, а я на него. Понимаем друг друга без слов. Рыбаковский потирает ладонью лицо. За ночь у него выросла щетина. Знаю, что он не любит ходить небритым. До этого дня он брился ежедневно.

— Это хорошо, что ты пришел. Как дела? Как чувствует себя мой заместитель?

— Как видишь.

— Не очень высовывайся, поосторожнее, — остерегает он меня.

Грызя стебелек травы, осматриваю поле. Неожиданно Рыбаковский стреляет из винтовки.

— Что? — спросил я.

— Уже шестой, — ответил он и сдвинул каску на затылок. На лице его появилась улыбка. — Играю в снайпера. Вон там, — он показал рукой, — ловлю их на мушку. Я на рассвете заметил, как они перебегают по этой дорожке. На, — он протянул мне бинокль, — посмотри.

Я прильнул к окулярам.

— Они пробираются в этом месте, потому что другого прохода нет, — говорил Рыбаковский. — Не успели ночью отрыть ход сообщения, поэтому здесь у них уязвимое место.

Я сразу понял, что твердая рука и верный глаз Рыбаковского не позволили немцам безнаказанно передвигаться по находящемуся под его наблюдением участку обороны. Какое-то время они не посмеют туда сунуться.

Рыбаковский опустил винтовку пониже, под прикрытие бруствера.

— Закуришь? Крути.

Он протянул мне помятую и влажную пачку махорки.

Полковник Ян Цеслик. Из келецкой деревни

Шел 1943 год. Свентокшиская пуща и леса Секерно, а особенно так называемый лес Выкус все чаще оглашались выстрелами партизанского оружия. Кончилось время безнаказанности, когда в деревнях хозяйничали разные представители администрации оккупантов. Партизаны прогоняли этих непрошеных гостей, а особенно надоедливых наказывали — начиная от порки и кончая смертным приговором.

Мне к этому времени исполнилось восемнадцать, и я, как каждый молодой парень, очень интересовался вооруженной борьбой. Мы с товарищами говорили о деятельности партизан, о каждом подорванном эшелоне, о каждом акте возмездия гитлеровским прислужникам. Все это я переживал с волнением и радовался каждому, даже самому маленькому успеху партизан. Жители окрестностей часто повторяли имена таких партизанских командиров, как Зигмунт, Гураль, Бжоза, Сашка, и рассказывали прямо-таки легенды об их мужестве и отваге, благородстве и помощи, которую они оказывали бедным крестьянам.

Время от времени мы слышали рассказы и о других партизанах, которых в деревнях называли «панскими». Эти, напротив, специально не беспокоили немцев, щадили помещичьи усадьбы панов Котковских, Рафальских, Ветшиковских, богатевших в это время, а у бедных хозяев забирали остатки продовольствия, одежды, инвентаря. «Панские» партизаны бросались различными патриотическими лозунгами, но все меньше и меньше людей верило им.

Зато с каждым днем рос авторитет и популярность ГШР и ее вооруженной организации — Гвардии Людовой. В тот период мы были свидетелями интересного явления в Келецком воеводстве — масса людей выходила из других подпольных организаций, чтобы вступить в Гвардию Людову. Так росли ряды народных партизан, к которым я вместе с моими товарищами стремился попасть.

* * *

Моим идейным воспитателем стал Павел Пожога, продавец из магазина в Сержавах. Все началось с обычных разговоров. Со временем Пожога сказал мне, что он член ППР, и познакомил меня с целями и задачами, выдвинутыми партией в ее программе. Позже мы вместе читали подпольную прессу и листовки, которые он приносил с собой в магазин.

В декабре Пожога попросил меня помочь ему в распространении листовок. Он должен был доставить их на следующий день, а я — наклеить на колокольню костела в ближайшей деревне Свентомаж.

В ту ночь я от волнения не мог заснуть. До утра строил планы, обдумывал, как выполнить задание. Приходившие в голову варианты казались мне неудачными. Я рано встал, измученный и невыспавшийся. Работа у меня валилась из рук. День тянулся бесконечно. Но вот настал долгожданный вечер. Я побежал к Пожоге. Мне еще долго пришлось ждать, прежде чем вышли последние покупатели и магазин можно было закрыть. Когда мы остались одни, Пожога вытащил из-под мешков с солью листовки, из ящика в столе клей и, вручая мне все это, посоветовал соблюдать максимум осторожности.

Ночь стояла тихая, морозная. Два километра до колокольни я преодолел меньше чем за двадцать минут. Расклеивание листовок не составило особого труда.

На следующий день, в воскресенье, рано утром я отправился в соседнюю деревню, чтобы узнать, что говорят жители о листовках. Я заметил, что у колокольни стоят люди, энергично ведущие спор. Это обеспокоило в конце концов ксендза, и он приказал сторожу сорвать листовки.

На другой день Пожога похвалил меня за хорошее выполнение задания и предложил вступить в партию. Я очень обрадовался этому предложению и сказал, что хочу стать членом ППР. Тогда Пожога вручил мне отпечатанный на стеклографе текст присяги, с которым он порекомендовал ознакомиться. Этот текст я выучил наизусть. Приняли от меня присягу 1 января 1944 года. Это произошло в магазине Пожоги. Так я стал членом партии.

Спустя некоторое время мне поручили вовлечь в ряды ППР двух человек из числа моих товарищей. Выбор мой пал на Глушека и Похеця. Эти кандидатуры были одобрены Пожогой. Я начал проводить с ними разъяснительную работу, в результате которой принял присягу от Глушека в апреле, а от Похеця в мае. С этого времени я стал старшим партийной тройки. Теперь мы вместе читали подпольную прессу, листовки и призывы, которые я продолжал получать от Пожоги.

Летом 1944 года исполнилась моя самая большая мечта. Партия направила меня в партизанский отряд. Я стал солдатом 1-й бригады Армии Людовой имени Келецкой земли.

* * *

Большое впечатление произвели на меня похороны партизана, который воевал в наших краях в последние дни февраля 1944 года.

В то время в деревне Краски около Островца располагались два отряда АЛ. Одним из них, имени Завиши Чарного, командовал Вжос (Вацлав Млынек), а вторым, имени Валериана Лукасиньского, — Кен (Юзеф Гулиньский).

В один из дней рано утром в деревню ворвался сильный отряд гитлеровской жандармерии. Командиры партизанских отрядов отдавали себе отчет, что их силы позволяют принять бой, однако они должны были отступить в глубь леса.

Обеспечить отход отрядов получил приказание Вильк (Петр Шиманьский) со своей группой. Они должны были сдержать противника, а затем оторваться от него. Первую часть задачи Вильк со своими ребятами выполнил прекрасно. Под их огнем гитлеровцы залегли на окраине деревни, благодаря чему партизаны смогли из нее выйти.

Наступило время отхода группы прикрытия. Эта задача оказалась намного труднее. В один из моментов Вильк отдал своим людям приказ догнать основные силы и объяснил, что сам прикроет огнем из ручного пулемета. Какое-то время его «Дегтярев» сдерживал несколько десятков гитлеровцев. Однако во время одной из перебежек Вильк получил очередь в грудь и в живот из автомата.

Партизаны бросились к своему командиру на помощь, подняли на руки и потерявшего сознание вынесли с поля боя. Они спешили, зная, что жизнь раненого зависит от скорейшего проведения операции, а полевой госпиталь находился в Воле-Груецкой. Чтобы туда добраться, нужно было прежде всего оторваться от гитлеровцев, а затем проделать несколько километров трудного пути.

В ближайшем кустарнике они наложили Вильку временную повязку, сделали из плаща носилки и по очереди, то пробираясь ползком, то преодолевая пространство бегом, двигались в намеченном направлении.

Наконец они добрались до цели. Вот и Воля-Груецка. Партизаны входят в дом Стефана Качмарского. Здесь находится и начальник районного госпиталя АЛ Король, очень популярная фигура среди партизан. Он — советский офицер, бывший военнопленный, убежал из лагеря. И всегда готов оказать необходимую помощь.

Король осматривает раненого, бледного как мел и уже даже не стонущего. «Нужно немедленно оперировать, может, удастся спасти его», — решает врач. Он знает, что ему будет тяжело. Он ведь только терапевт, а не хирург. Операцию придется делать без наркоза и примитивными инструментами.

Качмарский подготавливает в риге стол, его жена кипятит воду. Начинается трудная борьба за жизнь человека. Ее выигрывает смерть. Раненый умирает от потери крови, а для переливания новой не было условий.

Немцы знали, что партизаны укрыли раненого в одной из окрестных деревень, и стали искать. Пришли и к Качмарскому. Когда сообщили, что едут жандармы, хозяин завернул тело умершего в простынь и засыпал его сечкой в риге.

Несколько минут спустя фашисты вскочили во двор. Они делали вид, что им будто известно, что раненого партизана спрятали здесь. С яростью налетев на хозяина, стали его бить. Они били его жену и детей. Перерыли все до мелочей, но им не удалось ничего узнать. Так и уехали ни с чем.

Вечером в полной тишине состоялось погребение партизана. Гроб сделали из простых, необструганных досок. Несколько жителей деревни молча выкопали могилу. Вот так был похоронен наш боевой товарищ.

* * *

С начала существования 1-й бригады АЛ имени Келецкой земли ею командовал Зигмунт (Генрик Половняк).

Это был опытный партизан, бывший командир отряда ГЛ имени Юзефа Совиньского. После трагической гибели всех членов штаба 7-го района ГЛ, которые пали в бою вместе с шестнадцатью партизанами отряда Сокула, сражаясь с превосходящими силами врага неподалеку от лесной сторожки в Малахуве, в лесах около Цмелюва, Генрик Половняк принял командование районом. Принял после погибшего Янека Колеяжа, или Яна Налязека, из известной партизанской семьи Налязеков.

Семью Половняка также можно, безусловно, назвать партизанской. За две недели до назначения капитана Зигмунта командиром района немцы расстреляли его мать. Днем позже погиб его старший брат Болеслав. Остальные четыре брата сражались в отряде имени Мариана Лангевича, которым командовал Бжоза (Чеслав Борецкий).

С июля 1944 года Генрик Половняк принял командование 1-й бригадой АЛ имени Келецкой земли. В то время я был рядовым солдатом АЛ и могу говорить о нем, о своем командире, которого мы все очень любили и уважали.

Жизнь в бригаде не была легкой. Оккупанты всеми силами стремились ликвидировать левое течение подпольного движения. На Келецчине непрерывно появлялись гитлеровские карательные экспедиции, которые жгли деревни и убивали жителей, стремясь запугать людей, поддерживавших нас.

Другим нашим врагом было реакционное подполье. В то время на Келецчине действовали отряды НСЗ, которые подобно гитлеровцам убивали всех подозреваемых в связи с ППР и АЛ.

Еще до направления меня в бригаду я узнал о зверском убийстве в ночь на 13 февраля 1944 года бандитами из отряда НСЗ под командованием Тарзана (Томаш Вуйцик) солдат отряда АЛ имени Юзефа Совиньского.

Солдаты Армии Людовой отдыхали после трудного боя с немцами в деревне Вулька-Бодзеховска. Энэсзетовцы напали на них неожиданно. Завязался ожесточенный бой. Отряд Тарзана, однако, был более многочисленным и намного лучше вооружен. В схватке погибли четыре солдата АЛ и несколько были ранены. Энэсзетовцы без промедления добили всех раненых прикладами. Оставшихся в живых тринадцать партизан они связали проволокой и погнали к лесной сторожке во Влодковице, в районе Цмелюва.

Находившийся около домика сторожки погреб энэсзетовцы превратили в застенок. Приведенных пленных подвергли неслыханным пыткам. Их подвешивали за ноги и заливали воду в нос, вырывали ногти. Палачи любой ценой хотели узнать, где находится штаб района АЛ, а также как была организована сеть пунктов связи. Но истязаемые солдаты не сломились и не выдали тайну.

Штаб района АЛ, узнав о случившемся, решил прийти на помощь схваченным энэсзетовцами товарищам, 18 февраля состоялась встреча представителей левого подполья и реакции. Левицу представляли командующий округом АЛ Фелек (Анджей Адриан), Сашка (Василий Войченко) и Леон Беднарский. Со стороны реакции в переговорах участвовали Воляньский и Валерович. Переговоры велись в Пясках-Цмелювских. Делегаты реакции в страхе перед народным гневом — убийство в Вульке-Бодзеховской вызвало всеобщее негодование — пообещали отказаться от братоубийственной борьбы и освободить захваченных партизан.

Как оказалось, это была всего лишь тактическая уловка. Реакция согласилась на переговоры только потому, чтобы продемонстрировать в глазах общественного мнения свою «добрую волю» сотрудничать с нами. Фактически же она и в дальнейшем убивала солдат АЛ, членов ППР, а также жителей тех деревень я городов, которые укрывали нас и оказывали нам помощь. Не были освобождены и схваченные партизаны. Тарзан расстрелял их около Опатува.

Несколько позже мы узнали еще об одном случае. 16 февраля 1944 года Тарзан вместе с бандой Цихого встретился в одной из помещичьих усадеб около Сандомира с представителями гестапо. На этой встрече были обсуждены основы взаимодействия в борьбе против левого подпольного движения.

По мере приближения наступающей Советской Армии-освободительницы закулисные переговоры НСЗ с оккупантами становились все более частыми, а взаимодействие между ними — все более тесным. Дошло до того, что мы должны были в равной степени избегать встречи как с отрядом НСЗ, так и с карательной экспедицией войск оккупантов.

Мы с большой болью переживали этот факт. Как-никак, а в НСЗ были наши соотечественники, во многих случаях сыновья крестьян, такие же, как и мы. Мы были не в состоянии понять, как они могли дать себя так одурманить, что свое оружие направили в грудь поляков, что пошли на сотрудничество с оккупантами.

Однако время шло, и мы заметили, что жители окрестностей начинают все лучше ориентироваться в истинных целях и намерениях деятельности Народовых сил збройных, которые представляли для населения такую же опасность, как и гитлеровская жандармерия. Мы наблюдали, что люди все больше консолидируются с идеей народного фронта для борьбы с оккупантами, с идеей, распространяемой Польской рабочей партией. Все больше жителей верило, что освобождение может прийти только с востока, что разбить гитлеровский фашизм может только Советская Армия.

Ничего удивительного, что многие политические группировки, многие партизанские отряды, которые до этого находились под влиянием лондонской делегатуры[10] и АК, начали искать контактов и взаимопонимания с ППР и АЛ. Наша борьба, наши цели и задачи завоевывали все большие симпатии и получили всеобщее одобрение. Первыми в АЛ стали переходить солдаты Батальонов Хлопских (БХ)[11] и даже целые отряды. Но не только они. В том памятном 1944 году в нашу бригаду и в другие отряды АЛ перешло много честных членов АК, которые не захотели больше ждать, а хотели бороться с ненавистными оккупантами и внести свой конкретный личный вклад в освобождение страны. Проверив, что они руководствуются честными намерениями, мы принимали их в свои ряды.

Особенно нас радовало развитие сотрудничества с Батальонами Хлопскими, которые с точки зрения их социального состава были более близки к Армии Людовой. Это сотрудничество ширилось, как в округах и районах АЛ, так и в низовых партизанских звеньях.

В рядах БХ было много честных патриотов. Наибольшей популярностью и уважением пользовался Юзеф Маслянка, известный крестьянский деятель межвоенного периода, бывший узник Березы-Картузской. Руководители АК добивались его расположения. Предлагали ему даже высокий пост, идя на такую уступку только для того, чтобы он порвал всякие связи с ППР и АЛ. Ничего из этого, однако, не вышло. Юзеф Маслянка остался верен интересам польского народа даже в то время, когда реакция от уговоров и обхаживаний перешла к прямым недвусмысленным угрозам.

Следует сказать, что у БХ на Келецчине было много прекрасных руководителей, преданных делу трудового народа, которые имели большие заслуги в деле укрепления и расширения сотрудничества с Армией Людовой.

Огромным триумфом идеи народного фронта явилось также присоединение организации «Свит» к ППР и АЛ. Эта организация объединяла в своих рядах наряду с крестьянами и рабочими также значительную группу радикально настроенной интеллигенции Келецчины. Эти люди начинали свою конспиративную деятельность в рядах Союза вооруженной борьбы (ЗВЗ), однако, сориентировавшись, что идеология АК не отвечает их помыслам, стали создавать самостоятельную организацию. Некоторое время они действовали в одиночку. В условиях строгой конспирации было не легко установить связь с нашей организацией.

В конце 1943 года начались первые переговоры между представителями «Свита», ППР и АЛ. Со стороны «Свита» в них принимали участие прежде всего Висьлич (Эугениуш Иваньчик), а также Руг (Мечислав Свёстек). Весной 1944 года несколько сот свитовцев сражалось против оккупантов уже под идейным и организационным руководством ППР и АЛ.

Все эти описываемые мною события оказывали свое влияние на бойцов бригады, силы которой непрерывно возрастали. Улучшилось и наше настроение, ибо мы сознавали, что за нами стоит весь народ.

Свитовцы отличались отвагой в бою. Надолго в памяти жителей Келецчины останется боевая операция, проведенная отрядом «Свита» накануне 1 мая 1944 года. В практике партизан АЛ установился обычай отмечать праздник 1 Мая отправкой на операцию новых партизанских отрядов. 29 апреля 1944 года выступил отряд «Свита» под командованием Тадеуша Мая (Локетек). Этот отряд вместе с отрядами Чеслава Борецкого (Бжоза), Стефана Шиманьского (Гураль) и Вацлава Млынека (Вжос) должен был выполнить важное диверсионное задание.

Приказ гласил: «Уничтожить мост между Стараховице и Островцом». Выполнение этого задания означало на продолжительное время остановить передвижение войск противника на одной из важных коммуникаций, связывающих тыл гитлеровской армии с Восточным фронтом.

Приготовили хворост и бензин. Прикатили две бочки смолы. Разлили это все на мосту и подожгли. Фейерверк получился прекрасный. Луна осветила окрестности. Пожар заметили в Стараховице и Островце. Пожарная охрана, включив сирены, с ревом поспешила вместе с жандармами спасать переправу. Но и жандармы, и пожарные вернулись. Их заставили это сделать наши группы прикрытия. Мост сгорел. Остались только обгоревшие сваи. Около моста партизаны разбросали первомайские листовки, чтобы фашисты знали, кому и почему они обязаны этой «невинной шуткой». Через несколько дней мы с большим удовольствием наблюдали, как мучаются гитлеровцы на ухабах объездов.

Вторая операция была еще более чувствительной для военной машины оккупантов. Через наш район проходил подземный телефонный кабель, соединяющий рейх с Восточным фронтом. Мы знали, где он проложен. В ночь на 1 мая группа, вооруженная лопатами и топорами, направилась в местность Нетулиска Дуже. Началась работа. Кабель лежал довольно глубоко. Через час лопаты заскрежетали по чему-то твердому. Мы посветили фонариками. Да, это был кабель. Лежит, толстый, уж на дне выемки. Первые удары топором, но лезвие не берет. Кто-то из товарищей подсказывает подложить кусок дерева. Это помогло. Кабель перебит. Теперь засыпать выемку и хорошо замаскировать. Мы утрамбовываем землю и аккуратно укладываем дерн.

Долго саперы и связисты вермахта ходили вдоль трассы, по которой пролегал телефонный кабель, прежде чем нашли место повреждения. Шеф гестапо из Островца долго помнил эту операцию, так как Берлин снял его с занимаемого поста и отправил на Восточный фронт.

Еще одна группа партизан двинулась к железной дороге, получив задачу пустить под откос вражеский эшелон. Взрывчатки мы еще не имели, поэтому нужно было использовать другой способ. Его мы придумали сами. Подойдя к полотну, группа выставила охранение и начала работу. Из-под одного рельса выбрали гравий и землю на глубину шестьдесят сантиметров и в длину на десять метров. Рельс повис в воздухе.

Подкоп был сделан на довольно высокой насыпи. От высоты насыпи зависело уничтожение эшелона. Последнего не пришлось долго ждать. Со стороны станции Кунув долетели гудки паровоза. Через какую-то минуту показался локомотив, из трубы которого вылетали снопы искр. Наверно, кочегар забрасывал в топку уголь. Паровоз и два вагона проехали над выемкой, затем с громким треском и скрежетом свалились с насыпи. Грохот усиливался от падающих с платформ танков, которые ломали упавшие под насыпь вагоны. Раздавались крики и стоны раненых. Это были экипажи танков. Они нашли свою могилу на польской земле.

Последняя группа уничтожила оборудование лесопильни в Кунуве. С мелодичный звоном разлетались пилы. Глухо раздавались удары топоров, разбивавших машины.

Выполнив задания, отряды отошли в леса Загае.

Проходя через деревни, мы расклеивали первомайские воззвания, выданные нам ячейками ППР.

Мы были довольны результатами нашей работы. Мы знали, что достойно встретили пролетарский праздник.

* * *

Занимался рассвет. Мы были измучены, так сильно измучены, что даже не очень хотелось есть картофельный суп, наспех приготовленный в бидонах из-под молока. Я думал только о сне, хотя нервы все еще были напряжены после событий минувшей ночи: наш разведывательный отряд 1-й бригады АЛ имени Келецкой земли подорвал эшелон противника, следовавший на Восточный фронт.

Улегшись на мягкой пахучей лесной подстилке, я почти мгновенно уснул под громкое щебетанье лесных птиц. Однако мне не суждено было отдохнуть в то памятное 10 августа 1944 года. Уже через несколько часов наш командир поручник Сокуп (Юзеф Невядомский) поднял всех.

Товарищ Яловец, протирая покрасневшие глаза, сердито проворчал, что «партизаны тоже люди и имеют право на сон».

— Не успел человек прийти с одной операции, а уже затевают что-то новое… — продолжал он ворчать, неохотно чистя свой автомат. — Что бы это могло быть? Сумасшедшая война…

Самотный, старый коммунист и многократный узник санации[12], который был в нашем взводе секретарем партийной ячейки, решительно прервал эти рассуждения:

— Не говорите глупостей. Война — это вам не пикник.

Командир взвода вернулся со штабного совещания, в котором принимали участие какие-то незнакомые нам люди. Видя наши вопрошающие взгляды, командир сказал:

— Спокойно, спокойно, все узнаете, а пока потерпите.

Последовал приказ собраться всем отрядом, а вскоре пришел командир бригады майор Зигмунт (Генрик Половняк) и вместе с ним командующий Келецким округом АЛ полковник Метек (Мечислав Мочар) и уполномоченный ЦК ППР Длуги Янек (Гилярий Хелховский). Зигмунт объявил нам, что сегодня вечером мы должны выбить фашистов из деревни Густавув, где они измываются над жителями. Он добавил, что об этом нас просят сами жители деревни, а неизвестные люди, которых мы видели, это члены ячейки ППР, посланные к нам всей деревней.

Для проведения операции требовалось отобрать девяносто партизан. Так как после ночной операции мы были здорово измучены, командование решило не назначать солдат, а выбрать добровольцев. Майор Зигмунт скомандовал:

— Добровольцы, выйти вперед!

Захрустели под ногами сухие ветки, Сотни сапог отмерили положенные три шага. Вышли… все.

Полковник Метек сказал всего несколько слов:

— Товарищи, благодарю вас за боевой дух и готовность идти в бой.

Из нашего взвода отобрали всех, кроме двух больных. Мы были горды этой честью, оказанной нам. Полковник Метек и майор Зигмунт сразу же обсудили с нами план операции. Вся трудность предстоявшего задания заключалась в том, чтобы под прикрытием ночи захватить противника врасплох в окруженной деревне.

Мы вышли с наступлением темноты, никто не разговаривал, царила тишина, только время от времени кто-либо задевал сапогом за торчащий из земли корень, и тогда раздавалось шиканье и целый «букет» проклятий.

Наша группа, которой командовал сержант Скиба (Стефан Ярош), должна была атаковать домик, стоявший в самом конце деревни. Это была караульная, полная вооруженных до зубов немцев. Нам предстояло ее ликвидировать.

К цели мы приближались растянутой цепью, с беспокойством прислушиваясь к лаю собак. От земли шел теплый сладковатый запах, и усталость отзывалась во мне еще больше. Хорошо было бы лечь на мокрую от росы траву, смотреть на спокойно мигающие звезды, заснуть…

Мы продвигаемся медленно, каждый, видно, думая об ожидающем нас бое… Кто останется в живых? Кто вернется в лес под Свиню Гуру, а кто останется навсегда в Густавуве?

Выстрел…

Это майор Зигмунт подал сигнал, что деревня окружена и надо начинать атаку. Мы бросаемся вперед. Огонь тяжелого пулемета прижимает нас к земле, застать врага врасплох не удалось… Командир отдает приказ забросать пулемет гранатами. Пулемет лает все истеричнее, пока двум нашим товарищам удается подползти к нему на расстояние, чтобы достать гранатой.

Начало боя за нами. Теперь надо атаковать деревню большими силами с другой стороны. Мы добираемся до небольшой лужайки, пересекаемой ручейком. Тихонько журчит по камням вода. Мы ополаскиваем разгоряченные лица, руки, некоторые ложатся и пьют холодную чистую воду. Неожиданно голос командира поднимает всех на ноги.

Со стороны деревни мчатся какие-то всадники. Оказывается, что гитлеровцы, оседлав коней, хотят вырваться из окружения. Мы встречаем их огнем десяти автоматов, фрицы в страхе поворачивают назад. Мы соединяемся с группой Зигмунта и уже вместе завершаем ликвидацию фашистов. Из-под снопов в одной из риг вытаскиваем трех насмерть перепуганных немецких солдат. Они уже не надменны, стоят бледные в свете фонариков с поднятыми руками и просят о чем-то, видимо, о том, чтобы им сохранили жизнь.

Зигмунт оставляет часового для охраны пленных, и мы бежим в деревню, по направлению к школе, откуда слышится ожесточенная перестрелка. Это наши товарищи ведут бой с врагом, который забаррикадировался в кирпичном здании.

Мы берем новых пленных. Выстрелы умолкают, бой заканчивается. Командиры собирают своих людей, подсчитывают потери. Погиб один партизан, подносчик патронов из расчета нашего ручного пулемета. Майор Висьлич тяжело ранен.

У нас нет времени подсчитывать потери противника. Главное, что располагавшийся в Густавуве гарнизон разгромлен.

* * *

Уже второй день сражались отряды АЛ на Свиней Гуре. Кончались боеприпасы. Особенно ощущалась нехватка медикаментов, а раненых все прибывало. Это обеспокоило штаб Келецкого округа, который руководил боем. Полковник Мочар созвал совещание штаба. Решено было просить о помощи Польский партизанский штаб в Люблине.

Вызвали разведчиков и дали задание. Нам предстояло обследовать обозначенные на карте поляны и вырубки и выбрать пригодные для выброски грузов с воздуха. Задание было не из легких. Такое место должно находиться глубоко в лесу, далеко от немцев, там не должно быть густой поросли. Окружающий лес тоже не должен быть высоким, чтобы парашюты не повисли на ветках деревьев.

После долгих поисков мы нашли одну из вырубок, пригодную для принятия грузов с воздуха. Мы доложили об этом полковнику Мочару. Он вызвал нашего радиотелеграфиста Сашу и приказал передать радиограмму в Люблин. Саша щелкнул каблуками, произнес свое традиционное «есть» и побежал к радиостанции.

Саша, молодой, очень энергичный парень, всеми любимый, был выброшен к нам с парашютом. Его забота о радиостанции поражала нас. Он не позволял к ней подходить никому. Когда надо было ехать на телеге, он устилал ее сеном, снимал с себя пиджак и подкладывал его под радиостанцию. Он говорил, что от тряски могут оборваться какие-нибудь контакты, а в лесу паять их очень трудно.

Он энергично принялся за дело. Сначала выбрал место, наиболее удобное для развертывания радиостанции. Затем установил ее. Раскинул антенну. Некоторое время размышлял, в какую сторону ему оттянуть противовес. Наконец сел и стал крутить ручки. По выражению его лица было видно, что он считает чрезвычайно важным то, что делает. Мы же как зачарованные следили за его священнодействием.

Саша закончил настройку радиостанции и начал произносить позывные. Монотонно звучали слова, растворяясь в лесу: «Волга», «Волга», я — «Висла», я — «Висла», я — «Висла». Как меня слышите? Как меня слышите? Прием». Щелчок переключателя, минута тишины, и снова все повторялось сначала.

Наконец он устанавливает долгожданную связь. Еще одна настройка радиостанции, и Саша передает целые колонки цифр. В них заключена наша просьба, а также координаты вырубки, на которую самолеты должны будут сбросить свой груз.

Прилетят или нет самолеты сегодня? Мы смотрим в небо. Погода прекрасная. Только бы там были свободные от неотложных заданий транспортные самолеты да приготовлены грузы с парашютами.

Саша смотрит на часы и включает радиостанцию. Теперь вызов длится недолго. Настроив станцию, он, прижимая одной рукой к уху наушник, другой быстро записывает в приготовленный блокнот передаваемые цифры.

Прием окончен. Щелчок выключателя, и радист берет какую-то книжечку, что-то ищет в ней, и колонки цифр заменяются новыми. После расшифровки радиограммы он бежит к полковнику Мочару. Снова громко щелкает каблуками и… «разрешите доложить, приказ выполнен». Полковник внимательно читает врученный ему листок, улыбается, говорит что-то Длугому Янеку, затем вызывает поручника Сокула — командира разведки.

Прибегает запыхавшийся Сокул. Мы слышим слова полковника: «Подготовить все как следует».

Полковник очень требователен и не терпит никаких отклонений при выполнении отданных приказов. Сам он тоже являет собой образец солдата. Спит и живет в таком же шалаше, как и мы. Всегда выбритый, форма на нем чистая, сапоги блестят, хотя переходы он совершает пешком вместе с нами.

Поручник Сокул собирает взвод разведки и объявляет:

— Прилетят. Идем готовить место для приема груза.

Мы знаем, что это означает, так как уже не раз занимались подобным делом. Прибыв на вырубку, начинаем выбирать место для костров. Поручник Сокул говорит, что необходимо разложить пять костров в виде буквы «Т». Мы собираем сушняк и укладываем его в кучи, в каждую из которых кладем бутылки с бензином. Командир взвода назначает людей, чтобы следить за кострами, и высылает связного с донесением о том, что место для приема грузов с самолетов подготовлено.

Тем временем в лесу становится темно. Весь день со стороны деревни Шаласы гремели выстрелы. Это наши отряды отражали атаки врага. Сейчас выстрелы постепенно стихают, немцы после нашей контратаки отходят от леса довольно далеко.

Мы лежим, курим. Самотный беспокоится, не забыл ли о нас наш повар Палка и пришлет ли он нам что-нибудь поесть или придется всю ночь работать «на пустое брюхо». Его размышления прерывает пока еще далекий гул моторов. Сокул посылает двух разведчиков провести обоз к назначенному месту. Командир взвода разведчиков организовал также охрану и оборону места выброски грузов. Враг довольно близко, нужно быть готовыми ко всему. Тем более что сейчас идет речь о грузах, без которых мы уже не сможем долго сражаться.

Ночь становилась все холоднее. Мы сидели у заготовленных куч хвороста, почти не двигаясь, вслушиваясь в тишину, до боли звенящую в ушах. И только время от времени раздавалось фырканье обозной лошади или звяканье удил.

В накинутой на плечи немецкой шинели я разговаривал с товарищем Самотным, старым коммунистом. Он рассказывал мне, как перед войной за участие в забастовке был арестован, как сидел в тюрьме в Радоме, а затем в Сандомире, где встретился с коммунистами. Он учился у них марксизму, дискутировал с ними по вопросам социальных несправедливостей в предсентябрьской Польше. В тюрьме он понял, что такое Советская власть, что необходимо сделать, чтобы и у нас власть в свои руки взял рабочий класс. Выйдя из тюрьмы, он включился в борьбу за осуществление этих идей. Он мне объяснил, что наша борьба является продолжением той борьбы, только сейчас первостепенной задачей является изгнание оккупантов и освобождение родины.

Наш разговор прервали орудийные выстрелы, доносившиеся со стороны Островца. Там был фронт. Спустя несколько минут мы услышали гул самолетов. Сомнения не было: это наши самолеты, это по ним стреляли, когда они пролетали над линией фронта. Гул моторов нарастал.

Я быстро обливаю хворост бензином. Товарищ Самотный ломает уже вторую спичку, тихо ругается, что швабы производят такое дерьмо. Наконец очередная спичка загорается. Огонь быстро разбегается, охватывая все новые ветки сушняка. Вспыхивают и остальные костры. Мы стоим, подняв головы, устремив взор в небо. Есть, есть! Из-за леса появляется большая черная машина. Она летит прямо на нас. Делает круг над лесом, заходит со стороны ветра. Опытный, видно, летчик. Не хочет, чтобы ветер разбросал мешки. Вот и вторая машина. Тоже кружит над лесом.

Мы смотрим на самолет как загипнотизированные. Увидели, как что-то оторвалось от него. Тут же летит вниз еще одна черная точка. Мы знаем, что это значит.

Над поляной колышутся белые купола парашютов. Они медленно приближаются к земле. На крыльях самолета загораются зеленые сигнальные огоньки. Это означает, что груз сброшен. Летчик первого самолета набирает высоту. Со второго самолета в свою очередь сбрасывается драгоценный груз. Все повторяется. Выброска закончена, загораются зеленые огни. Через минуту обе машины исчезли в ночном небе.

Мы знаем, что утром Саша пошлет им благодарность от командования и от нас, но разве можно с помощью радиостанции передать то, что чувствуют сейчас несколько сот солдатских сердец… Я уже не впервые принимаю участие в приеме грузов, но чувство взволнованности возвращается каждый раз.

Тишину прерывает голос Самотного:

— Гаси костер!

Я хватаю лопату и бросаю в огонь приготовленную землю. Над поляной снова темно.

Теперь нужно отыскать сброшенные мешки. Летчики хорошо справились с задачей: почти весь груз опустился на поляну. Мы отстегиваем парашюты. Они будут переданы продовольственной роте, их в деревнях обменяют на продукты или сошьют из них белье.

Подъезжают повозки. Мы укладываем на них мешки и отъезжаем к месту назначения. Оставляет посты охрана.

На месте нас и подарок, полученный из-за линии фронта, ожидает поручник Танк. Мы раскрываем мешки и сортируем их содержимое. В первую очередь нас интересуют боеприпасы. Поочередно подходят их получить роты и тут же отправляются на боевые позиции. Всеобщую радость доставляет махорка, о которой не забыли в Люблине…

В мешках также нашлись газеты, лекарства и даже хирургические инструменты, которым больше всех радуется доктор Анка.

Мы занимаем позиции, укрывшись за стволами деревьев, делаем бруствер из камней, маскируя его ветками и мхом. Встает солнце. Со стороны Куцембува слышен шум автомобильных моторов — это фашисты подходят к лесу.

Мы докуриваем «козьи ножки». Еще одна затяжка. Неизвестно, выдастся ли за день хоть одна свободная минута, чтобы еще раз закурить.

Я проверяю оружие. Все в порядке. Теперь разложить гранаты. Готово.

Фашисты уже близко. Раздается команда: «Огонь!»

Начался третий день боя.

Командование 3-го округа АЛ, формируя 1-ю бригаду АЛ имени Келецкой земли, приняло решение, чтобы в ее составе находилось и подразделение, предназначенное для ведения разведки и сбора данных о передвижении войск противника. После возникновения Свентокшиской бригады НСЗ и совершенных ею убийств наших людей разведка получила также задание добывать сведения об упомянутой бригаде.

Согласно полученному приказанию в середине 1944 года был организован разведвзвод. Вначале он насчитывал четырнадцать человек и делился на три отделения. Командиром взвода был назначен старший сержант Сокул (Юзеф Невядомский погиб при переходе бригады через линию фронта). Состав взвода два раза пополнялся. В июле 1944 года в него прислали двух человек из района Свислина и в августе — шесть человек из района Коньске.

Партизанская разведка играла не менее важную роль, чем войсковая разведка, а условия, в которых она действовала, были значительно труднее. Ведь она постоянно находилась в тылу врага, который имел в своем распоряжении дороги, транспорт (что позволяло сосредоточить и быстро перебросить войска в нужном направлении), телефонную и радиосвязь между гарнизонами, воздушную и агентурную разведку, а также современное оружие. Только точные, проверенные сведения о передвижении частей противника позволяли разгадать и упредить его намерения.

Эти сведения мы собирали различными способами. Одним из простейших было постоянное наблюдение за важнейшими дорогами или местами расположения частей противника. Много ценной информации давали донесения из гарнизонов АЛ[13]. Командирам взводов и рот АЛ вменялось в обязанность докладывать вышестоящим начальникам о результатах каждого наблюдения за противником. Эта информация стекалась из многих деревень в одно место, известное только командованию бригады и отдельным разведчикам, откуда последние забирали ее ежедневно и доставляли командованию. Получали мы также информацию от людей при случайной встрече во время действия патрулей на местности, от поляков-патриотов, работающих в административных органах оккупантов, но прежде всего от пленных. Лишь сведения о железнодорожном транспорте мы старались получить от железнодорожников, так как это был наиболее достоверный источник.

Дело, однако, никогда не заканчивалось сбором информации. Каждое донесение должно было быть еще и проверено. Этим занимались в основном разведчики.

Был конец августа 1944 года. Из-за Свентокшиских гор непрерывно доходил гул артиллерийских орудий. Ночи озарялись пожарами и дрожащим светом ракет. Над дорогами висели тучи пыли. Это гитлеровские части, разбитые на сандомирском плацдарме, отступали в глубокий тыл, где их снова укомплектовывали. В сторону фронта непрерывно двигались новые части врага. Ничего удивительного, что в такой обстановке разведка бригады работала день и ночь, не зная ни отдыха ни сна.

Командование округа особое внимание уделяло передвижению гитлеровских войск на дороге Кельце — Островец. Мы устанавливали названия частей по знакам, нарисованным на танках и автомашинах, брали в плен немцев, подсчитывали количество тяжелой техники, определяли место расположения штабов, а также тыловых учреждений войск, ведущих бои на плацдарме.

В один из августовских дней — это было, кажется, в воскресенье — меня вызвал к себе командир взвода. Когда я доложил о прибытии, он спросил:

— Загнаньск знаешь?

— Знаю, гражданин сержант, я не раз туда ходил за сведениями на наш связной пункт, за лекарствами, сигаретами. Вы, наверно, помните, гражданин сержант, как я менял яйца на сигареты у солдат танковой дивизии, которая там стояла и недавно отошла к Островцу? Сам командир бригады похвалил меня тогда за хорошо проведенную разведку.

— Ну, хватит. Разговорился. Всю биографию одним духом выложил. Парень ты хороший, только слишком много говорить любишь. Разведчик должен больше слушать и меньше говорить. Ты же страшный болтун. После войны, может, адвокатом заделаешься, — отчитал меня командир. — А теперь слушай. Наденешь какие-нибудь рваные штаны и рубашку. Сапоги не бери, шапку тоже. Никакого оружия при себе не иметь. Пойдешь в Загнаньск. Нам сообщили, что туда на железнодорожную станцию прибывают загадочные транспорты. Немцы разгружают их, а потом на машинах и подводах вывозят за город какие-то деревянные и железные ящики. Нужно установить, что в этих ящиках и где они складируются. На все это тебе сроку два дня. Смотри, чтобы тебя там где-нибудь не сцапали, не впутывайся ни во что. Запоминай все хорошо, чтобы потом смог показать на карте. Скажи повару, пусть даст тебе кусок хлеба. Ну а потом будешь есть то, что люди дадут.

Штаны, протертые на коленях и сзади, нашлись. Они были сшиты из деревенского полотна. В шутку их называли «можжевеловыми», наверное, потому, что кострика, которая осталась в нитках, все время колола. Рубашку без пуговиц я тоже раздобыл. Увидев меня в этом одеянии, мои товарищи разразились смехом.

Я отправился к командиру. Он осмотрел меня и подтвердил, что вид у меня что надо.

— Можешь идти, — сказал он. — Прощаться с тобой не буду, да ты и с товарищами, наверно, тоже не прощался.

Такой у нас во взводе был обычай: разведчики, уходившие на задание, никогда не прощались с остающимися.

До Загнаньска я добрался довольно легко. Попытка проникнуть на станцию не удалась. Жандармы никого не пропускали. Тогда я пошел к дороге, по которой ездили автомашины и фургоны. Там меня тоже ждала неудача — все ящики были накрыты брезентом. Не имея другого выхода, я сел в канаве около какого-то домика и стал наблюдать за проходящими машинами и повозками. Вскоре я понял, что конечный пункт их рейда должен быть где-то недалеко, так как замеченные мною машины и повозки возвращались очень быстро.

Я взял в руку палку и зашагал по рву в сторону, куда двигались груженые машины. Вскоре я увидел небольшой лесок. Дорога, по которой я шел, вела туда. Я стал внимательно наблюдать за дорогой и за лесом.

Спустя некоторое время я сделал для себя важное открытие. Весь лес был оцеплен постами жандармерии.

«Ага, значит, они здесь что-то складывают, — подумал я. — Наверняка тут, иначе зачем им так усиленно охранять этот островок леса? Как же все-таки узнать, что в этих ящиках?»

Я вернулся к станции. Наступал вечер, приближался комендантский час, и надо было подумать о ночлеге.

Я припомнил, что два месяца назад я был в доме у одного железнодорожника, брал у него сведения, касающиеся движения составов. Можно ли сейчас пойти к нему? Никаких подробностей о нем я не знал. Не знал, был ли он членом ППР. А если это так, то какие функции он выполняет? Имею ли я право подвергать его опасности? Конечно, если придут жандармы, мы можем сказать, что я зачем-то пришел в город и здесь меня застал комендантский час. Лучше всего сказать, что я пришел за лекарством.

Я так и сделал. Пошел в аптеку. Аптекарь меня знал. Он дал мне какое-то лекарство. Задерживаться у него я не мог. У меня не было иного выхода, как только пойти к железнодорожнику. За городом, в стогу, ночевать я не мог, так как там повсюду стояли гитлеровские зенитные батареи. Я отыскал нужный дом с небольшим красным крыльцом. В палисаднике женщина стирала что-то в лохани.

— Добрый вечер, пани.

Женщина подняла голову и окинула меня критическим взглядом. Кажется, я не вызвал у нее чрезмерного доверия — она проворчала себе под нос что-то неразборчивое.

— Ваш муж дома? — рискнул я спросить.

— А тебе он зачем? — прозвучал ответ.

— Мы с ним знакомы, пожалуйста, пани, у меня для него есть табак.

Это убедило женщину, она взошла на крыльцо и позвала:

— Михась, какой-то парень к тебе.

— Что за парень? Пусть войдет.

Я вошел в дом. За столом сидел человек, которого я уже знал раньше, и чинил сапог.

— Извините, пан, — начал я, — я был у вас в конце июня. Вы передали нашему командованию интересовавшие его данные о противнике. Извините, что беспокою вас, но вынужден. Мне негде заночевать, а кругом полно немцев. Не могли бы вы мне помочь?

Он долго смотрел на меня и ничего не говорил. Видно было, что пытается что-то припомнить. Наконец спросил:

— Твои командиры знают, что ты пришел ко мне?

— Нет, не знают. Я выполнял задание самостоятельно и сам должен был принимать решение. В поле спать нельзя. Вы сами знаете почему.

— Да, — ответил железнодорожник, — ночью они все время крутятся. Боятся. Ну что ж, переспишь на чердаке на сене.

Я вздохнул с облегчением. Ночь есть где переспать, значит, в моем распоряжении весь завтрашний день.

— Скажите, пожалуйста, — заговорил я вновь, — вы все еще работаете на железной дороге?

— Работаю. А что?

— Вы не знаете, что швабы возят со станции?

— А?.. Тебя это интересует. Боеприпасы возят. Фронт близко.

— Какие боеприпасы?

— Разные. Прежде всего для орудий. Так ты из-за этого пришел в Загнаньск? — спросил в свою очередь железнодорожник.

— Нет, — ответил я.

На следующий день я вернулся на базу на Свиней Гуре. Когда я доложил обо всем командиру взвода, он проводил меня к полковнику Метеку. Там на карте я показал лесок, в который въезжали машины.

— Точно этот лес? — спросил командир округа.

Я хорошо запомнил эти места, поэтому ответил утвердительно.

— Хорошо, зови теперь Сашу.

Я был свидетелем, как полковник Метек отдал ему приказание передать полученные сведения в штаб 1-й армии Войска Польского.

* * *

На этот раз наш патруль состоял из трех человек. Со стороны сандомирского плацдарма отчетливо доносился гром орудий. Привыкшие к знакомому нам языку леса и грозным отзвукам войны, мы прислушивались, не появится ли случайно среди них какой-либо чужой звук, который означал бы, что кто-то непрошеный вторгся в район наших действий.

Мы вышли на опушку леса и там, замаскировавшись в кустах, начали в бинокли вести наблюдение за дорогой, по которой как в сторону Скаржиско, так и в сторону Кельце двигались колонны вражеских машин. Около десяти часов из-за Лысицы выскочили три самолета. Они летели низко. Мы без труда определили, что это советские самолеты. Они летели в сторону Загнаньска. Когда они исчезли за линией леса, земля задрожала от мощного взрыва. Этот гром повторился многократно. Спустя некоторое время земля внутри так содрогнулась, что показалось, будто Лыса Гура раскололась надвое. В стороне Загнаньска над лесом показался столб красного дыма.

Через минуту самолеты легко взмыли вверх, приняли строй звена и на большой высоте полетели опять на восток. Мы как зачарованные следили за их маневрами. Из этого состояния нас вывел стук копыт. Это разведчик из нашей бригады скакал с приказом командования установить, что было подвергнуто бомбардировке. Мы вышли ему навстречу.

— Командир послал меня уточнить, какой объект противника только что бомбили самолеты, — поздоровавшись с нами, сообщил он.

— Конечно же склад боеприпасов в Загнаньске, — хором ответили мы.

— Вы должны все это как следует уточнить и установить, какие потери понес противник.

Произнеся эти слова, разведчик вскочил на коня и поскакал в лес.

Тишина воцарилась в нашем лагере. Подразделения через равные промежутки времени выходили из лесу. На месте остались только охрана и повара. Наша группа из трех человек готовилась к выполнению ответственного боевого задания. Командир, подпоручник Юзек, костюшковец, переброшенный к нам самолетом через линию фронта, очень опытный сапер, проверял готовность каждого из нас.

— Взрыватели есть, Млодый? Шнура хватит? Лямки на сумках с тротилом крепко пришиты? Надень сумку на спину. Посмотрим.

К шалашу подошел командир бригады майор Зигмунт. Вместе с Юзеком они уточнили на карте наш маршрут, способы охранения и отхода после выполнения задания, осмотрели наше оружие и снаряжение. Все в порядке.

Мы берем взрыватель, немного тротила, кусок шнура и идем за пределы лагеря, чтобы еще раз повторить процесс закладывания мины. Все движения необходимо так отработать, чтобы ночью можно было действовать точно и быстро. От внимания Юзека не ускользнула ни одна неточность. Он спокойно объяснял нам в который уже раз одно и то же. Наконец занятия прекратил, приказал идти на ужин и подготовиться к выходу на задание.

Есть что-то не хотелось. Все время беспокоила мысль, удастся ли операция. Какие препятствия могут нас ожидать? Где, в каком месте будем закладывать мину? На дороге Кельце — Скаржиско или Лодзь — Скаржиско? Оба участка были важными. Оба вели к сандомирскому плацдарму. По той и по другой дороге шли вражеские составы с вооружением и техникой в сторону фронта.

Нашу группу сопровождает охранение. Ребята несут ручные пулеметы и противотанковые ружья. Темнеет. Мы идем через лес в сторону деревни Бельно, значит, к дороге Кельце — Скаржиско.

Усталость все больше дает о себе знать. Ноги цепляются за корни деревьев. Десятикилограммовый груз тротила натягивает лямки, все время мешает автомат.

Наконец лес кончается. В поле видимость лучше, идти легче. Слышен лай собак. Подходим к деревне. Мы не задерживаемся. Командир хочет побыстрее добраться до железнодорожного полотна. За деревней мы снова углубляемся в лес.

От головы нашей маленькой колонны приходит приказ: «Соблюдать полную тишину, дорога близко». Мы залегаем, укрывшись за деревьями. Дорога охраняется гитлеровцами. Наши разведчики, получив приказ установить, как часто проходит патруль и где выставить охранение, исчезают в темноте, словно духи. Минуту спустя раздается топот сапог и немецкая речь. Шаги отдаляются. Снова наступает тишина. Мелькнула между деревьями тень — это вернулся один из разведчиков.

Выслушав его доклад, командир выслал охранение. Теперь пришла и наша очередь. Мы приближаемся к дороге. Осторожно, чтобы не скатился вниз и не загремел ни один камешек, взбираемся на высокую насыпь. Вот рука моя коснулась холодного рельса.

Медленно готовим под шпалами место для заряда. То и дело наши руки встречаются при выбирании камней. Один из товарищей, островецкий рабочий, сжал мне ладонь, желая этим жестом высказать радость, что вскоре еще один вражеский состав не дойдет до фронта.

Времени, однако, на размышления нет. Мы укладываем тротиловые шашки, вбиваем колышки, к которым прикрепляем взрыватель. Я отгибаю чеку, чтобы легче было вырвать ее, привязываю к ней парашютную стропу и по совету Юзека протягиваю ее под рельсом, чтобы не перерезал паровоз.

Мы сходим с насыпи. И вовремя. Издалека доносится речь. Это возвращается немецкий патруль. Пусть идет. Он ничего не заметит. «Мина» готова. Шнур замаскирован. Немцы прошли дальше.

Мы выбираем место за пригорком и ждем. Молчим. Всех тревожит одна мысль: пройдет поезд или нет? Закурить нельзя. Время еле ползет. Наконец со стороны Кельце доходит глухой грохот. Все напряжены до предела. Все ли в порядке? Взорвется ли «мина» в нужный момент?

Грохот нарастает. Еще минута, из-за поворота вылетает паровоз и всей своей железной тушей мчится будто прямо на нас. Казалось, ничто не в силах прервать его бег.

Уже виден извившийся ужом весь состав. Он из разных вагонов — одни высокие, другие — низкие. Мы замечаем на них какие-то глыбы. Это танки. В голове проносится радостная мысль: «Не доедут!» Рука Юзека, выделяющаяся на темном фоне земли, резко изменила положение, и внезапно темноту ночи разорвал высокий, ослепительно яркий сноп огня. Вслед за этим воздух содрогнулся от взрыва. При вспышке пламени я увидел, как паровоз сделал немыслимый поворот, носом уткнулся в землю, а весь тендер задрался высоко вверх.

Все это длилось долю секунды. Здесь лента моего «фильма воспоминаний» оборвалась. Я потерял сознание. Позже, когда меня везли по ухабистой дороге в лагерь и я пришел в себя, мне сказали, что взрывная волна так далеко разнесла деревянные куски шпал и обломки паровоза, что один из них долетел до того места, где мы лежали, и ранил меня. Мое счастье, что силу удара самортизировал пригорок, за которым мы укрылись.

На следующий день разведчики подтвердили, что работа сделана чисто. Кроме паровоза была уничтожена большая часть состава. Движение на дороге было прервано на весь день.

* * *

Контузия и трудности партизанской жизни, особенно последние бои бригады на Свиней Гуре, под Грушкой и под Бронковице, в которых я принимал участие, сильно отразились на моем здоровье. На основании медицинского заключения доктора Анки меня переправили на «мелину». По этой же причине я не смог вместе с бригадой перейти через линию фронта.

После ухода из районов Келецкого воеводства большинства отрядов Армии Людовой и некоторых советских партизанских группировок силы движения Сопротивления значительно уменьшились. Воспользовавшись таким положением, реакция опять подняла голову. Особенно активизировались местные посты НСЗ. Энэсзетовцы снова начали убивать людей, подозреваемых в симпатиях к левому подпольному движению. Мученической смертью погиб поручник Алим (Дзюбиньский), командир штабной роты бригады, и его жена — связная. Энэсзетовцы связали им руки колючей проволокой, зверски убили обоих, а их тела бросили под лед ближайшей речки Свислянки.

Узнали энэсзетовцы и о моем пребывании в деревне Сержавы. Как «изменник родины» я был приговорен к смертной казни. Поэтому мне пришлось укрыться и до момента освобождения Келецчины Советской Армией находиться в землянке, специально вырытой в одном крестьянском дворе.

Через несколько дней после освобождения я обратился в райвоенкомат в Островце с просьбой направить меня в Войско Польское. Заместителем военкома был мой бывший командир района Свислин поручник Земста (Дзюбиньский, брат убитого Алима, ныне полковник Войска Польского).

Поручник Земста сообщил мне, что поданное мною заявление рассмотрено положительно и что военкомат предлагает направить меня в училище офицеров-политработников. Признаюсь, что это предложение явилось для меня полной неожиданностью. Наверное, в этот момент у меня было такое выражение лица, что Дзюбиньский с улыбкой спросил:

— Ну что так глаза вытаращил? Согласен или нет?

Я кивнул головой, что да, мол, согласен.

Я вышел на улицу. В воздухе пахло весной. Мокрый снег на тротуаре хлюпал под ногами. По водосточным канавам текли потоки бурой воды. Сердце мое учащенно билось от радости. Лишь бы медицинская комиссия не забраковала. К счастью, все кончилось хорошо.

Я начал учиться в офицерском училище в Лодзи. Много дней приходилось проводить в поле на тактических занятиях, строевых, на стрельбах и в аудитории, изучая историю, особенно историю рабочего движения, географию, уставы, различные виды оружия и многие другие предметы, необходимые офицеру для несения службы. Быстро пролетело лето 1945 года. Пришла пора экзаменов. Все предметы я сдал на «хорошо» и «отлично».

Наступило 15 сентября 1945 года — день присвоения офицерского звания. С самого утра в училище царило необычное оживление. Одетые в новую, уже офицерскую форму, мы перебираем в карманах желанные звездочки и ждем момента, когда сможем их прицепить. Наконец объявлен сбор. Мы маршируем на плац, на котором не так уж давно начали изучение азов военной науки.

Сегодня плац прекрасно убран. На нем много незнакомых людей. Это родственники, здесь и молодые товарищи по школе. Все смотрят на нас с восхищением и радостью.

Наша восьмерка подходит к подиуму. Мы опускаемся на одно колено. Легкий удар саблей и слова: «Произвожу вас в подпоручники народного Войска Польского». С волнением, сжимающим горло, отвечаю: «Во славу родины, гражданин генерал». Крепкое рукопожатие, поворот кругом и возвращение в строй. Мы быстро достаем из карманов звездочки и прикрепляем их к погонам друг другу.

Таким было начало моей офицерской службы. Уже первые месяцы пребывания в части показали, какое это трудное дело — воспитание людей. Я начал понимать и испытывать огромную потребность продолжать образование.

В 1947 году, после окончания борьбы с реакционными бандами, меня направили на двухгодичные курсы в Высшее политическое училище, а после его окончания — преподавателем в Высшее пехотное училище. Однако я не прекращал учиться. Квалификацию политработника я повышал, занимаясь в вечернем университете марксизма-ленинизма. Это был очень трудный период в моей жизни, так как кроме службы и учебы я нес много общественных нагрузок, в частности, выполнял обязанности секретаря партийного комитета, председателя комиссии по связи с деревней и т. п.

Постоянная работа над собой заставляла меня ставить себе все более трудные задачи. Среднего образования мне уже не хватало. Я решил получить высшее. Результатом этого решения явилось окончание в 1961 году педагогического факультета Военно-политической академии и получение звания магистра.

Полковник Мариан Одлеваный. Первые дни

Было начало сентября 1943 года. В Сельцы я ехал вместе со старшим лейтенантом Борисом Пальчевским и майором Франковским, будущим начальником артиллерии 2-й пехотной дивизии, которые, как и я, были направлены советским командованием в 1-й Польский армейский корпус. Старший лейтенант Пальчевский командовал до этого батареей запасного артиллерийского полка, находившегося в Горьком. Я был командиром взвода в этой батарее. О том, что он поляк, я узнал лишь тогда, когда нас вызвали одновременно в штаб для беседы. В Москву мы выехали вместе. Мои спутники, родившиеся и выросшие в Советском Союзе, почти совсем не знали польского языка. Разговор поэтому мы вели на русском, которым я хорошо овладел за три года службы в Красной Армии. Мы все трое были уже ветеранами боев. Пальчевский имел ранение, и рука у него почти не разгибалась в локтевом суставе. Я был ранен в ногу и еще долго не расставался с тростью. Только майору Франковскому удалось прибыть с фронта невредимым. Моих товарищей беспокоило, как их примут польские солдаты и как они освоятся в новой обстановке.

— Не волнуйтесь, — подбадривал я их, — все получится как нельзя лучше.

— Тебе хорошо говорить, — сказал Франковский. — Язык знаешь, родился и вырос в Польше. А мы?

— Язык выучите быстро, — не уступал я. — Когда меня призвали в Красную Армию, я ведь тоже понятия не имел о русском. А через год уже говорил по-русски совсем неплохо.

Проехали станцию Рязань. Внезапно Пальчевский, который сидел у окна, крикнул:

— Смотрите, польские солдаты!

Мы бросились к окну: на одном из путей стоял воинский эшелон, а около вагонов — несколько солдат в польской форме.

При виде всего этого у меня сильней забилось сердце, а глаза затуманились. Первый раз после 1939 года я увидел польскую форму.

— Форма как форма, — сказал Пальчевский, — но эта рогатая фуражка! Что это за фуражка?!

Пока я рассказывал о происхождении конфедератки и описывал форму, знаки различия и т. п., поезд остановился на разъезде Дивово. Здесь мы вышли и пешком направились в Сельцы. Через полчаса ходьбы добрались до опушки соснового леса, который приветствовал нас транспарантом, натянутым между двумя деревьями: «Здравствуй, вчерашний скиталец, а сегодня — солдат».

Вскоре мы оказались у деревянного домика. Перед входом медленно отмеривал шаги часовой. Здесь расположился штаб 1-й тяжелой артиллерийской бригады имени генерала Юзефа Бема.

Нас принял начальник штаба бригады, которому мы вручили наши личные дела в опечатанных сургучом папках. Представиться командиру бригады мы должны были на следующий день. После беседы с начальником штаба мы отправились в деревню на выделенные нам квартиры, чтобы отдохнуть после дороги.

С майором Франковским я больше не увиделся, так как на следующий день он выехал в 1-й легкий артиллерийский полк. Зато с Пальчевским, который остался в бригаде, мы встречались довольно часто, так как наш полк в период формирования подчинялся непосредственно командованию бригады.

На следующий день около полудня я отправился в штаб бригады. В лесу я встретил офицера, который, как мне показалось на первый взгляд, объезжал буланого коня. Конь то и дело вставал на дыбы и пытался сбросить с себя наездника, который судорожно держался за повод. Но я быстро понял, что наблюдаемая мною сцена ничего общего с объездкой не имеет, а просто человек учится ездить верхом на лошади. Боясь, как бы конь случайно не задел меня, я обошел это место стороной и вскоре снова очутился перед уже знакомым мне деревянным домиком. Я по-польски доложил о своем прибытии командиру бригады подполковнику Букоемскому. Мой доклад прозвучал, видимо, неплохо: командир улыбнулся и был явно доволен. Он поздоровался со мной и предложил сесть. Затем начал изучать мое личное дело. Открылись двери, и в комнату вошел незнакомый майор. В нем я узнал того самого наездника, который так странно гарцевал на коне.

— Майор Грош, мой заместитель по просветработе, — представил прибывшего командир бригады и, показав на меня, сказал майору: — Вот наконец офицер, выросший в Польше, обученный в Красной Армии и говорящий по-польски.

Подполковник Букоемский просмотрел мое личное дело от первого до последнего листа.

— Вы нам очень нужны, — сказал он. — Мы начинаем формирование 4-го истребительно-противотанкового полка, а вы, поручник, будете первым офицером этой части.

— С боевым опытом, — добавил майор Грош, глядя на мою грудь, украшенную орденом Отечественной войны.

— Назначаю вас, — продолжал командир бригады, — заместителем начальника штаба полка по оперативной части и одновременно приказываю вам выполнять обязанности начальника штаба до прибытия назначенного на эту должность офицера.

— Обмундирование получили? — спросил майор Грош.

— Я как раз собираюсь это сделать.

— Ну тогда не будем задерживать гражданина поручника, — произнес командир бригады и встал, давая этим понять, что беседа окончена.

Склад располагался в бараке. С помощью интенданта бригады я подобрал себе полный комплект обмундирования — от металлических звездочек и орла до тяжелой суконной шинели.

На квартиру я вернулся сильно уставший, потому что первый раз ходил без трости. Я оставил ее, чтобы при первой встрече начальство не приняло за инвалида, нуждающегося в медицинской помощи.

Несмотря на усталость, меня обуревало неуемное желание примерить польскую форму. Мне было интересно посмотреть, как я буду выглядеть в ней. Прикрепив к погонам и фуражке звездочки и орла, я переоделся и встал перед зеркалом.

Польская форма шла мне. Жалко было только, что не могу носить прекрасные хромовые сапоги. Я приехал в сильно изношенных, которые мне сшили в ортопедической мастерской, когда я лежал в советском госпитале. Левый сапог был приспособлен к моей деформированной стопе и неподвижному суставу — имел вкладки и голенище на молнии. Полученные на складе хромовые сапоги не отвечали этим требованиям, и мне пришлось от них отказаться.

Наутро, когда я собрался уже уходить, прибыл связной и сказал, что у штаба меня ждет советский подполковник. На всякий случай я захватил с собой планшет и направился к штабу.

Подходя к домику, я увидел «виллис», в нем шофера, а рядом с машиной подполковника. Я доложил ему о своем прибытии. Подполковник протянул мне руку и представился:

— Подполковник Фарафанов. Назначен командиром 4-го истребительно-противотанкового полка.

— Прибыл в ваше распоряжение, гражданин подполковник, — доложил я по-уставному.

— Думаю, что мы хорошо сработаемся, — продолжал он. — А теперь слушайте. Мы поедем сейчас в отведенный нам район леса и определим расположение полка.

Сказав это, он сел в машину. Я занял место рядом с ним.

Когда подполковник показывал водителю дорогу, я сбоку смотрел на него. Был он среднего роста, крепко сложенный, лет около сорока. Выражение лица строгое. Эту строгость подчеркивали рыжие кустистые брови. Руки у него были большие и сильные, что я успел отметить, когда он, здороваясь, пожал мне руку. На груди ряд планок боевых наград.

Не успел я еще изучить все особенности его фигуры, а машина уже остановилась у опушки леса.

— Мы на месте. Пошли, — сказал подполковник и зашагал первым.

Мы тщательно осмотрели весь район. В нем имелось всего лишь несколько землянок, оставленных подразделениями 1-й пехотной дивизии, да и те требовали солидного ремонта.

— Набросайте план района в масштабе и нанесите на него имеющиеся землянки, — приказал подполковник. — В штабе детально ознакомьтесь со штатным расписанием полка и отметьте на этом плане, сколько землянок не хватает. Готовый документ представите мне завтра к двенадцати на утверждение. Надо торопиться, потому что со дня на день следует ожидать прибытия первой группы. Я достал листок бумаги, исписанный уже с одной стороны по-русски, и на обратной стал набрасывать план района расположения полка, обозначая расстояния числом шагов.

Через несколько минут мы вернулись в штаб бригады. Командир полка попросил у заместителя начальника штаба бригады разрешения ознакомиться со штатным расписанием полка. Я тут же просмотрел его и сделал необходимые записи. Затем, исходя из штатного количества людей, подсчитал, сколько нам необходимо жилых землянок. К ним добавил землянки для хозяйственных целей и еще две резервные и приступил к их размещению.

Это заняло у меня больше времени, чем я предполагал. Оказалось, что легче спланировать размещение землянок в необжитом районе, чем там, где их есть уже несколько.

Я набросал несколько вариантов. Наконец остановился на двух, которые, на мой взгляд, были наиболее удачными, и решил оба представить на утверждение командиру полка.

Назавтра после полудня мне передали, что я должен принять первую группу прибывших в полк людей. Я отправился к пункту сбора и увидел там большую группу гражданских. Одни стояли, другие сидели, некоторые лежали. Кое-кто ел. Многие курили. Повсюду в беспорядке лежали чемоданчики, сундучки, свертки, узелки. Одеты были все по-разному: кто в гимнастерке, кто в куртке, кто в ватнике. Вся одежда сильно изношена. Лица давно небритые. Большинство прибывших — молодые люди.

Когда я подошел к ним, некоторые встали, перестали есть, все с любопытством смотрели на меня.

— Это группа, прибывшая в 4-й истребительно-противотанковый артиллерийский полк? — спросил я.

— Так точно, — ответило сразу несколько голосов.

— Есть среди вас подофицеры?

Молчание. Смотрели друг на друга, но никто не отозвался.

— Что, нет ни одного? — удивился я.

Снова молчание.

— Я — капрал, — несмело отозвался наконец один парень, лет двадцати с лишним. — Но я из пехоты, — добавил он.

— Ничего, — сказал я. — Постройте людей.

— В две шеренги становись! — подал он команду.

Строились медленно, толкая друг друга. Одни со своими вещами, другие — без.

— Оставить вещи! — приказал я, а затем спросил: — Есть среди вас плотники? Поднять руку!

Поднялось несколько рук.

— Парикмахеры?

Ни одной.

— У кого среднее образование?

Не отозвался никто.

— Кто окончил семь классов?

Подняли руку несколько человек.

— Нужен в штаб писарь с хорошим почерком, — сказал я. — Кто хочет?

Продолжительное молчание. Наконец один молодой парень поднял руку.

— Завтра с капралом прибудете ко мне, — приказал я.

Вновь прибывших я отвел в деревню и разместил в домах и ригах поблизости от места, где должен был расположиться наш штаб. Всех я предупредил о том, чтобы никуда не отлучались и не курили в ригах. Капралу показал, где находится полевая кухня, назначил его ответственным за поддержание общего порядка и сказал, чтобы он вместе с кандидатом в писари прибыл ко мне после завтрака. Мне предстояло еще утрясти вопрос насчет обмундирования и бани.

На следующий день рано утром я отправился к дому, где должен был разместиться наш штаб. Хозяйку я не застал. Наверное, она ушла в хлев. Я осмотрел избу и убедился, что она слишком мала. Но так как по заранее разработанному плану штаб должен был быть перенесен в землянку в лесу, я решил, что до того времени мы обойдемся и этим помещением. Вскоре прибыл капрал с писарем. Я посадил писаря за стол, раскрыл перед ним начатую накануне книгу учета, дал ему химический карандаш и сказал:

— Впишите свои данные!

Он начал заполнять одну за другой рубрики хорошо читаемым, но не совсем красивым почерком. Я смотрел, правильно ли он все записывает. Когда он закончил, я приказал ему внести в книгу сведения о капрале. Затем отдал распоряжение капралу вести людей к складу обмундирования и в баню, откуда присылать по нескольку человек в штаб.

Едва мы успели составить список всех солдат и приступить к земляным работам, как к нам прибыла новая группа, еще более многочисленная, чем первая. Мы еще долго работали с писарем, так как список всех солдат был необходим для вечерней поверки.

* * *

Каждый день прибавлялось работы. Штаб бригады уже требовал ежедневно сведения о численном составе полка (в то время мы их называли по-русски «строевыми записками») и отчеты о ходе земляных работ. Поэтому мне нужно было ежедневно быть в лесу, чтобы самому видеть, что сделано. В наш штаб стали прибывать первые приказы из бригады. Я работал с утра до поздней ночи. Порой у меня не было времени, чтобы пообедать.

В один из дней в штаб прибыли два капитана в советской форме и вручили мне направления. Один из них, капитан Крепский, с орденом Ленина на груди, назначался заместителем командира полка по строевой части. Второй был капитан Басс.

Я очень обрадовался прибытию этих двух офицеров, а особенно заместителя командира полка. Мы уселись, и я обратился к капитану Крепскому:

— Хочу сказать вам, товарищ капитан, что я с большим нетерпением ожидал прибытия первых офицеров. Фактически я работаю один, потому что командир полка несколько дней вообще ничего не дает о себе знать, а обязанностей хоть отбавляй. Даже посоветоваться не с кем.

— Какой командир полка? — с удивлением спросил капитан Крепский. — Командир бригады ни словом не обмолвился о командире полка.

Я сказал обоим офицерам о подполковнике Фарафанове и показал утвержденный им план расположения полка. Они внимательно изучили его.

— Странно, — произнес наконец капитан Крепский, возвращая мне документ.

— А может, этого командира отозвали и забыли уведомить вас об этом, — попытался разгадать эту загадку капитан Басс.

— Знаете ли, у меня ни одной минуты свободной не было, чтобы подумать над этим, — ответил я.

В нескольких словах я рассказал обоим офицерам о положении в полку, а сам, как говорится, между делом приглядывался к каждому из них. Капитан Крепский выглядел лет на сорок, довольно рослый, крепко сбитый. Волосы — рыжие, лицо вытянутое, в веснушках и морщинах. Руки большие, густо заросшие рыжими волосами. Когда он говорил, то произносил слова несколько нервозно, медленно, не выговаривая при этом букву «р».

Капитан Басс был намного моложе капитана Крепского, выглядел лет на тридцать, высокий, красивый. Смуглый цвет лица очень хорошо гармонировал с черными как уголь глазами. Волосы цвета воронова крыла коротко подстрижены. На груди медаль «За отвагу». В общем, капитан Басс производил впечатление человека с уравновешенным, спокойным характером.

Ответив на интересующие его вопросы, я предложил капитану Бассу принять командование над прибывшими солдатами. Он сразу согласился.

Вечером я отправился в лес, чтобы проверить, что уже там сделано. Земляные и строительные работы продвигались быстро.

Когда на следующий день я корпел над каким-то документом, в штаб явился майор в советской форме. Я встал, чтобы приветствовать прибывшего.

Он подошел к столу, протянул руку и представился:

— Майор Владислав Ижик. Назначен командиром 4-го полка вместо подполковника Фарафанова.

— Исполняющий обязанности начальника штаба поручник Одлеваный.

— Докладывайте, что тут у вас, — сказал он, садясь напротив меня.

Я изложил ему самые неотложные проблемы, связанные с формированием полка. Майор внимательно меня выслушал. Задал несколько вопросов. Затем распорядился подготовить приказы по полку на день.

Он встал и осмотрелся.

— Бедновато тут у вас и тесно. Подберите помещение попросторнее.

В тот же день в штаб прибыл еще один офицер, капитан Сафоньчик. Он был назначен на должность второго заместителя начальника штаба. Его прибытие очень обрадовало меня, тем более что он совсем неплохо говорил по-польски. Этот двадцати с лишним лет молодой стройный, высокий блондин, ладно сложенный, был кадровым офицером Советской Армии и уже командовал дивизионом. На вопрос, откуда он знает польский язык, он ответил, что его мать полька и у него дома говорили по-белорусски и по-польски.

После полудня я отправился на поиски подходящего помещения для штаба. Для этого пришлось побродить довольно много времени, прежде чем удалось найти отвечающую нашим потребностям комнату. Она находилась в доме, стоявшем на перекрестке центральной улицы с улицей, где располагался сейчас наш штаб. Дом состоял из двух половин, разделенных сенями. В правой половине жили хозяева, левая пустовала. В ней даже не было пола. Отсутствие пола и мебели свидетельствовало о том, что эту комнату до сих пор никто не занимал.

После перемещения штаба появились новые заботы — обставить комнату. С трудом удалось раздобыть два стола, несколько табуреток и стульев. Мне предстояло еще найти сундук для документов, которых набиралось все больше и больше, проследить, чтобы его обили железом и снабдили замком. Не успели мы как следует разместиться, как прибыла новая группа офицеров: поручник Шейдак — офицер по продовольственному снабжению, капитан Балванович — заместитель командира по технической части, майор Ворошилов — заместитель по тылу и другие. С этого времени не было почти ни одного дня, чтобы в полк не прибывал новый офицер.

* * *

В конце сентября в полк прибыл начальник штаба капитан Гайбович. Я был очень доволен этим. Не только потому, что до сих пор исполнял его нелегкие обязанности, но еще и потому, что он прибывал из истребительно-противотанкового артиллерийского полка, как раз такого, какой мы формировали, и его опыт был для нас просто бесценен. Большинство офицеров, которые прибывали в полк, когда-то служили в легких или гаубичных артиллерийских полках. А вот человека, знакомого с организацией, а также тактикой боевых действий истребительно-противотанкового артиллерийского полка, среди них не было.

Наконец все солдаты разместились по землянкам.

Затем встал вопрос об офицерской столовой. Командир полка приказал заместителю по тылу вместе с офицером по продовольственному снабжению подыскать соответствующее помещение. До сих пор часть офицеров получала еду из солдатской кухни, а часть — сухой паек. Вскоре у нас была своя столовая, где также проходили совещания офицеров полка.

Началось обучение солдат. Так как артиллерийская техника еще не прибыла, оно ограничилось прохождением одиночной подготовки. В батареях, полностью укомплектованных личным составом, изучались уставы, устройство карабина, занимались строевой подготовкой. Мы отдавали при этом себе отчет, что с прибытием артиллерийской техники надо будет изучать устройство орудий, а на стрелковую подготовку останется мало времени.

Взвод управления кроме одиночной подготовки учился также прокладывать телефонные линии. Это дало возможность установить связь штаба полка со штабом бригады и с батареями, что очень помогло нам в работе.

Я стал реже бывать в подразделениях полка. Некоторые менее важные дела я решал по телефону, остальные поручал начальнику штаба и заместителям, которые почти непрерывно находились в батареях, контролируя ход обучения.

Встречались мы в штабе в восемь часов. Командир полка выслушивал доклад начальника штаба о ходе обучения, подписывал подготовленные документы, отдавал распоряжения на текущий день, после чего все расходились по своим делам.

Однажды после полудня, когда я готовил какой-то документ, у дома раздался визг тормозов резко остановившегося автомобиля и прогремел чей-то голос:

— Эй, вы, там! Позовите какого-нибудь офицера!

Я встал и выглянул в окно. На улице стоял «виллис», а на переднем сиденье рядом с водителем сидел генерал Сверчевский.

Быстро надев фуражку, поправив китель, я выбежал во двор.

— Гражданин генерал, поручник Одлеваный! — доложил я, вытянувшись в струнку.

— Что здесь размещается? — спросил генерал.

— Штаб 4-го истребительно-противотанкового артиллерийского полка, гражданин генерал.

— Послушайте, поручник, когда вы проходите мимо, вот тот солдат поворачивается к вам спиной? — спросил он, показывая рукой в сторону часового.

— Нет, гражданин генерал, — ответил я.

— А вот ко мне спиной повернулся. Научите его, как он обязан себя вести, — приказал он, отдал честь и уехал.

Я постоял еще с минуту, глядя вслед исчезающему в клубах пыли автомобилю.

— Вы почему не отдали честь генералу Сверчевскому? — спросил я солдата, возвращаясь в штаб.

— Я сидел, когда подъехала машина с генералом. Тогда я отвернулся, — объяснил он.

— Вы разве не знаете, что на посту нельзя сидеть? — спросил я.

— Не учили, — ответил он.

На следующее утро я рассказал об этом случае на утреннем совещании в штабе. Все надрывались от смеха.

— Смех смехом, — сказал командир полка, но надо будет приказать командирам батарей, чтобы они на пост у штаба выделяли солдат, которые знают свои обязанности.

Через несколько дней я доложил командиру полка о прибытии орудий и тягачей. Его очень обрадовало это известие.

— Поручите заняться ими капитану Балвановичу, — распорядился он. — У нас в полку есть водители?

— Несколько солдат в пункте «профессия» написали «шофер», — ответил я. — Однако неизвестно, что это за водители.

— Пусть Балванович выберет лучших и приступает к выполнению задания, — приказал командир полка.

С капитаном Балвановичем я встречался довольно часто. Это был мужчина лет около сорока, высокого роста, крепкого телосложения. На ремне слева он носил большой трофейный маузер в деревянной кобуре. Говорил громко и быстро. Энергия прямо распирала его, он ни минуты не мог усидеть на месте.

