Галина Полонская

Девушка нелегкого поведения

Девушка нелегкого поведения

Автор предупреждает, что все описанные здесь события являются чистым вымыслом. Разумеется, ничего подобного в наших замечательных музеях, оснащенных самой современной сигнализацией, произойти не может.

1

Зеленый цвет морской воды

Сквозит в стеклянном небосклоне…

И. Бунин

Легкокрылая богиня Ника была тут совсем ни при чем. Нику Лосовскую назвали этим именем в честь славного черноморского города-порта Николаева.

Тридцать лет назад незамужняя Никина мама — скрипачка — гастролировала в тех краях с ленинградским театром оперетты. Попав из ветрено-промерзшей северной весны прямиком в настоящее лето, она с наслаждением окунулась в ароматы моря и роз и охотно отдалась прочим южно-украинским соблазнам. Вернувшись в Ленинград, одинокая скрипачка подумала-подумала и сказала своему «гастрольному» ребенку жизнеутверждающее «Да!»

Ника Лосовская выросла и без отца, и без переживаний по поводу его отсутствия. Подобно своей тёзке — летучей посланнице Олимпа — она тоже любила всё крылатое: бабочек и чаек, самолеты и мечты… Сейчас, в приветливый октябрьский день последней осени второго тысячелетия, она сидела на скамеечке у памятника Пушкину рядом с музеем русского искусства. Почти ясное питерское небо осеняло поэтического гения нежнейшими переливами бирюзы и аквамарина. Запрокинув голову, Ника наблюдала за плывущими в небесной вышине фрегатами, каравеллами, яликами — настолько запали ей в душу морские пейзажи, которыми она только что любовалась на выставке Айвазовского.

Нагретый солнцем кленовый лист покружил перед бронзовым носом Пушкина и изящно спланировал прямо в руки девушки (Нику пока еще редко называли по-взрослому — «женщиной»). Она бережно разгладила его на ладони и загрустила. Муж Ники был далеко от нее, фантастически далеко. Вчера она послала ему очередное письмецо с большими и маленькими новостями. Но туда, куда уехал ее Вовка, вести добираются, наверное, не скоро…

Домой Ника возвращалась пешком — очень уж не хотелось расставаться с сегодняшним небом, с ощущением покоя и переполненности нежной синевой.

Зайдя в квартиру, она как-то сразу очутилась на диване и мягко поплыла в обволакивающую зыбкую дремоту…

* * *

Совсем некстати затренькал телефон.

— Господи, — простонала Ника, не успевшая доплыть даже до первого сновидения. — Ухитришься раз в жизни заснуть средь бела дня, так тут же объявятся завистники!

Звонил давний приятель Семен Мармеладов. Он был посвящен в культурные планы Ники и интересовался впечатлениями от выставки Айвазовского, на которую хотел пойти со своей супругой в ближайший уикенд.

— Ой, Сёмка, я такая уставшая и сонная… Подробный отчет тебе завтра предоставлю, — пробормотала Ника. — Сейчас скажу только одно: я была приятно удивлена.

— Чем? — встрепенулся Мармеладов.

— Ну, ты же знаешь мою тягу ко всему неопределенному, абстрактному… Мне казалось раньше, что «Девятый вал» — это слишком уж натуралистично и скучно, прямо как телевизионная реклама «Галина Бланка буль-буль!». А тут, в музее, я впервые внимательно посмотрела на эти «буль-буль»… И обнаружила, что морские пейзажи Айвазовского очень даже романтичны и таинственны. Вот только жаль, что развесили их впритык друг к другу — тесно им там, как селедкам в бочке. Шуму моря негде разгуляться.

2

Эфиоп твою мать, Семен Семеныч!

Нечастое русское ругательство

Никин друг Сёмка именовался полностью Семеном Семеновичем Мармеладовым, а отцом его был — представьте себе! — эфиоп.

Более тридцати лет назад далекая Эфиопия осваивала, как и Россия, очередную стадию социализма и активно засылала свою смуглолицую молодежь на учебу в российские вузы. Некий Менелик Балча обучался как раз в то время в Ленинградском технологическом институте на одном факультете с милой русской девушкой Леночкой Мармеладовой — будущей матерью нашего героя. Между ними случился роман, стремительный и волнующий, такое иногда бывает.

Конечно же, Менелик знал о мощном вкладе своей отчизны в судьбу русской поэзии. Эфиопские студенты, учившиеся в России, гордились соотечественником Абрамом Ганнибалом, прадедом Александра Сергеевича Пушкина, и продолжали славную традицию слияния российско-африканского генофонда. Когда растерянная Леночка Мармеладова сообщила Менелику о своей беременности, парень сохранил спокойствие и, казалось, даже обрадовался.

Уже была запланирована интернациональная свадьба, но случилось непредвиденное. Отдыхая в родной стране на очередных студенческих каникулах, Менелик полюбил эфиопку. Сразу после этого Леночка Мармеладова, бывшая уже на четвертом месяце непростого положения, получила однозначную отставку.

«Эфиоп твою мать!» — выругался в сердцах Леночкин папа, Семен Семенович Мармеладов, узнав о коварной измене несостоявшегося заморского зятя. Новорожденному внуку он дал собственные имя, отчество и фамилию и чуть не продал сгоряча семейную дачу в Суйде под Питером, где по роковому совпадению жил когда-то в своем имении и там же был похоронен Ганнибал — знаменитый сородич предателя-зятя.

Поостыв, Мармеладов-старший ограничился тем, что лет на пять переселил собрание сочинений Пушкина из книжного шкафа в пыльную кладовку со старьем. Впрочем, позже он вернул его на законное место и даже выставил в первый книжный ряд вместе с любовно собранными трудами по генеалогической истории пушкинской семьи и путеводителями по загадочной стране Эфиопии.

Юный Семен Мармеладов был, в отличие от дедушки-тезки, азартным и непоседливым, шкодливым и изобретательным — в общем, заметно и уверенно выделялся на фоне положительного, медлительного и несколько застойного мармеладовского семейства. Он с детства мечтал о профессии сыщика-одиночки, став очередной жертвой обаяшек Шерлока Холмса и Эркюля Пуаро. Будучи молодым человеком, он уже обладал всеми данными, необходимыми для этого очень увлекательного занятия. Он был умен, смел и вырастил рельефную мускулатуру — специально для поимки опасных преступников в условиях повышенной сложности. Но поскольку определялся он с выбором образования и будущей профессии еще в советские времена, то остановился на менее изысканной специальности следователя.

Вместе с ним подалась на юридический факультет и Ника Лосовская. Сделала она это, естественно, по большой любви. Но не к юриспруденции, а к бывшему соседу по школьной парте Семену Мармеладову. У девушки не было в наличии всех тех замечательных качеств, которыми блистал ее друг, однако он уверил ее, что хорошему кабинетному юристу достаточно просто светлой головы и естественной любви к правопорядку — не всем же гоняться за бандюганами по пересеченной местности! Кому-то нужно после успешной поимки этих субъектов определять им достойную меру наказания.

Нику такие доводы убедили и успокоили. Она не представляла себе послешкольной жизни без Семена и уже совсем скоро они опять сидели рядышком на одной скамье, но уже не в классе школы-десятилетки, а в студенческой аудитории — усердно конспектируя лекции маститых юридических преподавателей.

Надо сказать, что Семен Мармеладов имел по жизни массу переживаний и эффектных недоразумений из-за симпатичной, но весьма специфической внешности (его кожа была гораздо светлее, чем у эфиопа-папочки, но всё же достаточно смуглой), а также из-за своей фамилии. Потомком знаменитой Сонечки Мармеладовой его дразнили совсем недолго — только в период программно-школьного изучения трудов Ф.М. Достоевского. Зато по забывчивости или для прикола его сладкую фамилию перекраивали и переиначивали все кому не лень. Он был то Конфеткиным, то Шоколадкиным, а порою даже Твиксом — с Марсом и Баунти в придачу.

На втором курсе университета Семен завел себе еще одну симпатию. То же самое произошло и с Никой. Новые любовные отношения возникли у них настолько синхронно, что всё обошлось без ахов и обид — наши герои остались близкими друзьями. Закончив юрфак, Сёмка женился на яркой и звонкой девушке Стелле. Ника юридический факультет так и не закончила, ей предстояло еще поучиться на искусствоведческом в Академии художеств, уйти и оттуда, пережить несколько нудных романов, прежде чем она встретила того, кого считала теперь своей судьбой — несравненного Вовку Иванова…

3

Театр спасут дилетанты.

В. Мейерхольд

Нике здорово повезло с солнечной прогулкой в музей: на следующее утро питерские небеса вернулись к более привычному для них беспросветному существованию. Открыв глаза и в полной мере осознав это, Лосовская не долго противилась унынию природы: она решила не вылезать из постели до очередного погожего дня. Однако вскоре ее пораженческие настроения были прерваны бесцеремонными телефонными трелями.

— Эй, травяная вдовушка! Подъем!

Опять звонил Сёмка Мармеладов, явно со своего правоохранительного поста.

— А почему это, позволь узнать, я — «травяная»? — прохрипела низким после сна голосом Ника. — И почему «вдовушка»?

Семен простодушно расхохотался:

— Именно так в стране Англии обзывают соломенных вдов, то есть женщин, покинутых легкомысленными мужьями на неопределенно долгий срок… Ника, я хочу тебя кое о чем порасспросить.

— Ну, заезжай, поболтаем… — промямлила она, окончательно просыпаясь. — Только дай мне минут сорок одеться-умыться. Быстрее вряд ли смогу: вялая я сегодня, как вареный удав.

— Ладно, Никуша, я буду через часок-другой. Раньше все равно не получится. Так что ты не торопись, можешь даже дневные новости по телевизору посмотреть.