В штаб он влетел как бомба.

— Знаешь, что мне делать? — сносил он, едва переводя дух, весь запыхавшийся.

— Знаю. И не завидую тебе, — ответил я, вручая ему доверенность с круглой печатью. — Подобрал сколько-нибудь водителей?

— Выбрал. Говорят, что справятся. Ну а если подведут, то придется самому тащить эти пушки.

Не знаю, как он договорился с водителями, но во всяком случае к концу дня все пушки находились на своих местах.

* * *

Только теперь можно было начать настоящее обучение личного состава полка. В связи с этим на наш штаб, а в основном на меня, как оперативного офицера, легла тяжесть составления программы обучения. Мы приняли трехмесячный срок обучения, разбив его на три этапа.

Над разработкой программы прокорпели несколько дней. Советовались с самыми опытными командирами батарей. Очень кстати пришлись замечания капитана Гайбовича. Наконец родился наилучший, необходимый нам вариант программы, который был утвержден командиром полка.

Первые же дни показали, что необходимо раздельное обучение командиров орудийных расчетов, наводчиков, а также водителей. Совместное обучение орудийной прислуги за такой короткий срок не давало гарантии овладения знаниями, необходимыми артиллеристам для выполнения своих обязанностей.

Для исполнения вышеупомянутых функций требовалось кроме практических навыков овладение полным объемом теоретических знаний. В связи с этим командир полка в середине октября отдал приказ об открытии школы подофицеров. Начальником школы был назначен один из командиров взводов подпоручник Кашевский. Контроль за ходом обучения подофицеров командир полка возложил на меня. Я тоже проводил занятия, на которых рассказывал об устройстве прицельных приспособлений и основах наводки.

Вместе с Кашевским мы разработали программу и наметили около тридцати солдат, которые вскоре должны были стать подофицерами. При отборе мы обращали внимание прежде всего на возраст, образование, хорошее зрение.

Одновременно с началом подготовки новых подофицеров стала работать комиссия в составе трех человек по проверке званий. Оказалось, что некоторые солдаты, будучи подофицерами, скрыли свои воинские звания.

Подготовку водителей мы осуществили следующим образом. В полку была довольно многочисленная группа солдат, которые имели непосредственное отношение к автомашинам. Среди этих людей капитан Балванович отобрал несколько десятков кандидатов и отправил их на курсы шоферов под Москвой.

Несмотря на то, что на меня были возложены серьезные обязанности в школе подофицеров, я должен был чаще посещать подразделения полка. В общем, возникла острая необходимость перенести штаб в специально отрытую для этого землянку. Переезд прошел безболезненно. Вскоре штаб уже работал на новом месте, имея телефонную связь со штабом бригады и командиром полка. Эта связь, установленная за счет ликвидации линии штаб — полк, была необходимой, да к тому же командир полка заболел и вынужден был находиться на квартире. В связи с этим я приходил прямо к нему домой с документами на подпись и докладывал ему о делах, по которым он должен был принимать решения.

* * *

Дни пролетали быстро. Часть времени я отводил для работы в штабе, а часть — обучению курсантов. Вскоре, однако, оказалось, что я не в состоянии справляться со всеми своими обязанностями. Так как ранее назначенный писарь попросил меня освободить его от этой должности, я решил использовать эту возможность и подобрать подходящего начальника канцелярии, который мог бы многие мелкие дела решать и доводить до конца самостоятельно. После продолжительных размышлений и консультаций с капитаном Сафоньчиком выбор пал на курсанта плютонового Кана, который прибыл в полк с последней группой солдат.

Как вскоре оказалось, выбор был удачный. Плютоновый Кан научился обрабатывать ряд документов, которые ежедневно или периодически отсылались в штаб бригады, например, сводки о личном составе и материальной части, а также управлялся с менее значительными делами.

Это позволило мне уделить больше времени для решения других, более важных проблем.

Например, сразу после начала обучения орудийной прислуги и курсантов возник вопрос об упорядочении команд, потому что подаваемые команды представляли собой мешанину из польских и исковерканных русских слов на польский манер. Я решил исправить это положение, однако встретил большие трудности. Я не знал команд, применявшихся в польской артиллерии до сентября 1939 года. Тогда я собрал в штабе несколько солдат, служивших до войны в артиллерии, и с их помощью попытался разрешить возникшие трудности. Больше всего пришлось поломать голову над словом «трубка». Термин «взрыватель» мы правильно заменили термином «запальник», а для слова «трубка» не нашли соответствия. Поэтому решили пока пользоваться термином «рурка» — наиболее близкое по звучанию на польском.

Список команд я приказал размножить и вручить всем командирам батарей и офицерам штаба. Вскоре эти команды стали применяться повсеместно.

Оказалось, что командами мы занялись вовремя. Ибо вскоре получили приказ прислать в штаб бригады список команд, используемых в нашем полку. Видимо, другие подразделения тоже имели немало хлопот с этими командами и обращались по этому вопросу в штаб бригады. Первый заместитель начальника штаба бригады капитан Энох — единственный офицер в бригаде, знавший довоенные польские орудия, — получил приказ выработать единые команды для всех артиллерийских частей. Ему пришлось преодолеть немало трудностей. Он часто звонил мне по этому вопросу. Через некоторое время мы получили обязательный список команд. В основном они соответствовали нашим.

В это время части 1-го корпуса быстро пополнялись, прибывали новые офицеры. Все труднее удавалось находить квартиры для них. В связи с этим мне пришлось перебраться на квартиру капитана Сафоньчика. Общая квартира сблизила нас, и вскоре мы стали неразлучными друзьями.

Обучение в полку набирало темпы. Командир полка, начальник штаба и второй заместитель начальника штаба систематически контролировали выполнение ежедневного расписания занятий, которое составляли командиры батарей. После каждой такой проверки в штабе происходил обмен мнениями, говорили о типичных ошибках в обучении и о том, как их устранить, констатировался факт, что постоянно возрастает уровень обученности солдат. В этих беседах всегда участвовал также заместитель командира полка по политико-воспитательной части поручник Шлеен, который делился своими впечатлениями относительно дисциплины и морально-политического состояния солдат. Его замечания были верные, выводы продуманные.

Просматривая однажды корреспонденцию, я обратил внимание на приказ о выдвижении солдат, отличающихся высоким уровнем знаний, хорошими результатами в учебе, имеющих опыт работы с людьми и соответствующее образование, на должность офицеров по политико-воспитательной части. Эти солдаты должны были выполнять обязанности заместителя командира батареи.

Кандидатов подбирал поручник Шлеен. Кандидатуры обсуждались с командирами батарей, которые, разумеется, лучше знали своих подчиненных. Поручник Шлеен очень считался с моим мнением по этому вопросу. Многих из кандидатов я знал очень хорошо и мог охарактеризовать их возможности. После длительных споров и обсуждений на должность офицеров по политико-воспитательной части были отобраны Кулиговский, Гончарский, Ластовский и другие.

* * *

В ноябре начался второй этап обучения. Содержание его заключалось в совершенствовании знаний, полученных артиллеристами на первом этапе, и в введении новых элементов обучения, таких, как отработка слаженности действий орудийных расчетов, оборудование огневых позиций, тактика использования противотанковой артиллерии, стрельба по подвижным целям.

Иной была программа обучения солдат взводов управления. Она включала в себя знакомство с устройством приборов наблюдения и управления огнем, работу на НП, охрану телефонной линии от повреждений, развертывание радиостанции и работу на ней.

Второй этап обучения был самым трудным. От успешного его завершения зависел уровень боевой подготовки полка. Поэтому командир полка также уделял особое внимание этому этапу. Он установил порядок ежедневно докладывать о ходе обучения, выявленных недостатках и принятых мерах по их устранению. Была расформирована школа подофицеров, которая завершила более чем месячную программу. Были проведены выпускные экзамены, которые принимала комиссия в составе трех человек. Курсанты, показавшие отличные знания, получили звание капрала и были назначены командирами орудийных расчетов, остальные — звание бомбардира и стали наводчиками.

Таким способом мы частично разрешили проблему нехватки подофицерских кадров, которые в противотанковой артиллерии играют исключительно важную роль.

Главная задача заключалась в том, чтобы из прибывших из подофицерской школы и остальных артиллеристов создать единый спаянный коллектив. Но для этого требовалось еще некоторое время и большие усилия не только со стороны рядовых артиллеристов, но и со стороны обучающих их офицеров.

11 ноября полк вместе с другими частями корпуса принял в Сельцах присягу. К этой торжественной минуте мы готовились давно. Нужно было привести в идеальный порядок артиллерийскую технику и стрелковое оружие. Ведь орудия, которые стояли под открытым небом, прикрытые лишь брезентом, покрывались ржавчиной. Таким же образом дело обстояло с винтовками, автоматами, средствами связи. Водители чистили тягачи и грузовики, проверяли работу моторов. Командиры батарей особое внимание уделяли внешнему виду солдат. Офицеры-политработники изучали и обсуждали с артиллеристами текст присяги, объясняя ее значение.

После принятия присяги был проведен парад частей корпуса, который принимал генерал Берлинг в присутствии Ванды Василевской, Альфреда Лямпе, а также представителей Советской Армии. Из-за нехватки шоферов часть машин вели офицеры. Полк показал себя хорошо.

* * *

В декабре начался третий этап обучения. На этом этапе все внимание было в основном направлено на дальнейшую слаженность орудийных расчетов (отделений во взводах управления), на действия наводчиков при ведении огня прямой наводкой, на поддержку атакующей пехоты огнем и маневром.

В связи с приближавшимися боевыми стрельбами наибольшее внимание уделялось обучению наводчиков. От того, как они владеют необходимыми навыками, зависел результат стрельбы всего орудийного расчета.

Стрельбы требовали проведения некоторых подготовительных работ. Полковые мастерские сделали макеты танков, которые на полигоне должны были быть буксированы автомашинами. Орудийной прислуге предстояло подготовить свои пушки к ведению огня, получить боеприпасы.

Весь полк жил стрельбами. Наконец пришло с нетерпением ожидавшееся известие, что боевые стрельбы начнутся 9 декабря.

В этот день наш штаб получил сообщение, что на стрельбах будет присутствовать генерал Сверчевский. Мы побаивались немного, как бы это не заставило излишне волноваться артиллеристов.

Когда первый расчет занял огневую позицию, подъехал «виллис», из которого вышел генерал Сверчевский. Командир полка доложил о готовности начать боевые стрельбы.

Генерал поздоровался с командиром полка, а также с поручником Шлееном, которого знал еще по периоду гражданской войны в Испании. Затем он подошел к огневым позициям орудий и отдал приказ на открытие огня.

Каждый расчет производил три выстрела: два — по неподвижным целям, один — по подвижной цели.

Расчеты стреляли хорошо. Орудийная прислуга действовала быстро, уверенно, четко. Иногда казалось, что огонь ведут артиллеристы с большим опытом. А ведь прошло всего два месяца с того момента, когда наши солдаты первый раз ознакомились с противотанковой пушкой.

Три раза раздавались возгласы одобрения, когда стрелял расчет, в котором наводчиком был Блейдович, выпускник школы подофицеров.

Три выстрела — три попадания! И в каком темпе! Результат отличный.

Генерал был восхищен. Он объявил благодарность всему расчету, а наводчику Блейдовичу предоставил на несколько дней отпуск в Москву.

Так как приближалось обеденное время, был объявлен перерыв. Командир полка пригласил генерала на обед. Генерал принял приглашение.

Когда мы сидели за столами, генерал расспрашивал о методах подготовки наводчиков, интересовался деталями.

— Большинство наводчиков мы подготовили за месяц, — докладывал командир полка. — Занятия с ними проводил присутствующий здесь поручник… — сказал он, показав на меня.

— Поручник, — обратился ко мне генерал, — как вы научили их, например, брать упреждение?

— Пользовался тренажером, гражданин генерал, — объяснил я.

— А откуда вы взяли тренажер? — спросил он.

Я рассказал, как во время боев на фронте в одном из взятых городов нашел небольшой заводского производства тренажер вместе с инструкцией на немецком языке, объяснявшей правила пользования им. Из инструкции я понял, что он предназначен для обучения наводчиков противотанковых пушек. Как артиллерист истребительно-противотанковой части, я решил, что эта штука может пригодиться. Чемоданчик я отдал на хранение старшине батареи. Позже я воспользовался тренажером при обучении наводчиков. Он оказался превосходным и незаменимым. Я потерял его, когда был тяжело ранен и должен был расстаться с полком. Но так как тренажер имел простое устройство, я без труда вспомнил, как он выглядит. Будучи командиром огневого взвода в запасном артиллерийском полку в Горьком, я заказал тренажер в столярной мастерской с орудийными расчетами. Когда я уезжал в Сельцы, то захватил его с собой.

— В общем, у врага тоже можно кое-что приобрести, — заключил генерал.

Вскоре он попрощался с нами и уехал. Мы остались, чтобы как следует отметить наш первый успех. Назавтра в корпусной газете «Звыченжимы» («Мы победим») на первой полосе был помещен снимок, запечатлевший наводчика Блейдовича в момент выстрела орудия. Все вырывали друг у друга из рук газету. Это событие умело использовали в своей работе офицеры-политработники, углубляя у солдат чувство гордости за то, что они служат в таком полку, мобилизуя их на еще большие успехи в укреплении дисциплины и в боевой подготовке.

Слово «углубляя» я выбрал не случайно. Ведь чувство гордости за свой полк в солдатах пробуждали офицеры-политработники и командиры батарей. Но наибольшие заслуги в этом деле принадлежали любимцу полка начальнику штаба капитану Гайбовичу, настоящему энтузиасту противотанковой артиллерии.

Я был свидетелем, когда во время проверки в одной из батарей действий орудийных расчетов он прочитал целую лекцию на тему о противотанковой артиллерии.

— Знаете ли вы, какое значение имеет сейчас противотанковая артиллерия? — начал он. — Если бы всю артиллерию не назвали богом войны, то это определение относилось бы к противотанковой, в которой вы служите. А откуда берется эта важная роль? — задал он риторический вопрос. — А оттуда, что сейчас на поле боя самым грозным оружием является танк и самоходное орудие. Слышали о «тиграх» и «фердинандах»? — спросил он.

— Слыхали, — раздалось одновременно несколько голосов.

— Так знайте, что большая часть их находит свой конец от огня вот этих самых пушек. — Он показал на ЗИС-3. — В Советской Армии артиллеристы противотанковой артиллерии не зря носят на плечах специальный знак отличия и имеют право отмечать белыми крестиками на стволах орудий количество уничтоженных танков. Они заслужили это. Вся армия гордится ими.

Проведенные боевые стрельбы выявили некоторые недостатки. В батареях слабо освоили стрельбу с закрытых огневых позиций, а некоторые орудийные расчеты слишком запаздывали с открытием огня по движущимся танкам. А ведь в дуэли противотанковая пушка — танк верх одерживает обычно та сторона, которая первой откроет прицельный огонь. В дальнейшем при обучении упор был сделан на устранение этих недостатков.

* * *

После стрельб у меня появилось немного больше свободного времени, и однажды я решил навестить поручника Пальчевского на его квартире. С одной стороны, я соскучился по этому веселому, симпатичному человеку, хорошее, спокойное настроение которого так прекрасно действовало на окружающих, а с другой — мне очень хотелось побольше узнать об одной милой русской девушке, с которой несколько недель назад я познакомился случайно у его хозяйки.

Пальчевский очень обрадовался моему приходу. Когда мы рассказали друг другу обо всех наших служебных новостях, разговор перешел на личные темы. От Пальчевского я узнал, что интересующая меня девушка — учительница и работает вместе с его хозяйкой в местной школе. Я узнал также от него, что зовут ее Татьяна Николаевна и после нашей случайной встречи она несколько раз спрашивала обо мое.

Это очень меня обрадовало, и я попросил Пальчевского, чтобы он как-нибудь помог мне встретиться с Татьяной. Пальчевский подумал с минуту и вдруг воскликнул:

— Есть мысль! Через несколько дней у меня день рождения, и по этому поводу я могу устроить у себя угощение. Пригласим всех учительниц деревни, значит, придет и интересующая тебя девушка. Ну и конечно, будут ближайшие товарищи — офицеры. Купим в Москве немного водки. Насколько мне известно, у одной из девушек есть патефон с пластинками, так что и потанцевать сможем…

Наконец подошла и долго ожидаемая суббота. Настроение было великолепное. Я даже и не помню, когда еще так хорошо веселился, как в тот раз. Пальчевский весь вечер был поклонником одной из учительниц, Клавдии Тарасовны. И видно было, что он ей отнюдь не безразличен. Я старался по возможности чаще заводить разговор с Татьяной Николаевной, однако ее застенчивость передалась и мне.

Веселье затянулось допоздна. Провожая гостей домой, я спросил Татьяну, не желает ли она встретиться со мной в один из ближайших дней. Немного подумав, она ответила, что охотно встретится. Мы договорились, что в ближайшую субботу она придет к хозяйке, у которой жил Пальчевский.

Жизнь, однако, особенно во время войны, иногда преподносит сюрпризы. В понедельник мы узнали, что в ближайшее время наш полк ожидают новые и трудные задания. Встреча наша с Татьяной могла не состояться.

* * *

Штаб бригады известил нас, что командир корпуса будет проверять полк, сообщил дату. Времени на приготовления оставалось мало. Поэтому все разрывались на части, старались изо всех сил. Ведь мы не знали, что станет предметом проверки, и должны были подготовиться во всех отношениях. Проверили состояние орудий, машин, стрелкового оружия и средств связи, обратили внимание на порядок вокруг землянок и в самих землянках, на внешний вид солдат. Последнее волновало нас особенно. Все неполадки и недостатки мы быстро устранили.

Проверка должна была начаться в десять утра в воскресенье. Рано утром командир полка и начальник штаба осмотрели все еще раз. Осмотр прошел удовлетворительно. Мы стояли около штабной землянки и ожидали прибытия командира корпуса. Приехал он с большим опозданием в сопровождении старших офицеров. Приняв рапорт командира полка, он приказал показать ему артиллерийский полк. Осмотрев внимательно орудия, сиявшие чистотой, он затем направился к тягачам, выстроенным квадратом. Командир остался доволен порядком в артиллерийском парке. Пройдя около землянок, он попрощался с командиром полка и уехал в соседнюю с нашим полком 1-ю тяжелую артиллерийскую бригаду.

В середине декабря в полк из офицерского училища в Рязани прибыла группа командиров взводов. Кроме подпоручника Кашевского, у нас не было командиров взводов, поэтому мы очень обрадовались их прибытию. Ведь нигде в артиллерии командиры взводов не играют такой важной роли, как в противотанковой, которая чаще всего участвует в бою децентрализованно — побатарейно и повзводно. Все офицеры стали командирами огневых взводов и получили назначения на командирские должности в отдельных батареях.

* * *

В один из дней мне позвонил Пальчевский и попросил, чтобы я вместе с Татьяной обязательно пришел к нему к четырем часам дня. Когда я спросил, что случилось, он отделался общими словами, что узнаю все на месте.

У Пальчевского мы с Татьяной застали Клавдию Тарасовну. Оба были очень веселы.

— Приглашаем вас в сельсовет, — приветствовал нас Пальчевский, — на наше бракосочетание. Что, удивлены?

Действительно, мы здорово были удивлены.

Пока молодая пара занималась оформлением в сельсовете необходимых документов, я собрал всю свою смелость и признался Татьяне в своих чувствах, которые испытывал к ней уже давно.

— Татьяна Николаевна, — предложил я, — может, и мы воспользуемся случаем и тоже поженимся?

Я заметил в ее глазах недоверие. Она взяла меня за руку и после минутного молчания сказала:

— Я вас очень люблю, Мариан Станиславович, но выходить замуж сейчас я не могу по многим причинам. Вы уезжаете на фронт, а на войне всякое бывает. Ваш товарищ, если останется жив, после войны вернется в Советский Союз, к жене. А у нас другое: вы вернетесь в Польшу, и мне пришлось бы ехать туда. Мне трудно сейчас решиться, это слишком важный вопрос… Отложим его до конца войны. Я обещаю, что до той поры не выйду замуж. Будем переписываться. Если наши чувства выдержат испытание временем, примем решение после войны.

Я задумался. Из задумчивости меня вывел голос председателя сельсовета: «Прошу свидетелей поставить свои подписи…»

* * *

Однажды, а это был конец декабря, когда я находился в одной из батарей, прибежал полковой писарь и доложил, что по телефону несколько раз передали пароль «Заря». Этот пароль, о котором в полку знало пять человек, означал объявление боевой тревоги и передвижение полка к деревне Вакино, находившейся в нескольких километрах от деревни Сельцы.

Я приказал писарю найти заместителя командира полка по строевой части и начальника штаба и сказать, чтобы они срочно шли в штаб. Когда они прибыли, я сообщил им о полученном сигнале. Через несколько минут первые тягачи начали выезжать на дорогу, ведущую в деревню. Капитан Балванович, согласно инструкции на случай тревоги, приказал выдать водителям горючее из неприкосновенного запаса полка. В это время выяснилось, что все полковое имущество не умещается на грузовиках. Тогда начальник штаба приказал часть его оставить на месте и выставить трехсменный пост.

Телефонисты приступили к свертыванию линии. После того как командиры батарей, а после них офицеры штаба проверили, все ли собрано, полк двинулся в направлении деревни Вакино. Темп, в каком все делалось по тревоге, оставлял желать лучшего. Было много нервозности, криков, ненужной беготни. Однако это была первая боевая тревога, и поэтому она не могла быть свободна от недостатков.

Солдаты с жалостью расставались с теплыми землянками, в которых прожили три самых трудных месяца боевой подготовки.

Вечером мы прибыли в деревню Вакино. И тут увидели, что она занята 5-й гаубичной артиллерийской бригадой. Мы с капитаном Крепским и капитаном Гайбовичем направились в штаб бригады, чтобы выяснить обстановку. Начальник штаба сказал нам, что в его бригаде боевой тревоги пока не объявляли. Мы позвонили в штаб 1-й тяжелой артиллерийской бригады, пытаясь узнать что-нибудь там. Начальник штаба бригады был всем этим крайне удивлен и сказал, что, видимо, произошло какое-то недоразумение.

На вопрос, что нам предпринять, он ответил:

— Заварили кашу, сами и расхлебывайте.

Наше положение было невеселое и требовало быстрого принятия решения. Возвращаться в Сельцы не имело смысла, так как это вызвало бы дополнительный расход горючего, которого потом нам никто не даст.

Посоветовавшись накоротке, мы решили обратиться с просьбой к начальнику штаба 5-й гаубичной артиллерийской бригады, чтобы он освободил часть деревни для нас. Сначала он не согласился, так как это в значительной степени ухудшало условия расквартирования его солдат и вызывало много дополнительных трудностей. Но в конце концов нам удалось его убедить. Орудия, тягачи и грузовики мы поставили в поле за деревней, людей распределили по избам. Теснота была ужасная. Штаб приютился в маленькой комнатушке.

Через несколько часов в деревню приехал командир полка. Когда я доложил ему, что произошло, он был очень недоволен.

Из-за этой неудачной боевой тревоги мы имели много неприятностей. Штаб бригады назначил комиссию, которая изучала все дело у нас и в бригаде. Так как телефонист и писарь решительно утверждали, что приняли пароль «Заря», комиссия уехала ни с чем. Обошлось и без наказаний. Сегодня, спустя много лет, я склонен допустить, что пароль боевой тревоги «Заря» случайно совпал с позывными вызываемой телефонной станции и в этом причина недоразумения.

На следующий день из штаба бригады пришел приказ, который предписывал полку приготовиться к совместным учениям с пехотой в масштабах корпуса. Учения проводились в очень трудных условиях, при сильном морозе и глубоком снежном покрове. Батареи и отдельные расчеты показали хорошую огневую и тактическую подготовку, эффективно сопровождая пехоту и поддерживая ее огнем прямой наводкой и с закрытых огневых позиций, если в этом появлялась необходимость. Хуже было с водителями. Не имея достаточного опыта вождения автомобилей вообще, а в условиях суровой зимы в особенности, они просто из кожи лезли, чтобы справиться с нелегким заданием. Машины скользили, сползали с шоссе, увязали в сугробах. Часто в ход шли лебедки и лопаты, все время надо было разогревать моторы. Водителям помогали артиллеристы.

В общем, полк действовал хорошо. После окончания учений из полка был отозван капитан Крепский. Заместителем командира полка по строевой части был назначен капитан Гайбович, начальником штаба — капитан Сафоньчик, вторым заместителем начальника штаба остался подпоручник Кашевский. Эти изменения положительно повлияли на дальнейший ход обучения полка.

Продолжая вести боевую подготовку, мы главное внимание обратили на водителей, а также на взаимозаменяемость отдельных номеров орудийного расчета, в особенности наводчиков. И вот так, занимаясь устранением этих недостатков, мы в один из дней получили приказ погрузиться в два эшелона на станции Дивово — 1 января 1944 года мы выезжали в район Смоленска.

* * *

Майор Ижик до конца командовал 4-м истребительно-противотанковым полком, который вписал не одну замечательную страницу в историю народного Войска Польского. Под конец войны он стал командиром бригады, в состав которой входил 4-й полк.

Капитан Сафоньчик погиб на моих глазах в 1944 году на Висле в годовщину создания полка от разорвавшейся рядом с ним вражеской мины.

Поручник Шлеен и я в июне были отозваны из полка и назначены на другие должности.

Капитан Гайбович стал заместителем командира полка по политико-воспитательной работе. В конце войны он был назначен командиром одной из артиллерийских бригад.

С поручником Пальчевским я поддерживал связь до момента моего убытия из полка. Под Смоленском я получил письмо от его жены, которая с тревогой спрашивала о нем, так как уже месяц он не подавал о себе вести.

С Татьяной я переписывался до конца войны. Испытание временем оказалось все же сильнее наших чувств. После войны Татьяна уехала в Москву продолжать учиться, и наша переписка прервалась.

С подпоручником Кашевским я встретился после войны. Он был заместителем главного редактора советского периодического издания «Вольность», издававшегося в Польше на польском языке. В то время он уже имел звание майора Советской Армии.

Многие бывшие солдаты нашего полка занимают сейчас важные посты. Мы иногда встречаемся при различных обстоятельствах и вспоминаем былое.

Полковник Зигмунт Бещанин. Плечом к плечу против общего врага

— Тревога! — кричал командир роты поручник Бонк, стаскивая меня с нар.

Я вскочил как ошпаренный, натянул брюки, выхватил из пирамиды винтовку и помчался на плац, на ходу завязывая шнурки тяжелых солдатских ботинок и натягивая гимнастерку.

Ночь стояла темная. Спотыкаясь о пни спиленных деревьев, я в душе проклинал весь свет и особенно сержанта Мончку, старшину нашей роты, который уверял, что тревога должна была состояться накануне.

На плацу роты не оказалось — она уже выступила в направлении Нового Сонча. Только в лесу, в нескольких десятках метров от ворот лагеря, я догнал колонну и занял свое обычное место во второй шеренге. Мои товарищи тоже на чем свет стоит ругали старшину за то, что он обманул нас и, кроме того, весь вчерашний день не давал нам передохнуть во время занятий. Видимо, этого ему показалось мало, и вечером, перед возвращением в лагерь, Мончка устроил проверку приемов рукопашного боя, так что нам пришлось солидно помахать тяжелыми французскими винтовками «лебель».

Все мы недолюбливали старшину и между собой за примитивизм и бездушие прозвали его «амебой».

После часа энергичного марша наша 3-я рота с двумя другими заняла оборонительные позиции вдоль речки Попрад, а несколько других рот должны были «атаковать» нас. Отделение, в котором я служил, было назначено в полевой караул. Мы расположились в указанном месте, выставили дозоры и начали внимательно следить за местностью. И тут я с ужасом заметил, что потерял свою пилотку. Доложил об этом командиру отделения и попросил не посылать меня с донесениями к командирам.

— Это мило! — командир отделения громко захохотал. — Спал без задних ног, потерял пилотку, а теперь хочет отсидеться в укромном месте. Нет, дорогой, именно ты пойдешь с донесением к командиру роты.

— Но я же не могу, господин капрал, пусть пойдет кто-нибудь другой.

— Бери донесение и кругом — марш!

Командный пункт роты разместился в рощице у железнодорожного моста. Открытое пространство я преодолел короткими перебежками, а между деревьями пополз, как того требовал устав. Изрядно попотев, добрался до командного пункта роты.

Когда мы возвращались с ночных учений, уже светало. Рота маршировала с песней. Через каждые несколько сот метров раздавалась команда «Воздух!». Мы разбегались по лугу, ложились на спину и целились в верхушки деревьев и кустов. Потом снова маршировали, распевая озорную солдатскую песню «Чего личико прячешь, милашка».

До самого утра ни командир роты, ни старшина не заметили отсутствия пилотки. Учения окончательно вымотали силы. Всю предыдущую ночь я не сомкнул глаз: все ждал, когда объявят ночную тревогу, о которой говорил старшина. Прикидывал, сколько шагов от нар до ружейной пирамиды, не сводил глаз с аккуратно сложенной у постели одежды. В то время я был совсем зеленым новобранцем. Меня призвали на двухнедельные лагерные сборы в Старом Сонче, чтобы завершить курс двухлетней военной подготовки, который мы проходили в профессиональных училищах. Я хотел успешно пройти курс: это освобождало меня от призыва на действительную службу в армии.

До сих пор у меня не было ни одного взыскания, а теперь, помимо того что проспал подъем, потерял пилотку. Мысль об этом не давала мне покоя.

Рота уже миновала ворота лагеря, когда шедший сбоку поручник Бонк неожиданно приблизился к колонне и уставился на меня.

— Где ваша пилотка? — строго спросил офицер.

— Потерял, пан поручник!

— А голову почему не потеряли? Явитесь для получения взыскания.

— Слушаюсь, пан поручник!

Через пятнадцать минут я стоял перед поручником навытяжку с полной выкладкой, с ранцем и противогазом, ожидая сакраментальных слов «отдаю вас под арест на столько-то суток».

Однако вместо ареста поручник Бонк, человек снисходительный, наказал меня получасом стояния под ружьем. За выполнением взыскания должен был проследить старшина роты Мончка, а пилотку, как мне разъяснили бывалые солдаты, следовало или купить, или попросту «свистнуть» в другой роте. Я, разумеется, предпочел первое.

После обеда я пошел к старшине. Мончка сидел на стуле спиной ко мне, а я стоял под жгучими лучами августовского солнца. Пот лил с меня ручьями.

Пользуясь тем, что старшина продолжал сидеть ко мне спиной, я немного расслабил ноги. Но это оказалось преступной недооценкой хитрости Мончки. Старшина, оказывается, следил за мной с помощью зеркальца, и, как только я ослабил ноги, что было нарушением устава старой армии, он влепил мне еще полчаса стояния под ружьем.

* * *

15 августа мы вернулись из лагеря в Краков, а 1 сентября разразилась война. Как и многие другие молодые люди, я пытался вступить в армию. Уходя от захватчиков на восток, я даже раздобыл в Бжежанах винтовку, правда, без патронов. Несколько недель скитаний по дорогам кончились возвращением домой.

В ноябре 1939 года вместе с несколькими товарищами мы создали подпольную организацию, первую в городском районе Кракова Звежинец. После неудачных попыток раздобыть оружие и выпустить подпольную газету мы в конце концов решили пробраться в Венгрию и вступить там в польскую армию. Неподалеку от границы нас задержала полиция и передала в немецкую комендатуру в Балигруде.

Начались допросы, избиения.

Ночью того же дня, 4 января 1940 года, выломав решетку, мы бежали. Позднее меня арестовывали еще два раза. В 1942 году я девять месяцев пробыл в лагере принудительных работ в Германии. Но и оттуда мне удалось вырваться.

В 1943 году я попал к партизанам, стал бойцом Гвардии Людовой и членом Польской рабочей партия. А в феврале следующего года меня назначили командиром партизанского отряда Армии Людовой имени Бартоша Гловацкого.

* * *

Гитлеровские захватчики пришли в Мехувский повят 5 сентября 1939 года. Первые несколько недель власть осуществляли органы вермахта. 26 октября, в день, когда в генерал-губернаторстве управление было передано гражданским властям, в Мехуве назначили первого старосту. Им оказался доктор Босс. Для нынешнего Пиньчувского повята был создан так называемый «ландскомиссариат», обосновавшийся в Казимеже-Вельке. Начальником полиции безопасности в этом повяте вначале был Август Кениг, а в 1943 году его сменил Юзеф Майстель. Последним немецким администратором, который в июле 1944 года поспешно бежал из Казимежи-Вельки на простой крестьянской телеге, был ландскомиссар Шмидт. Пиньчувский повят с его развитым сельским хозяйством являлся для оккупантов важной базой снабжения. Несколько десятков помещичьих имений и сотни крестьянских дворов были обязаны сдавать гитлеровцам зерно, мясо и молоко. Только в одной деревне Вислица забили около ста пятидесяти голов крупного рогатого скота и свиней.

Левые подпольные организации начали действовать здесь вскоре после начала войны. Уже весной 1940 года в южной части Пиньчувского повята возникла конспиративная группа «Демократический блок», объединившая в рамках единого фронта представителей левых политических течений. Организатором и основателем группы был шахтер Владислав Яворский, начавший свой боевой путь в рядах компартий Бельгии и Франции, а в 1932 году ставший членом компартии Польши. Позднее Стары Владек, как называли в подполье Яворского, стал секретарем комитета ППР 12-го района Армии Людовой «Вислица». Был он человеком, как говорили, немного жестким, но необычайно способным организатором, патриотом и интернационалистом. Яворский умер в 1948 году в Кельце, где работал в воеводском комитете Польской рабочей партии.

В северной части повята подобной деятельностью занимался бывший деятель КПП и Независимой крестьянской партии Францишек Куцыбала (Франек), который позднее был назначен командиром 12-го района Армии Людовой «Вислица».

Подпольная деятельность этих групп вначале была довольна скромной — распространение среди населения сводок новостей, записанных по передачам московского радио, объединение бывших деятелей левых организаций в нелегальные группы. Но вскоре она приобрела широкий размах. Поэтому, когда в мае 1942 года из Советского Союза прибыл член инициативной группы ППР Роман Слива (в подполье его знали под псевдонимом Вебер) с заданием организовать первые комитеты ППР, он убедился, что подготовительная работа в районе уже завершена. Одновременно начали возникать первые полевые отряды и местные гарнизоны вооруженной силы партии — Гвардии Людовой.

Одним из первых партизанских отрядов Гвардии Людовой, сражавшихся в Пиньчувском повяте, был отряд под командованием Станислава Ленгаса, а затем Тадеуша Грохаля (Тадек Бялы). Этот отряд провел ряд замечательных боевых операций, храбро сражался с немцами и польскими фашистами из НСЗ и завершил свой боевой путь участием в славных битвах под Грушкой и Жомбецом.

* * *

Шел 1943 год. Время было трудное. Партизанских отрядов насчитывалось еще мало. О проведении операций среди бела дня не могло быть и речи. Верной союзницей партизан была ночь. Под покровом темноты мы совершали большую часть боевых операций, а когда вставало солнце и люди принимались за свои обычные дела, мы отсыпались на чердаках, в сараях и сырых землянках.

Вооружение отряда походило больше на театральный реквизит, чем на боевое оружие. Партизан Бронек, парень из деревни Садки, где-то раздобыл древнюю однозарядную винтовку с самодельным прикладом. Затвор винтовки был поврежден и не выбрасывал стреляной гильзы. Бронек носил за голенищем сапога длинный металлический прут — этим прутом ему приходилось после каждого выстрела выбивать из ствола гильзу и только потом снова досылать патрон. У другого партизана — Алекса — был револьвер со стволом длиною сантиметров тридцать. Стрелял он винтовочными патронами. Отдача была настолько сильной, что револьвер трудно было удержать в руках. Моим единственным оружием долгое время была польская наступательная граната довоенного образца, которая так и не взорвалась, потому что слишком долго пролежала в земле.

Как-то осенью 1943 года я приехал в деревню Бынув Пиньчувского повята и остановился у крестьянина. Звали его Станислав Годзиц. Годзиц — боец Гвардии Людовой — жил в одном доме со своим тестем Станиславом Малеком.

Часа в три ночи кто-то громко заколотил в дверь. Я спрыгнул с кровати и бросился к окну. В этот момент за дверью послышались голоса немцев: они требовали впустить их в дом.

От неожиданности я остолбенел. Полиция? Так поздно? Может быть, меня кто-то выдал?

Приказал Сташеку не открывать, пока не оденусь. Надеялся, что мне удастся выскочить в окно и скрыться.

Сташек в нижнем белье подбежал к двери и стал объяснять полицейским, что в доме никого нет и что он боится открывать. Немцы в ответ начали бить сапогами в дверь и орать: «Ты, польская свинья, открывай!» Делать было нечего, пришлось впустить незваных гостей. Я подошел к двери с пистолетом в одной руке и гранатой — в другой, большим пальцем левой руки я вытягивал чеку. Отодвинув железный засов, я ударом ноги распахнул дверь и бросился на стоявших у порога гитлеровцев с криком: «Хенде хох! Партизаны!» Двое полицейских сразу подняли руки, а третий бросился бежать.

— Держи их на мушке. Если кто шевельнется — стреляй! — приказал я Годзицу и бросился за убегающим. Гитлеровец намеревался спрятаться за срубом расположенного неподалеку колодца, когда я выстрелил ему вслед. Он сразу же остановился как вкопанный.

— Назад! — приказал я по-немецки. Перепуганный фриц послушно вернулся во двор.

Разоружив немцев, мы втолкнули их в избу. Оказалось, что это патруль из соседнего Хробжа. Их послали к старосте за подводами.

Я вспомнил этот случай из-за той самой гранаты, с помощью которой я решил обороняться, но которая так и не взорвалась.

Печальнее закончилась история древнего ружья Бронека. Во время одной из схваток с немцами патрон застрял в стволе, а вылетевший под напором пороховых газов затвор перебил ему ключицу.

Подобное оружие было в то время у многих партизан. Но, как правильно заметил на одном из первых совещаний штаба округа бывший командир нашего отряда Ян Швайя, «на фрицев мы пойдем и с одними топорами». С тех пор за ним и осталось прозвище Секера (Топор), ставшее партизанским псевдонимом.

В конце 1943 и начале 1944 года положение, разумеется, изменилось коренным образом. С каждым днем становилось все больше трофейного оружия. С конца июля 1944 года советские самолеты начали регулярно сбрасывать нам оружие от Штаба польских партизан[14].

* * *

Дорога из Бугая в Колкув крутыми спусками и подъемами вилась по дну глубокого оврага. На краю оврага, который ныне остался в стороне от проложенных уже после войны дорог, там, где когда-то начиналась лесная тропинка, ведущая в деревню Садкувка, рос густой ольшаник. В годы оккупации на этом месте стояла покосившаяся сторожка лесничества Бугай, находившегося когда-то на территории владений маркграфа Великопольского. В сторожке мы часто останавливались передохнуть.

11 октября 1943 года немцы неожиданно устроили облаву. Это была первая крупная операция против партизан Гвардии Людовой в нашем районе. В ней принимало участие в общей сложности около трех тысяч гитлеровцев.

Эсэсовцы в черных мундирах, рассыпавшись цепью, медленно продвигались со стороны Бугая в направлении Колкувского леса. Первые выстрелы раздались у сторожки. Наше соединение, в состав которого входили отряды Гвардии Людовой Тадека Бялого, Секеры, Стефана Коли и Зигмунта, отойдя от Садкувки, заняло оборону на высотах Колкувского леса.

В это время неподалеку от леса копали картофель на своих полях Юлиан Пивоварский из Колкува и Юзеф Слива из Млодзав. Гитлеровцы загнали их в лес и расстреляли.

Вскоре эсэсовцы наткнулись на наши огневые позиции. В лесу разгорелся жаркий бой. Гитлеровцы пытались продвинуться вперед, но под меткими выстрелами партизан вынуждены были топтаться на месте. Уже после первых залпов на небольшой поляне осталось восемнадцать вражеских трупов.

Опустилась ночь. На утро следующего дня немцы возобновили облаву, но и на этот раз им не удалось уничтожить партизан. Гитлеровцы подтянули к лесу минометы. Град мин обрушился на наши позиции. Осколки срезали ветви деревьев, взрывы подбрасывали высоко в небо куски дерна. Во второй половине дня в бой вступили немецкие бронемашины и артиллерия. Однако партизаны были уже далеко.

Разозленные неудачей, эсэсовцы устроили новую облаву: на этот раз не на партизан, а на жителей окрестных деревень. Поблизости, от лесничества в Позорах они расстреляли шестидесятилетнего Станислава Гренду, его брата Юзефа Гренду, сына Яна Гренду и зятя Юзефа Лозя, а также Петра Витеса, Францишека Матуру, Станислава Золковского (все из Колкува) и лесника Юзефа Липеца из Бугая. Убитых немцы оставили в лесу и запретили хоронить их, чтобы запугать остальных крестьян.

Несколько часов спустя в хозяйстве Юзефа Моздженя в деревне Бугай гитлеровцы обнаружили укрывавшегося там четырнадцатилетнего еврейского мальчика. И его постигла судьба крестьян из Колкува.

Так гитлеровские палачи под видом борьбы с партизанами расправлялись с безоружными крестьянами Пиньчувского повята.

В июне 1944 года мы соединились с отрядом Батальонов Хлопских, которым командовал полковник Маслянка. В это время в Пиньчуве было арестовано несколько деятелей крестьянских организаций. На Юрковских лугах, что на берегу реки Нида, мы объявили сбор отрядов Батальонов Хлопских и местных гарнизонов Армии Людовой. Всю вторую половину дня до десяти часов вечера со всех концов Пиньчувского повята на подводах и пешком тянулись группы партизан, вызванные в район сосредоточения. В одиннадцать часов вечера мы должны были совершить нападение на тюрьму в Пиньчуве и освободить арестованных. Связные, разбросанные по деревням, получили задание выяснить обстановку в повяте, а разведчики, посланные в город, должны были узнать, в каких камерах находятся нужные нам люди.

Однако не всегда получается так, как нам хочется. Перед самым выходом соединения в направлении Пиньчува мы получили сообщение, что арестованных перевезли в город Буско. Операцию пришлось отложить до момента, когда удастся определить место, куда поместили захваченных крестьянских деятелей. Операция, по сосредоточению продемонстрировала, однако, как выросли силы партизан в повяте. Несколько дней спустя полковник Маслянка разгромил пиньчувскую тюрьму, но наш отряд не принимал участия в этой операции, поскольку выполнял другое задание.

Примерно 20 июня мы расположились в деревне Ястшембец, планируя крупную операцию в Стопнице. Вечером 23 июня отряд, погрузившись на десятка полтора подвод, двинулся к городу. Оставив наш транспорт за несколько километров от города, мы блокировали все дороги. Ночью отряд вошел на улицы Стопницы. Трудно описать радость жителей. Люди горячо приветствовали партизан. Гитлеровцы и их подручные из темно-синей полиции забаррикадировались в своих комендатурах в ожидании нашей атаки. Но целью этой чисто психологической операции была лишь демонстрация нашей силы. Разумеется, мы разбили немецкие склады и конфисковали значительные запасы продовольствия, в том числе много сахара и муки. Местные жители в годы оккупации в эрзацкофе добавляли кусочки сахарной свеклы, а после нашей операции в Стопнице несколько недель они пили кофе с настоящим сахаром.

* * *

В начале июля 1944 года в деревне Свобода недалеко от Курозвенок мы встретились с партизанами бригады «Грюнвальд», которой командовал майор Юзеф Собесяк (Макс). Беседа продолжалась целый день. Наши бойцы с восторгом рассматривали замечательное оружие партизан бригады, в особенности новенькие советские автоматы ППШ и ППС. Майор Макс не только подарил нам автоматы и легкие кавалерийские карабины с откидывающимися штыками, но и направил к нам в отряд трех опытных минеров под командой подпоручника Антония Добровольского. Мы получили также большое количество взрывчатки, что серьезно пополнило запасы нашего вооружения.

Еще через несколько дней мы побывали в расположении отрядов Армии Людовой, которыми командовали Зигмунт, Гураль и Бжоза. Эти отряды входили в 3-й округ Армии Людовой, возглавлявшийся полковником Мочаром.

Рейд в Стопницкий и Опатувский повяты дал нам возможность познакомиться с новыми людьми — отважными келецкими партизанами. Встречи и беседы с ними, обмен боевым опытом дали нам очень много. Мы узнали «секреты» их боевых действий, а они познакомились с нашими. 23 июля 1944 года мы вместе с ними охраняли первое организационное заседание подпольной Рады народовой Келецкого воеводства. От нашего отряда в ее состав вошел представитель Пиньчувского повята. Несколько позже при нашем участии была создана подпольная пиньчувская Рада народова, председателем которой избрали Францишека Куцыбалу, командира 12-го района Армии Людовой.

День ото дня рос авторитет Польской рабочей партии и Армии Людовой среди народа. Приведу один красноречивый документ: «О воспитательной работе среди солдат (Армии Крайовой. — Прим. авт.) даже трудно говорить. Самой большой неожиданностью является тот факт, что в южной части 4-го района (Пиньчувский повят), который до недавнего времени НСЗ считали своей вотчиной и колыбелью своего движения, во всей красе выросла коммуна в различных проявлениях — АЛ, ППР, отряд Маслянки и т. п.».

Так писал 13 августа 1944 года командир Пиньчувского района АК капитан Роман Север-Заварчиньский в своем рапорте окружному инспектору Армии Крайовой командиру 106-й пехотной дивизии АК майору Болеславу Остовскому. Разумеется, Пиньчувский повят никогда не был колыбелью движения польских фашистов из НСЗ. Действительно, банды Народовых сил збройных совершили в этих краях несколько убийств деятелей ППР и АЛ. Однако та часть рапорта, где отмечается столь значительный рост авторитета ППР, полностью соответствует действительности и не требует дополнительных комментариев.

В это время войска 1-го Украинского фронта прорвали оборонительную полосу гитлеровцев, а затем захватили на правом берегу реки Сан плацдарм.

В соответствии с приказом командующего фронтом перед войсками была поставлена задача форсировать Вислу и овладеть плацдармом в районе населенных пунктов Конары, Сташув, Поланец и Будзиска.

Нужно сказать, что это задание было нелегким. Форсировать Вислу следовало немедленно. Важно было как можно быстрее подойти к реке и отбросить противника, который именно здесь пытался укрепить свои позиции. Выполнить эту очень трудную задачу помогли Советской Армии польские партизанские отряды. Здесь следует вспомнить хотя бы о небольшом (численностью всего 40 человек) отряде Черника (из Батальонов Хлопских), который первым, заранее подготовив лодки, на рассвете 30 июля 1944 года переправился вместе с советскими бойцами на западный берег Вислы в районе Кемпы-Нагоевской и, заняв позиции вдоль защитной дамбы, прикрывал переправу. Несколько дней спустя, 5 августа, отряд Черника принял участие в освобождении Советской Армией города Тарнобжег.

В сложившейся ситуации и мы вместе с отрядом Маслянки, который к этому времени вошел в состав Армии Людовой, и отрядом Петра Павлины из Батальонов Хлопских начали устраивать засады на двигавшиеся в направлении Вислы гитлеровские части.

Место для засады мы выбрали севернее Щидлува, где пересекающая лес дорога делает неподалеку от деревни Курозвенки поворот и круто спускается с косогора.

Как-то в конце июля 1944 года мы блокировали дорогу за Шидлувом. Партизаны укрылись в лесу. Две группы с пулеметами — одна под командованием Сергея Козленкова, советского бойца, бежавшего из лагеря военнопленных, а вторая под командованием Яна Сятки — заняли позиции на обочинах. Наблюдатели и патрули, выдвинутые к самому Шидлуву, обеспечивали успех задуманной операции.

Около полудня со стороны городка показалось более десятка подвод, нагруженных ящиками со снарядами. Прислонясь к дереву, я разглядывал в бинокль приближающийся обоз. Рядом со мной, укрытые в кустах, стояли полковник Маслянка и его дочь Ядвига.

— Постараемся взять их без выстрела, — шепнул я полковнику.

— Будет потеха! — ответил возбужденный Маслянка, любивший подобные ситуации.

Повозки приближались к опушке леса. Немецкие солдаты, лениво погонявшие крупных бельгийских лошадей, выглядели усталыми и подавленными. Неожиданно из леса на гнедом коне выскочил Сергей Козленков. Вскинул автомат и крикнул: «Бросай оружие и поворачивай в лес!» Немец, сидевший на первой повозке, в испуге поднял руки. Ехавший вслед за ним сделал то же самое, но уже следующий спрыгнул с подводы и попытался скрыться в поле. Перебежал дорогу и остановился как вкопанный — из кустов на него глядело дуло автомата. Немцу не оставалось ничего другого, как тоже поднять руки.

Два дня спустя мы разоружили в окрестностях Курозвенок еще одну группу гитлеровцев и ликвидировали около сорока подвод со снарядами и боевым снаряжением. Отряд еще много раз устраивал засады. Захваченных лошадей мы передавали крестьянам, а повозки и боеприпасы уничтожали. Таким образом, и польские партизаны оказали посильную помощь советским войскам в овладении Сандомирским плацдармом.

* * *

Жители Пиньчувского повята по праву гордятся славными традициями борьбы с гитлеровскими оккупантами. Замечательным эпизодом этой борьбы было создание «Пиньчувской республики» в результате тесного взаимодействия партизан и жителей повята. Существование целого освобожденного района было своего рода исключительным явлением, не встречавшимся в других районах оккупированной Польши.

В первую очередь она возникла, и в этом нет сомнений, в результате широкой и умело проводившейся политической и боевой деятельности Польской рабочей партии, Гвардии, а затем Армии Людовой и большой боевой и политической активности Батальонов Хлопских, в особенности тех отрядов, которые не входили в состав Армии Крайовой.

5 августа 1944 года около половины пятого утра колонна частей СС, жандармерии, полиции и вермахта под командованием начальника службы безопасности Мехувского повята Редигера и гестаповца Петерса ворвалась в освобожденный партизанами город Скальбмеж, расположенный там, где сходятся границы трех повятов — Мехувского, Пиньчувского и Казимежского.

За несколько дней до этого неудачную попытку овладеть Скальбмежем сделал 21-й охранный батальон полиции, а оберштурмфюрер СС Карл, которому начальник жандармерии в Мехуве приказал собрать еще не разоруженные посты жандармерии в Казимеже-Вельке, поспешно бежал в Краков, оставив на поле боя множество убитых и раненых солдат своей роты. В семь часов утра 27 июля сдался в плен последний в этом районе пост немецкой жандармерии в Казимеже-Вельке. Пиньчувская земля была освобождена. А теперь, неделю спустя, гитлеровцы вознамерились еще раз захватить повят. По приказу немецкого командования в Скальбмеже должны были быть восстановлены «порядок и спокойствие», другими словами, жители расстреляны, а город сожжен.

Отряд под командованием подпоручника Францишека Пудо (Сокул), который находился в этот момент в Скальбмеже, принял неравный бой с превосходящими силами противника. Заняв оборону на подступах к местечку, партизаны Сокула пытались задержать немецкую колонну. К сожалению, сил оказалось недостаточно, и, несмотря на героизм бойцов, отряд вынужден был отойти. Большинство партизан погибло в этом бою, отдав жизнь за «Пиньчувскую республику».

Вскоре из Кремпицы прибыл отряд под командованием подпоручника Францишека Козловского (Бжоза 2).

Двадцать семь бойцов Козловского атаковали немцев неподалеку от железнодорожной станции. Сильным винтовочным огнем партизаны вынудили гитлеровцев покинуть станционные постройки и зерновые склады. Но через четверть часа, получив подкрепление, немцы оттеснили партизан. В этом бою значительная часть бойцов отряда погибла.

Вскоре на помощь партизанам, ведущим бой в Скальбмеже, поспешили отряд Смутного из роты Маратона, отделение из гарнизона Казимежи-Вельки, четверо партизан из отряда Грома вместе с командиром Самом, около двадцати партизан поручника Бумера, отряд поручника Францишека Палюса (Балтыцкий) и отряд Батальонов Хлопских под командованием Чвика. Однако и этих сил было недостаточно по сравнению с силами гитлеровцев.

* * *

О том, что в Скальбмеже уже шли схватки, я ничего не знал. 4 августа мы возвращались с организационного заседания пиньчувской Рады народовой. По пути нам передали сообщение, что в местечко Вислица вступили советские солдаты. Меня охватила неописуемая радость. Местечко освободили примерно сорок бойцов из 305-го гвардейского стрелкового полка, с которыми было три танка Т-34. Жители Вислицы плотным кольцом окружили советских бойцов. Они приветствовали первых представителей героической армии, которая несла свободу нашей родине. Среди вышедших навстречу были и партизаны. Радостная весть молниеносно облетела все гарнизоны и отряды Армии Людовой. Кто из нас не ждал с нетерпением этой новости? Сколько раз, сидя у партизанского костра, мы вели нескончаемые беседы, единственной темой которых был первый день свободы. И вот русские уже здесь!

Не жалея коней, мы помчались в Вислицу. Вместе со мной скакали поручник Янек Сятка и поручник Янчак, который был прислан в наш отряд вместе с группой парашютистов. Янчак лучше всех знал русский язык. До местечка оставалось два километра, километр, и вот мы увидели покрытый толстым слоем дорожной пыли танк с белым номером на башне. Рядом с ним — десяток бойцов. Обветренные, загорелые лица, выцветшие гимнастерки, на груди — автоматы и гвардейские значки.

— Здравствуйте, друзья! — уже издалека кричит по-русски Янчак.

— Привет, партизаны! — отвечает симпатичный блондин с перекинутым через правое плечо автоматом.

Мы спрыгиваем с коней. Рукопожатия, волнующие беседы, улыбки, даже слезы. Кто-то из горожан извлекает из кармана пиджака внушительную бутыль с горилкой. Что ж, по рюмке можно…

Сумерки сгущались, когда мы попрощались с советскими солдатами и галопом помчались к месту расположения отряда. Той ночью мы должны были свернуть лагерь и перебазироваться в деревни Корце и Воля-Хроберска.

* * *

…Теплая ночь. Ни ветерка. Неподвижный диск луны освещает землю матовым светом. Воздух пропитан запахами леса. Отряд продвигается по дну глубокого оврага. Кругом тишина, только изредка кто-нибудь выругается, споткнувшись о корень, да временами донесется стук металла о металл или короткое конское ржание. Далеко позади осталась деревня Грабы. Из последних дворов еще доносится лай собак. Потом впереди лишь километры разбитой дороги, тяжелое дыхание измученных людей и висящая высоко над головой луна.

Штаб отряда разместился в лесной сторожке лесника Юзефа Пурхли, младший брат которого, Болеслав, партизанил в нашем отряде. Несколько месяцев назад Болек привел в отряд многочисленную группу своих товарищей. Я принял всех, а Болеку, которому из-за невысокого роста и худобы нельзя было дать больше шестнадцати лет, приказал вернуться домой. Юноша, растерявшись, со слезами на глазах начал объяснять, что ведь именно он уговорил ребят вступить в отряд, что ему уже двадцать. Я понял, что отказать просто невозможно, и Болек остался в отряде.

Приход новых сил радовал нас. Отовсюду в отряд шли десятки добровольцев — молодых парней и девчат. Оставалась одна трудность — вечная нехватка оружия. Как раз сегодня ночью нам должны были перебросить по воздуху очередную партию, что позволило бы завершить формирование партизанской бригады. Но в последний момент прилет самолетов был отложен.

На рассвете я вышел из сторожки лесника. День обещая быть прекрасным, солнечным. Повара заканчивали приготовление завтрака, а самые голодные уже вертелись около котлов, рассчитывая получить еду пораньше.

Около семи утра отряд получил донесение о боях в Скальбмеже. Мобилизовав в окрестных деревнях подводы, я с частью отряда немедленно отправился на помощь сражающимся. Вскоре к моим тридцати семи бойцам присоединились остальные партизаны нашего отряда с подпоручником Антонием Добровольским и моим новым заместителем подпоручником Зигмунтом Мыхом.

Еще не было девяти утра, когда мы вошли в село Кобыльники. Здесь я встретил поручника Войниловича. Тот сидел на придорожном камне и внимательно разглядывал карту. Я доложил о готовности отряда принять участие в бою. Войнилович очень обрадовался — ведь его группа в одиночку не могла справиться с гитлеровцами, устроившими кровавую расправу над жителями Скальбмежа.

Мы заняли позицию со стороны дороги Скальбмеж — Казимежа-Велька и атаковали гитлеровцев, оттеснив их с кладбища к центру города. Скоординировав свои действия с отрядами, ранее вступившими в бой, мы замкнули кольцо окружения вокруг гитлеровцев. Немцы в ответ ввели в действие авиацию. Два самолета-корректировщика, прозванные «рамами» за то, что у них было два фюзеляжа, на бреющем полете кружили над нашими позициями и осыпали партизан длинными пулеметными очередями. Бой затягивался, становясь все более ожесточенным. Гитлеровцы вводили все новые и новые силы. Мы же все плотнее смыкали кольцо окружения, отбрасывая их в направлении Мехува. Бой длился уже несколько часов.

С юга к Скальбмежу вплотную подходила холмистая гряда, изрезанная оврагами. На северных склонах холмов находилось городское кладбище с костелом, построенным в XV веке. Пышно украшенные в эпоху Возрождения помещения костела и его колокольня были настоящим памятником старины. Наш отряд вместе с партизанами поручника Балтыцкого оседлал неподалеку от кладбища высоты 244 и 248, перерезав дороги, ведущие из Скальбмежа в Прошовице и Казимежу-Вельку. Оставалось отрезать немцев еще и со стороны Мехува. К сожалению, неоднократные попытки овладеть мехувским шоссе не дали ожидаемого результата.

Ровно в одиннадцать часов одновременно начали наступление отряды со стороны Селеца и высот 244 и 248. Цепь партизан шаг за шагом продвигалась вперед, вытесняя гитлеровцев с западной околицы села Кобыльники и южных окраин Селеца и Гродзановице. На правом фланге атакой руководил капрал Смялы, на левом — подхорунжий Демон, а в центре — капитан Орлик. Со стороны Закшувека по дну оврага наступал взвод Болеслава Беднажа, а по склону холма — взвод Сергея Козленкова. От Тополи двигался отряд поручника Балтыцкого.

Я поднялся на край оврага. Прямо перед нами вдоль южной ограды кладбища расположились пулеметные гнезда немцев, которые нужно было уничтожить любой ценой. Мы бросились к ним. До пулеметов оставалось всего несколько десятков метров. Быстрее, быстрее…

Очереди из наших автоматов косили засевших на кладбище фрицев. Часть партизанской цепи, атаковавшей в пешем строю, рассыпалась у подножия холма, остальные заняли позиции у выходов из оврагов, обрушивая лавину огня на ошеломленного противника.

Я выхватил гранату. Отсчитал три секунды, швырнул ее — и грохот взрыва разорвал воздух. Станковый пулемет гитлеровцев умолк. Семнадцатилетний Вацек Пежак и Стах Якубчик из Войславице, маскируясь в густых хлебах, поползли краем поля к другому пулеметному гнезду. Две гранаты, брошенные почти одновременно, ликвидировали расчет гитлеровцев. Еще несколько минут — и кладбище в наших руках.

Но почему задержалась цепь партизан, наступавших со стороны Селеца?

Как выяснилось, стремительно атаковавшие партизаны капитана Орлика наткнулись на тела зверски убитых бойцов отряда Францишека Козловского, и это задержало их.

Хотя немцы еще удерживали город, мы не оставляли их в покое. Овладев кладбищем, небольшие группы партизан ворвались на улицы Скальбмежа, обстреляли противника и вернулись на свои позиции. Мы ждали советские танки.

В шестнадцать часов капитан Орлик получил приказ обойти немцев с севера и отрезать им пути отступления к Мехуву. Наши партизаны снова бросились в атаку на перекресток дорог Шарбя — мехувское шоссе. В семнадцать часов прибыли два советских танка, а вместе с ними сорок партизан Армии Людовой под командованием старшего сержанта Квятковского. На помощь Скальбмежу поспешили и партизаны поручника Яна Сятки.

Мы немедленно сформировали ударную группу под командованием подпоручника Антония Добровольского. Танки проложили партизанам путь, и они ворвались в город, ликвидируя группы отчаянно сопротивлявшихся гитлеровцев. К восьми часам вечера Скальбмеж был полностью освобожден, а жители его спасены от неминуемой смерти.

Во время боев за город немцы потеряли убитыми и ранеными около 120 солдат и офицеров. Мы захватили несколько легковых машин и грузовиков и много военного снаряжения.

Немцы расстреляли шестьдесят пять жителей Скальбмежа и одиннадцать крестьян из соседней деревни Шарбя. В ходе боев погибло двадцать партизан Сокула и Францишека Козловского и оба командира этих отрядов. Тяжелое ранение получил старший сержант Квятковский из группы Янчака…

Разумеется, я не ставил перед собой задачи подробно рассказать о боях за Скальбмеж. Эта тема, несомненно, заслуживает специального исследования. Тем не менее, говоря о Скальбмеже, следует отметить боевой порыв, то горячее желание сражаться и победить, которое проявила горстка партизан, вступивших там в неравный бой с гитлеровцами. Несмотря на упорные атаки противника, «Пиньчувская республика» осталась свободной. Бело-красные флаги развевались над крышами крестьянских домов. Повсеместно создавались гминные рады — первые органы новой народной власти.

Мое участие в борьбе против гитлеровских оккупантов закончилось несколько позже. В составе 1-й бригады Армии Людовой имени Бартоша Гловацкого 15 августа 1944 года я участвовал в прорыве линии фронта под Стопницей. Партизаны вышли на территорию, уже освобожденную Советской Армией и Войском Польским. Потом началась борьба против банд реакционного подполья, уже в рядах регулярной армии. Но впервые познанное в партизанских отрядах чувство солдатского долга осталось навсегда.

Капитан Эдвард Рокицкий. Я сражался в рядах Советской Армии

Во время гитлеровской оккупации меня вывезли на принудительные работы на территорию бывшей Восточной Пруссии. В конце 1944 года я убежал от своих хозяев, перешел линию фронта и вступил добровольцем в ряды Советской Армии.

Солдатскую присягу мы приносили в какой-то деревне. По восемь человек нас приглашали в избу, где размещался штаб. В комнате стоял стол, на котором лежали наши документы. За столом сидел капитан. За его спиной стояло Знамя полка, охраняемое двумя часовыми. На стене висел портрет В. И. Ленина. Выстроившись перед столом в одну шеренгу, мы вытянулись по стойке «смирно». Капитан спросил, умеет ли кто-нибудь из нас читать по-русски. Из нашей восьмерки только я знал русский язык, и потому капитан протянул мне текст присяги. Я громко прочитал торжественные слова присяги, разделяя предложения так, чтобы все остальные могли повторить их. После прочтения каждый из нас подписался под текстом, и капитан поздравил нас с вступлением в ряды Советской Армии.

Вечером прибыла колонна грузовиков. Был объявлен сбор. Офицеры вызывали солдат по фамилии и вручали удостоверения. Затем мы погрузились на машины. Сидели молча, ожидая, что же будет дальше. Оружия у нас пока не было. Вместе с обмундированием нам выдали стальные каски. Колонна двинулась по направлению к фронту.

Во время движения нам строго запретили курить. Вскоре колонна въехала в лес и остановилась. Раздалась команда «Вылезай!». Построив в колонну по четыре, пополнение повели через лес. На его противоположной стороне нас уже ожидали офицеры из разных полков. Меня включили в группу пополнения, направляемую в 291-й гвардейский стрелковый полк.

Офицер, возглавивший нашу группу, повел ее в расположение полка. К вечеру добрались до помещичьей усадьбы. В жилых помещениях разместился госпиталь, а нам отвели сарай. Усталость взяла свое: я спал крепким сном и не слышал, что происходит вокруг.

На следующий день мы пришли в свою часть. Приветствовал пополнение командир полка. Из его речи в моей памяти осталось следующее: «Товарищи бойцы, времени на учебу у нас мало. За этот короткий срок вы должны овладеть знаниями, которые нужны солдату в бою». Пополнение распределили по специальностям. Я попал в роту автоматчиков. Новичкам выдали продовольствие на два дня — две буханки хлеба, банку мясных консервов, концентраты, махорку и сахар. Все это я сложил в вещевой мешок.

Потом нас повели мыться. Полевая баня выглядела следующим образом: от специальной автомашины в палатку были проведены шланги, по которым подавалась теплая вода. Не успел я вытереться и одеться, как подъехала повозка с оружием и боеприпасами. Я выбрал себе автомат. Это был популярный в годы войны ППШ. Мне выдали также две ручные гранаты и триста пятьдесят патронов. Перед едой старшина роты дал всем из фляжки по глотку водки. Затем мы поротно двинулись дальше к линии фронта.

Стояла темная ночь. Черное небо обшаривал луч прожектора. Он колебался, как маятник: то вспыхивал, то гас. Мы подошли к опушке леса. По цепочке передается команда: «Размещаться по землянкам!»

Вижу черное отверстие, в котором исчезает идущий впереди меня боец. Ныряю в землянку вслед за ним. В нос ударяет чад коптилки, сделанной из снарядной гильзы, и запах пота. Когда глаза привыкают к полумраку землянки, я вижу фигуры солдат, сидящих на полу, устланном лапником. Сжав оружие между коленями, они спят. Потолок землянки невысокий. Нужно нагибаться, чтобы не задеть его головой. Он, как и стены, сложен из нетесаных еловых стволов. Протискиваюсь в глубь землянки, нахожу свободное место, усаживаюсь на ветки, сжимаюсь в комок и вскоре, как и все, засыпаю.

После завтрака приступаем к занятиям. Учеба длилась несколько дней.

Пришел момент выступления на передовую. Идем, соблюдая тишину. По дороге время от времени попадаются сторожевые посты наших войск. Рота разбивается на взводы, мы занимаем позиции. По линии вполголоса передают: «Окопаться!» Сбросив вещевой мешок и отложив автомат, я принимаюсь разгребать лопаткой снег.

Работать мешает каска. Она то и дело сползает на нос и заслоняет глаза. Сдвигаю ее на затылок. Лопатка со звоном ударяется о замерзшую землю. Копать трудно. Ветер бросает в лицо колючие снежинки. Вспышки сигнальных ракет на короткое время освещают ничейную полосу, отделяющую наши позиции от вражеских. Мой окоп постепенно углубляется. Я не помню, как долго долбил землю, но к рассвету уже сидел в яме, прижавшись к стенке. Из выкопанной земли сооружаю бруствер и маскирую его снегом. После этого, порядком устав, засыпаю.

Меня разбудил грохот взрывов. Началась артиллерийская дуэль. Снаряды с воем неслись с той и другой стороны. Перестрелка не была продолжительной, и над полем снова воцарилась тишина. От длительного пребывания в неудобной позе затекли ноги. Вытянув на минуту ноги из окопа, я почувствовал большое облегчение.

Часть роты получила приказ выдвинуться на несколько сот метров вперед и окопаться. Мы остались на месте. Я углубил свой окоп, так что теперь мог стоять в нем во весь рост. Неожиданно над головой вспыхнула ракета. На расстоянии нескольких десятков метров впереди я отчетливо увидел распластавшуюся на снегу фигуру в белом маскировочном халате и стальной каске характерной формы. «Гитлеровец!» — пронеслось в голове. Я мигом соскочил в окоп, одновременно оттягивая затвор автомата. Однако напрасно я нажимал на спуск: выстрела не последовало. А тут прогремел выстрел гитлеровца. Трассирующая пуля со свистом ударила в боковую часть бруствера. Промахнулся. В следующий момент меня оглушил грохот разрыва — это немец бросил ручную гранату, которая перелетела далеко за мой окоп. Взрыв услышали мои товарищи. Я крикнул: «Пулеметчики — огонь!» Треск короткой очереди из ручного пулемета завершил ночное приключение, длившееся всего несколько секунд.

Не помню точно, в какой день марта 1945 года это началось. Мы получили приказ оставить наши позиции и отойти приблизительно на километр в тыл. На наше место начали прибывать «катюши», устанавливались орудия различных калибров. Машины подвозили большое количество ящиков со снарядами, которые укладывались штабелями.

Во взводах был объявлен сбор. Мы толпились вокруг своего командира — младшего лейтенанта, который сказал нам, что наше подразделение примет участие в предстоящих крупных боях. Командир сообщил, что серия зеленых ракет будет означать «В атаку, вперед!», и приказал проверить оружие и дозарядить диски.

Бойцы заняли места в траншеях. Наступила тишина.

Атаке, как и обычно, предшествовала артиллерийская подготовка. Тысячи снарядов обрушились на укрепления противника. Канонада еще не смолкла, когда в небо взвилась серия зеленых ракет — сигнал к атаке. По цепи передали команду: «Вперед, за Родину! Смерть фашистам!» Я выскочил из окопа одновременно со своими товарищами. Артиллерия перенесла огонь в глубину обороны гитлеровцев. Мы продвигались цепью. Вещевой мешок и противогаз я оставил в траншее, чтобы не мешали. В сумку от противогаза положил несколько пачек патронов и немного еды.

Расстояние до холмов все сокращалось. Я огляделся. Слева и справа бесконечной цепью шли мои товарищи. На небольшом расстоянии позади нас двигалась еще одна цепь. То здесь, то там рвались снаряды. Земля перед нами была буквально перепахана взрывами. С правого фланга донеслось громкое «ура». Мы дружно подхватили. В этот момент откуда-то сбоку застрочил пулемет. Несколько солдат повалилось на землю.

Я перестал обращать внимание на то, что происходит по сторонам, и устремил свой взгляд вперед, словно должен был увидеть того, кто держит меня на мушке. Ноги почему-то не гнулись. Черт возьми, испугался я, что ли?

На всех ободряюще действует командир. Он идет вместе с нами, подбадривая словами: «Смелее, ребята! Смерть фашистам!» Преодолеваем остатки проволочных заграждений, пробираемся мимо разбитых огневых точек.

Неуклонно продвигаясь вперед, врываемся в окопы. Гитлеровцы в панике бегут. Все чаще слышны автоматные очереди, временами заглушаемые взрывами гранат, слова команд перемешиваются со стонами и криками раненых. Пригнувшись, пробираюсь по ходу сообщения и внезапно слышу немецкую речь в блиндаже. Выдергиваю предохранительную чеку и швыряю туда гранату. В ожидании взрыва прижимаюсь к стенке окопа, не спуская глаз с входа в блиндаж. Оттуда выскакивает гитлеровский солдат. Быстро прицеливаюсь и даю короткую очередь. Попал! Гитлеровец валится на дно окопа. В тот же миг меня оглушает взрыв гранаты.

Я бегу дальше с несколькими бойцами нашего взвода, перепрыгивая через воронки и трупы гитлеровских солдат. Траншея ведет нас ко второй линии обороны. Часть нашего взвода атакует по открытой местности и несет потери под огнем противника. Атака продолжается. Кругом клубится дым. Врываемся во вторую траншею, ведя огонь по тем гитлеровцам, которые решили сражаться до конца. Над некоторыми землянками развеваются белые полотнища. Мы пробегаем мимо: этими займутся другие. Вижу перед собой бегущего немецкого офицера. Беру его на мушку, даю короткую очередь, но пули пролетают мимо. Останавливаюсь, прицеливаюсь с колена, нажимаю на спусковой крючок, но выстрела не последовало: в диске не осталось патронов.

В третьей траншее серьезного сопротивления мы уже не встретили. Немцы бросили здесь массу боевого снаряжения, автомашины, оружие разных калибров, ящики с боеприпасами. Впереди виднелись какие-то строения. Справа от нас по шоссе двигались наши танки. Сопротивление противника было сломлено. Из ближнего тыла подтянулись новые части, которые двинулись дальше. А нам приказали сосредоточиться в районе строений. Оказалось, что из всей роты осталось всего десятка полтора бойцов.

* * *

На календаре — 16 марта 1945 года. Идем в заданный район. Впереди видны строения — это цель нашего марша. Видны ряды колючей проволоки. Колонна разделяется на взводы. К постройкам подъезжают танки. Размещаемся на броне стальных машин и двигаемся вперед.

Танк, на котором находился я, попал под обстрел немецких орудий. Вспышка, грохот. Взрывная волна сбросила меня с корпуса танка. Я упал в снег и потерял сознание. Как долго лежал я на снегу, не помню. Когда пришел в себя, увидел неподалеку наш подбитый танк. На снегу лежало пятеро бойцов нашего взвода. Все они погибли. Обращаю внимание на свои руки — они опухли и посинели, кожа кое-где потрескалась. Боли не чувствую. Только кажется, что правая рука тяжелее левой. Во рту пересохло, в ушах то стоит шум, то наступает странная тишина. Повесив автомат на грудь, двигаюсь к нашей исходной позиции. Заметив указатели со знаком красного креста, уверенно направляюсь к ним.

Медпункт располагался в двух палатках. В одной лежали раненые, а в другой была перевязочная. Когда я вошел, все обернулись в мою сторону. Медсестра сняла с меня автомат и что-то сказала. Я видел, как двигались ее губы, но голоса не слышал. Я сказал ей об этом. Девушка взяла лист бумаги и крупными буквами написала: «Сдай патроны и солдатскую книжку». Когда меня раздевали, я заметил, что рукав шинели около локтя пробит насквозь, а на гимнастерке — кровавое пятно. Я пошевелил пальцами, чтобы убедиться, целы ли кости. Сестра осторожно сняла гимнастерку. В мышце выше локтя торчал осколок. Мне наложили повязку, записали мои учетные данные и вместе с другими ранеными погрузили в санитарную машину. Вскоре нас доставили в полевой госпиталь, расположенный в деревянных бараках какого-то немецкого имения неподалеку от шоссе, которое вело к Кенигсбергу.

* * *

8 апреля меня выписали из госпиталя и направили в запасной полк. Мы выехали на центральный участок фронта. Направление — Берлин.

Нас погрузили в товарные вагоны, приспособленные для перевозки войск: по обеим сторонам от двери — нары в два яруса, посредине вагона — железная печурка. Маршрут нашего эшелона пролегал через Каунас, Гродно, Белосток и Варшаву. Не доехав до Познани, эшелон остановился: дальше поезда не ходили. Через Познань прошли пешком, двигаясь в западном направлении, а за городом нас уже ждала колонна грузовиков, на которых мы и поехали на центральный участок фронта.

Когда наша колонна прибыла к месту назначения, меня снова направили в мой 291-й гвардейский стрелковый полк. Из старых знакомых я встретил старшину роты и нескольких бойцов из моего взвода. После обеда во всех подразделениях был объявлен сбор, и мы двинулись к Одеру. Мост на Одере был взорван, и поэтому, не доходя до него, мы свернули к временной переправе.

Одер в этом месте не особенно широк, поэтому можно было переправиться по настилу из досок, положенных на понтоны. От одного понтона к другому было переброшено по две доски, а над ними протянут канат. Придерживаясь рукой за канат, мы поодиночке перебегали по настилу. Немецкая артиллерия вела огонь по взорванному мосту, так что снаряды ложились далеко от нас.

Затем мы снова ускоренным маршем шли всю ночь. Очень устали. Во время коротких привалов все мгновенно засыпали.

Гитлеровцы, окруженные со всех сторон, осыпаемые бомбами и поливаемые пулеметными очередями, начали сдаваться без боя. В тот день мы взяли в плен около пятисот солдат и офицеров. Нашему полку поставили задачу прочесывать лес. В один из дней рота, в которой я находился, заняла оборонительную позицию вдоль шоссе. 2-я рота окопалась по другой стороне шоссе, а 3-я — в деревне позади нас. По данным разведки стало известно, что в этом направлении движется немецкая танковая часть. Мы готовились встретить ее. Я куда-то дел саперную лопатку, а тут приказ окапываться. Что делать? Взял котелок и с его помощью стал отрывать неглубокий окоп.