Положив телефонную трубку, девушка откинула груду одеял, соскочила с кровати и, как солдат по сигналу тревоги, молниеносно облачилась в шерстяные колготки, пару толстых носков, лыжные штаны и свитер. Несмотря на очевидный осенний дубак, отопление в Никином доме включать не спешили. А электрический обогреватель, прописанный у нее на антресолях, состарился настолько, что в один прекрасный, но зябкий день навсегда отказался от своих прямых обязанностей.

«Вот чукчам сейчас, наверное, было бы классно», — поежилась Ника, а потом прогарцевала на кухню, пытаясь отбросить мысль о рукавичках и шапочке как совсем уж малодушную.

Посидев на кухне минут двадцать, она слегка оттаяла — благодаря зажженной на все конфорки газовой плите и чашке горячего жасминового чаю. Потом подумала: а с чего это вдруг Сёмка предложил до его прибытия ознакомиться с телевизионными сплетнями? Он ведь прекрасно знает, что она смотрит их не чаще раза в год — и то лишь вынужденно, в гостях, где неудобно переключаться без спросу на другие каналы.

Ника заинтригованно хмыкнула и отправилась в комнату. Местные новости шли уже полным ходом. Инфляция, безработица, коррупция, проституция… Ничего новенького!

На телевизоре дрались за почетное место Никины кошки — Просто Мария и Луиза-Фернанда. Победила, как всегда, дородная Мария. Она растянулась над светящимся экраном, мгновенно расслабилась и удовлетворенно прищурила роскошные янтарные глаза. Вторая кошка устроилась на диване под Никиным бочком и мелодично замурлыкала, усыпляя разомлевшую после чая хозяйку. Голос телеведущей как-то сам собой стал успокоительно затихать и удаляться. И вдруг…

После очередной городской новости Ника ощутила, что глаза ее округляются. Ну и ну! Оказывается, сегодня утром, еще до открытия музея русского искусства, в одном из его залов был найден труп неизвестного мужчины. Из-за этого музей начал принимать посетителей на два часа позже обычного.

Прослушав этакое «культурное» сообщение, девушка впала в полузабытье — но не блаженное и уютное, как утром в постели, а напряженное и малоприятное. Она вновь и вновь воображала распростертое на музейном полу тело с кровоточащей — от пули, ножа? — раной. По охристо-золотистому паркету растекается, как в замедленной съемке, жуткая багровая лужа… Кровь проникает в узкие щели между паркетными дощечками и застывает там, как зловещее желе в формочках… А ведь только накануне Ника беззаботно прогуливалась по залам этого музея и, если встречала там иногда какие-то драмы, то лишь нарисованные, а потому нереальные и совсем не ужасные.

Да, похоже, все-таки придется выдать Семену подробный отчет о вчерашнем культпоходе. Но вряд ли его заинтересует ее частное мнение о композиционных и колористических особенностях музейных шедевров.

Размышления Ники прервал дверной звонок. Зайдя в прихожую и оглядев мощную многослойно-трикотажную экипировку подруги, Мармеладов ехидно захихикал:

— Ты что, мать, роль капусты в любительском спектакле репетируешь?

— Издевайся, издевайся, товарищ Сникерс, — буркнула Ника и потянула его к домашнему термометру.

— О-ля-ля… — смутился пристыженный Семен. — А у нас дома батареи уже третий день жаром пышут — прямо как сковородки в аду. Соболезную и забираю свои гадкие насмешки обратно. Народ исключительно правильно подметил: «Холод — не тетка» (Мармеладов обожал перекраивать популярные русские пословицы и поговорки).

Ника провела приятеля в единственно теплое помещение двухкомнатной квартирки — кухню — и налила в огромную, лично мармеладовскую чашку ароматного чайку. На этой пузатой белой чашке, смахивающей на детский ночной горшок, красовалась надпись «Scotch Broth», что в переводе с английского формально означало «шотландский суп», а неформально — «перловую похлёбку».

— А покрепче у тебя ничего нет? — невинно прошептал Сёмка после первого же обжигающего глотка.

— Не рановато ли, господин следователь, для возлияний? Да еще и в рабочее время?!

— Фу ты, глупая, я же кофе имел в виду! С каких это пор ряды алкоголиков пополнились по твоей милости лично мною?

— Не будешь капустой обзываться! — фыркнула Лосовская. — Ты же знаешь, что мы с Вовчиком чай предпочитаем. А банка гостевого кофе недавно закончилась… Так что, извини, в качестве альтернативы могу предложить только хлорированную водичку прямо из-под крана.

— Ну хватит ершиться, Никуша! — притворно рассердился Мармеладов. — Ты в своем женском одиночестве, без обожаемой усатой половины, обидчивая до маразма стала.

— Да дело не только в Вовке… — протянула Ника. Хотя дело было именно в нем, а точнее, в его отсутствии. — Ты давай, Сёма, поближе к фактам. Я ведь сообразила, зачем ты ко мне пожаловал, потому как поинтересовалась, по твоей ненавязчивой подсказке, городскими новостями по телеку.

— Ну, здорово! Значит, ты уже в курсе дела. Сейчас поведаю тебе совершенно обалденные подробности. «На труп» нас вызвали ни свет, ни заря. А я, как назло, почти до утра не спал — футбольный матч по НТВ смотрел… Ну так вот. Примчались мы в музей. Заруливаем в зал Айвазовского и видим следующую живописную картину…

Ника живенько представила себе то, что описал Семен, и содрогнулась.

…Грандиозные морские пейзажи на мрачно-торжественных бордовых стенах. Такого же цвета старинные плюшевые диванчики для подуставших экскурсантов. И на одном из них сидит в гордом одиночестве он — белый, как парафиновая свечка, с голыми ногами, опущенными в железное ведро, до краев наполненное водой…

— Ничего себе! — расширились Никины зрачки. — А вода в ведре горячая была?

— Это еще не всё, — проигнорировал ее вопрос Мармеладов. — Несмотря на полностью обнаженные ноги, сверху труп был одет. И его прикид, Никуша, был гораздо прикольнее твоего сегодняшнего.

Девушка затаила от любопытства дыхание и даже не отреагировала на очередную дружескую шпильку. А Семен вдруг умолк и начал медленно и важно дегустировать принесенное с собой печенье, запивая его маленькими глоточками чая. Ника, конечно, знала гнусную способность своего приятеля «держать партер в напряжении», но тут не стерпела и взвилась:

— Ну, продолжай же! Печенье от тебя не убежит, а чай я новый после твоих баек заварю.

— Продолжаю, — невозмутимо вернулся Сёмка к своему повествованию. — Одет был наш труп… в небесно-голубые трусы турецкого производства с розовыми сердечками и надписями «I Love You», полосатую тельняшку с дамской брошкой на груди, матросскую бескозырку набекрень… И он вовсе не был трупом!!!

Представив себе голоногого типа в абсолютно нелепом наряде, Ника подумала: «Вот уж точно — по одежке протягивай ножки…» Но вслух она выпалила другое:

— Как это не был трупом?

— А так! При проведении первичного осмотра на месте происшествия оперативники не обнаружили на теле мужчины никаких следов насилия. Поскольку от него невыносимо разило алкоголем, мы решили, что это — поклонник Айвазовского, который устроил в подпитии персональный ночной обзор выставки, но не рассчитал дозу и заснул в процессе культурного мероприятия мертвецким сном. Однако вскоре обнаружилось, что любитель морской воды и водки не реагирует ни на какие раздражители, пульс у него не прощупывается, а кожные покровы ледяные, как твои батареи центрального отопления. Естественно, начали подозревать худшее, но прибывший вскоре врач определил, тем не менее, что клиент жив и нуждается в срочной помощи. Его госпитализировали, но все же через час он скончался, так и не придя в сознание…

— Так отчего он умер? — нахмурилась Лосовская.

— Еще точно не установлено. Или некачественный самогон, или медленно действующий яд вместе с большой дозой снотворного. Скоро это будет известно.

— Но кто его отравил? Зачем? Какой смысл у этой бредовой фантасмагории?! — разразилась градом вопросов Ника.

— И я хотел бы знать, — развел руками Мармеладов. — То ли это несчастный случай, то ли самоубийство ностальгирующего моряка у милых его сердцу морских пейзажей. А может быть, убийство, совершенное эстетствующим извращенцем.

— Так вот почему ты прямо с порога про любительский театр заговорил, — заинтригованно произнесла девушка. — Всё это действительно несколько напоминает мазохистский или садистский фарс…

— Именно так, Никуша, — подтвердил Мармеладов. — Но пока ничего толком не ясно. Поведай мне лучше вот что: не заметила ли ты вчера на выставке и вообще в музее чего-нибудь этакого, суперэкстраординарного?

Ника предвидела подобный вопрос и всё же надолго замолчала, пытаясь выцепить что-нибудь полезное из собственной памяти. Но ступор от только что услышанной страшилки был настолько силен, что память не отзывалась.

— Извини, Сёма, мне надо сосредоточиться в одиночестве. Ты же знаешь, какая я рассеянная. Если вдруг вспомню что-то примечательное, сразу тебе звякну. Ладно?

— Ага. Постарайся, дорогуша, а я побегу!

И Семен убежал, оставив недоеденное печенье и привкус театрально-дурной нереальности.

4

Черт догадал меня родиться в России…

А.С. Пушкин. Из письма жене

Экскурсовод Любовь Левкасова провела начало буднего дня как обычно: два долгих, утомительных часа она добиралась тремя видами транспорта до места работы.

Жила Люба на той окраине Питера, подземные глубины которой до сих пор еще не начали сотрясать грохочущие поезда метро. Высматривая трамвай на остановке у своего дома, девушка вспоминала недавнюю поездку в Вену. В сказочной австрийской столице нужные трамвайчики никогда не заставляли себя ждать более пяти минут!