Наступила тихая весенняя ночь. Но вот послышался нарастающий рев двигателей и лязганье гусениц. Мы залегли в своих наскоро отрытых окопах метрах в пятидесяти от шоссе. Гитлеровцы не знали, что мы поджидали их здесь. Когда колонна выкатилась из леса, немцы открыли беспорядочный огонь из пулеметов. Стреляя вслепую, гитлеровцы двигались по шоссе в сторону деревни. Мы пока не отвечали: ждали приказа. Колонна состояла из трех танков, артиллерийского тягача и бронетранспортера, вооруженного счетверенной скорострельной установкой. Им удалось ворваться в деревню, которую обороняла 3-я рота. Вспыхнувшая было перестрелка вскоре почти совсем прекратилась. К нам стали перебегать бойцы из 3-й роты, явно оставившие свои позиции. Возникло замешательство. У меня тоже начали сдавать нервы. Но тут к группе беглецов подбежал заместитель командира полка с пистолетом в руке.

— Стой! — закричал он. — Назад!

Беглецы сразу пришли в себя, повернулись и побежали на оставленные позиции.

Свернувшись калачиком, я лежал в своем окопе. Ждал, что будет дальше. Заместитель командира полка подбежал ко мне.

— А ты что здесь делаешь?

— Товарищ гвардии полковник, — ответил я, — рядовой Рокицкий. Второй взвод первой роты держит оборону.

— Хорошо, — бросил полковник и побежал вслед за возвращающимися.

Вскоре все утихло. Устроившись в окопе поудобнее, я стал наблюдать за местностью. Вдруг увидел, что трое перебегают дорогу. Форму их на расстоянии я различить не смог и поэтому, услышав немецкое «цурюк», дал несколько очередей. Первый упал сразу, второй сделал несколько шагов и тоже рухнул, а третий убежал.

Не успел я прийти в себя, как услышал автоматную очередь. Прямо на меня бежал гитлеровский солдат, без каски, с автоматом в руках. Не прицеливаясь, я дал очередь. Он на какой-то миг остановился, потом заплетающимися ногами сделал еще несколько шагов и упал на землю. В деревне стрельба прекратилась. Стало светать.

Выбравшись из окопа, я поплелся к ближайшим домам. На дороге увидел подбитый артиллерийский тягач. Внутри него и вокруг — трупы гитлеровских солдат. Поодаль стоял бронетранспортер. Середину дороги занимал немецкий танк. Люки его были открыты, ствол орудия опущен. В нескольких десятках метров от него виднелись еще два немецких танка, которые съехали с дороги и увязли в канаве. Во дворах было полно трупов гитлеровских солдат. Это означало, что 2-я и 3-я роты дрались неплохо.

Снова получен приказ сменить позицию. Колонна двинулась по лесной дороге. Через два часа усиленного марша лес остался позади. Вдали — деревенские строения на фоне леса. Командир отдал приказ окопаться у околицы. Я устроился в канаве, прикрытой срубленными ветками. Установил подобранный в деревне немецкий пулемет, вставил ленту и дал пробную очередь. Командир нашего отделения расположился неподалеку от меня.

В скором времени слева загремели выстрелы. На деревню посыпались снаряды. На нашем участке появилась группа гитлеровцев, однако они не предпринимали никаких действий. До них было по меньшей мере метров двести. Я тщательно прицелился и стал вести по ним огонь из пулемета. Меня, очевидно, заметили, потому что вскоре оглушительный свист снаряда разрезал воздух. Я прижался к земле. Грохот, а затем фонтан жидкой грязи, взметнувшейся вверх совсем рядом с нами, подтвердили, что артиллеристы охотятся за беспокоящей их огневой точкой. В нескольких метрах от нашей позиции еще дымилась земля, и грунтовая вода быстро заполняла свежую воронку. Мы остались в живых только благодаря тому, что снаряд довольно глубоко вошел в грунт.

Командир отделения вскочил первым. Я за ним. Меняем позицию. Спрятавшиеся в лесу гитлеровцы, вероятно, заметили нас во время перебежки. На новом месте нас сразу же обстреляли. Лежим неподвижно. Чувствую, как спина покрывается холодным потом. Сердце бьется так, что в ушах отдается каждый удар. Еще одна очередь, но на этот раз она прошла выше. На нас сыплются срезанные пулями ветки и листья. С новым приказом подбегает связной командира роты. Согнувшись, перебегаем с прежнего места. В деревне лихорадочное движение, часть бойцов окопалась в боковых улочках, автомашины укрылись в крестьянских дворах. Получаем приказ прикрывать штаб, разместившийся на другом конце деревни.

Приближаемся к горящей избе, где находился перевязочный пункт. Через окна видны раненые, не успевшие выбраться из огня. Открытое пространство между домами нужно преодолеть перебежками. Нас останавливает пулеметный огонь. За углом дома видим гитлеровский танк, выплевывающий из стволов пламя. Все понимают, что пройти через свинцовую завесу можно, только перебегая поодиночке. Первым опасные двадцать пять метров удалось преодолеть командиру отделения. За ним бросается пожилой солдат. Он пытается отбежать подальше от танка и делает большой крюк. Ошибка оказывается роковой: на полпути его настигает очередь. Раненый зовет на помощь. Я на секунду задумываюсь, что делать: бежать на помощь или выполнять приказ? Размышления прерывает голос командира взвода: «Рокицкий, вперед!» Сжав автомат в правой руке, бегу, стараясь не слышать стрекотания немецкого пулемета. Вот и стена дома, которая надежно прикрывает меня. Останавливаюсь и смотрю назад: раненый выползает из-под обстрела. Догоняю командира отделения. Дальше идем вместе.

Приближаемся к пулеметному гнезду гитлеровцев. Взрыва снаряда мы не видели, так как находились за стеной дома. В клубах дыма и пыли гнезда почти не видно. Пулеметчики ранены или контужены, пулемет поврежден. К нам подходит замполит. Обратившись ко мне — я лежал крайним слева, — приказывает: «Вперед!» Поднимаемся вчетвером. Приближаемся к трупам. Здесь десятки гитлеровских солдат из различных частей в разноцветных мундирах. Среди трупов — раненые. Один из гитлеровцев схватывает лежавшую рядом с ним винтовку и пытается зарядить ее. Я иду позади. В какой-то момент меня скрывает толстый ствол дерева, гитлеровец не видит меня, однако сухой щелчок затвора я слышу. Прижавшись к дереву, вижу спину сидящего гитлеровца, который ослабевшей рукой поднимает оружие. Ствол винтовки направлен на замполита. В этот момент офицер спокойно разглядывает какие-то немецкие документы. Я молниеносно прижимаю приклад автомата к плечу и, поймав гитлеровца на мушку, трижды стреляю. Замполит резко поворачивается и видит валящегося на бок фашиста и винтовку, выпавшую из его рук. Я выхожу из-за ствола. Мы приближаемся друг к другу.

— Как тебя зовут? — спрашивает офицер.

Я вытягиваюсь, щелкаю каблуками и выпаливаю:

— Гвардии рядовой Рокицкий Эдвард Александрович!

Он жмет мне руку и говорит:

— Благодарю за спасение жизни. — Потом достает из кармана часы и протягивает их мне: — А это на память.

* * *

Во время штурма одного из городков неподалеку от Дрездена я был ранен. 8 мая меня привезли в советский полевой госпиталь. Рана оказалась неопасной: осколок ручной гранаты, брошенной гитлеровским солдатом, повредил мне палец на правой ноге. Советские врачи тщательно обработали рану, вынули осколок, сделали перевязку. Прихрамывая, но без посторонней помощи я вернулся в палату и растянулся на свободной койке. Измученный боями, заснул. Наступила ночь. Гул артиллерийских разрывов напоминал о том, что фронт близко.

Вдруг в госпитале началось движение. Медсестры взволнованными голосами стали будить раненых. Я решил, что, возможно, какая-то группа противника прорвалась через боевые порядки и продвигается в нашем направлении. Раненые одеваются. Тяжелораненых укладывают на носилки и грузят в санитарные машины. Из тех, кто может ходить, формируют команду для отражения атаки противника. Я присоединяюсь к ним. На повозке подвезли оружие и боеприпасы. Мне достается карабин. Набив карманы патронами, заряжаю свое оружие и становлюсь в строй. Никаких определенных данных не поступает. Поэтому никто не знает, что делать дальше. В ожидании время тянется медленно. Но вот во двор врывается всадник, и мы слышим крик: «Конец войне! Немцы капитулировали! Победа!» Все бросаются обнимать друг друга, целуются, еще не совсем веря этой радостной новости. Некоторые начали стрелять в воздух. Лишь к утру мы вернулись в палаты.

* * *

Утро 9 мая 1945 года было чудесным, солнечным. Нам приказали собраться на площади перед главным зданием, где были расставлены столы, накрытые белоснежными простынями. Столы были уставлены стаканами с водкой и бутербродами. Выпитые за победу сто граммов сразу подействовали. Опираясь на палку, я пошел в сад. Хотелось побыть одному.

* * *

Вместе с частью раненых меня перевезли в армейский госпиталь, разместившийся в бывших немецких казармах. В госпитале было более восьми тысяч раненых. Вскоре к нам приехала комиссия Войска Польского. Я обратился к одному из ее членов и показал свою солдатскую книжку, где в графе «Национальность» было записано, что я поляк. Моя просьба направить меня в польскую армию была сразу удовлетворена. Я взял свой вещевой мешок и покинул госпиталь вместе с комиссией. Так начался новый период моей жизни — служба в народном Войске Польском.

Полковник медицинской службы Адам Гасперович. Путь, отмеченный крестами

Различные пути вели в Войско Польское. Мой путь начался на далеком севере, где я служил в Советской Армии. Известие о формировании польских воинских частей в СССР застало меня на берегах Белого моря.

Потом была Москва, беседа в Союзе польских патриотов. А в первые дни января 1944 года — засыпанная снегом станция Дивово и незабываемые Сельцы.

Получаю приказ принять медсанбат — отдельный медико-санитарный батальон 3-й пехотной дивизии. Батальон находится в самой начальной стадии формирования, почти нет снаряжения, всего несколько человек медицинского персонала. И те, кто уже зачислен в батальон, и вновь прибывающие в Сельцы никогда не были на фронте. Только командир санитарной роты майор медицинской службы Вацлав Наркевич и его жена капитан Софья Длин, зубной врач, имеют опыт работы в полевых госпиталях Советской Армии. Обучение приходится начинать с азов: установка и свертывание палаток, устройство противошоковой палаты, уставы, строевая подготовка, политико-воспитательная работа. А по ночам — учебные тревоги, которые мои подчиненные наверняка до сих пор не могут простить мне. Вначале служба не клеилась.

— Ну и народ! — сердился начальник штаба поручник Арсениуш Вадейко, только что окончивший офицерское училище.

Да, пока это был народ, который надо было научить уму-разуму. Однако занятия и тренировки не пропадают даром. Санбат начинает походить на воинскую часть, а профессиональная квалификация большинства врачей отличная. Мы во что бы то ни стало должны справиться со своими обязанностями.

Идет весна. Скоро снова фронт, о котором за эти несколько месяцев я уже начал забывать. Места здесь тихие, а жизнь, я бы сказал, прямо идиллическая. Не все отдают себе отчет в том, что их ждет.

Батальон переправляется через Оку и размещается в селе Константиново, на родине замечательного русского поэта Сергея Есенина. Передислокация в деревню выявила еще одну нашу слабую сторону. Это была не воинская колонна, а настоящий цыганский табор. В штабе санбата не оказалось даже плана размещения снаряжения на транспортные средства.

Наконец батальон был укомплектован и получил снабжение по штатному расписанию. Торжественная присяга дивизии, прощальный банкет. Мы радуемся, что наши части уже выросли в 1-й корпус и что командир 3-й дивизии полковник Станислав Галицкий произведен в бригадные генералы. Ждем приказа о выезде на фронт.

Апрель 1944 года. Приказ получен! Едем в теплушках, медленно, с длительными остановками, но все время на запад. В одном эшелоне с нами едут штаб дивизии, роты связи и химзащиты. Чтобы время шло незаметнее, поем: о том, как расцветают белые розы, о том, как девушки бегут за уланами, как бравые ребята едут на войну… В каждой теплушке — свои песни. Их слушают сожженные деревни с торчащими среди пепла печными трубами, поля и леса Северной Украины. Во время одной из остановок на маленькой станции вывожу на лесную поляну своих офицеров и провожу строевые занятия.

Едем дальше. По вагонам объявляю состояние повышенной готовности: возможны воздушные налеты. Около станции Дарница скрежещут тормоза: налет! Все выскакивают из теплушек. Светло как днем: в небе висят десятки осветительных бомб. Слышен шум моторов самолетов и все приближающиеся взрывы. Первая мысль — бежать. Но я быстро беру себя в руки — ведь я командир, фронтовик, на которого смотрят подчиненные. Обхожу вагоны, проверяю дежурных, посылаю бойцов собрать поддавшихся панике. Одним словом, санитарный батальон показал себя не с лучшей стороны. Командир дивизии дал нам жару на совещании офицеров и приказал отправить всех женщин в тыловые части. Мне удалось уговорить его отменить этот приказ. К счастью, люди из санбата больше ни разу не поддались панике.

Наш эшелон наконец прибыл в Киверцы — район сосредоточения частей 1-й польской армии. 8 мая 1944 года санбат разместился в тенистой березовой роще неподалеку от села Пшебраже.

Времени в Пшебраже даром мы не теряли, проводили учения и занятия. Одно из учений было особенно «увлекательным»: генерал Сверчевский убеждал нас, что танки совсем не страшны. Мы сидим в окопах, а над нашими головами ползут танки. Их огромные стальные корпуса извергают огонь и дым, за воротник сыплются комья земли. Это учение надолго осталось в памяти.

В батальон то и дело приходили польские девушки и просили взять их санитарками. Почти все — без подготовки, но очень просят не отказывать. Многие прошли с нами весь боевой путь, работали замечательно, кое-кто даже в качестве хирургических медсестер. Некоторые получили звания сержантов. Разумеется, мы дали им теоретическую подготовку, однако самым главным была практика. На недостаток ее жаловаться не приходилось.

В Пшебраже нас инспектировал новый начальник медслужбы армии полковник доктор Михал Мохучий. Он дал нам ряд ценных советов, справедливо заметив, что в операционных и перевязочных палатках необходимо настелить пол. Заместитель командира по тылу капитан Эугениуш Затаркевич где-то раздобыл доски, но при первой же передислокации мы были вынуждены отказаться от них — они заняли три грузовика. Пришлось ограничиться фанерой и брезентом.

А время летело. Мы продолжали учебу, тренировались. В частности, помня об ошибках прошлого, отшлифовали процедуру переброски батальона на новое место. Каждому подразделению были приданы автомашины, которые по сигналу поступали в распоряжение того или иного командира. На них прибывали одни и те же солдаты, которые после нескольких тренировок хорошо знали, какое снаряжение, куда и в каком порядке следует грузить. На каждой машине всегда ехали одни и те же люди, которые на новом месте быстро развертывали палатки. А в это время остальная часть батальона, его второй эшелон, завершала упаковку имущества и приводила в порядок место прежней стоянки. Машины возвращались, забирали второй эшелон, тоже в соответствии с планом, и доставляли его к передовой группе.

За этот участок работы, очень важный в полевых условиях, я теперь был спокоен. И когда однажды неожиданно явился генерал Галицкий и, показывая на карте лес, находившийся более чем в десяти километрах от нас, спросил, достаточно ли нам четырех часов, чтобы развернуть там санбат, я доложил, что первый эшелон, то есть основная часть подразделения, может начать работу на новом месте через полтора часа, а оставшиеся присоединятся к нам через три часа. Генерал посмотрел на меня с сомнением и приказал начать передислокацию. Он уехал, но ровно через полтора часа был в лесу. Я доложил о полной готовности.

В Пшебраже мы пробыли всего пять дней. 15 июля, в памятную годовщину битвы под Грюнвальдом, мы выступили на запад. Нас ждало боевое крещение.

24 июля 1944 года батальон переправился через Западный Буг. Мы на польской земле. Остановка. Митинг. Моему замполиту майору Михалу Ганецкому не потребовалось произносить длинных речей. Все были взволнованы встречей с родиной. Однако пора в путь. Повсюду нас встречали со слезами радости, развевались бело-красные флаги.

На два дня мы остановились в какой-то помещичьей усадьбе. В имении Немце под Люблином, затаив дыхание, впервые прочли Манифест Польского Комитета Национального Освобождения.

— Короткая стоянка в лесу неподалеку от села Жердзь в Пулавском повяте — и наконец берега Вислы.

* * *

Первые дни августа. Фольварк Усьценице под Ласкажевом. Авиация противника пытается не допустить форсирования Вислы нашими войсками и потому изматывает нас беспрерывными налетами. Все бойцы батальона устанавливают и маскируют палатки, отрывают противовоздушные щели. От земляных работ освобождены только хирурги. Прибывают первые раненые. Вечером 6 августа батальон сосредоточивается в прибрежных лесах у переправы. Всю ночь и весь следующий день ждем, когда на понтонах нас перевезут на левый берег Вислы. Ночью было несколько налетов. Немецкие бомбардировщики сбрасывают «чемоданы» — и град осколков обрушивается на лес. Гибнет часть имущества хирургического взвода.

К счастью, люди, укрывшиеся в окопах, не пострадали.

Вечером в полном порядке переправляемся через реку, с беспокойством поглядывая на небо. На этот раз страхи оказались напрасными. Уже на левом берегу узнаем, что находимся на магнушевском плацдарме. Близится ночь. Разыскиваем место для развертывания санбата. Получаем приказ обосноваться в нескольких километрах западнее Вислы. В приказе не содержится никаких ориентиров, а карты у нас нет. Натыкаемся на рощицу на развилке полевых дорог. Начинаем разгружать снаряжение. Вдруг взрыв, второй, третий. Начинается методический минометный обстрел. Оказывается, передний край совсем рядом. Еще немного — и мы оказались бы в расположении противника. Приказываю выключить моторы грузовиков, шум которых далеко разносится в ночной тишине, тем более что колеса буксуют в песке. Обстрел со временем прекращается. Теперь нужно ехать за вторым эшелоном, оставшимся на берегу. Водители заводят моторы, и им снова вторят минометы. Мы вынуждены укрываться в окопах, где не так давно сидели немцы. Беспокоящий огонь, на этот раз с короткими перерывами, продолжается до утра. На рассвете не выдерживаю: вылезаю из окопа, раскладываю походную койку под деревцем и засыпаю. Даже к грохоту разрывов можно привыкнуть. Однако оставаться в рощице нельзя. Отходим в глубь плацдарма и размещаемся в деревне Вильчковице, где уже работает 1-й полевой хирургический госпиталь. Получаем приказ не развертываться полностью, а лишь помогать этому госпиталю. Так работаем довольно долго, до 2 сентября. Все время находимся под артиллерийским огнем. Спим в землянках, днем работаем. Несем потери. Осколок снаряда поразил капитана Хаджи — молодого советского врача, служившего в нашем батальоне. Через несколько дней Хаджи умер. Все, кто знал его, навсегда сохранили память о нем. Он отдал свою жизнь за Польшу, которую так и не успел узнать, но которую искренне полюбил.

К сожалению, это была не первая и не последняя жертва. На улицах Варшавы в сентябре 1944 года погибла Мария Помпер. При форсировании Одера был убит капитан Королев. Невозможно перечислить всех погибших санитаров, медсестер и фельдшеров.

2 сентября нас перебросили на другой участок плацдарма — в деревню Хмелювек на берегу Пилицы. Это место не было удобным, но другого не нашли. Все было занято войсками. Передний край находился так близко, что даже некоторые полковые медпункты оказались позади нас. При появлении наших автомашин немцы открывали огонь. В довершение всего рядом обосновались батареи польской артиллерии, а подобное соседство было опасным, поскольку позиции этих батарей, подобно магниту, притягивали огонь противника. Для операционных мы выкопали глубокие ямы. В них поставили палатки. Это было наше изобретение, спасавшее работавших там людей от артиллерийского обстрела (разумеется, не от прямого попадания).

Внезапно 11 сентября нас вывели с плацдарма, и мы на какое-то время избавились от огня немецкой артиллерии. Разместились в деревне Борки неподалеку от Гарволина и наконец-то смогли отдохнуть. Но отдых был коротким. Всего три дня. Уже 14 сентября колонна грузовиков нашего санбата двинулась по варшавскому шоссе.

* * *

Минуем Колбель, Вёнзовну, Закрент. Ночь. Вдали пылающая Варшава. Гул самолетов, разрывы. Останавливаемся в деревне Подкачи-Дул неподалеку от пригородного поселка Милосна-Стара, но уже на следующий день становится ясно, что двинуться с места мы не сможем: машины одна за другой подвозят раненых. Полки нашей дивизии форсируют Вислу, спеша помочь восставшим варшавянам. Работу санбата приезжают проверить полковник Мохучий, главный хирург полковник профессор Шацкий и главный терапевт полковник профессор Новодворский. Все они выражают недовольство по поводу нашего расположения: далеко от Вислы, затруднен подвоз раненых, поскольку машины увязают в песке. Все это так, но наплыв раненых настолько большой, что перебраться на новое место мы просто не в состоянии. Лишь 19 сентября поток раненых немного спадает, и мы переезжаем в Анин. Ближе к Варшаве нельзя — все забито войсками.

И снова пошли раненые. Дивизия понесла тяжелые потери. Но не все попадают к нам: многие остались на варшавских мостовых, многих унесла Висла. Но часто и тех, кого привозят к нам, не удается спасти. Тысячи бойцов отдали свою жизнь за Варшаву. В санбат привозят многочисленную группу повстанцев, которых удалось переправить через реку. Энергичная медсестра Фелиция Винницкая (сейчас она уже врач) трудится за троих. Дивизия продолжает истекать кровью. Когда операция заканчивается, она уже не в состоянии выполнять боевые задачи. Нас отводят во второй эшелон армии для пополнения. Наш батальон гостеприимно принимают жители городка Острув-Каня. Впереди несколько недель передышки. Надо восстановить боеготовность батальона.

* * *

В двадцатых числах октября размещаемся в Рембертуве-Старом. Дивизия занимает оборону по правому берегу Вислы севернее Варшавы. Потери незначительны, большей частью у разведчиков, которые под прикрытием ночной темноты переправляются через реку, чтобы добыть «языка». Для уменьшения потерь до минимума выдвигаем в район Бялоленки передовую группу, нечто вроде санбата в миниатюре. Основная часть остается в Рембертуве. Занимаемся будничной, «мирной» работой: прием больных из соседних полков второго эшелона и дивизионных подразделений, профилактические осмотры, прием и осмотр прибывающего пополнения, приведение в порядок санитарного и хозяйственного имущества, техосмотры машин, учебные занятия с персоналом и т. п. Кроме всего прочего, для местных жителей, истосковавшихся по польской речи и польской песне, организуем собственными силами большой концерт. Программу составили врачи капитан Рак и поручник Дорнфельд-Дорский. Концерт, устроенный в помещении местного кинотеатра, прошел с огромным успехом.

В каждодневной работе проходили недели. Напряжение росло. Все ждали начала нового наступления. Уже начались первые передвижения войск. Командир дивизии осмотрел наше расположение и выбрал место для своего штаба. Ну что ж, мы готовы.

В Рембертуве на штабном совещании меня как-то разнес начальник штаба дивизии полковник Никодем Кундеревич. Речь шла о выздоравливающих. Вопрос этот был для нас очень важен, поэтому я коснусь его подробнее. В соответствии со штатным расписанием в роте выздоравливающих мы имели право держать до ста человек. Из этого количества самое большее половина (по состоянию здоровья) могла быть использована нами на различных работах — в качестве санитаров, носильщиков, часовых. Потребность в людях, разумеется, была значительно большей, но — что самое главное — нам очень мешала текучесть состава роты выздоравливающих. Санитар или сапожник, носильщик или портной — каждый через некоторое время овладевал своей профессией, а некоторых нужно было обучать с азов. Поэтому мы буквально цеплялись за выздоравливающих с нужными для нас профессиями. В результате в батальоне их собиралось значительно больше, чем предусматривалось штатным расписанием. Жалобы командиров полков на задержку в санбате их людей, разумеется, были обоснованными. После совещания я нашел компромиссное решение. Уменьшив общее число выздоравливающих, я определил для каждого взвода или другого подразделения поименные списки так называемых «железных» специалистов, то есть тех, кого нельзя было отпускать из роты выздоравливающих. Такое положение вещей сохранилось до конца войны. Без выздоравливающих мы не смогли бы справиться с работой: штаты батальона были слишком незначительными.

* * *

14 января 1945 года нас перебросили в деревню Хросна, неподалеку от Колбели. Мы не знали планов командования, но удивились и огорчились, что нас переместили дальше от Варшавы. Однако самое важное заключалось в другом — наступление вот-вот должно было начаться. Об этом свидетельствовали передвижение войск по всем дорогам, атмосфера напряженности и ожидания. И действительно! 17 января в районе Гуры-Кальварьи с минимальными потерями мы форсировали Вислу и стали продвигаться к Пясечно. Теперь уже всем стало ясно: охватывающий маневр. Еще полтора десятка километров — и перед нами Варшава. По бесконечно длинной Пулавской улице мы вступили в город. Получили приказ: оказав помощь раненым, во второй половине дня разместиться западнее столицы в районе Сохачева. Но пройти по улицам Варшавы оказалось нелегко. Я вел колонну санбата и взял в свою машину одного из врачей — коренного варшавянина. Но даже он не сумел вывести нас из города.

Вместо улиц — кучи битого кирпича и искореженного железа. Вместо домов — развалины.

К вечеру 18 января мы остановились в Олтажеве. Заняли вместительное здание больницы, которую обслуживали монахини. Госпиталь мы здесь не развертывали — наша дивизия преследовала гитлеровцев. Уже на следующий день мы двинулись на Сохачев.

* * *

19 января 1945 года мы на короткое время остановились в Сохачеве. Заняли здание немецкого госпиталя. Появились первые трофеи — санитарные автомобили, санитарное имущество, лекарства, белье. Брали всего понемногу для нужд санбата (особенно обрадовались автомашинам). Я доложил о трофеях начальнику медицинской службы армии, который немедленно прислал людей для принятия драгоценного имущества.

Мы двинулись дальше. 26 января добрались до освобожденной Быдгощи.

* * *

1 февраля 1945 года. Стоим в Семпольно. Через местечко волнами перекатываются массы войск. Все движется на запад. Мы вынуждены задержаться. Иэ-за перебоев в снабжении в баках ни капли бензина. К ночи местечко пустеет. Остаемся только мы и наш легкий артиллерийский полк, которым командует Кароль Лосицкий. Внезапно поступают плохие новости: значительные силы немцев, пробирающиеся на запад, подошли к Семпольно. Следующие три дня проводим в большом напряжении. Несколько раз гитлеровцы пытаются завладеть городом, но скромные силы нашего гарнизона отбрасывают их. Не раз обстановка становится угрожающей. Наконец я под свою ответственность принимаю решение уйти из города. Всего одна дорога не перерезана немцами, и мы можем выйти из окружения, но тогда машины придется оставить. Придется бросить также всю технику, сохранив только личное оружие и боеприпасы к нему. В первую очередь эвакуировать раненых. Из-за отсутствия транспортных средств многих из них придется нести на руках. Правильно ли я делаю?

К счастью, все кончилось благополучно. 3 февраля нам на помощь пришел полк Советской Армии. Он занял оборону. А на следующий день подвезли горючее. Мы смогли отойти сначала к Ястрове, а затем к Сыпнево.

8 февраля 1945 года мы расквартировались в Сыпнево. Все еще находились под впечатлением пережитого в Семпольно, но появились новые хлопоты. Редкая ночь обходилась без тревоги. Остатки разбитых немецких частей, прорывавшиеся от Пилы на запад, угрожали тыловым частям, размещенным в Сыпнево. Все силы дивизии вели бои под Надажином, и командир дивизии ничем не мог помочь нам (только несколько дней спустя нам выделили учебный батальон). Оборона нашего гарнизона, защита наших подразделений, техники и наших раненых — все это легло на наши плечи. Пригодились огневая подготовка и знание оружия, а ведь недавно далеко не все уделяли этому должное внимание.

Одновременно с этой далеко не врачебной деятельностью шла обычная напряженная работа. Ведь уже развернулись бои за Померанский вал — операция, которая, как и штурм Колобжега, вошла в историю. За каждый метр отвоеванной земли приходилось платить кровью и жизнью. По дороге в санбат умер тяжело раненный командир 9-го полка подполковник Березовский. Погибли заместитель командира полка майор Дроздов, командир 3-го батальона того же полка капитан Якименок и многие, многие другие.

В эти горячие дни в наш батальон прибыл с проверкой начальник медицинской службы 1-й армии Войска Польского полковник Мохучий. Всюду заглядывал, всем интересовался, беседовал с персоналом и ранеными. Результаты проверки оказались хорошими.

И снова в путь по следам тяжелых боев. 22 февраля — переезд в местечко с непонятным названием Швецья, затем в Чаплинек. Прорыв Померанского вала — это далеко не прогулка. Что растет теперь на земле, обильно политой кровью польского солдата? Может быть, маки, как под итальянским Монте-Кассино, как поется в популярной песне? До сих пор нет песни, которая рассказала бы нам о боях в Померании. И очень жаль, что ее нет!

* * *

Мы в Чаплинеке, раскинувшемся по берегам красивого озера. Здесь 5 марта 1945 года произошел необычный для нас случай. На операционный стол положили солдата с тяжелым ранением в грудь. В ходе операции было установлено, что пуля пробила сердечную сумку. Хирург майор Фалин успешно провел операцию, которая в те годы была редкостью. Раненый в хорошем состоянии был эвакуирован в госпиталь. Об этом случае писали в фронтовой печати.

* * *

8 марта 1945 года наши войска подошли к Колобжегу. Тогда никто не думал, что бои за этот портовый город будут ожесточенными и преумножат славу солдат 1-й армии. В Колобжеге укрывалось много фашистских высокопоставленных партийных особ. Немцы решили во что бы то ни стало эвакуировать их из города. Они упорно дрались за каждую улицу, за каждый дом. Немецкие военные корабли засыпали наши позиции градом снарядов, а нелетная погода препятствовала действиям нашей авиации. Польские части несли очень тяжелые потери, особенно 7-й полк (командир подполковник Руссиян). Бои за Колобжег продолжались десять дней — до 18 марта. Но 8 марта никто еще не знал, как будет проходить операция. Я развернул часть батальона в деревне Хажино, южнее Колобжега, но уже через несколько часов потребовалось развернуть его полностью. А после трех суток напряженной работы пришлось обратиться за помощью к командованию армии. Нам подослали несколько хирургических групп, что позволило организовать работу так, что каждый врач был занят «всего» шестнадцать часов в сутки.

Мне запомнился один эпизод, который характеризует атмосферу тех дней. Накануне полного очищения Колобжега от гитлеровцев командир 3-й пехотной дивизии полковник Станислав Зайковский собрал командиров частей, чтобы поставить им очередную задачу. Совещание, проходившее в подвале большого здания, только началось, когда один из офицеров штаба доложил, что здание загорелось. «Эти хорошо, — проговорил полковник Зайковский. — Значит, немцы не будут больше обстреливать его». Совещание продолжалось, однако к концу его атмосфера в подвале была очень горячей, не столько в переносном, сколько в буквальном смысле этого слова.

Как командир отдельного подразделения, я принимал участие в совещаниях у командира дивизии вместе с командирами полков и других отдельных частей. Там я непосредственно получал указания и был в курсе дел, касавшихся санбата. Заместитель командира по тылу и начальник медицинской службы дивизии предоставляли мне в этом смысле значительную свободу действий, особенно начальник медслужбы дивизии майор Борис Луговой. Он никогда не вмешивался во внутренние дела батальона и во время боевых операций находился в полках, обеспечивая эвакуацию на уровне батальон — полк. Я же, в свою очередь, отвечал за участок полк — дивизия и, разумеется, за работу своего батальона.

* * *

Через Дроздово и Годкув наш батальон двигается на юго-запад. Нам предстоит форсировать Одер. 13 апреля получаю приказ развернуть батальон в месте, удобном для обеспечения форсирования. Задача нелегкая: район насыщен войсками, кругом все забито. Узнаю, что в нескольких километрах от реки находится помещичье имение Гуден (около Морыня), которое, кажется, еще не занято. Сломя голову несусь туда, а за мной два грузовика с захваченным в попыхах имуществом — лишь бы что-нибудь привезти и занять место! Да, место хорошее, неподалеку от нашего участка форсирования, подъездные пути приличные, хотя кое-где есть опасность увязнуть в песке.

Работалось в Гудене хорошо. Во время форсирования Одера мы должным образом оказывали помощь раненым. А потери, к сожалению, были значительные. Осколком снаряда ранило начальника артиллерии нашей дивизии полковника Лубеньского (его брата я помнил еще по службе в Советской Армии — он был главным хирургом 26-й армии). На первый взгляд рана была не очень тяжелой — осколок вошел в мягкие ткани ноги, но раненый находился в шоковом состоянии. Через несколько часов появились признаки газовой гангрены. Возникла необходимость хирургического вмешательства.

Я послал машину за главным хирургом армии. Он приехал через три часа, когда операция уже была закончена. Гангрена развивалась так быстро, что откладывать ампутацию нельзя было ни на минуту. Но через несколько месяцев полковник Лубеньский умер в госпитале от воспаления легких.

* * *

Могилы, могилы… Много их было на нашем пути. Магнушевский плацдарм и Анин, Сыпнево и Чаплинек, Хажино и Карлсхоф, Ленитц и Шванте — повсюду мы оставляли маленькие кладбища.

Умершим в госпитале мы отдавали последние почести и хоронили с соблюдением всех формальностей (вели нумерацию могил, составляли планы кладбищ и т. п.), чтобы после войны можно было найти останки и в случае необходимости перенести их в другое место.

* * *

18 апреля вместе с передовой группой батальона переправляюсь через Одер. Понтонный мост подвергается ожесточенным налетам гитлеровской авиации. Развертываем госпиталь на левобережном плацдарме в имении Карлсхоф. Сразу же поступает большое число раненых из полков, ведущих наступление. С нетерпением ждем второй эшелон батальона, который уже давно должен быть на месте. Узнаем, что переправа разрушена и мы должны обходиться имеющимися силами. Тут мы убедились, что при столь скромных штатах батальон нельзя разбивать на части. Мы перестали владеть положением, тяжелораненые слишком долго ждут операции, а эвакуировать их немедленно без оказания помощи (что в принципе запрещено, но в этой обстановке было бы единственно разумным выходом) также не представлялось возможным. Врачи выбиваются из сил, а поток раненых не уменьшается. Так продолжалось почти двое суток. За время существования нашего санбата это был первый случай, когда качество нашей работы (я не стыжусь в этом признаться) было ниже всякой критики.

Наконец прибывает второй эшелон. Можно возобновить эвакуацию раненых. Постепенно положение нормализуется. На следующий день передаем раненых в госпиталь и двигаемся вслед за наступающими войсками. Каждый день — новые немецкие города и поселки. Но Карлсхоф не забудется никогда.

Я всегда сам выбирал место для размещения нашего батальона. С начальником штаба поручником Адамом Михалевским мы выезжали вперед и в намеченном командованием районе старались найти такое место, где кроме палаток можно было бы использовать имеющиеся здания (лучше всего, разумеется, больницы, а также школы и даже сараи). Мы устанавливали места размещения всех подразделений, а затем или возвращались, чтобы привести колонну, или ждали ее прибытия. Такой порядок значительно ускорял начало работы на новом месте.

Перед тем как дать приказ о передислокации, я собирал командиров подразделений, ставил им задачу, сообщая при этом маршруты и распределяя транспортные средства (в принципе каждое подразделение имело постоянно прикрепленные машины, но часто приходилось вносить изменения). Каждому водителю давалась схема маршрута, так что возможное отставание от колонны не было таким уж страшным. Водитель не мог заблудиться и всегда присоединялся к остальным нашим машинам. И еще одна деталь: перед каждым отправлением я выстраивал личный состав у машин и в течение нескольких минут ставил задачу, а также напоминал о принципах соблюдения дисциплины на марше. Затем следовала команда приготовиться к маршу — и все разбегались по своим машинам. Такие построения стали у нас одним из многочисленных элементов политико-воспитательной работы, которой руководил мой замполит майор медицинской службы Ганецкий, а с сентября 1944 года и до окончания войны — капитан Соловьев.

* * *

И снова деревня Шванте, где мы останавливались всего несколько дней назад. Отдых. Утром 9 мая в соседней деревне и в лесу неподалеку от нас, где разместилась какая-то часть, начинается беспорядочная стрельба. Что случилось? На запад снова пробиваются остатки разгромленных гитлеровских частей? В сопровождении автоматчика мчусь на трофейном «оппеле» в разведку. Может быть, это не совсем разумно, но разве командир должен подвергать опасности только своих подчиненных, посылая их в неизвестность? У околицы деревни видим группы польских и советских солдат, которые стрельбой из автоматов салютуют в честь победы.

Это был конец войны!

* * *

3 июня 1945 года. Возвращаемся в Польшу. Местом работы нам назначили территорию бывшего гитлеровского лагеря смерти Майданек. Среди нас были люди, у которых в этом лагере погибли ближайшие родственники. Не скажу, чтобы им было приятно жить и работать в тех самых бараках. Я обращался с просьбой о переводе медсанбата к командующему Люблинским военным округом генералу В. А. Радзивановичу, но безрезультатно. Не время предаваться чувствам. Борьба продолжается. Солдаты 3-й пехотной дивизии гибнут в боях с бандами реакционного подполья. И не только в боях. Группа солдат из нашего санбата, посланная в лес за дровами, возвращается без водителя Борковича: бандиты застрелили одного из лучших наших шоферов.

Вскоре после этого я покидаю медсанбат. Новым командиром назначен майор медицинской службы Халфен. С грустью прощаюсь с товарищами, с которыми прошел весь боевой путь 3-й пехотной дивизии, с которыми делил опасности и невзгоды, горести и радости. Радуюсь, что у бойцов дивизии о нашем батальоне остались хорошие воспоминания.

В 1963 году меня пригласили на полковой праздник 7-го Колобжегского полка. Сколько же наших пациентов я встретил там! Один благодарит за мастерски сделанную операцию. Другой с восхищением рассказывает, что где-то под Берлином ему лечили зуб и пломба держится до сих пор, третий тепло вспоминает медсестру Дзядович, которая, как мать, заботилась о нем в госпитальном взводе.

Воспоминания, воспоминания… О людях, которые спасали жизнь другим, рискуя собственной. О людях нашего медсанбата.

Врачи и фельдшера, медсестры и санитары, водители и повара, снабженцы и писаря, одним словом, все те, кто сейчас живет и вместе с нами строит новую Польшу, могут гордиться тем, что их труд не пропал даром. Они могут гордиться тем, что 3-я пехотная дивизия имени Ромуальда Траугутта, в состав которой входил наш медсанбат, вписала славные страницы в историю народного Войска Польского.

Полковник Юзеф Червиньский. Прорыв

Ночь на 27 мая 1944 года на исходе. Соединение полесских партизан — более пятисот пятидесяти бойцов-поляков под командованием десятка офицеров и около ста пятидесяти советских партизан — после ночного марша по заболоченным лугам приближается к опушке леса. Измученные люди идут медленно. Они идут так уже шестую ночь, почти без еды, неся оружие, боеприпасы и раненых, преодолевая болота, часто под обстрелом противника.

Однако цель их последнего партизанского марша уже близка. Колонна выходит на лесную просеку. Вдоль нее тянется несколько линий телефонных проводов. Значит, фронт близко. Через четверть часа передовые группы партизан достигают противоположного края леса. Светает Среди деревьев и кустарников видны блиндажи. Партизаны врываются в них, но там никого нет. Заметив необычное движение в своем тылу, немцы на всякий случай скрылись. В блиндажах — телефоны, пулеметы, боеприпасы. Партизаны уничтожают все, что можно быстро вывести из строя. Роты высыпали из леса. За опушкой луг, а за ним широкая река. Это Припять. Партизан отделяют от реки три ряда заграждений из колючей проволоки и несколько широких мелиорационных каналов. Пока кругом тихо, слышны только приглушенные голоса партизан. В них чувствуется радость: все считают, что уже добрались до линии фронта, что еще совсем немного — и они окажутся на советской стороне. Беспокоит только широко разлившаяся река. Проводник утверждает, что где-то здесь есть переправа. Теперь как можно быстрее к реке. Роты перемешиваются, бойцы бегут в сторону реки. Под ударами прикладов валятся заграждения, некоторые партизаны бросают на проволоку шинели и тяжестью собственного тела обрывают ее со столбов. Уже почти рассвело. Немцы приходят в себя и открывают пулеметный огонь. К скороговорке пулеметов присоединяется басовитый гул орудий и минометов. Партизаны еще быстрее бегут к Припяти. Внезапно с противоположного берега начинают стучать пулеметы. Поднимается паника. Кто-то кричит, что там тоже немцы. Как потом выяснилось, отряд разведчиков, посланный накануне установить контакт с советскими частями и предупредить их о нашем прорыве, задания не выполнил. Советские солдаты, увидев перед собой большую группу людей, одетых главным образом в немецкие мундиры, решили, что гитлеровцы пытаются форсировать Припять, и открыли огонь. Командир соединения и офицеры стараются навести порядок. Раздаются команды, партизаны открывают по немцам огонь. На лугу — сущий ад. Рвутся немецкие снаряды и мины, вздымая фонтаны грязи, падают убитые и раненые, все чаще слышатся стоны и крики о помощи. Но вот первые партизаны добираются до противоположного берега, и огонь с той стороны прекращается. Еще через несколько минут на позиции гитлеровцев обрушиваются залпы советской артиллерии. Огонь гитлеровцев ослабевает.

Однако положение на берегу остается тяжелым. Переправа, оказывается, находится в полутора километрах левее, и добираться до нее нужно под огнем немцев, позиции которых расположены на возвышенностях. Фронт стоит в этих местах уже несколько месяцев, каждый кусочек луга пристрелян. Часть партизан, умеющих плавать, решается форсировать Припять вплавь. Кто-то предлагает, связав ремни, протянуть между берегами канат, с помощью которого и остальные смогут перебраться на противоположный берег. Однако быстро становится ясно, что канат такой длины составить не удастся. В воду начинают входить и те, кто плавает неважно, но у кого не хватает выдержки идти под огнем до переправы. Река, к сожалению, очень широкая, а люди измотаны до предела, поэтому вскоре раздаются крики тонущих.

Иду вдоль берега с командиром роты поручником Чеславом. Видим, как десятка полтора партизан переплыли Припять, другие приближаются к противоположному берегу. Решаюсь плыть и я. Снимаю шинель и сбрасываю лапти, с сожалением швыряю в воду винтовку. Поручник Чеслав говорит, что поплывет в нескольких десятках метров ниже по течению. Вхожу в воду, холода пока не чувствую. Плыву не спеша. Противоположный берег приближается очень медленно, сил почти не остается. Рядом кто-то начинает звать на помощь, но крик вскоре обрывается, и голова партизана исчезает в волнах. На середине реки чувствую, что намокшие брюки из толстого сукна тянут меня вниз. Наконец берег. Болотистый, низкий. С трудом выползаю из воды и вижу, что на лугу лежат трупы партизан. Воздух с воем разрезают снаряды. Мне кажется, что именно здесь они собирают страшную, обильную жатву. Бегу в сторону окопов, виднеющихся на пригорке за лугом. Вместе со мной бегут и другие бойцы. Вдруг из окопа выскакивает советский солдат и кричит: «Ложись, мины!» Падаем в грязь. Теперь мне становится ясно, что было причиной гибели партизан, только теперь вижу, что на лугу почти нет воронок от разрывов снарядов. Летящие над нашими головами снаряды обрушиваются на немецкие позиции. Это советская артиллерия прикрывает нашу переправу.

Начинаю коченеть. Двое партизан, которые лежали неподалеку от меня, не выдерживают. Холод пересилил страх перед минами. Один из них вскакивает, бежит напрямик и невредимым достигает окопов. По его следам, хорошо заметным на влажной от росы траве, бежит второй, потом я. Пробегаю мимо мин, соединенных едва заметными тонкими проволочками. Еще момент — и скатываюсь в окоп. Оказавшийся рядом боец в серой шинели жмет мне руку и говорит: «Иди, сынок, в землянку». Вхожу в довольно просторное и, главное, теплое помещение. Сидящие на нарах солдаты встречают меня сердечно. Один накрывает своей шинелью, другой угощает горячим чаем и хлебом. С удивлением спрашивают, откуда мы, почему пошли через заминированный луг, почему не сообщили заранее о намечаемом переходе линии фронта. Увидев мое «обмундирование», усатый старшина приносит сухое белье. Постепенно нервы успокаиваются. Среди этих простых и сердечных людей я чувствую себя хорошо. Артиллерийский огонь тем временем усиливается. Советские орудия прижимают немцев к земле, надежно прикрывая партизан. Советские товарищи вновь и вновь говорят, что, если бы их командованию было заблаговременно сообщено о прорыве через фронт, они обеспечили бы еще более мощную огневую поддержку, сделали бы проходы в минных полях, и тогда наши потери были бы значительно меньшими.

Через час впервые выстраиваемся на свободной земле. Радость, однако, быстро сменяется подавленным настроением: в шеренгах насчитывается только триста — теперь уже бывших — партизан. Это немногим больше половины группы, вышедшей из леса два часа назад на берег Припяти. На вопросы о судьбе отсутствующих слышим: «убит», «ранен», «тяжело ранен». Нет среди нас командира соединения капитана Гарды, погиб командир 1-й роты поручник Петрусь, убит мой командир роты поручник Чеслав. Холодные волны Припяти навсегда поглотили многих наших боевых друзей. Всего погибло около ста партизан. В списках раненых — сто четырнадцать фамилий. Столь же значительны потери советских партизан: они потеряли почти половину состава отряда. Дорого стоил нам прорыв через линию фронта. Командование соединением принял на себя поручник Зигмунт Гурка-Грабовский (Зайонц), бывший командир батальона 23-го пехотного полка. Его пригласил советский генерал, член Военного совета армии, которая занимала этот участок фронта. Советское командование вскоре прислало грузовики с продовольствием и обмундированием. Несколько дней мы отдыхали в деревне, расположенной в ближайшем тылу. Туда и приехали представители 1-й армии Войска Польского. Они на машинах доставили нас в лесок неподалеку от города Киверцы. Здесь находился лагерь для польских партизан. Раненые, которых окружили заботой советские медики, затем были переданы в польские госпитали. Тяжелораненых отправили в советские тыловые госпитали, некоторые из наших партизан лечились в санаториях в Ростове-на-Дону.

* * *

Прорыв через линию фронта соединения капитана Гарды является в определенном смысле исключительным. Исключительность его состоит в том, что партизаны Гарды были солдатами Армии Крайовой.

Чтобы ответить на вопрос: как случилось, что большая группа солдат Армии Крайовой перешла на территорию, освобожденную советскими войсками, а затем полностью, включая и офицеров, вошла в состав Войска Польского, следует рассказать о событиях, которые произошли за несколько месяцев до этого.

В конце 1943 года, после поражения в летней битве на Курской дуге, немецкие войска безостановочно катились на запад. Нанося гитлеровцам мощные удары и преследуя их, Советская Армия вступила на земли Западной Украины и Западной Белоруссии. Именно в это время главное командование АК и ее лондонские хозяева пришли к выводу, что пора приступить к осуществлению плана «Буря» в этих районах. Операция «Буря» разрабатывалась уже в начале 1943 года, для чего главное командование АК создало на территории Западной Украины штаб округа. Его возглавил полковник Любонь. Штаб начал срочно создавать сеть подпольных организаций и подчинять себе отряды самообороны, стихийно создаваемые польским населением в деревнях и местечках Волыни.

На Волыни еще раньше начали действовать советские партизанские отряды, руководимые Центральным штабом партизанского движения, а также множество мелких местных партизанских отрядов и групп самообороны. Среди них были и польские партизанские отряды Армии Людовой.

Начиная с весны 1943 года на Волыни сложилось положение, которое затрудняло развитие антифашистской партизанской борьбы. Организованные и вооруженные немцами отряды полиции, сформированные из бандеровцев — предателей украинского народа, приступили к массовой резне польского населения. Гитлеровская пропаганда раздувала вражду между поляками и украинцами, напоминая о притеснениях национальных меньшинств правителями досентябрьской буржуазно-помещичьей Польши. Польское население должно было теперь кровью расплачиваться за эту политику, против которой всегда выступали демократические силы страны, в первую очередь польские коммунисты.

Главное командование АК, которое до 1943 года не интересовалось развитием партизанского движения на Волыни и ничего не сделало для спасения мирных жителей, теперь, когда стало ясно, что единственным правильным решением является эвакуация польского населения с территории Западной Украины, начало лихорадочно формировать крупное подпольное соединение для проведения операции «Буря».

План «Буря» носил открыто политический характер и был направлен своим острием в первую очередь против Советского Союза. Его целью было вынудить советские власти признать реакционное польское эмигрантское правительство, окопавшееся в Лондоне, и его подпольные органы на освобождаемых от гитлеровцев землях. Для этого по мере приближения Советской Армии командиры АК должны были проводить мобилизацию своих отрядов и нападать на арьергарды отступающих немецких частей. Непосредственно перед вступлением советских войск отряды АК должны были занимать населенные пункты, вывешивать польские флаги и представать перед советскими войсками как уже действующие органы власти лондонского правительства. План «Буря» должен был стать генеральной репетицией захвата власти в Польше реакционными силами, представляющими интересы буржуазии и помещиков.

На территории Западной Украины и Западной Белоруссии, воссоединение которых с Украиной и Белоруссией польская реакция не хотела признать, готовилась наиболее внушительная демонстрация. Командующий АК генерал Бур-Коморовский, понимая, что местное польское население, составлявшее лишь незначительную часть жителей этих земель, не будет активно участвовать в антисоветских провокациях, требовал от Лондона присылки парашютнодесантных частей. Когда выяснилось, что сделать это невозможно, из Варшавы на Волынь были направлены целые подразделения АК, многочисленные командные кадры и большое количество вооружения. Одновременно лондонское правительство и главное командование АК запретили солдатам АК вступать в ряды Войска Польского.

В этой обстановке и были проведены по приказу главного командования АК на рубеже 1943–1944 годов мобилизация и сосредоточение партизанских отрядов и групп самообороны в северо-западных районах Волыни — между Ковелем и Владимиром-Волынским. Командовал вновь сформированным соединением, как уже говорилось, полковник Любонь, а после его перевода — майор Олива (Киверский), возглавлявший до этого одно из важнейших звеньев главного командования АК — отдел диверсий.

Вместе с ним на Волынь прибыли другие офицеры этого отдела, а потом и варшавская рота отдела диверсий. Соединение, в состав которого вошло около шести тысяч человек, получило название 27-й дивизии Армии Крайовой.

27-я дивизия была почти регулярной воинской частью. Она состояла из девяти пехотных батальонов, двух кавалерийских эскадронов, саперного батальона, артиллерийского взвода, двух госпиталей и большого числа более мелких подразделений. Солдаты были хорошо вооружены трофейным оружием, которое позднее пополнялось доставленным по воздуху английским оружием. Большинство подразделений прошли неплохую подготовку. В основном дивизия состояла из крестьян сожженных деревень, а также молодежи, ремесленников и интеллигенции городов и местечек Волыни. Командные посты в дивизии занимали кадровые офицеры довоенной армии, остальные командиры были из офицеров запаса, а также из курсантов и подофицеров, получивших офицерское звание в АК.

Солдатские массы 27-й дивизии, разумеется, не знали политических планов лондонского эмигрантского правительства. Им постоянно вдалбливалась мысль, что единственное законное правительство Польши — лондонское правительство и единственное польское партизанское движение — Армия Крайова, подчиненная этому правительству.

Еще до начала сосредоточения, поздней осенью 1943 года, отдельные отряды, которые потом вошли в состав дивизии, вели ожесточенные бои с бандами бандеровцев и гитлеровцами. В течение первых месяцев 1944 года был освобожден значительный район между Ковелем и Владимиром-Волынским. На этом клочке освобожденной земли развевались польские флаги, здесь несколько месяцев не рисковали появляться гитлеровцы.

Отряды дивизии сотрудничали с советскими партизанами, а когда фронт приблизился к Ковелю и Владимиру-Волынскому — и с регулярными частями Советской Армии. Советские и польские партизаны несколько раз сообща минировали железнодорожные линии Ковель — Владимир-Волынский и Владимир-Волынский — Устилуг. Саперы дивизии обеспечили переправу через Западный Буг крупных соединений советских партизан под командованием генерала Федорова и полковника Карасева, которые совершали рейд на запад. В марте партизаны из отряда «Луна» вместе с советскими разведчиками устроили засаду. В ходе этой операции было убито и захвачено в плен несколько десятков немцев. Пленные были использованы советскими разведчиками в качестве «языков». Соединенные силы советской пехоты и партизан 27-й дивизии АК 18 марта освободили местечко и станцию Турийск.

Когда крупные силы Советской Армии подошли к Ковелю, командование 27-й дивизии по указанию главного командования АК установило с ними связь. Однако вопреки намерениям лондонских политиканов эти контакты переросли в дружественное сотрудничество во имя достижения общей и главной цели — победоносного завершения борьбы с немцами. Дивизия получила от советских войск десятки тысяч патронов. Действия ее частей поддерживались огнем советской артиллерии. Почти месяц продолжались совместные бои против немцев. Отряды 27-й дивизии вместе с советскими частями предприняли попытки овладеть Ковелем и Владимиром-Волынским. Однако попытки эти кончились неудачей. Гитлеровцы подтянули крупные резервы, бросили в бой танки, пехоту и авиацию, а в апреле развернули контрнаступление с целью окружения 56-го и 54-го кавалерийских полков Советской Армии и 27-й дивизии АК и выхода на линию реки Турья. После тяжелых боев, в которых немцы неоднократно использовали танки и авиацию, им, несмотря на тяжелые потери, удалось прорвать оборону 56-го кавалерийского полка, отбросить 54-й гвардейский кавалерийский полк в расположение 27-й дивизии и окружить их.

Отрезанная от регулярных частей Советской Армии, 27-я дивизия вместе с 54-м гвардейским кавалерийским полком позднее вела ожесточенные оборонительные бои в Моссурских лесах севернее Владимира-Волынского. В этих боях 18 апреля 1944 года погиб командир дивизии подполковник Олива. Командование дивизией принял майор Жегота (Штумберк-Рыхтер). Нажим превосходящих сил гитлеровцев мог привести к полному уничтожению окруженных польских и советских частей. В этой обстановке было принято решение пробиваться на север в район Шацких лесов.

Для осуществления плана нужно было прорвать полосу немецких укреплений вдоль линии железной дороги с ее многочисленными бетонированными пулеметными гнездами и зенитными орудиями. Кроме того, на этом участке действовал немецкий бронепоезд. В течение двух дней отряды с боями пробивались неподалеку от станции Ягодин на север. Партизаны потеряли много людей убитыми, ранеными и пропавшими без вести. Не удалось спасти тяжелого вооружения и лошадей. В лесу пришлось оставить полевой госпиталь. Большинство раненых прикончили эсэсовцы. Всего дивизия потеряла около полутора тысяч человек. Батальон Ястшомба после нескольких неудачных попыток прорваться на север несколько позже форсировал Западный Буг и перешел на территорию Люблинского воеводства.

Оставшиеся в Полесье подразделения дивизии продолжали вести бои с гитлеровцами, взаимодействуя с советскими партизанскими отрядами.

Однако проводить операции в дочиста ограбленном оккупантами районе оказалось невозможно. Партизаны голодали. К тому же немцы усилили активность, и над дивизией вновь нависла угроза окружения. Понимая опасность положения, командир 27-й дивизии АК майор Жегота принял решение прорываться через линию фронта на соединение с частями Советской Армии. Дивизия, разделившись на три колонны, вместе с отрядом советских партизан двинулась на восток в направлении Припяти.

Для эмигрантского правительства такое решение означало не только крах плана «Буря» в этом районе, но и потерю дивизии. Поэтому по радио был направлен приказ: «27-й дивизии АК повернуть на запад, не допустить соединения с Советами и армией Берлинга!» Приказ получили отряды майора Жеготы и майора Коваля, которые послушно двинулись в западном направлении, форсировали Западный Буг и перешли на территорию Люблинского воеводства. До колонны капитана Гарды приказ не дошел, и она прорвалась через линию фронта, форсировав Припять.

Так по воле случая соединение Гарды перешло линию фронта, но далеко не случайно складывалась его дальнейшая судьба. Польские коммунисты, игравшие ведущую роль в 1-й Польской армии, дружески протянули руку бывшим солдатам дивизии АК. Мы не оттолкнули эту руку, понимая, что это крепкое пожатие соратников по борьбе.

Транзитный лагерь для польских партизан под Киверцами стал для нас важным этапом на пути к народной Польше. В этом лагере мы набирались сил после последних голодных партизанских недель. В то же время лагерь явился для нас политической школой, готовившей нас к вступлению в ряды 1-й армии.

О существовании польских частей в СССР мы кое-что узнали от советских кавалеристов, а потом от польских партизан из отрядов Армии Людовой, которых встретили в Полесье. Помню, как во время разговора с советскими бойцами под Владимиром-Волынским в марте 1944 года один из них спросил: «А вы знаете, у нас есть польская дивизия имени Костюшко, которой командует генерал Берлинг». Никто из нас не знал, кто такой генерал Берлинг. Командование 27-й дивизии АК никогда не сообщало партизанам, что на территории СССР создана и уже действует 1-я польская армия, впрочем, также и о том, что в Польше кроме АК действует АЛ. Я думаю, что даже некоторые офицеры не знали об этом.

Теперь в лагере под Киверцами политработники 1-й армии рассказывали нам о создании 1-й дивизии имени Тадеуша Костюшко, а затем других частей, ныне входивших в состав 1-й армии. Они ознакомили нас с программой Союза польских патриотов, с положением в Польше, охарактеризовали возникшие в подполье политические течения. Много говорили они о будущей Польше, о Польше, за которую сражаются солдаты 1-й армии. Постепенно в нашем сознании начало проясняться истинное положение в нашей стране и на международной арене. Мы стали понимать, что наше место — в рядах 1-й армии, что Польша, за которую она сражается, это и наша Польша.

Разумеется, поворот в нашем сознании произошел не вдруг. Вначале многие из нас относились к политработникам и командирам 1-й армии с недоверием. Наши новые друзья не обижались на это и терпеливо разъясняли свою точку зрения. Особенно большой вклад в работу внес начальник лагеря капитан Лысаковский. Дружеское отношение к нам и аргументы, которые приводили в беседах и дискуссиях с нами политработники, постепенно делали свое дело. Несмотря на некоторые разногласия, обусловленные и мелкими, и крупными вопросами, начало складываться единство мнений в основном вопросе — о патриотическом долге вступления в 1-ю армию, чтобы в ее рядах плечом к плечу с Советской Армией пойти кратчайшим путем в Польшу и сражаться за ее освобождение.

Усилия политработников, беседы с представителями командования 1-й армии — генералом Зигмунтом Берлингом и генералом Александром Завадским, которые несколько раз посетили наш лагерь, встреча с делегацией подпольного парламента страны — Крайовой Рады Народовой, которая в это время тайно прибыла из оккупированной Польши и находилась среди бойцов 1-й армии, привели к тому, что партизаны соединения Гарды во главе со своими офицерами приняли решение вступить в 1-ю армию. Из лагеря в Киверцах мы направили письмо в Военный совет 1-й Польской армии в СССР. Его подписали триста сорок девять офицеров, подофицеров и рядовых 27-й дивизии АК. В письме, которое было опубликовано газетой 1-й армии «Звыченжимы» («Мы победим»), говорилось:

«Трудно выразить простым солдатским языком чувства, которые охватили нас, когда мы впервые встретились с бойцами и офицерами 1-й Польской армии в СССР. В ее рядах мы сможем продолжать борьбу с гитлеровскими захватчиками.

Отрезанные линией фронта и находясь под влиянием враждебной пропаганды, мы имели весьма ограниченные и, что еще хуже, извращенные сведения о польской армии в СССР. Благодаря сердечной и дружеской заботе, которой наши братья окружили нас в лагере, мы подробно познакомились с целями и задачами Союза польских патриотов, с историей 1-й Польской армии в СССР. Союз польских патриотов и 1-я армия поставили перед собой задачу объединить весь народ для борьбы с фашистской Германией. Понимая, что единство народа выковывается в огне борьбы с захватчиками, мы со всей решимостью осуждаем тех, кто препятствует объединению всех сил народа во имя борьбы за свободу и независимость нашей Родины. С большой радостью мы вступаем в ряды 1-й Польской армии в СССР, объединяя свои силы с теми, кто уже на полях под Ленино в героической битве доказал свою любовь к Родине и ненависть к врагу».

Газета «Звыченжимы» уделила бывшим партизанам 27-й дивизии АК много внимания. Еще во время нашего пребывания в лагере под Киверцами и позднее, когда мы были уже в частях 1-й армии, на страницах газеты появлялись статьи о нас. Мы внимательно читали их, и, должен признаться, содержание, а главное — сердечный тон этих статей в значительной степени повлияли на формирование наших взглядов. С волнением знакомились мы с передовыми статьями «Польский солдат в бою», «Братья, приветствуем вас в наших рядах». В этих статьях можно было, в частности, прочитать:

«На днях мы встретились с бойцами одной из частей Армии Крайовой, которые пробились через линию фронта. Это замечательные солдаты. В груди у них бьется непоколебимое сердце поляка. Они благодарны советским солдатам, радостно приветствуют нашу армию, о существовании которой не имели представления.

…Солдаты 27-й дивизии Армии Крайовой почти полгода сражались вместе с советскими партизанами, вместе с частями Советской Армии, действуя вопреки пропаганде санационных органов, насаждавших ненависть к нашему восточному соседу. Они делали это, не обращая внимания на инструкции лишь об условном взаимодействии с Советской Армией, поскольку этого требуют правильно понимаемые национальные интересы Польши».

Быстро пролетели июньские дни в лагере под Киверцами. Мы познакомились с прообразом будущей Польши, программу создания которой разработали польские коммунисты — организаторы 1-й армии и вооруженной борьбы в оккупированной стране. Мы поняли, что наше место — в рядах 1-й армии. Помню, как однажды капитан Лысаковский собрал группу самых молодых партизан — пятнадцати-шестнадцатилетних подростков — и предложил им остаться в Луцке до момента освобождения их родных мест. При этом он сказал: если мы хотим, можем вступить добровольцами в 1-ю армию. Только один парень и одна девушка, имевшие близких родственников в Луцке, заявили, что поедут туда, остальные же попросили принять их в части 1-й армии. Поскольку я много слышал о боевых делах костюшковцев, прославившихся в бою под Ленино, я выразил пожелание, чтобы меня направили в 1-ю пехотную дивизию имени Тадеуша Костюшко. Капитан Лысаковский обещал выполнить мою просьбу и свое обещание сдержал.

В конце июня мы получили польскую форму и торжественно приняли присягу в присутствии генералов Берлинга и Завадского, а также представителей Советской Армии. Потом состоялся солдатский обед, который прошел в атмосфере сердечности.

Во время церемонии принятия присяги был прочитан приказ командующего 1-й армией, подтверждающий все звания и награды, полученные в партизанских отрядах. Шесть подофицеров были произведены в хорунжие, многим были присвоены очередные воинские звания.

На следующий день мы получили направления в части 1-й армии.

Довольно большая группа бывших партизан прямо из лагеря под Киверцами поехала в офицерские училища.

До сих пор мы встречались главным образом с офицерами 1-й армии, а теперь нам предстояло узнать ее рядовых бойцов. Приняли нас в полках 1-й армии исключительно сердечно. Вместе с восемью партизанами я попал во 2-й батальон 2-го пехотного полка. Помню, с каким радушием принял нас командир батальона советский офицер капитан Прыгун. Он поговорил с каждым, расспросил, чем мы занимались в партизанском отряде, каково наше образование, боевая подготовка. Затем собрал командиров рот и распределил по ротам, учтя при этом наши пожелания. Я был самым младшим и меньше всех ростом из нашей девятки и никак не мог решить, в какую роту попроситься. Капитан Прыгун направил меня к минометчикам. Командир минометной роты капитан Томка с удивлением заметил, что я слишком слаб для несения службы в этом роде войск, так как не смогу таскать тяжелые части миномета. На это замечание последовал ответ на русском языке: «Он миномет таскать не будет, но он умный мальчик — учи его на командира отделения».

В роте солдаты и офицеры относились ко мне и моим коллегам необычайно сердечно. Ветераны дивизии, сражавшиеся под Ленино, интересовались, что происходит в Польше, как выглядела наша партизанская жизнь. Их вопросы объяснялись не только любознательностью: у многих из них на Волыни и в Полесье остались родные и близкие. А мы хотели узнать как можно больше о 1-й армии, о бое под Ленино, стремились скорее овладеть современным оружием. Разговоры и рассказы часто затягивались до поздней ночи. Не прошло и месяца, как бывшие партизаны стали полноправными членами дружной солдатской семьи. За это время некоторые из моих друзей были направлены на различные командные должности и получили очередные воинские звания.

Те, кто в лагере под Киверцами по-братски протянул нам руку дружбы, впоследствии не пожалел об этом. Проверка огнем и кровью, которую мы прошли на фронте, доказала, что бывшие партизаны соединения Гарды оказались достойными своих соотечественников, получивших боевое крещение под Ленино. Их кровью политы поля сражений от Западного Буга до Берлина и Эльбы. Грудь многих украшают боевые награды. Уже после первых боев на Висле в армии много говорили и писали об отваге бывших офицеров и рядовых 27-й дивизии АК. Несколько раз на страницах армейской газеты «Звыченжимы» («Мы победим») появлялись статьи о поручнике Гурка-Грабовском, который за героизм был награжден орденом Виртути Милитари и произведен в капитаны.

В боях на Висле погибли четверо из нашей девятки, пришедшей во 2-й пехотный полк. Двое попали в плен, но через несколько дней бежали и присоединились к партизанскому отряду. Один — он стал заместителем командира роты по политчасти и был произведен в офицеры — погиб при прорыве Померанского вала. Еще одного я видел раненым на Одере.

Геройски сражались и те, кто был направлен в другие полки. Генек Червиньский, раненный во время форсирования Припяти, потом служил в 3-й пехотной дивизии имени Ромуальда Траугутта, участвовал в боях за Варшаву, Померанский вал и Колобжег, после окончания войны в течение многих месяцев гонялся по лесам за бандами реакционного подполья. Его грудь ныне украшают три Креста Храбрых и другие награды. Я недавно встретил его. Он уже майор и исполняет обязанности помощника командира полка по тылу. Зигмунт Магуза стал артиллеристом, прорывал Померанский вал, затем сражался на реке Нейсе, под Будишином, освобождал Чехословакию. Награжден Крестом Храбрых. В настоящее время он майор, командует батальоном. Вацлав Лясковницкий и его жена также прошли боевой путь 1-й армии: он как артиллерист, она как санинструктор. Ян Яроминьский в Киверцах был произведен в хорунжие, служил в тяжелой артиллерии, а когда демобилизовался, был уже поручником.

Эти примеры можно было бы дополнить не одним десятком подобных. Они убедительно доказывают, что бывшие партизаны соединения Гарды выполнили свой солдатский и патриотический долг, сражаясь против захватчиков, а затем против лесных банд. Участие в этой борьбе было для них одновременно дорогой в народную Польшу, оно сделало их творцами новой жизни, рождавшейся в Польше.

Поэтому, завершая свои воспоминания о событиях, которые произошли четверть века назад, я хочу сказать тем, кто любит говорить о потерянном поколении. «Наша жизнь не была прожита напрасно. Это, произошло потому, что тогда, в 1944 году, мы не оттолкнули протянутой нам руки, руки товарищей по борьбе с оккупантами. И хотя многие из нас в те дни еще не все понимали до конца, мы поверили тем, кто сражался за новую, народную Польшу. Совместная борьба, а затем труд в корне изменили наши взгляды, и это привело многих из нас в ряды партии, в ряды активных строителей социализма».

Генерал бригады Ежи Дымковский. Неся свободу Родине

Стояло знойное лето 1944 года. На территории бывшего гитлеровского концентрационного лагеря Майданек, находящегося неподалеку от Люблина, формировались части Войска Польского. Вместе с тысячами других мужчин различного возраста приехал туда и я.

Подхожу к столу, за которым сидят трое в военной форме — офицер, сержант и писарь.

— Откуда прибыл? — спрашивает сержант.

— Из-под Варшавы.

— Сколько тебе лет?

— Восемнадцать, пан сержант.

— Год рождения?

Называю точную дату рождения и чувствую, что невольно краснею.

— Восемнадцать тебе еще будет, а называть надо число полных лет, — поучает меня сержант.

— Восемнадцатый, — поправляюсь я.

— Рост?

Этот вопрос застает меня врасплох. Стараюсь отвечать ровным голосом:

— Метр шестьдесят с чем-то.

Сержант встал, сравнил мой рост со своим (я оказался ему всего по грудь) и ехидно констатировал:

— Не загибай. У меня метр семьдесят пять, а до моего роста тебе четверти метра не хватает.

Сержант ошибся немного — мой рост тогда был сто пятьдесят шесть сантиметров.

— Как же тебя принять, если ты меньше винтовки, — вмешался в разговор офицер, сидевший до этого молча.

— Дайте мне автомат, я из ПШШ умею стрелять, — не успокаивался я. — У меня швабы отца убили, и поэтому я хочу идти на фронт.

Поручник пристально посмотрел на меня и произнес:

— Ну хорошо! Мы тебя возьмем, но знай — возиться с тобой здесь не будут.

Просто не верилось, что меня действительно приняли. Торопливо сообщил остальные анкетные данные и присоединился к группе, ожидавшей очереди в баню, после чего выдавали обмундирование. Волосы мне оставили — такую привилегию имели добровольцы. Примерил полученное обмундирование. Шинель разглядывать не стал (стояла страшная жара), довольно быстро справился с бельем и брюками, но вот форма мне досталась явно на двухметрового великана. Попытался обменять ее. Обратился к сержанту, который выдавал новобранцам обмундирование. Фуражку и форму он заменил, а вот сапог меньшего размера не нашлось. Я упрямо повторял, что сапоги мне велики. Сержант, пораженный подобной наглостью, искоса поглядел на меня и вынес приговор:

— Сапоги как раз, только ноги у тебя слишком маленькие. Катись отсюда, пока я добрый.

* * *

День начался беседой на политические темы. Нам прочитали и разъяснили самый актуальный в те дни документ — первую официально провозглашенную программу народной власти — Манифест Польского Комитета Национального Освобождения. В конце беседы политработник рассказал о последних новостях с фронта. В это время шли бои за правобережную часть Варшавы — Прагу и за плацдармы на западном берегу Вислы под Сандомиром и Пулавами. Он объявил также, что часть солдат из нашего подразделения будет направлена в офицерское училище.

После строевых занятий объявили общее построение, и командир приказал выйти из строя тем, кто имеет по крайней мере семилетнее образование. Вышел и я, но, поняв, что отбирают кандидатов в офицерское училище, вернулся в строй. Меня потом еще раз вызывали к командиру и расспрашивали, почему я отказался от учебы. Но я не хотел и слышать об училище, мне хотелось поскорее попасть на фронт.

* * *

По причине своего маленького роста я шел в последней четверке. Солнце палило неумолимо. Поднятая сапогами пыль покрыла солдат с головы до ног. Время от времени мы двигались ускоренным маршем. В довершение всего через несколько километров острой болью напомнили о себе сапоги. Теперь все мое внимание было сосредоточено на том, чтобы хоть немного уменьшить боль.

За день мы прошли около двадцати километров. На ночь устроились кто как: кто растянулся на траве, кто прилег в придорожной канаве или под кустами. На ужин съели часть полученного на дорогу хлеба с консервами.

Приближаемся к поселку Милосна-Стара, до Варшавы уже недалеко. У первых домов поселка — развилка дорог. Левая дорога ведет в Варшаву, правая — в Минск-Мазовецкий. На временном указателе, прикрепленном на столбе у развалины, читаем: «Варшава — 17 километров, Берлин — 512, Минск-Мазовецкий — 23, Москва — 1270». Шоссе в этом месте пересекает холмистую местность. Преодолеваем довольно крутой подъем, и нашим глазам открывается леденящая кровь картина: выше диска заходящего солнца — огромное багряное зарево горящей Варшавы. Столицу заволокли клубы дыма и огня. Там еще шли бои — последние схватки восставших с карателями.

С высотки были хорошо видны разрушенные и сожженные дома и следы ожесточенных боев. Гряда холмов была использована гитлеровцами как последний рубеж обороны перед Прагой. Колонна свернула с шоссе направо, в лес, окружающий загородную королевскую резиденцию в Вилянуве. Здесь мы остановились передохнуть и поужинать. Сумерки сгущались, откуда-то издалека доносились отзвуки артиллерийской перестрелки. На следующий день рота проходила через мое родное местечко. От шоссе было не более двухсот метров до моего дома. В голове сверлила мысль: как бы увидеть мать. Но это было невозможно. На марше я не мог отлучиться из роты. Быстро летели минуты, и вскоре родной дом остался далеко позади.

Миновали Кавенчин и Таргувек — поселки, теперь совсем слившиеся с кварталами Праги. Здесь уже были слышны пулеметные очереди и видны вспышки ракет над передним краем. Бойцы разместились в заброшенных строениях. Противник был совсем рядом. Остаток дня приводили в порядок снаряжение и чистили оружие. На следующее утро я очутился на переднем крае.

* * *

Я был рядовым 1-й роты 6-го пехотного полка 2-й пехотной дивизии имени Генрика Домбровского. Нашей ротой командовал молодой офицер хорунжий Стефаньский.

Перед нами находились строения и железнодорожные пути, ведущие из Праги в направлении станции Плуды. Едва рота заняла исходные позиции на окраине городского района Брудно — вдоль улиц Скрайной и Марывильской, как пришел приказ овладеть ночью участком местности, расположенным между железнодорожным полотном и Жераньским каналом. Я хорошо помнил эти места. До войны я часто прибегал сюда — навещал отца, который работал неподалеку в железнодорожных мастерских. Атака началась незадолго до полуночи. Под прикрытием темноты мы подползли к полотну железной дороги, откуда немцы вели огонь. Ночную темноту прорезали трассирующие пули и ракеты. Мы перебежали пути и, рассыпавшись цепью, стали продвигаться вперед. Противник обрушил на нас огонь со стороны канала.

На нашем пути оказалось поле с невысокими буграми. На нем под непрекращающимся огнем противника мы начали окапываться. Сначала лежа, а потом встав на колени, я, как и другие, долбил саперной лопаткой иссохшую землю. Спереди возникал бруствер. Работа шла медленно, руки ныли от усталости, пот заливал глаза. Однако нервное напряжение и страх придавали силы. Я думал только о том, чтобы случайно не приподнять голову и как можно быстрее укрыться от пуль в окопе. Командир взвода, переползая от одного солдата к другому, показывал, куда следует вести окоп, а солдаты бойко, не жалея сил, работали лопатками. К рассвету из одиночных окопов образовалась длинная траншея, по которой уже можно было передвигаться согнувшись. На следующий день мы углубили траншею и лишь потом приступили к оборудованию удобных стрелковых гнезд. Позже строили блиндажи.

Варшава продолжала полыхать. Ночью над городом кружили советские «кукурузники», сбрасывая повстанцам оружие и бомбя позиции гитлеровцев.

Питались мы раз в сутки. Каждую ночь двое солдат из нашего взвода попеременно ходили километра за два в тыл за едой. Они приносили ее в термосах и ведрах. Чаще всего это была ячменная каша, к сожалению, почти всегда холодная, нередко перемешанная с песком и пахнущая бензином. Хуже всего обстояло дело с водой. Ее постоянно не хватало.

Был уже конец сентября, и ночи становились все холоднее. Днем, как назло, лил дождь, и мокрая одежда липла к телу. В довершение ко всему негде было спать: укрытия залила вода.