Тоскливые Любины вздохи обрели, наконец, позитивный оттенок: на горизонте показался он — долгожданный, желанный, спешащий к ней, как и положено, строго по трамвайным рельсам.

Зайдя в вагон, довольная девушка опустилась на свободное сиденье и вздрогнула: «Славка?». Однако, когда молодой человек, дремавший впереди нее, слегка повернул голову, то оказался хоть и милым, но совсем не родным. Ну конечно, как мог здесь объявиться Славик, ночевавший сегодня в своем «холостяцком» убежище в центре города? К тому же просыпался он там не раньше полудня — после выстрела пушки в Петропавловской крепости…

Девичьи мысли привычно потекли по давно проторенному, невеселому руслу. Со Славой они были знакомы с глубокого детства. Вроде бы как любили друг друга и вроде бы как наконец поженились. Но столь желанный брак, о котором она не раз даже в церкви молилась, не принес ей ни счастья, ни покоя.

Новобрачные жили вместе с Любиной мамой, что никак не способствовало расцвету зеленых супружеских отношений. Обе женщины основную часть суток пропадали на обожаемых работах, а Люба к тому же дописывала по вечерам искусствоведческую диссертацию.

Ее муж Славка был как бы свободным художником — по крайней мере, имел к тому определенную склонность. Днем он слонялся в вынужденном одиночестве по квартире, ночами почитывал заумные книжки и до крайности раздражал своей нерегламентированной и пассивной жизнью общественно-полезную тещу. Сам Славка раздражался от того, что в перерывах между прочитанными книгами и размышлениями по их поводу под рукой никогда не оказывалось тарелки горячего домашнего супчика и жены, которая бы охотно выслушала его рассуждения. Грандиозные Славкины комментарии ко всему, происходящему на этой планете и за ее бренными пределами, никого в этом доме не интересовали.

От тягостных мыслей Любу оторвал чей-то настойчивый и до жути пристальный взгляд.

— Ну… — вопросительно-выжидательно уставился на нее нахального вида дядька.

— Лапти гну, — фыркнула она, намекая тем самым на явно негородское дядькино происхождение.

— Какие лапти, дамочка?! Ваш билетик!

Обескураженная Люба суетливо расстегнула молнию в кармашке своей сумочки, но единого проездного билета на привычном месте не оказалось. Проверив все закоулки сумочки, девушка пошарила рукой в левом кармане пальто, затем в правом и, наконец, начала неотвратимо и постыдно краснеть, поскольку была исключительно законопослушной особой.

— Та-а-к, гражданочка… Штраф за безбилетный проезд восемь рублей плюс компенсация за «лапти»… Итого с вас десять рубликов.

Люба опять нырнула в сумочку, сокрушаясь о предположительно украденном или, дай бог, просто забытом дома проездном билете. В процессе вынимания кошелька приоткрылся титульный лист взятой в дорогу книжки. На нем между названием книжки («Как стать богатым») и фамилией спонсора (А. Сироткин) мирно себе полеживала злополучная карточка. Люба выхватила ее из книги, победно помахала пластиковым прямоугольничком перед опечалившимся ликом контролера и поспешила к выходу: если упустишь нужный автобус, придется торчать на остановке еще минут двадцать…

Через полчаса она была внесена толпой в уже и без того набитое автобусное чрево. В пути Любе не удалось развлечься даже элементарным архитектурным обзором, так как стояла она на одной ноге и к тому же далеко от окна, обложенного телами соотечественников. Пришлось опять думать о муже.

Ей очень не нравились периодические ночевки Славика в бывшей квартире его бабушки. Поводов для огорчения у Любы Левкасовой было предостаточно. Во-первых, у мужа имелась масса задушевных подруг. Во-вторых, не всегда эти милые барышни оказывались просто подругами. В-третьих, они даже не считали нужным это скрывать. Причем, одна из них — самая совестливая — призналась Любе в содеянном коварстве буквально за месяц до намеченного Любой и Славой бракосочетания…

Вплоть до судьбоносной даты бедная Левкасова не была уверена в том, что отправится в белом платье и в положенный момент к зданию ЗАГСа. На непомерное душевное волнение ее организм реагировал стабильно повышенной температурой. А Любина мама, активная не только на работе, но и в проснувшемся религиозном рвении (её, как и Славку, захватила мода на христианство), грозила будущему зятьку вечными муками ада.

И всё же Слава отговорил тогда измотанную невесту от свершения скоропалительного, по его мнению, действа. Поженились они лишь через полгода.

После этого события промелькнуло несколько месяцев… А после автобуса ей надо было пересаживаться на метро…

Втиснувшись в вагон, Люба привычно прижала к животу болтавшуюся до этого на плече сумочку. Таким образом она отстреливала сразу пару зайцев: защищала личное имущество от поползновений мерзких воришек, а собственный живот — от болезненных ударов дипломатов. Нет, не тех дипломатов, которые дипломатично ездят в личных авто, дабы не увеличивать давку в общественном транспорте. Она пыталась обезопасить себя от твердых и острых углов портфелей-дипломатов: по причине малого Любиного роста они так и норовили врезаться ей в живот в процессе перемещения их владельцев по вагонному пространству.

Устав думать о муже, она задумалась об антиджентельменах. Один из них сидел в полуметре от нее, вульгарно икая и отхлебывая что-то спиртоносное прямо из бутылки. Он, конечно, и не думал предложить девушке свое место: регулярно подносить руку с бутылкой ко рту в такой жуткой давке в положении «стоя» совсем неудобно.

Люба вдруг отчетливо поняла, что грядущая лет через пятьдесят старость вряд ли увеличит ее шансы на спокойные посиделки в автобусе или метро. Вспомнился не потерявший актуальности анекдот:

Старушке в автобусе не уступают места. Она сетует:

— Перевелись интеллигенты…

Сидящий поблизости мужчина парирует:

— Интеллигентов, мамаша, до хрена. Местов не хватает…

* * *

Выбравшись из метрошного подземелья на свежий воздух, Любовь Левкасова немного повеселела — теперь можно забыть о транспортных баталиях до вечера. Но не тут-то было! Пересекая по «зебре» улицу на зеленый свет, она едва-едва не попала под иномарку, проигнорировавшую нехитрую цветовую шкалу светофора.

Это было уже чересчур для взвинченных Любиных нервов, да еще после тяжелой бессонной ночи! Она громко и непечатно выругалась вслед блистающей перламутровыми боками машине. И это случилось с нею впервые за все три десятилетия прожитой жизни! Люба, уверенная в своей неспособности материться, крайне удивилась и опечалилась внезапно прорезавшемуся сомнительному дару…

Спустя миг в голове опять промелькнули воспоминания на тему организации дорожного движения в незабываемой Вене. Машины там послушно останавливались и на размеченных переходах, и вне их, едва лишь завидя на горизонте человека, жаждущего перейти проезжую часть. Водители и пешеходы Австрии явно дружили друг с другом.

Чувство бессилия перед российским хамом-автолюбителем, перед недолгой, но уже закатившейся в тупик семейной жизнью, лишило Любу последних крох здорового оптимизма.

У входа в музейный двор она отметила непривычно большое скопление людей. Ее ручные часики показывали начало двенадцатого. Странно… Летние школьные каникулы уже закончились, осенние еще не начались. Похоже, встав сегодня поутру, народ понял, что жить по-старому дальше нельзя и пора подниматься на новый виток культурного развития!

Протиснувшись сквозь толпу, она увидела на узорных чугунных воротах табличку следующего содержания: «Извините, музей закрыт по техническим причинам до 12 часов».

— Наверное, ограбили их или еще какие неполадки, а нам тут изволь маяться… — недовольно бурчали те, кто по каким-то причинам решил попасть в прославленный музей именно сегодня.

Люба решительно постучала в милицейскую будку у ворот музея. Усатый страж порядка раскрыл служебный пропуск и попросил девушку улыбнуться. Он хотел убедиться в том, что довольная жизнью физиономия на документе соответствует не очень-то веселому оригиналу.

Требуемая улыбка удалась Левкасовой легко и естественно — ее рассмешили карикатурные усищи охранника, победно закрученные вверх, как у знаменитого художника-сюрреалиста Сальвадора Дали. После этой процедуры девушка была официально опознана и допущена к замечательно красивому зданию цвета омлета, приготовленного из сухого яичного порошка.

Добравшись от будки с милиционером до специального помещения в вестибюле музея, где кучковались экскурсоводы, Люба окунулась в возбужденную беседу коллег.

— Вы представляете, ноги-то у него, оказывается, были в ведре не с водой, а с дешевой водкой!

— А ты откуда знаешь, что дешевой?

— Так ведь от «Девятого вала» Айвазовского до сих пор таким перегаром несет — как будто в шторм потерпел крушение танкер с самогоном!

— А я слышала, что ленточки бескозырки были под его подбородком завязаны так, как бабки в деревне головные платки подвязывают…

— Глаза-то у него сначала открытые были?

— Нет, закрытые.

— Почему же на фотографии открытые?

— Так их всегда открывают, когда мертвецов фотографируют!

— Что за бред? — спросила Люба у примолкших на мгновение женщин (в экскурсоводческом штате состояло, увы, лишь двое мужчин, но и у тех сегодня был выходной).

— Это не бред, — ответил дружный хор. — Это чрезвычайное происшествие!

Через несколько минут девушка была в курсе всех на данный момент известных музейному персоналу подробностей. Неординарное событие на экспозиции Айвазовского было обрисовано доходчиво, образно и убедительно — то есть в полном соответствии с мастерством рассказчиков-групповодов.

Впечатлительная и сердобольная Люба после прослушанной истории потеряла дар речи. Однако вскоре ее профессиональное любопытство взяло верх над человеколюбием:

— А картины-то, картины? Все на месте и в сохранности?!