Воды теперь было более чем достаточно, но только дождевой. Мы по-прежнему страдали от недостатка воды, пригодной для питья. Чтобы «организовать» регулярное снабжение, мы выкопали рядом с траншеей яму глубиной около метра и шириной сантиметров семьдесят. На дне ямы постоянно собиралась желто-зеленая жидкость. Каждый раз, зачерпнув котелками мутную воду, приходилось ждать, пока отстоится глина.

Как-то вечером я напросился идти за провиантом — так мне хотелось попить чистой воды. Пошли, как всегда, вдвоем. Я взял термосы, товарищ — ведро, и мы двинулись в тыл. Мой спутник шел впереди, так как уже бывал на кухне и знал, как туда добраться. Пригнувшись, стали пробираться к сортировочной горке железнодорожной станции. Там переждали, пока погаснет мертвенный свет ракеты и местность снова погрузится в темноту. Быстро перебрались на другую сторону насыпи. Короткими перебежками пересекли поле, которое немцы простреливали со стороны Плуд. Путь преградила нам линия окопов — в то время их было много отрыто в ближнем тылу. Скатились в окоп передохнуть.

Миновав еще несколько сот метров среди домов, мы оказались у полевой кухни в районе Базыльяньской улицы. Мгновенно проглотили свой ужин — наконец-то в горячем виде и, что самое главное, без скрипящего на зубах песка! С наслаждением выпили по кружке горячего кофе. Повара тем временем наполнили термосы и ведро супом. Хлеб и мешочек сахара мы завернули в одеяло, а махорку — в плащ-палатку. К этому добавилось еще по нескольку фляжек с водой, подвешенных к поясу. Газеты пришлось засунуть за пазуху. Туда же спрятали и письма. Я, наверное, мало чем отличался от тяжело навьюченного верблюда. По простреливаемому полю пришлось идти согнувшись, поскольку бросаться на землю с термосами было просто невозможно. Затекшие спины мы распрямили только в своей траншее.

Прежде всего раздали воду, письма и газеты, а потом суп из термоса. В ведро снова попало много песка, когда мы задели им за стенку траншеи. Пришлось ждать, пока песок осядет на дно.

Ночью вспыхнула ожесточенная перестрелка. Вечером саперы сделали проходы в минном поле перед нашей траншеей, и трое разведчиков отправились за «языком». Мы ждали их возвращения и поэтому некоторое время не освещали ракетами наше предполье. Через час в расположении гитлеровцев началась беспорядочная стрельба. В небо взвились осветительные ракеты. Это говорило о том, что наши разведчики обнаружены.

Вскоре мы увидели их. Пригнувшись, разведчики бежали к нашему переднему краю. Вслед им летели строчки трассирующих пуль. Тем самым немцы раскрывали свои позиции. Мы открыли по ним огонь, стараясь не попасть в своих. Разведчики вернулись, но, к сожалению, с пустыми руками.

* * *

Армейская газета «Звыченжимы» сообщила, что повстанцы в Варшаве капитулировали. Поднятое реакционными политиками восстание дорого обошлось нашей столице: погибло множество варшавян, а от города остались одни руины.

* * *

8 октября погиб ефрейтор Здислав Вольфграм, лучший снайпер нашей роты. Его отлично замаскированная позиция находилась на возвышенности слева от меня. Стрелял он редко, но зато после каждого его выстрела одним гитлеровцем становилось меньше. На прикладе своей винтовки с оптическим прицелом, который мы часто разглядывали с завистью, он делал зарубки после каждого удачного выстрела. По ним можно было сосчитать, сколько фашистов он отправил на тот свет, или, как он обычно говорил, «в лоно Авраама». Наш снайпер был терпеливым наблюдателем и часами мог ждать появления цели. После выстрела он немедленно менял позицию. Мы иногда помогали ему: поднимали на палке каску над бруствером, как будто неосторожный боец выглядывает из траншеи. Немцы открывали огонь, а снайпер находил для себя новые цели. Гитлеровцы вскоре поняли, что на этом участке действует опытный стрелок, и обратили на него особое внимание. Неосторожность — снайпер приподнял голову над бруствером — стоила ему жизни. Здислав в этот момент разговаривал с соседом. Прогремел выстрел — и пуля попала ему в голову.

* * *

После очередной перегруппировки я оказался на правом фланге взвода. Немцы на этом участке занимали позиции перед Жераньским каналом и даже южнее железнодорожной линии, идущей из Варшавы в Плуды.

Рядом со мной расположился подофицер по фамилии Кривонос, который, хотя и был родом из Сибири, хорошо говорил по-польски. Я начал оборудовать свою позицию и ближе знакомиться с новыми соседями. Справа неподалеку от меня устроил пулеметное гнездо ефрейтор Прыка. Он родился в Силезии и говорил на местном наречии, в котором я не понимал многих слов. Прыка рассказывал, что его принудительно мобилизовали в немецкую армию, и ему пришлось воевать на стороне фашистов. Под Сталинградом, как только подвернулся случай, он перешел на советскую сторону.

Ночью нам принесли только хлеб: одного из двух бойцов, которые пошли на кухню, убило на железнодорожном полотне. Пробитый пулями термос с супом так там и остался.

Днем стояла ясная безоблачная погода. Соседний батальон получил приказ отбросить немцев с противоположной стороны железнодорожной линии и местами вытеснить их за канал. На окопы врага обрушился град снарядов и мин, потом в атаку бросились пехотинцы. Гитлеровцы не выдержали и начали отступать. Некоторые из них побежали за железнодорожные пути мимо позиций нашей роты. Мы встретили их дружным огнем. В ходе схватки противник был отброшен на несколько сот метров назад и потерял выгодные позиции на возвышенности.

Стало темнеть, когда немцы, очевидно подтянув подкрепления, начали обстреливать нас из орудий и минометов. Небольшой осколок вонзился мне сзади в шею, несколькими миллиметрами выше воротника шинели. Стиснув от боли зубы, я сам вытащил его. Вскоре пришел санитар и забинтовал мне шею, так что я почти не мог пошевельнуть головой.

Ночью установилась относительная тишина. Только временами немцы освещали ничейную полосу ракетами и давали несколько пулеметных очередей. У меня сильно болела шея, лихорадило, мучила жажда. Я отправился к нашему «колодцу» и увидел, как был уничтожен немецкий грузовик с боеприпасами, который двигался по шоссе из Жерани в сторону Варшавы. Один из наших бойцов воспользовался моментом, когда машина выехала из-за домов на открытое пространство, и метко поразил цель из противотанкового ружья. Раздался взрыв, высоко взметнулось пламя, и от машины не осталось и следа.

На ужин мы получили консервы — питание явно улучшалось. Принесли и немного водки, но я отказался от своей порции, поскольку вообще не пил. Ночью саперы сделали проходы в наших минных полях. Командир отделения разъяснил нам нашу задачу. На рассвете мы должны были отбросить немцев за канал в направлении Плуд. Для каждого отделения в минном поле был сделан отдельный проход, обозначенный воткнутыми в землю колышками. Сразу за проходами отделение должно было развернуться в цепь и продвигаться вперед. До канала было недалеко, всего метров шестьсот, а до окопов противника — около трехсот метров.

Ночью, как и большинство моих товарищей, я не сомкнул глаз. Вычистил свой автомат, полностью зарядил диски, проверил гранаты. На всякий случай раздобыл одну противотанковую. Напряженно ждем сигнала — ракеты.

Светает. Внезапно начинает громыхать наша артиллерия. Град снарядов обрушивается на позиции немцев. Мы ждем. Но вот высоко над предпольем взвивается ракета, и мы быстро выскакиваем из окопов. Первая опасность — наши минные поля — остается позади. Рассыпавшись цепью, бежим вперед. Немцы открывают беспорядочный огонь. Взрывы немецких снарядов заглушают свист пуль. Бросаюсь на землю, ползу, смотрю, как ведут себя мои товарищи. Вскакиваю, делаю несколько прыжков вперед и снова падаю. И так повторяется много раз. После очередного прыжка лежу, прижавшись к земле. Глаза засыпает песок. Протерев их, вижу перед самым носом вспаханную пулеметной очередью землю. Спина покрывается холодным потом. В голове мелькает мысль: вот пригодилась бы сейчас стальная каска, которую я выбросил перед атакой. Поле, как назло, удивительно ровное: ни бугорка, ни рытвины. Стараюсь вжаться в землю, лежу неподвижно. Что-то будет дальше? Некоторые бойцы остались на поле навсегда. Слышны крики и стопы раненых. До немецких окопов остается всего несколько десятков метров. Ползу дальше. На всякий случай бросаю гранату: может быть, удастся уничтожить мины перед передним краем гитлеровцев.

Когда мы находились в десятке метров от цели нашей атаки, я увидел первых немцев. Даю по ним очередь из автомата, а затем швыряю гранату. Под руку попадает противотанковая. Оглушительный взрыв — и я бросаюсь вперед. Еще один прыжок — и мы в окопе. В некоторых стрелковых ячейках остались трупы фашистских солдат. Кое-кому из гитлеровцев удается скрыться на противоположной стороне канала. Во время атаки погибло несколько наших бойцов, в том числе и Кривонос. Прыка был ранен в руку.

* * *

12 октября. Утром меня ранило, а уже несколько часов спустя я лежу в медсанбате дивизии. Большой осколок снаряда попал в левое колено и теперь торчал в самой середине коленной чашечки. Один из бойцов наложил временную повязку, а потом меня отнесли туда, где мы получали питание. Там сестра сделала мне укол против столбняка, и санитарный автомобиль доставил меня в санбат, где врачи наложили повязку на ногу, а заодно и на шею. Теперь я лежал совершенно беспомощный, не мог шевельнуть ни ногой, ни головой.

В санбате меня навестила мать. Я увидел ее, когда она вошла и медленно двинулась между койками, вглядываясь в лица раненых. Она посмотрела и на меня, но прошла мимо. У меня ком подступил к горлу. Значит, я так изменился, что меня не узнает даже родная мать. Я поднял руку и позвал ее. Она заметила, что виски у меня поседели. Я утешал ее, что рана несерьезная, а от изменения цвета волос еще никто не умирал. Главное, что я остался жив.

Меня привезли в полевой подвижной госпиталь Советской Армии номер 616. Мы лежали в большом цехе какого-то промышленного предприятия, расположенного в лесу. В просторном помещении нас было, пожалуй, более двухсот раненых — советских и польских солдат. Некоторые были забинтованы с головы до ног и напоминали большие куклы. Койки были установлены рядами и сдвинуты по две. Между каждой парой — узкие проходы. Койки застелены белоснежным бельем.

У меня подскочила температура. Нога распухла и страшно болела. В соседнем помещении находилась операционная. Там делали и перевязки. Меня принесли на первую перевязку, когда на одном из столов молодому бойцу ампутировали ногу. Один из врачей посмотрел на меня и произнес: «Надо резать». Хотя он говорил по-русски, я понял смысл его слов и замотал головой: не соглашаюсь, мол. Ногу снова забинтовали, меня отнесли в палату. Эту ночь я не мог заснуть. Тогда мне шел восемнадцатый год, и я не представлял себе жизни без ноги.

Утром состоялся повторный осмотр с участием еще нескольких врачей. Я понимал не все из их разговора, однако обратил внимание на женщину-врача, которая говорила громче всех. Сидевший рядом со мной раненый, владевший русским языком, сказал мне, что она возражает против немедленной ампутации. Докторша повторяла, что следует подождать два-три дня и уже потом решать вопрос об операции.

Я готов был многое дать, чтобы не терять ногу. Чувствовал себя немного лучше, а при очередной перевязке заметил, что синева исчезла и кожа вокруг раны стала густого красного цвета. Докторша, которая возражала против ампутации, несколько раз приходила ко мне и спрашивала, как я себя чувствую. Впрочем, понять ее до конца я не мог: слабо знал русский язык. Ночью трудно было заснуть из-за стонов раненых. Время от времени кто-нибудь начинал кричать или звать медсестру. Утром с соседней койки унесли тело умершего бойца, а днем его место занял солдат, раненный в руку. Оказалось, что его ранило под Яблонной во время контратаки немцев.

Вскоре в госпиталь приехали товарищи из его части и привезли Крест Храбрых, которым его наградили за уничтожение немецкого танка. Раненый очень удивился и все никак не мог понять, о чем говорят приехавшие, так как не допускал, что подбил танк: он потерял сознание сразу после того, как бросил гранату.

* * *

После выписки из госпиталя меня направили в батальон выздоравливающих 1-й армии, поскольку рана еще не совсем зажила.

Перед отъездом я зашел к докторше и от всего сердца поблагодарил ее. Я вызубрил по-русски свою «речь», но, произнеся «Спасибо, вам, товарищ врач, за то, что я имею ногу и за то, что вы…», от волнения забыл, что же говорить дальше, и закончил уже по-польски. С уважением поцеловав руку докторше, я покинул госпиталь, провожаемый ее дружеской улыбкой.

Батальон выздоравливающих был расквартирован в поселке Свидер в домиках, разбросанных в засыпанном снегом лесу. До Вислы — до линии фронта — было около трех километров.

* * *

После полного выздоровления я был направлен в 3-й запасной пехотный полк, где должен был получить направление во фронтовую часть. Полк размещался в лесу около деревни Воля-Карчевска. Доложив о своем прибытии, я пошел вместе с новыми товарищами в землянку.

Зима стояла морозная, снежная. В нашей землянке постоянно топились две печурки — одна у входа, другая в глубине. Я пристроился у второй. По обе стороны от входа вдоль стен землянки были устроены нары, сбитые из досок и прикрытые кусками брезента. На них мы и спали, укрываясь шинелями.

Вместе с тремя бойцами я получил приказ охранять склад у варшавского шоссе. Жили мы в автоприцепе, который был снят с колес и установлен рядом с дорогой. Внутри прицепа с трудом помещались койки с матрацами, стол и железная печурка. С питанием особых хлопот не было: каждые несколько дней нам привозили провиант из части, да и со склада, который мы охраняли, также кое-что перепадало.

Старшим в нашей маленькой группе назначили капрала Бронека Семпа, цыгана. Гуменюк был родом с Тернопольщины, Петрек Вербилович — из-под Вильнюса. Все трое были старше меня.

Однажды ночью шоссе неподалеку от нас ожило. Двигалась крупная советская пехотная часть и большое количество артиллерии. На людях были белые маскировочные халаты. Видимо, проводилась крупная перегруппировка войск.

Началось на рассвете… Земля вздрагивала, а издалека доносились глухие отзвуки разрывов. На большой высоте на запад летели эскадрильи самолетов.

Через несколько часов до нас дошла весть, что советские войска на Висле перешли в наступление. В последующие дни линия фронта начала быстро передвигаться на запад. Это был пролог последнего этапа войны. Неумолимо приближался конец гитлеризма.

17 января перешла в наступление и наша 1-я армия. В январе удивительно быстро были освобождены Радом, Варшава, Кельце, Краков, Лодзь, Кутно, Влоцлавек, Гнезно, Иновроцлав и Быдгощ.

Все остальные дела отошли на второй план. Я лишь успевал записывать даты и названия освобождаемых городов.

Вскоре мы проходили через Варшаву. Столица была разрушена до основания, в центре города и в районе Воли развалины домов представляли собой одну каменную пустыню. Несмотря на то что после восстания прошло уже несколько месяцев, в воздухе еще чувствовался запах гари. Жителей в городе не было, а руины покрывал белый саван — снег. Все это потрясало до глубины души. Забыть увиденное тогда трудно…

* * *

Теперь я служил в минометной роте 2-го батальона 10-го пехотного полка. За двенадцать дней наша часть прошла более четырехсот километров, преодолевая стужу, метели и снежные заносы. Позади остались Прушкув, Анджеюв, Борухово, Яроново, Быдгощ — города, где мы делали привалы. В последний день января наш полк находился под Венцборком и Злотувом.

Как следовало из надписи на дорожном указателе, мы приближались к городку Ястрове. Внезапно нас обстреляли из орудий и пулеметов. В окрестных лесах оказалось много хорошо замаскированных опорных пунктов противника — укрытий, окопов и даже дотов. В условиях пересеченной лесистой местности подавлять их было очень трудно. На снегу наши фигуры были отчетливо видны: белых маскировочных халатов мы не имели.

Ястрове был освобожден. В течение двух дней мы вели бои за этот город, сначала в лесах южнее, а затем на его улицах. Немцы ожесточенно сопротивлялись, приходилось штурмовать один за другим опорные пункты. Мы помогали бойцам огнем своих минометов.

Труднее всего приходилось при оборудовании позиций. Для каждого миномета выкапывалась круглая яма глубиной около полуметра. Затем отдельные гнезда соединялись ходами сообщения. Иногда удавалось использовать естественные укрытия на местности или среди строений.

После взятия Ястрове удалось несколько часов отдохнуть. В тыл потянулись колонны пленных. Это были в основном старики или безусые юнцы, из которых гитлеровцы формировали так называемый фольксштурм, собирая последние резервы. Немцы, очевидно, не ожидали, что мы так быстро овладеем Ястрове: в тот день они еще сбрасывали с самолетов над городом продовольствие и оружие.

* * *

Мы вели упорные бои с противником на подступах к местечку Надажице, после которых обосновались в лесу неподалеку от этого городка. Местность оказалась болотистой, удобной для обороны. Немцы заблаговременно построили полосу укреплений с большим количеством скрытых огневых точек. Бойцы пробирались между деревьями, так как все просеки и лесные дороги находились под прицельным огнем пулеметов противника. Нам пришлось на руках переносить через реку Пила боеприпасы, снаряжение и даже повозки, поскольку мостов не было. Негде было высушить мокрую одежду. Все промерзли до костей, и, если бы не радостное возбуждение, вызванное боевыми успехами, наверняка не один оказался бы на больничной койке.

Немцы пытались контратаковать, когда мы переправлялись через реку, но были отброшены. Гитлеровцы, как правило, неожиданно открывали огонь из хорошо замаскированных опорных пунктов. Только после этого становилось ясно, где они расположены, и для нас, минометчиков, начиналась «работа».

Борьба шла беспрерывно, днем и ночью, буквально за каждый метр земли. Мы неуклонно двигались на запад.

Во время боев за Добжице, когда немцы бросились в контратаку, пришлось пережить особенно опасные моменты. Началось с того, что под напором противника наша пехота не выдержала и начала отступать. Контратакующие немцы, беспорядочно стреляя из автоматов, вплотную приблизились к позициям нашей роты, укрытым за завалами из спиленных деревьев. Противник был слишком близко, чтобы мы могли применить минометы. Возникло замешательство. Кое-кто из бойцов, испугавшись и оставив минометы, бросился бежать. Другие стреляли в гитлеровцев из винтовок.

Положение спас Павел Усик. Не обращая внимания на свист пуль, он бросился к миномету, молниеносно поднял почти вертикально ствол и опустил в него мину. Она разорвалась метрах в семидесяти от нас, в самой гуще атакующих немцев. Через мгновение на головы гитлеровцев посыпались десятки мин. Они буквально косили их ряды. Наши солдаты к этому времени пришли в себя. К минометам подбежали Вонсович, Нарушевич, Крушельницкий и другие. Теперь уже среди немцев началось замешательство. Фашисты залегли, а потом отступили, оставив в лесу много убитых и раненых.

По команде Усика мы бросились вперед и вместе с пехотинцами погнали противника. Добжице был взят после рукопашной схватки. Мы взяли в плен штаб немецкой части. В этих боях получил ранение командир нашей роты подпоручник Бронислав Дзень. За героизм при отражении немецкой контратаки Усик несколько дней спустя был награжден орденом Виртути Милитари.

* * *

И снова началось наступление. Идем все дальше и дальше, только на этот раз не на запад, а на юг. Получен приказ овладеть деревней Рудки, а затем расположенной рядом железнодорожной станцией.

При выполнении первой части приказа особых хлопот не было. Более трудная обстановка сложилась, когда мы приблизились к станции. Гитлеровцы, укрывшиеся за высокой насыпью, упорно оборонялись. Мы активно поддерживали пехоту, которая в сопровождении нескольких танков после ожесточенной схватки овладела станцией.

Пехота, заняв станцию, окопалась на южной окраине деревни, а мы установили минометы среди разрушенных домов. Время от времени местность освещали ракеты. Возникала перестрелка.

На рассвете мы пополнили боеприпасы, израсходованные почти полностью в предыдущих боях. Это оказалось кстати: еще до полудня гитлеровцы перешли в контратаку. Противнику пришлось преодолевать открытую местность, что ставило нас, оборонявшихся, в более благоприятные условия. И снова при отражении атаки наши минометы сыграли немаловажную роль. Через несколько часов немцы были отброшены.

Командир роты извлек из планшета план местности и поставил перед командирами взводов новые задачи. Я понял, что мы будем наступать в направлении населенного пункта Любно.

Атака началась к вечеру при нашей поддержке. Глубокой ночью под сильным огнем противника пришлось временно приостановить движение вперед и закрепиться на достигнутых позициях. Работа заняла остаток ночи.

На рассвете немецкие танки и пехота перешли в контратаку. Мы пристреляли наши минометы так, что в любой момент могли поставить огневую завесу на пути гитлеровцев. Издалека — с противоположного берега озера начали доноситься отзвуки усиливающейся схватки. Это наши соседи слева ударили по флангу контратакующих немцев. Противник залег и через некоторое время вынужден был отступить.

До Любно мы так и не дошли. Его освободили наши соседи. Там появились и советские бойцы, наступавшие с другого направления.

Мы снова двинулись на запад. Сопротивление немцев заметно ослабло. Из самых различных укрытий, домов и лесов мы извлекали перепуганных до смерти фашистов, которые, поднимая руки вверх, заявляли: «Гитлер капут».

В следующем освобожденном нами населенном пункте мы остановились на отдых. Это был небольшой городок Яблонково. Вскоре подтянулись обозы, и мы привели себя в порядок. Окопали минометы, выставили посты и с нетерпением ждали обеда, который готовился рядом в полевой кухне.

Начинало смеркаться, когда к нам приехал командир дивизии генерал Кеневич. Первый раз в жизни я видел генерала. Не верилось, что человек, занимающий столь высокий пост, может так запросто приехать к солдатам на передний край. Вся его охрана состояла из двух бойцов: автоматчика, который одновременно был и радистом, и водителя.

Еще несколько дней мы прочесывали окрестности, вылавливая солдат разгромленных частей противника.

* * *

1 марта по-прежнему было морозно. Весь день мы шли походным маршем. Несколько раз нашу колонну обстреляли. На следующее утро батальон вступил в котловину. Местность была пересеченной, очень удобной для обороны.

Впереди нас вела бой пехота. Пришлось остановиться. Поблизости находился населенный пункт Жабин. Солдаты-пехотинцы рассказывали, что он сильно укреплен и бой идет именно за него. Неоднократные попытки взять Жабин штурмом срывались из-за сильного огня противника.

Мы быстро оборудовали позиции для минометов и приготовились к ведению огня. Через полчаса услышали характерный грохот. Прячем носы в землю, точнее говоря, в снег. Бьют тяжелые немецкие шестиствольные минометы, которые мы прозвали «коровами».

Однако по-настоящему бой разгорелся только во второй половине дня после солидной артиллерийской подготовки, в которой и мы приняли участие, выпустив много мин.

Танки и пехота уже двинулись в атаку, когда мы заняли новые позиции на опушке леса. Немцы вели убийственный огонь из заранее подготовленных огневых точек, одна из которых находилась на холме справа от нас. Туда мы и обрушили огонь наших минометов. Здесь я проверил на практике приобретенные навыки в стрельбе из миномета. После нескольких точных выстрелов огневая точка на холме умолкла, и мы перенесли огонь на другие цели.

На поле царила страшная неразбериха. Часть пехотинцев залегла, кругом лежали убитые и раненые, а один из наших танков заволокло клубами дыма. Бойцы, атаковавшие на правом фланге, уже вели бой у первых строений. В более трудном положении оказались наши подразделения на левом фланге, поэтому мы перенесли туда огонь наших минометов. Очередная атака принесла успех, и наши бойцы ворвались на окраину Жабина.

Следующую позицию мы оборудовали в кюветах шоссе поблизости от Вежхово.

Немцы по-прежнему вели сильный пулеметный огонь, но и наши не оставались в долгу. Мы снова сменили позиции. Один за другим, с интервалом в несколько метров, согнувшись под огнем, продвигаемся вперед. Под деревом вижу шинель, отличавшуюся по цвету от всех остальных в нашем батальоне. Я сразу догадался, кто лежал под деревом, но, чтобы не было сомнений, подполз еще ближе. Да, это был Вербилович. Он лежал раскинув руки, на груди запеклись темные пятна крови. Он был мертв.

3 марта мы начали атаку вскоре после полуночи. Ожесточенный бой продолжался до рассвета. Утром была занята деревня Жабинек. Перед ней самое большее в километре от места, где погиб Петрек Вербилович, я наткнулся на тело второго из нашей тройки, охранявшей склад под Волей-Карчевской. Мариан Гуменюк лежал у своего станкового пулемета. Оба погибли недалеко друг от друга.

После боя хоронили убитых. Тела танкистов, прежде чем опустить в могилу, провезли перед нашим строем. Такой был в то время обычай. Пехотинцев хоронили поскромнее, хотя над могилами и тех и других гремели прощальные залпы.

В полдень двинулись дальше. Направление — на северо-запад. Вдали показались силуэты домов какого-то крупного населенного пункта. Приближаясь к нему, мы думали, что сейчас снова придется штурмовать укрепленные позиции гитлеровцев. Однако на этот раз обошлось без боя. Город — это был Злоценец — освободила часть, двигавшаяся по соседству. Выстрелы противника встретили нас уже за городом. Пехотные роты, как и всегда, рассыпались по полю, а мы развернулись за пехотой, укрывшись от огня гитлеровцев в складках местности.

Было уже за полночь, когда связной командира роты Янек привел пленного немецкого солдата из деревни, еще занятой гитлеровцами. Из показаний пленного следовало, что гитлеровцы в полной растерянности и не знают, где свои, а где мы и русские. Немец слышал, что вскоре к ним должны подойти подкрепления, но откуда — точно не знал. Выяснив все необходимые данные, командир роты отправил пленного в штаб, а Янек рассказал нам, как все это произошло.

С разрешения командира роты Янек в одиночку отправился в деревню, занятую немцами. Перед этим он предупредил наших пехотинцев, чтобы при его возвращении они не приняли его за фрица и не обстреляли. Опасения его были обоснованными: он переоделся в немецкое обмундирование. Янек подполз к деревне и, не замеченный немцами, вошел в один из дворов. Там у колодца стояло трое солдат. Они наполняли фляжки. Он пристроился за ними. Когда у колодца остался один немец, Янек перешел к решительным действиям. Увидев перед носом ствол пистолета, растерявшийся гитлеровец позволил без шума вывести себя из деревни. Так у нас появился «язык», а связной прославился в роте и далеко за ее пределами.

Около полудня на деревню, где закрепились фашисты, посыпался град снарядов — это вступила в дело полковая артиллерия. Потом затрещали пулеметы. Полетели мины из наших минометов, бросилась в атаку пехота.

Не прошло и часа с момента начала нашего наступления, а мы уже овладели деревней Женсница, которую немцы обороняли с таким упорством. На дороге и на полях осталось несколько убитых наших бойцов.

В середине ночи мы двинулись дальше. По льду перешли замерзшую реку. Впереди шел бой за окраину горящего городка. Утром мы вступили в него. Это был Дравско-Поморске. Улицы и площади городка были забиты военной техникой, брошенной поспешно удиравшими гитлеровцами. Баки оставленных автомашин были пусты, у орудий не было снарядов. Кругом догорали дома, кое-где лежали трупы солдат. Когда к вечеру мы выходили из города, солнце было за нашими спинами, батальон шел на север.

* * *

Вечером, в нескольких километрах от Дравско погиб капитан Юмашев. Он ехал верхом впереди колонны. Пуля спрятавшегося за деревьями снайпера угодила ему в голову. Капитан умер сразу. Это была уже не первая засада на дороге через лес в районе местечка Зараньско.

Последующие дни мы продолжали свой марш, время от времени прерываемый стычками с противником.

* * *

Как-то ночью я попал в караул с Мрузом, которого солдаты уважительно называли паном подхорунжим, хотя он был всего ефрейтором. Пост находился возле вместительного крестьянского дома, где наша рота расположилась на отдых. Сменившись, мы поспешили под теплую крышу. Там, однако, было ужасно тесно. Решили устроиться на ночлег в огромном сарае, что стоял рядом с домом. При мерцающем свете спички мы разглядели, что сарай по самую крышу набит снопами соломы и сеном.

Темнота и жуткая тишина, царившие в огромном помещении сарая, не располагали к отдыху. Я решил вернуться в дом. Мруз, однако, остался, заявив, что в сарае ему будет лучше. Не успел я прилечь, как в дверях появился белый как полотно Мруз. В руках ефрейтор держал немецкий ручной пулемет со свисающей пулеметной лентой. Мруз был так напуган, что не мог выдавить из себя ни слова. Придя немного в себя, он рассказал, что, когда устраивался в сене, наткнулся на вооруженного человека.

Мы разбудили нескольких бойцов и пошли в сарай. Двое вошли внутрь, а остальные притаились у открытых дверей, держа оружие наготове.

В сарае, спрятавшись под сеном, лежал перепуганный пожилой усатый немец в форме фольксштурмовца. Мы привели его в дом и начали допрашивать. Немец объяснил, что копал поблизости окопы и спрятался в сарай на ночь. Пленный твердил, что больше там никого нет. Мы ему не поверили и еще дважды обшарили сарай. При первом осмотре вытащили шестерых, а при втором — еще двух немцев.

Рассветало, когда мы приготовились к выступлению. Уже стоя в строю, я бросил последний взгляд на широко раскрытые двери сарая, ставшего местом ночного приключения. Мне показалось, что внутри кто-то шевелится. Я даже протер глаза, думая, что мне это привиделось. Но из сарая на самом деле вышел еще один немецкий солдат. Он приблизился к нам и заявил, что был последним из десятки, которая укрылась на ночь в сарае, и не знал, что ему делать, после того как его приятелей обнаружили. Этому вояке было не более пятнадцати лет. Мальчишка был очень доволен, что присоединился к землякам. Вместе с ними он потом нес наши минометы.

* * *

Рота приближалась к линии фронта. В населенном пункте Плоты, забитом войсками, мы остановились на короткий отдых. Через несколько часов в город прибыла колонна грузовиков, на которых нас перебросили на новый участок.

* * *

Вскоре мы оказались на окраине балтийского порта Колобжег. Над городом поднимались клубы дыма. Цепочкой пробираемся по кювету. По другой стороне шоссе тоже по кювету, но в обратном направлении шли советские солдаты, которых мы сменяли.

Наступила ночь, когда пехотинцы нашего батальона бросились в атаку. Мы двинулись за ними. Немцы освещали передний край ракетами и вели огонь из пулеметов и счетверенных зенитных установок. Массированный огонь противника затруднял продвижение. На открытом пространстве атака захлебнулась, бойцы залегли. Мы обосновались со своими минометами около казарм.

Командира нашей роты вызвали в штаб полка, и поручник взял меня с собой. Через несколько минут мы уже стояли в большой комнате, где кроме полковника Потаповича находилось еще несколько офицеров и солдат из штабной охраны.

Командир полка склонился над картой. То и дело входили и выходили офицеры и связные. Беспрерывно поступали донесения, отдавались новые приказы. Полковник сердился, что батальоны топчутся на месте. Их командиры объясняли причины задержки…

В помещение внесли на носилках раненого капрала — командира разведывательной группы. При тусклом свете керосиновой лампы я увидел залитые кровью носилки и мертвенно бледное лицо раненого. Ему поспешно расстегнули форму, чтобы наложить повязку.

Над капралом склонился командир полка. Разведчик прерывающимся шепотом докладывал о выполнении задания, на освещенной карманным фонариком карте показывал слабеющей рукой места, откуда противник вел огонь. Не успев закончить доклад, капрал потерял сознание. Командир приказал немедленно отвезти его в санбат и срочно оказать медицинскую помощь. Затем полковник поговорил с двумя солдатами, которые вместе с капралом были в разведке, и начал отдавать приказы командирам подразделений.

Поручник приказал мне немедленно возвращаться в роту, чтобы передать его заместителю распоряжение о подготовке минометов к бою, а заодно проверить, поддерживается ли телефонная связь с командиром батальона. Я повторил приказ и бегом бросился выполнять его.

Вскоре мы возобновили атаку. Стрелковые роты под сильным огнем противника подошли к противотанковому рву и железнодорожной насыпи слева от нас и там залегли. По другую сторону железнодорожных путей немцы обороняли какой-то важный объект. Прямо перед нами простиралось обширное поле, которое насквозь простреливалось противником.

Сигнала к атаке мы ждали в напряженном молчании. Он прозвучал на рассвете, когда было еще совсем темно. Его предварил гром нашей артиллерии. К снарядам мы добавили мины, чтобы фашистам было «веселее». Когда взрывы снарядов закрыли вражеские позиции, пехота бросилась вперед.

Часть 2-го батальона наступала через поле, а остальные бойцы двинулись через насыпь к строениям за железнодорожной линией. Упорные схватки продолжались до утра, причем стрелковые роты значительно продвинулись в направлении города.

Уличные бои были особенно трудными, так как немцы превратили каждый дом в крепость. Каждое строение приходилось брать штурмом, часто в рукопашном бою. При этом удобнее всего было драться личным оружием — автоматами и гранатами. Впрочем, и наша «малая артиллерия» сыграла в уличных боях существенную роль. Она была незаменима при нанесении ударов через стены, правда при условии, если противник находился от нас на дистанции, позволяющей вести действенный огонь. Часть минометчиков вела бой вместе с пехотинцами, используя личное оружие; у минометов остались лишь те номера расчетов, без которых нельзя было вести огонь для поддержки пехоты.

Положение атакующих было чрезвычайно сложным. Часто бойцы не знали, где свои, а где враг. Случалось так, что в первом этаже находились наши бойцы, а в верхних еще оборонялись немцы, или наоборот: верхние этажи были уже очищены, а гитлеровцы скрывались в подвалах. Нередко в спину бойцам, прорвавшимся по какой-нибудь улице, стреляли фашисты, которые остались в закоулках уже взятых штурмом домов.

Однако постепенно под нашим напором гитлеровцы отступали к центру города. Очередную позицию для минометов мы разместили рядом с полотном железной дороги среди разрушенных зданий, откуда было удобно поддерживать огнем следующую атаку пехоты. Мы окопались и, оставив у минометов лишь необходимое число бойцов, приняли участие в очищении окрестных домов от немцев.

Телефонисты протянули провод от командного пункта батальона в нашу роту. Установив двустороннюю связь с командиром батальона, мы были готовы к дальнейшим действиям. Укрытием от артиллерийского обстрела нам служили солидные подвалы бюргерских домов. Некоторые из них оказались надежными убежищами.

Начиналась весна. В среду 14 марта с утра землю окутал густой туман, а воздух был насыщен влагой.

За сутки боев за город мы израсходовали почти весь запас мин, а новых боеприпасов почему-то не подвозили. Не было и полевых кухонь, поэтому после вынужденного продолжительного поста ребята решили поискать продовольствие в домах.

Командир роты снова приказал мне сопровождать его. На этот раз мы пошли на наблюдательный пункт. Приходилось пригнувшись перебегать открытые места между строениями, простреливаемые противником. Добрались до железнодорожного переезда. Перебежать на другую сторону оказалось трудно: немцы, укрывшись в вагонах в нескольких сотнях метров от нас, вели сильный огонь из пулеметов.

Переждав несколько минут, мы пришли к выводу, что удобнее всего преодолеть опасное место в два приема: бросок до будки между путями, короткий отдых под прикрытием ее кирпичных стен, затем бросок на другую сторону насыпи.

Я бежал первым. В ушах — свист пуль. Вот и спасительные стеньг будки. Оборачиваюсь: где же командир? Но не проходит и нескольких секунд, как он оказывается рядом со мной. Повторяем этот маневр еще раз и, уже лежа в выемке по другую сторону путей под высокими тополями, стараемся отдышаться. Вся операция занимает не многим более десяти секунд.

В таком же быстром темпе бежим к огромному зданию, на фасаде которого черными буквами готической вязью написано «Кольберг». Это было паровозное депо железнодорожного узла Колобжег.

В здании депо под защитой толстых стен можно было чувствовать себя в полной безопасности. Кроме того, мы были среди своих.

В депо стояло множество паровозов, под которыми в смотровых ямах командиры подразделений устроили надежные укрытия. В одной из ям мы нашли хорунжего Шульца с телефонистом, поддерживавших связь с нашей ротой. После того как мы появились, хорунжий вернулся к минометчикам.

Командир роты передал по телефону команду открыть огонь, убедился в точности огня, а затем, оставив меня у аппарата, направился к командиру батальона. Наша рота имела позывной «Ветер», а наблюдательный пункт в депо вызывался позывным «Карабин».

В тот момент, когда я разглядывал через окно передний край обороны немцев, застучали пулеметы гитлеровцев. Пули впивались в оштукатуренные стены депо, а некоторые, со свистом влетая в окна, дырявили бока стоящих внутри паровозов.

Слева от нас веером расходились железнодорожные пути, на которых застыли эшелоны. Часть из них была в наших руках, часть — у немцев. Рядом с депо прямо между рельсами был установлен наш станковый пулемет.

Вскоре командир послал меня обратно в роту с новым приказом. Как и раньше, я совершил прыжок к знакомой будке. Теперь рядом с ней стояло 76-мм орудие, которое вело по гитлеровцам огонь прямой наводкой. Я удивился, как это артиллеристам удалось втащить на высокую насыпь тяжелое орудие, да еще за такое короткое время и под непрерывным огнем противника. Ведь когда мы направились с командиром в депо, артиллеристов у будки еще не было.

В будке расположилось несколько бойцов. Один из них, подофицер, в бинокль осматривал местность и указывал артиллеристам цели. Некоторые солдаты, как и я, выжидали удобного момента, чтобы перебежать пути в ту или другую сторону.

За щитком толщиною не менее сантиметра укрывались двое артиллеристов. Один из них наводил орудие в направлении очередной цели, причем не с помощью обычного прицела, а прямо через открытый ствол. Второй держал наготове снаряд, выжидая, пока его товарищ завершит наводку.

Артиллерист, приникший к стволу, поднял голову и, улыбаясь, подмигнул мне.

— Ну как, весело? — бросил он. — Смотри, сейчас долбанем по немецкому пулемету. Я уже знаю, где он. Вон там, в белом доме на возвышенности, в окне третьего этажа.

Грохнул выстрел, и в бинокль я ясно увидел, как в доме, на который показывал артиллерист, сначала вспыхнуло пламя, а затем взвилось облако дыма и пыли. Когда пыль осела, на месте окна зияла огромная дыра.

Но вот и у нашей будки разорвался снаряд. Я присел, когда вокруг засвистели осколки. Выпрямившись, увидел, что наблюдавший вместе со мной результаты выстрела подофицер стоит без фуражки. Она лежала на полу будки, разрезанная точно посередине осколком немецкого снаряда. Голова владельца фуражки чудом осталась целой, осколок задел лишь буйную чуприну. Дрожащей рукой он потрогал голову и, очухавшись, приказал «собирать манатки». Было очевидно, что немцы не оставят в покое обнаруженное орудие.

Пулемет противника был уничтожен, и я мог спокойно перебраться на другую сторону насыпи.

В роте царило веселое настроение: удалось раздобыть солидный запас мин. Наши минометчики совсем уже загоревали в ожидании застрявших где-то позади обозников. И тут полковая разведка обнаружила в одном немецком эшелоне целых два вагона мин, подходящих к нашим минометам. Они были ярко-вишневого цвета. Как только известие об этом дошло до нашей роты, несколько бойцов отправились в указанное место и перекатили вагоны к нашим позициям.

Разницу в калибре (у трофейных мин он был на один миллиметр меньше) мог возместит, как разъяснили «специалисты», дополнительный заряд. Наши ребята так усердно проверяли это предположение на практике, что вскоре от раскаленных стволов минометов можно было прикуривать.

В ночь на 15 марта ничего особенного не произошло. Меня посадили дежурить у телефона в яме под паровозом. После четырех бессонных ночей я здорово устал.

На рассвете я пошел в правое крыло депо. Меня послал туда поручник с заданием определить расстояние от наших позиций до расположения противника. Эти данные требовались для корректировки минометного огня. Рядом с депо окопались наши пехотинцы, а метров через сто пятьдесят обосновались немцы. Гитлеровцы оборонялись в сожженных и частично разрушенных домах. Часть их огневых точек была на открытой местности.

Как и накануне, к утру опустился туман, ограничивший видимость. Огневые точки противника можно было обнаружить только по вспышкам огня. Днем раньше бойцы заметили, что особенно активно немцы вели огонь из танка, закопанного в землю совсем недалеко от нас — не далее чем в ста пятидесяти метрах. Немцы обстреливали наши позиции из пулемета: снаряды к пушке, по-видимому, уже кончились. Танк не давал покоя одному из наших солдат. Он решил уничтожить его с помощью трофейного панцерфауста. С этой целью под прикрытием тумана, мешавшего немцам вести наблюдение, он пополз по ничейной земле. Я присоединился к нему, и уже вместе мы укрылись за стволом дерева, готовя оружие к выстрелу. Пока мы возились с прицелом, немцы обнаружили нас. Прогремела очередь, и мой спутник свалился замертво. Пуля пробила ему голову. Все произошло так быстро, что я не знал, что делать.

Сначала я думал незаметно уползти обратно, но потом решил: надо попробовать осуществить замысел убитого бойца. Вот тут-то и пригодились практические занятия по обращению с панцерфаустом. Я прицелился, задержал дыхание и нажал красную кнопку. Труба оглушительно рявкнула, за снарядом потянулся длинный хвост сгоревших газов, и через мгновение в том месте, где виднелась башня танка, грохнул взрыв.

Надо мной засвистели немецкие пули. Я притаился за стволом. Переждав несколько минут, вернулся в депо. А под деревом осталось тело незнакомого мне солдата…

Командир роты, находившийся у телефона, решил, что со мной что-то случилось во время моей получасовой отлучки. Я доложил поручнику точное расстояние до позиций гитлеровцев, а о танке умолчал, боясь, что он отругает меня за самовольную вылазку на ничейную землю.

Утром к депо подошли наши самоходки, которым предстояло поддерживать атаку пехоты. Я продолжал сидеть или под паровозом у телефона, или у окна депо, наблюдая за передним краем противника. В нескольких метрах от меня находился наблюдательный пункт командира полка. Телефонисты рассказали мне, что полковник Потапович все время в движении и неизвестно, когда он отдыхает.

Около полудня туман рассеялся. В небе появились советские штурмовики, которые сбросили несколько бомб и обстреляли немцев из пушек и пулеметов. Через мегафоны немцам предложили сдаться. Через некоторое время среди бойцов распространилась весть, что гитлеровцы решили капитулировать. Огонь с обеих сторон прекратился. Однако тишина оказалась кратковременной. Во второй половине дня на депо обрушились снаряды немецкой тяжелой артиллерии. С грохотом рухнули своды и крыша огромного здания. Я находился под паровозом, когда это произошло. В яму, где мы сидели, между колесами паровоза посыпались обломки. Несколько солдат погибло, некоторые были ранены.

После этого неожиданного огневого налета, который был совершен, по всей видимости, немецкими кораблями, стоявшими на рейде Колобжега, фашисты бросились в контратаку. Наши бойцы открыли огонь из всех стволов. Несмотря на это, гитлеровцы приближались, стреляя на ходу из автоматов.

Я безуспешно повторял в телефонную трубку «Ветер», «Ветер», вызывая нашу роту. Очевидно, линия где-то была оборвана. К нам подбежал командир полка и потребовал, чтобы минометы открыли, огонь. Я доложил полковнику, что связи с ротой нет. Командир приказал немедленно устранить повреждение и восстановить связь с минометчиками.

Обязанность проверки линии всегда лежала на обеих сторонах, пользовавшихся ею, поэтому и мы и рота должны были немедленно выслать телефонистов на линию, чтобы, проверяя ее сразу с двух сторон, быстрее установить место обрыва провода и восстановить связь. Один из двух наших телефонистов побежал проверять свой участок линии.

Стрельба усиливалась. Оставив у телефона второго связиста, я устроился со своим автоматом у окна. Немцы продолжали атаковать. Я выпустил несколько очередей. Телефон по-прежнему молчал, и это не давало мне покоя.

Я подошел к телефону и, убедившись, что связи с ротой все еще нет, решил пойти проверить линию. Взял у телефониста кусачки и побежал. Наш красный кабель отличался по цвету от остальных проводов и был хорошо виден на земле. Это облегчало мою задачу. Выбравшись из депо, я взял провод в руку и побежал в сторону насыпи, куда уходила телефонная линия.

Неподалеку от железнодорожного переезда, на мощенной брусчаткой дороге я наткнулся на труп телефониста. Рука его сжимала красный провод. Кругом рвались снаряды. Со свистом разлетались осколки.

У самого полотна линия обрывалась. Оборванный конец я нашел в канаве. Я выбежал на пути и увидел за рельсами второй конец красного провода. Мгновение — и оба конца были в моей руке. Зубами оголив провод, я уже соединял его, когда в нескольких метрах от меня разорвался вражеский снаряд. И снова мне очень повезло: ни одной царапины! Только на время я оглох. Кругом продолжали рваться снаряды. Я видел, как взлетали вверх фонтаны песка, камни и щебень, но ничего не слышал.

Когда я вернулся на наблюдательный пункт в депо, наши минометы уже стреляли. Немцы были отброшены, а вслед за отступающим противником уже двигались наши пехотинцы, поддерживаемые самоходными орудиями. В ходе боя нам удалось занять еще несколько домов. Через некоторое время перестрелка прекратилась. Мы подобрали тела убитых, перевязали раненых. Их оказалось много. Чтобы восполнить потери, командир полка приказал прислать на передовую бойцов из вспомогательных подразделений: возниц, поваров, писарей. Помещение, где располагался перевязочный пункт, завалило. Под обломками крыши погибло более десяти солдат. В живых остался лишь врач-поручник, который в этот момент спал под тяжелым дубовым столом.

В ночь на 16 марта была обычная перестрелка. В депо формировались штурмовые группы из автоматчиков, саперов и огнеметчиков. Этим группам назавтра предстояло продолжать наступление.

Утром, после пятой подряд бессонной ночи, я вернулся в роту на заслуженный отдых. Дорогой заметил, что от будки, сослужившей нам такую хорошую службу, остались одни развалины. В роте все было в порядке.

Запас трофейных мин после вчерашнего боя заметно сократился.

Поспать удалось всего два часа. Мне дали новое задание: корректировать огонь минометов, которые должны были уничтожить сильный опорный пункт противника на северной стороне трека. Я сразу отправился на передний край в сопровождении телефониста, тянувшего за собой кабель для связи с ротой. Мы добрались до трека и, укрываясь за построенными на дорожке препятствиями, стали осторожно пробираться вперед. Вскоре телефонист устроился под одной из насыпей, связался с ротой, а я пополз дальше.

У северной части трека возвышался белый дом. В бинокль мне удалось разглядеть, что в окне верхнего этажа видны вспышки пламени, вырывающиеся из пулеметного ствола. Именно эту цель я и должен был обнаружить. Чтобы окончательно убедиться, что это она, я еще некоторое время наблюдал, как гитлеровцы посылали оттуда длинные очереди, после чего начал определять расстояние от дома до моего телефониста. Как далеко от него до роты — нам было известно: на кабеле через каждые сто метров были прикреплены метки из изолент.

Прикинув, что телефониста отделяет от пулемета не более двухсот метров, я решил определить точное направление огня минометов. Поднял бинокль и начал осматриваться. Потом вдруг почувствовал удар в правый бок. Меня сразу бросило в жар. Я сполз в оказавшуюся рядом воронку. Вынув из кармана зеркало, стал разглядывать свое лицо: на щеках — красные пятна, на лбу — крупные капли пота. Поднявшись, я вернулся к телефонисту. Окружающее перестало интересовать меня. Я только повторял громким голосом: «Двести метров, двести метров…» Когда я передавал данные в роту, телефонист заметил, что шинель на правом боку у меня пробита. Спереди — входное отверстие от пули, сзади вырван большой кусок сукна.

После меня взял трубку телефонист, доложивший, где мы находимся и что я ранен. Не прошло и двадцати минут, как к нам подползли двое — подофицер, который должен был заменить меня, и солдат, которому предстояло помочь мне вернуться в роту. Я чувствовал, что бок у меня деревенеет, а в сапоге скапливается кровь. Пуля пробила также бумажник с документами.

В роте мне сделали перевязку и вместе с двумя ранеными отправили в медсанбат на подводе, заботливо устланной соломой.

Прямо с подводы меня перенесли на операционный стол. Под наркозом зашили рану. Как оказалось, я был свален разрывной пулей, а рана на спине была шестнадцать сантиметров длиной и около восьми сантиметров шириной.

В санбате я пролежал до следующего дня, а потом на грузовиках нас перевезли в полевой госпиталь в город Валч. Перед отправлением из медпункта дивизии я встретил своего командира батальона советского офицера Ефимова, которого положили рядом со мной. Он был тяжело ранен, совсем не мог двигаться, но меня узнал.

Со стороны Колобжега до нас доносились звуки стрельбы и характерный гром «катюш».

Уже в госпитале я узнал от одного сапера, раненного в спину осколком гранаты, что мой бывший командир роты из 6-го пехотного полка хорунжий Стефаньский погиб в боях за Колобжег. Этим городом наши войска овладели 18 марта.

Во вторник, 17 апреля, до нас дошла весть, что накануне Советская Армия, а вместе с ней и польские дивизии с берегов Одера и Нейсе двинулись в решающее наступление на Берлин. Начало этого наступления означало, что окончательный разгром фашизма близок.

Майор запаса Каэтан Собович. От Оки до Эльбы

Февраль 1944 года. Рожище — небольшой городок на Волыни. На несколько дней его освободили советские войска. Потом снова пришли немцы. В конце концов фронт стабилизировался по берегам реки Стырь, а в городе пошла прежняя неинтересная жизнь, если не принимать во внимание систематические обстрелы и обычные фронтовые порядки. Предусмотрительные жители предпочитали сидеть в подвалах, а более ловкие прибегали к всевозможным хитростям, чтобы не попасть в руки гитлеровских жандармов, выселявших жителей из города.

Дом, в котором мы жили, занимали немцы. Однажды во двор въехала танкетка. На броне ее лежали два трупа гитлеровцев. Немцы из нашего дома погрузили на танкетку несколько ящиков, сели сами и уехали. Нам это не показалось чем-то необычным: просто выполняют какой-то приказ. Тем большим было наше удивление, когда минут через тридцать мы увидели, что по улице идут трое советских бойцов с автоматами.

Началась новая жизнь. Из подполья вышли местные коммунисты, в том числе и наш хороший знакомый Василий Бега, вернулись партизаны, возникли первые органы власти. Развернул работу и районный военный комиссариат. Через две недели начали призывать в армию первых поляков. Следует подчеркнуть, что трудностей при призыве не было — бороться с гитлеровцами шли все. Единичные случаи уклонения от призыва быстро ликвидировались самими поляками.

В годы оккупации я состоял в отряде Армии Крайовой, однако в регулярную армию мог пойти только добровольцем, так как два месяца назад мне исполнилось всего семнадцать лет. В военкомате, куда я отправился вскоре после освобождения, меня принял офицер. Узнав мой возраст, он все же не отказал в моей просьбе. Посоветовал сделать запас еды на три дня, предупредил, чтобы я не выезжал из города и ждал вызова.

Потянулись дни ожидания. Во второй половине марта нас известили, что на следующее утро объявлен сбор на площади перед военкоматом. Прощаться мне было не с кем. Почти всех своих знакомых я увидел в строю на площади. Несколько напутственных слов — и в направлении Киверцы шагом марш!

* * *

В Киверцах нас погрузили в вагоны, и вечером эшелон тронулся в Ровно. Всю дорогу мы пели польские патриотические и солдатские песни.

В Ровно — короткая остановка. Нас остригли и сводили в баню. Через несколько дней мы поехали дальше, в глубь территории Советского Союза, через Шепетовку и Киев. На станцию Дарница мы прибыли вскоре после налета гитлеровской авиации, во время отражения которого прославились зенитчики 1-й Польской армии. Наш путь завершился в Сумах.

«Купцы». Так называли в те времена офицеров, проводивших отбор в различные рода войск и училища. Сам я попеременно становился солдатом нескольких специальностей и кандидатом в несколько офицерских школ. Сначала меня посылали радистом в танковые войска, через несколько дней внесли в список курсантов военно-политического офицерского училища, затем мне предстояло стать пехотинцем и так далее.

Через некоторое время мы получили военную форму. Я с нетерпением ждал этого момента. Полушубок я продал еще в Киеве, пиджак — в Сумах и поэтому в ожидании обмундирования в прохладные весенние дни ходил в одном тонком свитере. Новобранцы бросились доставать стальную проволоку, чтобы растянуть верх конфедератки. Это оказалось делом весьма трудным. Фуражка с четырьмя жесткими углами была верхом щегольства в польском военном городке. Наши ребята совершали чудеса, чтобы раздобыть проволоку. Пощеголять в новеньких мундирах в Сумах нам удалось недолго. Среди мобилизованных и добровольцев в конце концов отобрали людей с образованием для направления в офицерское училище. Я оказался среди кандидатов в училище, которые со дня на день ждали отправления в Рязань.

Картина Сум тех трудных лет будет неполной, если не вспомнить о лепешках. Пекли их тогда из картошки с ржаной мукой. Торговки на базаре всегда держали их в двух корзинах. В одной были обычные, по пять рублей штука, а в другой внешне похожие, но с луковой начинкой, эти стоили вдвое дороже.

* * *

В конце апреля мы прибыли в Рязань. Сначала, как и обычно, баня и карантин. После карантина — экзамены, чтобы окончательно определить специальность. Экзаменовал нас поручник (ныне генерал) Чубрыт-Борковский. Попал я в 4-й взвод 3-й батареи. Командовал батареей советский лейтенант Еремин. Надев польскую форму, он стал подпоручником.

Прежде чем начать учебные занятия, мы выполняли различные хозяйственные работы, нередко нас посылали чистить орудия в артиллерийском парке. Это позволяло нам ознакомиться с современной боевой техникой. Однажды во время чистки к нам подошел невысокого роста коренастый генерал (как мы потом узнали — Пултужицкий). Еремин подал команду «Смирно!» и лихо — разумеется, по-русски — доложил генералу, чем мы занимаемся. В ответ он (и не только он) услышал:

— Вы служите, подпоручник, в польской армии, поэтому нужно научиться говорить по-польски.

— Есть, товарищ генерал! — ответил снова по-русски Еремин.

* * *

В первые недели учебы голова буквально пухнет от массы новых сведений. Материала так много, что не хватает времени во всем разобраться. Нужно запомнить массу незнакомых терминов, да еще на русском языке. Такие вещи, как уставы, свойства взрывчатых веществ и тому подобное, я заучивал наизусть.

День был заполнен до предела. Подъем в 5.00. Занятия с 7.00 до 14.00. С 14.00 до 15.00 — обед. После обеда до 16.00 — мертвый час. Затем занятия — главным образом в поле. Ужин, чистка оружия, самоподготовка, личное время, вечерняя прогулка, поверка и, наконец, отбой.

Со временем привыкаем к такому распорядку дня. Во многом помогла нам именно предельная загрузка: времени на раздумья не оставалось. Впрочем, почта уже действовала нормально. Мы получали письма из дому, писали сами, и от этого на душе стало спокойнее.

В увольнение мы ходили редко. В городе знакомых у нас не было, и поэтому каждую свободную минуту мы посвящали учебе. С городом знакомились во время прогулок. У нас в училище было принято перед сном выводить батареи строем на прогулку. Со временем мы полюбили эти прогулки. Маршрут пролегал через площадь Ленина. У памятника мы поворачивали и возвращались в казармы. Прогулка длилась обычно около получаса. Не знаю, кому она доставляла больше удовольствия — курсантам или жителям Рязани, особенно их прекрасной половине. Впрочем, было на что поглядеть: более десяти рот (к тому же «полячков») маршируют с песней. Строевой подготовкой мы овладели в совершенстве, и в хороших певцах недостатка не было. Прибавьте к этому влияние весны. Нашу старую солдатскую песню «Когда Наполеон посмотрел на поляков» горожане встречали аплодисментами. Когда навстречу попадалась другая рота или батарея, звучала команда: «Отставить песню! Равнение налево!» Пение обрывалось на полуслове. Головы одновременно поворачивались влево, а асфальт гудел от парадного шага курсантов. Со временем прогулка стала нашим обычным развлечением. Кроме того, по воскресеньям мы часто ходили на стадион, где устраивались соревнования по метанию гранат, переползанию по-пластунски, штыковому бою. Иногда проводились кроссы по берегам Оки. Они завершались показом наведения понтонных переправ нашими саперами и заплывами на Оке.

В училище была хорошая художественная самодеятельность. Верховодили в ней курсанты, которые начали учиться несколько месяцев перед нами: Грудницкий, Целёх и другие. Лучшим номером программы было исполнение «Марша 1-го корпуса», а также шуточных русских песен.

В редкие свободные минуты наша компания — братья Зажицкие, Лёлек Залуский, Збышек Бялецкий, Юзеф Пророк, Мечислав Вадовский, Мечислав Гураль, Герман Бельдегрин и другие усаживалась на высоком берегу Оки, и над этой, в то время ставшей нашей, рекой неслись волнующие слова польских, украинских и русских песен: «Прощай, любимый город», «Ой ты, Галя, Галя молодая», «Она, бедная, там осталась». Мы регулярно ходили в кино и даже несколько раз побывали в театре.

Тем летом одно событие вызвало особенно много разговоров среди бойцов польской армии в СССР — визит представителей Крайовой Рады Народовой (КРН). Мы впервые встретились с членами подпольного парламента новой Польши, верховного органа гражданской власти. До этого визита мы так точно и не знали, кто кроме Союза польских патриотов руководит освободительной борьбой нашего народа, как развиваются события в Польше. В первую очередь нас интересовали чисто военные проблемы. О других вещах мы предпочитали не задавать вопросов, так как понимали, что все равно не получим конкретного ответа. Ну, существует Союз польских патриотов — и что дальше? Ведь это не правительство. Понятно, что мы придем в Польшу и устроим выборы. А кто всем этим будет руководить? И самое главное — как встретят нас на родине? Ведь несколько лет мы были оторваны от Польши и могли ожидать самого худшего: нас примут, как чужих.

Поэтому мы с большим облегчением слушали слова представителей КРН о том, что нас ждут в Польше, что КРН считает нас своей вооруженной силой. Мы были тогда очень благодарны этим людям в штатском, которые не пожалели сил, чтобы прорваться через линию фронта.

В конце июля начали поговаривать, что скоро мы покинем Рязань и поедем на запад, ближе к Польше. Чаще всего в качестве места нашего нового расположения называли Житомир. И действительно, 15 августа училище маршировало к вокзалу. Мы быстро разместились по вагонам. Прозвучал сигнал к отправлению.

* * *

Мне все-таки удалось погостить дома. Узнав каким-то образом о нашем перемещении, мать ждала меня на станции в Цумани. Мы вместе доехали в эшелоне до Киверц, а оттуда пассажирским поездом добрались до Рожище. Я провел дома ночь и утром, нагруженный подарками, поехал пассажирским поездом в Ковель, где и нагнал свой эшелон. Ковель был разрушен почти до основания.

Училище направили в Хелм. Нас разместили в здании бывшей дирекции железной дороги. Дом был в хорошем состоянии: паркетные полы, небольшие комнаты, кровати с пружинными сетками и матрацами. Условия по тому времени просто роскошные.

Вскоре в городе у нас появились знакомые. У пани Галины Швайовой, которая жила вместе с дочкой, мы собирались всей компанией. Иногда немного выпивали, но чаще всего проводили время в разговорах, пели, танцевали, вернее, учились танцевать. Пани Швайова была почетной гостьей на новогоднем балу в училище, который одновременно был и прощальным балом. У нее мы договорились встретиться ровно через год после окончания войны.

К осени 1944 года фронт стабилизировался на Висле. Жизнь в училище шла обычным порядком. Впрочем, не совсем обычным. После переезда в Хелм, например, мы две недели не занимались. После отдыха почувствовали себя увереннее: из курсантов, призванных уже в Польше, было сформировано несколько новых батарей, и мы неожиданно стали «ветеранами».

Но не это было самым главным. Родина, о которой мы так много думали и образ которой вдалеке явно идеализировали, несколько разочаровала нас. Мы увидели, что народ наш не так един, как нам представлялось. Мы считали, что самым большим желанием всех людей в Польше является борьба с оккупантами. Однако очень быстро пришлось убедиться, что далеко не все так думают.

Вскоре после нашего приезда в Хелм там застрелили милиционера. Это потрясло нас до глубины души. Збышек Белецкий так охарактеризовал это убийство: «Свинство! Человек берется за тяжелую работу, чтобы поддерживать порядок, однако находятся подлецы, которые считают это преступлением».

Затем произошли и другие события. Мы часто наталкивались на последствия вражеской пропаганды. Больше всего об этом могли бы рассказать товарищи, работавшие в те дни в военкоматах. Реакционное подполье стремилось сорвать призыв в народную армию. Вражеская пропаганда проникла и в наше училище. Однажды взвод из вновь сформированной батареи вышел в поле на занятия по топографии и не вернулся. Вскоре стало известно о дезертирстве из 31-го пехотного полка.

В конце концов дело дошло до того, что каждую третью ночь вместо отдыха после занятий приходилось охранять местную тюрьму. А ведь нужно было еще нести караульную службу в самом училище. Только курсанты старшей батареи были освобождены от караулов, поскольку им предстояли выпускные экзамены.

Тревожная атмосфера в Хелме помогла нам быстрее найти свое место на родине. Тогда мы еще не были готовы «дать себя разрубить на куски» за социализм (впрочем, тогда новый строй так не называли, в газетах писали о демократии), но одно знали наверняка: с теми, кто совершает подобные преступления, мы будем сражаться до победного конца.

Не за горами был выпуск из училища. Поздней осенью закончила курс старшая батарея. Нам экзамены назначили на конец декабря или первые числа января 1945 года.

Выпускная батарея всегда носила номер первый. Осенью унаследовали этот номер мы. Одновременно мы получили от ушедших курсантов «подарок» в лице нового командира взвода. Им оказался подпоручник Лебедзиньский — наш бывший товарищ, которому присвоили офицерское звание всего несколько месяцев назад. Молодой командир держал нас так, что мы не имели оснований обвинить его в «задирании носа», но всегда помнили, что мы еще не офицеры, а курсанты.

После переезда в Хелм изменился и профиль училища, которое из «Первого польского объединенного училища» превратилось в чисто артиллерийское, сменился командный и преподавательский состав. Начальником училища был назначен генерал (а может быть, в то время еще полковник) Гулей, заместителем начальника по учебной части — довоенный офицер полковник Ицкович, командиром дивизиона — полковник Сатановский. В училище прислали нескольких подофицеров. В нашей батарее старшина и его помощник были из сверхсрочников. И еще одна деталь: в Хелме нам выдали шпоры. Мы были очень довольны.

Вытянувшаяся по линейке шеренга выпускников в офицерских мундирах, но еще без офицерских звездочек на погонах. Звучит команда «Смирно!». Генерал Роля-Жимерский прикосновением сабли и словами «Произвожу вас в подпоручники артиллерии» превращает вчерашнего курсанта в офицера. Итак, я — офицер, подпоручник. Это произошло 6 января 1945 года. В тот день мне еще не было 18 лет. Я был, пожалуй, самым молодым подпоручником в нашем училище.

Церемония производства в офицеры завершена. Мы помогаем друг другу прикрепить звездочки на погоны. Звездочки большие. Такие в Советской Армии носят старшие офицеры. Из-за этого советские регулировщицы часто обращались ко мне со словами «товарищ майор» и лихо козыряли.

На следующий день состоялась последняя беседа с начальником училища, который, дав несколько добрых советов на дорогу, сказал: «Кто из вас хочет в 1-ю армию, прошу построиться справа. Кто во 2-ю — встаньте слева».

Большинство предпочло назначение в 1-ю армию: ведь все мы мечтали попасть на фронт.

Потом все пошло очень быстро. Получение документов, первого офицерского жалованья, скромная прощальная пирушка. И… «Вперед! На Берлин!».

* * *

В соответствии с направлением нам предстояло явиться в штаб 1-й армии, находившийся «где-то под Варшавой». С таким фронтовым адресом в кармане мы направились сражаться за свободу родины.

Половину пути проехали на поезде. Ночью вышли из вагона на станции Лукув. Кругом — ни души. С трудом нашли дежурного по станции. Спросили, как найти комендатуру, но он отсоветовал нам идти туда ночью: все равно не примут. Ночь мы провели у дежурного. Утром разыскали коменданта. Тот приказал нам ждать, пока не будет возможности отправить нас на попутной машине в сторону Варшавы. Вскоре такая возможность представилась, и мы благополучно прибыли в штаб армии.

Там проверили наши документы, выдали талоны на питание, предоставили комнату и приказали ждать распределения по частям. Нас охватило негодование: ведь мы летели сломя голову совсем не для того, чтобы ждать у моря погоды! Свое справедливое возмущение мы высказали различным начальникам, требуя немедленно направить нас в части. Дело кончилось тем, что нас собрали и прочитали лекцию о том, что мы находимся в армии и обязаны беспрекословно выполнять все приказы, а не только те, которые нам нравятся.

Все мы чувствовали, что готовится крупная операция. И действительно — однажды ранним утром все вокруг загрохотало. Через несколько часов нам объявили, что наш фронт двинулся в наступление. Вслед за войсками отправились на запад и мы. Миновали разрушенную до основания, еще дымящуюся Варшаву, Блоне, совершили молниеносный рейд по левому берегу Вислы, оставили позади города и местечки Быдгощ, Венцборк, Злотув, Ястрове. Наконец прибыли в район действий 1-й армии, приготовившейся штурмовать Померанский вал.

Наконец-то я получил направление в 6-й легкий артиллерийский полк 4-й пехотной дивизии имени Яна Килиньского. Из штаба полка меня сразу послали в распоряжение командира 2-го дивизиона.

Найти дивизион было трудно, но еще труднее оказалось обнаружить его командира. В конце концов солдаты из взвода управления посоветовали мне не искать командира. «Вот увидите, пан подпоручник, командир дивизиона сам найдет вас». И в самом деле наш «старик» вскоре появился. Развалившись на сиденье своего вездехода, он попыхивал трубкой. Разговор с ним был коротким. Он назначил меня командиром взвода управления в 4-й батарее.

Командира батареи я застал в деревенской халупе за обедом. Выслушав мой доклад, он приказал мне сесть к столу и, прежде чем ординарец принес жареную курицу, поставил передо мной полный стакан водки. Я сначала отказался, оправдываясь тем, что очень голоден, но позже, подкрепившись, уступил его настойчивым уговорам. Не выпей я — прощай мой авторитет, но осушить целый стакан при моем-то опыте… И все-таки я решился. Сделав вид, что привык к таким напиткам, залпом выпил весь стакан и даже присвистнул якобы от удовольствия — знал, что знатоки высоко ценят этот способ выражения чувств.

Впервые в жизни мне предстояло занять ответственный пост. Ответственный в том смысле, что теперь я должен был отвечать не только за свои действия, но и за действия подчиненных мне людей. Больше того, каждый непродуманный шаг мог стоить жертв. Подчиненные у меня были разные: такие же юнцы, как и я, и люди солидного возраста, далеко за сорок. Некоторые еще не брились, а другие уже не брились — бородачи. Были покладистые, добросовестные солдаты, а рядом с ними — забияки с темным прошлым. За одними нужно было беспрестанно присматривать, а другие, как бы через мою голову, помогали держать их в ежовых рукавицах. Исходя из того, что солдаты моего взвода были если не родственниками, то по крайней мере соседями в своей гражданской жизни, я допускал эти меры воздействия, тем более что нарушители порядка, признавая бесспорный авторитет хороших солдат, не протестовали против наказаний, хотя воспитательные приемы этих спокойных, хозяйственных мужичков не были предусмотрены уставами ни одной армии мира.

* * *

В заключительной фазе боев за Померанский вал 4-я батарея вместе с остальными подразделениями 6-го легкого артиллерийского полка ночью была переброшена из района Яксице-Кольно в Яблоново. Дорогой затерялось одно орудие нашей батареи. Утром я получил приказ разыскать орудие и доставить его к новому месту расположения батареи. Взяв четырех разведчиков, на «студебеккере» отправился на поиски. Ночью по дороге в Яблоново я дремал в кабине и пропустил нужный поворот. Вместо того чтобы свернуть в Любне налево, в направлении Кольно, мы двигались все время прямо, к Валчу. Мне показалось странным, что мы так долго едем по асфальтированному шоссе, и неподалеку от Пилавы я приказал повернуть обратно. Несколько минут спустя водитель обратил мое внимание на то, что справа из леса вышел какой-то человек; заметив нас, он быстро скрылся за деревьями. Решив, что это мог быть только немец из разгромленных гитлеровских частей, я приказал водителю проехать еще метров пятьдесят, а когда немец решит, что остался незамеченным, мы резко затормозим и попробуем взять его живым.

Все произошло в соответствии с моим планом, но в несколько изменившейся обстановке. Водитель остановился не в пятидесяти, а в двадцати метрах от места, откуда вышел незнакомец. Я выскочил из кабины и стал звать разведчиков, сидевших в кузове. Когда двое уже спрыгнули, третий, Скикевич, неожиданно дал длинную очередь в сторону леса. Я обернулся — и волосы у меня стали дыбом: рядом с дорогой, укрывшись за деревьями, стояли вооруженные немцы. Их было несколько десятков. Как мы узнали позже, их собралась почти целая рота. Сначала я сильно разозлился на Скикевича за то, что он самовольно открыл огонь, но потом должен был признать, что это было единственно правильное решение — захватить немцев врасплох. Я мгновенно нажал на спуск. Разведчики последовали моему примеру. Обескураженные гитлеровцы бросились бежать. Они явно хотели перейти шоссе, а не впутываться в схватку с нами и поэтому теперь отступали, рассчитывая под прикрытием деревьев пересечь дорогу в другом месте.

Этот маневр им не удался: чтобы укрыться в лесу, им надо было пробежать метров пятьдесят по открытой местности. Мы укрылись за кучами песка и камней, заготовленных, очевидно, дорожной службой, и с расстояния примерно ста метров расстреливали гитлеровцев, как в тире.

Вскоре последние немцы растворились в темноте леса. На опушке лежало больше десятка фашистов. Схватка продолжалась всего несколько минут, а мне показалось, что по меньшей мере четверть часа. Мы двинулись вперед, чтобы прочесать лесок вдоль дороги и подобрать оружие убитых. Немец, к которому я подошел, лежал на животе, вытянувшись во весь рост. Первым делом я вытащил из-под него винтовку, так как у меня в автомате оставалось всего несколько патронов (из четырех дисков!). Когда я перевернул его на спину, чтобы отстегнуть пояс с подсумками, увидел, что фриц смотрит на меня широко раскрытыми от ужаса глазищами. Оказалось, что он даже не был ранен.

Как выяснилось позже, в ходе перестрелки было убито двадцать три гитлеровца, а восемнадцать сдались в плен. Девятнадцатым был гражданский — поляк из-под Быдгощи, который вез на тачке имущество командовавшего ротой гитлеровского офицера. Одним словом, персональный раб. Тачка эта тоже попала к нам в руки.

Проехав около километра, мы снова наткнулись на тех немцев, которые скрылись в лесу и теперь опять вышли к шоссе. На этот раз они встретили нас дружным огнем. Водитель резко затормозил и выпрыгнул из кабины. Я же долго возился с дверцей, которая, как назло, не желала открываться. Но вот и мне удалось спрыгнуть на шоссе. Разведчики мои отбежали метров пятьдесят назад и стали отстреливаться из кювета. Чтобы присоединиться к бойцам, мне нужно было перебежать шоссе. Задача эта оказалась трудной: попробуйте пересечь дорогу, по асфальтовому покрытию которой бьют пули, а до противника всего сто метров. К счастью, мне удалось благополучно перебежать шоссе.

Убедившись, что нас всего шестеро (с водителем), немцы бросились к машине, но, встреченные огнем, залегли, по-прежнему обстреливая нас. Наше положение осложнялось тем, что одному из моих бойцов прострелили ногу, а в кузове грузовика сидело восемнадцать немцев с большим количеством оружия и боеприпасов.

Из беды нас выручил патруль советских разведчиков, подъехавший со стороны Валча на бронетранспортере. У них была пушка, что определило успех боя.

Перевязав раненого бойца и крепко пожав руку командиру советского патруля, мы поехали дальше. В ветровом стекле кабины грузовика я обнаружил маленькое круглое отверстие на высоте моей головы. Как хорошо, что, «воюя» с упрямой ручкой двери, я низко наклонился.

В этом эпизоде меня больше всего поразило поведение большинства немцев. Они явно сникли. Прикидывались убитыми, чтобы остаться живыми. Когда же они оказались одни в кузове грузовика, нагруженного оружием и боеприпасами, предпочли сидеть как мыши.

В тот же день совершенно случайно мы взяли в плен еще двух немцев. Один из них, семнадцатилетний выкормыш гитлерюгенда, хотел бросить в нас гранату. Другой, штабс-фельдфебель, вырвал у него гранату и отбросил ее в сторону. Позже, на допросе, этот семнадцатилетний на вопрос, когда, по его мнению, закончится война, процедил сквозь зубы: «Неизвестно, мы ведь тоже были под Москвой». Пожилой унтер-офицер на тот же вопрос ответил так: «Для меня она уже кончилась! И я очень доволен этим».

Через несколько дней на лугу под Яблоново командир 4-й пехотной дивизии генерал Кеневич торжественно перед строем вручил моим разведчикам Кресты Храбрых, а водителю — серебряную медаль «Отличившимся на поле боя». Я же был занесен в список героев 4-й пехотной дивизии. При вручении наград генерал сказал: «Среди нас есть такие герои, как плютоновый Робак, подпоручник Собович из 6-го легкого артиллерийского полка и многие, многие другие».

В Яблоново наш полк находился несколько дней. К нам пришло пополнение. Большую часть времени занимало прочесывание лесов, или «свободная охота», которая особенно привлекала меня. «Охота» заключалась в том, что я брал с собой двух бойцов и пленного — бывшего солдата немецкой армии. Мы отправлялись в лес, и там немец громко кричал: «Камараден, выходите! Не мерзните в лесу. Я в плену у поляков. Как и я, вы получите горячую пищу и перестанете мучиться!» И немцы выходили! А когда они в самом деле получали еду, да еще по рюмке водки, то сразу изъявляли готовность помогать нам.

Бывали дни, когда мы приводили по дюжине немецких солдат. Фольксштурмовцев я не считаю — их мы сразу, разумеется отобрав оружие, отпускали по домам.

* * *

В конце февраля выступаем из Яблоново на Вежхово и Жабинек. По пути, неподалеку от деревни Жабно, что в полутора километрах от Жабинека, пришлось развернуть батарею в поле у шоссе, так как впереди появились немецкие танки.

Наша пехота уже вела бой на окраине Жабинека. Командование приняло решение: мы должны поддержать пехотинцев огнем и колесами. К деревне можно было приблизиться по глубокому оврагу. Наши расчеты скатывались в него с большим удовольствием. Еще бы — открытая местность наверху насквозь простреливалась противником, а там относительно спокойно.

Забраться в овраг оказалось делом несложным, но выбраться из него, чтобы вступить в бой, — почти невыполнимым. Орудия нельзя было вытащить на высокие крутые склоны, а вести навесной огонь с такой глубины могли бы, пожалуй, только минометы и гаубицы. Единственный выход из этой ловушки (за исключением пути, по которому мы вошли в овраг) вел к аэродрому Мирославец, но его немцы обстреливали особенно ожесточенно. В конце концов нам удалось выкатить из оврага одно орудие, однако после двух выстрелов почти весь расчет вышел из строя.

Наше положение осложнялось еще и тем, что в сухом песчаном грунте невозможно было выкопать укрытия — стенки окопа сразу же осыпались.

В результате мы мало чем помогли нашим боевым товарищам — пехотинцам в этом тяжелом бою. Нам, конечно, не следовало лезть в тот овраг. Навесным огнем или прямой наводкой мы могли бы действенно поддерживать пехоту. Но моя критика касается только действий 4-й батареи. Что делали в этот день другие батареи, не знаю.

Под Жабинеком досталось и нашим танкам. Как сейчас вижу — несколько машин ползут по ровному как стол полю. Когда они приблизились к самым домам, их засыпали панцерфаустами.

После взятия Жабинека и прорыва обороны гитлеровцев мы начали преследовать противника, откатывавшегося к городу Дравско. Здесь я убедился, что работа командира взвода управления не только интересна, но и трудоемка и иногда заставляет преодолевать такие препятствия, которые и не снятся командирам-огневикам.

К Дравско мы подошли вечером 3 или 4 марта. Огневые позиции батареи остались за рекой Драва, а мы, то есть разведчики и связисты взвода управления, вплавь перебрались через реку. Выпитые перед вынужденным купанием полстакана спирта не помогли. После выхода из воды моя длинная артиллерийская шинель стала похожа на пышное платье балерины. Пехотинцу в такой ситуации легче: он постоянно в движении, а мы, подойдя лугами к самому городу, надолго залегли. Промерзли до костей. Связь пришлось поддерживать по радио: при переправе телефонные провода были порваны.

Борьба за город была ожесточенной. Уличные бои не давали артиллерии возможности вести корректируемый огонь, особенно ночью. Из положения мы выходили следующим образом: пехотинцы указывали нам дом, где находилась цель, достойная обстрела, а мы, определив расположение дома на карте, передавали все необходимые данные на огневые позиции. Батарея открывала огонь без предварительной пристрелки.

Наконец город пал. Единственным моим желанием после изнурительного боя было сменить белье и портянки. С этой целью я зашел в первый попавшийся дом. Стол накрыт к ужину, на стене тикают часы, хорошо натопленная квартира так и манит присесть к столу, плотно поесть, а потом растянуться в мягкой постели и заснуть. К сожалению, это невозможно. Открываю шкаф, достаю комплект теплого белья, а на портянки разрываю какое-то платье из плотной ткани. Переодевшись, иду с радистами, чтобы связаться с командиром батареи. Приказ командира категоричен: «Немедленно возвращаться! Батарея в город не входит». Меня чуть кондрашка не хватила.

Я долго стоял над речкой, не решаясь войти в холодную воду. Но ничего другого не оставалось, да и солдаты посматривали на меня в ожидании. Ругаясь про себя, я шагнул в воду. Но что значит молодость и боевой задор — даже насморка не было после двухкратного купания в ледяной воде в первые дни марта.

В ночь на 13 марта дивизион в полном составе погрузили на машины и направили к Колобжегу.

Утром 13 марта батарея развернулась для поддержки огнем 12-го пехотного полка, который вел бои уже на улицах города. К полудню был получен приказ сняться с прежних позиций и подойти ближе к Колобжегу. Мы не стали ждать батареи и вместе с пехотой пошли вперед, чтобы выбрать новый наблюдательный пункт.

На окраине Колобжега я случайно услышал разговор командира дивизиона майора Лемеша с незнакомыми мне офицерами штаба 12-го пехотного полка. Речь шла о том, что немцы упорно оборонялись в домах и только орудийным огнем прямой наводкой можно было выкурить их оттуда. Тут мне пришла в голову мысль на первый взгляд сумасшедшая.

— Гражданин майор, разрешите попробовать выдвинуть орудие для ведения огня прямой наводкой?

— Нечего и пробовать, ведь в этом месте нет никакой возможности подвезти орудие к домам.

Майор показал мне карту. Действительно, дороги не было. Но в нужном нам направлении шли железнодорожные пути.

— Гражданин майор, можно попробовать проехать по насыпи. Конечно, двигаться придется очень медленно, но должно получиться.

— Дурак, сидел бы да помалкивал. Это же верная смерть, да и машину с орудием потеряем.

Однако меня поддержали пехотинцы. И рискованная затея удалась. По каким-то причинам немцы пропустили орудие, которое тащил в черепашьем темпе грузовик по высокой железнодорожной насыпи. Правда, неподалеку от нас взорвалось несколько снарядов. Было видно, что огонь ведут неприцельно, а попасть таким образом в грузовик — задача нелегкая, особенно если цель не стоит на месте. Я боялся пулеметного огня, но его не было.

Только когда мы отцепили орудие и установили его в конце одной из улиц, метрах в двухстах от передовых групп нашей пехоты, началась яростная пальба. По орудию били пулеметы и автоматы гитлеровцев. Но было уже поздно. Мы засекли пулеметные точки и открыли огонь. Двое артиллеристов посылали снаряд за снарядом, а остальные тем временем подтаскивали шпалы, воздвигая вокруг орудия настоящую баррикаду: надо было укрыть расчет и боеприпасы от настильного огня. Когда защитный вал поднялся на полметра от уровня земли (выше нас надежно прикрывал щит орудия), мы смогли более спокойно выбирать и уничтожать цели.

По всей видимости, своим огнем мы основательно ослабили оборону немцев, так как не прошло и десяти минут, как нашей пехоте удалось совершить очередной бросок вперед. Огонь гитлеровцев ослаб, а потом совсем прекратился.

Командир дивизиона тем временем изыскал возможность подтянуть к городу все батареи, и вскоре рядом с нами обосновались восемь 76-миллиметровых пушек ЗИС-3 и четыре 122-миллиметровые гаубицы.

А сражение за Колобжег продолжалось. 4-ю батарею перебросили в восточную часть города, в парк, где между деревьями стояло несколько домов. Очевидно, в них размещались пансионаты. Мы установили орудия в парке и открыли огонь вдоль аллей. Перед нами тянулся глубокий противотанковый ров, наполненный водой. За ним в дзотах залегли гитлеровские пулеметчики и снайперы.

Не успели мы расположиться на новых позициях, как позвонил командир дивизиона. Сначала трубку взял командир батареи поручник Порадня. Буквально за несколько минут до этого его контузило, и на все вопросы командира он отвечал так: «Ничего не слышу». В конце концов поручник Порадня передал трубку мне. Как выяснилось, майор Лемеш разыскивал именно меня.

— Пойдешь с пехотой, которая наступает через рощу в направлении моря, — приказал он. — Как только доберешься до берега, набери во что-нибудь морской воды — и бегом ко мне. Если будешь первым, с этой водой поедешь в Варшаву к Главнокомандующему. Только в одиночку не ходи.

Я взял двух разведчиков и отправился выполнять приказ.

В парке наступал 2-й батальон 12-го пехотного полка. Как и обычно в лесу, дрались большей частью врукопашную. Стреляли, как на дуэли: с расстояния всего нескольких метров. Рядом со мной, припав на колено, целился из винтовки капрал-пехотинец. Вдруг он рухнул на землю. Я обернулся на звук выстрела и дал длинную очередь из автомата. Оказалось, что гитлеровец сидел в кустах в десяти метрах от нас. Неизвестный капрал был отомщен.

Сквозь треск выстрелов я услышал голос:

— Пан поручник, ложитесь, в вас стреляют!

Это кричал мой разведчик Волько Зоммерштейн.

— А ты какого черта стоишь во весь рост! Сейчас же ложись!

К сожалению, мой приказ запоздал. Волько как-то очень медленно поднес свой автомат к лицу, затем швырнул его на землю, повернулся на каблуках и упал. Пуля попала ему прямо в сердце.

Бой шел уже совсем близко от моря. Слышался шум волн, ударяющихся о берег. Вот остались позади последние деревья.

На песке, на полпути от последних деревьев парка до воды, уже лежал боец. Офицер (поручник Ясиньский) еще бежал. Через мгновение и его настигла пуля снайпера. Поручник свалился у самой воды. Волны Балтики омывали тело польского воина, который все-таки дошел до моря. Это справедливо, что первым морской воды набрал солдат из той роты.

Штурм Колобжега продолжался. Нигде нельзя было укрыться от смертоносного огня. Когда мы попробовали спилить несколько деревьев для строительства блиндажей, на нас посыпались десятки мин.

Каждый расчет вел огонь самостоятельно. Об управлении стрельбой взвода или тем более батареи не было и речи. Командиры орудий поддерживали связь с пехотой и уничтожали указанные ею цели. И без подсказки они находили себе работу: ведь и они были на самом переднем крае. В той обстановке роль офицеров сводилась к командованию отдельными орудиями.

Во время короткой передышки я лежал возле канонира Сливиньского, первого балагура батареи. Он мог рассказывать часами, и солдаты всегда с увлечением слушали его. И теперь Сливиньский что-то рассказывал. На самом интересном месте, когда у меня от смеха выступили слезы, Сливиньский вдруг замолк. Снаряд угодил в дерево над нами, и один из осколков попал канониру в грудь. Мы похоронили его на краю парка, откуда было видно море. Еще одна солдатская могила. Да, надолго запомнился бойцам нашей батареи этот проклятый парк!

С облегчением мы двинулись к южной окраине города. Батарея расположилась у железнодорожных путей. Затянутый дымом и клубами пыли, город догорал. На расстоянии двухсот метров буквально ничего не видно. Временами из этого ада появлялись фигуры с поднятыми вверх руками. Это были жители города, которые уже перестали верить Геббельсу. Вид у них был жуткий. Черные от дыма, часто обожженные, с провалившимися щеками, с расширенными от страха глазами. Уже одно то, что они решились идти через огонь, дым, туда, где рвались снаряды, говорило о том, какие ужасы они должны были пережить в городе.

Вечер 16 марта. Со стороны гитлеровских позиций летят светящиеся шары реактивных снарядов. «Катюши» дают нам сигнал. Мы бьем по заблаговременно пристрелянным целям. Наши снаряды рвутся все ближе к центру города.

Позднее утро 17 марта. Огневой шквал нашей артиллерии усиливается. Прямой наводкой ликвидируем немногие оставшиеся очаги сопротивления, которые немцы наспех организовали в руинах домов, после того как там прошла наша пехота. Гитлеровцы пытаются расстреливать штурмующих в спину. Во второй половине дня на немцев обрушивается еще один шквал огня и металла.

Ночь на 18 марта проходит почти спокойно. Бои в городе идут, но уже не с таким ожесточением. Утром 18 марта снимаемся с позиций. Едем в город, вернее, туда, где еще совсем недавно был город. Кругом — дымящиеся руины. Устанавливаем орудия прямо на берегу. На горизонте маячат силуэты гитлеровских кораблей. Они ведут огонь, но снаряды рвутся в воде, не долетая до берега. Поэтому мы не стреляем. Не хотим понапрасну тратить снаряды.

На высокой башне портового маяка развевается бело-красный флаг. Колобжег наш!

На этом, собственно, и завершилась моя боевая деятельность в 4-й батарее. Вскоре меня назначили начальником артиллерийской инструментальной разведки 2-го дивизиона.

В начале второй декады апреля 6-й легкий артиллерийский полк получил приказ передислоцироваться в юго-западном направлении. Точного места назначения мы еще не знали. В Плотах полк подвергся атаке дюжины бомбардировщиков Ю-87. Их основной целью была переправа, поэтому полк, укрывшийся на городских улицах, пострадал незначительно. В остальном наша перегруппировка прошла беспрепятственно, и полк вскоре сосредоточился в районе Секерок.

По прибытии туда сразу же закипела работа. Всем было ясно — перед нами река Одер, граница и большая водная преграда. Дальше — болота, дамба, Альте Одер и еще одна дамба. Мы начали пристрелку, стали уточнять ориентиры и тому подобное.

В качестве наблюдательного пункта я избрал башню костела, но спустя несколько часов немцы выкурили нас оттуда. Пришлось искать другой наблюдательный пункт. В конце концов командир дивизиона приказал отрыть для наблюдателей глубокий окоп.

На противоположном берегу реки также было заметно движение. Даже авиация гитлеровцев, которую в последнее время мы довольно редко видели в небе, теперь активизировалась. Удивляться этому не приходилось: Одер — последняя серьезная водная преграда перед Берлином. Форсировав ее, наши войска выходили на подступы к фашистскому логову.

Последний день перед наступлением. Совещания. Уточнение сроков, сверка часов. Есть время отдохнуть, но уже не спится. Так и тянет поднять телефонную трубку и позвонить на батарею, узнать, все ли там готово, но мы не делаем этого. Пусть люди отдохнут. За полчаса до назначенного срока раздается: «Соединяй с командирами батарей!»

На берегу противника — сущий ад. Видны только языки огня и столбы дыма. К небу поднимаются фонтаны земли. Все вокруг грохочет. Кажется, что на вражеских позициях не осталось ни одной живой души. Но когда поднялась наша пехота, противоположный берег ожил. Застучали станковые пулеметы, послышались короткие выстрелы пушек. Пехотинцы понесли большие потери, но продолжали упорно вгрызаться в западный берег Одера.

Мы перенесли огонь дальше, в глубину обороны противника, а затем перетащили орудия на северо-восточную окраину города Врицен. Каким-то чудом нам удалось занять новые позиции без потерь. Во всяком случае позднее, когда мы снимались с этого места, мы потеряли несколько человек, они подорвались на минах.

Врицен. Здесь мы соединились со своей дивизией (до этого 6-й полк действовал отдельно от нее) и солидно поработали.

Продвигались вперед довольно быстро. С боями достигли рубежа канала Гогенцоллерн.

У самого канала, увлекшись преследованием немцев, наш дивизион вместе с несколькими танками 4-го танкового полка и пехотным батальоном (если не ошибаюсь, из 12-го полка), вырвался вперед. Только мы вышли из леса на поле перед какой-то деревней, как нас встретил сильный пулеметный и артиллерийский огонь. Как потом выяснилось, в деревне стояло несколько танков, закопанных в землю. Вместе с гитлеровской пехотой они преградили нам путь. Обойти деревню не было возможности, а вступать в артиллерийский поединок с закопанными танками — жалко времени. К тому же на открытой местности можно было понести серьезные потери. Кто-то предложил подвезти к деревне два орудия и открыть огонь по целям прямой наводкой. Выбор пал на меня. Почему это задание не поручили танкистам, не знаю. Возможно, они застряли в лесу или были заняты чем-то другим.

Начало темнеть. Я взял два орудия из 4-й батареи (в этом проявилась привязанность к старым боевым товарищам) и помчался к деревне. Артиллеристы понимали, что промедление грозит смертью. Орудия вмиг отцепили от машин, развернули и открыли огонь по перекрестку дорог. Цель была выбрана удачно — именно там стоял один из танков. После нескольких выстрелов немецкие танки отступили (они, видимо, заметили, что из леса появились наши танки и пехота).

Мы решили проверить, не осталось ли в деревне гитлеровцев, и зайти в первый большой дом. Нам пришлось долго стучать в дверь, прежде чем кто-то по-польски спросил, что нам нужно. Я в сердцах чертыхнулся: соотечественники не хотят впустить нас. После долгих переговоров дверь открылась. Появившийся на пороге мужчина заявил, что немцы недавно бежали из деревни. Это для нас не было новостью. Нас интересовало, кто прячется в доме.

Не опуская пистолета, я приказал хозяину показать дом. Спустившись в подвал, мы увидели множество людей, большей частью это были женщины. Они окружили меня, стали обнимать и с плачем целовать полы моей шинели. В подвале, как мы потом узнали, прятались принудительно вывезенные на работу в Германию русские, польки, украинки и даже женщины из Югославии.

Вскоре в деревню прибыл командир 12-го пехотного полка. Я доложил ему обстановку (о взятии деревни он знал) и присоединился к своим. Было это 20 апреля в деревне Бруново.

На следующий день мы двинулись дальше. Около какого-то небольшого населенного пункта (если не ошибаюсь, Хеннигсдорфа) мы переправлялись через канал. Помимо нашей группы артиллерийской разведки с радиостанцией в этом месте находились два пехотных батальона. Как выяснилось позже, слева от нас двигался батальон Советской Армии.

В местечке оказалось неожиданно много поляков, старых эмигрантов. Сначала они приняли нас сердечно — приглашали к столу, угощали вином, с радостью беседовали с бойцами. Но потом стали избегать нас, шептаться по углам. Удивленные столь неожиданной переменой, мы пытались допытаться у своих хозяев, в чем дело. В конце концов один из них признался: «Господа, не демонстрируйте своих дружеских чувств к нам. Наши соседи, немцы, грозят, что скоро вернутся гитлеровские войска, и тогда они рассчитаются с нами».

Нас это удивило: мы знали, что гражданское немецкое население в те дни занималось исключительно вывешиванием белых флагов где нужно и где не нужно. Мы пытались успокоить местных поляков, что о возвращении гитлеровцев и речи быть не может.

И все-таки…

Часов в одиннадцать вдруг затрещали автоматные очереди. В первый момент я подумал, что, очевидно, пехотинцы немного выпили и устроили стихийный праздничный салют. Но когда я выбежал во двор, волосы у меня буквально встали дыбом. Мимо дома, где я расположился, ползла немецкая самоходка в сопровождении дюжины гитлеровских солдат. Миновав здание, орудие, подминая гусеницами деревья, двинулось через сады к каналу. Немцы находились метрах в пятидесяти от меня.

Я схватил лежавшую на земле винтовку и, укрывшись за штабелем аккуратно сложенных дров, успел сделать всего два выстрела — немецкая самоходка начала разворачиваться в мою сторону. Не ожидая орудийного выстрела, я нырнул в сени. Секунда — и дрова полетели в разные стороны. Я был уверен, что по крайней мере несколько немцев вернется расправиться со мной. Прижавшись к стене в сенях, я ждал их. Рука судорожно сжимала пистолет. Но гитлеровцы так и не появились.

Через несколько минут я выглянул за дверь — вокруг ни души. Я побежал туда, где слышалась ожесточенная перестрелка. Дорогой ко мне присоединилось более десятка бойцов.

Обстановка складывалась неблагоприятная. Наши соседи слева — советские пехотинцы, на которых обрушился еще более сильный удар гитлеровцев, дрались уже почти в канале. Нам грозило то же самое. Мы понимали, что это означало бы конец. Если нас столкнут в канал, мы утонем или немцы перестреляют нас, как уток.

К сожалению, многие солдаты не понимали этого. Захваченные врасплох внезапной атакой, они отступали в направлении канала, будто там их ждало спасение. Кое-кто попросту бежал, охваченный паникой.

Нужно было овладеть инициативой. Крича «ура» и размахивая пистолетами, мы в конце концов остановили бойцов и организовали оборону. Я должен упомянуть об одном знаменательном факте — часть солдат активно помогала офицерам в ликвидации хаоса и паники. Дальше все пошло гладко. Немцы, увидев, что наши залегли, сразу умерили пыл. Мы пошли в контратаку и выбили гитлеровцев из населенного пункта.

Сжимаются клещи вокруг Берлина. Наш полк участвует в этой исторической операции. Солдаты преисполнены заслуженной гордости. Теперь воевать легче. Прошло время мартовской распутицы, когда из-за грязи приходилось вытаскивать сначала ногу, а потом уже сапог, натягивать его на ногу и делать следующий шаг. Еще и теперь мы спим на ходу — все ужасно устали, но усталость ощущается не так, как раньше. Наступила весна. Пока немцы сопротивляются отчаянно, даже упорнее, чем прежде, прикрывая отступление своих частей к американцам.

Хафельлендишер Гроссер Гауптканал. Сначала мы ведем огонь с восточного берега, а потом, когда наша пехота расширила плацдармы, а немцы бросили в бой танки, переправляемся на западный берег.

Река Хафель. Гитлеровцы обстреливают каждую машину, появляющуюся на переправе. Во время одного короткого, но чрезвычайно сильного огневого налета на западном берегу погибает находившийся в одном доме с генералом Кеневичем командир 6-го легкого артиллерийского полка полковник Орлов, советский офицер, блестяще владевший польским языком.

Точность огня гитлеровцев поразительна. Это заставляет думать о том, что где-то спрятались корректировщики. И действительно, в барке, пришвартовавшейся к берегу, находим четырех гитлеровских солдат с радиостанцией.

Наши орудия остаются позади, а мы, разведчики, вместе с пехотой выходим на Эльбу. Да, это уже конец!

Правда, именно в этот день погиб мой двоюродный брат Болек Каминьский, но это был в самом деле конец. Конец неволе, слезам, унижению, кровопролитию.

9 мая пришла победа! В радостном салюте гремели в наши орудия.

Полковник Эдвард Флис. Путь на родину

После трагических дней сентября 1939 года судьба разбросала тысячи поляков далеко за пределы страны. Разными путями возвращались они потом на родину. Моя дорога вела из далекого Красноярска через Сельцы, Лепино, Варшаву, Западное Поморье и Берлин.

В Красноярском крае, в селе Сухобузинское, я с матерью и сестрой находился с 1941 года. Летом работал трактористом в местном колхозе, а зимой ремонтировал машины. Это был очень трудный период в моей жизни: тяжелая работа, суровые условия жизни и необычные для нас сибирские зимы, когда температура падала до 50–60 градусов мороза. Далеко на Западе бушевала самая жестокая в истории человечества война. Ее суровое дыхание ощущалось и здесь, в Сибири, отдаленной от фронта на тысячи километров. Путь на родину проходил через фронт. Предстояла активная борьба с гитлеровским фашизмом за освобождение Польши от оккупации, завоевание для нее достойного места в Европе.

Я с нетерпением ждал момента, когда смогу участвовать в этой борьбе.

В начале мая 1943 года в газете мне попалось сообщение о создании в СССР 1-й польской дивизии имени Тадеуша Костюшко. Ни с кем не советуясь, я побежал в райвоенкомат и попросил послать меня в польскую дивизию. Военком пристально посмотрел на меня и спросил, сколько мне лет. Приняв солидный вид, я ответил, что недавно исполнилось восемнадцать.

— Послушай, друг, — отозвался военком, — у меня пока нет никаких указаний по этому вопросу. Но как только я их получу, о тебе не забуду.

Пришлось набраться терпения и ждать. Вскоре вместе со своим дядей Станиславом я поехал к месту назначения. Прощаться с нами пришло все село. Мать и сестра проводили нас до грузовика, который должен был довезти нас до Красноярска. Расставание было трудным. От волнения сжалось сердце. Грузовик тронулся. Два дорогих мне человека остались стоять на дороге. Итак, моя одиссея началась. Теперь каждый остававшийся за спиной километр приближал меня к фронту, к Польше.

В Красноярске, оформив проездные документы, мы сели на поезд Владивосток — Москва и через неделю прибыли на станцию Дивово неподалеку от Рязани. Впервые после 1939 года мы увидели бело-красный флаг на станционном здании, где регистрировали прибывающих поляков.

В Селецких лагерях жизнь била ключом. Каждый день со всех концов Советского Союза прибывали сотни поляков. Это были разные люди — молодые и пожилые, рабочие, крестьяне и интеллигенты, старые коммунисты. Из этой разнородной массы предстояло создать обученную, дисциплинированную, монолитную, готовую к боям дивизию.

Мы получили обмундирование и оружие. Меня направили в школу подофицеров 3-го пехотного полка. Формировались взводы и роты, а вскоре началась интенсивная учеба. Мы отрабатывали наступательные действия, изучали оружие, стреляли, учились форсировать водные преграды, приучались к продолжительным маршам и быстрым сборам по тревоге.

Вскоре я встретил в Селецких лагерях мою сестру Юлию. Она тоже надела военную форму и служила радисткой в роте связи 1-й дивизии.

Прошло два месяца. Мне присвоили звание капрала и назначили командиром отделения в роте автоматчиков 3-го пехотного полка. А еще через несколько дней дивизия выехала на фронт под Вязьму. Выгрузившись из эшелонов, бойцы ночными маршами двинулись через Ярцево, Смоленск и Красное — под Ленино.

Здесь 12 октября 1943 года произошло наше первое сражение с гитлеровцами. Несмотря на сильный огонь противника и потери, мы рвались вперед. Не было силы, которая могла бы сдержать наш натиск. Советские командиры восхищались мужеством и отвагой польских солдат.

После боя под Ленино меня назначили инструктором в полковую школу подофицеров в деревне Березинка под Смоленском, а затем направили на дивизионные курсы связистов. Окончив курсы и успешно сдав экзамены, 1 мая 1944 года я получил первое офицерское звание. По моей просьбе меня послали в 3-й пехотный полк на должность командира взвода связи в пехотном батальоне. В составе этого батальона я участвовал в боях под Пулавами и Демблином, в освобождении правобережной части Варшавы — Праги и боях под Яблонной. Я освобождал Варшаву, а затем участвовал в боях за Быдгощ, Померанский вал и Западное Поморье.

Приближался последний этап моего боевого пути. О нем хотелось бы рассказать подробнее. Для меня это были бои на Одере и штурм Берлина.

* * *

После освобождения Западного Поморья некоторые части 1-й армии Войска Польского занимали оборону по берегу Щецинского залива. Одновременно они участвовали в ликвидации остатков разгромленных гитлеровских войск в этом районе. 13 апреля 1945 года нас перебросили на Одер. Наш маршрут проходил через Пшибернув, Голенюв, Домбе, Грыфино, Хойно и Мешковице.

Секеркл. Небольшая деревушка, прижавшаяся к самому берегу Одера. В лесах, обступивших село, и сосредоточились полки 1-й армии. Нам предстояло форсировать реку.

Воды Одера, разлившиеся в результате бурного таяния снегов, представляли труднопреодолимую преграду. Подходы к реке преграждала полоса заболоченных лугов шириною несколько сот метров, непроходимая в это время года. Над безбрежными просторами вешних вод возвышался небольшой остров. Правее Секерок реку пересекал железнодорожный мост. Несколько сот метров левее нас советские войска удерживали плацдарм на западном берегу Одера. Оттуда доносился гул артиллерийской канонады, а иногда был слышен треск пулеметов и автоматов.

Наши саперы днем и ночью делали в лесу лодки и собирали секции понтонного моста, который должен был соединить оба берега реки. По ночам на затопленном лугу бойцы прокладывали гать для подхода пехоты к переправе.

Все понимали, что нас ждет исключительно трудное испытание. О значении предстоящей операции говорили частые посещения наших частей в Секерках Главнокомандующим Войска Польского генералом Михалом Жимерским и командующим 1-й армией генералом Станиславом Поплавским. Неподалеку от нашего батальона находился наблюдательный пункт, откуда Главнокомандующий Войска Польского вместе с другими польскими и советскими высшими командирами руководил форсированием Одера.

Наш 2-й батальон 3-го пехотного полка 1-й дивизии имени Тадеуша Костюшко разместился на опушке леса у самой деревни. Шла интенсивная подготовка к операции. Костяк батальона составляли опытные, закаленные в боях офицеры и солдаты. Они были главной боевой силой батальона, на которую можно было положиться.

В то время я командовал взводом связи батальона. К этому времени я уже имел двухлетний боевой опыт. Помимо обычной подготовки к переброске на противоположный берег людей, вооружения и имущества, моему взводу предстояло проложить через реку кабель, который должен был обеспечить (независимо от радиосвязи) телефонную связь между берегами. Потребовалось подготовить специальный полевой кабель, изготовить удобные грузила и приспособления для быстрой размотки кабеля с понтона.

Все это мы тщательно подготовили и даже устроили на соседнем озере репетицию размотки и укладывания кабеля по дну.

В ночь на 16 апреля подразделения заняли исходные позиции. Наш батальон передвинулся в село Секерки. Для обеспечения переправы прибыл советский батальон амфибий. Они должны были буксировать понтоны. Экипажи амфибий состояли большей частью из женщин.

На рассвете началась артиллерийская подготовка. В течение получаса сотни орудий и минометов вели огонь по оборонительным позициям гитлеровцев. На левый берег реки обрушилась лавина огня и стали.

Первым начал форсирование Одера батальон капитана Войны из 1-го пехотного полка. Он должен был провести разведку боем, чтобы выявить расположение огневых точек противника. Понтоны с людьми и боевым снаряжением, буксируемые амфибиями, двинулись к противоположному берегу. Тотчас же заговорили немецкие орудия. Над рекой появились вражеские бомбардировщики. Взрывы снарядов и бомб поднимали фонтаны воды. В бой вступили наши зенитчики, и небо запестрело от сотен облачков разрывов. Когда понтоны приблизились к вражескому берегу, немцы открыли огонь из всех видов оружия. Особенно опасным оказался обстрел с железнодорожного моста, на котором стояло несколько вагонов и паровоз. Огневые точки гитлеровцев были укрыты и в массивных каменных опорах моста.

1-й батальон понес тяжелые потери уже при форсировании реки, но ему удалось захватить крохотный плацдарм — всего несколько сот метров дамбы, защищавшей поля от наводнений.

С этого плацдарма батальон развивал наступление в глубину обороны противника. Однако в скором времени, после нескольких сильных контратак гитлеровцев, он был отброшен к самому берегу реки. Понеся значительные потери, батальон вынужден был обороняться остатками своих сил.

После кратковременной передышки вновь загрохотала артиллерия. Теперь огонь ее обрушился на выявленные в ходе разведки боем огневые точки противника. К переправе готовились новые подразделения, в том числе и наш батальон.

Люди и снаряжение были погружены на понтоны. Кругом рвались вражеские снаряды. Я снял ремень, расстегнул пуговицы шинели и кителя, чтобы в случае необходимости одним движением освободиться от одежды. Моему примеру последовали все солдаты взвода. Конец кабеля мы передали полковым телефонистам. Большой деревянный барабан с кабелем уже стоял на понтоне на сделанной нами подставке. Размоткой руководил плютоновый Яшек. Подъехали амфибии. Они взяли понтоны на буксир. Наш понтон должна была тянуть машина, в которой находились две советские женщины-бойца — одна лет двадцати, другая постарше. Их отвага и самообладание вызывали удивление и восхищение солдат.

Первые понтоны двинулись к противоположному берегу. Саперы начали сталкивать в воду секции понтонной переправы. Здесь работами руководил начальник инженерных войск армии генерал Ежи Бордзиловский. Трудно найти слова, которые могли бы описать деятельность саперов во время форсирования Одера, их нечеловеческие усилия, работу в ледяной воде под непрерывным обстрелом противника, самоотверженность и героизм.

Они строили мост много часов под градом снарядов и бомб, часто сводивших на нет все их усилия.

Весь район форсирования надежно прикрыла дымовая завеса. Вот пришла и наша очередь. Взмах желтым флажком — и мы отплываем. Нервы напряжены до предела. Только бы добраться до западного берега. Плютоновый Яшек притормаживает вращение барабана, а рядовой Пшибыльский через каждый десяток метров подвешивает к кабелю грузила, тянущие провод ко дну. Эта процедура тянется страшно медленно. По реке плывут какие-то обломки и обрывки обмундирования. В ушах стоит звон от грохота взрывов и раздирающего душу воя снарядов, рикошетом отлетающих от поверхности воды. Наконец в клубах дыма становится виден долгожданный берег. Он уже совсем близок. Внезапно раздается оглушительный треск и сильный удар взрывной волны. Снаряд взорвался где-то рядом с нами. Амфибия и понтон изрешечены осколками. Одна из женщин-водителей безжизненно сползает с сиденья. Амфибия перестает двигаться. Внутрь понтона потоками устремляется вода. Кто-то протяжно стонет.

Хватаемся за весла. Остается преодолеть немногим более десяти метров. Я вместе с несколькими солдатами спрыгиваю за борт. Находясь по горло в воде, толкаем понтон и амфибию к берегу. Высаживаемся на правом фланге плацдарма, под носом у немцев. Быстро переносим телефонную линию влево, собираем раненых и снаряжение и окапываемся в песке. Телефонисты, переползая с места на место, устанавливают телефонный аппарат.

— Гражданин поручник, есть связь! — громко докладывает плютоновый Яшек. — Слышимость вполне приличная.

На крошечном плацдарме царит неописуемый хаос. Число переправившихся быстро растет, и на берегу становится все теснее. Окоп налезает на окоп. Каждый взрыв мины или снаряда означает новые жертвы. Больше нельзя ждать ни минуты. Командир батальона капитан Вацлав Залевский поднимается с пистолетом в руке и с криком «Роты, вперед!» первым бросается в атаку.

Старший адъютант батальона поручник Генрик Буслович, только что спрыгнувший с понтона на берег, руководит по телефону огнем артиллерии, которая ведет огонь с восточного берега.

Я побежал за командиром вместе с двумя радистами и рацией. Взбираемся на дамбу. Роты продвигаются вдоль нее в левую и правую сторону. Немцы, атакованные с флангов, поспешно отходят. Через четверть часа ширина плацдарма увеличивается почти до километра.

За дамбой начинается болотистая местность, рассеченная глубоким каналом, который тянется параллельно Одеру. Через канал переброшено несколько срубленных деревьев. 4-я рота под командованием подпоручника Ковальского переправляется по ним на другую сторону. Туда побежал замполит батальона поручник Зброжек. Не успел я добраться до половины импровизированного моста, когда бежавший впереди боец так раскачал ствол, что мы оба потеряли равновесие и рухнули в ледяную воду. Вторично за этот день я промок до нитки. Несмотря на пронизывающий ветер, обмундирование пришлось сушить на себе. Хорошо, что обо мне позаботился рядовой Янковский: он укрыл меня сухой шинелью, снятой с одного из убитых бойцов.

Перебежками, под непрерывным вражеским огнем добираемся до небольшого фольварка. Телефонисты подтягивают сюда линию. Но связи пока нет. Очевидно, где-то перебит осколком провод. Посылаю патруль с заданием устранить повреждение. Радиостанция действует безупречно.

Начинаем атаку в направлении на Нойрюдниц. Метрах в тридцати перед нами возвышается железнодорожная насыпь, ведущая к взорванному мосту через Одер. Немцы вели из-за насыпи убийственный огонь из пулеметов и минометов. Несколько наших атак кончаются неудачей. На открытой местности появиться невозможно. Срочно нужна серьезная поддержка артиллерией, а у нас под рукой всего лишь две маленькие противотанковые сорокапятки и восемь 82-миллиметровых минометов. Из-за близости противника от наших передовых порядков артиллерия с противоположного берега Одера помочь нам уже не могла.

Взводом противотанковых орудий командовал мой однокашник по училищу подпоручник Збигнев Сеницкий, который прибыл в батальон, когда мы находились у Щецинского залива.

Бойцы заняли оборону вокруг фольварка. Командир батальона собрал командиров рот в один из домов. Разложил на столе карту, четко поставил перед ними задачу: подготовиться к ночной атаке немецких позиций, расположенных вдоль насыпи. Начинать атаку должна была штурмовая группа в составе тридцати опытных солдат под командой хорунжего Генрика Хмары. Сразу после того как группа захватит насыпь, в дело вступит весь батальон. При этом одна из рот должна нанести удар в направлении моста и овладеть им.

Солдаты тщательно подогнали снаряжение, чтобы не выдать себя шумом. Ровно в час ночи группа скрытно двинулась в сторону насыпи. Гитлеровцы вели беспокоящий огонь, но ничто не говорило о том, что они заметили наши приготовления. Медленно, шаг за шагом, группа приближалась к позициям немцев. Наши бойцы были обнаружены перед самой насыпью. В небо взлетели осветительные ракеты, затрещали выстрелы. Но было уже поздно. Солдаты забросали окопы противника гранатами и с громкими криками «ура» ворвались на насыпь. Гитлеровцы в панике бежали, бросив почти все тяжелое оружие и боеприпасы. Вскоре к насыпи подоспели и роты. В окопах с интервалом несколько метров стояли немецкие пулеметы, коробки с пулеметными лентами и запасные пулеметные стволы. Кое-где узкие траншеи перегораживали трупы гитлеровцев. Наши потери были таковы: один человек убит и несколько ранено.

Рассветало. До деревни Нойрюдниц оставалось около трех километров. В утреннем тумане можно было различить крыши домов. Роты, растянувшись цепью, двинулись вперед по полузатопленным полям и лугам. Они забрали брошенные пулеметы и фаустпатроны.

Збышек Сеницкий тем временем мучился со своими пушчонками, которые буквально тонули в грязи. Ни грузовиков, ни лошадей на плацдарме у нас не было, и тащить орудия приходилось на руках. Несмотря на нечеловеческие усилия артиллеристов, поспеть за пехотой они не могли. Командир батальона приказал им или ждать, когда на правый берег переправят конные упряжки, или раздобыть лошадей у немцев. Артиллеристы догнали нас только на следующий день.

Мы продолжали идти вперед. Ни справа, ни слева я никого не видел, хотя знал, что на нашем левом фланге должен наступать 1-й батальон капитана Новитного. Очевидно, он где-то застрял. Мои телефонисты тянули за батальоном линию связи.

До Нойрюдница оставалось около километра, когда на поле посыпались мины. Огонь был настолько интенсивным, что двигаться вперед стало невозможно.

4-я рота вместе с командованием батальона заняла оборону в ложбине, где когда-то было озерцо. На дне ложбины выше щиколоток стояла грязь. 5-я рота под командованием подпоручника Красновольского окопалась по берегу канала, пересекавшего поле, а 6-я вместе с минометной ротой заняла оборону непосредственно за нами. Нельзя было выкопать более или менее глубокого укрытия, так как сразу под поверхностью почвы выступала вода. Огонь все усиливался, а мы были у противника как на ладони.

Вскоре со стороны деревни к каналу приблизились два самоходных орудия «пантера». Они начали обстреливать наши позиции. Огонь из противотанковых ружей оказался неопасным для них. Обстановка сразу осложнилась. Росло число убитых и раненых.

Командир 4-й роты послал четырех добровольцев с панцерфаустами с приказом уничтожить «пантеры». Солдаты поодиночке ползли к изрыгающим огонь стальным чудовищам, стоявшим метрах в двухстах от нас. Гитлеровцы заметили их и обстреляли из пушек и пулеметов. Двое бойцов были убиты, а двое неподвижно распластались на поле. Мы думали, что и они погибли, но вот один из них метким выстрелом зажег самоходку. Второй боец встал, прицелился и выстрелил, но, к сожалению, промахнулся. В следующее мгновение его скосила пулеметная очередь. Смельчак был тяжело ранен.

«Пантера» задним ходом начала отступать. Трое гитлеровцев выскочили из горящей машины. Одного еще при выходе из люка удалось поразить из противотанкового ружья, а двое бросились бежать. Однако и их настигли меткие очереди пулеметчиков роты подпоручника Збигнева Фургалы.

Минут через двадцать справа от нас появилась большая группа солдат, наступавших параллельно берегу Одера в направлении построек, видневшихся на горизонте. По всей вероятности, это был один из батальонов 18-го пехотного полка, сформированного из молодых, еще не обстрелянных солдат.

При приближении к постройкам они попали под ураганный обстрел. Из домов выскочило несколько десятков гитлеровцев. Они сразу же бросились в контратаку. Молодые солдаты стали отходить. Противник, осмелев, начал преследование. Вскоре они миновали нас справа. Нас отделяло от них довольно большое расстояние, и мы могли обстрелять их лишь из противотанковых ружей. Гитлеровцы повернули на нас. Командир батальона запретил стрелять без его команды. Напряжение росло. Мы решили как следует проучить обнаглевших гитлеровских вояк. Ведя беспорядочную стрельбу на ходу, они подошли уже совсем близко. В небе ярким цветком вспыхнула красная ракета. Мы открыли ураганный огонь из автоматов и пулеметов. Менее чем в ста метрах от нас выросла гора трупов. Оставшиеся в живых гитлеровцы бросились бежать. Однако мало кто из них уцелел.

Бойцы 5-й роты поодиночке начали переправляться через канал. За ними на другой берег перебралась и 6-я рота под командованием подпоручника Вороницкого. Там можно было окопаться, и вообще условия для продолжения наступления на Нойрюдниц оказались более благоприятными: за каналом открывалось поле, где можно было укрыть бойцов от огня противника.

К нам прибыл командир 1-го батальона капитан Новитный со старшим адъютантом батальона поручником Якубом Брохом. Бойцам его батальона предстояло атаковать сильно укрепленные позиции гитлеровцев в Нойрюднице с юга. Договорились о взаимодействии. Атаку начал 1-й батальон. Немцы сосредоточили весь огонь на нем, а мы тем временем перебежками приблизились к деревне, и вскоре роты ворвались на ее улицы. И здесь не обошлось без жертв. Немцы заблаговременно организовали сильную круговую оборону, между домами были закопаны не успевшие отойти танки. После жаркой схватки Нойрюдниц оказался в наших руках.

Не давая противнику прийти в себя, мы начали преследование. Заняв еще две деревни — Нойкюстринхен и Нойреец, мы к исходу следующего дня достигли берегов реки Альте Одер.

Попытка форсировать его с ходу не удалась. Местность на нашем участке была труднодоступной, да и немцы оборонялись с ожесточением. С высоты дамбы, изогнувшейся в этом месте большой дугой, гитлеровцы простреливали все подходы перекрестным огнем. Наша атака, имевшая целью захват моста в районе Альтранфта, захлебнулась. В этом бою подпоручник Збигнев Сеницкий получил тяжелое ранение в обе ноги выше колен. Я сам вытащил его с ничейной земли, где он лежал в луже крови. Отважного офицера немедленно отправили в полевой госпиталь.

Альте Одер был форсирован в трех километрах от нашего участка другими частями. Там же и мы переправились на западный берег, а затем повернули к Альтранфту и начали продвигаться к Бад-Фрейенвальде. Дороги были заминированы, поэтому вперед выслали саперов. Не все мины удавалось обнаружить. Часто под колесами орудий, под ногами людей и лошадей гремели взрывы. Каждый шаг требовал осторожности и внимания. К счастью, вскоре минные поля остались позади. Город Бад-Фрейенвальде был взят с ходу. Сразу за его окраинами начинались леса. Весной 1945 года они были забиты боевой техникой, боеприпасами, обмундированием и прочим военным имуществом, брошенным гитлеровцами.

Батальон пересек лес ускоренным маршем, выставив походное охранение, которое оказалось ненужным, так как здесь мы не встретили сопротивления. Вместе с нами шли командир полка и офицеры штаба. Колонна вступила в деревню Вёльзиккендорф. расположенную в низине за лесом. Жителей в домах не оказалось. Остальные батальоны остановились на опушке леса.

В деревне царила гнетущая тишина. Вдруг мне показалось, что на холме слева от домов в лучах солнца блеснули две каски. Я доложил об этом командиру. Он приказал направить туда разведчиков.

Измученные солдаты и офицеры, пользуясь привалом в деревне, умывались, некоторые брили заросшие щеки, другие отдыхали. Продолжалось это около часа. Разведчики так и не вернулись. Это еще больше усилило мои подозрения. Командир батальона вскоре отдал приказ о выступлении.

Впереди двигались разведчики и саперы. Слева и справа на расстоянии 100–200 метров от колонны шли группы, назначенные в боковое охранение. Уже в деревне дорога сворачивала вправо и далее пролегала по ложбине. Внезапно впереди затрещали пулеметы, в ложбине начали рваться гранаты. Немцы были совсем близко. Возникло замешательство. Некоторые бойцы открыли ответный огонь, другие поспешили укрыться за домами. Не успел я оглядеться, как в ложбину ворвались немцы. Не оставалось ничего другого, как поспешно отступить в деревню. Однако и за домами мы натолкнулись на гитлеровцев. Роты, отстреливаясь, потянулись в сторону леса.

У крайнего дома я увидел капитана Ермановского и поручника Кеффа. Они вели огонь по наступающим гитлеровцам, которых было несколько сотен. В боевых условиях я всегда имел при себе автомат и саперную лопатку. На этот раз у меня был немецкий автомат с длинным стволом. Я выпустил весь магазин в сторону немцев. Среди наступающих начался переполох, но большинство продолжали идти вперед. Я даже не знаю, удалось ли мне в кого-нибудь попасть. Капитан Ермановский оттолкнул меня от стены дома и приказал: «Беги». Поручник Кефф прыгнул в кювет и побежал к лесу. За ним последовал и капитан Ермановский. Я избрал другой путь, правее от дороги, прямо через поле. Бросив ставший ненужным автомат и зажав в руке пистолет, я начал отходить. Ноги тонули в мокрой рыхлой земле. Пробежав несколько десятков метров, заметил, что справа к деревне приближается еще одна группа гитлеровцев. Пришлось свернуть влево. Кругом свистели пули. Спрятавшись за дерево у дороги, я осмотрелся. Гитлеровцы шли цепью, ведя непрерывный огонь. На поле лежали наши раненые. Фашисты подходили к ним и добивали выстрелами в голову. Меня отделяло от солдат противника меньше ста метров. Когда я добрался до леса, силы мои окончательно иссякли.

На опушке леса стояли наши танки, орудия и пулеметы. Они-то и обрушили на гитлеровцев прицельный огонь. Через несколько минут противника как ветром сдуло. На поле остались лишь трупы да десятки раненых, которых мы, разумеется, не добивали, как они. Батальон снова вошел в деревню. В схватке, которая продолжалась не больше получаса, погибли капитан Весоловский из штаба полка, начальник радиостанции сержант Поляков (он был ранен и добит гитлеровцами) и еще десятка полтора бойцов и офицеров. Тяжелое ранение получил начальник штаба полка Казимеж Фирко. За деревней лежали тела зверски убитых саперов и разведчиков. Поблизости от деревни возникло еще одно солдатское кладбище.

Батальон двинулся дальше. За каждым поворотом дороги таилась опасность.

Преследование противника продолжалось и ночью — это был наилучший способ дезориентировать гитлеровцев и захватывать их позиции, которые днем обычно упорно защищались. Ночью, последовавшей за схваткой в Вёльзиккендорфе, мы после непродолжительного, но жаркого боя овладели населенным пунктом Хеккельберг и несколькими другими опорными пунктами противника.

На рассвете мы подошли к сильно укрепленному городку Трампе. Ожесточенный бой за него продолжался весь день. Успеха удалось добиться благодаря четкому взаимодействию батальонов нашего полка с артиллерией и танками. Орудийным огнем были подавлены узлы сопротивления гитлеровцев, после чего городок был взят штурмом.

Продвигаясь дальше на запад, мы овладели населенными пунктами Мельхов, Бизенталь, Клостерфельде, Шмахтенхаген и достигли канала Гогенцоллерн в районе города Бернёеве.

* * *

В конце апреля 1945 года ожесточенные бои разгорелись уже в предместьях германской столицы. Наш батальон в эти дни отражал атаки гитлеровцев, рвавшихся с севера через канал Гогенцоллерн на помощь окруженному Берлину. Именно здесь, в районе Бернёве, мы получили сообщение, что будем принимать участие в штурме Берлина.

Несмотря на усталость после продолжительных и тяжелых боев при форсировании рек Одер и Альте Одер, а также после схваток на канале Гогенцоллерн, солдаты восприняли это известие как награду, вдохнувшую в нас новые силы.

Никто уже не думал о том, что было. Мы жили только тем, что нам предстоит. Мы понимали, что штурм Берлина будет делом необычайно важным как с военной, так и с политической точки зрения.

В нашем батальоне были отважные, закаленные в боях солдаты, опытные офицеры и подофицеры. Возглавлял его уважаемый всеми командир. Всех воинов, без различия званий и должностей, спаяла фронтовая дружба и единодушная готовность выполнить свой солдатский долг.

В ротах сразу же началась активная подготовка к боям в Берлине. Бойцы чистили оружие, пополняли запас патронов и гранат, создавали штурмовые группы, усиленные пулеметами и панцерфаустами. В моем взводе плютоновый Яшек проверял средства связи. Солдаты под его наблюдением перематывали телефонные кабели. Когда приготовления были закончены, я построил взвод и для полной уверенности проверил, все ли бойцы знают свои задачи, в каком состоянии находятся оружие, снаряжение. Я с самого начала знал, что все в порядке, но уставные требования следует выполнять неукоснительно. Все понимали важность стоявших перед нами задач. Связисты батальона должны быть не только специалистами в своей области, но и отличными стрелками. Выполняя свою главную задачу — находиться в передовых порядках наступающей пехоты и обеспечивать надежную связь, они, неся катушки с кабелем, телефонные аппараты и радиостанции, должны в случае необходимости непосредственно включаться в противоборство с противником. Бывало и так, что пехотинцы, зарывшись в землю или спрятавшись за стенами домов, оставались на месте, а связисты под огнем противника тянули линии связи или устраняли повреждения. Днем и ночью, без сна и отдыха они должны были нести трудную вахту. Свои обязанности солдаты моего взвода знали хорошо и умели благодаря нечеловеческому напряжению сил, часто в самых опасных ситуациях обеспечивать непрерывную и надежную связь.

Как командир отдельного взвода связи и одновременно начальник связи батальона, я был непосредственно связан с командованием батальона. Поэтому мне всегда были известны боевая обстановка и задачи батальона. Временами с помощью радиоперехвата и подслушивания телефонных переговоров мне удавалось получать самую свежую информацию о противнике и действиях соседних подразделений. Командир батальона капитан Вацлав Залевский, его замполит поручник Ян Дуда, старший адъютант батальона поручник Генрик Буслович и я составляли спаянный коллектив людей, с полуслова понимающих и взаимно дополняющих друг друга, связанных не только служебными обязанностями, но и товарищеским долгом.

Нередко к нам присоединялся командир пулеметной роты поручник Збигнев Фургала, который в свои двадцать лет был опытным боевым офицером и отличался недюжинной отвагой и хорошими организаторскими способностями.

После завершения подготовки на рассвете 30 апреля 1945 года батальон погрузился на присланные командованием автомашины и через Ораниенбург, Биркенвердер двинулся с остальными подразделениями дивизии в направлении западной части Берлина — Шпандау.

В предместье Берлина батальон попал под артиллерийский обстрел. Огонь был неточный и не причинил нам почти никакого вреда. Бойцы спрыгнули с машин и двинулись по берлинским улицам в направлении центра города. По приказу командира мы рассредоточились и шли поротно под прикрытием домов. Вскоре дорогу нам преградил еще один берлинский канал — Ландвер, который мы форсировали уже под прямым обстрелом противника. В первом эшелоне в бой вступили 1-й и 3-й батальоны. Наш 2-й батальон составлял второй эшелон. Противник обрушил на наступающих плотный огонь из пулеметов и орудий, установленных на верхних этажах домов. Головные батальоны захватили несколько домов, но, подойдя к кварталу, застроенному массивными зданиями, попали под сильный огонь гитлеровцев и были остановлены. Они понесли потери убитыми и ранеными. Началось уничтожение огневых точек противника с помощью артиллерии, стрелявшей прямой наводкой.

Вскоре был введен в действие и наш батальон. Используя артиллерийскую поддержку, роты прошли через боевые порядки 3-го батальона и ворвались в дома. Завязались ожесточенные схватки с гитлеровцами на лестницах и в квартирах. Один из домов, который, очевидно, являлся главным узлом сопротивления в этом квартале, неоднократно переходил из рук в руки. При этом было уничтожено много гитлеровцев, а более десятка взято в плен. Но и в наших рядах были убитые и раненые. Сопротивление противника в этом районе удалось сломить. Начался штурм опорных пунктов, преграждавших путь к Энглишештрассе и Тиргартену.

Нельзя не вспомнить советских танкистов из 38-й танковой бригады, с которыми мы взаимодействовали в этих боях. Наши бойцы очень высоко ценили боевое искусство советских друзей и многому учились у них.

На каждой улице, в каждом переулке, почти в каждом доме завязывались ожесточенные схватки. Расскажу об одном боевом эпизоде. Неподалеку от Берлинерштрассе гитлеровцы подбили советский танк. Машина загорелась. Экипаж сделал попытку выбраться наружу. Но первый же танкист, поднявшийся из люка, был сражен пулеметной очередью. Двое наших бойцов из 5-й роты подпоручника Яна Красновольского, не обращая внимания на обстрел, прыгнули на броню и принялись спасать экипаж. При этом одного члена экипажа и одного из польских солдат настигли пули гитлеровцев. Во время боев за Берлин советские и польские воины по-братски помогали друг другу, часто рискуя жизнью.

Вечером 30 апреля батальон решительным ударом овладел еще одним сильно укрепленным узлом сопротивления — большим подземным гаражом. Мы устроили в нем командный пункт. К ротам, штабу полка и соседям протянули телефонные линии. Кабель приходилось прокладывать главным образом в подвалах домов, которые саперы соединяли, пробивая отверстия в стенах. Подвалы превращались в настоящие подземные улицы. Эти подземные переходы надежно укрывали людей и линии связи от обстрела, но вскоре в подвалах появилось такое количество кабелей, что найти свой провод (несмотря на различную маркировку) и исправить повреждение стало просто невозможным делом. Поэтому при прекращении связи сразу прокладывалась новая линия. Через сутки слой проводов различной толщины и цвета достиг почти полуметровой толщины.

Как вскоре выяснилось, мы исключительно удачно выбрали место для командного пункта. Всего в нескольких сотнях метров отсюда находился Тиргартен. Поблизости от него немцы организовали очень сильную оборону, заложив окна и двери домов мешками с песком и бетонными плитами. Соприкосновение с ротами обеспечивало возможность быстро реагировать на ход боевых действий. А действия эти развивались необычайно драматично.

Уже в ночь на 1 мая немецкие самолеты начали сбрасывать на территорию Тиргартена контейнеры с оружием и боеприпасами. Вскоре за ними последовал воздушный десант. Часть парашютистов опустилась на плоскую крышу нашего командного пункта. Два часа продолжалась схватка с десантом, причем нередко она превращалась в поединки между отдельными солдатами. Наши бойцы проявили упорство, отвагу и инициативу. В результате десант был уничтожен.

Восходящее солнце осветило сотни белых и красных куполов парашютов, валявшихся на мостовых и свисавших с крыш. Повсюду были разбросаны контейнеры с оружием и боеприпасами. К утру схватка стала еще более ожесточенной. Улицы были забиты танками и орудиями, которые непрерывно обстреливали узлы сопротивления противника. Пулеметные очереди высекали снопы искр из брони танков. То и дело взрывались тяжелые мины, выбрасываемые немецкими минометами. Стены домов дрожали от разрывов, многоэтажные здания рушились. Под обломками гибли люди.

В этих условиях батальон начал штурм укрепленных домов на противоположной стороне Энглишештрассе. Улица простреливалась сильным огнем пулеметов и скорострельных пушек противника, установленных на верхних этажах зданий. Нескольким бойцам под командованием капрала Тычиньского удалось ворваться в дом на противоположной стороне улицы и вытеснить немцев с нижних пролетов лестничной клетки.

Я в это время находился с поручником Фургалой на Энглишештрассе. Внимательно наблюдая за противником, мы пришли к выводу, что улица простреливается главным образом из окон высокого дома у виадука. Подвалами мы прошли на соседнюю улицу и доложили советскому майору (как выяснилось позднее, командиру танкового полка), что именно этот дом является главным препятствием для наступающих. Реакция советского офицера была молниеносной. Танки и самоходные орудия обрушили огонь на указанное нами здание, сметая буквально этаж за этажом.

Огонь противника значительно ослаб. На противоположную сторону улицы проникало все больше наших солдат, однако бой шел главным образом в домах. Новым препятствием для нас оказалось другое железобетонное здание, превращенное гитлеровцами в настоящую крепость. Орудийным огнем его нельзя было уничтожить, поскольку между ним и артиллерийскими позициями стояли другие дома. Один из подофицеров (фамилии его я не помню) по собственной инициативе собрал группу солдат и предложил подорвать узел сопротивления гитлеровцев. На противоположную сторону улицы перетянули на веревках противотанковые мины и ящики со взрывчаткой, которые затем уложили под бетонные опоры дома. Эта трудная операция проводилась под непрерывным огнем. Когда уже почти все было готово, подофицер получил тяжелое ранение. Произошла некоторая заминка, но через четверть часа прогремел оглушительный взрыв — и здание накренилось, на его стенах и перекрытиях появились трещины. Спустя еще несколько минут дом был очищен нашей штурмовой группой.

В течение дня с ожесточенными боями удалось овладеть большей частью узлов сопротивления на пути к Тиргартену и Шарлоттенбургскому шоссе и тем самым ликвидировать главные препятствия на пути к Бранденбургским воротам и рейхстагу. Наши солдаты продемонстрировали свое высокое боевое искусство. Беззаветная преданность долгу, инициатива и изобретательность, упорство и решительность в подавлении сопротивления противника, сочетание огня и маневра — вот что определило наше превосходство над обороняющимися гитлеровцами. Однако сопротивление не прекращалось.

К концу дня 1 мая, возвращаясь на командный пункт из 4-й роты, я задержался в подвале у рации командира советского артиллерийского дивизиона. Радист копался в аппаратуре, пытаясь установить причину повреждения. Советский офицер проявлял нетерпение, так как связь прервалась в момент передачи приказа из штаба полка. Я предложил свою помощь, и мы вместе с молодым лейтенантом принялись проверять рацию. Повреждение оказалось пустяковым — отошли клеммы проводов от батарей питания. Включив аппаратуру, мы начали искать позывные полковой станции. В этот момент в наушниках послышался громкий сигнал немецкой радиостанции. На русском языке передавалось следующее сообщение: «Внимание! Внимание! Говорит радиостанция командования обороны Берлина. В 01 час 00 минут к виадуку на Шарлоттенбургском шоссе прибудет с белым флагом делегация командования обороны Берлина для обсуждения условий капитуляции. Просим прекратить огонь и выслать полномочных представителей командования советских войск».

Сообщение повторялось еще несколько раз. Как выяснилось позднее, мы приняли его первыми или по крайней мере одними из первых. Советский лейтенант-связист бросился обнимать и целовать меня. Потом нас обоих сжал в своих объятиях майор — командир дивизиона, и мы, как дети, принялись прыгать от радости. Лишь несколько секунд спустя мы вспомнили, что война еще продолжается и что нельзя забывать о своих обязанностях. Лейтенант установил связь со штабом полка и тут же получил нагоняй от командира полка за исчезновение из эфира. Затем майору был передан приказ сосредоточить огонь на других целях. Возбужденный и радостный вернулся я на командный пункт. Внезапно почувствовав страшную усталость, я присел на сиденье, вытащенное из какой-то автомашины. Ко мне подошел командир батальона и спросил:

— Что с тобой?

Я рассказал ему о немецкой передаче.

— Ты, наверное, свихнулся, — заявил мне комбат. — Посмотри, что кругом делается. Это еще не конец.

Я прислонился к спинке сиденья и задремал. Спал около часа. Когда открыл глаза, увидел рядом с собой капитана Залевского. Он тоже спал сидя. Только поручник Буслович дежурил у телефона, принимая донесения из рот.

Стрельба немного утихла. Я подменил поручника Бусловича, который от усталости с трудом держался на ногах. Вскоре запищал зуммер телефона. Командир полка полковник Архипович вызывал командира батальона. Я разбудил его. Полковник приказал прекратить огонь. Командир батальона немедленно передал распоряжение по телефону и радио в роты и, кроме того, послал поручников Дуду, Бусловича, Фургалу и меня в подразделения: мы должны были обеспечить выполнение этого приказа.

Я со связным снова отправился на Энглишештрассе. Здесь выполнения приказа еще не чувствовалось. Немцы продолжали стрелять, и наши бойцы не оставались в долгу. Да и трудно было запретить солдатам отвечать на огонь, если гитлеровцы сами не выполняли своих условий. Вместе с командиром роты хорунжим Генриком Хмарой мы прошли по переднему краю, буквально заставляя бойцов прекратить огонь. За это я чуть не заплатил жизнью. Немцы заметили нас и осыпали градом пулеметных очередей. Пули в нескольких местах пробили шинель, но и на этот раз все обошлось. Огонь прекратился только в третьем часу ночи. Кое-где еще раздавались одиночные выстрелы, а временами трещали пулеметы. Я вернулся на командный пункт. К утру батальон получил приказ наступать при поддержке танков по Шарлоттенбургскому шоссе в направлении Бранденбургских ворот.

Вслед за танками по виадуку двинулись роты. Стояла тишина. Однако когда танки вышли на виадук, послышались громкие хлопки из панцерфаустов. Передняя машина окуталась дымом. По батальону ударили пулеметы. Мы сразу же открыли ответный огонь. Через несколько минут перестрелка оборвалась столь же внезапно, как и началась. Навстречу нам вышла огромная колонна гитлеровских солдат. Они несли белые флаги и бросали оружие. Белые полотнища появились почти во всех окнах.

Батальон двинулся к Колонне Победы и Бранденбургским воротам по правой стороне широкой аллеи. Всю левую сторону заполнили колонны капитулировавших немецких солдат. Я стал вглядываться в лица этих людей, покорных и растерянных. Мы выставили двоих солдат, которые указывали пленным направление движения. Когда мы подошли к Колонне Победы, на верхушке ее высоко в небе появились два флага — красный и бело-красный. Кто поднял их — не знаю.

Территория Тиргартена была изрыта окопами. Мы быстро продвигались вперед. Вот и Бранденбургские ворота, а слева от них — рейхстаг. Здесь немцы бросились в свою последнюю контратаку, которая сразу же была ликвидирована концентрированным огнем танков и пехоты. Несколько минут спустя со стороны рейхстага внезапно появилось несколько немецких бронетранспортеров, набитых солдатами и штатскими. Транспортеры на большой скорости выскочили на Шарлоттенбургское шоссе и врезались в нашу колонну. Все это произошло настолько неожиданно, что в первый момент среди нас возникло замешательство. Лишь через несколько минут танки перегородили улицу, и транспортеры были остановлены. Только одному удалось проскочить до района Шарлоттенбург. В этом транспортере пытались бежать высокие сановники третьего рейха.

Вскоре после этого происшествия новый сюрприз: неподалеку от нас начали рваться тяжелые снаряды.

— Давайте ракетницу! — закричал командир батальона. — Это артиллерия Первого Украинского фронта. Нужно дать сигнал зелеными ракетами. Где связной с ракетницей?

Пока разыскивали связного, я раскопал в куче брошенного гитлеровцами оружия ракетницу солидных размеров. Вставив ракету, я выстрелил в сторону Бранденбургских ворот. Отдача у моей трофейной «пушки» оказалась настолько сильной, что я до крови рассадил себе ладонь. Превозмогая боль, я перезарядил оружие и снова дал условный сигнал. В небе появились и другие зеленые ракеты. Артиллерийский обстрел прекратился. Под аркой Бранденбургских ворот появились солдаты 1-го Украинского фронта. Встреча с ними была сердечной.

Над колесницей, венчающей Бранденбургские ворота, взвились два знамени — красный и бело-красный. Бойцов охватила безграничная радость. Одни пели, другие танцевали. Советские и польские солдаты начали обниматься, хлопать друг друга по плечам, обмениваться сувенирами. Праздник продолжался бы бесконечно, если бы не радиограмма командира полка, который приказал батальону вернуться на Шарлоттенбургское шоссе.

Тут только я вспомнил, что два дня почти ничего не ел. Шедший рядом со мной поручник Фургала тоже умирал от голода. Поручник подозвал старшину своей роты и спросил, нет ли у него чего-нибудь поесть.

— Найдется, — ответил старшина к нашему великому облегчению.

Батальон остановился на отдых в живописном, почти не разрушенном районе Шарлоттенбург, где в одном из особняков впервые за последние дни мы съели нормальный обед.

Через час был получен приказ двинуться на запад через Науэн и Фризак к Эльбе. Полк, построившись в походную колонну, двинулся по улицам Берлина. На тротуарах стояли толпы истощенных берлинцев, еще не пришедших в себя после штурма.

По дороге нашу колонну на разных языках приветствовали группы людей, освобожденных из гитлеровских лагерей: поляки, русские, французы, чехи, англичане, итальянцы, бельгийцы, голландцы, югославы и даже американцы. Попадались и немецкие антифашисты, вырвавшиеся из гитлеровских тюрем. По одну сторону шоссе до горизонта тянулось огромное поле. На нем, сбившись в толпу, стояли гитлеровские солдаты, взятые в плен в Берлине. Их охраняла небольшая группа совсем юных советских солдат.

Приближаемся к городу Науэн. В лесах, вплотную подходящих к домам, несколько дней назад разгорелась горячая схватка с остатками армии генерала Венка, спешившей на помощь Берлину. Здесь эта армия и была остановлена. Мы получили задание ликвидировать остатки ее частей. Короткие стычки в лесной чащобе носили ожесточенный характер. Вскоре, несмотря на грозные приказы сопротивляться до последнего, немецкие солдаты начали массами сдаваться в плен.

В лесах западнее Фризака нас застала радостная весть об окончании войны.

Просто не верилось, что уже не нужно больше кланяться пулям, стрелять, жить в постоянном напряжении. Неужели снова можно радоваться солнцу, любоваться живописными пейзажами и даже выкупаться в реке? Нет, это какое-то чудо!

На следующий день мы возвращались к Одеру. Стояла прекрасная весенняя погода. Природа пробуждалась к жизни. Наш полк погрузился в вагоны, и поезд двинулся на восток. Вот и новая граница Польши. На всех железнодорожных станциях люди сердечно приветствовали нас. Особенно приятной была встреча в Бялой Подляской, где командование расквартировало наш полк.

Вскоре начались боевые операции против банд реакционного подполья, действовавших в этом районе. Бойцы с честью выполняли свой солдатский долг во имя упрочения народной власти в Польше.

В июле 1945 года меня направили на курсы по переподготовке офицеров в Замостье. После завершения учебы я был назначен командиром роты связи в 3-й пехотный полк, а затем начальником связи 2-го пехотного полка. Вместе с полком принимал участие в боях против реакционных подпольных банд в период референдума 1946 года и первых выборов в Сейм в следующем, 1947 году. В этом же году я вступил в Польскую рабочую партию. Пользуясь каждой свободной минутой, продолжал учиться. Получив среднее образование, еще один год был на курсах усовершенствования офицеров связи. В 1948 году мне присвоили звание капитана и направили в штаб командования войск связи. В 1952 году, будучи уже майором, я был назначен заместителем начальника связи ВВС, а с 1955 года исполнял обязанности начальника связи ВВС и ПВО страны. В 1957 году окончил Академию связи в СССР.

Полковник Рышард Савицкий. Я был солдатом 2-й армии Войска Польского

Ломжа. Город, помнящий нашествие шведов в XVII веке. Над городом возвышается кафедральный собор. На двух базарных площадях каждый вторник и пятницу собираются горожане и крестьяне из окрестных сел. В городе несколько начальных и средних школ, два парка. Сохранились руины тюрьмы, в которую правительство довоенной Польши сажало польских коммунистов, в том числе и Александра Завадского.

В этом городе я родился. Вырос. Пережил войну.

В начале сентября 1944 года фронт приблизился к нашему городу. Немцы принялись сооружать вокруг Ломжи линию обороны, копать рвы и окопы. Но несколько дней спустя в город вступили советские войска. В полдень я услышал торжественную мелодию государственного гимна Польши, а потом уличные громкоговорители передали призыв к населению вступать в Войско Польское. Я решил стать солдатом.

Утром 20 сентября я явился в белостокский райвоенкомат. Оттуда нас повезли в район расквартирования 8-го запасного полка. Казармы были забиты людьми. А в ворота военного городка входили все новые группы людей в штатском. Меня направили в здание у ворот. Старшина роты показал мне, где находится кухня, а миску и ложку рекомендовал раздобыть самому.

Через три дня нас погрузили в эшелон. «Поедете в Люблин», — сказал старшина роты. В вагоне было холодно. Спали на нарах. На остановках варили в котелках гороховый суп из концентрата. Через несколько дней доехали до Люблина, где я стал курсантом офицерского пехотного училища.

Нас сразу же повели в баню. Там штатскую одежду забрали и выдали летнюю форму из хлопчатобумажной ткани.

Утром началось обучение. Я попал во 2-й взвод подпоручника Хаймана, входивший в роту подпоручника Рыбалтовского.

27 февраля 1945 года меня произвели в офицеры, а уже на следующий день я выехал из Люблина в расположение 27-го пехотного полка 10-й пехотной дивизии, куда получил назначение.

Полк походным порядком двигался к фронту. Чтобы догнать его, я пересаживался с одного вида транспорта на другой. За Равичем я наконец нагнал свою часть. Майор Ян Суетин, начальник штаба полка, приказал мне явиться к командиру 2-й роты автоматчиков подпоручнику Модраю.

Подпоручник Модрай оказался высоким мужчиной с продолговатым лицом. Принял он меня очень сердечно. Через какое-то время созвал офицеров роты и представил меня. Оказалось, что я назначен его заместителем. Все офицеры роты были молодые.

В начале апреля 1945 года мы находились в тридцати километрах от Вроцлава. Город горел. Зарево пожаров было видно издалека. Немцы упорно оборонялись.

В пасху рота участвовала в операции по прочесыванию лесов. Мы захватили трех гитлеровских диверсантов, сброшенных к нам в тыл на парашютах. Тогда-то я и раздобыл пистолет П-38. Пленных отослал в штаб полка. На второй день пасхи наши разведчики обнаружили в лесах к югу от деревни Карчице-Мале большую группу немецких солдат. В ожидании приказа о наступлении наш полк занял оборону в районе Мочидла. На участке нашей роты и 1-го батальона противник предпринимал попытку прорваться через наши позиции, но, потерпев неудачу, отошел в направлении Вроцлава.

4 апреля по приказу офицера штаба полка подпоручника Беня я снял роту с позиций (подпоручник Модрай был болен). В семь часов утра следующего дня мы начали движение в направлении Одера. Это был наш последний переход перед занятием обороны на Нейсе.

Двигались ночью. Рота шла во главе полка. Офицеры — подпоручник Бень, майор Суетин и я ехали верхом.

Бойцы шли пешком, попеременно отдыхая на немногочисленных повозках.

Ночью голова колонны подошла к переправе на Одере. Наш путь проходил через населенные пункты Прусице-Мале и Пелчин к расположенным на Одере Сцинаве и Польковице. Утром, в половине седьмого, мы подошли к Домановице.

В ночь на 7 апреля мы форсировали Одер. Переправа проходила спокойно. Понтонный мост находился под сильной охраной зениток и батареи прожекторов. После форсирования Одера мы двигались в направлении на Польковице и Пшемкув. 8 апреля в 7 утра остановились неподалеку от Новой Кузни. На следующий день перешли реку Бобер, затем прошли через Илаву и сделали привал в лесу около Богумилова.

Там я впервые увидел легендарного командира 2-го батальона капитана Бетлея. Тогда ни у кого и в мыслях не было, что этот веселый человек станет героем полка и что через несколько недель о его подвиге будут слагать песни.

В ночь на 9 апреля наша часть выступила. Кругом темнел сосновый бор. Часов в одиннадцать ночи мы подошли к линии фронта на такое близкое расстояние, что отчетливо стали слышны стрельба и разрывы гранат. Весь день большая часть офицеров полка находилась на передовой. В сопровождении советских командиров они принимали позиции и огневые точки, подробно расспрашивали о положении и намерениях противника.

Ночью наши батальоны начали сменять советскую часть. 2-я рота автоматчиков была непосредственно подчинена командиру 27-го пехотного полка полковнику Яну Кушнярову, наблюдательный пункт которого находился на расстоянии 150–200 метров от переднего края на холме, господствующем над окрестностями. Отсюда видна была и река Нейсе.

Подпоручник Бень приказал моей роте окопаться. Я указал командирам взводов, где должны находиться их позиции, и после постановки задачи вернулся к командиру роты подпоручнику Модраю. Он находился в лесу с обозом роты и попросил меня и дальше командовать ротой, так как очень плохо чувствовал себя.

Я пошел проверить выполнение приказов. Убедился, что взводы подготовили позиции согласно моим указаниям. Со стороны Нейсе доносились отзвуки перестрелки. Особенно отчетливо слышался треск станковых пулеметов. Немецкая артиллерия вела беспокоящий огонь. Наши орудия временами вступали в артиллерийскую дуэль. Так прошла ночь.

Под утро мы увидели немецкую кухню в конной упряжке, которая галопом неслась неподалеку от нас. Выставили «собачку» — так солдаты прозвали легкий 50-миллиметровый миномет. Послышалась команда — и мины одна за другой взвились в воздух. Одна из них, срезая ветви, разорвалась прямо над нашими головами. Но, к счастью, никого не задело.

Кухню мы, конечно, не разбили. Это сделали за нас 82-миллиметровые минометы 3-го или 2-го батальона. Не успели мы прийти в себя, как стоявший неподалеку от меня сержант рухнул на землю: пуля фашистского снайпера прошла под его правой лопаткой.

Утро 17 апреля предвещало хороший день. Около шести часов двинулся в наступление 2-й батальон капитана Бетлея. После короткой артподготовки батальон перешел на другой берег Нейсе по понтонному мосту, который вскоре был разрушен немецкой артиллерией. Бетлеевцы с ходу заняли передний край фашистской обороны.

В 10 часов командир батальона докладывал о занятии второй оборонительной позиции гитлеровцев и о продолжении наступления в глубь обороны противника. И тогда случилось то, чего никто не ожидал. С берега, занятого 2-м батальоном, на нас обрушился огонь из пулеметов и автоматов. Вероятно, немцы поняли, что наша часть не расширила прорыва и не прикрыла с флангов наступающий батальон. Воспользовавшись нашей ошибкой, немцы пытались окружить батальон Бетлея.

Радиостанция, как назло, молчала. Бетлей не отзывался. Как стало известно позже, радиостанция была разбита артиллерийским снарядом.

Немцы приступили к ликвидации батальона. На помощь Бетлею выступила рота станковых пулеметов из 3-го батальона. К наблюдательному пункту командира полка потянулись легкораненые. Они рассказывали о наступлении бетлеевцев и об отваге их командира. После полудня 3-й батальон получил приказ переправиться через реку и прорвать немецкое кольцо.

В сумерки начали возвращаться солдаты из батальона Бетлея. Ночью с группой около сорока солдат вернулся сам Бетлей, раненный в ногу. Комбат и его люди были измучены до предела и ругались, что им не помогли вовремя закрепить успех.

Ночью немцы пытались ворваться в наши окопы. Они, вероятно, надеялись, что мы примем их за возвращающихся солдат Бетлея. В бой включились автоматчики, которые совместно с 3-м батальоном отогнали немцев за реку.

В этих атаках гитлеровцы понесли значительные потери. Наши потери были минимальными. Около десяти часов утра с немецкой стороны раздался голос диктора, кричавшего в микрофон: «Поляки! Сдавайтесь! Вы никогда не перейдете через реку».

Диктор ошибся. В ту же ночь мы форсировали Нейсе.

Ночью наша часть двинулась к переправе в районе Ротенбурга. Измученные непрерывными боями, солдаты брели по шоссе. На подводах ехали легкораненые, которые не пожелали отправиться в госпиталь. С шоссе хорошо была видна линия переднего края: ее обозначали вспышки ракет и четкие точки трассирующих пуль. Видно, бои стали жарче, потому что такой канонады до сих пор не было. Как я потом узнал, 8-я и 9-я пехотные дивизии, тем временем продвинулись далеко вперед. Мы ждали своей очереди у переправы. Мой связной, рядовой Генрик Мателёнес, воспользовавшись передышкой, организовал ужин. Сняв сиденье с подводы, он покрыл его плащом. На этом импровизированном столе кроме кофе, хлеба, лука и шпика оказались немецкие консервы и вино.

В ночь на 19 апреля мы двинулись через мост в Ротенбурге на другой берег Нейсе. На небе — ни облачка. От реки тянуло холодом. Некоторые укрылись шинелями. Дома в городе еще горели. Улицы тонули в клубах дыма. Было совсем темно, когда мы вошли в лес за Ротенбургом.

В кромешной тьме мы то и дело натыкались друг на друга. Из-за близости противника нельзя было даже зажечь спичку. На рассвете колонна прошла несколько деревень. Отдельные дома в них еще догорали. В одном селении мы увидели людей. Среди них было два молодых поляка. Их вывезли после варшавского восстания на работу в Германию. У дороги валялись трупы немецких солдат, стояли брошенные мотоциклы и автомашины, некоторые еще в очень хорошем состоянии, с баками, полными бензина. Все это говорило о полной растерянности немцев во время бегства на запад.

Погода ухудшилась. Пошел дождь. Мы все время шли лесами. Вперед на коне выехал подпоручник Бень. Переговорив с майором Суетиным, он подозвал меня к себе и показал рукой, куда нам дальше продвигаться. В полдень мы оказались на шоссе, идущем в неизвестном нам направлении. У меня не было карты этого района.