— Слава богу, да!!! — успокоили ее те, кто свято верил, что Всевышнему не безразлична участь культурного достояния России.

* * *

Следственно-оперативная бригада уже покинула стены музея. Посетители начали энергично знакомиться с шедеврами русского искусства, не подозревая об истинных причинах нарушения рабочего музейного графика. Невезучий диванчик с выставки Айвазовского, на котором сидел почивший экскурсант, был тщательно вычищен и внешне ничем не отличался от ближайших плюшевых собратьев.

Как бы в пику коллегам, объявившим этому дивану бессрочный бойкот, Люба Левкасова решила его реабилитировать. Она прошла от музейной будки тот самый путь, который проделали ночью потерпевший мужчина и его таинственный убийца, если таковой имелся. Боязливо опустилась на нехорошее место, где располагался всего несколько часов назад инкогнито в бескозырке. Озадаченным дамам-экскурсоводкам она объяснила свой поступок мистически-туманно: ей, дескать, почему-то очень хочется понять подоплёку и смысл случившегося и прочувствовать самолично тот уголок музейного пространства, где состоялся хэппенинг с летальным исходом.

5

И почему ему на ум

Всё мысль о море лезет?

Б. Пастернак

После ухода Мармеладова Ника Лосовская повалялась какое-то время под пушистым пледом на диване. Потом обреченно поняла, что копание во вчерашних впечатлениях вряд ли принесет реальную пользу ее другу-следователю.

Память у нее была своеобразной. Этакая антикварная лавка, где хранились в очень причудливых хитросплетениях зрительно-слуховые переживания, коллекции стереокартинок, стереозвуков и вообще неклассифицируемые вещи. Ника принадлежала к той породе людей, которым легче последовательно описать цветовую гамму всех наслоений краски на облупленной деревянной веранде в «детсадике» ее детства, чем запомнить имя героя какого-нибудь моноспектакля, внимательно просмотренного час назад.

Но всё это отнюдь не означало, что Ника перманентно витала в сладких абстрактно-художественных облаках. Когда была на то нужда и большая заинтересованность, она становилась очень даже трезвым и практичным аналитиком.

Немало воды утекло с тех пор, как Семен Мармеладов пересел со студенческой скамьи в кресло следователя уголовного розыска. И все это время он находил в лице Ники Лосовской не только преданную подругу, но и разумного советчика. А уж каким накалом обладала ее извечная страсть к тайнам! Приобщенная Семеном к разгадыванию какого-нибудь необычного преступления, она становилась настоящей внештатной ищейкой — теряя покой и сон и забрасывая свою собственную работу.

Вот и сейчас девушка ощутила где-то в темечке признаки зарождающегося сыскного вдохновения. Она отодвинула облепивших её кошек и решительно спрыгнула с уютной «обломовки» (так они с мужем Вовкой называли обычный диван, на котором расслаблялись телом, душой и умом).

Наскоро пообедав, Ника сменила несуразный домашний наряд на более цивильный и направила стопы опять всё к тому же музею. Но на этот раз не для любования живописными шедеврами, а для отыскания зацепки, ведущей хоть к какой-то гипотезе — по минимуму, или для «взятия следа» — по максимуму.

На улице было гораздо теплее, чем в квартире — такое нередко случается осенью. Ника повторила вчерашний пеший маршрут. Она обожала длинные прогулки и до сих пор верила, что какая-нибудь дорожка приведет ее в тридевятое царство, полное садов с волшебными яблонями и коврами-самолетами…

Сегодняшнее путешествие приятными сюрпризами не одарило. Сад на пути к музею по-прежнему был только один — Юсуповский. Но и он выглядел грустным и заметно полысевшим из-за наполовину облетевшей за ночь листвы.

Уже на пороге музея Ника переключилась с мечтательно-элегических настроений на деловой лад. Она прокрутила в уме рассказ Мармеладова о скончавшемся субъекте в тельняшке и почему-то вспомнила старый анекдот:

— Запомни, — поучает бабушка внучку, — у каждой женщины в жизни должна быть лишь одна большая любовь.

— А кто был твоей единственной любовью, бабуля?

— Моряки!

* * *

Внутри музея ничто не выдавало недавнего аврала. Посетители чинно делились друг с другом впечатлениями от высокого искусства, экскурсоводы привычно объясняли экскурсантам, чем хороша та или иная картина, а старушки-сиделки следили за тем, чтобы эти картины не лапали руками все кому не лень.

Раздеваясь в гардеробе, Ника старалась не созерцать себя в тамошних зеркалах. Их подсветка была настолько неудачной, что не только подчеркивала имевшиеся недостатки физиономии, но и предательски творила новые, хотя дурнушкой Нику никто и никогда не называл.

Возобновлять знакомство с выставкой Айвазовского было, по правде говоря, не очень-то приятно. Казалось, что над всем этим музейным залом кто-то цинично надругался — как и над неопознанным полураздетым мужчиной. А может, он самолично и вполне добровольно организовал зловеще-тошнотворную ночную мизансцену?

Не совсем уверенно Ника присела на злополучный диван, на котором, судя по рассказам Мармеладова, восседал ранним утром мужик в тельняшке. Потом заставила себя откинуться на спинку — чтобы войти в образ и адекватно соответствовать положению тела потерпевшего. При этом она слегка задела плечом притулившуюся тут же светловолосую девушку со смутно знакомым профилем.

«Вот ведь, бедная, сидит на таком, можно сказать, опоганенном месте и ничегошеньки себе не подозревает, — посочувствовала ей Ника. — Наверное, туристка из какого-нибудь Балаганска или Олёкминска. Захотела приобщиться к питерской культуре, а тут ей такой прием устроили! Хотя вряд ли она ощущает, что здесь произошла пусть и не совсем кровавая, но все же драма. Кстати, о крови…»

Ника вспомнила молодого и симпатичного мужчину-экскурсовода с прической-хвостиком. Он очень обстоятельно рассказывал вчера группе приезжих экскурсантов об особенностях изображенных Айвазовским военных кораблей. В частности о том, что их палубы в девятнадцатом столетии покрывали красной краской, дабы неотмытая до конца кровь после жестоких сражений была на этих самых палубах не слишком заметна.

Затем Ника вспомнила другого посетителя выставки, доверительно сообщившего ей, что он — старый морской волк. Ника не слишком-то вслушивалась в его комментарии к моделям судов, выставленным на экспозиции, пока ее внимание не привлек один макет — в стеклянную кубическую витрину был помещен круглый черный тазик.

— Это броненосец-«поповка», — пояснил «морской волк».

— А я-то думала, что это иллюстрация к известному английскому стишку, — съехидничала девушка и продекламировала:

Три мудреца в одном тазу

Пустились по морю в грозу.

Будь попрочнее этот таз —

Длиннее был бы мой рассказ.

Моряк-пенсионер улыбнулся:

— Не вы единственная этому кораблю удивляетесь. Во второй половине девятнадцатого века он стал технической сенсацией, вокруг которой было много споров и невежественных насмешек. Даже поэт Некрасов в одном стихотворении прошелся по нему игриво и легкомысленно. А ведь на самом деле этот необычный круглый броненосец был очень удобен, хотя и не совсем прост в управлении. Его спроектировал адмирал-кораблестроитель Попов. В честь него-то кораблик и назвали «поповкой». Милая девушка, а может, нам в кафе прогуляться? — неожиданно предложил «морской волк». — Я бы вам и о технических данных «поповки» рассказал, и еще о чем-нибудь не менее занимательном…

«…Нет, — печально подытожила Ника. — Ничего ценного не дает прогулка по волнам моей памяти. Придется огорчить Мармеладова».

Она решительно покончила с бесплодными воспоминаниями и стала, как и ее соседка по дивану, разглядывать картину, висевшую прямо напротив. Это был «Всемирный потоп», одна из многочисленных художественных версий библейского сюжета. На полотне Айвазовского метались, охваченные паникой и смертельным ужасом, женщины и мужчины, дети и старики, слоны, мамонты, бегемоты…

«Ох, — расстроилась Лосовская, — всё смешалось: кони, люди…»

Краем глаза она отметила, что девушка, сидевшая рядом, слегка повернула голову. Не чуждая стадного инстинкта, Ника сделала то же самое и перевела взгляд немного левее «Потопа». Настроение ее тут же трансформировались от обреченно-апокалиптического к возвышенно-патетическому, что соответствовало одному уже только названию следующего полотна — «Сотворение мира».

— Вначале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною; и Дух Божий носился над водою, — пробормотала себе под нос Никина соседка.

«Кого-то мне напоминает этот тихий интеллигентный голосок», — рассеянно отметила Лосовская, созерцая носящийся над бурными водами Божий Дух в образе благовидного старца, и вдруг…

— О Боже! — невольно вырвалось из ее уст, и глаза девушки округлились, потому что ее разум отказывался верить тому, что они увидели.

— О Боже! — услышала она секунду спустя взволнованный повтор собственного восклицания. Но это прозвучало не эхо, а голос всё той же соседки.

Обе девушки разом вскочили с дивана и бросились к картине. Они буквально столкнулись лбами, пытаясь рассмотреть один и тот же фрагмент живописного холста. А потом взглянули друг на друга.

— Люба!

— Ника!

— А я тебя не узнала!

— Еще бы! — вздохнула Люба Левкасова (это была именно она). — Раньше я была стройной брюнеткой с косой, а теперь стала крашеной стриженой блондинкой с лишними килограммами.

— Ты специально на выставку пришла? — спросила Ника.

— Нет, я здесь работаю — с тех пор, как Академию художеств закончила. А ты как живешь? Совсем куда-то запропала…

— В двух словах не расскажешь. Пойдем в музейное кафе — поболтаем!