На шоссе я встретил командира 10-й дивизии полковника Струца. Он приказал передать своим бойцам, чтобы они продолжали преследование отступающего противника. Ничего примечательного не происходило, поэтому я вздремнул на повозке. Однако вскоре меня разбудила стрельба. Ездовой не мог сдержать коней, и они галопом понеслись по шоссе. Через минуту мы были в кювете. Выбираясь из-под опрокинувшейся повозки, я увидел, что рота уже рассыпалась вдоль шоссе, Подпоручник Модрай отдавал приказания. Санитар накладывал кому-то повязку. Вскоре перестрелка прекратилась. Позже от подпоручника Беня я узнал, что рота столкнулась с противником.

Утром 21 апреля 1945 года мы находились в лесу в двадцати километрах от местечка Нохтен. Приехал майор Суетин. Он приказал пополнить боеприпасы и велел дать солдатам передохнуть перед предстоящими боями.

Выглянуло солнце, и на душе стало легче. Однако мысль о том, что мы понесли большие потери, не оставляла меня. Рота таяла с каждым днем. То же самое происходило в 1-й роте автоматчиков поручника Вытрвальского. Мы двигались через лес. На деревьях на расстоянии метра от земли я заметил зарубки в виде клиньев. Так немцы отмечали заминированный участок.

Обе роты автоматчиков шли во главе колонны. Используя временное затишье, мы с подпоручником Модраем решили перекусить. Ели хлеб с луком. Как это было вкусно! Жалели только, что не было ни щепотки соли. Когда я принялся за второй кусок хлеба, послышался треск пулеметных очередей. Одновременно раздался пронзительный крик телефонистки из роты связи — ее ранило в колено.

Роты автоматчиков без команды рассредоточились вдоль кювета. Мы с подпоручником Модраем побежали к противотанковому заграждению из бревен. Оттуда я попытался установить, откуда противник ведет огонь. Однако обнаружить ничего не удалось: немцы хорошо замаскировались. Поручник Вытрвальский со своей ротой бросился в атаку. Мы последовали его примеру. Именно в этом бою был ранен мой связной Генрик Мателёнес.

Через некоторое время мы получили донесение, что в бой вступили 2-й и 3-й батальоны. Подпоручник Паролиньский взмахами руки отдавал какие-то приказания своему взводу. Огонь усиливался. У шоссе я увидел минометы, поддерживавшие нас огнем. Где-то в отдалении мелькнула фигура капитана Бетлея.

Немцы тем временем были окружены в лесу. Когда бой уже кончался, я почувствовал жгучую боль в плече. По пальцам потекла кровь. Эта первая рана испугала меня. Я крикнул: «Санитар!» Он не приходил. Тогда я дал знак подпоручнику Модраю и побежал к шоссе. Там санитар из 3-го батальона сделал мне перевязку. Он был очень недоволен тем, что я не позволил ему отрезать рукав. Ему пришлось ждать, пока я раздевался. Потом он подвесил мою руку на перевязь, сделанную из зеленого платка, и посоветовал пойти в санитарную роту.

В санитарной роте было очень много раненых. Некоторых грузили в автомашины. Мне сделали укол и велели подождать врача.

Дверь в соседнюю комнату была открыта. Там я увидел своего связного. Около него стояли какой-то солдат и санитары. Мателёнес подозвал меня. Когда я подошел к нему, он схватил меня за руку и попросил сообщить матери о его смерти. Я всячески успокаивал его. Связной умер, держа меня за руку.

Врач сказал, что мне надо отправляться в госпиталь. Я попросил у него разрешения заехать в свою роту. Он согласился при условии, что я вернусь не позже, чем через два часа.

Когда я прибыл в район боя, оказалось, что батальоны уже заняли оборону, Подпоручник Модрай сидел с несколькими солдатами у костра. О чем он думал? Наверняка он хотел, чтобы я не уходил в госпиталь. Но что мне было делать? Я знал, что через несколько дней вернусь, и сказал ему об этом. Через два часа я был в санитарной роте, где уже стояла колонна автомашин со знаком Красного Креста. Сначала в них укладывали тяжелораненых, а потом ближе к борту садились легкораненые.

Я занял место у борта на одном из грузовиков. Рядом с водителем сидел санитар. Оба были вооружены. От раненых я узнал, что предыдущая санитарная машина была уничтожена бродившими в окрестных лесах гитлеровцами из разбитых немецких частей. Фашисты расстреляли раненых. Мы все время ехали через лес. Машину то и дело подбрасывало на ухабах. Раненые стонали.

Миновали сожженный санитарный грузовик, около которого лежали убитые польские солдаты. Почти на всех были повязки. Я инстинктивно опустил руку в карман, проверяя, на месте ли пистолет. Один из раненых спросил меня, есть ли у меня оружие. Я кивнул. «Это хорошо, — ответил он. — Хоть трое вооружены».

К утру мы прибыли в населенный пункт, где располагался госпиталь 2-й армии Войска Польского.

Меня поместили с двумя другими офицерами в небольшой комнатке. Все трое были ранены легко и поэтому находились в хорошем расположении духа, чего не хватало другим. Наша палата находилась под опекой очень заботливой медсестры Ядзи Гурской. Это была красивая невысокая девушка с большими зелеными глазами и светлыми волосами. И нет ничего удивительного в том, что все мы ждали ее дежурства.

Через несколько дней я почувствовал себя лучше и решил вернуться в часть. Но не было ни одной машины с ранеными из моей дивизии и уехать было не на чем. В это время пришел приказ свернуть госпиталь и передислоцировать его ближе к линии фронта.

Когда мы проехали километров двадцать, колонна санитарных машин неожиданно остановилась. Издали было видно, что на развилке дорог образовалась пробка. В шофере одной из обгонявших нас машин я узнал солдата нашего полка. Помахав на прощание сидевшим рядом со мной раненым, я побежал к машине. Водитель сказал мне, что едет в полк с продовольствием, но только не знает точно, где находится полк в данный момент.

Поздно вечером 24 апреля мы догнали нашу часть, которая готовилась к бою после форсирования Шпрее. На месте я узнал, что теперь существует только одна рота автоматчиков, которой командует единственный оставшийся в живых офицер — замполит подпоручник Владислав Левчук.

Я доложил о своем возвращении майору Суетину, который указал мне место расположения моей роты. Он сообщил также приятную новость — я представлен к награде Крестом Храбрых.

На заре полк пошел в атаку на населенный пункт Тцшельн. Это был большой поселок сплошь из каменных домов. Тянулся он на несколько километров. Немцы встретили нас ураганным огнем. Наши ребята шли с автоматами наперевес и вели огонь с ходу. Немцы заранее подготовились к обороне этого населенного пункта. Автоматный и пулеметный огонь прижал нас к земле. Атака захлебнулась. Было много убитых и раненых. Два санитара, начавшие выносить раненых с поля боя, также были убиты. Несмотря на это, мы еще несколько раз пытались атаковать, но безуспешно. Потери росли с каждой минутой. К вечеру усилился артиллерийский и минометный обстрел. Мы вынуждены были все глубже закапываться в землю.

Следующий день прошел в попытках возобновить атаки, но и они оказались безуспешными. Я видел храбрых, отважных людей. Они умирали с возгласами: «Смерть фашистам!», «Да здравствует Польша!». Такого героизма я не видел никогда. Были и такие, кто собственным телом закрывал амбразуру, не давая врагу возможности вести огонь. Многие жертвовали жизнью, подбираясь к немецким укрытиям и подрывая их гранатами.

На рассвете третьего дня мы перешли в атаку силами полка и добились успеха. Самое трудное осталось позади. Быстрым маршем мы продвигались на запад.

Наступил май. После боев за Будишин полк получил приказ двигаться на юг. Мы перешли старую чехословацкую границу. Жители приветствовали нас.

В ночь на 9 мая вспыхнула отчаянная пальба. Я соскочил с постели, думая, что это немцы, но громкое «ура» и радостные крики убедили меня в том, что произошло то, чего все мы ждали с нетерпением. Да, войне пришел конец! Фашистская Германия капитулировала! Все стреляли и кричали от радости.

Не знаю, откуда появились водка, сигары, вино и разные вкусные вещи. Старшина роты принес патефон. Зазвучал мелодичный вальс Штрауса. Пары закружились в танце.

* * *

Несколько дней спустя полк двинулся в Польшу. В июне дивизия прибыла в район Еленей Гуры. Туда пришел приказ о том, что наша часть должна охранять западную государственную границу. Батальоны расположились вдоль границы, а роту автоматчиков поместили в местечке Цеплице при штабе полка. Это был период отдыха, залечивания ран.

Осенью полк перешел на постоянные квартиры в гарнизоне. Мы с хорунжим Органом поселились в особняке напротив казарм. В полк прибыл новый командир полка подполковник Данилюк-Даниловский. Перед строем состоялась торжественная передача командования. С речью выступил Дед, как мы называли полковника Кушнярова. Он поблагодарил нас за наш ратный труд в борьбе с фашизмом, призвал не щадить сил во имя обеспечения безопасности Польши.

По случаю передачи части в полку был устроен вечер. Во время вечера новый командир полка сказал мне, чтобы я готовился к отъезду. Мне предстояло учиться. Тогда я получил первый после войны и первый за время службы в армии отпуск. Я решил повидаться с семьей, от которой вот уже несколько месяцев не было никаких известий.

В октябре я попрощался с товарищами и выехал поездом в Варшаву. Это было странное путешествие. На дворе — холод. Окна в вагонах без стекол, только кое-где забиты досками или фанерой. Освещения никакого.

Через три дня я добрался до Варшавы. На следующий день по понтонному мосту перешел в правобережную часть столицы — Прагу. С Виленского вокзала поехал белостокским поездом в направлении Ломжи. Ночью сошел на станции в Чижеве, а оттуда в повозке вместе со случайным знакомым по поезду — тоже офицером — поехал в Замбрув. Поездка длилась около трех часов. В Замбрув мы приехали за полночь. Знакомый не захотел ехать дальше. Не советовал продолжать путь и нанятый нами возница. Он уверял нас, что в Червоном Бору орудуют отряды реакционеров — врагов народной Польши.

Однако желание увидеть родных было настолько велико, что я, несмотря ни на что, решил ехать дальше. Я снял пистолет с предохранителя, и мы двинулись в дорогу. Около десяти часов утра мы уже были в Ломже. Приближаясь к дому, я чувствовал, как бьется сердце. Через окно меня увидела сестра.

Радость была безграничной. Мать начала хлопотать на кухне. Я же искал глазами отца. Сестра догадалась.

— Знаешь, — сказала она, — папа в армии. Последнюю весточку мы получили от него из Люблина.

Несколько дней отпуска пролетели как во сне.

В понедельник утром я поехал на телеге в Снядово, откуда ходили поезда в направлении на Белосток.

Утром, заспанный и небритый, я вышел на вокзале в Варшаве. Трамваем доехал до Грохува, откуда на попутной повозке добрался до Рембертува. Автобусы еще не ходили. После доклада в канцелярии я увидел в коридоре… отца, разговаривающего с высоким красивым подпоручником. Мы бросились в объятия друг другу.

Началась новая глава в моей армейской биографии. Каждый день побудка, зарядка, лекции и занятия в поле. Больше всех я ценил майора Каню — преподавателя тактики и одновременно опекуна нашей группы. Перед ним стояла довольно трудная задача. В учебных группах собрались офицеры из разных частей: так называемые «французы» — офицеры, которые в 1946 году вернулись из Франции вместе со своим соединением, офицеры из Рязани и Люблина, партизаны и офицеры досентябрьской армии. Это были представители разных слоев общества, с разным образованием и разными привычками и обычаями. Майор Каня, надо отдать ему должное, отлично справился с этой мозаикой человеческих характеров и создал сплоченный коллектив.

Подполковник Эдмунд Дроздович. Дорогой саперов

Когда я, весь измазанный, переступил порог комнаты, капитан Демёнов, командир батальона, обнял меня и подвел к столу.

— Ищу вас, поручник, с утра, — сказал он, глядя мне в глаза. — Видите ли, нам предстоит выполнить одно очень важное боевое задание, и мы должны выполнить его в кратчайший срок.

Помолчав, он спросил, не заметил ли я обрушившихся пролетов виадука на Гданьском вокзале. Я кивнул.

— Это надо как можно скорее устранить. Убежден, — добавил он, — что задачу, которую мы перед вами поставим, вы выполните с честью. Это нужно для родины, для столицы. Ваш взвод — бывалые фронтовики. Они выполнили уже не одно трудное задание.

Потом он еще что-то говорил, но я уже не слышал слов, потому что мысленно был на вокзале. Карабкался по торчащим обрубкам бетонных балок, считал и видел перед глазами только один путь — путь, идущий от Вислы. По нему с трудом проходили военные эшелоны. Вагоны были нагружены снаряжением и войсками, направляющимися на фронт.

— В кратчайший срок, — снова донеслись до меня слова капитана, — мы должны открыть второй путь. Преградой являются разрушенные перекрытия виадука. Командир бригады полковник Пузыревский дал нам на это три дня. Мешать вам будет непрерывное движение поездов. Так что старайтесь использовать каждый перерыв. Посоветуйтесь с начальником службы движения на вокзале. Он вам точно назовет возможные перерывы в движении поездов. Если потребуется, подброшу людей. О питании вам заботиться не придется. Трудности, однако, будут…

Он замолк.

Что-то подсказывало мне, что дается уж очень мало времени и что надо бы прибавить еще несколько часов. Однако я сразу же устыдился своей мысли. Я знал, что задачу эту мы должны выполнить любой ценой. Ценой здоровья, а может быть, и жизни, ибо, когда мы сделаем это и эшелоны пойдут по второму пути, возможно, будут спасены тысячи человеческих жизней.

Я встал и сказал командиру батальона, что готов выполнить задание.

Оставшееся время я был занят подготовкой саперов и снаряжения, необходимого для решения поставленной задачи. Но мысленно я уже находился на засыпанных снегом вокзальных путях, соединяющих районы Варшавы: Прагу, Западный вокзал и Влохы. Когда утром я вывел взвод и построил его в самом конце проезжей части Аллей Уяздовских, что рядом с площадью Трех Крестов, я все еще продолжал обдумывать полученное задание.

Предположим, размышлял я, что нам удастся в короткий срок закончить подготовительные работы: пробить в бетоне отверстия и заложить взрывчатку. Но в какое время произвести взрыв? Если мы не получим разрешения приостановить движение, нельзя будет произвести взрыв, и вся наша работа, все наши усилия пропадут даром. В результате мы вынуждены будем торчать там и ждать не три дня, а целых три недели, а может, и больше.

Я шел за взводом солдат. Тяжелые армейские сапоги отбивали четкую дробь. Вот мы уже на Беляньской, минуем сожженный Арсенал и входим на улицу, которая ведет прямо к вокзалу. А вот и виадук. Вокруг — гробовая тишина. На перроне кучи снега и одиноко стоящий барак. Это станция Варшава-Гданьская.

Я окинул взглядом сожженные перекрытия виадука и торчащие над путями балки. «Что будет, если все это обрушится на рельсы?» — подумал я.

Оставив солдат на разгрузке оборудования, я пошел осматривать обвалившиеся перекрытия виадука, и прежде всего ту часть, где проходит вторая колея пути. Перебежал дорогу перед самым носом тяжело сопящего паровоза и очутился на заснеженном перроне. Он был пуст. Только одинокие дорожки, веером расходящиеся от дверей барака, говорили о присутствии кого-то. У входа в помещение вокзала я остановился, дотронулся до дверной ручки и резко толкнул дверь. Изнутри пахнуло махоркой. Понеслись звуки гармошки. Кто-то запел «Трех танкистов».

Сидящие на скамьях в зале ожидания советские солдаты встали и отдали честь.

Я постучал в дверь, на которой была вывеска «Дежурный по станции». Вошел в комнату, осмотрелся, ища старшего. Передо мной были одни женщины в зеленых гимнастерках. Одна из этих женщин сидела у стола, заставленного телефонами, держа сразу две трубки: одну у уха, другую в руке.

— Прага, минуточку обождите!

Быстрым движением она поднесла к уху другую трубку и милым, откуда-то знакомым мне голосом произнесла:

— Западная! Пропускаю состав номер 10150.

Кивнула и положила трубки. Подняла глаза, и какие-то секунды мы смотрели друг на друга.

Потом она подскочила ко мне и обхватила шею теплыми руками.

— Эдик, дорогой мой! Ты жив?

Я потерял дар речи и обнял ее.

Она схватила меня за руку и потянула в глубь комнаты, стала знакомить с подругами.

Телефоны звонили все сразу.

Я всматривался в лица девчат, а сердце сжималось. Ведь все это было совсем недавно. Мы ходили с Марусей в школу, любили друг друга. Потом началась война, и мы вместе пошли на фронт, защищали Киев. А теперь она здесь, капитан. Руководит движением, снабжает фронт, помогает сражающимся войскам. А поезда идут туда и обратно по единственной, может, уже не раз проклятой ею колее.

Телефоны на столе все звонили.

Маруся подняла трубку и звонким голосом проговорила:

— Да, Гданьская! Хорошо, принимаю!

И вдруг тишину разорвал резкий звук сирены.

Девушка помолчала несколько секунд, прислушалась, потом надела шапку и грустно улыбнулась мне.

— Дежурные — по местам! — скомандовала она. — Остальные в убежище!

Не успела она договорить, как где-то совсем рядом отозвались орудия. Помещение, казалось, наполнилось гулом. В воздухе стонали и выли тяжелые немецкие бомбардировщики. Стоя у окна, я наблюдал мигающие на голубом небе белые облачка разрывающихся снарядов. С огневых позиций зенитной артиллерии доносились тонкие женские голоса.

«Эти русские женщины мужественно сражаются», — подумал я.

Надо было немедленно возвращаться во взвод, чтобы отправить саперов в находившиеся поблизости блиндажи, которые остались после немцев. Еще раз посмотрев на девушку, я вышел на перрон. Прячась за развалинами, добежал до обрушившихся перекрытий. Увидев меня, солдаты заулыбались.

— Почему не в убежище?! — крикнул я.

Мой крик наверняка удивил их. Но они посмотрели на небо и все поняли: самолеты шли в направлении переправы. Я хорошо знал своих саперов. Это были смелые люди. «Задание будет выполнено досрочно», — решил я и стал карабкаться к сидевшему на металлическом перекрытии саперу Пенкайло. Сверху переправа была видна как на ладони. В голубое небо летели пучки огней, выбрасываемых из орудийных стволов.

Били орудия. Трещали крупнокалиберные пулеметы. Им со всех сторон переправы вторили станковые пулеметы. Над Вислой образовалась настоящая огневая завеса, которая, словно стена, вырастала перед летящими самолетами. Один с опущенным носом пытался даже пикировать, но, видимо, струсил, развернулся и пошел на запад. За ним ушли и другие.

Пенкайло, подняв вверх палец, сказал:

— Там, у зениток, русские девчата. Они не пропустят самолеты к нашей переправе.

Все стихло. Потом снова запели саперские пробойники. Теперь я уже не сомневался, что подготовительная работа скоро будет закончена и можно будет приступить к новому распределению заданий между саперами.

А здесь, как назло, поезд идет за поездом, локомотивы дымят, засыпая сажей глаза. Сапер Псуя увлекся работой. Сажа залепляет ему глаза, лезет в нос. Но он не обращает на это никакого внимания, только время от времени трет глаза руками и сердится. Вот он грозит поднятым вверх пробойником машинисту проезжающего мимо паровоза и орет что есть мочи:

— Ваня, поменьше копти!

Но машинист не слышит его слов, только улыбается, мимолетом показывая белые зубы. Сапер вместе с балками на минуту исчез в облаке черного дыма. Наконец дым пополз в сторону Белян, но глаза сапера все еще полны слез и сажи.

Он очень сердит на машиниста, но это быстро проходит, тем более что уже мчится следующий поезд.

— Сколько тебе еще надо пробить отверстий? — спрашиваю я.

Он оборачивается и считает.

— Если машинист перестанет дымить, работа продлится часа четыре.

Я взял пробойник, удобно уселся на бетонной балке и начал бить молотом, не обращая внимания на проезжавшие под нами поезда. Когда они приближались, я закрывал глаза и бил, бил, время от времени посматривая на вокзал: не смотрит ли случайно Маруся. Прошло четверть часа, а отверстия еще не было… Псуя незаметно придвинулся ближе. Посмотрел на меня и рассмеялся.

Я провел рукой по лицу. На пальцах осталась сажа. Мы засмеялись.

— Я быстрее, — проговорил он, отбирая у меня пробойник.

— Пожалуй, — ответил я и слез с пролета на перрон. Долго лазил по насыпи, по путям, по безлюдному заснеженному перрону. Издали наблюдал за работающими саперами. Волновался. Саперы были вконец измучены, и продуктивность их работы значительно упала. Только один Псуя не унывал.

Ночь скрыла повалившиеся пролеты виадука. Я прервал работу саперов и распорядился, чтобы взвод отправлялся на отдых. Саперы с неохотой покидали виадук. Когда они собрали инструменты и встали в строй для переклички, на виадуке стало совсем тихо. Только на другом берегу Вислы время от времени посвистывали паровозы.

Дым из вокзальных труб белой лентой лениво вился вверх. Сильный северо-восточный ветер, который дул весь день, вдруг прекратился.

Взвод шел размеренным шагом. Снег скрипел под ногами. Я еще раз огляделся. Мой взгляд задержался на бараке. Теперь я пожалел, что не сказал всего девушке. Успокоил себя тем, что сделаю ей сюрприз, очистив от обломков вторую колею. Наверняка обрадуется.

Еще несколько шагов — и мы оказались на другой стороне насыпи. Шли быстро, стремясь скорее вернуться на место своего расположения.

Мы миновали Банковую площадь, вышли на Маршалковскую, свернули в Видок, затем на Брацкую, прошли мимо одиноко торчащих развалин костела на площади Трех Крестов, и вот мы уже на Аллеях Уяздовских, у дома номер 28, где тогда размещался районный штаб разминирования Варшавы.

Я лег на кровать, подложил руки под голову и долго думал. Временами засыпал, но большую часть ночи крутился, переворачивался с боку на бок, вскакивал, ходил по комнате, как лунатик.

Утром мороз ослабел. Пошел сильный пушистый снег. Вскоре он покрыл все развалины, только кое-где торчали дымоходы обгоревших зданий. Саперы шли к вокзалу той же дорогой, что и вчера. С каждым метром свист поездов слышался все отчетливее. Когда мы подошли совсем близко, увидели, что сегодня их проходит больше, чем вчера. Началось активное движение. Еще не замирал в воздухе резкий сигнал проходящего поезда, а на горизонте уже появлялся второй, а как только и он исчезал за Вислой, со стороны Праги несся третий. Мы остановились. Со стороны Вислы надвигалась темная снежная туча.

Вдруг до нас долетел вой сирены, потом показался столб пыли. Взвившись вверх, он упал на стоящий взвод. Мимо нас с шумом пролетели три грузовика с красными флажками, до краев наполненные взрывчаткой и минами.

— Внимание! — успел я только крикнуть.

Взвод попятился назад и увяз в снегу. Саперы смотрели друг на друга. Их лица были сосредоточенны. Все сразу поняли, что взрывчатка и мины на грузовиках предназначены для нас. Когда после разгрузки автомобили исчезли за развалинами, виадук снова наполнился шумом и стуком саперских пробойников.

Рабочие бригады торопливо укладывали шпалы, заменяя искореженные отрезки рельсов. Молотки и кайла скрежетали где-то уж совсем близко. То же самое происходило на западной стороне виадука. Еще момент — и они дойдут до нас. И здесь стоп, на дороге пробка. Виадук блокирован свалившимися пролетами, а рядом — беспомощные саперы.

Я лазил по виадуку, проверял, как идет работа, радовался каждому пробитому в бетоне отверстию. Теперь меня уже меньше беспокоили проходящие поезда. Я не прислушивался ни к их свисткам, ни к шуму колес. Я был увлечен работой своих людей, своим заданием. К тому же в глубине души я надеялся, что Маруся поможет нам и приостановит движение поездов. Я подошел к вокзалу, секунду колебался, но потом вошел.

Маруся встала из-за стола и сказала:

— Нехорошо ты вчера сделал. Даже не попрощался. Подруги были удивлены.

Я смутился. В этот момент, к счастью, зазвонил телефон. Маруся взяла трубку.

— Сколько? — удивилась она. — С ума можно сойти. Нет, не могу. У меня только один путь.

Потом она наклонилась над столом и начала что-то поспешно записывать. Я понял, что речь идет о том, чтобы пропустить больше поездов через станцию Варшава-Гданьская. Посмотрел на записку и увидел, что проехало уже восемьдесят поездов. Маруся положила трубку и села на стул.

Я подумал, что при таком интенсивном движении поездов мы не в состоянии будем выполнить задание в установленный срок.

— Маруся, помоги мне, — сказал я. — Задержи на десять минут поезда, дай возможность взорвать этот проклятый пролет моста. Скажи, ты можешь сделать это для меня?

Маруся подняла голову и беспомощно посмотрела на меня.

— Не имею права. Понимаешь? Не имею права.

— Маруся! Пойми, что через минуту-другую саперы заложат взрывчатку. Ты знаешь, что может произойти? Первая же искра из какого-нибудь твоего чертова паровоза попадет на капсюль — и все мы взлетим на воздух. Ты должна задержать поезда в Праге, на Западном вокзале и Влохах.

Маруся продолжала повторять, что не имеет права делать этого.

Я вернулся на виадук. Сержант Сикора вскочил на ноги.

— Докладываю: пролет заминирован. Осталось вставить взрыватель. Станцию минеров я устроил в блиндаже.

Я был изумлен: так быстро! Хотелось обнять его, сказать что-то приятное саперам.

— Ну что, согласилась она задержать поезда? — спросил он вдруг.

Я махнул рукой и сказал солдатам, что капитан не может приостановить движение поездов, и поэтому мы вынуждены ждать подходящего момента. Как долго — неизвестно. Я присел рядом с саперами на почерневший от сажи снег и стал смотреть на них. Они сидели поникшие, подавленные. Взгляды их были устремлены на обрушенные пролеты виадука. Все курили.

— Это ничего, ребята, — сказал я, вставая. — День, когда мы устраним этот пролет, будет нашим праздником. Мы первыми начнем восстанавливать Варшаву. Этот виадук приблизит нашу победу, восстановление столицы и возрождение нашей страны. — Я замолк. После небольшой паузы добавил: — Рубанем этот пролет сегодня!

— Конечно! — послышалось в ответ.

— Что же касается поездов, то мы задержим их сами, саперским методом.

Четырех саперов — Ваврышука, Вегеру, Миколайчика и Дудека — я послал с ракетницей вдоль идущих на запад и восток путей. Помимо ракет посоветовал им взять с собой красные флажки. После сигнала двумя красными ракетами они должны были приостановить движение поездов.

— В случае чего стрелять ракетами под паровоз. Сигнализировать об опасности до тех пор, пока не остановится. Ясно?

Четверка пошла. Нескольких саперов, в том числе Ногаля и Климчука, я оставил при себе. Остальным приказал поставить взрыватели и охранять взрываемый объект. Сам же взобрался на развалины, откуда были далеко видны бегущие пути и даже часть кладбища на Повонзках с башней костела.

Когда саперы с ракетницами дошли до указанного места, я побежал туда, где саперы устанавливали заряды. Я должен был как можно быстрее предупредить о своем намерении, чтобы защитить окна.

Маруся была удивлена нашим неожиданным вторжением. Она вопросительно смотрела на саперов и на меня.

— Не сердись, дорогая, но сейчас я здесь командую. Сейчас мы громыхнем. Вы должны заложить окна и укрыть людей в убежище. Это займет не так много времени.

Маруся не знала, что сказать.

— Было бы лучше, если бы ты помогла нам. Но теперь уже поздно. Решение принято. Понимаешь, товарищ капитан?

Маруся покраснела и крикнула:

— Я буду писать рапорт!

Она топала ногами, бросала телефонные трубки. Я пытался было успокоить ее, но потом решил, что разумнее сейчас оставить ее. А тем временем капрал Ногаль и другие саперы бегали по залам, вынимали оконные рамы и осторожно ставили их у стен. Постепенно Маруся успокоилась.

— Маруся, надо укрыться в убежище.

Она отрицательно покачала головой.

— Нет! Я на посту и никуда не пойду отсюда.

Я направился к ней, но она взглядом остановила меня:

— Нет!

— Ну и упрямая же ты, — сказал я и вытер платком мокрый от пота лоб.

Мог ли я предположить, что она так усложнит дело? Я еще раз сказал ей, что две красные ракеты явятся сигналом для взрыва разрушенного пролета.

— Не подвергай себя опасности! — крикнул я и побежал в сторону насыпи. Вскарабкался по обледеневшему склону и, тяжело дыша, стал смотреть, не видно ли паровозного дыма.

Дыма не было. Ветер уносил только белые хлопья снега.

Запыхавшийся, я влетел в убежище и присел на испачканные сажей кирпичи. Рубашка прилипла к телу. Сердце бешено колотилось. Тишина мертвая. Слышно даже дребезжание телефонов на вокзале. Тишину нарушил голос капрала:

— Надо наблюдать за путями.

Я укрепил подрывную машинку на колене и попытался вставить в нее ключ. Руки у меня дрожали. Вдруг две красные ракеты зашипели вверху, описывая дугу над виадуком. Я собрался с духом и повернул ключ. Раздался взрыв. Виадук взлетел на воздух. Со всех сторон посыпались обломки бетона и железа.

Когда все стихло, я выбежал из блиндажа. Со всех сторон к месту взрыва спешили с лопатками и кирками саперы. А я, стыдно признаться, в первую очередь посмотрел в сторону вокзала и остолбенел: там виден был только взвившийся высоко вверх дым. Вокзала не видно.

Бегу что есть мочи. Издалека вижу, что дом стоит, только штукатурка осыпалась, и поэтому поднялась пыль.

Влетаю. Прислушиваюсь. Никого.

— Выходите из убежища! Тревога окончена! — кричу во все горло.

— Сумасшедший! Чего кричишь? Не видишь, что я здесь!

Оглядываюсь, но из-за пыли не могу понять, откуда идет этот голос. И вдруг вижу: Маруся сидит за столом с телефонной трубкой в руке, вся белая от пыли. Только глаза ее — горящие угольки — смеются.

* * *

Сапер Стуй, склонившись над головкой ракетного снаряда, долго изучал взрыватель. Рука сапера, опиравшаяся на рукоятку лежавшего на земле молотка, дрожала. Я заметил это, когда после долгого изучения снаряда поднял голову, чтобы найти в траве молоток.

— Чего пялишь глаза? — со злостью крикнул я, поправляя сползшую на глаза шапку.

Стуй вздрогнул. Лицо его приняло невинное выражение.

— Я не пялю глаза. Я наблюдаю.

— Подай зубило и молоток! — резко проговорил я.

Сапер с удивлением смотрел на меня. Я вырвал у него молоток. Он испугался, встал, отступил на шаг и вытянулся в струнку. Сержант Сиконь, который сидел рядом и наблюдал за мной, посмотрел на перепуганного сапера Стуя и улыбнулся ему, но с места не сдвинулся. Продолжал сидеть. Я искоса посмотрел на него.

— Может, сержант? — спросил я, показывая зубилом на снаряд.

Он покрутил головой и отодвинулся.

— Нет, я не могу. Боюсь. Посмотрю, как гражданин поручник это сделает. Если получится, тогда и я попробую.

Я улыбнулся сержанту и ладонью оперся о тело снаряда. Оно было горячим от солнца.

— Так, теперь, пожалуй, я пойду, — пробурчал я.

Подумав немного, я снова взял в руки молоток и посмотрел на сержанта и сапера. Глаза сержанта, смотревшего на головку снаряда, горели огнем.

— Пан поручник, — заговорил вдруг сапер Стуй.

Я поднял голову.

— Чего хочешь?

Он покраснел.

— Почему немцы назвали его «ванюшей»? — спросил он, показывая глазами на огромный снаряд.

Я улыбнулся.

— Ванюша — это часто встречающееся в России имя. Оно соответствует нашему имени Янек. Выпуская установку для этих снарядов, немцы заранее предназначили ее для сдерживания натиска наступающих частей Советской Армии, в рядах которой служило много Ванюш. Разрушительная сила снаряда была огромной. Сперва «ванюши» имели успех, но потом… Видишь, сколько их здесь стоит. А знаешь — почему?

Стуй пожал плечами.

— Может, немцы не успели вывезти их.

— Не успели, говоришь? Может, и так.

Стуй поднял голову и по-детски улыбнулся. Такую установку для запуска снарядов не так-то легко разобрать, чтобы вывезти отсюда. А вывезти заряженную? Только сумасшедший может согласиться на это. Я провел рукой по вспотевшему лбу. Рубашка прилипла к телу. Стуй повернул голову в сторону леса и стал разглядывать установки. Короткие фермы с выступающими вверх рыльцами взрывателей ракетных снарядов стояли на краю молчаливого леса подобно крокодилам, готовым в любой момент броситься на людей. Станционное помещение на фоне зеленого леса грустно зияло темными проемами окон.

Я тяжело вздохнул и снова склонился над снарядом. Забот предстояло очень много. Мы должны уничтожить снаряды на месте. Разрядить их голыми руками невозможно.

— Эта пакость тяжелая, правда?

Стуй посмотрел на меня.

Я провел рукой по корпусу, задержав ладонь на хвосте снаряда.

— Видите, эта стальная труба заканчивается дном. В него вмонтирован капсюль в медной оправе. Труба служит хвостом головки и резервуаром, в котором содержится специальный материал, приводящий снаряд в движение, — объяснял я. — А теперь убирайтесь отсюда ко всем чертям! — приказал я будто шутя и стал внимательно осматривать местность, чтобы убедиться, нет ли поблизости кого-нибудь из саперов.

Ребята поняли, что при такой работе, которую я намеревался проделать, их присутствие нежелательно. Все встали по стойке «смирно» и еще раз посмотрели на меня, чтобы убедиться, не шутка ли это.

Я не шутил и для подтверждения своих слов кивнул головой. Потом стал ждать, пока все отойдут на безопасное расстояние. Сержант оглянулся последний раз, после чего ускорил шаг, а потом оба побежали в направлении железнодорожной станции. Я подождал еще минуту, всматриваясь в кончик взрывателя ударного действия. Он сиял на солнце белизной, ослепляя глаза. Саперы были уже далеко. «Теперь, пожалуй, можно», — решил я и положил инструмент на землю. При одной мысли, что сейчас рука коснется взрывателя, меня бросило в жар. Руки стали влажными, и поэтому выкрутить взрыватель оказалось делом довольно трудным — пальцы скользили. Надо было найти другой способ. Я вынул из кармана платок, обернул им взрыватель и, сжав изо всех сил, стал поворачивать. Он не поддавался. Вдруг я почувствовал, что он тронулся с места, и нажал еще сильнее. После того как полностью выкрутил, внимательно осмотрел взрыватель. Теперь почувствовал себя лучше, и ко мне вернулось хорошее расположение духа.

Теперь можно было выкрутить все по очереди. Отложив взрыватель, я взял в руки инструменты. Вскоре все нарезки были ослаблены. Я еще раз осмотрел дно и уже хотел вынуть взрыватель, но ничего не вышло: он не вылезал из трубки. Я тщательно осмотрел его. Стал слегка бить, но это не помогало. Несколько раз ударил посильнее и почувствовал, что поддается. Днище сошло с мертвой точки. Открутив его до конца, я подставил руку, чтобы части его не упали на траву и не растерялись. Вместе с дном показалась тонкая металлическая трубка с порохом.

Я разобрал снаряд на мелкие части. Только головку не трогал. Когда все его части уже лежали на траве, я выпрямился и осмотрелся, чтобы сориентироваться, где находятся саперы. Они были где-то далеко, на краю леса. Я продолжал стоять, с интересом рассматривая разложенные на траве части снаряда. Хвостовое оперение лежало почти у моих ног, а вентилятор чуть дальше.

Мысленно измерив длину снаряда, я внимательно осмотрел головку. Надо было хорошо запомнить очередность действий при разборке. Ничего невыполнимого нет. Сегодня же расскажу саперам, как они должны поступать в таких случаях. Завтра наверняка будут разбирать сами.

Я с беспокойством пробежал глазами вдоль леса. Часть установок для запуска снарядов еще вчера исчезла с огневых позиций. Остались лишь глубокие ямы, в которых стояла грязная, смешанная с илом ржавая вода. Судьба остальных также была предопределена: они должны быть уничтожены. Однако уложенные снаряды я решил обезвредить.

— Сержант! — крикнул я своему помощнику, но никто не отозвался.

Я всматривался в глубину леса. Ко мне никто не шел. Саперы почему-то бежали совсем в другую сторону.

Плютоновый Бодзик и капрал Кримчук стояли на путях и показывали руками в сторону одиноко растущих высоких деревьев.

Сержант Сиконь, перескочив через ров, что было мочи бежал вдоль путей в мою сторону. Когда он приблизился, я заметил на его лице беспокойство. Мурашки пробежали у меня по коже: очевидно, что-то случилось.

— Гражданин поручник, сейчас будем взрывать! — крикнул он. — Прошу идти в убежище, — предупредил он меня, с трудом переводя дыхание.

— В какое убежище? — спросил я и огляделся.

Сержант пожал плечами.

— Я тебя понимаю, но куда…

Сиконь покачал головой.

— А что будете взрывать?

Он сделал вид, что не слышит, о чем я его спрашиваю. Я стал ждать, пока он подойдет ближе: сильный ветер заглушал слова. Он подошел ближе и крикнул:

— Гражданин поручник, через минуту мы будем взрывать установку со снарядами! К сети уже подключены главные провода. Осталось только еще раз проверить, все ли в порядке.

— Не может быть! — удивился я. — В котором месте будете взрывать?

— Там, на краю леса, за путями…

Я отошел и сел на обочину рва. То и дело посматривал на часы.

Вдруг раздался сильный взрыв. Наконец-то! Я радостно потер руки, вскочил, отряхнулся и посмотрел в сторону взрыва. Что там происходит? Лес горит? Не раздумывая, я побежал в направлении леса, где саперы боролись с огнем.

Подбежав к горящим кустам, я вдруг вспомнил, что в лесу находятся боеприпасы, и от ужаса оцепенел. Надо любой ценой спасти лес, установки и боеприпасы.

— Плютоновый Бодзик! Следите, чтобы не было паники, и соблюдайте полный порядок!

— Слушаюсь!

Пришли в движение лопаты, плащ-палатки и зеленые ветки. Одни прикрывали землей обнаруженные в кустах снаряды, другие относили подальше от огня сухие ветки, остальные саперы засыпали сухой землей близлежащую территорию, чтобы предотвратить распространение огня в лесу.

Двоих саперов, снаряженных взрывчаткой, выслал вперед, чтобы они привязали к толстым деревьям брикеты тротила и, если огонь приблизится туда, взорвали их, создав тем самым заслон для огня.

Кроме огня, клубов вырывающегося из кустов густого дыма и снующих в этом аду людей, ничего не было видно. Саперы ожесточенно боролись со стихией, но огонь не унимался.

Неподалеку от нас в сухой траве лежала груда снарядов. Огонь уже почти подбирался к ним. Снаряды еще не нагрелись, и поэтому в нашем распоряжении было несколько драгоценных минут. Медлить было нельзя. Я быстро отгреб руками горячую землю и позвал саперов. Первым подбежал сапер Стуй. Сориентировавшись в обстановке, он позвал на помощь Самойлюка и Влодарчика. Все вместе они начали копать под кустами землю и забрасывать ею снаряды.

Несколько часов мы боролись с огнем. Все понимали, что допустить взрыва нельзя. В противном случае погиб бы лес, были бы уничтожены снаряды, ракетные установки. Погибли бы мы. Но мы не допустили этого…

Даже сейчас, когда прошло двадцать лет, мурашки бегают по коже, когда я вспоминаю, что мы пережили тогда в лесу под Грабувом, хотя позже я не раз попадал в подобные ситуации.

Взять хотя бы случай во время разминирования Варки. В память об этом у меня хранится экземпляр благодарственного письма от местной общественности.

Вот оно:

«Бургомистр города Варка, ксендз церковного прихода Варки, представители Польской рабочей партии и Стронництва Людового, начальник милиции от имени всех жителей выражают благодарность командованию инженерно-саперных войск за полное разминирование территории города. Всего обезврежено 16 минных полей. Просим от нашего имени выразить сердечную благодарность смелым саперам за выполненную работу. Желаем им плодотворной работы и остаемся всегда благодарными…»

Операция эта стоила нам больших усилий. Каждый из нас тогда, у Пилицы, не раз заглядывал в глаза смерти. В лесу под Грабувом мы, очевидно, были к ней ближе всего.

Подпоручник запаса Сатурина Л. Вадецкая (Ткач). Те памятные три года

Те три года, что я носила военную форму, повлияли на всю мою жизнь. Как случилось, что я стала военной? Этот вопрос мне задавали не раз. А в действительности все было очень просто. Подобные решения в 1944 году принимались очень быстро, хотя и были нелегкими. Я тогда тоже не очень долго думала.

В 1939 году учебу в первом классе лицея я не начала из-за войны. В декабре оказалась в одном из эшелонов выселенных из Великопольши в генерал-губернаторство. Уже одно это явилось для меня ударом: конец школе, конец всем мечтам о журналистике. Тогда я не совсем еще понимала, что мне все равно не удалось бы осуществить эту мечту потому, что обучение стоило дорого, а кроме того, по понятиям того времени, дочь должна была жить с родителями, чтобы удачно выйти замуж… В годы оккупации я влачила жалкое существование. Служила в управлении одного лесничества и все ждала конца войны. Но один вопрос не давал мне покоя: что будет со мной дальше? Пять лет перерыва в учебе — это фактически крах всех юношеских надежд. «Этого не может быть, — упорно повторял нам профессор Васовский. — После войны вы будете иметь все возможности, только учитесь!» Но я этому не верила.

После освобождения Любинского воеводства я оказалась одна как перст, без гроша в кармане. Но голодной не была. От голода меня спас советский полевой госпиталь, где я работала санитаркой. Нам казалось смешным и не совсем понятным, когда главный врач благодарил нас за оказанную помощь и понимание общественного долга. Ведь скорее мы должны были благодарить его: в госпитале мы были сыты, а с едой тогда было очень плохо. В то время — я, правда, еще не понимала этого — началась моя политическая учеба. От советского медицинского персонала — врачей, сестер, от раненых солдат мы узнавали о Крайовой Раде Народовой, Польском Комитете Национального Освобождения, Июльском Манифесте… Одним словом, мы начинали изучать политическую азбуку народной Польши.

Разные «доброжелатели» предостерегали нас, угрожали расправой. И это были не пустые угрозы. Внутренняя реакция не гнушалась никакими средствами. Однажды в госпиталь привезли раненого офицера, без плеча, с обожженной грудной клеткой. Произошло это не на фронте, а в тылу, уже на освобожденной польской земле.

Когда наш госпиталь переехал под Сандомир, ближе к фронту, я поехала в Люблин напомнить профессору Васовскому о его неосмотрительных заверениях. Но, к моему удивлению, он ни от чего не собирался отказываться. «Хочешь работать в редакции? Только это будет военная редакция…»

Я сразу же решила: лучше потерять голову, чем прозябать в служащих!

Свои первые шаги на журналистском поприще я сделала в редакции газеты «Ожел Бялы» («Белый орел»), издаваемой политическим управлением 2-й армии Войска Польского. Здесь меня обучали журналистскому ремеслу. Старт был трудный. Тогда большинство так начинало. Искренность, чувства — и никакой квалификации. Недосягаемая в прошлом мечта стала действительностью. Некоторые не любят вспоминать об этом, но я считаю, что этим надо гордиться.

Раньше у меня и в мыслях не было, что я могу оказаться в армии. В новой своей роли, как и мои подруги, я чувствовала себя не очень хорошо. Даже ближайшие коллеги посматривали на нас с сожалением. Это еще больше затрудняло мои первые шаги. Ходила я в «элегантной» хлопчатобумажной форме и очень больших кирзовых сапогах. Но я была не из таких, чтобы падать духом. Рассуждала так: «Женщина, которая не требует льгот в отношении соблюдения требований устава, должна завоевать уважение. Не обижаться на шутки, больше прикрываться неженственностью, нежели женственностью». Как мне это помогло? У меня стало меньше сердечных друзей.

После квартиры со всеми удобствами во дворце в Козлувке мы разместились в Конколевнице. Отдельные подразделения штаба армии и политического управления расквартировались в деревенских избах. Здесь работали, жили, а некоторые, наиболее ловкие, умудрялись и столоваться здесь же.

Солдаты были расквартированы в лесу, в землянках.

Выезд в расположение 8-й польской дивизии был для меня первой самостоятельной репортерской командировкой, поэтому так хорошо запомнился. Вход в лесной лагерь — щегольская арка из березовых стволов. Сам лагерь чем-то напоминал парк: чистые, обложенные камнем аллейки, эмблемы, выложенные из шишек, размельченного кирпича и хвои. Крыши землянок обложены дерном, над ними — струйки дыма. Жизнь в лагере текла нормально: теоретическая учеба, занятия в поле; свободное от службы время заполнялось беседами. Всюду образцовая чистота и порядок. В деревянном бараке размещались баня и дегазационная камера. Что греха таить — кое-кого надо было приучать к чистоте.

Солдатская смекалка была неистощима. Коптилка — адское военное изобретение. Конструкция ее была очень простой. Сплющивается верхняя часть гильзы артиллерийского снаряда, наполняется смесью бензина с солью, чтобы не взорвалась, вкладывается фитиль из куска одеяла или… шинели — и лампа готова. Интересные открытия делали наши повара. Они разработали, например, рецепт улучшения вкуса мороженого картофеля. После того, как картофель сварится, вода сливается и заливается свежая. Кофе приготовлялось из жареных зерен ячменя. Из черствого хлеба в то время делали чудеса.

Хлеб… Никогда раньше я не задумывалась над тем, как он получается. В то время его поставляли из Советского Союза. Нашими кормильцами были и крестьяне. Они делились с нами буквально последним куском. Мы, военные, в соответствии с аграрной реформой участвовали в разделе помещичьей земли. Многие крестьяне воздерживались брать господскую землю, опасаясь репрессий со стороны националистических банд. Пока они раздумывали, становилось уже поздно. Им приходилось брать землю на возвращенных западных землях либо идти на работу в промышленность.

Хозяин нашего дома часто рассказывал нам о своем шурине из Паньской Воли, которому не нравилась наша армия. С этим человеком и его семьей мы столкнулись случайно на семейном торжестве. Приглашены были также два офицера, которые участвовали в проведении аграрной реформы.

— Почему вам не нравится наша армия? — бесцеремонно обратилась я к этому недружелюбному крестьянину. Он пытался уйти от ответа, но я не отступала.

— Ну кто это видел, чтобы женщина служила в армии? — пытался он отстаивать свою правоту. — И вообще, что это за порядок… офицеры почти наравне с солдатами?

Крестьянин начал доказывать мне на собственном примере, сколько уже лет он вынужден мучиться на своем клочке земли. Правительства сменяются, а крестьянская доля остается такой же. Дочка хочет выйти замуж, а он не может дать ей приданого…

Хорунжий Хмель, который до этого только слушал, начал Подробно расспрашивать крестьянина о его имущественном и семейном положении, потом что-то взял себе на заметку.

Каково же было мое удивление, да и не только мое, когда вскоре после этого разговора в политическом управлении 2-й армии Войска Польского появилась группа крестьян. Во главе их была молодая пара, которая недавно вступила в брак только благодаря тому, что получила по аграрной реформе пять гектаров земли. Невеста хотела обязательно поблагодарить начальника нашего управления, а женщины буквально рассыпались в благодарностях. Крестьяне обещали поставить армии несколько возов картофеля. Это был прекрасный подарок, ведь надо учитывать, что стояла зима 1944 года.

Хорошо помню лозунги, которые висели у нас в столовой, в большой избе: «Солдат создает нашу славу» (генерал К. Сверчевский), «Не аттестат зрелости, а искреннее желание сделает из тебя настоящего офицера».

Из разных концов Люблинщины в армию прибывали парни: добровольцы, по набору, из партизанских отрядов. Из них вначале формировались дивизии, которые быстро росли. «Нам нужны офицеры! Дайте нам офицеров!» — такие донесения из частей звучали как сигналы SOS. Куда же подевались наши польские офицеры? Часть из них погибла в 1939 году, часть находилась в Германии в лагерях для военнопленных, большое число их воевало на Западе.

Огромной помощью для нас были тогда офицеры, откомандированные из Советской Армии. В наших частях для них создавались ускоренные курсы польского языка, так как в Войске Польском обязательными были польские команды. Старшие и младшие лейтенанты, капитаны, преодолевая усталость после напряженного дня, зубрили польские слова, постигали основы польской орфографии.

Поступали к нам и польские офицеры. В основном это были молодые парни, получившие офицерское звание в партизанских отрядах. Приходили также люди, окончившие различные вновь созданные военные училища. Они видели свои недостатки и слабости, стыдились их. Задачи, которые перед ними ставились, наверняка превышали их силы и возможности. На плечи этих офицеров ложилась ответственность за организацию новых частей. И они справились с этим: из различных по своим взглядам людей они создали дисциплинированные, сплоченные отряды солдат.

* * *

Самое ценное для человека — жизнь… Мое поколение не случайно на первое место выдвигало борьбу за свободу. За освобождение от тирании и гнета фашизма надо было бороться, бороться не на жизнь, а на смерть.

Марцинек и Тадек, еще совсем дети, с трудом вырвавшись из горящей Варшавы, хотели только одного: снова сражаться. Солдаты 1-й армии отослали их в тыл. Когда ребята услышали, что в тылу страны, где-то в Люблинском воеводстве, тоже есть Войско Польское, добрались до него по заснеженному бездорожью. Тогда не было ни интернатов, ни детских домов. Об этих детях позаботились офицеры и солдаты политического управления нашей армии. Позже мальчишки прошли с ними в солдатских мундирах весь боевой путь 2-й польской армии.

Помню их серьезные лица, когда они отдавали честь. Никогда не слышала, чтобы с ними были какие-то трудности.

— Почему ты здесь? Ведь капитан хочет отослать тебя к себе домой, к своей жене… — спросила я как-то Тадека.

— Я должен бороться. Это мой долг! — ответил он совсем не по-детски.

В частях солдаты проявляли нетерпение и все время задавали один и тот же вопрос: когда же на фронт? Всем надоело сидеть в землянках, заниматься в поле. Они считали, что только на фронте смогут показать себя настоящими солдатами, сгорали от нетерпения и опасались, что финал решающей битвы разыграется без их участия.

17 января была освобождена Варшава. Помню отчаяние при виде уничтоженного города, смешанное со слезами радости. «Отомстим за Варшаву!» — клялись мы.

Наступление шло лавиной. Наконец и мы получили долгожданный приказ о выезде.

Вислу переехали ночью. На правобережной стороне водители сделали остановку. Перед нами была небольшая деревенька. Кругом — темнота. С бьющимся сердцем постучали в первую попавшуюся избу.

Перепуганный хозяин долго не хотел пускать нас. А позже началось настоящее светопреставление: людей набежало столько, что они не могли поместиться в одной хате. Оказалось, что мы были первыми польскими воинами, которых увидели жители этой деревни после многих лет оккупации. Мы не успевали рассказывать новости. Никто из местных жителей не читал газет. О новой Польше знали только по неверным слухам, распространяемым немцами. После крепких объятий многие из нас недосчитались пуговиц на своих гимнастерках, на которых красовался традиционный польский орел. Когда мы уезжали, крестьяне провожали нас с непокрытыми головами и пели «Еще Польска не згинела…»

Мы еще не принимали участия в боях и потому стыдились такого сердечного приема везде, где нас встречали. Нашу автоколонну, въезжавшую на городскую площадь в Томашуве, обступила толпа рабочих. В заводском цехе нас ждали праздничные столы. Как мы ни старались отговориться, рабочие не отпустили нас. «Войдите хотя бы погреться», — уговаривали они главного редактора газеты «Ожел Бялы» поручника Зосю Сельчак. Нас накормили и еще пытались сунуть в карманы кто что мог.

Так было и в Бжезинах под Лодзью, в Чарнкуве, Любаше, Пиле. Это доставляло нам большую радость, но доверие во многом и обязывало нас.

* * *

Мы почему-то были убеждены, что обязательно пойдем на Берлин. А нас тем временем направили на юг, на Вроцлав.

«Почему не на Берлин?» — спрашивали разочарованные солдаты. «На Запад! Вперед, на Берлин!» — призывали транспаранты вдоль всего нашего пути.

В течение долгих лет оккупации люди мечтали рассчитаться с ненавистным врагом именно в Берлине. «Разве не все равно, где мы зададим фашистам трепку?» — уговаривала я себя.

Из района сосредоточения 2-й армии Войска Польского до линии фронта, которая находилась на Нейсе, мы совершили один марш-бросок. В это время меня направили в 8-ю польскую дивизию в качестве военного корреспондента нашей газеты.

Свои позиции 2-я армия заняла ночью, сменив советские подразделения. Когда рассвело, мы увидели совсем близко передовую немцев. Нейсе казалась ничтожно малой речушкой — местами до противника не было и сорока метров.

В первую ночь никто не спал. Землянки наши находились здесь же, во втором эшелоне, в лесу. Гитлеровцы не думали, что мы так близко. Их артиллерия бубнила, а снаряды пролетали над нашей головой.

Время от времени на переднем крае начиналась перестрелка. «Не дать себя спровоцировать, — учили нас русские друзья. — Одним выстрелом можете только раскрыть свои позиции, и тогда придется их переносить».

Так прошло несколько дней. Были среди нас и раненые, правда немного. Имелись и убитые. Однажды разнеслась весть, что приехал Старик — сам командующий армией. Может, что-то произойдет? И действительно, вскоре подразделение поручника Ястшебского получило приказ перебраться на другой берег реки и создать плацдарм. Солдат подбадривало то, что генерал Сверчевский наблюдает за их действиями… Нам уже было что писать в своей газете.

В тот вечер, когда я хотела пойти на передовую, чтобы найти интересный материал, капитан Липиньский запротестовал: «На сей раз — нет! Запрещаю!»

Ночью меня разбудил шум сыпавшегося с потолка песка. Земля дрожала от разрывов. Во дворе трудно было что-либо понять: все заслонял густой утренний туман. Резкий запах пороха першил в горле. Трудно было дышать. Вдруг небо прочертили огненные молнии. Я побежала в землянку. Это били «катюши». Началась наша артподготовка, подготовка к наступлению 16 апреля.

После полуторачасового обстрела наша артиллерия умолкла. В наступление пошла пехота. Я поспешила в сторону наших недавних позиций. Окопы были уже пустыми, только повсюду валялись кучи гильз от снарядов. Солдаты вброд переправлялись на противоположную сторону реки, перенося на спине части минометов и ящики с боеприпасами. Стучали молотки саперов, возводивших мост. К счастью, моим попутчиком оказался хорунжий.

Стараясь сократить путь, мы направились к роще. Нам что-то кричали. Когда мы уже вошли в лес, хорунжий вдруг резко обернулся. На нем лица не было: «Мины!» Каждый шаг мне дорого стоил. Я ступала буквально по следам хорунжего. Здесь же, рядом, по разъезженной дороге шла лавина людей и техники. Мы присоединились к колонне.

Больше всего мне запомнились два героя тех дней. Оба были очень молоденькие, отважные, о себе мало что могли рассказать. Может, они запомнились мне именно из-за своей скромности?

Рядовой Станислав Окулюс геройски сражался на плацдарме вместе с группой поручника Ястшембского. Лицо еще совсем детское, на конфедератке — цветок из материи, тогда была такая мода. Командиры и друзья похлопывали его по худой спине, прочили военную карьеру. Все говорили о нем: «Герой!» Он при этом краснел, беспомощно разводил руки и повторял: «Я ведь ничего такого не сделал…»

Рядовой Зофья Гарбач. В те годы на военных дорогах всегда можно было встретить регулировщика. Это было во время тяжелых кровопролитных боев под Куккау. На своем посту на перекрестке дорог одиноко стояла молоденькая девушка. Подходила группа танков.

Гарбач уже подняла флажок, чтобы указать направление движения, и вдруг увидела черные кресты на броне. В какие-то доли секунды она сумела предупредить следующий контрольный пункт. В боях за Варту она была единственная из солдат 2-й армии Войска Польского, кто получил Крест Грюнвальда.

Поручник Мариан Цудновский погиб. Он был моим коллегой по редакции. Как и я, ездил в части. В тот день он прибыл на передовую. Поехал на разведку в танке и не вернулся. В танк попал панцерфауст…

Военный корреспондент в то время был таким же солдатом, как и любой другой. Ел из котелка со всеми вместе или совсем не ел, курил махорку и был постоянным спутником солдат во всех походах.

Борьба тогда шла на редкость упорная. На стенах пестрели немецкие надписи: «Победа или Сибирь». Каждый из нас имел свои счеты с врагом. Гитлеровцы знали, какими чувствами были наполнены наши сердца.

Последние дни войны для 2-й армии Войска Польского были, пожалуй, самыми кровопролитными. Из-под Куккау и Эльстры в сторону Каменца двигались санитарные колонны: тяжелораненых эвакуировали в тыл.

Стоял солнечный майский день. Люди говорили о близком конце войны — буквально считали дни. Остановку в Хорке с живописными окрестностями некоторые хотели использовать для отдыха, однако темневший неподалеку лесок, где трава почему-то была желтой, показался странным. Земля была прикрыта кусками дерна, а под ними что-то лежало. Побежали за лопатками. Через какой-то миг поднялся крик. Все бросились к лесу и… остановились в скорбном молчании. На земле, один около другого, лежали человеческие тела. Погибшие были в наших мундирах!

Это не были умершие. Их зверски замучили. Многие погибли от выстрела в голову сзади. Среди них были солдаты с ампутированными конечностями, с гипсовыми повязками на груди… На головах — новые раны и на изуродованных лицах — следы кованых сапог.

Похоронили их в общей братской могиле. «Вот какой он, наш враг, — сказал над могилой начальник нашего политуправления. — Не забудьте это! Отомстите!»

Героизм складывается из поступков многих людей. Так было и в нашей армии. Каждый час и каждый день я была свидетелем беспримерных подвигов обыкновенных солдат, молодых офицеров и старших, уже заслуженных…

Поручник Хмужиньский погиб еще до начала форсирования Нейсе — чувство долга все время бросало его на передовую.

Или другой случай во время боев под Будишином. Я находилась на артиллерийских позициях. Немцы засели, укрывшись за строениями. К счастью, их не поддерживала артиллерия. Наша пехота и подразделения советских частей перешли в атаку. Расстояние до врага было довольно большое. Пробежав несколько шагов, наши солдаты падали, потом вскакивали, бежали и снова падали. Под сильным вражеским огнем они вынуждены были залечь. Началась продолжительная перестрелка.

На поле боя осталось несколько раненых и убитых. И вдруг все мы увидели, как кто-то из наших пополз в ту сторону. Это была санинструктор. Свистят пули, летят снаряды, а она словно ничего не слышит и не видит. Перевязала одного, другого, ползет к третьему. Вдруг привстала, затем пригнулась. На глазах у всех раздевается. С ума, что ли, сошла? Разорвав на себе гимнастерку, опять склонилась над раненым…

«Огонь!» — кричит советский старшина-артиллерист в польском мундире. Снаряды накрывают немцев, летят балки и кирпичи. Наши поднимаются в атаку и с ходу захватывают строения.

У нашей газеты «Ожел Бялы» было только две страницы, и, естественно, места не хватало — ведь о стольком хотелось написать. Мы, фронтовые журналисты, еще в большом долгу перед нашими товарищами по оружию. Поэтому мои воспоминания военных лет — это прежде всего воспоминания о них. В то время любая работа, в том числе и наша, корреспондентов и типографских рабочих, требовала самоотверженности, но все равно ее нельзя было сравнивать с. тем, что делали солдаты на фронте.

В Ротенбурге типография нашей редакции попала под артиллерийский обстрел. От взрывов и сотрясений рассыпались наборные кассы со шрифтом. Все это надо было собрать, потому что шрифтов у нас было мало. Каждую букву пришлось снова положить в соответствующую ячейку, чтобы вновь набрать газету… Делалось это вручную при керосиновых лампах, а иногда даже при автомобильных фарах, освещавших помещение типографии через окно.

Не удивительно, что после такой встряски номер газеты выглядел довольно оригинально: буковки не подходили одна к другой и прыгали в разные стороны. Но солдаты получили газету вовремя. Услышав над головой рокот «кукурузника», они кричали: «Над нами «Ожел Бялы»!» Это наш коллега из отдела пропаганды сержант Соболевский таким образом развозил газету — сбрасывал ее прямо над подразделениями.

Случалось, что редакция находилась очень близко от передовой. Тогда рядовому Малиновскому приходилось печатать номер в «студебеккере» во время движения колонны.

* * *

Я догнала редакцию в Нешвитце. Уже издалека мы заметили кружившие над городком фашистские самолеты, которые из пулеметов обстреливали улицы. Не успели мы вырваться из окружения и проскочить захваченный немцами отрезок шоссе, как опять попали в переделку. Один из немецких самолетов заметил нас, оторвался от своей группы и, видимо, решил поохотиться за нами. До города мы добрались пешком. Кроме наших частей там уже были освобожденные военнопленные — французы, англичане, американцы. Их освободили польские солдаты.

Там, на Нейсе, под Будишином и Нисками, в памятные апрель и май 1945 года мы мечтали только о том, чтобы раз и навсегда сломить гитлеровский фашизм и чтобы наконец настал мир. Солдаты — сыновья безземельных крестьян из Белостокского, Люблинского, Жешувского воеводств — слышали от политработников, что они смогут поселиться в возвращенных Польше западных районах и получить там землю. «Это было бы хорошо», — говорили они. Но еще шла война, и, идя в бой, они прежде всего думали о тяжелых годах, проведенных в оккупации, о тысячах невинных жертв в Майданеке и Освенциме, о своей любимой Варшаве, которая по замыслам немцев должна была стать только «географическим понятием».

Тем радостнее было наше возвращение на родину. Долгожданный мир! Мы возвращаемся победителями. Теперь сами будем решать свою судьбу, строить новую жизнь. «Политиканы», — можно было услышать тогда. Но это было не политиканство, а уверенность в правоте дела, за которое мы боролись. Фронтовая дружба и чувство долга перед родиной придавали нам силы.

Подполковник Анджей Канецкий. В конце войны и… после

День 29 апреля 1945 года подходил к концу. Я написал последний наградной лист за форсирование Одера и лег спать. В середине ночи кто-то потянул меня за руку. Я открыл глаза. Разведчик сунул мне телефонную трубку и сказал: «Начальник штаба».

То, что я услышал по телефону, вмиг прогнало сон. Я хотел еще о чем-то спросить, но не успел. Уже другой голос сказал: «Отключаю линию». Раздался треск, а потом наступила тишина. На размышления времени не было.

— Соедини с огневыми позициями, только поскорее! — сказал я разведчику. — Хватит спать! — бросил я в сторону проснувшихся от шума Сашки и Федосеева. — Будить солдат! Телефонисты пусть смотают кабель. Я иду на огневые позиции. Едем в Берлин, поняли? Сашка, за мной…

Телефонисты догнали меня в лесу и уже не отставали ни на шаг. В такой короткий срок смотать всю линию связи было делом нелегким. Спотыкаясь, почти падая, шли за мной солдаты, а катушка с кабелем скрипела и грохала.

Вот и позиции. Орудия, вытащенные из окопов, уже были прицеплены к автомобилям. Оставались считанные минуты. Подошел командир батареи.

— Извини, — сказал он, — но я не могу командовать. Все еще плохо чувствую себя. Заменишь меня.

— Хорошо, — буркнул я. — Я только в штаб и мигом назад.

Когда возвратился, наша батарея уже стояла на шоссе. За ней 8-я батарея, затем 9-я.

Через минуту раздалась команда: «Командиры батарей… в голову колонны». Бросив шинель Сашке, я пошел вперед.

Прозвучал приказ трогаться. И вот на дороге большой указатель с надписью: «Берлин», а внизу: «Центр города — 7 км».

Мы на минуту остановились. Трудно было представить, что мы уже в районе Берлина. С юга доносился протяжный гул артиллерии. В нем трудно было выделить одиночные выстрелы или взрывы. Солдаты взволнованы — ведь мы едем в самый центр этого ада.

Предместья Берлина не разрушены. Из зелени во многих местах выглядывают округлые купола из железобетона. На перекрестках улиц стоят своеобразные доты с амбразурами. Видимо, никто не пользовался ими. Стоят одиноко и смешно, как ненужная декорация.

Нас минует колонна «катюш». На их рельсах сверкают снаряды. Колонна идет полным ходом. У первой машины включена сирена. Она воет и требует уступить дорогу. Мы сворачиваем вправо. Неподалеку от нас виднеются виллы. Нигде ни души. Куда все подевались? Спрятались в подвалах или удрали на запад? Гитлер запретил убегать. Приказал брать оружие в руки и бороться до конца. Детей не видно — их тоже забрали в армию. Дали панцерфаусты и приказали стрелять в русские танки.

Проезжаем парк, потом фабричные постройки большого предприятия, въезжаем в самую гущу домов и улочек.

Наконец железнодорожные пути, и вот уже знакомые фигуры польских солдат. У деревянного моста стоит поручник с красным флажком. Оказывается, это наш 6-й понтонный батальон, который в Берлине уже с 27 апреля.

Бои идут в центре города. Я знаю, что тем, кто их ведет, трудно. Берлин — большой город, по карте трудно ориентироваться. Нужен план города, а еще лучше план каждого района. Несмотря на кажущуюся тишину и спокойствие, волнуюсь. Не могу больше сидеть в кабине рядом с водителем и становлюсь на ступеньку. Смотрю на солдат. Они тоже не могут сидеть спокойно, держат автоматы в руках и готовы в любую минуту стрелять.

Въезжаем на широкую улицу. Асфальт, деревья. Высокие дома с балконами. Из окон свисают белые полотнища: полотенца, куски простыней, наволочки, белая юбка и даже белые сорочки. На каком-то перекрестке встречаемся с нашей пехотой. Дальше по улицам Берлина ехать нельзя. Надо слезть с машин и идти вместе с пехотой.

Раздается приказ. Я должен взять взвод управления и вместе с пехотой под обстрелом немцев пройти два километра вперед.

Прошли два километра. Трое убито, тринадцать ранено. А это только начало.

Под беспрерывным огнем противника, ползком и перебежками, вконец измученные, добираемся до позиций нашей пехоты.

Я должен выбрать наблюдательный пункт. Вместе с Федосеевым и Сашкой поднимаюсь в высокое каменное здание. С пятого этажа все хорошо просматривается. Перед нами — широкая улица. На ней — груды развалин. Дальше площадь и в несколько этажей корпуса берлинского политехнического института. Видимость ухудшают клубы дыма, но я знаю, что еще дальше стоит Колонна Победы — символ прусской военщины, а за ней на расстоянии около двух километров — рейхстаг, имперская канцелярия и Бранденбургские ворота.

Устанавливаем связь с батареей. Разговор с артиллеристами далеко не утешительный. Условия города не позволяют выбрать соответствующие огневые позиции. Для этого хороши гаубицы.

Зазвонил телефон. Вместе с командиром батальона идем в роту, которая ведет бой. Дорогу знаем на память. Без особых препятствий добираемся до правого крыла. В нас стреляет пулемет. Хорунжий докладывает командиру обстановку. Потери значительные. Командир батальона нервничает, и ему не удается скрыть этого.

— Щади людей, понимаешь? Помощи не жди — не получишь. Может, завтра получим танки. Может, даже еще сегодня. Снаряды могу сегодня подбросить сколько захочешь, но не получишь ни одного человека. Поэтому береги людей и прикажи им беречь себя. Если так пойдет дальше, поставленной задачи не выполним. Некому будет сражаться.

Идем в следующую роту. Тот же разговор. Дойдя до Энглишештрассе, возвращаемся.

Смеркалось. Вместе с сумерками бой утих. Огонь артиллерии стал не таким интенсивным. Правда, стреляли разного калибра орудия, танки, противотанковые пушки, но в этой кутерьме уже можно было почувствовать небольшое уменьшение напряженности и, пожалуй, усталость. Люди нуждались в отдыхе.

Мы вышли на улицу. После долгих часов пребывания в Берлине можно наконец ходить разогнувшись. Надо было найти место для наших пушек. Неподалеку от нас — ряды разрушенных домов, вдоль канала возвышались груды щебня. Решили использовать это. Не окапываясь, можно было укрыть орудия. Улица делала дугу, и это было нам на руку. Одно орудие поставили несколько впереди, другое — сзади. Укрытия тоже есть: в подвалах дома или в развалинах.

Мы возвращались в свое расположение. Какие-то солдаты открывали ворота. Кто такие? Чего они ищут? Когда мы подошли ближе, узнали, что это советские воины. Они толкали перед собой маленькую сорокапятку.

— Что они делают? — спросил Федосеев.

— Не видишь? Толкают пушку, — ответил Сашка.

— Вижу. Но зачем они толкают ее на наш двор? Сейчас спросим их.

Мы подошли ближе. Офицер и четыре солдата. Маленькое орудие напоминало игрушку. Они хотят поднять его на шестой этаж, а смогут ли? Может, разберут — и по частям?

— Может, разберете орудие? — спросил я офицера.

— Да, разберем и по частям перенесем на шестой этаж.

— Так будет удобнее, — сказал я.

— Мы тоже так думаем. Времени у нас много, к утру все будет в порядке.

Мы стояли и рассуждали обо всем и ни о чем. О падении рейхстага, о жестоких боях, о завтрашнем дне 1 Мая. Пожалуй, через три дня это мучение кончится, и наконец-то можно будет отоспаться.

Сашка толкнул меня локтем. Я оглянулся.

Около советских артиллеристов стоял командир дивизиона. После минутного молчания он сказал:

— Такие дела… Товарищи дают нам пример смекалки и инициативы. К утру одно орудие твоей батареи должно стоять в этом здании. Этаж? Какой хочешь!

Хорошо было бы держать под обстрелом эти дома. — Он показал на политехнический институт и парк. — До утра справитесь?

— Конечно! — ответил я.

Бетонные ступени гудели под нашими ногами. На четвертом этаже под комнатой, где стояла стереотруба, я выбрал место. Надо было убрать подоконник, он был слишком высок. Эту работу предстояло проделать солдатам из взвода управления. У орудийного расчета и так будет много хлопот. Это не сорокапятка!

Капрал Зубко ругался и подгонял расчет. Орудийный мастер помогал разбирать пушку. Предвидя, что трудно будет перенести ствол, Зубко приволок огромный лом, несколько досок и толстые четырехгранные деревянные бруски.

Я сидел у стереотрубы. За железнодорожным виадуком взвивались ракеты, разрывая небо на клочки. Цветные полосы огня освещали развалины домов, одиноко торчащие стены. Немецкая авиация сбрасывала на свои позиции какие-то мешки. Зенитная артиллерия беспрерывно вела огонь.

В полночь наше орудие уже стояло на четвертом этаже. Орудие капрала Станкевича из 8-й батареи также было готово к стрельбе. На пятом и шестом этажах стояли два орудия советских артиллеристов: прямо над нашим наблюдательным пунктом 76-миллиметровая и несколько левее 45-миллиметровая пушка — на шестом этаже. Я мысленно старался представить себе картину, когда все четыре орудия откроют огонь. Ведь от одного грохота в ушах могут лопнуть барабанные перепонки.

Солдаты готовились спать. Рядом расположился командир батальона.

— Послушай, мы не знаем, что делается у наших соседей. Где первый и второй полк? Слышал, что справа будет действовать второй пехотный полк. А может, он уже вступил в бой? Как ты думаешь?

— Можно позвонить и узнать.

— Ночью пойдем в роту? — спросил я.

— Пожалуй, нет. А впрочем… Идем на улицу. Посмотрим, что там слышно.

На улице было пустынно. Темнота, редкие артиллерийские выстрелы, которые изредка нарушали тишину.

— Солдаты отдыхают?

— Да, отдыхают. Завтра Первое мая. Мы всегда отмечали этот праздник в тылу врага, а в этом году будем отмечать в Берлине.

— Ничего, это последний раз. А потом на долгие годы наступит мир.

— Ты думаешь, надолго?

Перед рассветом позвонил капитан Верин:

— Стрелять только по распознанным целям. Ясно? Ну ладно, больше не буду мешать. Ты спал? Нет? Нехорошо. На войне надо уметь спать и отдыхать. До свидания… С праздником Первого мая. Всего наилучшего…

Стало рассветать. На какой-то момент наступила тишина, а через минуту руины Берлина наполнились выстрелами и взрывами… По телефонным проводам пронеслась весть: «Немцы контратакуют…»

Берлинский политехнический институт огрызался огнем автоматов. Несколькими меткими выстрелами надо было заставить его замолчать. С металлическим треском щелкнул орудийный замок.

— Прицел двенадцать, огонь!

Грохот ударил по барабанным перепонкам. Дом зашатался. Снаряд врезался в стену первого этажа.

— Шестнадцать… целиться в окно… огонь!

Оконная рама разлетелась от удара.

— Хорошо… По очереди, но в каждое окно по снаряду… Огонь!

Дом сотрясался. Через мгновение по нему били четыре орудия. Потом мы стреляли по другим зданиям.

— Может, ударить по парку? — спросил Зубко.

— Не надо! Там ведь мирные жители.

Батарея минометов била по нашему зданию. Мины разрывались во дворе, на крыше. Солдаты прятались в подвале. Рядом с домом стоял тяжелый танк. Он методически обстреливал угловой дом. Орудийный ствол танка дрожал при отдаче, улица отвечала эхом. Потом появился второй танк, и оба стали яростно палить по крыше. В подвале я встретил командира батальона.

— Пойдем, пришло наше время.

Я плеснул в лицо воды, вытер его носовым платком и вышел во двор. Мы снова начали обход рот. Личный состав нес потери. Рота, наступавшая на станцию метро «Тиргартен», овладела несколькими корпусами и продолжала громить немцев. Если мне не изменяет память, именно эта рота сражалась с противником в той тесной улочке. Борьба была ожесточенной, смертельной: начиналась у подвала и доходила до крыши. Сражались на лестничных клетках, в комнатах. Отдельные группы врывались в дом, гранатами и автоматами прокладывали себе путь от этажа к этажу. Дым от дымовых шашек заволок улицу, и это помогало более безопасно проскакивать сквозь огонь пулеметов, блокировать здания. Каждая военная хитрость приносила плоды. Росло число захваченных зданий.

В тесной улочке был подбит панцерфаустом советский танк. Он загорелся, но экипаж сумел погасить пламя и сразу же бросился в дом, из которого стреляли. Их было четверо. Не колеблясь, они пошли бороться с численно превосходящим их противником. Двое погибли, а остальные взяли в плен двенадцать немцев.

— Немецкие летчики, — произнес Сашка. — Наверно, у них уже нет самолетов, если они воюют как пехотинцы.

К нам в подвал вошел советский майор и сказал:

— Командир второй гвардейской танковой армии приказал всех способных сражаться бросить в бой! Я его адъютант.

Командир батальона позвонил в штаб полка, а я — в штаб дивизиона. Если возникнет необходимость, оставим двух разведчиков, а остальных — на танки… Командир дивизиона прерывает меня и напоминает, что мы, артиллеристы, должны сражаться нашими орудиями, и поэтому запрещает делать это… Я откладываю трубку и, зная данные относительно количества личного состава пехоты, грустно улыбаюсь. Никто не пошлет в бой тех, кто лежит сейчас в госпиталях, кто остался на лестничных клетках, кто лежит на берлинских улицах. Они уже не могут быть десантниками. В роте, наступающей в направлении станции «Тиргартен», осталось девять человек, в том числе двое раненых. В другой роте насчитывалось четырнадцать человек. Впереди — целый день боев, и неизвестно, как долго все это продлится.

Приходят два командира танковых батальонов. Один из них коренастый, с широким лицом сибиряка, другой — высокий, худощавый. У того, что повыше, обожженная щека и рука на перевязи. Его серые глаза полны решимости.