— Давай! — охотно согласилась Люба. — Ой! А с этим безобразием-то как быть? Ты подожди меня, а я к шефу сбегаю — озабочу его, бедного, еще одним сюрпризом. Он, наверное, уже успел после утренней встряски расслабиться — так пусть взбодрится и бдит дальше!

6

Не высказать ясней,

Что в самом деле

Мир создан был без цели…

И. Бродский

Ника устроилась за круглым белым столиком в углу полупустого кафе и мысленно вернулась к тому, что Люба Левкасова назвала «безобразием». Да уж!..

Девушка восстановила в памяти увиденное и, не удержавшись от сильных эмоций, расхохоталась вслух. Ее смех привлек внимание восседавшей поблизости дамы с прилизанными в занудно-канцелярский пучок волосами. По всему облику дамы, по ее удивленно-укоризненному взгляду, Ника определила, что она принадлежит к тому типу «правильных» людей, с которыми до одури скучно. Если бы эта чопорная дама узнала о сенсационной модернизации картины «Сотворение мира», то наверняка была бы шокирована и оскорблена. По крайней мере — точно бы не веселилась…

Но почему же Ника не заметила этого раньше?..

Ведь еще вчера седовласый старец, изображавший на картине Айвазовского Божий Дух, покровительственно распростирал свою длань над сотворяемой Землей. А сегодня он, наверное, встал не с той ноги — и поэтому его пальцы сложились в незатейливую композицию, известную любому русскому человеку под названием «кукиш».

«Хорошо, что чересчур ревностных христиан сегодня на выставке не было, — снова усмехнулась Ника, — а то бы наверняка обвинили дирекцию музея в санкционировании разгула сатанистов…»

Воображенный девушкой музейный скандал прервала появившаяся перед ее очами Любовь Левкасова. Она предложила выпить за встречу шведского пива. Приятельницы накупили бутербродов с ветчиной и аппетитным сыром в крупную дырочку и принялись уплетать их, при этом оживленно беседуя.

По словам Любы, от ее сообщения шефа чуть кондратий не хватил! Зал Айвазовского срочно закрыли, картину уволокли и фигушку уже рассмотрели специалисты по реставрации. Вердикт прозвучал быстро и был достаточно утешительным. Крамольный кукиш написан в течение последних двадцати четырех часов, тонким и легко удаляемым слоем темперы.

— Как ты думаешь, это кощунство связано с сегодняшним фатальным происшествием? — спросила Люба, задумчиво надкусывая бутерброд.

— Да уж наверняка. Если в один и тот же день, на одном и том же месте, находят сомнительный полутруп и свежеотредактированного Божьего Духа, то вполне логично предположить, что у них один и тот же творец…

Когда с пивом и бутербродами было покончено, девушки решили выпить чаю с кремовыми пирожными. И разговор потек в другую сторону.

— Хватит на сегодня потрясений! — решительно объявила Люба. — Ты лучше о себе расскажи. Замужем? Дети есть?

— Детей нет. Замужем. Но по-прежнему — Лосовская. У нас в роду на мальчиков дефицит, надо же кому-то фамилию сохранять! Сегодня утром меня обозвали соломенной вдовой, представляешь? — вспомнила Ника. — Муженек мой в неустанных поисках носится по всему свету, а я в основном дома околачиваюсь.

— А чего он ищет-то: золота или зрелищ? — заинтересовалась Люба.

— Зрелищ — само собой, но это не главное. Ему хочется для себя настоящего авторитета найти, который вывел бы его на нужную дорогу…

— Матерь Божья! — изумилась Никина собеседница. — Ему дома, что ли, авторитетов мало? Он, наверное, бизнес затеял и ему надежная крыша нужна?

Ника поперхнулась чаем.

— Нет, Любаша, — сообщила она, отсмеявшись. — Он духовных авторитетов разыскивает. А золото его интересует лишь как философская метафора, как самый ценный продукт алхимической работы устремленной ввысь души.

— А, ну тогда понятно, — отозвалась Люба. — И где же он успел побывать?

— Да много где, — вздохнула Ника. — Сначала полгода обретался в Белоруссии, в православном мужском монастыре. Потом три месяца рыскал в латиноамериканских прериях — охотился за знаменитым тамошним магом. А теперь улетел в Тибет: живет там послушником в буддийском храме.

— Ну и ну, — обалдело промямлила Левкасова. — А чем же ты, Пенелопа, на фоне этакой экзотики развлекаешься?

Ника решила не утомлять приятельницу грустными рассказами о поисках интересной и достойно оплачиваемой работы и слукавила:

— Картины орловской гладью вышиваю. — Она и в самом деле иногда этим занималась.

— Что же это за гладь такая? Меня в средней школе только традиционному «кресту» на уроках труда обучали.

— Не-е-т, «крестики» и прочая мелочь, где счет на миллиметры идет, не для меня, — скромно потупила взор Лосовская. — Я по натуре монументалистка, размах люблю, чувство полета. Меня же Никой зовут, ты забыла? Орловская гладь — это техника для больших настенных панно. Там каждый стежок по десять-двадцать сантиметров в длину — хоть корабельным канатом орудуй вместо шелковых ниточек…

— Веселая у вас семейка, — пробормотала Люба и, взглянув на свои ручные часики, озабоченно и нервно сморщила лоб. — Ой, меня уже давно экскурсанты ждут из города Николаева!

— Передавай привет моим землякам! — обрадовалась Ника.

— А ты разве родом оттуда?

— И оттуда тоже…

7

И твоя голова всегда в ответе за то,

Куда сядет твой зад.

Из песни группы «Наутилус Помпилиус»

Разглядывая по пути домой бесконечные витрины универмага «Гостиный Двор», Ника приостановилась у одной. За стеклом вальяжно расположилась весьма странная дама. Скорее всего, это была неопытная ассистентка иллюзиониста Кио, не сумевшая дождаться, пока мэтр под гром оваций соединит ее распиленное тело. Потому что на черном кубе сидела, эффектно положив нога на ногу, только нижняя половина дамы, обутая в красные модельные туфельки и одетая в пышную тюлевую мини-юбку того же цвета. Выше юбки, на круглом спиле многострадального женского торса (то есть в районе бывшей талии) разместился еще один черный куб, поменьше, а уже на нём стояли чудесные бордовые сапожки. Композицию с расчлененкой обрамлял ласковый призыв: «Побалуйте Ваши ноги!»

То ли этот сюрреалистический кошмар, то ли просто обилие впечатлений сегодняшнего дня были причиной, но на углу Гороховой улицы Ника внезапно почувствовала себя… как-то не так. Ей вдруг очень захотелось куда-нибудь присесть или прилечь, а еще лучше — ненадолго потерять сознание и очнуться, уже в полном здравии, на родном диванчике-обломовке.

Откуда взялись эти тошнота и головокружение? Неужели отравилась в музее? А может быть… может быть, она беременна?

Ника очень удивилась — но не возможной своей беременности, а таким вот ее проявлениям. Беременные героини мыльных сериалов, традиционно грохающиеся в обмороки, всегда вызывали у нее чисто женское «Не верю!» Неужто пришла пора поверить? Нет и еще раз нет! Даже если она в интересном положении и у нее токсикоз, то это не физический, а эмоциональный токсикоз — ведь до всей музейной суматохи она уйму времени провела в добровольном домашнем затворничестве. Так что немудрено было и отравиться сегодняшней суровой прозой.

Кое-как доковыляв до Сенной площади, Ника забралась в готовый отъехать трамвай, чтобы хоть немного сократить путь к вожделенной «обломовке». В вагоне она скромно пристроилась прямо у дверей и наблюдала, как трамвай мучительно долго огибает заставленную огромными железяками и обнесенную бетонным забором часть площади.

Коварно подкравшийся сзади пожилой кондуктор предложил Нике оплатить проезд.

— Да мне всего одну остановку! — попыталась она отказаться от его услуг.

— Одну остановку ты и пешком пройти можешь, — по-змеиному зашипел кондуктор.

— Не могу. Тошнит меня, дяденька, — заканючила Ника.

— А меня тошнит от таких, как ты! — заорал взбесившийся кондуктор.

Лосовская мужественно промолчала в ответ, благо, трамвай подползал уже к ее остановке. Она ощущала равнодушие, совершенно не свойственное ей в подобных перебранках.

* * *

Температура в квартире по-прежнему позволяла хранить скоропортящиеся продукты без холодильника. Быстро окоченев, девушка залезла в горячую ванну, и постепенно прозрачная ласковая вода примирила ее с жизнью: тошнота начала проходить. Лежа в ванне, Ника бездумно разглядывала свою стройную фигурку, погружаясь в томную и влажную полудрему…

И тут зазвонил телефон.

«А вдруг Вовка устал биться лбом о священный пол буддийского дацана?!» — вздрогнула Ника. Не одеваясь она выскочила из ванной комнаты, молниеносно схватила телефонный аппарат, стоявший на столике в прихожей, лихо запрыгнула с ним обратно в воду и заорала в трубку:

— Да!!!

— Никуша, это я, — проворковал до боли знакомый баритон. — Чем занимаешься?

Ника разочарованно помолчала некоторое время, а потом недовольно буркнула:

— Лежу в ванне, товарищ следователь! Мечтаю о потерянном рае и о покинувшем меня муже.

— Женщина, — назидательно промурлыкал Семен Мармеладов, — если твой Адам потерялся, подумай о ком-нибудь другом. Мне вот, например, сейчас очень хорошо думается о тебе — такой розовенькой, свежепомытой…

— Брось болтать, Семен, я же не в твоем формате: не пухленькая, не блондинка и лифчик пятый номер не ношу, — расхолодила его Ника. — Предоставь-ка лучше свои последние музейно-ментовские новости.