— У меня два танка, — говорит коренастый.

— У меня три, — с гордостью произносит высокий.

Итак, у этих двух командиров батальонов всего пять танков. Немного и много… Другие не имеют ничего. Других нет. Они лежат в танках вместе с товарищами. Их танки стоят на улицах, у домов, у канала… Закопченные, с пробитой броней.

Командир батальона подбирает десант. Не знаю, откуда он взял солдат. Может, это «скрытый» резерв? Их было около двадцати. Сели в танки. Командир батальона благословил их — и десант пошел в бой.

Ползком по бетонному полу я добрался до стены. Через небольшое отверстие доносился стон. Он то затихал, то снова усиливался. Казалось, он шел откуда-то из-под земли. Кто-то молил о помощи. Звал по-русски. Я еще сильнее прижался к земле. Мои бойцы тоже услышали эти звуки. Я оглядел всю округу и увидел его. На дороге недвижимо стояла стальная махина. Сегодня утром я проходил мимо. Было тихо. Снова раздался раздирающий душу стон. Кто-то из экипажа молит о помощи. Он верит в жизнь, в людей, не хочет умирать в стальной коробке, хочет жить…

Приходит Сашка и говорит:

— Хорунжего убили.

Выходим во двор. Подхожу к лежащему офицеру. Еще дышит, но без сознания. Хорунжий Станислав Ситник тихо умирает.

По нашему дому стреляют минометы. Мины небольшие. Разрываются на крыше, крошат бетонный свод, но ничего не могут сделать. Стоя в подвале, смотрим на брызги щебня и песка. Серый дым медленно растворяется. Перебить все перекрытия нашего здания может только большая бомба. Мины только развлекают нас, правда, в то же время и действуют на нервы. Мы должны спуститься к роте, которая ведет бой, а эти мины не позволяют выйти из подвала. Под их частыми ударами внутренний двор стонет. К подвалу сбегаются телефонные провода. Кабелей много, и все они черного цвета. Только один из них отличается своим зеленым цветом. Черные связывают сражающиеся подразделения, санитарные батальоны, тыловые части. Дежурный телефонист беспрерывно проверяет связь и все время повторяет: «Проверка линии».

Мы отошли метров на двадцать и услышали взрыв. Обгоревшие этажи здания постепенно оседают. Командир батальона — в плечо ему угодил кирпич — корчится от боли. В этот момент всех нас заволокла пыль. Красная пыль. Смотрю на развалины, под которыми погребены солдаты. Тысячи тонн бетона и щебня засыпали людей, которые по фронтовым дорогам дошли до этого проклятого города. Здесь кончился их боевой путь.

Двадцать пять минут третьего ударил залп гаубиц. Это 9-я батарея. Около трех часов в подвал вошли разведчики Советской Армии. Они рассказали о переговорах, которые ведет Советское командование. Говорили о капитуляции Берлина и берлинского гарнизона.

Бои в городе утихли. Только далеко на юго-западе продолжала оказывать сопротивление какая-то группировка.

Я вышел на улицу. Мертвая тишина. Вода в канале блестела в отблесках пожара.

Ко мне подошел подпоручник Троицкий и спросил, не стоит ли нам вывесить на Колонне Победы наш национальный флаг? Имеем ли мы право?

— Флаг и… на Колонне Победы? Это где?

— А там, за виадуком…

— Имеем ли право? Имеем! Мы боролись в Берлине. Если хочешь, бери солдат и действуй. Есть у вас флаг?

— Найдем, — сказал Троицкий.

Добровольно пошли бомбардир Александр Карпович и капрал Антоний Яблоньский — оба радиотелеграфисты, а также рядовой Эугениуш Межеевский из орудийной прислуги. С ними отправились Казимеж Отап и Стефан Павелчик. Флага у них не было. Они нашли две красные наволочки и простыню, скрепили их булавками и телефонным проводом. Потом срубили молодое деревце, очистили его от веток и пошли на восток, к Колонне. Осмотрели брошенное немцами военное снаряжение, цветные парашюты, свисающие с деревьев. Через четверть часа ребята уже были на круглой площади Гроссер-Штерн с выходом на три улицы. А вот и Колонна Победы. Наверняка Бисмарк перевернулся бы в каменном гробу, если бы увидел польских солдат в суконных зеленых полевых фуражках. Ведь он всю свою жизнь угнетал поляков, а тут такой афронт… историческое оскорбление!

— Давай сюда деревце, сейчас укрепим на нем флаг. Оторви кусок проволоки и сбрось эту маскировочную сетку. У немцев здесь был неплохой наблюдательный пункт, правда? Смотрите… рейхстаг, а на нем красный флаг наших союзников. Как раз на пару будет, так ведь? — говорил Карпович. — Готово… сейчас…

— Смирно, ребята! — скомандовал Троицкий. — Нам выпала честь вывесить в фашистском гнезде польский флаг во славу нашей родины и Войска Польского. Вместе с советскими солдатами мы победили фашизм. Надо, чтобы наш народ помнил об этом. Идемте, ребята, я должен написать рапорт командиру полка, пусть знает…

И вот День Победы! 9 мая где-то около девяти часов мотоциклист из штаба полка привез радостную весть: конец войне! Это действительно была добрая весть. Передаваемая из уст в уста, она с быстротой молнии дошла до всех солдат. Громкий возглас «ура-а-а» долетел до соседнего леса, до зенитного артиллерийского полка, который открыл стрельбу по белым облачкам, медленно плывущим на восток.

* * *

Родина встречала нас объятиями. Мы мечтали об отдыхе. Однако выяснилось, что об этом думать рано. Надо было помогать молодой народной власти, оберегать ее от опасностей. Надо было еще победить реакционное подполье и банды. Опять должна была проливаться кровь. Но все это было уже в мирное время. Солдат-фронтовик не подвел. Он выполнил свой долг с честью, до конца, как на всем своем боевом пути.

* * *

Мы двигались по широкой изъезженной дороге. По обеим сторонам ее росла рожь, высокая, густая.

— Здесь, пожалуй, можно отдохнуть, — услышал я голос Цыгана. В словах его я почувствовал усталость, а нам предстояла сложная операция.

Мы остановились на возвышенности. На расстоянии примерно полкилометра от нас лежала деревня. Деревянные дома, крытые соломой, островки деревьев, кустов. За деревней тянулся лес, а слева и справа — влажная необработанная зеленая земля.

— Закурим, пан поручник? — услышал я вдруг.

Я промолчал. Меня не оставляли мысли о наших группах, которые должны были подтянуться к деревне. Три группы должны были подойти к этим строениям, а четвертая — охранять подходы к лесу на случай отступления банды, если она расположилась в этой деревне.

— Идемте, пан поручник, а то стоим… как мишень, — сказал Хомич.

«Правильно», — подумал я и, надев фуражку, пошел вперед. За мной шли солдаты. Я обернулся.

— Четверо — справа, четверо — слева. В случае чего… в рожь! Назарук, держать в готовности зеленую ракету!

— Слушаюсь!

Мы отошли метров на двадцать, когда я заметил тоненькие огоньки, искрами вылетавшие из чердака. С криком «Ложись!» я бросился в сторону. Несколько раз перевернулся, чтобы не лежать на том месте, где упал. Застыл и услышал, как над нами со свистом пролетели пули.

— Ракету! Зеленую! — крикнул я Назаруку. — Перебежками, вперед!

Рядом со мной лежал Хомич. Я вскочил, пробежал несколько шагов и опять пригнулся к земле. Хомич выскочил вперед. Раздался выстрел из ракетницы. Зеленая полоска медленно приближалась к земле. Пулемет бил очередями. Постепенно мы приближались к строению, откуда раздавались выстрелы. Я вспомнил, что рожь подступает к дороге, а дорога проходит рядом с хатой. «Это хорошо, — подумал я, — это даст нам возможность поближе подойти к строению и в случае необходимости применить гранаты».

— Ракета справа! — кричал Назарук.

Вскоре кто-то крикнул, что видит ракету с левой стороны. Я понял, что группы уже заняли свои позиции. Теперь только… брать живыми.

Мы вышли к дороге. Пулемет умолк. Расположенный на чердаке, он не мог обстреливать солдат, находящихся рядом с домом. Где-то вдали раздались очереди пулеметов. Несколько взрывов гранат разорвало тишину раннего утра. Лес принял эхо и понес его дальше в глубь темного массива.

Хомич замолчал. Я не видел, в какую сторону он пополз, но вскоре где-то невдалеке раздался взрыв гранаты. Вслед за ним из соседнего дома послышались винтовочные выстрелы. Это стреляли бандиты.

Я выскочил на дорогу, преодолел ее двумя прыжками и упал около кустов шиповника. Лежа, я видел, как находившаяся с левой стороны группа наших солдат перебегает дорогу, чтобы укрыться в зеленых кустах сирени.

Совсем рядом я услышал тяжелые шаги. Через минуту из-за куста показалась высокая фигура человека с ручным пулеметом. Он бежал, тяжело дыша.

— Стой, стрелять буду! — крикнул я.

На какую-то долю секунды он остановился, словно колеблясь, а потом не целясь выпустил очередь в моем направлении. Пули прорезали куст шиповника. В ответ я несколько раз выстрелил. Человек сделал шаг вперед и упал на колени. Ствол ручного пулемета воткнулся в землю. Он смотрел на меня. Его глаза, налившиеся кровью, расширились.

— Бросай оружие! — сказал я громко.

Человек не спускал взгляда с моего лица и стоял на коленях, как загипнотизированный. Справа подходил Назарук. В этот момент мы услышали сильную стрельбу с правой стороны. Потом все стихло.

Человек уронил пулемет. Сел и, морщась, начал стаскивать сапог. Кровь сочилась на землю. Назарук взял оружие и оставшиеся патроны выпустил в небо.

— Вставай! — приказал Хомич сидящему бандиту.

Человек тяжело встал. Хомич ловкими движениями обыскал его. Забрал пистолет, лежавший в пиджаке, финский нож, несколько пачек с патронами. Присмотрелся к голенищу и изъял второй пистолет.

— Пожалуй, все, — сказал я Хомичу.

— Пожалуй. Другой не уйдет.

— В хате? — спросил я.

— Да. Лежит связанный. Стукнули гранатой. Но не умрет.

В окружении четырех солдат пришел начальник разведки пехотного полка. Это он сказал мне, что бандитов надо брать живыми, потому что мертвые показаний не дают. Он долго присматривался к бандиту, пощупал его затылок и сказал:

— Я тебя знаю!

Человек молчал и смотрел в сторону.

— Твоя кличка Волк. Зовут Владислав Краевский. Мы тебя ищем везде. Ты совершил много убийств, грабежей и других преступлений. Тебя ожидает виселица, но мы тебя не повесим, не расстреляем… Расскажешь нам о банде, а потом состоится суд, понимаешь?

Мои подчиненные — сорок солдат — заняли один из дворов. Часть спала на земле, одни чистили оружие, другие курили табак, а четверо стояли на посту. Мы охраняли штаб батальона.

В хате допрашивают бандитов. Начальник разведки постарается узнать у них все, что надо. Вместе с ним присутствует сотрудник службы безопасности и милиции. Мы отдохнем до сумерек, а позже направимся в другую деревню.

Кругом тихо. Однако сон не идет. Слышу разговор моих солдат.

— Хомич лучше всех сделал: подполз сзади и ударил гранатой. На чердак не полез, наверно, душа ушла в пятки.

— Нет, я не испугался. Командир приказал брать их живыми, — ответил Хомич.

— Приказ надо выполнять, — бросил Петровский.

— Не всегда. Иногда лучше стрелять в подлеца — и тогда пусть удирает. Этот высокий — видели, как упал на колени?

— Наш командир хорошо стреляет, я даже не знал этого, — сказал Грудзень.

— Уже месяц командует батареей, а еще не привык к нам.

Заснул я неожиданно, слушая солдат. Разбудил меня Хомич.

— Пан поручник, ступайте отдыхать. Мы приготовили вам постель. Я вам покажу.

Вот такие дела. Приготовили постель на сене, мягкую, удобную. Еще не так давно я сам подыскивал себе ночлег, сам носил сено либо солому, а сегодня они приготовили мне — их командиру. Хорошо, пойду посплю. Не знаю, о чем они разговаривали, когда я спал, не знаю, к чему пришли в своих рассуждениях.

Постель была отличная. Снимая сапоги, я знал, что уже не засну. Буду одиноко лежать на чердаке дома, думать о войне, о тех днях, когда меня вызвали в штаб…

Я прибыл к командиру дивизиона. Рядом с ним сидел его заместитель по политической части и капитан Верин. Сбоку стоял командир 8-й батареи.

— Садитесь, — сказал командир.

Я сел, ожидая разговора, из которого должен был узнать, зачем меня вызвали. Они тоже молчали. Командир дивизиона вертел в руках какую-то бумагу, заместитель смотрел в окно. Капитан Верин чертил что-то на крышке стола.

— Командир восьмой батареи уходит в запас. Он учитель и должен обучать детей. Ясно? Таков приказ… Ты будешь нести обязанности командира батареи. Мы убеждены, что ты будешь хорошо работать и заботиться о своих подчиненных. Может, в будущем году направим тебя в училище.

Слова командира не очень обрадовали меня. Я сидел не двигаясь, а мысли мои были далеко. Я мечтал о чем-то другом, а здесь — батарея и надо заботиться о своих подчиненных! Опять надо будет привыкать к новым людям, узнавать их, изучать характеры. Своих я знал наперечет.

— Три дня даем тебе для принятия дел. Поручнику — три дня для сдачи дел.

Три дня на то, чтобы принять батарею! Позже я познакомился с людьми. Орудийные расчеты — боевые ребята, прошли дороги войны. Командира взвода управления помню еще по сражениям в Берлине. Командир огневого взвода — хороший товарищ, живет у судьи рядом со мной. Что еще? Да, есть еще один командир взвода, Владек, мы вместе подавали рапорт в авиацию, ответа не получили.

— Есть у вас к нам вопросы? — долетел до меня голос командира.

— Нет, — услышал я ответ командира батареи.

— Кому передать дела? — спросил я.

— Пожалуй, никому. Пусть командир батареи примет.

К моему командиру 7-й батареи командир дивизиона не питал симпатии. Я знал об этом. Будет ему тяжеловато, но все равно справится. У него ведь есть два офицера. Один, правда, новый. Этот новый неплохой парень. Хорошо играет на аккордеоне, а стрелять из пистолета не может.

Я вышел из канцелярии штаба. За мной шел командир 8-й батареи.

Я пересчитал все, что имелось в батарее. Что не было учтено, но представляло ценность, внес в книгу. Рылся в ящиках, в автомобилях. Подофицер-хозяйственник энергично помогал мне.

Мы пошли проверять оружие. Я встретил техника дивизиона. Вместе с оружейниками он заменял жидкость в противооткатных устройствах.

— Орудия в исправности?

— Да, все в порядке.

Многое пришлось изменить: в частности, назначить нового старшину батареи. Офицеры были на моей стороне. Они и подофицер-хозяйственник. И новый старшина батареи. Но пока я был в этой батарее чужим. Меня слушали, исполняли приказы — офицеры со всей строгостью требовали их выполнения. Но несмотря на это, я чувствовал вокруг себя какую-то пустоту, молчание. Так продолжалось неделю. Я изучал людей, они — меня. Чувствовал, что нахожусь под постоянными взглядами солдат — в казарме, в лесу, в поле, в пути следования. Со временем я начинал понимать их, они — меня.

Временами, сидя в канцелярии, я задумывался, почему не могу найти общего языка с моими подчиненными.

Я давно заметил, что в батарее есть несколько человек, к мнению которых прислушиваются остальные солдаты. Например, Хомич… Хороший командир орудия. Я наблюдал за ним в Берлине, когда он руководил переброской орудия на четвертый этаж. Он умеет владеть собой, всегда сдержан. К нему люди относятся с доверием, и я тоже проникся этим чувством. Но ведь я не Хомич. Он живет с ними в одной комнате, вместе ходит в караул, даже ест за одним столом. Я живу в городе, у меня семья: жена, сын. Здесь не фронт, у каждого есть свой дом, определенные интересы. Солдаты в другом положении — они не имеют семей. Может, именно в этом причина таких холодных отношений между мною и солдатами батареи?

Как-то я пригласил Хомича к себе домой. Он пришел. Глядя ему в глаза, я сказал:

— Поговорим открыто. Почему вы все сторонитесь меня?

— Никто не сторонится.

— Ты говоришь неправду. Я это чувствую.

— Да нет же, никто вас не сторонится. Бывший старшина батареи не в счет. Хорошо, что его выгнали. Новый старшина — свой парень, порядочный человек.

— У вас такое отношение ко всем офицерам?

— Ко всем.

— Можно узнать — почему?

— Да как вам сказать… Когда мы были на фронте — вместе сражались, ели из одного котелка. Но война закончилась. Мы остались такими же, а вот вы, офицеры, изменились. У вас есть жены, дети. Претензий у нас к вам нет. Разве вы виноваты в том, что наших семей нет рядом? Некоторые из нас холостяки, хотят жениться. А можно ли вступать в брак, мы не знаем. До войны, например, солдат должен был получить разрешение от командира полка, а как сейчас? Я спрашивал у заместителя командира батареи, но он сказал, что сейчас не время говорить об этом. Надо, мол, сначала ликвидировать банды, а потом обзаводиться семьей. А когда мы ликвидируем банды? В этом году или в следующем? Сколько еще ждать? Надо создавать семьи, надо жить, мы ведь люди. Жизнь требует свое; можно жениться, даже ведя борьбу с бандами. Назарук хочет жениться, спрашивал меня, можно ли. Что мне ответить ему?

— Хорошо, спрошу у командира дивизиона.

— Если можно, побыстрее, а то они торопятся.

— К чему такая спешка? Пусть лучше узнают друг друга и тогда…

Он посмотрел на меня как-то осуждающе.

— Вы говорите точно так же, как ваш заместитель. Он тоже сказал: пусть друг друга лучше узнают. Каждый заботится о нас, а мы должны только ждать.

Я не ответил ему, потому что чувствовал, что тонкая нить доверия между нами опять начинает рваться.

— Ты меня не понял. Война кончилась, надо создавать семьи. Но в таком деле нельзя спешить. Это очень серьезный шаг. Ты согласен со мной?

— Да.

— Я видел на своем веку много супружеских пар, но, к сожалению, иногда через несколько месяцев или лет супруги по разным причинам расходились. Ты вот говоришь, что некоторые из нас привезли к себе жен и детей. Это правда. Я слышал, скоро будут демобилизовывать солдат старших возрастов. Когда — точно сказать не могу. Но я не верю, чтобы изменения, происшедшие в личной жизни некоторых из нас, были поводом для недоразумений. Может быть, существуют другие причины?

Он отвернулся и стал смотреть в окно на дорогу, по которой шли военные колонны. Вдруг я услышал:

— Война кончилась, ну и что дальше? Как будем жить?

В голосе его чувствовалось беспокойство.

— Что ты думаешь делать на гражданке? — спросил я.

— Не знаю, трудно сказать. Один человек как-то уговаривал меня работать в органах госбезопасности.

— В органах госбезопасности? — спросил я. — Тоже нужная работа.

— Любая работа нужна.

— Согласен. Никогда не думал, что в стране, в которую мы возвратимся после войны, появятся банды. Когда я иду на операцию, жена просит, чтобы я был осторожнее, понимаешь? Осторожнее.

— Все женщины одинаковы.

— Ты не понимаешь меня. Когда я шел в бой, никто не провожал меня, не прощался со мной, не говорил «будь осторожен», и сейчас просто смешно слышать такие слова. Сам не знаю, зачем вызвал жену.

— Почему? — спросил он. — Всегда приятно, когда тебя ждут.

— Иногда любовь мешает. Ведь когда я иду на операцию, жена просит меня быть осторожным. А если я не вернусь? Если меня убьют? Получается, что она уговаривает меня быть трусом, уходить от борьбы.

— Нелегкий вопрос, — проговорил он задумчиво.

— Видишь, какие у меня заботы с женой. Так что можешь не завидовать мне. Тому, кто хочет жениться, надо помочь. Пусть приходят ко мне.

Вскоре после этого разговора мы отправились под Мендзыжец. Проходя мимо аэродрома, увидели два сожженных самолета. Это были бомбардировщики Пе-2. Дней пять мы рыскали по лесу, прочесывали деревни, но это ничего не дало. Следы бандитов с вышитым изображением божьей матери на рукаве исчезали в лесной чаще, вели в поле, потом терялись… Около деревни мы сняли с дерева повешенного мужчину. Отрезанные уши, вырванный язык свидетельствовали о бесчинствах бандитов.

Мы остановились у дома местного священника. Через час пошли в лес. Неожиданно передовое охранение было спереди и сзади обстреляно. 1-я рота быстро развернулась для боя. Банда, отстреливаясь, отходила на восток.

На рассвете мы подошли к околице большой деревни. Я стоял возле избы, когда раздался выстрел. Солдат минуту постоял, потом, теряя равновесие, упал на землю. Левая нога его вздрогнула и застыла в судороге. Я не слышал выстрелов и смотрел на труп. Через какое-то время мои солдаты привели человека, одетого в лохмотья. Назарук подошел к нему и замахнулся прикладом автомата. Человек скорчился от страха и закричал:

— Не бейте!

— Теперь «не бейте»! — прохрипел Назарук.

— Оставьте его! — крикнул я солдатам.

— Еще чего, — ответил кто-то рядом со мной.

— Отведите его… целым! Понятно?

— А на дерево нельзя?

Теперь я узнал голос говорившего. Это был невысокого роста пехотинец. Он смотрел на меня вызывающе, почти с ненавистью.

— Если надо, пойдет и на дерево, понятно? Мы не будем с ними церемониться, но избивать не позволю! Отвести бандита!

Они стояли как вкопанные, в их глазах я прочел смертный приговор бандиту. Я смотрел в их лица, видел сжатые челюсти, выцветшие глаза с капельками гноя в уголках. Пыль и сажа раздражали глаза, вызывая гнойные выделения. Я знал это по себе — ведь я ходил вместе с ними, глотал пыль наших дорог, грязными руками тер глаза. Иногда глаза сильно жгло, и это вызывало страшное раздражение. Я был зол на всех: и на тех, кто послал меня в эту паршивую деревню, и на пехотинцев… А здесь… Они хотят убить этого подлеца… Я бы его сам… Но нет… Не позволю!

Маленький пехотинец зарядил свою винтовку. Видя, как патрон входит в ствол, я почувствовал, что кровь ударяет мне в голову. Рукой я нащупал кобуру. Пальцы безошибочно схватили рукоятку вальтера.

— Назад!

Может, это был не крик, скорее — громкий шепот, но маленький солдат испугался. Я видел, как он побледнел, отступил на шаг. Не помню, как я очутился рядом с ним. Ствол пистолета я направил ему в живот.

— Ах ты сволочь! — зашипел я ему в ухо. — Проваливай с моих глаз, быстро!

Хомич и еще один солдат отвели пойманного бандита в штаб батальона. Глядя им вслед, я постепенно приходил в себя. Солдаты наблюдали за мной. Когда я посмотрел на них, они опустили глаза.

— Вы что? Хотели испачкать свои руки об этого подлеца? Он ведь не стоит даже плевка, а ты, Назарук, бьешь его прикладом в затылок. Эх вы, костюшковцы… Не знал, что вы такие бойкие.

Пришел Хомич. Доложил, что передал бандита, и добавил, что, если я не верю, можно проверить.

— Проверять не собираюсь, — сказал я, — потому что верю в ваш рассудок и знаю, что любой из вас готов выполнить приказ.

Они поддакнули. И в этот момент я вдруг почувствовал, что нить нашего взаимопонимания становится прочнее.

— Вы должны помнить, — начал я, — что мы теперь имеем дело с поляками, а не с гитлеровцами. Кое-кто из наших земляков заблуждается — попались на удочку вражеской пропаганды, потому ведут борьбу с нами. Мы идем на операцию не ради того, чтобы застрелить кого-то. Мы ведь солдаты-костюшковцы, которые прошли сквозь огонь и воду, дошли до Берлина и теперь у себя на родине показывают пример того, как надо бороться за наше правое дело. Пусть крестьяне видят в нас не просто солдат, а честных граждан, готовых в любой момент выступить на защиту своего народа.

В этот момент у меня было намерение подробнее объяснить, в чем суть нашей операции, но пришел связной от командира батальона.

— Выступаем, пан хорунжий. Капитан приказал построиться около избы.

Хомич построил солдат в колонну по четыре. Мы строем шли по деревне. Дети смотрели на нас. Кроме них, на улице никого не было. Начальник штаба батальона на карте показывал нам предстоящий маршрут. Я смотрел на зеленые пятна лесов, на голубые ниточки рек, на белые пятна полей.

— Двигаться будешь со штабом батальона. В случае чего — сам знаешь… — Посмотрев мне в глаза, спросил: — Что, не выспался?

— Почти не спал. Когда выступаем?

— Через несколько минут — как только снимем охрану деревни.

— А этого мерзавца возьмем с собой? — я имел в виду задержанного бандита.

— Уже поехал в город. Там ему отпустят грехи… Убил хорошего солдата. Всю войну прошел, и вдруг здесь… Ты тоже хорош, вместо того чтобы прикончить паршивца на месте, берешь его в плен. Только лишнее беспокойство: ведь доставить такого негодяя в город — трудное дело. В следующий раз…

Мы стояли у развесистой вербы. Солнце пекло в спину. Рядом со мной, в нескольких шагах, стояли солдаты. «Нехорошо, — подумал я, — что они слышат наш разговор, но если слышат…»

— В следующий раз сделаю то же, что и сегодня, — отрезал я.

— Ну и черт с тобой! — буркнул начальник штаба и отошел.

— Его тоже надо просветить, — услышал я голос Хомича.

— Да, — подтвердил я с улыбкой.

На операцию шла вся моя батарея и более десятка солдат из других подразделений. Подумав, я зашел в 7-ю роту. Солдатская изба была пуста. Сашку и Владека я нашел в каптерке. Владек после госпиталя выглядел неважно. Мое предложение пойти вместе он принял с энтузиазмом. Сашка реагировал спокойнее, но тоже хотел идти вместе со мной.

Уходя с батареи, я улыбался. Мысль идти с Сашкой и Владеком была, по-моему, неплохой. Я хотел испытать своих солдат. Неужели и теперь они будут сторониться меня? Если так, то рядом со мной два близких человека и в случае чего пригодятся. Я буду чувствовать себя увереннее. Только сутки спустя я понял, что моя мысль была абсурдной. К тому же она вызвала дополнительные комментарии, причем не совсем лестные для меня. Да, свой поступок я не продумал.

Принимая доклад о готовности, я внимательно смотрел на солдат. Они стояли собранные, сосредоточенные.

Я проверил оружие, снаряжение каждого в отдельности. Вместе со мной ходили командир взвода и старшина батареи. Мелкие неполадки устраняли на месте. Я дал команду — и колонна вышла на шоссе. Прохожие провожали нас взглядами. Мы вступили на территорию казарм пехотного полка. Батальон уже был выстроен.

Я доложил командиру полка о прибытии. Полковник прошел вдоль застывших рядов.

— Согласно существующему порядку и на этот раз будете охранять штаб полка. Ваше место в колонне за штабом. Список людей на довольствие передать в первый батальон. Не вижу гранат. Надо взять по четыре на человека. Выступаем в сумерках.

Разговаривая с командиром полка, я заметил, что Сашка и Владек находятся в центре внимания батареи. Окруженные солдатами, они отвечали на вопросы. Когда увидели меня, вышли из круга. Лица их были строги, даже Владек не улыбался.

— Они недовольны, — сказал Сашка.

— Чем? — спросил я.

— Спрашивают, зачем мы идем на эту операцию. Считают, что мы бы могли остаться в казарме. Что-то вроде зависти, — сказал он смущенно.

Мы отошли в сторону и уселись на траве. Я ждал. Придут или нет?

— Видишь, Сашка, — начал я, — у меня… с ними, — я кивнул в сторону солдат, — не очень выходит: какая-то отчужденность, даже враждебность. Не могу найти с ними общего языка.

— Знаю. И не только я. Весь дивизион знает. Все началось с бывшего старшины, правда?

— Ну, дальше.

— Ты пришел к нам во взвод в октябре или ноябре? А ведь только на рождество мы приняли тебя как своего. Не помнишь? Странно. Мы к тебе тоже присматривались, как они теперь. Так бывает всегда. Важно, какой ты человек. С этого начинается, а потом приходит и остальное. Мы тебя тоже не могли понять, потому что ты отличался от своих предшественников. Впрочем, каждый чем-то отличается, но ты особенно. Гонял нас на занятиях, это правда, но ведь ты хотел нас многому научить. Когда мы уже подковались, ты дал нам поблажку, и мы поняли, что ты нами доволен. Твой предшественник Нартович ничему не мог научить нас, он своей строгостью хотел показать, что он старше нас, и ничего больше. У тебя было иначе. Ты был рядовым, потом подофицером и так дошел до командира батареи, а у других не так. Когда ты привез жену, вся батарея помогала тебе оборудовать квартиру. Каждый хотел чем-то помочь. Сын у тебя хороший, и жена женщина простая.

К нам подошли двое солдат — Станкевич и Хомич.

— Садитесь, — пригласил я.

Оба сели рядом с Сашкой.

— Когда выступаем? — спросил Станкевич.

— Скоро.

— Вы, пан хорунжий, знаете маршрут? — спросил Хомич.

— Нет, — ответил я. — Знаю только район действий.

— Будет ли для нас работа? — спросил Станкевич.

— Работа всегда есть. Будем охранять штаб полка.

— Какая это работа, — с пренебрежением проговорил Хомич.

Сашка и Владек молчат. Ни о чем не спрашивают. Ждут, когда я сам скажу им. Они уже привыкли к этому. А эти двое еще не знают.

Стемнело. Уже почти ночь, теплая, мягкая. Видим, как сидевшие во дворе казармы солдаты роты начинают подниматься. Тихими голосами подаются команды. Встаем и мы. Сашка и Владек бегут к батарее. Станкевич и Хомич идут рядом со мной. Мне не хочется говорить им, чтобы они шли в строй, но меня выручает командир взвода.

Выйдя из казармы, сворачиваем вправо. Шоссе ведет в Седльце, а мы сворачиваем вправо, на север, и через несколько километров неожиданно изменяем маршрут. Теперь движемся на восток, к Западному Бугу. Знаем, что люди следили за нами, пока мы шли на запад, но потеряли нас из виду, когда мы свернули на восток. Известно, что в районе Седльце имеются отдельные банды, которые всегда наготове. Они наверняка будут ждать нас. Но мы не пойдем в этот район. Там действует другой пехотный полк.

На другой день нас каким-то образом нашел старшина батареи. Во время короткого отдыха мы услышали знакомый голос:

— Я получил разрешение у командира дивизиона.

— Зачем пришел? — спросил его Хомич.

— А что, я должен сидеть в казарме и думать, что вас пехота обкрадывает и морит голодом? Где командир батареи?

— Я здесь, — отозвался я.

— Докладываю о своем прибытии, гражданин подпоручник.

Что за черт? Шутит? Или…

— Я не подпоручник.

— Поздравляю с повышением. Я не случайно проделал эти несколько километров. Жратва жратвой, а повышение не может долго «лежать». Когда я узнал о вашем повышении, решил, что надо как можно быстрее сообщить.

* * *

Двигаться ночью очень утомительно: окрестностей не видно, все погружено в темноту. Не видно лиц солдат. Слышны одни голоса, глухие, сонные. Плохо идти ночью.

Несколько одиночных выстрелов разорвали тишину. Потом снова все стихло. Но ненадолго. Захлебываясь, как бы в страхе, затрещали очереди. Белая ракета взвилась в черное небо и, медленно опускаясь, осветила поле, кусты и дорогу. Колонна остановилась. Слышно было, как фыркают лошади. Ездовые стояли спокойно, не волновались, обращались к ним ласково. Через полчаса люди змейкой двинулись вперед.

Рассвет застал нас в большом селении, разбросанном среди перелесков. Деревянные домики как бы прятались в густой зелени. От широкой песчаной дороги в стороны разбегались полевые тропинки. Они вели к одиноко стоявшим постройкам. Среди высоких деревьев, взметнув ввысь свою остроконечную башню, стоял небольшой костел. Рядом находилось кладбище. Деревня была богатая. Об этом говорили добротные дома, строения для скота, сараи. С западной стороны вплотную подходил лес.

Отдохнуть не пришлось. Не успели мы расставить посты, как прилетел связной самолет. Он сбросил какой-то мешок. Через пять минут был дан приказ снять посты. Полк вновь выходил на марш. Все думали об одном: как долго мы будем ходить по этим лесам? Когда кончится этот поход?

Перед полуднем мы вышли из леса. Рядом со мной шел Хомич. Я смотрел в его покрасневшие от недосыпания глаза. От пыли у него воспалилась роговица.

— О чем думаешь? — спросил я.

Не оборачиваясь, он как-то неестественно улыбнулся. Я видел его грязный нос, запыленный автомат, уставшие ноги.

— Пора кончать с этим хождением. Гоняемся за собственной тенью. Сколько еще будем ходить? Несколько негодяев прячутся в лесу, а нас сотни, и мы никак не можем справиться с ними. Здесь что-то не так.

— Говори яснее. Что хочешь сказать?

— Надоело мне это хождение, ей-богу. Завидую тем, кто готовится к демобилизации. Им хорошо, уйдут из армии, получат землю и будут работать. Не то что мы.

— Тебе надоело в армии? — спросил я.

— Как бы это сказать… По правде говоря, да. Надоело.

— Ты вот сказал «здесь что-то не так». Что ты хотел этим сказать?

— Надо объявить им, чтобы прекратили борьбу с нами. Пусть сложат оружие и идут по своим хатам. Может, тогда придет спокойствие. Я так думаю.

— Хорошо думаешь, Хомич, — сказал Цыган.

Не успел я ответить, как раздался выстрел. Пуля пролетела над нашими головами. Пролетела высоко, но Цыган все-таки наклонил голову.

Колонна остановилась. Даже удивительно: один выстрел остановил колонну. Во время войны этого не было. Мы увидели двух всадников, которые неподалеку от нас промчались галопом в обратном направлении. Что они там увидели? Четверть часа назад мы проходили мимо поля, на котором работал крестьянин. Стояла повозка, на ней ребенок, вблизи стог сена. Неужели он?

— Ребята, садитесь, — сказал я громко.

Все дружно опустились на землю и стали растирать ноги. Курить не хотелось. Во рту было сухо. На зубах хрустел песок. Солнце пекло неумолимо. Хотелось спать. Покусывая стебелек травы, я смотрел на крестьянина с винтовкой, идущего рядом со всадником. Он был без шапки, босой, в клетчатой рубахе. Когда проходили мимо нас, Цыган бросил:

— Вот вам и бандит!

Крестьянин на секунду остановился. Глядя на нас, сказал:

— Это ведь не я стрелял.

— А оружие? — спросил Назарук.

— Дай посмотрю ствол винтовки и скажу, — предложил Владек.

— Нет времени, — возразил ему кавалерист.

— Один момент, и сразу все узнаем, — не успокаивался Владек, беря из рук крестьянина винтовку. Вынул затвор, минуту смотрел, потом лицо его исказилось в гримасе. — Десять дней ареста за плохое содержание оружия! — громко вынес он свой приговор.

Солдаты рассмеялись.

— Ствол заржавел вконец. Осадка от пороха не видно, — сказал Владек, протягивая винтовку кавалеристу.

— Командир все посмотрит.

— Панове, это ведь не я стрелял. Ей-богу, не я. Кто-то сзади.

— Не бойся, они тебя оправдают, — успокоил его Владек.

Крестьянин взял винтовку и пошел рядом с лошадью. Мы молчали.

— Ну хорошо, не он стрелял. Но кто же тогда выстрелил в нашу колонну? — спросил Владек.

— Садись и успокойся, — оборвал его Назарук. — Душу воротит от этой болтовни. Стрелял какой-то подлец, а этого малоземельного взяли. Тоже мне вояка. Только зачем он берет в поле ружье? Может, эта деревня находится в состоянии войны?

Тогда оружие прятали всюду: на чердаках, в домах, в сараях, даже в печках. Убийств не было, но зато были ограбления. Крестьянин мазал себе лицо сажей, брал винтовку и шел к соседу на краю деревни. Пугая, забирал поросенка. Потом, петляя, как заяц, добирался до своего дома. Через несколько дней этого поросенка у него отбирали другие. Между солдатами даже ходила поговорка: «Крестьянская взаимопомощь». Временами крестьяне шли в соседние деревни и там восполняли свое имущество. Иногда в таких случаях проливалась кровь.

Прислушиваясь к разговору о «малоземельном», как его назвал Назарчук, я не замечал у солдат той ожесточенности, ненависти, какую наблюдал на войне. Ничего подобного не было. Просто деловой разговор, какая-то апатия и отсутствие интереса. Может, нежелание говорить о необходимости ликвидации реакционного подполья? А может, давала себя знать усталость. Много вопросов лезло в голову, и ни на один из них я не мог дать ответа. Позже, говоря с солдатами, я слышал, что одно дело, когда такой «малоземельный», а другое — когда вооруженный человек, стреляющий в солдат. В таком случае не церемонились, ибо видели в нем врага. И ближайшие дни доказали это. Но помимо всего прочего было еще что-то, что не давало солдатам покоя. Долгое время они не могли привыкнуть к тому, что должны стрелять в таких же поляков, как они сами. В период аграрной реформы, когда происходил раздел помещичьих владений, мы слышали и читали, что реакционное подполье уничтожало тех, кто принимал участие в разделе земли. Солдаты считали так: землю надо делить, а тех, кто против этого выступает с оружием и убивает крестьян, следует считать врагами и не церемониться с ними. Но одно дело слышать, а другое — принимать непосредственное участие в этой борьбе.

Разговоры о крестьянине, которого только что отвели в штаб, вылились в бурную дискуссию. Горячие споры прервало построение.

Встали нехотя, тяжело. На лицах солдат я заметил озабоченность.

Через два часа мы остановились в лесу перекусить. После ночного похода завтрак показался очень вкусным. Вскоре мы снова шли, углубляясь в лес. На длинной и широкой просеке нас опять нашел связной самолет. Сброшенный мешок с секретным пакетом был приказом изменить направление, ускорить движение и по возможности быстрее выйти в указанный район.

Мысль о предстоящей схватке прогнала сон. Я видел, как солдаты на марше чистили запыленное оружие, нервно курили. Видел дрожащие руки, слышал не совсем понятные высказывания. Над зеленым массивом летали два связных самолета. Потом к ним присоединился третий, но его обстреляли из автоматического оружия, и он возвратился назад. Широким веером пехота продвигалась вперед, затягивая петлю. Теперь всех интересовало одно: попадет ли «рыба» в сеть?

По правде говоря, солдаты тешили себя надеждой, что после этой операции всем хождениям придет конец. Не будет бессонных ночей, утомительных походов, перестрелок. Утешались тем, что операция эта якобы решит судьбу чуть ли не всех операций по борьбе с бандами. Я почему-то вспомнил, что на войне слухи распространялись со скоростью света и положить им конец не было никакой возможности. На этот раз слухи шли от пехотных подразделений.

Стоим на широкой лесной просеке. Несколько часов назад все «штабники» вместе с батальонами ушли на восток. Несколько повозок стоит в ряд, ездовые опят мертвецким сном, часовые сидят в тени деревьев, остальные отдыхают или сушат портянки. Я приготовил себе мягкую подстилку, чтобы немного поспать. Но не удалось.

Неизвестно где и каким образом группа вооруженных людей нашла брешь в нашей цепи и прорвалась в тыл полка. Используя естественную маскировку, она вышла правее того места, где разместился штаб. Все было бы хорошо, но несколько человек, очевидно, заблудились в лесу. Случилось так, что один из солдат отошел в сторону по нужде. Никто не обратил на это внимания. Но выстрел и крик услышали все. Никто не двинулся с места, даже не поинтересовался, в кого стреляли. Длинная очередь из автомата заставила всех нас вскочить на ноги.

Сашка с Владеком бросились вперед, за ними побежали другие. Остальных я задержал окриком. Наша задача состояла в том, чтобы охранять штаб. Я оставил командира взвода, приземистого чернявого хорунжего, а сам поспешно углубился в лес. В каком направлении побежали ребята — я не знал. Лес быстро поглотил их. Я осмотрелся, хотел уже было возвращаться, но в этот момент услышал перестрелку где-то справа. Мне показалось странным, что пули летели в направлении штаба, впивались в деревья, срезали сухие ветки. В какой-то момент до меня долетел непонятный крик.

— Чего они хотят? — услышал я.

Я резко обернулся. Встретился глазами со Станкевичем. Позади него стоял Хомич.

— Почему стреляют в нашу сторону? — спросил я громко. Мне никто не ответил. Тогда я отдал приказ: — Вы, капрал, пойдете и передадите хорунжему, чтобы он организовал оборону штаба. Мы с Хомичем пойдем вправо, чтобы не попасть под перекрестный огонь.

— Слушаюсь. Мне вас искать, гражданин подпоручник?

— Если будет желание.

Перебежками, прячась между деревьями, мы отходили вправо. Странным был этот отход: противника не было, а мы прятались.

Перестрелка, казалось, стихла, но короткие очереди наших автоматов не умолкали, даже приближались к нам. В один из моментов вдалеке промелькнули два человека. Один был в гражданском, на другом — зеленая куртка.

— Внимание, — прошептал я.

Хомич остановился. Пригнувшись к земле, люди приближались к нам. Вдруг они застыли на месте. Их взгляды были обращены влево. Стреляли там. Я ткнул Хомича в бок. Поднимая пистолет, заметил, что Хомич делает то же самое. Раздалась очередь. Эти двое застыли.

— Ложись! — крикнул я.

Мой возглас слился с еще одной очередью. Люди легли на землю.

— Держи их на мушке, а я…

Он не дал мне договорить.

— Я пойду, — сказал он решительно.

Бандиты решили воспользоваться этим моментом. Вскочили. Не знаю, чем бы все это кончилось, если бы автоматная очередь не пригвоздила их к земле. Это стрелял Станкевич. Хомич разоружил их. Подошли солдаты. Мы передали им пленных.

Передышка оказалась короткой. Через лес пробивалась другая группа вооруженных людей. Они шли на нас, на штаб полка. Я подсчитал силы: нас было четверо. Очень мало! Остальные, правда, находились недалеко. Мы притаились у деревьев и стали ждать, пока бандиты подойдут поближе. Группа двигалась, стреляя вслепую. Бандиты хотели нагнать на нас страху, вызвать панику и вынудить прятаться за деревьями. Одним словом, они хотели уйти от преследования. Старый бандитский прием.

Автомат — неплохое оружие. Самым большим его достоинством является то, что он имеет большой диск с патронами. А наши солдаты всегда носили по три диска.

Первые очереди были не очень меткими, но зато следующие пришили бандитов к земле. Сзади подходили наши. Бандиты, попав под огонь с двух сторон, лежали. Только один из них стрелял без устали, пока у него не кончились патроны. Тогда он попытался бросить гранату. И в этот момент в него попала пуля. Граната, брошенная ослабленной рукой, взорвалась рядом с ним. Столб дыма заслонил место взрыва. Остальные бандиты бросились бежать, но меткие очереди вновь заставили их лечь на землю. Перестрелка кончилась. Лес погрузился в тишину. Убитые остались лежать на земле. Остальные, стоя с поднятыми руками, ждали, пока мы подойдем и отберем у них оружие. Бандитов отвели в штаб. Двух раненых перевязывал старшина батареи. Солдаты отдыхали, а Сашка дремал. Я смотрел на его умиротворенное лицо и про себя удивлялся. Вот это нервы. Но Владек не дал ему поспать. Разбудил, чтобы он лучше присмотрелся к бандитам. Но тот снова улегся.

Пленными никто не занимался. Сидели они отчужденно, глядя в направленные на них дула автоматов. Один из них, раненный в ногу, просил перевязать рану. Старшина перевязал. Другой сидел неподвижно, истекая кровью. Он словно ждал смерти. Я подозвал старшину.

— Если взялся санитарным делом заниматься, доведи его до конца. Второго следовало бы перевязать.

— Не надо, — отозвался бандит.

— Ишь какой норовистый! — произнес Назарук.

— Все равно убьете, — ответил бандит.

— И следовало бы, но назло тебе не будем этого делать. Если попадешься еще раз, тогда на дерево или пулю в лоб.

— Не успеете.

— Почему? — поинтересовался Хомич, до этого не принимавший участия в разговоре.

— Вначале повесят вас, и причем скоро.

— Я вздерну тебя! — закричал на него Цыган. — Ты, тварь, приговорен. Пан подпоручник, разрешите дать ему в морду! Он играет на нервах. Прошу вас!

Я молчал и смотрел на бандита. Кто-то всерьез заморочил ему голову.

Два истребителя с ревом пролетели над лесом. Ах вот в чем дело — и они подключились к операции. Издалека лесное эхо донесло орудийные залпы. Через минуту мощные взрывы всколыхнули лес. Где-то шел бой, а мы спокойно сидели на траве среди деревьев. Через полчаса появился штабной офицер. Увидев сидящих бандитов, он громко выругался.

— А эти откуда взялись? Кто их сюда привел?

Я молчал. Разговаривать не было желания, но, вспомнив о раненых, я спросил о враче.

— У него работы полно… И наших, и тех, — он кивнул в сторону сидящих бандитов.

— Дали вам по заднице? — спросил вдруг бандит.

Ответ пришел не с той стороны, откуда он ждал. Сидевший рядом с ним другой бандит внезапно обернулся и ударил его в живот. Тот скорчился от боли.

— Подлец! Сиди смирно… и, — он не договорил. Опасаясь мести, он предпочитал лучше ударить своего, чем потерять жизнь.

— Так ему, — сказал Лятошевский. — Еще раз.

Я вспомнил об убитом. Приказал двум солдатам принести труп.

— А они что, будут сидеть? Пусть таскают своих.

Я согласился. Конвоируемые тремя солдатами, пленные принесли труп и положили под дерево. Штабной офицер начал осматривать карманы. Ничего не нашел. Вернулся к повозке, вытащил фляжку с водой и полил на руки. Я подошел к поручнику.

— Если вы, пан поручник, останетесь с солдатами, я пойду пройдусь вперед.

— Пожалуйста, только не стоит. Бой скоро кончится.

Четыре добровольца пошли со мной. Владек и Сашка спали. Мы прошли не больше километра, когда встретили начальника полковой разведки. Он шел в окружении офицеров. Мы остановились. Офицеры были сильно возбуждены: разговаривая, жестикулировали.

— Теперь долгое время будет спокойно, — сказал начальник разведки. — Разгром, полный разгром. Одна из самых удачных операций. Можно поздравить. Теперь отдохнем. Пообедаем — и в кино. Потом — по казармам. Вы пойдете с нами?

Издали он заметил пленных бандитов. Ускорил шаг, подошел, внимательно изучая их лица. Очевидно, не нашел того, кого искал, потому что отошел разочарованный.

— Вы кого ищете? — спросил я капитана.

— Видите ли, дядя мне писал, что один человек угрожает ему смертью. Дядя написал письмо и отнес его на почту. На третий день его убили. Я знаю этого человека — он воспитывался у дяди, а дядя был для меня вторым отцом. Убив дядю, убийца пошел к бандитам. Я вот теперь ищу его и буду искать, пока не найду.

До казарм — километров пять. Через час будем дома. Увижу жену, сына, друзей, сослуживцев. А пока сидим на краю дороги и разговариваем. Солдаты отдохнули. Некоторые мечтали о табаке. Я стал прислушиваться к тому, что говорил Хомич.

— Во время войны в Германии я думал о том, как все будет, если мы вернемся домой. Старшие будут перед нами снимать шапки, дети каждому солдату преподнесут букет цветов, женщины будут встречать улыбками, а девушки пригласят на танцы. И так будет несколько дней. Потом все войдет в норму. Может, скоро демобилизация. Приедешь в город, дадут тебе квартиру, работу — и трудись себе, солдатик. Еще в Сельцах я решил: как вернусь на родину, женюсь, обзаведусь детьми. Мечтал иметь троих сыновей и двух дочерей. Но жизнь меняет наши планы. Разве кто из нас думал, что придется бродить по лесам, гонять, как собак, наших «малоземельных»? А как вы считаете, пан поручник? Скоро кончится эта карусель?

— Мне тоже все это надоело. Иногда мне кажется, что недостаточно только стрелять. В деревню мы должны приходить не только с оружием, но и с простым человеческим словом. Может, даже с гармошкой, чтобы люди видели в нас не только солдат, но и обычных людей, таких же, как они сами. Реакционное подполье проводит агитацию, а мы молчим, и крестьянину это кажется подозрительным. Листовки, газеты — все это хорошо, но живое слово лучше дойдет до сердца. Почему я так говорю? Да вот сегодня от нашего старшины я узнал, о чем вы думаете. Но что думает крестьянин, тот, которого зовут в лес воевать с народной властью? Об этом также надо знать. От этого зависит, с какой стороны подойти к крестьянину и что ему надо говорить. Во время этой операции я многое понял.

Дежурный офицер приказал мне ждать командира дивизиона. Выслушав доклад, командир прошел вдоль рядов солдат. Потом была дана команда разойтись.

Солдаты разбрелись по батареям. Ко мне подошел Назарук.

— Иди в увольнение на сутки, — сказал я ему, входя в канцелярию.

Подофицер-хозяйственник встретил меня словами:

— Приказано представить людей к награждению, пан поручник. Имеем на это два дня.

— К чему это будет приурочено?

— Награды будут вручены в годовщину сражения под Ленино. Другие уже пишут наградные листы, только мы…

— Ничего, и мы успеем написать.

В октябре пришли награды. По моему представлению двадцать восемь воинов получили Крест Храбрых. 1 ноября мы переехали в новый гарнизон.

Полковник в отставке Эдмунд Гинальский. Воспоминания

Будучи на военной службе, я дневника не вел — было, как говорится, не до этого. А делать это сейчас поздно. Поэтому-то я хочу поделиться некоторыми воспоминаниями.

Юношей я много мечтал, строил планы. Из двух больших войн вышел целым и невредимым. В этом отношении мне, можно сказать, повезло. Многие мечты исполнились, а жизнь подтвердила правильность моих юношеских взглядов. Хочется подчеркнуть, что все эти мечты осуществились в период службы в рядах народного Войска Польского.

* * *

С раннего детства я мечтал об армии. Это было тем более удивительно, что отец мой никогда в армии не служил и был пацифистом. Однако патриотические наставления матери и особенно бабушки, участницы январского восстания 1863 года, очевидно, сыграли свою роль: вместо того чтобы идти по стопам отца и стать инженером, я довольно рано решил стать военным.

При первом же удобном случае я бросил учебу в школе и стал солдатом в одном из польских подразделений, сражавшихся за свободу на чужбине. Прошел все ступени подофицерского состава. Офицером стал только после первой мировой войны, а звание полковника получил после тридцати лет службы в армии.

Как я уже сказал, с детства мечтал о военной службе. В моих юношеских представлениях я ставил знак равенства между Польшей и демократией, а идеализированное Войско Польское должно было быть образцом всех гражданских добродетелей. Поэтому я рвался в армию и в Польшу. К сожалению, довольно быстро стал разочаровываться и замечать отрицательные черты польской армии межвоенного периода с ее далеко не демократической направленностью.

И все же я не изменил своего намерения посвятить себя служению родине. Поэтому-то не раз вступал в борьбу, как говорится, «с ветряными мельницами». Друзья считали меня чудаком, а командиры — нетипичным офицером, который не пил спиртного, вел себя прилично, но иногда «имел несколько иное мнение, чем начальник». Злились на меня и за то, что, будучи слушателем различных курсов, я ссорился с преподавателями, хотел обосновать любое нетипичное и не отвечающее уставным положениям решение, при этом не жалел времени на дискуссии и поиски решений, опирающихся не только на факты, но и на психологию. Иногда преподаватели признавали меня правым, однако ставили тройки. В результате у меня не было шансов получить интересное назначение в армии.

Когда благодаря Советской Армии я выбрался из немецкого лагеря для военнопленных офицеров, не колеблясь, пошел на службу теперь уже в народную армию. С радостью приступил к выполнению своих обязанностей: это была та самая армия, о которой я мечтал всю свою жизнь.

Чувствовал я себя на службе превосходно. Отдавал ей время, силы и здоровье, ранее приобретенные опыт и знания, особенно те, которые получал благодаря помощи наших советских коллег.

Я гордился тем, что сравнительно быстро достиг всего того, о чем не мог даже мечтать в довоенной Польше. Я получал руководящие должности, которые возлагали на меня большую ответственность и в то же время давали возможность развивать инициативу.

Когда я вижу нашу современную армию, я испытываю чувство законной гордости за то, что есть и мой скромный вклад в дело ее создания как в конце войны, так и в первые послевоенные годы. Многие мои бывшие подчиненные, которые под моим руководством делали в армии первые шаги, занимают сейчас высокие военные посты, многие трудятся в народном хозяйстве.

Так сложилось, что, будучи подофицером, я занимал должности командира отделения, заместителя командира взвода и старшины роты в учебных подразделениях; здесь же я делал первые шаги как кадровый офицер и уже тогда мечтал о том, чтобы когда-нибудь стать начальником офицерского училища.

И вот в последние годы службы в народном Войске Польском исполнилась и эта моя заветная мечта: мне доверили командование училищем. Работа требовала больших усилий, но была очень интересной, ведь это было совсем новое учебное заведение.

В этот период я убедился в том, что командир прежде всего должен уметь делать все то, что он требует от подчиненных. В армии надо быть всегда готовым к чрезвычайным обстоятельствам — как в учении, так и на войне. Еще будучи молодым поручником, я выполнял обязанности полкового адъютанта. Однажды во время подготовки к большим учениям наш командир полка был условно назначен командиром дивизии и не получил в подчинение ни одного штабного офицера. Не долго думая, он приказал мне скомплектовать импровизированный штаб дивизии. С задачей я справился: создал работоспособный в полевых условиях штаб, который действовал несколько дней. Он состоял в основном из офицеров запаса с высшим образованием, которые в это время проходили обучение в полку. Результат в целом оказался неплохим.

Я никогда не думал, что лет через двадцать, в 1946 году, окажусь в подобном положении, будучи уже подполковником. Меня срочно отозвали из отпуска. Начальник штаба дивизии, советский полковник, встретил меня словами: «Принимай штаб, я уезжаю в Москву». На мои сомнения он ответил так: «В дивизии много хороших людей, надо только ими умело руководить».

Советский полковник, у которого я многому успел научиться, был прав: штаб оказался на высоте, хотя в его составе не было ни одного, кроме меня, офицера с высшим военным образованием, но зато это были опытные и в то же время молодые командиры батальонов, а также старые довоенные офицеры запаса с высшим юридическим образованием. Время было тревожное. Дивизия вела упорную борьбу с бандами. Следовательно, штабу в мирных условиях предстояло решать важные боевые задачи.

Некоторые из моих бывших офицеров штаба закончили военную академию и сейчас работают в штабах крупных соединений.

В довоенном обучении нашей армии было слишком много условностей, а иногда чувствовалась неприкрытая тяга к удобствам. Трудно было мириться здравомыслящему строевому офицеру с таким, например, фактом, что на случай изменения погоды командир роты имел запасную программу занятий, что стрельба не проводилась, если шел дождь или вообще была плохая погода.

Еще сильнее это проявлялось в штабах, причем даже среди младшего командного состава, особенно во время маневров: расквартировывались они только в помещичьих усадьбах, добротных крестьянских избах или богатых домах приходских священников; служба переплеталась там со «светской жизнью» в салонах, в обществе женщин, при рюмочке… Более или менее крупные маневры становились самым настоящим развлечением для «сливок общества».

Когда по прибытии в гарнизон я разработал программу занятий по военной подготовке подразделений и некоторые вопросы изложил так, как это было принято до войны, мой командир, советский офицер, очень деликатно сказал мне следующее: «Обучение должно проходить в условиях, максимально приближенных к боевым. Несомненно, трудно выполнять программу, например, во время дождя или сильного мороза, но разве можно быть уверенным в том, что всегда придется воевать с противником именно в хорошую погоду и в теплое время года? Минувшая война наглядно показала, что выигрывает тот, кто умеет сражаться в любую погоду, днем и ночью, кто умеет использовать именно плохие погодные условия, кто умеет воевать в союзе с ночью и туманом, дождем и грязью».

Через несколько лет меня направили на окружные маневры. Подъезжая к штабу, я знал, что учения происходят в условиях, приближенных к боевым: все подъезды и подходы укрыты, линии связи замаскированы, везде строгий контроль, а сам штаб располагается в лесу, в стороне от дорог. Квартиры, даже офицеров высокого ранга, — это палатки и землянки, и сам штаб располагается в землянках.

До войны меня особенно раздражало то, что во время учебы в Высшем военном училище (оно соответствовало нынешней Академии Генерального штаба) все высказывания слушателей оценивались в зависимости от точки зрения преподавателя. Очень трудно было защищать правильное решение, не отвечающее служебному шаблону.

Во время учений уже в народном Войске Польском со мной произошел один интересный случай. Я командовал дивизией, которая занимала оборону на широком фронте. Ознакомившись с задачей и имеющимися сведениями о «противнике», я решил провести усиленным подразделением разведку боем, причем для этого выбрал не слишком типичное место, однако по ряду соображений оно предвещало неплохие результаты.

Решение оказалось правильным. После тщательного изучения этого решения и результатов разведки посредник сделал сенсационный вывод: взято несколько пленных, причем из разных частей «противника». Как выяснилось, вместо одной дивизии «противника» передо мной были два разных корпуса (моя вылазка попала в стык двух частей!), до того времени не распознанных на этом участке. Обнаружилось огромное сосредоточение сил «противника», выявились планы его наступления именно на этом направлении, чего не ожидал наш командующий армией.

Удар нашей дивизии также явился неожиданностью для командования, которое не предусмотрело такой возможности. Однако у меня был хороший посредник, советский полковник, который все хорошо знал и ни на шаг не отходил от меня. Он убедил руководство, что мое решение было самостоятельным и правильным. А в том, что наша сторона слишком рано узнала о планах «противника» и что учения потом проходили несколько иначе, чем предусматривало руководство, нет ничего удивительного — ведь неожиданности неизбежны.

* * *

Отец мой в молодости был большим общественником. Мать — даже на моей памяти — имела связи с подпольем. Позже оба были активистами в польской колонии на чужбине. Я тоже рано начал вести общественную работу.

В период между двумя мировыми войнами мне очень недоставало этого рода деятельности. Возможности в армии были ограниченные, а то, что разрешалось и поддерживалось, не совсем соответствовало моим намерениям.

В 1945 году я начал служить в народной армии, и мое давнишнее желание исполнилось. Я почувствовал силу политико-воспитательной работы в армии. Наряду со штабной работой я находил время и для политико-воспитательной. Это давало удовлетворение.

Обе области входили в сферу обязанностей офицера армии нового типа. С этих позиций был естественным путь в партию. Дату приема меня в кандидаты партии помню, как дату своего рождения.

После ухода в отставку я, естественно, не стал сидеть сложа руки, а продолжал принимать активное участие в общественной и партийной работе.

* * *

В молодые годы я учился в иностранной школе, а географии и истории Польши меня обучала мать. Она внушила мне особую симпатию к нашим западным и северным землям, к Вроцлаву, Силезии, к Щецину и Гданьску вместе с Балтийским побережьем. Эту симпатию усилило чтение литературы. Как многие юноши, я верил, что родине когда-нибудь будут возвращены эти старинные польские земли.

В то время мои представления о действительном соотношении сил были весьма слабыми. Вскоре началась долгая и тяжелая война. Из окна вагона, который вез меня в неволю, в Германию, я впервые в жизни увидел Одер.

В течение первых послевоенных лет я имел возможность неоднократно бывать в командировках во Вроцлаве, других городах Силезии. Из года в год, наблюдая за восстановлением Вроцлава, я радовался за этот прекрасный город. В 1948 году я участвовал в работе выставки во Вроцлаве о западных землях. Позже был делегатом на 2-м Всепольском съезде общества польско-советской дружбы.

Давняя моя симпатия переродилась в привязанность и любовь к Силезии. Наряду с Варшавой столица Силезии Вроцлав является нашей национальной гордостью и свидетельством самоотверженности в восстановлении наших городов.

* * *

В родительском доме я понял, что мы с русским народом одной крови, что у нас один враг — царизм, деспотизм, аристократия… Из литературы я знал, что польские и русские революционеры совместно проливали кровь. В раннем детстве я был свидетелем кровавого разгрома большой демонстрации, жертвами которого стали поляки и русские.

Я с воодушевлением участвовал в первых революционных манифестациях в 1917 году, в проводимых в то время политических мероприятиях. Я радовался победам русских во второй мировой войне и был счастлив, что из неволи меня освободили воины Советской Армии.

Как офицер, как человек и гражданин Польши, я получил много пользы от совместной службы с советскими офицерами, за что благодарен им по сей день. День вступления в партию — самый знаменательный в моей жизни. Мне оказали огромное доверие. Я особенно горжусь тем, что одним из двух товарищей, давших мне рекомендацию для вступления в партию, был мой непосредственный начальник, старый советский коммунист, которого я уважал и высоко ценил.

Еще в молодые годы я видел нашу общую дорогу — поляков и русских. И вот после стольких лет мы снова шли в одном строю, плечом к плечу, спаянные совместно пролитой кровью в освободительной войне против фашизма, объединенные общими идеалами и целями.

Когда более тридцати лет назад я сдавал конкурсные экзамены при поступлении в Высшее военное училище, темой моей письменной работы были польско-чешские отношения. В качестве вспомогательного материала нам дали кипу вырезок из разных документов. В большей части их решительно подчеркивалось все то, что разделяло нас на протяжении столетий и даже в то время.

Такая постановка вопроса мне не нравилась. Ознакомившись с материалами, я написал реферат о польско-чешской дружбе. При этом подчеркнул то, что нас объединяет, что должно объединять, привел экономические, исторические и политические аргументы. В конце нарисовал возможную картину сотрудничества польских и чешских вооруженных сил в будущей войне с Германией.

За эту работу я получил высокую оценку, однако исполнения этой мечты надо было ждать долго. Буржуазные правители Польши иначе смотрели на эти вопросы. Иными были их действия осенью 1938 года и весной 1939 года. А последствия этого оказались для польского народа трагическими.

* * *

9 мая 1945 года — день, который навсегда останется у меня в памяти. Окончательная победа над гитлеризмом.

И еще что-то личное. В октябре 1939 года, после капитуляции Варшавы, первый лагерь военнопленных, в который я попал вместе с другими польскими офицерами, находился на той же самой территории Саксонии, где мы располагались в конце войны. Здесь, в небольшом замке на высокой скале, мы пережили первые трагические минуты плена. Фактически мы были первыми пленными только что начавшейся мировой войны.

И возможно, я один из немногих, а может, даже единственный из тех бывших военнопленных оказался в этих местах в День Победы.

Полковник Владислав Хонкиш. Путь жизни

Решение это долго обдумывалось. Нищенское существование вынудило нашу семью послать меня, восьмилетнего мальчика, на работу в деревню. Я пас коров и коз, за что получал бесплатное питание и раз в год — по случаю праздника святого Яна — несколько злотых. Не знаю даже, сколько, потому что заработанные в течение года деньги забирали родители. По воскресеньям на несколько часов меня отпускали домой.

Мои старшие сестры — Геня и Марыся — попеременно вместе с матерью ходили на работу в имение барона Чеча. Одна из них должна была еще присматривать за младшими сестрами и братьями. Отец, каменщик, специалист по штукатурным работам, в течение долгих месяцев в году оставался без работы. Происходило это по двум причинам: во-первых, значительная часть каменщиков не имела работы по специальности; во-вторых, отец считался красным, так как был одним из организаторов забастовок в Бельско и принимал участие в демонстрациях.

Настал сентябрь 1939 года. Хорошо помню это время. Вместе со Стасем Садликом мы задирали голову вверх и считали пролетающие самолеты. На второй день войны отец получил мобилизационную повестку. Его вызывали в Бельско. Однако пункт по набору там уже не действовал. Вместе с другими он решил добраться до Кракова. Но не успел и попал в руки немцев. Из концлагеря убежал и вернулся домой, но его снова схватили и отправили в Освенцим, где он находился до конца войны.

На третий день войны немцы заняли Козы. Страх пришел в нашу деревню уже во время первой облавы. Вместе с другими женщинами тогда отправили в Германию двух моих старших сестер.

В феврале 1945 года пришло долгожданное освобождение. Радость была безграничной. Советские войска заняли нашу деревню в ночь на 3 февраля 1945 года, и далеко не всем немцам удалось удрать. Вся деревня высыпала на главный тракт приветствовать героев, которыми командовал генерал Гречко.

Долгожданная свобода. Настоящую цену ее знал каждый житель нашей деревни, находящейся в сорока километрах от Освенцима. Мы много слышали о печах крематория этой фабрики смерти. Знали и о действиях партизан в этом районе.

Свободу, принесенную советскими воинами, надо было закрепить навсегда.

Эту задачу взяли на себя старшие товарищи, заслуженные рабочие, деятели левого движения. Начался напряженный период становления народной власти. В нашей деревне была создана сильная, насчитывавшая около ста членов организация Польской рабочей партии. Во второй половине февраля возникла организация Союза борьбы молодых, секретарем ее стал Юзеф Талик. Я был одним из первых ее членов. Начинать всегда трудно. К тому же давала себя знать наша политическая и идейная незрелость. О целях, задачах, программе и организационной структуре союза в первый период деятельности мы имели весьма смутное представление. Да и откуда мы могли знать это?

По мере расширения контактов с деятелями ППР мы начали понимать смысл программной декларации, объявленной в сентябре 1943 года. Именно эти люди сумели разбудить в нас политическую активность. Они же указали нам место в борьбе за народную власть, за будущее нашей страны.

На многочисленных митингах, собраниях и встречах с молодежью мы говорили правду 6 новой Польше, о будущем молодежи, о наших правах и обязанностях.

Нам, молодым и неопытным, приходилось давать отпор противникам нового строя. Встречи со мной, с моими родителями стал добиваться ксендз Жак из нашей деревни, когда узнал, что меня выбрали делегатом на 1-й Всепольский съезд Союза борьбы молодых в Варшаве. Бароны Чечовы через своих приспешников живо интересовались нашей деятельностью. Они пытались распространять гнусную ложь о нашей организации. Но мы, несмотря ни на что, приняли вызов.

Мне не хватало трех месяцев до девятнадцати лет, когда секретарь повятового комитета Польской рабочей партии вручил мне в феврале 1947 года партбилет. Вместе со мной партбилеты получили еще три моих товарища. Запомнились слова секретаря: «Вы своей работой заслужили честь быть членами нашей партии, и надо быть достойными этого высокого звания». Принадлежность к партии коммунистов обязывала ко многому. Вскоре я получил серьезное партийное поручение. Воеводский комитет ППР в Катовице включил меня в группу, которой предстояло проверить выполнение плана ремонта и строительства жилых домов в рабочих поселках.

В трудные послевоенные годы восстановления народного хозяйства все усилия Союза борьбы молодых на территории нашего района были направлены на ускорение ввода в строй предприятий текстильной промышленности в Бельско-Бялой. Члены Союза борьбы молодых в этом районе были пионерами молодежного соревнования в труде, они укрепляли и расширяли связи с рабочей молодежью. Особенно важно для нас было выиграть битву за школьную молодежь.

В общеобразовательную гимназию я попал по воле случая. В земельном управлении я встретился с инженером Гжибовским, уполномоченным этого управления. Он посоветовал мне поступить в среднюю школу. Ободренный доброжелательным отношением ко мне, а также открывающимися перспективами, я прошел в восьмой класс. Преодолел самый трудный для меня первый период. Трудным он был потому, что я перескочил из четвертого класса в восьмой. К тому же семь километров из дома в школу я каждый день проходил пешком. И так было целый год.

Вместе с одним товарищем мы организовали в школе первый кружок Союза. На следующий год кружки уже существовали во всех классах. Я стал председателем школьного правления. Молодежь с удовольствием шла в наши ряды: мы организовывали политическое обучение. С этой целью были созданы кружки, курсы. Частыми стали лекции и доклады, а также встречи с ветеранами рабочего движения, видными политическими и общественными деятелями.

Авторитет нашей организации постепенно рос. Даже дирекция иногда спрашивала наше мнение по тем или иным вопросам. Позитивная программа деятельности Союза борьбы молодых в нашей школе стала достоянием и других школ.

Еще учась в гимназии, я вынужден был пойти работать. Учебу совмещал со служебными обязанностями.

В 1949 году меня призвали в армию. По окончании школы подофицеров я написал рапорт с просьбой принять меня в офицерское политическое училище, которое находилось в Лодзи. Через два года я стал офицером. Это был незабываемый для меня, для моей семьи и всей нашей деревни день. Как отличнику учебы, мне выпала честь выступать от имени всех выпускников перед общественностью.

Еще в Лодзи я познакомился с Барбарой, своей будущей женой. Она работала в секретариате лодзинского городского правления Союза борьбы молодых, а я был членом президиума. Среди молодежи Лодзи я вел активную работу. И не случайно десять лет спустя эта проблема стала темой моей дипломной работы в Военно-политической академии. Работая с молодежью в Лодзи, я имел возможность с помощью документов убедиться в существовании и активной деятельности этой организации в городе.

В Военно-политическую академию имени Феликса Дзержинского меня приняли в 1954 году. Через три года я получил назначение в автомобильную часть. Нелегко было уезжать из столицы. Здесь оставалась семья, друзья. Часть расположилась в небольшом городке. Устроились мы неплохо. Барбара занималась сыном. Кроме того, ее избрали председателем женсовета. Одним словом, все мы были заняты.

Через два года пришел приказ о назначении меня на должность заместителя командира по политчасти танкового полка. Повышение? Наверное. Я принял это повышение со смешанным чувством. В душе ругал заместителя командующего округом, который уговорил меня принять эту должность. Злился потому, что надо было уезжать в отдаленный лесной гарнизон. Двенадцать часов езды на скором поезде из столицы. В декабре мы переехали на новое место службы. К новым условиям привыкали с трудом.

Времени на раздумья не было. Гарнизон располагался вдалеке от города. Жизнь текла здесь по иному руслу, чем в частях, находящихся в городах. Иными были и проблемы, и даже образ мыслей людей.

Вместе с новым командиром полка мы считали главной своей задачей усиление политико-воспитательной работы, активности командного состава, членов их семей и солдат. Наши труды, как потом выяснилось, были не напрасны. Инспекция министерства национальной обороны признала наш полк лучшим по итогам и показателям в боевой и политической подготовке.

Полк начал постепенно восстанавливать свою былую славу.

Жить в таком отдаленном гарнизоне, как наш, было делом нелегким. От нашей части до военного городка было больше километра, а до города — почти шесть. Нам, политработникам, предстояло решить трудную задачу: убедить людей, что даже здесь, в отдаленном гарнизоне, есть много интересных дел. В зависимости от интересов надо было организовать людей. Все наши начинания активно поддерживались. Значит, наш подход к делу и формы политической работы были правильными. Второстепенных вопросов для нас не существовало. Мы, например, вмешивались, когда автобус нарушал график движения, когда в магазины вовремя не привозили молоко и мясо, когда выходил из строя холодильник хозяйственного отдела и т. п. Мы заботились о семьях солдат, если они обращались к нам за помощью.

Общими усилиями мы сделали хороший пляж, лодочную станцию, организовали курсы иностранных языков, кружок кройки и шитья, художественную самодеятельность. Нашим большим достижением была своевременная сдача в эксплуатацию школы.

Мы постоянно работали над новыми формами воспитания личного состава. Так, например, в отношении некоторых недисциплинированных солдат было решено прибегнуть к такому методу — послать письмо родным, в деревню или на предприятие. Эффект превзошел все наши ожидания. К нам стали приезжать целые семьи. Для каждого солдата встреча с глазу на глаз с его близкими — женой, матерью или невестой — являлась огромным переживанием и оставляла глубокое впечатление.

В результате вдвое возросло число награжденных значками «Отличный солдат» и «Отличный водитель», более чем в два раза сократилось число дисциплинарных взысканий. Да и сами проступки стали совсем другими.

Росли ряды солдат — отличников боевой и политической подготовки. В своей воспитательной работе мы опирались прежде всего на них. В порядке поощрения давали им отпуска, награждали ценными подарками. Однажды командир полка устроил для них ужин.

Выпадали и горькие дни. Я до сих пор не могу забыть смерти рядового Пухальского, которого случайно застрелил его лучший друг. Сделал он это неумышленно, когда разряжал оружие в караульном помещении.

Никогда не забуду, что пережили мать, жена и сын трагически погибшего рядового Фогля из Лодзи. Все ли мы сделали в своем полку, чтобы предотвратить это несчастье? Этот вопрос до сих пор мучает меня.

В феврале моя жена ждала ребенка. Родильный дом находился в сорока километрах от места расположения полка. Но все произошло так неожиданно, что мы не успели даже вызвать санитарную машину. Друзья шутили: «Ты получил вторую специальность — акушера». У меня еще был диплом магистра педагогики, который я получил в 1962 году. Здесь, в далеком гарнизоне, мне очень пригодились знания по логике и психологии, истории и философии.

Вот далеко не полная картина деятельности политработника в части, о которой я рассказал. Ты внутренне бунтуешь: вместо того чтобы контролировать обучение и воспитательную работу, часто вынужден заниматься, казалось бы, совсем не теми делами. Однако в течение двух лет я был своего рода «властелином душ». Я был не одинок. Вместе со мной трудились кадровые офицеры, партийные активисты. Ими надо было надлежащим образом руководить. Как-то один из нас сказал: «Более трудные условия работы являются доказательством доверия. Особенно в политической, партийной работе». Я помнил это. Пребывание в полку рассматривал как доказательство доверия. Там, в танковом полку, фактически произошло мое боевое крещение.

Новая польская действительность для меня — период роста. Я кончил офицерское училище, получил высшее военное образование. Всю свою сознательную жизнь являюсь членом партии коммунистов, которой я обязан всем.

Капитан Бронислава Дудек. Цена стойкости

В школу я ходила в Менцине. Помню, как по случаю какого-то торжества читала стихи: «Когда вырасту, стану пилотом, буду летать на прекрасном самолете, буду взмывать высоко в небо, над домами, над лесами и даже над тучами». Каким же чудесным казался мне этот стишок из детского журнала «Пломычек». Он переносил меня в какой-то другой мир. Таинственный мир приключений. Детскую голову переполняли мечты. Нереальные мечты. Мечты девочки о том, как хорошо бы стать мальчишкой, мечты девочки из бедной семьи о привилегиях богатых детей! В стократ более нереальные, чем мечты «Янко-музыканта» о том, чтобы иметь крылья. И все же я мечтала!

— Пани преподаватель, — обратилась я как-то к учительнице пани Добковой, — когда я вырасту, смогу летать на самолете?

— Нет, — решительно проговорила она. — Ты, Броня, никогда не будешь пилотом. Может быть, станешь артисткой. Будешь читать прекрасные стихи, у тебя будет много, много денег.

Пришло освобождение. Мы переселились на возвращенные западные земли. Я закончила курсы воспитательниц детских садов в Клодзке и работала в детском саду в Бжезине, Зеленке, а потом в Бжеге на Одере вместе с моей приятельницей Иреной Токарской. Одновременно я организовала кружок самодеятельности в Бжезине. Мы давали много концертов. Возможно, я стала бы артисткой или работала бы учительницей, но мысль летать никогда не оставляла меня.

Помню, как преподаватель Ляхович объяснял нам на одной из лекций возведение в степень, а я через окно наблюдала за самолетом. Сверкающий силуэт машины поглотил мое внимание до такой степени, что я не слышала ничего из того, что говорил учитель. Самолет притягивал мой взгляд, как магнит. Штопор, боевой разворот, переворот, петля… Тогда я еще не знала этих названий, но завидовала пилоту, который так прекрасно управлял машиной. Погруженная в мечты, я посмотрела на преподавателя. К сожалению, в этот момент и он посмотрел на меня. Наши взгляды встретились.