— Ладно, дорогая, — продолжил Сёмка всё тем же игривым тоном, как будто беседовал с нею по видеотелефону, не отключая изображения заманчиво обнаженной купальщицы.

Краткий отчет Мармеладова был следующим. Мужчину в тельняшке с трудом опознала сотрудница музейного отдела кадров — по фотографии, сделанной уже после его смерти. Оказывается, лет десять-пятнадцать назад он недолгое время трудился в музее электриком, но его фамилию пожилая кадровичка припомнить не смогла. Архивные же данные за тот период сгорели — причем, совсем недавно и при весьма таинственных обстоятельствах.

— А вы выяснили, отчего все-таки этот электрик отошел в мир иной? — спросила Ника, открывая горячую воду в своем неумолимо остывающем резервуаре.

— По заключению экспертизы смерть наступила от передозировки клофелина, обильно запитого водкой и каким-то домашним вином.

— А клофелин, насколько я знаю, принимают от повышенного давления?

— Да. Но проверив состояние сердца и кровеносных сосудов умершего, патологоанатом уверенно заявил, что гипертонией он не страдал. Скорее даже, у него было пониженное давление. Так что клофелин он мог принять либо в суицидных целях, либо благодаря заинтересованному в том постороннему лицу.

— Семен, я встретила в музее знакомую, — подала голос Ника. — Она там работает и слышала от коллег, что ведро, в котором держал ноги несчастный, было заполнено не водой, а водкой. Это правда?

— Правда, Никуша. То, что мы сначала приняли за «аш два о», на самом деле оказалось дешевой водкой. Да, еще… Я забыл тебе рассказать, что на бескозырке, украшавшей макушку этого мужика, имеется надпись «Северный флот». Мне кажется, стоит это направление разведать. Возможно, мужик служил когда-то на судне данного флота. Что же касается новенькой дамской брошки, пришпиленной к потрепанной тельняшке, то на ней есть «пальчики», и наш труп не имеет к ним никакого отношения. Мы на всякий случай проверили, в дактилоскопическом банке они отсутствуют. На полотне Айвазовского с кукишем «пальчиков» вообще превеликое множество, но ты ведь знаешь, что многим экскурсантам иногда хочется потрогать понравившуюся картину. Живуч древний инстинкт, хоть и пытаются его пресекать бабушки-сиделки, радеющие за сохранение музейного добра! Ну, а насчет ведра, где «согревал» ноги наш моряк, — продолжал докладывать Мармеладов, — то на нем никаких следов нет. Возможно, преступник специально стер с него следы. Это говорит о том, что моряк все-таки не в одиночестве картинами любовался. Самому-то ему зачем было ведро протирать? Так что, скорее всего, перед нами не суицид…

— Опиши мне, пожалуйста, брошку с тельняшки — повыразительнее и поподробнее, — попросила Ника.

Мармеладов тяжко вздохнул:

— Ну что я тебе, как истинный мужчина, могу о ней сказать? Квадратная, сделана из дерева. В качестве крепления использована обыкновенная булавка — ты когда-то меня просветила, что такие булавки называются английскими. С обеих сторон брошка покрыта черным лаком. На лицевой стороне — картинка: русские сани, а в них он и она — то ли с дебильными, то ли с похмельными физиономиями. Перед санями — упряжка желтых и красных лошадок, которые больше похожи на очумевших бегемотов с гривами. На одной лошадке лак поврежден. На оборотной стороне брошки написано золотистой краской «Россия» и чуть пониже — «А. Вовк». У тебя, Никуша, как у представительницы женского пола, разбирающегося в этой дребедени, есть какие-нибудь комментарии?

— Конечно, есть, — солидным тоном многоопытного эксперта произнесла Ника. — Я уверена, что Вовк — это не знаменитая телеведущая Ангелина Вовк. И не специалист по картам Таро Алексей Вовк. Кроме того, мне кажется, что эта брошка вряд ли принадлежала женщине. Я думаю, что тут замешан мужчина. И, возможно, заграница…

— Окстись, лапонька, — засмеялся Семен. — Какая заграница? Речь идет о дешевой брошке, а не о яйцах Фаберже!

— Ты же меня не дослушал! — возмутилась Ника. — Я хотела тебе объяснить, что большинство женщин, выбирая брошь, скорее предпочтут овальную или круглую, чем квадратную. Да и кого может привлечь эта лубочная «Тройка»? Если брошка принадлежала женщине, то какой-то, мягко говоря, странной. Гораздо вероятнее, что эта штука предназначалась в подарок туристу-иностранцу или была им куплена. Ты, Семен, пройдись по Невскому, по художественным салонам. Посмотри, где такие поделки продают. Может, это что-нибудь и даст.

Некоторое время Сёмка молчал.

— Ты еще не знаешь самого интересного, — заговорил он снова.

Ника насторожилась.

— Представляешь, охрана, дежурившая в ту ночь в музее, не заметила ничего подозрительного! Все было тихо и спокойно. Как всегда. Сигнализация в полном порядке, но она не сработала. Чудеса! По крайней мере один человек — а я думаю, что он был не один, — проник ночью в музей, провел там черт знает сколько времени, почти умер, и никто ничего не заметил!!!

Попрощавшись с Мармеладовым, Ника вылезла из ванны. Обласкала себя французским кремом и залюбовалась собственным отражением в ярко освещенном круглом зеркале, закрепленном в квадратной раме. Никины друзья (и ее несравненный Вовка) считали, что она похожа на знаменитую итальянскую актрису Орнеллу Мутти, укрощавшую в кино строптивого Челентано… При муже Лосовская всегда соблюдала политес: в бигудях не шлялась и лицом не блестела. Но сейчас можно было и расслабиться. Все равно никто ее не видит, а кошаки не в счет… Она лукаво подмигнула себе, зазеркальной, и отправилась спать, отметив, что круглое зеркало в квадратной раме напоминает ей макет круглого корабля-«поповки» в кубической витрине на выставке Айвазовского.

В постели было тепло, а местами даже жарко. Там уже целый час лежали под горой одеял две горячие резиновые грелки и парочка разомлевших кошек. А кошачья температура, как известно, тридцать восемь — тридцать девять градусов по Цельсию.

Ника нырнула в нагретое логово и подумала, что надо бы купить нормальный калорифер, единый проездной билет на все виды общественного транспорта и побольше хорошего кофе для гостей — чтобы никогда не кончался.

8

И перед этим солнцем отступая,

Поняв, что с ним соперничать нельзя…

В. Набоков

Одинокий пожилой моряк уже не первый день сидел на раскаленном песке под безжалостным голым солнцем. Налево, направо, позади и впереди простиралась только пустыня. Названия пустыни он до сих пор не узнал, но разных эпитетов для нее придумал массу. Вода закончилась. Миражам моряк не верил и даже прикрыл лицо бескозыркой, чтобы не видеть глупых и призрачных соблазнов.

Он решил, что если станет в следующей жизни главнокомандующим военно-морским флотом, то первым делом издаст три приказа:

1. Затопить все пустыни морями.

2. Перепрофилировать швейную промышленность на выпуск бескозырок исключительно белого цвета, так как именно этот цвет наиболее эффективно отражает солнце.

3. Изменить дизайн бескозырок, добавив к ним огромный козырек в качестве необходимейшей детали для защиты лица от ненавистного и еще раз ненавистного солнца.

Рядом с барханом, к которому безуспешно пытался прислониться обессиленный моряк, расположились на плоском песчаном пятачке придуманные им самим солнечные часы. Отметками часовых делений служили двенадцать черных бескозырок, аккуратно разложенных на песке по кругу. Неяркую тень, заменявшую часовую стрелку, отбрасывала на эти отметки одноразовая пластмассовая вилка, воткнутая в центр песчаного циферблата. Циферблат получился большим, а вилкина тень — крошечной, поэтому определять точное время было трудновато. Да и зачем?

«Где сейчас их хозяева? — думал моряк, глядя на бескозырки. — Понятия не имею… И не представляю — хорошо ли в раю… Но здесь всё же точно лучше, чем в аду: никакая сволочь конкретно над тобой не измывается, валяешься себе и потихонечку уплываешь…»

Видавший виды моряк был закоренелым оптимистом. Вот и сейчас он совсем по-детски улыбнулся внезапно налетевшему легкому ветерку, обвеявшему его запекшиеся губы и воспаленное красное лицо. Приятный ветерок, однако, начал быстро превращаться в крайне неприятный смерч. Часовые отметки — бескозырки — взмыли с положенных им мест вверх и закружились над головой моряка в траурном хороводе. На их околышах торжественно поблескивали «крабы» — венки позолоченных листьев, обрамлявших серпасто-молоткастый герб.

Снизу было видно, как багровеют пришитые внутри бескозырок полоски плюша. Длинные черные ленточки с желтыми якорьками на концах то разлетались по воздуху в разные стороны, как пустынные змейки, то сплетались друг с другом в причудливо-печальные погребальные арабески…

9

Слава вам, идущие обедать миллионы!

В. Маяковский

Проснувшись поутру, Ника обнаружила себя в постели в одной-единственной спальной пижамке, расшитой желтыми цыплятками и лазоревыми незабудками. Одеяла и грелки были свалены бесформенной кучей на полу у кровати.

— Неужели?! — подпрыгнула Ника и бросилась к батарее под окном спальни — в предвосхищении начавшегося отопительного сезона.

Предчувствия ее не обманули. Раскаленный дореволюционный чугун возвещал о приходе новой жизни — нормальной хотя бы в температурном плане.

Через полчаса довольная и умытая девушка сидела всё в той же пижамке, но уже с чашечкой чая, перед телевизором и поглядывала на жизнь разных стран в передаче «Клуб путешественников». Среди прочих промелькнул кадр с извивисто скользящей по пустынным пескам гадюкой.