— Каминьская, к доске!

Я решала задачу, а преподаватель сделал мне замечание: вместо того чтобы следить за объяснением, я витаю в облаках. Поставил неудовлетворительную оценку. Аргументы преподавателя не убедили меня. Я что-то ответила ему и в результате оказалась за дверью. На другой день, разозлившись, прогуляла уроки. Но мечты свои не выбросила из головы. В интернат вернулась только к вечеру.

Я решила во что бы то ни стало кончить офицерское авиационное училище и получить права военного летчика. «Пустая фантазия», — шутил мой брат Стефан. Он пользовался каждым удобным случаем, чтобы донять меня и тем самым поддержать.

— Смотрите, Броня летит, — говорил он сестрам, когда над нашим домом пролетал самолет.

— Скорее волосы у меня на ладони вырастут, чем ты станешь летчиком, — повторял отец.

— Вот посмотришь, в один прекрасный день я спрошу тебя, где твои волосы. Интересно, что ты ответишь.

— Вот стану ксендзом и отслужу за тебя обедню, — шутил отец.

Я ласкалась к отцу, стараясь получить его письменное согласие на мою службу в армии, но он был непреклонен.

— Подпишу, потому что знаю, что тебя не возьмут, — в конце концов капитулировал он.

Только мать не противилась этому — знала меня лучше всех остальных. С детских лет я была упряма и теперь решила добиться своего. «В армии женщины испорченные, безбожницы, — предостерегали соседки. — Жаль тебя, дитя, ты себя погубишь». Такого рода аргументы действовали на меня меньше всего. Не в армии, а именно на гражданке я встречала женщин, которых, говоря языком моих соседок, можно было назвать безбожницами.

Самым серьезным препятствием на пути к цели был отказ военных районных властей в Бжеге, Вроцлаве и Ополе, куда я обращалась с просьбой направить меня в офицерское авиационное училище. Везде я слышала один и тот же ответ: женщин в армию не направляем. Офицер райвоенкомата во Вроцлаве, выслушав мою просьбу, посмотрел на меня с улыбкой и сказал:

— Зачем вам искать мужа среди летчиков, разве мало у нас симпатичных парней?

— Неудачная шутка! — ответила ему я.

Вернувшись домой, решила написать президенту Беруту. И написала! Прошло несколько месяцев. 2 ноября 1948 года я получила письмо из Главного штаба Военно-воздушных сил. В нем сообщался порядок, в соответствии с которым я могла быть принята в офицерское авиационное училище. Меня охватила неописуемая радость. Казалось, ледовая преграда, стоявшая на пути к достижению цели, рухнула. Но в тот момент я не знала, что снова возникнут трудности.

* * *

И вот на следующий год я в Люблинце. Стоит февраль.

— Офицер, поправь фуражку! — кричат мне вслед подруги с теоретического курса планеризма.

Я стала объектом насмешек в кругу юнаков[15], и снова из-за моей мечты поступить в офицерское авиационное училище.

— Стыдились бы делать замечание старшему, — шутливо отвечала я им. — Я ваша начальница.

— Это правда, ты выросла и являешься прилежной ученицей, — сказала одна из них серьезно. — Но фуражку все-таки поправь.

После прохождения теоретического курса я выехала в Лемборг на первые женские курсы планеристов, созданные в рамках организации «Служба Польше».

«Летят эскадры, дрожит земля, нам золотое солнышко салют отдает. У девушек в глазах слезы, когда улетают эскадрильи…»

Так пела рота юнаков, рано утром маршировавшая на планеродром. Я пела вместе со всеми, шагая в первой шеренге. В глазах стояли слезы радости.

Время пролетело быстро. Курсы планеристов я кончила с отличием. Путь в авиацию был открыт. Получив свидетельство, я вырвалась из круга девчат и побежала на лесистый холм неподалеку от планеродрома: хотелось побыть одной. Буду летать. Закончу офицерское авиационное училище. Стану летчицей.

В июле я приехала в Варшаву. Огромное здание Главного штаба Военно-воздушных сил почему-то вызвало у меня страх. Нужный мне кабинет я отыскала с большим трудом. Представила свидетельство об окончании курсов планеристов, где стояли одни пятерки, и рапорт. Майор, посмотрев документы, сразу понял, по какому вопросу я пришла.

— А, Каминьская, — сказал он. — Мы уже выслали распоряжение в райвоенкомат в Бжеге по вашему делу. Получите вызов и с ним поезжайте в Демблин для прохождения медицинской комиссии и вступительного экзамена.

2 августа 1949 года. Небольшой городок Демблин с узкими, тесными улочками, низкими домами. Надо пройти небольшое расстояние, отделяющее демблинскую казарму офицерского авиационного училища от городка, надо присмотреться к красивому зданию училища, надо послушать рокот стартующих самолетов, послушать пение марширующих летчиков, тогда Демблин сразу же станет прекрасным. Тогда любой убедится, как здесь бурлит жизнь.

Выполнив формальности в бюро пропусков, я явилась на медицинскую комиссию и на первые «пытки». Сначала меня крутили на турникете, причем я должна была закрыть глаза. Я каким-то образом держалась, желудок спокойно переваривал пищу, не выбрасывая ее, как это случалось у некоторых.

После нескольких быстрых оборотов с закрытыми глазами я попадала указательным пальцем в нужную точку, десять раз приседала (при этом мне измеряли давление), читала на значительном расстоянии цифры, вначале одним глазом, потом другим, ставила в нужное положение «солдатиков», опершись подбородком о специальную подушку, и крутила рукоятку, а потом «участвовала» в воздушном бою, передаваемом специальным аппаратом.

Времени на размышления не оставалось. Вызывали другие специалисты: рентгенолог, невропатолог, отоларинголог, хирург. Потом я с содроганием ждала результатов. И не только я. Все кандидаты.

В один из моментов курсанты вдруг вскочили со своих мест и отдали честь, застыв как статуи. К зданию комиссии на мотоцикле подъехала пилот капитан Ирена Сосновская. Я с восторгом смотрела на ее высокую стройную фигуру. Она была в мундире голубого цвета, бриджах и высоких сапогах. Энергично соскочила с мотоцикла и ответила на приветствие курсантов. Я внимательно следила за каждым ее шагом. Она остановилась с каким-то майором. Тот по-товарищески пожал ей руку. Исчезла она так же неожиданно, как и появилась. Только облачко пыли поднялось на повороте за мотоциклом. Я читала о Сосновской в журнале «Крылатая Польша» и была горда тем, что увидела эту мужественную женщину своими собственными глазами. Мне захотелось расспросить курсантов.

— Кто это? — спросила я.

— Это наш командир! — одновременно ответили мне несколько человек.

Трудно сказать, какое чувство в тот момент преобладало — восхищение, уважение к Сосновской или же зависть. Пожалуй, последнее.

После медицинской комиссии я сдавала вступительные экзамены. И здесь случилось ужасное — я провалила математику.

Вскоре меня вызвали на беседу. В полковнике, который сидел за столом, я сразу узнала начальника училища. У него было сосредоточенное лицо, седые волосы. Он чем-то напоминал сурового вождя из средневековых легенд. Офицеры изучающе смотрели на меня. Чувствовала, что не выдержу такого нервного напряжения. После нескольких вопросов я пришла в себя.

— Отдаете ли вы себе отчет в том, какие трудности ждут вас в армии? — спросил меня начальник училища.

— Не совсем, — ответила я. — Но, не колеблясь, сделаю все, чтобы летать.

— А если во время обучения вы полюбите одного из курсантов или офицера?

— Гражданин полковник, прежде всего я хочу закончить училище. Это моя цель.

— Когда родилось у вас желание летать, служить в армии? — спросил меня сидевший рядом с начальником училища советский офицер.

— Летать — еще в школе, а служить в армии — во время освобождения нашей страны…

— Понимаю, — сказал он. — Вы обязательно будете летать. Будете хорошим солдатом.

Он сказал это так сердечно, что я почувствовала к нему большую симпатию. Поэтому, отвечая на следующие вопросы, я обращалась в основном к нему. Я тогда не знала, что это полковник Гашин, герой, который в годы второй мировой войны сбил в воздушном бою много фашистских самолетов. Начальник училища, посмотрев мой аттестат об окончании школы, сказал:

— Медицинская комиссия признала вас годной к летной службе, у нас к вам также нет претензий, но вступительный экзамен вы не сдали. Оценка по математике неудовлетворительная. Ну что с вами делать?

Земля, казалось, уходила из-под ног. С огромным трудом я сдержала слезы.

— Гражданин полковник, — старалась я отвечать как можно спокойнее. — обязуюсь в течение двух месяцев сдать экзамен по математике. Прошу снова вызвать меня. Я действительно не представляю себе жизни без авиации. Сделала ошибку, не придавая в школе значения этому предмету, но обещаю…

Здесь голос у меня сорвался. Я не могла выговорить ни одного слова.

— Ну хорошо, пойдем на уступку, еще раз вызовем вас на экзамен, — сказал начальник училища.

— До свидания! — услышала я голос советского офицера.

Экзамен я сдала в октябре.

Среди большого числа новичков были только две женщины — Зося и я. Утром по сигналу вставали на зарядку, изучали оружие, ночью вскакивали по боевой тревоге, ползали по грязи, копали окопы и маршировали в строю. Это правда: тяжел путь солдата.

* * *

Самые волнующие минуты я пережила во время самостоятельного полета. Тогда шли соревнования между тремя эскадрильями за то, чтобы пустить в полет первого слушателя. Этим первым была я. Полностью отдаю себе отчет в том, что за этот выбор я должна быть благодарна своему инструктору, а также командиру эскадрильи, которые не щадили сил, готовя меня к полету. В тот день я с нетерпением ждала своего инструктора. Механик самолета скомандовал:

— Группа, приготовиться, идет инструктор!

Инструктор прибыл к самолету вовремя, но мне казалось, что мы ждали его очень долго.

Во время контрольного полета я старалась выполнить задачу как можно лучше.

Когда после посадки я попросила сделать замечания, поручник Гофман усмехнулся и сказал:

— Выполняйте полет самостоятельно так же, как со мной, тогда у меня не будет никаких замечаний.

После этих слов инструктор вышел из второй кабины и закрыл люк. Сильное волнение охватило меня, когда я заняла место во второй кабине. Посмотрела на первое сиденье и вместо инструктора увидела там мешок с песком.

— Как вы себя чувствуете, Каминьская? — спросил инструктор, стоявший на крыле и помогавший мне застегивать ремни. — Следите за направлением ветра при старте, а в случае значительной ошибки при заходе на посадку сделайте заход на второй круг, снова рассчитайте и следите за тем, как садитесь.

Спокойствие инструктора придало мне веры в собственные силы.

— Слушаюсь, гражданин поручник, постараюсь хорошо выполнить задание, — ответила я.

Инструктор еще раз проверил приборы в кабине, затем слез с крыла самолета и сам проводил меня на взлетную полосу старта. По мере увеличения оборотов мотора во время пробега ко мне начала возвращаться уверенность. В последний раз я проверила показания приборов. Стартер поднял белый флажок. Я взглянула на улыбающегося и внешне спокойного инструктора, который взмахом руки дал разрешение на старт. После сигнала «Старт разрешаю» я перевела взгляд на ориентир на горизонте, как учил инструктор, затем взлетела.

Выйдя из кабины, я чувствовала себя счастливой. Рапорт отдала поочередно инструктору, командиру звена и командиру эскадрильи. Все поздравляли меня.

После окончания программы на УТ-2 я сделала все возможное, чтобы мне разрешили полеты на истребителе.

Однажды к нам приехал командующий ВВС. Мы сразу почувствовали в нем опытного воспитателя. Когда он беседовал с нами, я изложила ему свою просьбу. Генерал молчал с минуту, пристально глядя на меня. Потом спросил:

— А не тяжело вам будет?

В зале стало тихо.

— Гражданин генерал, ведь в Советском Союзе женщины принимали участие в воздушных боях с врагом. Ведь…

Командующий терпеливо выслушал меня. Потом сказал:

— Понимаю. Я задал этот вопрос не потому, что сомневаюсь в вас. Ну хорошо, останьтесь, поговорим еще.

Когда курсанты разошлись, генерал вызвал меня и стал говорить о трудностях, которые встретятся на моем пути во время обучения на «яках». В конце разговора с улыбкой сказал своему заместителю:

— Ну что, принимаем?

— Поздравляю, — сказал полковник Гашин, пожимая мне руку.

Только теперь я узнала его. «Принимаем!» — с радостью повторяла я про себя.

Вскоре после этого разговора меня включили в группу инструктора Ходзьки. Это был смелый человек, хорошо знающий свое дело. Я самостоятельно летала в соответствии с программой.

Итак, мои сокровенные мечты сбывались: я летала… Одним словом, добилась того, к чему стремилась. Но в один из дней пришла беда — мой инструктор трагически погиб.

При первом контрольном полете мой новый инструктор сильно отругал меня за то, что при посадке во время пробега я слишком резко затормозила. Он обучал меня таким образом, чтобы никогда ничему не научить. Это я поняла позже, когда сама стала инструктором. Тогда же я огорчалась, почему у меня все так плохо получается.

«Надо изучать «Курс начальных авиационных знаний». Для этого он и написан», — отделывался он всегда от меня, когда я обращалась к нему с просьбой объяснить тот или иной элемент полета. Вообще он бездушно ко мне относился. Он списал двух курсантов. Потом наступила моя очередь. Командир эскадрильи боялся ответственности, он полетел со мной лишь формальности ради, в основном же опирался на мнение инструктора. После одного из контрольных полетов инструктор запретил мне полеты на продолжительное время, а потом написал донесение о необходимости вывода меня из списков курсантов. Мотивировал он это тем, что я недисциплинированна, во время полета допускаю очень серьезные ошибки, для дальнейшего обучения не гожусь. Командующий ВВС, ознакомившись с донесением, вызвал меня. Мое личное дело рассмотрел в присутствии нескольких старших офицеров.

Один из них вслух прочел донесение инструктора.

«…В воздухе чувствует себя плохо, во время перегрузок теряет управление и прячется в кабине».

— Это правда? — обратился ко мне полковник Гашин, который знал, как я веду себя в воздухе.

Кровь прилила к лицу, однако я нашла в себе силы ответить:

— В воздухе я никогда не чувствовала себя плохо. Летала даже при недомогании.

Когда из штаба ВВС я вернулась в свою эскадрилью, к нам прибыл инспектор полковник Гашин. Он полетел со мной в зону. Вначале он сам вел самолет. Выполнил несколько фигур высшего пилотажа, создавал максимальные перегрузки и внимательно наблюдал за мной. Потом передал мне управление и приказал выполнить предусмотренные программой эволюции. Во время выполнения правой бочки машина вошла в штопор. Инспектор прервал выполнение задания, и мы пошли на посадку. Держа в руках модель самолета, он подробно обсудил со мной технику выполнения бочки. Затем мы снова взлетели. Он несколько раз показывал мне бочки в медленном темпе, обучая одновременно технике выполнения их. Именно во время этого полета я освоила бочку. Выполняла ее без труда, как и на учебных самолетах. Перед отлетом полковник Гашин приказал командиру эскадрильи ежедневно планировать для меня полеты.

Несмотря на приказ полковника Гашина, инструктор не допускал меня к полетам. И даже больше: послал донесение в Центральный научно-исследовательский институт авиационной медицины, куда меня вскоре вызвали на медицинскую комиссию. Инструктор написал вывод о своих наблюдениях за моим здоровьем. С его точки зрения, плохое самочувствие в воздухе и ошибки в технике пилотирования — результат моего маленького роста.

Он, видимо, надеялся, что, если полковник Гашин не снял меня с учебы во время контрольного полета, это сделает медицинская комиссия. Он знал, что медицинская комиссия, признавая мою годность перед переходом летать на «яках», исходила из того, что у меня хорошее состояние здоровья и отличные оценки в учебе, но не принимала во внимание мой низкий рост. Впрочем, многим летчикам не хватало одного или двух сантиметров до необходимого роста, однако они были прекрасными пилотами.

Председатель комиссии не разобрался как следует в моем деле. Из разговора с ним я поняла, что, возможно, получу ограничения по здоровью. Расстроенная, я ушла с комиссии. В голове шумело.

Что теперь делать? Неужели все потеряно? Нет! Нет! Может, еще раз пойти к командующему? Нет, уже шесть часов вечера. Ведь через несколько недель выпуск, все курсанты разъедутся, а я останусь? Вдруг я вспомнила — полковник Гашин. Надо найти его. Он наверняка поможет. Я вернулась в штаб. Дежурный офицер дал мне домашний адрес полковника Гашина, поскольку на работе его уже не было.

Стоя у дверей его дома, позвонила. Дверь открыла жена полковника Гашина. Сказала, что муж еще не вернулся. Пригласила пройти в комнату. Ждала я недолго. Мое появление удивило полковника, но тем не менее он терпеливо выслушал меня.

— Это правда, что со времени моего посещения училища вы не летали? — удивлялся он.

После разговора с инспектором я, совершенно успокоенная, вернулась в эскадрилью. Его вмешательство решило все. В эскадрилье многое изменилось. Я летала на своем «яке», закончила программу и получила звание летчика-истребителя. Никогда не имела даже малейших поломок. Летала спокойно. Выполняла все задания. Во многом я обязана полковнику Гашииу. Он навсегда останется в моей памяти. Я буду вспоминать его как хорошего командира, друга солдат.

После выпуска я стала инструктором. Особых трудностей с учениками у меня не было. Я знала достоинства каждого из них, и это облегчало работу. Да у меня и не было плохих учеников. Я всех их любила одинаково. И они питали ко мне симпатию. Я радовалась их успехам в учебе. Было приятно, что ученики хорошо сдали экзамены, что уже несколько групп я выпустила самостоятельно. В эскадрилье меня окружала атмосфера доброжелательности. Я со своей стороны делала все, чтобы оправдать доверие начальства.

Весна 1955 года. Декретный отпуск пролетел быстро. Я снова получила группу, с которой закончила наземную подготовку. Приближался период интенсивных полетов, период практической подготовки учащихся по технике пилотирования самолета.

— Не будет ли вам тяжело? Может быть, вам временно отказаться от обучения курсантов в воздухе? — спросил меня командир. — У вас ведь теперь четырехмесячная дочка и восемь зрелых мужчин, — шутил он.

Я не могла отказаться от группы: ведь я так люблю свою профессию.

В 1957 году в третий раз командование назначило меня участвовать в воздушном параде по случаю Дня авиации. Как и в предыдущие годы (1952, 1956), наша тройка женщин — Ирка, Зося и я — готовилась к выступлению. Трудно описать волнение и гордость, которые я ощутила, когда увидела внизу людское море. Поставленную перед нами задачу мы выполнили. Нас отметил командующий. Однажды я получила от министра национальной обороны письмо, в котором выражалась благодарность. Этот документ я храню до сих пор.

Подпоручник Казимеж Гаврон. Над Балтикой

В морозный январский день 1948 года с группой товарищей я вышел из здания главного штаба ВВС. Направление в авиационное училище, которого я так добивался, лежало у меня в кармане. Экзамены и медицинское освидетельствование, волнения — все это было уже позади. Отбор в комиссии был очень строгий, поэтому нас осталось совсем немного.

Приезд в училище и первые дни пребывания были несколько иными, чем рисовала наша фантазия. Нам не дали ни самолетов, ни даже стального цвета форму. Но зато сразу же направили к парикмахеру, который в один миг остриг нас наголо. Как это ни печально, боевой пыл у меня поостыл.

Интендант тоже не оправдал наших надежд: он выдал нам зеленую форму, ботинки, причем с обмотками. Через несколько дней ситуация прояснилась — вместо самолетов, о которых мы мечтали, нам дали винтовки и направили на строевую подготовку.

После нескольких недель военной службы каждый из нас уже умел застилать по всем правилам койку и пользоваться обмотками, чтобы они не разматывались в походе.

О полетах никто из командиров не вспоминал, а самолеты мы видели лишь издалека. Нетерпеливые начинали даже терять надежду, будем ли мы вообще когда-нибудь учиться летать. Однако у большинства из нас времени на такие размышления не было. Однажды вечером в клубе назначили сбор. Когда мы прибыли на место, там уже находилось наше командование. После строгого экзамена и личных бесед мы были включены в отдельные группы летного состава. Мне и нескольким другим товарищам было заявлено, что мы будем обучаться в группе штурманов-бомбардировщиков.

Для меня это было неожиданностью. О работе авиационного штурмана я имел весьма смутное представление. Полеты я всегда связывал почему-то с летчиком — штурвал, приборы, петли, бочки и т. д. Позже я понял, что такое штурман, и полюбил эту профессию.

…Мы летим строем пятерки. Соседний с нами самолет летит то ниже, то выше нас. Я наблюдаю за ним через стеклянный прозрачный фонарь. Сосредоточенное неподвижное лицо летчика и находящаяся в непрерывном движении голова штурмана, сидящего за ним. Время от времени он улыбается мне, на что я отвечаю кивком головы. Мой командир молчит. Он внимательно наблюдает за ведущим самолетом.

Я сижу на парашютном ранце и с гордостью держу в руках головку прицела. В который уже раз проверяю данные для бомбометания. Впервые в жизни я буду бомбить движущуюся цель.

Постепенно перед нашим звеном появляется узкая полоска моря. Это район наших действий.

— Проверь, все ли готово, — говорит мне летчик, глядя совсем в другом направлении, потому что сидит он ко мне спиной, но я знаю, что это касается меня. От меня теперь зависит выполнение задачи, и поэтому я преисполнен гордости.

— Готово, — отвечаю я.

На море появляется тонкая полоска пены. Это «Молния», которая буксирует цель.

Я начинаю нервничать, хотя до цели еще далеко. Командир группы покачивает крыльями — мы отходим. Через минуту самолеты поочередно исчезают из нашего поля зрения. Выходим на боевой курс. Открываю бомболюки.

— Не забудь о фотоконтроле, — говорит летчик, — ибо здесь, на воде, не докажешь, что попал в цель.

Поднимаюсь немного, чтобы наблюдать за целью. Перед нами — маленький самолетик. Это один из наших самолетов.

— Черт возьми! — ругаюсь я. — Не вижу цели!

Солнце отражается от покрытой легкими волнами поверхности воды и ослепляет глаза. В какой-то момент вижу вдали столб дыма и белесую полосу воды вижу «Молнию», где-то за ней сзади должна быть маленькая точка — это цель, которую я искал.

— Прямо перед нами по курсу цель, — показываю я рукой.

Летчик кивает в ответ и моментально бросает самолет в указанном направлении. Я припадаю к прицелу.

Пока ничего интересного не вижу: серо-голубая вода и горизонт. Однако через минуту в сетке прицела медленно появляется цель. Она немного справа.

— Вижу цель, поворот вправо на пятнадцать градусов, — сообщаю летчику и одновременно вижу, как земля в прицеле наклоняется и качается, а через секунду опять выравнивается. Цель уже близко от линии, но еще не на ней.

Правее, еще правее — и вот цель постепенно входит на линию. Теперь поправка на перемещение цели, и вот она медленно приближается к центру сетки. В поле зрения появляется белое пятнышко взрыва бомбы предыдущего самолета. Наступает решающий момент.

Нажимаю кнопку сбрасывания.

— Пошли, — говорю я.

Теперь наступает беспокойство — точно ли упадут бомбы, не далеко ли от цели или слишком близко от буксира. Фотоаппарат делает контрольные снимки. Уголком глаз наблюдаю, как мигает контрольная лампочка. Наблюдаю цель и через несколько секунд вижу около нее несколько белых точечек на поверхности воды — это мои бомбы. «Нехорошо, — думаю я. — С правой стороны. И вдобавок недолет. А я рассчитывал, что будет лучше».

Вскоре и радист докладывает о результатах наблюдения. Они, впрочем, соответствуют моим. О фактических недостатках лучше всего скажут снимки. Им принадлежит последнее слово. Сейчас трудно установить что-либо конкретное.

Летчик оживляется, дает указание наблюдать за последними самолетами. Затем присоединяется к строю, и мы возвращаемся на аэродром. Под нами берег. Море постепенно исчезает из виду. Несколько минут полета — и мы дома. Садимся.

Позже я неоднократно бомбил. Однако самое большое впечатление оставило именно это первое бомбометание по движущейся цели.

Тяжелый самолет с шумом набирает высоту. Внизу виднеется город. Потом домиков становится все меньше и меньше. Они уступают место садам, которые в свою очередь сменяются полями. Блестит на солнце речка.

Мы уже неоднократно выполняли полет на таком самолете, но этот отличается от всех прежних. Сегодня никто не шутит. Многочисленные лямки, замки и застежки обхватывают тело.

Перед первым прыжком нас охватил страх.

Наблюдаю за лицами товарищей и прихожу к выводу, что они чувствуют себя так же, как и я. Только у одного из нас самое обычное выражение. Он стоит с инструктором у открытой двери и о чем-то спорит.

Под нами — озеро. Вскоре из-за крыла появляется серая бетонная взлетно-посадочная полоса. Это уже аэродром, над которым мы должны выполнить прыжки.

Инструктор внимательно смотрит вниз. Легкий взмах руки — и стоящего рядом парашютиста словно ветром сдуло. Меня бросило в дрожь.

Самолет выполняет вираж. В окно виден белый, слегка покачивающийся купол парашюта. Это парашютист, который только что покинул самолет, чтобы уточнить направление и силу ветра. Потом было видно, как белый купол мягко опустился неподалеку от посадочных знаков.

В кабине начинается движение. Мы становимся цепочкой: более тяжелые — ближе к выходу, более легкие — в конце. Это продиктовано необходимостью: парашютисты не должны обгонять друг друга в воздухе. Дрожа от страха, подаю вытяжную веревку от парашюта инструктору. Тот зацепляет ее карабином за стальной трос, протянутый в самолете.

Пульс учащается. Чувствую, что надо выпрыгнуть как можно быстрее, и совсем не потому, что я рвусь прыгать. Просто надо скорее покончить со всем этим.

Звонок. Товарищи один за другим исчезают в двери. Их остается передо мной все меньше и меньше. Четверо, трое, двое, один. И вот я стою в двери самолета. Подо мной — восьмисотметровая пропасть.

Инструктор кивает мне. Я подхожу к двери и с силой отталкиваюсь левой ногой.

Я повисаю в воздухе. Где-то внизу земля. Сбоку — отлетающий самолет. Ниже — опускаются на парашютах мои товарищи. Меня охватывает радость.

Вспоминаю указания инструктора и поправляю лямки. С этого момента сижу на них, как в кресле. Теперь надо развернуться по ветру, чтобы нормально приземлиться.

Тишина. Раскачивание, которое вначале немного раздражало, прекратилось. Мы кричим и смеемся в воздухе — ведь это наш первый в жизни прыжок с парашютом.

Но вот земля начинает приближаться с устрашающей быстротой. Раздаются возгласы, напоминающие нам о действиях при приземлении. Земля. Подтягиваюсь на лямках, слегка подбираю ноги и соединяю ступни. Еще несколько метров — и приземляюсь. Наполненный воздухом купол парашюта плавно опускается.

Сразу после этого меня поволокло по скользкой траве. Тяну за стропы, но купол погасить не удается, и меня с еще большей скоростью тащит по земле. Еще несколько усилий — и купол наконец гаснет. Одним движением освобождаюсь от лямок и свертываю парашют. Вскоре подъезжает машина. Я кладу в кузов свой парашют, сажусь сам. Водитель направляется к очередному приземлившемуся парашютисту.

На следующий день начальник парашютнодесантной службы вручает нам удостоверения и значки парашютистов. Мы с гордостью прикрепляем их к мундиру.

…Приказ сжатый и лаконичный: навести охотников за подводными лодками на подводный корабль.

Через несколько минут наш «як» отрывается от бетонной полосы и ложится на указанный курс.

Перед нами — залив. Погода, на наше счастье, хорошая. Выход в указанном районе на подводную лодку очень трудный.

Зеркальную поверхность воды перерезает зеленая полоска полуострова, сверкающая лентами песчаных дюн. Именно туда мы и направляемся. Под нами — ряд кораблей стального цвета. Они готовятся выйти в море. В наушниках слышны команды, подаваемые по радио.

В потоке слов различаю наши позывные. Это подается сигнал к началу учений:

— «Заря», «Заря», я «Рассвет», идите на позиции, выполняйте свою задачу.

На высоте двухсот метров делаем круг. Я даю летчику требуемый курс, и вскоре перед нами до самого горизонта блестит море.

Море спокойное. Волнение едва заметно. Для нас это очень важно: в противном случае обнаружить подводную лодку было бы трудно.

Подходим к центру указанного района. Я начинаю беспокоиться — лодки не видно, а при полном отсутствии ориентиров легко ошибиться.

Осматриваюсь. Ремни, которыми я прикреплен к креслу, начинают скрипеть. Резиновый спасательный пояс натирает шею. Мой летчик также вертит головой, и я даже начинаю опасаться, как бы она у него не «отвинтилась». Вдали виднеется какая-то точка. После детальной проверки выясняется, что это рыбачий катер. Начинаем прочесывать район. Через какое-то время теряем надежду, что вообще что-нибудь найдем.

Что такое? Не верю своим глазам! На траверзе правого крыла поблескивает что-то продолговатое с конусообразным возвышением. Подводная лодка. Ее замечает и мой летчик. Самолет, словно притягиваемый невидимым магнитом, мгновенно делает разворот в направлении цели. На базу по волнам эфира летит зашифрованный рапорт: «Цель обнаружена… квадрат…» И через минуту голос в наушниках сообщает: «Следите за целью, выходим…»

Начинается карусель. Мы еще не успели выйти на цель, как вода под нами забурлила и лодка погрузилась. На поверхности остается только перископ. С этого момента он является для нас ориентиром.

Четверть часа мы ходим кругами. Летчик ведет самолет, как на карусели, а я не отрываю глаз от перископа, который блестящей иглой торчит над волнами.

Я боюсь оторвать от него взгляд, потому что знаю, что во второй раз уже не отыщу его. Краем глаза вижу две белые полоски. Это охотники за подводными лодками идут уничтожать «противника».

Вдруг на повороте отблеск солнца закрывает обозреваемую мною поверхность. Я уже не вижу перископа. Он исчез.

Меня охватывает злость. Охотники уже близко. Теперь все зависит от умения летчика — удержаться в районе, где я потерял след подводной лодки, однако ориентироваться по волнам, к сожалению, не удается. Мы идем влево, потом вправо. Высота уменьшается. Снижаться дальше, хотя с борта охотника нас уговаривают сделать это, мы не можем. Уже и так видим в воде рыб.

Через минуту по радио сообщают, что установлен гидроакустический контакт с подводной лодкой. Через продолжительное время к нашей полосе подходят охотники. Выполняют ряд неожиданных поворотов, охотясь за ускользающей от них подводной лодкой. Через некоторое время прямо по курсу неожиданно вырастает стальная фигура подводного корабля. Видно, как стекает вода с его сигарообразного корпуса.

Одновременно мы получаем приказ закончить выполнение задачи и возвращаться на базу. Я удобно усаживаюсь в кресле. После напряженного полуторачасового хождения по кругу наступает разрядка.

…Вдали на фоне серого облака видны контуры самолета, а дальше еле заметная точка — буксируемая мишень, которая является целью нашего сегодняшнего задания.

Молча показываю летчику направление. Самолет набирает скорость, и размеры самолета, который мы догоняем, быстро растут. Летчик определяет очередность стрельбы. Вначале ее будет выполнять стрелок-радист, а я должен корректировать огонь, потом мы обменяемся ролями. Последним будет стрелять летчик.

Мы быстро настигаем мишень.

— Вперед! — подаю я команду, поскольку положение мишени не отвечает указанному углу.

Увеличив скорость, самолет вырывается вперед. Мишень остается позади нас.

— Хорошо, можно стрелять. Слышу слабое потрескивание, которое доносится из задней кабины стрелка. Одновременно светящиеся точечки направляются к цели.

К сожалению, на этот раз мы не попали в цель. Я корректирую огонь.

Затем очередь уже попадает в мишень, однако трудно определить момент попадания. Остается лишь предполагать. Иногда кажется, что все снаряды угодили в цель, но потом оказывается, что она цела. Еще две, три короткие очереди — и радист сообщает, что стрельба закончена.

Стрелок, наблюдающий за моей стрельбой, делает поправки. Теперь я нажимаю на гашетку.

К сожалению, кончились боеприпасы. Я еще раз перезаряжаю пулемет, ставлю на предохранитель и усаживаюсь на своем сиденье. Стрельбу начинает летчик.

После возвращения на аэродром узнаем результаты. Вообще-то надо было бы иметь хотя бы несколько попаданий на экипаж.

* * *

Самолет медленно набирает высоту. Славный АН-2 полон фотоаппаратов. Цель полета — фотографирование определенного района.

Определяю направление ветра на высоте фотографирования. От этого будет зависеть успешное выполнение задания.

Сидящие в кабине сосредоточены. Летчик в течение нескольких минут летит точно по указанному курсу. Самолет все время бросает. В таких условиях вести машину по прямой очень сложно. Видно, как из-под кожаного шлема летчика течет пот. А ведь это только начало.

За нашими спинами фотомеханики еще раз проверяют аппараты, электрическую сеть. Малейший недосмотр может вызвать перерыв в фотографировании, напрасную трату пленки, не говоря уже о потере времени.

Еще раз проверяю свои расчеты. Затем вывожу летчика на боевой курс. На этот раз без фотографирования, поскольку надо убедиться в правильности данных, чтобы позже не было неприятной неожиданности. К счастью, все правильно.

Повторяем маневр. Медленно входим в район объекта, от которого следует начинать фотографирование. Я подаю знак механику, и тот включает аппарат. Остальное теперь зависит от летчика. Он вложил в свою трудную работу все силы и умение. Самолет идет как по струнке. Чтобы лучше ориентироваться, я высовываю голову, отодвинув фонарь, и смотрю вниз. Ветер треплет волосы, бьет по лицу, но при такой скорости он не так страшен и позволяет вести наблюдение. Чтобы избежать ошибки, обозначаю на схеме уже сфотографированный район.

По лицу летчика видно, каких усилий стоит ему вести самолет. Истекает третий час полета. Границы фотографируемого района все ближе, на схеме все больше перечеркнутых мест. Наконец мы торжественно проходим по последнему курсу. Фотолюк закрыт, летчик вытирает мокрое от пота лицо клетчатым платком. По памяти подсчитываю число сделанных снимков. Теперь остается с нетерпением ждать проявления снимков, а затем смонтировать фотосхему. Задумываюсь над тем, где буду это делать. При этой мысли улыбаюсь, что вызывает удивление летчика, который, очевидно, приписывает это моему переутомлению. Пусть себе думает, что хочет, а я доволен выполненной работой.

А сейчас мне хочется рассказать об одном случае из моей летной практики.

Тогда я был молодым штурманом, недавно окончившим офицерское училище. Моя летная практика была очень небольшой. Командир экипажа, опытный летчик, привил мне штурманские навыки и дал многое другое, что я знал теоретически, а на практике узнал только здесь. В состав экипажа входил еще стрелок-радист. В свободные минуты он делал игрушечные самолетики.

Тогда мы летали на легком бомбардировщике и выполняли различные задания учебно-боевой программы. В тот день по плану у нас была бомбардировка наземной цели. Техники по вооружению подвешивали в бомбовой камере учебные бомбы. Экипаж собрался под крылом. Обсуждали выполнение задачи.

Вскоре механики закончили свою работу. Авиатехник доложил о готовности машины к полету. По лесенке мы взобрались на крыло, где лежали парашюты, надели их и устроились в кабине каждый на своем месте.

Короткие слова команды — проверка переговорного устройства, и вот четырехлопастные пропеллеры начали вращаться. Из моторов брызнули клубы голубого выхлопного газа. В кабине запахло бензином. Никто не обратил на это внимания — такой запах в авиации не новинка.

Через минуту самолет с шумом покатился по травянистому полю аэродрома.

Слышу, как летчик просит по радио разрешения идти на выполнение задания. Делаем круг над аэродромом и поворачиваем в сторону полигона.

Устанавливаю полуавтоматический прицел в боевое положение и в тот момент, когда хочу определить данные для бомбометания, слышу в наушниках голос: «Стрелок, быстро к летчику, из левого крыла что-то течет». Течь может только бензин из баков внутри. Связываю это с запахом, который чувствовался в кабине в момент старта, и меня бросает в жар — наверное, поврежден бак или бензопровод.

Смотрю на крыло. Действительно — с него стекает струйка жидкости, разбрасываемая потоком воздуха. Докладываю об этом летчику. Что делать? У нас двойной груз учебных бомб. Всего на полигоне надо сделать около четырех заходов. В этом положении мы не можем находиться в воздухе слишком долго, надо быстро возвращаться на аэродром, так как неизвестно, что может произойти в дальнейшем.

Летчик принимает решение выполнить задание в два захода. Я должен сбросить бомбы серией. Стрелок тем временем докладывает, что жидкость из крыла течет все интенсивнее.

Положение становится серьезным. Утечка произошла где-то около мотора. Там совсем рядом находятся раскаленные выхлопные трубы. До пожара или взрыва — один шаг.

— Сбрасывай все сразу, — говорит летчик. — Надо возвращаться домой. Это уже не шутки.

Подлетаем к полигону. Я отчетливо вижу цель. Ни минуты не задумываясь, тяну рукоятку аварийного сбрасывателя.

Результаты уже не интересуют меня. Мое внимание сосредоточено на другом. В кабине стало жарко, запахло бензином. Дышать нечем.

Летчик начинает задыхаться и старается дышать через боковую форточку.

Открываю заднюю форточку около пулемета и высовываю голову. Струя воздуха рвет мой шлемофон, но зато есть чем дышать. Советую летчику выключить моторы, чтобы избежать пожара. Он отвергает это предложение и решает долететь на обоих двигателях. Приближаемся к аэродрому. Стараемся не разговаривать, чтобы меньше вдыхать распыленный яд. Надо как можно быстрее приземляться. Без захода на посадку по прямой устремляемся на аэродром. Вижу, как со взлетно-посадочной полосы отруливает самолет, который готовился к старту.

Мы касаемся колесами земли — летчик сразу же выключает зажигание. Самолет сходит с полосы и останавливается. Слышен шум стекающего струей бензина. Летчик движением руки приказывает открыть кабину: он одурманен запахом бензина.

Подбегают техники. Осматривают самолет, смотрят на нас. Наверняка думают, что было бы, если бы… Но это уже неважно: мы на земле, нам ничего не грозит, все кончилось хорошо.

На этом мои записи в дневнике полетов кончаются. В 1959 году я перешел на оперативную наземную службу. Этим первый период службы в авиации как бы закончился. Летал я немного. Следовательно, у меня не было большого опыта. Это не позволило мне стать военным штурманом высшего класса. И все же у меня осталось много приятных воспоминаний. Меня восхищают экипажи современных реактивных самолетов. Их физическая выносливость, умение выполнять задачи в различных условиях погоды, днем и ночью.

Я знаю секреты их работы. И хотя они в воздухе, а я на земле, мы все равно понимаем друг друга, когда говорим по радио или когда на экране радиолокатора я наблюдаю за их маневрами.

— Дать команду на старт, — сообщает мне штурман, который точно высчитал этот момент на планшете.

Зажигается зеленая лампочка на радиостанции, и в контрольном приемнике я слышу произнесенные мною слова: «Заря 215», я «Рассвет», для вас старт». Из громкоговорителя доносится ответ: «Вас понял».

Офицер связи с магнитофонной ленты сообщает, какая дежурная пара выслана на цель.

С этого момента все шумы, даже очень слабые, скрупулезно регистрируются магнитофоном, о чем свидетельствует мигающая лампа — «магический глаз».

С аэродрома долетает шум реактивного самолета. Видно, как вдоль освещенной взлетно-посадочной полосы передвигаются белый и зеленый огоньки. Через минуту шум утихает, а в радиорепродукторе знакомый голос сообщает: «Старт выполнил».

В ответ говорю: «Заря 215», я «Рассвет», для вас высота 8 тысяч, курс 230, время 6 минут».

Через несколько минут вижу на планшете новую черточку. Это самолет-цель.

Ночь. Темно. Два самолета с большой скоростью сближаются друг с другом. Я понимаю, зачем я здесь и почему называюсь «ответственным». Именно я и подчиненный мне штурман отвечаем в этот момент за безопасность обоих летчиков и за выполнение ими задания. Теперь только бы не прозевать нужный момент. Скорость высокая, и ошибка может быть большой. Все решают секунды.

На планшете разыгрывается то же, что и в воздухе, но здесь точки, а там настоящие самолеты и живые люди. «Задание выполнил, разрешите возвращаться», — раздается из громкоговорителя. Эти слова звучат как приятная мелодия. Вскоре над аэродромом с шумом появляются огни двух самолетов — они возвращаются после выполнения задания.

На командном пункте тишина. Тикают часы. Шумит громкоговоритель радиостанции. Однако напряжение не спадает. Через минуту может появиться новая цель.

Лампы бросают бледно-молочный свет на стол, на расставленные на нем навигационные приборы, планшеты, карты, чертежи. Окруженный телефонами, читаю книгу. Это успокаивает.

Звонит телефон. Дежурный врач из авиационной части докладывает о тяжелом случае. Состояние больного требует немедленной доставки его в госпиталь. Машина отпадает из-за большой удаленности. Остается только санитарный самолет. Смотрю в окно. Самолет стоит в ангаре.

Полет в таких условиях требует большой подготовленности экипажа и хорошего наземного обеспечения.

Время идет, а находящемуся в бессознательном состоянии человеку требуется срочная помощь. Действовать надо быстро. Доклад командиру, лаконичные распоряжения.

Разговоры веду сразу по двум телефонам. Прибыл экипаж, на ходу получает метеосводку. Механики уже вывели самолет из ангара и проверяют его. На аэродром въезжает вереница автомобилей, обеспечивающих ночной старт. Через минуту прожектор указывает самолету направление старта и гаснет. В том же направлении движутся цветные огни выруливающего на старт самолета.

— Можете принять санитарный самолет? — запрашиваю я аэродром назначения.

— Примем.

Хватаю ракетницу. Зеленая ракета вспыхивает на фоне темного неба. Усиленный рокот двигателя — и самолет медленно отрывается от земли, чтобы поскорее доставить больного в госпиталь.

С момента получения мною сообщения по телефону о несчастном случае не прошло и часа, а в гарнизоне уже совершил посадку военный санитарный самолет. Из санитарной машины на носилках выносят больного, помещают его в специальную кабину, и самолет летит в обратный путь.

На аэродроме огни обозначают взлетно-посадочную полосу. Кодовый маяк мигает, подчеркивая положение аэродрома. Полоса света от прожектора скользит по темному небу, задерживаясь на тучах.

Очередная метеосводка серьезно обеспокоила меня. Сила ветра увеличивается и доходит до границ допустимого. Ночь. Темнота. Я сознавал ту ответственность, которая ложилась на меня. Что будет, если ветер превысит допустимую силу и летчик не сможет справиться с машиной при посадке?

Однако времени для раздумий не было. Над горизонтом появились огни самолета. Машина сделала большой круг и медленно пошла на посадку; в потоке света прожектора мягко коснулась земли. Пилот — опытный летчик, за его плечами сотни часов в воздухе. Я с облегчением вздохнул.

На полосе к самолету подъехала санитарная машина; ловкие движения санитаров — и машина с больным на большой скорости поехала в госпиталь.

Летчики морской авиации выполняют самые разные задания. Они учатся стрелять, бомбить, сражаться в воздухе, чтобы с честью охранять наши морские рубежи. Не менее ответственным является ночной полет в сложных метеорологических условиях для спасения человеческой жизни.

Наступила ночь. Светит луна. Кое-где мерцают уличные фонари.

И вдруг звезды начинают плыть, они приближаются все ближе и ближе. Оказывается, они цветные — зеленые и красные. Звезды становятся больше, и вдруг до тебя долетает вначале тихий, а потом все усиливающийся шум. Он переходит в гул, и ты не успеваешь сориентироваться, как огни исчезают. Снова становится тихо. Шелестит в листве ветер. Мигают звезды. Высоко летящий самолет исчезает.

Летчик внимательным взглядом окидывает пространство. Его зоркий глаз контролирует показания приборов. В наушниках время от времени раздаются команды.

Постепенно перед самолетом появляются знакомые контуры города, берегов, и вскоре уже совсем четко видна вся система разноцветных огней, прожекторов: желтый, зеленый, белый. Это аэродром.

Над командным пунктом загорелся ярко-зеленый свет. Почти одновременно зарокотали двигатели, и над полосой поочередно стали зажигаться серебристо-синие щупальца прожекторов. Осветили взлетно-посадочную полосу и потом исчезли. Высоко над пучками света прожекторов появились цветные огоньки. Расширяясь, они обозначили на фоне неба силуэт самолета.

Еще момент — и силуэт утонул в свете прожекторов. Со стороны полосы донесся шум, появилась серебристая сигара, шуршанием шин оповещая о посадке самолета. Словно по мановению волшебной палочки все погасло, и на аэродроме воцарилась тишина.

Поступают доклады, запрашиваются данные, касающиеся различных воздушных объектов. Мигают контрольные лампочки включенных агрегатов. Шумят вентиляторы.

На командном пункте офицеры обрабатывают данные об обстановке в воздухе.

Под покровом ночи аэродром живет бурной жизнью.

Капитан Богдан Комчиньский. На морской границе

В один из августовских дней 1953 года я с группой товарищей из Щецина попал в офицерское училище пограничных войск. Был я одним из кандидатов в курсанты. Молодой народной Польше было всего девять лет, а мне — восемнадцать. Я хотел стать военным, носить польский мундир.

Первые дни пребывания в училище мы сдавали вступительные экзамены. Потом меня вызвали на комиссию, которую возглавлял полковник Романов. Один из членов комиссии, майор, сообщил мне, что я сдал вступительные экзамены и принят в училище.

— Очень рад, — ответил я, — но у меня к комиссии большая просьба.

— Слушаем вас, — сказал полковник.

— Я хочу быть офицером военно-морского флота, — выпалил я.

— Почему?

— Я работал на верфи, люблю море.

— Мы учтем ваше пожелание.

Через несколько дней нас собрали. Член отборочной комиссии, капитан, начал оглашать фамилии принятых в училище и делить всех на группы. В одну из них попал и я. Нас было тридцать два человека. Потом к нам подошел капитан и сказал:

— Это группа моряков-пограничников.

В тот же день нам дали сухой паек, билеты и на грузовике привезли на вокзал. Вечером мы отправились в Гдыню.

Нам выделили помещение, после чего отправили к парикмахеру. Всех остригли наголо. Потом нас отвели в баню. На вещевом складе выдали обмундирование. Не успел я разложить вещи, как было объявлено построение у оружейного склада.

Здесь я получил боевое оружие.

— Юзек, где взять тряпку? — спросил я командира отделения, моего коллегу по гражданке, с которым мы вместе приехали в Гдыню из Щецина.

— Не Юзек, а гражданин командир отделения, — ответил тот.

Я пожал плечами.

— Гражданин командир отделения, мне нечем чистить оружие.

— Достаньте тряпки и паклю. Ясно?

— Есть, — ответил я и отошел.

Тряпки и паклю я «одолжил» у товарища и с вычищенным оружием явился на проверку.

— Грязное, — констатировал командир отделения и приказал вычистить еще раз.

На следующий день мы направились на учебный корабль и вскоре вышли в открытое море.

Через несколько часов мы увидели порт. Десантное судно, стоявшее в отдалении, подошло к нашему кораблю на безопасное расстояние. Мы побросали в его трюм вещмешки и начали спускаться по штормтрапу туда сами. Чтобы никто не упал в воду, между бортами натянули рыбачью сеть. В этот момент мы были очень похожи на ползающих по земле раков.

Стало темнеть, когда закончилась погрузка. Десантное судно вошло в порт. Мы причалили к левому берегу канала, покинули судно и пошли в казармы.

Вскоре мы получили приказ вымыть спальные помещения, расставить железные шкафы, сложить обмундирование. Командир отделения все проверил и сказал, что мы можем идти спать. Для отдыха осталось всего четыре часа.

— Подъем! — раздался голос дневального роты. В утренней невозмутимой тишине он напоминал рев животного. Я вскочил с постели и начал одеваться.

— Приготовиться к зарядке! — крикнул дневальный.

— На зарядку! — повторил дежурный сержант.

Мы выскочили в коридор и встали в две шеренги.

— Не построение, а балаган какой-то, — холодно сказал командир отделения. — Разойдись!

Мы бросились врассыпную.

— Построение в коридоре! — раздалась команда.

Построились.

— Ну ничего, — вынес свой приговор командир отделения. — Напра-во… На выход — бегом… марш!

Мы как угорелые понеслись по коридору и высыпали на улицу. Здесь — новая неожиданность. Еще один командир отделения уже ждал нас. Мы построились в две шеренги.

— Напра-во! — раздалась команда. — Бегом марш!

Мы понеслись по улицам. Вот и лес. На полянке мы начали делать зарядку. Потом бегом возвратились в казарму. Осталось тридцать минут. Теперь надо было заправить койки и умыться. Дневальный скомандовал:

— Выходи строиться на завтрак!

Огромный зал столовой был заставлен обитыми клетчатой клеенкой столами, около которых стояли лавки.

Ели ячневую кашу, черный хлеб со смальцем, пили кофе. Я съел половину порции, когда старший матрос подал команду:

— Встать! Выходи строиться!

Топот сапог заглушил голос командира отделения.

Рысцой мы побежали в направлении казарменного корпуса, находившегося в нескольких десятках метров от столовой. Взбежали по лестнице и рассыпались по комнатам.

— Приготовиться к утренним занятиям! — раздалась команда дневального.

На складе оружия мы получили винтовки, противогазы, топорики.

У здания нас поджидал молодой офицер. Матрос, исполняющий обязанности помощника командира взвода, отдал рапорт подпоручнику. Тот подошел к нам и приветствовал словами:

— Здравствуйте, курсанты!

— Здравия желаем, гражданин подпоручник! — ответили мы.

— Сейчас приступим к строевой подготовке, — начал он. — Тема занятий: «Принятие основной стойки, доклад, подход к старшему начальнику и отход». Взвод будет разделен на три отделения, занятия будут проходить по отделениям, — закончил он.

Командиры отделений разобрали своих солдат. Я был в третьем отделении. Три часа мы изучали, как принимать основную стоику, как подходить к старшему начальнику, ходили строевым шагом.

Шли дни, недели…

Наш учебный корабль вошел на рейд Гдыни. Пришвартовались, спустили трап. С носа на корму я шел по правому борту и вдруг увидел заместителя командира корабля — высокого сухощавого капитана. Он остановился и спросил меня:

— Курсант, по какому борту идете?

Я молчал. Капитан, очевидно, понял, что я новенький, и сказал:

— На корабле установлено правостороннее движение. С кормы на нос надо идти по правому борту, а с носа на корму — по левому.

— Есть!

Вскоре у нас было новое перераспределение. Меня определили на штурманский факультет.

В середине декабря нас списали с корабля и расквартировали в только что выстроенном крыле училища. Помещения были большие, хорошо освещенные. Рядом находились аудитории, кабинеты, кафедры. Весь день мы проводили в здании училища. Выходили только на получасовые прогулки.

Прошла зима. Началась весенняя экзаменационная сессия. Майское солнце пригревало, а мы должны были зубрить штурманское дело, изучать корабельную службу, алгебру, тригонометрию и другие предметы. В середине июня экзамены кончились. Наступило время практики.

На буксире нас привезли на Хельский полуостров. Сойдя с буксира на берег, мы построились в колонну и направились в глубь леса. Шли медленно, увязая в песке. После нескольких минут ходьбы увидели палатки.

Нас распределили по палаткам. Мы внесли в них шкафы, железные койки, вещмешки. Начался новый этап учебы.

Планом курсантской подготовки предусматривалось плавание на «Искре». Нас доставили на палубу парусного судна. Судовой боцман указал нам помещения. Мы сложили матросские мешки в сундучки, получили подвесные койки. Вскоре раздался сигнал учебной тревоги. Экипаж разбежался, занимая места в соответствии с боевым расписанием. Судно бесшумно отошло от причала, выполнило поворот, чтобы взять курс на Гдыню.

Судовой боцман во время рейса раздал нам инструкцию, с которой мы должны были немедленно ознакомиться. В ней объяснялось, что следует делать во время тревоги.

Гдыня — типичный портовый город. В течение двух дней мы грузили продовольствие, запасались пресной водой, произвели генеральную уборку судна. Мы готовились к рейсу, во время которого должны были посетить все крупнейшие польские порты.

Во второй половине июля пришел приказ выходить в море. По сигналу учебной тревоги мы бегом заняли свои места. Командиры докладывали о готовности на главный командный пункт.

Загудел двигатель. «Искра», блестевшая чистотой и белизной, отходила от пирса. Мы миновали волнорез, подавая на наблюдательный пункт свои опознавательные знаки. В открытом море дул сильный ветер. Гдыня осталась позади. Вдруг раздался сигнал: «Тревога — поднять паруса».

Мы рассыпались по палубе.

Командиры подгоняли нас и докладывали на главный командный пункт:

— Фок готов!

— Грот готов!

— Бизань готова!

— Поднять паруса! — последовала команда.

Мы бросились к фалам. При каждом движении раздавался свисток боцмана.

В соответствии с боевым расписанием при команде «К парусам!» я снимал чехол с компаса, стоя на подветренном борту. Вдруг ко мне подскочил среднего роста молодой подофицер и крикнул:

— Уходи на наветренный борт!

Стоя на наветренном борту, я обернулся и увидел, что подофицер стоит на подветренном. «Меня выгнал, а сам занял мое место», — подумал я. Шквал ударил в паруса. Вдруг на судне раздались короткие гудки. Кто-то крикнул: «Человек за бортом!»

— Спустить паруса! — раздалась команда.

По судну пронеслось, что за бортом оказался мой командир.

Через несколько секунд тонущему был сброшен спасательный круг, однако ветер и волна гнали его в другую сторону.

— Право руля! — раздалась очередная команда.

Судовой боцман приготовил шлюпку для спуска на воду. Когда она коснулась поверхности воды, матросы налегли на весла. Полкабельтова отделяло нас от тонущего боцманмата[16], когда он вдруг ослабел и стал погружаться в воду. Потерял сознание. Еще двадцать метров… десять…

— Чем его выловить? — закричал кто-то.

Вдруг с борта «Искры» в воду бросился матрос из машинного отделения и поплыл к тонущему. Погрузившись, он вытянул… фуражку. Боцманмат скрылся под волнами.

— Бросить якорь! — приказал командир.

«Искра» стала на якоре на том месте, где утонул боцманмат.

— Жаль парня, — услышал я голос матроса.

— Жаль, — повторил второй и добавил: — У него молодая жена и ребенок.

«Искра» с приспущенным флагом качалась на якоре. О несчастном случае по радио сообщили в Гдыню. Буксиры с водолазами начали поиски.

…Пошел второй год обучения. Закончились общие предметы. Приступили к новым: астрономии, технической и тактической навигации, интегральному и дифференциальному исчислению; аналитической геометрии, подводному оружию…

Каждый день был заполнен шестью часами лекций и четырьмя часами самостоятельной подготовки.

В это же время мы пережили радость: наше училище было переименовано в Высшее училище военно-морского флота. Мы были горды тем, что стали слушателями первого высшего военно-морского училища в народной Польше.

— Через два дня выходим в море, — сказал начальник курса подпоручник Лис, выпускник нашего училища.

— В какие порты мы зайдем? — спросил кто-то из курсантов.

— Пойдем в Таллин, Ригу и на Северное море, — ответил подпоручник.

Мы пополняли запасы провизии, воды и угля. Это был один из самых интересных рейсов. После возвращения за хорошие результаты вместе с другими товарищами мне присвоили звание мата[17].

Начался третий год обучения на штурманском факультете. Прошли осень, зима. Наступила весна. В июне мы сдали экзаменационную сессию.

С несколькими товарищами меня направили на эсминец «Буря», где мы выполняли различные специальные задания. В соответствии с планом наш корабль в сопровождении «Молнии» выходил в море на учения.

Солнечным утром мы покидали порт и направлялись в Балтийск.

Когда возвратились из рейса, провели несколько недель на эсминце. Через три месяца я с товарищами вернулся в училище и был назначен командиром взвода курсантов.

После государственных экзаменов меня направили на офицерскую стажировку на сторожевой катер. Время стажировки пролетело очень быстро. В один прекрасный день пришел приказ о возвращении в училище. Потом началась подготовка к выпуску. Мы получили офицерское обмундирование.

Наконец настал торжественный день. Я получил офицерское звание.

Назначили меня на должность флаг-офицера артиллериста в отряде катеров пограничных войск. Этим назначением я очень гордился.

Поезд подошел к станции. Я осмотрел перрон. Дорога была вымощена булыжником, а тротуар разрушен. Восточный ветер поднимал в воздух песчинки и бросал их в лицо. Так встретил меня город, в котором я должен был служить.

Несколько дней ушло на ознакомление с обязанностями флаг-офицера, составление новой документации, посещение кораблей. Я распорядился вести учет боеприпасов, что было встречено не очень доброжелательно.

— Это не то что раньше, — говорили подофицеры. — Мы стреляли «досыта» — не было никаких ограничений.

— Все меняется, — ответил я.

Несколько месяцев спустя я поехал в Любартувский повят. Там в одной из деревень жила знакомая девушка. На следующий день в ЗАГСе мы заключили супружеский союз.

Я сидел в ярко освещенной комнате за столом. В ту душную августовскую ночь никто не звонил. Я расстегнул пуговицы, ослабил галстук.

— Связной, — окликнул я матроса, — идите спать, но только не раздевайтесь.

— Слушаюсь, гражданин поручник!

Я остался один. Встал из-за стола и начал ходить по комнате. Неожиданно зазвонил телефон. Я поднял трубку.

— Оперативный офицер отряда слушает.

— Говорит оперативный офицер бригады, — раздалось в трубке. — В квадрате… — сообщил он точные данные, — нарушена морская граница.

— В каком направлении? — спросил я.

— С суши на море, — продолжал оперативный офицер звонким голосом, — в двадцать три часа, а сейчас час времени, то есть два часа назад. Преступник воспользовался моторной лодкой. Действуйте.

— Есть, гражданин капитан, — сказал я и положил трубку. Потом снова взял ее. Отозвался коммутатор.

— Соедините меня с оперативным офицером бригады. Соединили.

— Говорит оперативный офицер отряда. Вы звонили мне, гражданин капитан? — спросил я.

— Да, звонил, действительно произошло нарушение, — ответил он коротко.

Я положил трубку, подошел к сирене. Нажал кнопку. Ночную тишину разорвал продолжительный вой сирены — один, второй, третий.

«Боевая тревога!» — пронеслось по катерам.

Я позвонил командиру. Послышался низкий сонный голос:

— Слушаю.

— Гражданин капитан, — докладывал я, — в двадцать три часа произошло нарушение границы. Преступник, по-видимому, воспользовался моторной лодкой. Я объявил боевую тревогу.

— Вышлите машину, сейчас приеду, — сказал командир.

Понеслись в эфир радиограммы на катера. В комнату вбежали связные за приказами.

Приехал командир. Я доложил о принятых мерах. В конце он спросил:

— Путь на Борнхольм отрезали?

— Да. Я послал туда два катера…

Штурман отряда начертил на карте предполагаемый курс нарушителя и стал наносить позиции наших кораблей.

— Ну как дела, Казик? — спросил я, всматриваясь в карту.

— Как видишь, — ответил он, стряхивая пепел с сигареты.

— Вижу, но меня интересует твое мнение, — допытывался я.

— Нарушитель отошел от берега в двадцать три часа, — начал штурман, — а погоню мы начали в половине второго, то есть через два с половиной часа. Море спокойное — штиль. Он может идти с максимальной скоростью — примерно пять узлов. Нарушение границы произошло вот здесь, — он показал на карте. — Ему ближе всего к Борнхольму. Наши катера будут ждать его через полтора часа на расстоянии тридцати миль.

— Все это хорошо, но на деле все сложнее, — ответил я. — Четвертая тревога в этом месяце.

Минуты шли. Новых сведений не поступало.

В оперативную комнату заглянул командир.

— Что нового? — спросил он.

— Пока ничего, — ответил я.

— Может быть, вы допустили ошибку в расчетах? — обратился он к штурману.

— Нет, гражданин капитан, — решительно заявил штурман.

— Проверьте еще раз, ведь время уже прошло, — приказал командир.

Наступила тишина. Только слышно было, как тикали электрические часы. Становилось все светлее. На какой-то момент подул ветер, поднимая зыбь на канале.

Зазвонил телефон. Я взял трубку.

— Гражданин капитан, — обратился я к командиру отряда. — Вас просит командир бригады.

Капитан подбежал к телефону:

— Командир отряда катеров слушает…

Лицо капитана покраснело. Он то и дело повторял: «Есть, есть, гражданин полковник». Положил трубку, вытер со лба пот, после чего собрал офицеров штаба на совещание.

Командир нервно расхаживал по комнате в ожидании начальника связи, который запаздывал. Наконец спросил начальника штаба:

— Где начальник связи?

— На радиостанции. Сейчас придет.

Через минуту вошел высокий худощавый поручник — офицер связи. Все были в сборе. Командир смерил нас взглядом, откашлялся и начал:

— Я получил сообщение от командира бригады: нарушитель на парусной лодке, на которой нет мотора.

— Это меняет дело, — заметил штурман.

Командир посмотрел на него и продолжил?

— Там два человека — женщина и мужчина, уголовные преступники. Есть данные, что они хотят пересесть на рыбачий катер или судно под флагом западного государства. Передайте эти данные на корабли, пусть они контролируют все подозрительные суда и рыбачьи катера, наши тоже. А штурман, — он обратился к Казику, — должен нанести новую обстановку на карту.

Казик начал наносить курс на карту. Я внимательно наблюдал за его нервными движениями.

— Ты что уставился? — спросил он сердито.

— У тебя не получается, — ответил я, — и поэтому ты нервничаешь.

Он не отозвался и упорно стирал резинкой ненужные линии.

Мы ждали сообщений, но их не было. Время шло. Настал вечер, потом ночь. Мы сидели в штабе. Вдруг в комнату вошел радист и вручил телеграмму с корабля. Я прочитал: «Нашел парусник без экипажа». Я еще раз проверил радиограмму. Все правильно.

Доложил командиру. Капитан громко прочитал: «Нашел парусник без экипажа» — и спросил:

— Где его обнаружили?

— Вот, — сказал я, протягивая ему второй листок.

Командир кивнул и доложил полковнику о найденном паруснике. Вскоре командир бригады приказал передать кораблям: «Проверить все подозрительные катера и суда». Приказ был передан.

Время шло. Стало рассветать. Вдруг пришла шифровка: «Вижу подозрительный катер с польским флагом. Увидел нас, изменил курс. Иду к нему».

В штабе наступило оживление. «Возможно, это он», — думали мы.

Пришло долгожданное донесение с моря: «Преступники задержаны, на борту раненый, требуется скорая медицинская помощь».

Командир по радио спросил:

— Кто ранен? Как это произошло?

Ответ гласил: «Один из матросов ранен в ногу. В него стреляли преступники. Они арестованы, катер на буксире, подробности на базе».

* * *

— Вахтенный, — обратился я к матросу. — Командир у себя?

— Так точно, в каюте, гражданин поручник, — ответил матрос.

Я спустился вниз и пошел в каюту командира.

— Здравствуй.

— Здравствуй, садись, — ответил командир, показывая на кресло.

— У тебя отличная каюта, — заметил я, с любопытством разглядывая помещение.

— Да, я кое-что переделал.

— Поздравляю тебя с присвоением звания поручника, — сказал я, пожимая ему руку.

— Спасибо. Ты пришел провести проверку перед стрельбой?

— Да. Ведь через час выходим.

Поручник нажал на кнопку звонка. В каюту вошел дежурный подофицер.

— Попросите ко мне офицера-артиллериста, — приказал поручник.

— Есть, — ответил дежурный.

В каюту вошел офицер среднего роста, с круглым лицом и длинными зачесанными вверх волосами.

— Бронек, — обратился командир к поручнику, — орудия к стрельбе подготовлены?

— Так точно.

— Пойдем проверим, — предложил я.

Стоя у носового орудия, я смотрел, как матросы проверяли механизмы. Механизмы были тщательно вычищены, а части смазаны.

— Все в порядке? — спросил я у командира орудийного расчета.

— Все в порядке.

— Это мы увидим во время стрельбы, — сказал я. — А теперь посмотрим крупнокалиберные пулеметы.

Мы пошли на среднюю часть катера. Я проверил механизмы, прицел.

— Ну, все в порядке, — сказал я, переходя на левый борт. Бросил взгляд на тщательно вычищенный пулемет. — А это что? — я показал на ящик.

— Здесь хранятся учебные боеприпасы, — нерешительно проговорил наводчик.

— Покажите.

Матрос открыл ящик. Там были боевые патроны.

— Выньте ленты с патронами. Почему вы их храните в учебном ящике?

Матрос молчал.

— Почему не отвечаете?

— Гражданин поручник, — робко начал матрос, — я чистил снаряды во время стрельбы и на время положил их в этот ящик.

— Это противоречит инструкциям, — сказал я строго. — Поручник, — обратился я к офицеру-артиллеристу, — накажите матроса по своему усмотрению.

Я закончил проверку, и мы пошли к командиру.

— Как дела? — спросил командир.

— Все в порядке, — ответил я, — но наводчик хранит боеприпасы в учебном ящике. Может произойти несчастье. Когда-то я был свидетелем подобного случая, и дело чуть не кончилось трагически.

— Через полчаса выходим на стрельбы, — сказал командир.

Матросы готовили катер к выходу в море. С мостика раздался сигнал учебной тревоги. Команда заняла места. Дозорный корабль начал медленно отходить от пирса, приближаясь к середине канала. Мы миновали дом рыбака, паромную пристань, по правому борту оставили морской маяк.

— Передать опознавательный сигнал! — раздалась команда командира.

Сигнальщик вызвал наблюдательный пункт.

— Сигнал передан, — доложил матрос.

Мы вышли в открытое море. Корабль сделал разворот — мы шли на полигон. Море было спокойное, слегка рябило.

— Мы на полигоне, — доложил штурман на мостик.

— Можно начинать стрельбу? — спросил меня командир.

— Начинай, — ответил я.

— Боевая тревога! — раздалась команда через микрофон.

Матросы разбежались по своим местам, артиллеристы сняли чехлы с орудий и пулеметов, сигнальщики заняли позиции на крыльях мостика, включили радиолокатор, механики встали у пультов управления.

— Корабль к бою готов! — доложил через минуту помощник командира.

— Лечь на боевой курс! — приказал командир.

— Поручник! Право тридцать — цель, открыть огонь!

— Право тридцать — цель! — кричал офицер-артиллерист в микрофон. — Расстояние пятнадцать кабельтовых! Заряжай!

— Готов! — доложили командиры орудийных расчетов.

— Огонь!

Тишину разорвал гром. Первый залп произведен.

— Отклонение десять тысячных влево, — полетело на мостик.

— Право десять, огонь! — скомандовал офицер-артиллерист, наблюдая за целью в артиллерийский бинокль. Командир орудийного расчета внес поправку.

В воздухе загудело. Раздался второй залп.

— Перелет! — последовал доклад.

— Меньше на два, огонь! — прозвучала команда. Корабль вздрогнул. Из стволов вырвались языки пламени — раздался третий залп.

— Недолет! — доложил дальномерщик, наблюдая за столбом воды, поднятым разорвавшимся снарядом.

— На один больше, огонь! — крикнул офицер-артиллерист.

Последовал еще залп.

— Цель поражена! — доложил дальномерщик.

— Непрерывный огонь! — скомандовал поручник. Отозвались орудия.

— Прекратить огонь! — приказал поручник, когда артиллеристы доложили о выполнении задания.

Корабль лег на обратный курс.

— Усилить наблюдение за воздухом! — передал команду командир.

Наблюдатели напрягали зрение, всматриваясь в небо. Стволы орудий и пулеметов поднялись вверх, готовые встретить противника. Все мы ждали реактивный самолет.

— Должен уже быть в воздухе! — сказал я.

— Может, что-нибудь произошло, — заметил офицер-артиллерист.

— Не может быть, летчики народ пунктуальный.

— Самолет стартовал, — доложил радист.

— Усилить наблюдение за воздухом! — повторил приказ командир.

— Есть! — подтвердил наблюдатель. Артиллеристы в напряжении ждали.

Самолет с каждой секундой приближался. За собой он буксировал мишень.

Самолет лег на боевой курс и передал по радио: «Можете стрелять».

Обстрел продолжался несколько секунд, потом все стихло.

— Прекратить стрельбу! — приказал командир. Раздался сигнал «Отбой».

— Ваши ребята неплохо подготовлены, — отметил я. — А теперь, — обратился я к командиру, — курс норд.

— Есть! — ответил поручник и приказал: — Право руля пятнадцать!

Корабль сделал поворот.

— Двести шестьдесят градусов, — докладывал рулевой, — двести семьдесят… триста… триста двадцать. Триста тридцать… триста пятьдесят… триста шестьдесят градусов!

— Так держать!

— Есть, так держать! — повторил рулевой.

Примерно час мы шли, не меняя курса.

— Можете начинать, — обратился я к командиру.

Гидроакустик вскоре доложил:

— Обнаружена подводная лодка. Курс и скорость не меняет.

— Подготовить бомбы к сбросу! Полный вперед! — раздалась команда.

Катер подскочил, нос поднялся вверх, корма осела, выбрасывая массу вспененной воды.

— Бомбы к сбрасыванию готовы!

Еще несколько секунд.

— Первая пошла! — доложил заместитель, наблюдая за кормой, и тут же крикнул: — Вторая пошла!

Вдруг корма вздрогнула, раздался подводный взрыв, и через минуту высоко вверх взвился фонтан грязной воды.

— Дошли до дна, — заметил офицер-артиллерист.

— Это было предусмотрено — сбрасывали на малой глубине, — проговорил штурман.

Катер лег на обратный курс.

— Будет хороший ужин, — заметил я, увидев всплывающую на поверхность оглушенную треску.

Примечания

1

В мае 1942 г. Польская рабочая партия создала подпольные вооруженные силы — Гвардию Людову (ГЛ), которая 1 января 1944 г. была преобразована в Армию Людову (АЛ). Она объединила все демократические и партизанские силы. 21 июля 1944 г. Армия Людова вошла в состав единого Войска Польского. — Прим. ред.

2

Левое крыло (партии, парламента), левые группировки, левые. — Прим. ред.

3

Волость. Единица административно-территориального деления Польши до 1954 г. — Прим. ред.

4

Уезд.

5

Польская уголовная полиция, состоявшая на службе у гитлеровских оккупантов; называлась так по цвету формы. — Прим. ред.

6

Армия Крайова — подпольная реакционная вооруженная организация, созданная на территории Польши польским эмигрантским правительством в Лондоне на базе ЗВЗ (Звёнзек вальки збройней — Союз вооруженной борьбы, в начале 1942 г. переименованный в Армию Крайову) с целью подчинения своему влиянию стихийного роста сопротивления польского народа гитлеровским оккупантам, а также усилению своего влияния в Польше. Несмотря на реакционную, предательскую роль руководства АК, низовые звенья Армии Крайовой нередко вели борьбу с гитлеровскими оккупантами, сотрудничая с отрядами Армии Людовой. — Прим. ред.

7

НСЗ — Народове силы збройне (Национальные вооруженные силы) — вооруженные отряды польских фашистов, созданные польским эмигрантским правительством для расправы с демократическими силами Сопротивления. НСЗ сотрудничали с гитлеровскими оккупантами, они запятнали себя кровью уничтоженных ими польских патриотов. — Прим. ред

8

Тюрьма для политических заключенных в пилсудской Польше. По существу, это был концентрационный лагерь, созданный реакционным правительством в 1934 г. по образцу гитлеровских лагерей. В этой тюрьме содержались политические противники фашистского режима, прежде всего коммунисты. — Прим. ред.

9

Сержант.

10

Представители на территории Польши от польского эмигрантского правительства в Лондоне, руководившего борьбой реакционного подполья в стране против левого движения с целью захвата власти и возвращения к буржуазному режиму. — Прим. ред.

11

Батальоны Хлопске (крестьянские батальоны) — стихийно возникшие крестьянские отряды самозащиты против произвола гитлеровцев. В 1944 г. большая часть их вошла в состав Армии Людовой. — Прим. ред.

12

Санация — распространенное название профашистского диктаторского режима Пилсудского, существовавшего в Польше в 1926–1936 гг. Стремясь предотвратить назревавший в стране революционный взрыв и сохранить буржуазно-помещичий строй, польские фашисты во главе с Пилсудским выдвинули демагогические требования «санации» (от латинского слова санацио — оздоровление) политической жизни страны и в результате государственного переворота 12–13 мая 1926 г. захватили власть, отстранив скомпрометировавшую себя правящую клику национал-демократов и кулацкой партии «Пяст». Антинародная, антисоветская политика санационного режима, вставшего на путь сговора с Гитлером, привела Польшу к сентябрьской катастрофе 1939 г., когда фашистская Германия в течение трех недель захватила всю страну. — Прим. ред.

13

Гарнизоны — подпольные организационные ячейки Армии Людовой, создававшиеся в городах, поселках, деревнях. Гарнизоны играли большую роль в польском партизанском движении, они были той почвой, на которой произрастало, брало живительные соки партизанское движение. Прежде всего они были хорошим источником информации, чем немало содействовали повышению боеспособности партизанских отрядов. — Прим. ред.

14

Штаб польских партизан был организован в апреле — мае 1944 г. на территории Советского Союза при штабе 1-го Белорусского фронта. К созданию Штаба польских партизан и к участию в его работе были привлечены также и офицеры 1-й Польской армии. Главной задачей штаба было формирование партизанских частей из поляков, находившихся на территории Западной Украины и Западной Белоруссии, и переброска их на территорию Польши, а также подготовка специалистов для партизанских частей (минеров, связистов, разведчиков). В августе 1944 г. Штаб польских партизан перешел в подчинение Главного Командования Войска Польского. После ликвидации Главного Командования Армии Людовой (в конце июля) части, оставшиеся западнее Вислы и Нарева, были подчинены Главному Командованию Войска Польского, которое возложило на Штаб польских партизан обязанности по координации действий партизанских отрядов, а также снабжению их оружием и снаряжением. В августе — октябре Штаб польских партизан несколько раз подвергался реорганизации и в конце октября получил новое название — База десантных частей при Главном Командовании Войска Польского. База существовала до февраля 1945 г. — Прим. ред.

15

Член польской молодежной организации «Служба Польше». — Прим. ред.

16

Старшина 1-й статьи.

17

Старшина 2-й статьи.

Content

Серебряные звезды

Полковник Тадеуш Шиманьский. Мы были армией народа

Капитан запаса Петр Коневега. Под Ленино

Полковник Ян Цеслик. Из келецкой деревни

Полковник Мариан Одлеваный. Первые дни

Полковник Зигмунт Бещанин. Плечом к плечу против общего врага

Капитан Эдвард Рокицкий. Я сражался в рядах Советской Армии

Полковник медицинской службы Адам Гасперович. Путь, отмеченный крестами

Полковник Юзеф Червиньский. Прорыв

Генерал бригады Ежи Дымковский. Неся свободу Родине

Майор запаса Каэтан Собович. От Оки до Эльбы

Полковник Эдвард Флис. Путь на родину

Полковник Рышард Савицкий. Я был солдатом 2-й армии Войска Польского

Подполковник Эдмунд Дроздович. Дорогой саперов

Подпоручник запаса Сатурина Л. Вадецкая (Ткач). Те памятные три года

Подполковник Анджей Канецкий. В конце войны и… после

Полковник в отставке Эдмунд Гинальский. Воспоминания

Полковник Владислав Хонкиш. Путь жизни

Капитан Бронислава Дудек. Цена стойкости

Подпоручник Казимеж Гаврон. Над Балтикой

Капитан Богдан Комчиньский. На морской границе

Примечания