Ника машинально взяла с расписного подноса еще один бутерброд с маслом и медом. Она пыталась удержать внутренним взором зловеще-черную змеиную ленточку на фоне ослепительно-белых барханов. На душу снизошла тоска от ясно всплывшего из памяти ночного сна: погибающий в раскаленной пустыне пожилой моряк… прощальный танец черных бескозырок…

Поразмышляв какое-то время, она набрала номер рабочего телефона Семена Мармеладова. На месте его не оказалось. Перезвонила на мобильник.

— Сёма, с добрым утречком, это я! По-моему, не стоит вам ворошить мореходные архивы из-за музейного трупа. Вряд ли он служил когда-нибудь во флоте.

— Почему ты так решила? — удивился Семен.

— Ну… Ты сказал, что внутри его бескозырки была подшита полоска плюша. Для чего, по-твоему, такое делают?

— Не знаю… — пробормотал Никин собеседник. — Наверное, чтоб крепче на голове сидела и от ветра не слетала.

— Не совсем так, Сёма. У нас раньше в доме жил бывший морской капитан. Его все просто Степанычем звали. Перебравшись со своего любимого корабля на пенсию, он благополучно спился. Черти регулярно его с балкона на улицу выманивали, и однажды он не устоял перед их приглашением… В общем, нет больше Степаныча. Но я вспомнила: он рассказывал, что молодые матросики обшивают иногда изнутри околыши бескозырок какой-нибудь толстой тканью. Для форсу — чтобы бескозырки лихо красовались точно на макушке, а не проваливались до плеч, словно шапки-ушанки. А у музейного трупа голова была очень большая, ты сам ее вчера с тыквой сравнивал. Значит, ему эта обшивка была без надобности. Стандартная бескозырка и так бы у него строго на макушке сидела, потому как ниже на череп просто не налезала. Проверь это, ладно?

— То есть ты, Никуша, намекаешь на то, что этот мужик мог бескозырку у кого-нибудь тиснуть? Или ему чужую, после того как он сам отключился, кто-то на башку напялил? — заинтересовался Мармеладов. — Хорошо, я подумаю и вечерком тебе перезвоню…

Семен объявился часа через четыре.

— Ну что, вернемся к нашим барабанам? — скаламбурил он по привычке. — Молодец, Лосовская! Умница ты моя — то есть, увы, не моя… Посмотрели мы еще раз повнимательнее на наряд покойничка. Тельняшка размера на три больше, чем надо бы. А бескозырка, наоборот, с чьей-то посторонней головы гораздо меньшего калибра. Так что, скорее всего, ты права, зайка: к морским волкам покойничек отношения не имеет… Ну, а по поводу брошки, — продолжал Мармеладов, — прошвырнулся я, следуя твоему совету, по художественным салонам. Везде говорят одно и то же: что перестали сейчас такие поделки брать на реализацию и, соответственно, продавать. В салоне «Искусство» очень миленькая приемщица — представляешь: натуральная блондинка с та-а-кими дивными формами! — припомнила похожие брошки и перелистала-не-поленилась — благодаря, конечно, моему бешеному обаянию! — квитанции за прошлый год. Выяснилось, что тогда три человека сдавали именно такие броши. Я фамилии и адреса на всякий случай выписал и проверил — ничего особенного за этими субъектами не числится.

— Ты можешь назвать мне их фамилии? — спросила Ника.

— О, это совсем нетрудно! — засмеялся Сёмка. — Представь себе, все они относятся к семейству пернатых: госпожа Альбатросова, госпожа Трясогузкина и господин Курочкин. Могу их инициалы тебе назвать. Но, честно говоря, мне кажется, что это направление совсем бесперспективное…

* * *

Завершая приготовление куриного супчика, Ника вдруг спохватилась: ведь она с утра мечтала о миндальном бланманже. Тогда при чем же тут этот супчик? После минутного размышления все стало ясно: «Альбатросова, Трясогузкина, Курочкин». Боже, до чего же легковнушаемо ее подсознание! Ну, да ладно. Курица на обед — это ведь не так уж и плохо, тем более в отсутствие мужа-вегетарианца.

— Курочкин, Курочкин, как тебя звать? Курочкин, Курочкин, как величать? — дурашливо распевала Ника, водружая тарелку с супом на обеденный стол. И внезапно вздрогнула — да так, что куриные крылышки едва не вылетели из супчика на пол — Ёжкин кот! А ведь супруга моей бывшей однокурсницы Любы Левкасовой зовут Славкой Курочкиным!

Она вспомнила разговор с Любой за столиком музейного кафе — в тот день, когда на экспозиции Айвазовского произошло сразу два невероятных эксцесса:

— …Между прочим, ты знакома с моим избранником. Хотя тебя он вряд ли помнит, — игриво-надменно говорила тогда Люба.

— Ну, не томи! Кто же он?

— Это тот самый мальчик, которого я приводила к нам в Академию художеств на лекции по живописи. Вообще-то образование у него техническое, но он всегда увлекался изобразительным искусством. А теперь, вот уже несколько лет, он занимается арт-бизнесом: ездит раз в две недели в Москву на выставку народных промыслов в Измайловском парке. Закупает там оптом матрешек, расписные брошки, шкатулки с подносами разные и потом сдает в питерские художественные салоны — иностранные туристы их хорошо покупают. Ну, иногда конечно и наши соотечественники кое-что берут, особенно перед праздниками…

После несколько хаотичных, но усердных поисков Ника обнаружила визитку Любы Левкасовой, которую та вручила приятельнице при расставании.

К телефону подошла немолодая женщина. «Наверное, мать Любы», — подумала Ника и попросила позвать Любиного мужа.

— Курочкина, что ли? — ехидно уточнила ее собеседница, произнося фамилию зятя как почти неприличную. — Его нет дома. Передать что-нибудь, когда вернется?

— Ну-у… — замялась Ника. — Передайте, пожалуйста, что ему звонили из налоговой инспекции. Ему нужно срочно получить ИНН[1].

— Конечно, передам! — как-то странно воодушевилась Левкасова-старшая. — Обязательно передам! Спасибо вам, девушка, что боретесь с нетрудовыми доходами. А то много у нас таких развелось!

— Каких — «таких»? — несколько ошарашенно поинтересовалась Ника.

— А вот таких! — ответствовала Любина мама. — Торгашей-спекулянтов, которые обогащаются за счет продажи великого русского искусства за рубеж!

Положив трубку, Лосовская подумала немного и пришла к следующим весомым выводам.

Во-первых, брошки, похожие на ту, что украшала грудь бесславно почившего «моряка», сдавал в салон «Искусство» Любин муж. С мармеладовскими данными сходились его инициалы, а также род занятий, сообщенный Любой в недавней задушевной беседе и подтвержденный Любиной мамочкой.

Во-вторых, как выяснилось, эта самая мамочка не очень-то привечает новоявленного родственничка вкупе с его простецкой фамилией — возможно потому, что последняя, в отличие от благородной фамилии Левкасовых[2], не имеет никакого отношения к высокому миру искусства.

В-третьих, решила Ника, надо выяснить: нет ли случайно среди «пальчиков», обнаруженных на злополучной брошке, Славиковых?

Но вот как это сделать, не объясняя до поры ничего Семену Мармеладову? Ввязывать Любу Левкасову в эту подозрительную историю без серьезных оснований Нике не хотелось.

Можно, конечно, просто напроситься к Левкасовым-Курочкиным в гости и там внимательно присмотреться… Ника вспомнила, как бодренько рассказывала Люба о своей чудесной семейной жизни. И замечательных отношениях Славика с доброжелательной и терпимой тещей. Нет, все-таки идти в гости к Любе ей почему-то совсем не улыбалось. Пожалуй, с этим она повременит.

А не попробовать ли ей взглянуть на эту семейку со стороны — до поры себя не афишируя?..

10

Белой женщиной мёртвой из гипса

Наземь падает навзничь зима…

Б. Пастернак

Наконец-то Ника переборола свою лень и собралась вымыть в квартире окна, но от этого занятия ее спас очередной телефонный звонок. В трубке зазвучал робкий юный голосок:

— Здравствуйте! Скажите, пожалуйста, вы пишете рефераты по гуманитарным дисциплинам?

— Пишу, — согласилась Лосовская.

— А по изобразительному искусству тоже пишете?

— Тоже.

— А творчество Айвазовского можете осветить на десяти-пятнадцати страницах? И желательно — к завтрашнему дню.

— Попробую. В каком институте вы учитесь? — спросила Ника, удивленная подозрительно массовым интересом к живописцу, уже и без того успевшему ее заинтриговать за последние дни.

— В «кульке». Ну, то есть в Академии культуры. На заочном.

— Хорошо, оставьте, пожалуйста, свой номер телефона. Я вам позвоню.

Порывшись в книжном шкафу, Ника отыскала лишь одну брошюрку, посвященную художнику, который понадобился богатому, глупому или чрезмерно занятому студенту Академии культуры. Тоненькой монографии, написанной идеологически-дубовым искусствоведческим языком хрущевских времен, было явно маловато.

«Так ведь в этом году исполнилось сто лет со дня смерти Айвазовского, — несколько запоздало сообразила Лосовская. — И выставка с незапланированным криминалом была наверняка к этой дате приурочена. А я-то, как сомнамбула по ней бродила, на моря-океаны любовалась. Не удосужилась даже какие-нибудь рекламные проспекты полистать. Вот что значит недоучившийся искусствовед, то есть — я…»

По пути в библиотеку Ника забуксовала на мосту через Фонтанку. Ей пришлось даже зажать ладонями уши — настолько свирепым и ледяным был сегодняшний ветер.

«Пора зимнюю куртку с капюшоном надевать, СОС пришел», — мрачно констатировала Лосовская. Так она именовала петербургский сезон, длящийся примерно семь месяцев — с октября по апрель. Во время Семимесячника Отчаянной Серости голубое небо и солнце над Питером можно было увидеть разве что с неимоверного счастья или с такого же перепоя.

Каждую осень в преддверии этого душегубного сезона Ника театрально произносила перед мужем один и тот же заунывный монолог:

— Ну почему люди — не медведи?! Почему не залегают они на зиму в спячку, чтобы радостно выползти из норы на свет с приходом солнечной весны?

— Глядя на тебя, — парировал Вовчик, — я не стал бы торопиться с подобными заявлениями. Тебя ведь зимой вытащить на улицу так же тяжело, как летом загнать домой. До косолапого, милая, тебе не так уж и далеко!

* * *

В библиотеке на Измайловском проспекте Ника завернула сначала в абонементный отдел. Не найдя на стеллажах по изобразительному искусству никакой литературы об Айвазовском, она заглянула в раздел «Психология» — просто так, из любопытства: не появилось ли там чего-нибудь новенького, забавного.

Забавное она действительно нашла. В подразделе «Измененные состояния психики» среди трудов о всяких разных психопатиях стояла книжица некоего В. Бойко под названием «Если ты мать и жена». Вряд ли автор предполагал, что его творение попадет именно в этот раздел. Ника задумалась, но решила до поры в сие пособие не углубляться и переместилась в читальный зал.

Здесь было по-прежнему уютно, но к привычному интерьеру прибавилось несколько новомодных искусственных растений в горшках. В последние годы они заполонили в Питере буквально все учреждения, вероятно, с целью сделать последние менее официозными. Ника, поклонница живой природы, ужасно их не любила.

Листая красочные альбомы и скучноватые талмуды «по Айвазовскому», девушка выяснила, что великий маринист, звавшийся когда-то Ованесом Гайвазовским, был на диво работоспособен. В юности он самостоятельно научился играть на скрипке, уже в двадцать семь лет добился европейского признания как художник, а живописных произведений создал за всю свою жизнь около шести тысяч!

Не относившаяся к трудоголикам Ника невольно отвлеклась от созерцания иллюстраций из-за вдруг охватившего ее бухгалтерского зуда. «Так, — с азартом вычисляла она, — если предположить, что мэтр занимался живописью лет шестьдесят, то получается, что он выдавал по шедевру каждые три дня. Даже в мир иной отошел, стоя у мольберта и с палитрой в руке. Круто! Когда же он, бедный, расслаблялся? Ах да, вот тут дальше написано, что он очень быстро орудовал кистью — на иную картину затрачивал иногда всего несколько часов. Так что оставалось время и для отдыха… Вот это мужик!»

Пробегая глазами текст очередной монографии, она затаила дыхание над одной из страниц. Любопытный факт! Оказывается, покровитель юного Айвазовского — император Николай Первый — порой лично подрисовывал к старинным пейзажным полотнам отдельные фигуры или даже целые группы пехотинцев и кавалеристов, поскольку очень любил батальную живопись. И никто, конечно, не смел ему сказать, что такая любовь выглядит несколько странно.

Фантазия Ники разыгралась не на шутку. А вдруг недавнюю фигушку на картине намалевал тип, претендующий на родство с династией Романовых? Или какой-нибудь безбашенный параноик, возомнивший себя самим императором? Этому вполне мог поспособствовать и недавний ажиотаж вокруг захоронения в Петропавловском соборе Петербурга останков последней царской семьи, извлеченных из екатеринбургской земли…

Вполне вероятно, что мазила, сложивший пальцы Божьего Духа в многозначительный кукиш, читал о живописных проказах российского самодержца. Не случайно же он выбрал из всего музея именно экспозицию Айвазовского! И странно, что Люба Левкасова не упомянула при Нике о художественных проделках Николая Первого. Ведь она-то, как профессиональный искусствовед, работающий в музее русского искусства, об этом наверняка знает.

Накропав за несколько часов заказанный реферат, Лосовская совсем одеревенела и почти не чувствовала собственных ног. Причина тому была одна — библиотека, как и большинство государственных заведений, начинала отапливаться в самом конце длиннющей очереди замерзающих.

* * *

На обратном пути девушка вновь преодолевала невыносимо продувной мост через Фонтанку. Навстречу попались два морячка-курсанта, совсем молоденьких и красноносых от холода. Новенькие бескозырки на их стриженых затылках испытывали реальную угрозу стать унесенными ветром. Один курсант рукой прижимал свой убор к голове, а другой попросту завязал ленточки бескозырки под подбородком.

Ника вздрогнула: именно так были завязаны ленточки у безвременно скончавшегося почитателя Айвазовского!

На перекрестке у «филипповской» булочной она свернула по Садовой улице налево. Напротив собора Николы Морского (ну никуда ей от темы моря не деться!), буквально в пяти минутах от ее родного дома, находился комиссионный магазинчик весьма специфического профиля. Она как-то зашла туда и удивилась, обнаружив на прилавках разнообразные воинские причиндалы: ордена, нашивки, каски, походные металлические фляжки, бинокли…

Ника ускорила шаг, надеясь, что за последнее время магазинчик не превратился, как это случалось сплошь и рядом, в какое-нибудь кафе, казино или контору ритуальных услуг.

Это где-то здесь… Ага, магазин туристического снаряжения (здесь они с Вовкой выбирали походную палатку), кафе «Коломна», кафе «Лапландия», мебельный салон… Вот наконец и то, что требуется.

Она зашла в маленькое, тускло освещенное помещение и огляделась. К военным атрибутам добавились вполне мирные вещи: подержанные советские грампластинки, старая кофеварка, самовары, утюги и аппарат для измерения кровяного давления, лежавший рядом с учебным микроскопом.

Хмурая матрона за прилавком не горела желанием болтать с потенциальной покупательницей. На вопрос Ники, бывают ли в продаже бескозырки, она вяло ответила, что работает в магазине всего неделю и за этот срок никаких бескозырок не было. Потом, по просьбе Лосовской, она неохотно поплелась в подсобку — за товароведом и приемщиком товара в одном лице.

Когда продавщица ушла, Ника быстро потерла руками щеки и попыталась согреть ладошкой нос, надеясь, что щеки порозовеют, а замерзший нос, наоборот, станет менее красным. Ей хотелось предстать перед таинственным товароведом очень даже симпатичной особой, которой будет просто грех не выложить сразу всю нужную информацию.

Товаровед оказался мрачным и косматым типом неопределенного возраста. Беседовал он с Лосовской не переставая жевать жвачку, однако весьма доброжелательно. Судя по всему, Никин расчет оправдался, а ее активно используемая улыбка и ямочки на щеках привели к тому, что вскоре жвачный тип начал с нею откровенно заигрывать, нелепо ухмыляясь к месту и не к месту. В общем, ей повезло. Выяснилось, что в этом году в магазине действительно месяца три пылилась «бэушная» матросская бескозырка с пришитой по изнанке околыша полоской бордового плюша, но недавно ее купили. Что было на лицевой стороне околыша? Ну, это название успело основательно намозолить глаза новоявленному Никиному ухажеру: там было написано «Северный флот».

Не помнит ли он покупателя бескозырки? Да, видел его мельком. Одет тот был по нынешней молодежной моде: черная кожаная куртка, черные джинсы, черные ботинки, черная шапочка… Прямо-таки ожившая иллюстрация к страшилке, которой дети любят пугать друг друга в зловещей ночной темноте. Только черного-пречерного гроба на колесиках, бодренько въезжающего в черную-пречерную комнату, не хватало!

«Правда, шапочка на голове у покупателя была не чисто черная, — вдруг добавил, задумавшись, товаровед. — На ней был красными нитками вышит квадрат, а внутри квадрата — круг, не помню уж какого цвета…»

Ника рассыпалась в благодарностях — особенно ей понравилось, что косматый тип не стал интересоваться причинами ее любопытства, — и поспешила к выходу. Она ужасно гордилась своей удачей — ведь приметы магазинной бескозырки полностью совпадали с описанием той, что была на потерпевшем! Она уже стояла на пороге магазинчика, когда товаровед ее окликнул:

— Это была девушка!

— В смысле? — Ника, уже взявшаяся за ручку двери, повернулась в сторону прилавка.

— Бескозырку приобрела девушка, весьма привлекательная. Но с вами ей, конечно, не сравниться…

11

На меня наставлен сумрак ночи

Тысячью биноклей на оси…

Б. Пастернак

В этот октябрьский вечер Ника провела целый час — с 21.00 до 22.00 — под проливным дождем, сидя на высокой старой сосне. Она панически боялась высоты и поэтому считала, что ей крупно повезло: те, за кем она собиралась наблюдать, жили в девятиэтажном доме, но всего лишь на пятом этаже.

Доехав за полтора трамвайно-автобусных часа до места будущей дислокации и кое-как одолев требуемую высоту, Лосовская устроилась на дереве почти напротив нужного этажа.

Окна, в которых Ника предполагала лицезреть интересующих ее личностей, были достаточно ярко освещены и — опять удача! — не зашторены. В одном из них даже приоткрыта форточка. К сожалению, зрение Лосовской еще со студенческих времен не соответствовало идеалу, поэтому она достала из рюкзачка маленький беленький театральный бинокль, специально позаимствованный у родной тети, занимавшей скромную должность в Александринском драматическом театре.

Ника старательно наводила резкость на оптическом устройстве, повидавшем великое множество сценических страстей. Наверное, биноклю впервые предоставилась возможность покинуть родные театральные стены и взглянуть на так называемую реальную жизнь.

Когда девушке удалось добиться четкой видимости, по ее лицу потекли струйки внезапно начавшегося дождя.

— Я так и знала! — по-старушечьи проворчала Ника, опять полезла в рюкзак и вынула из него очаровательный зонтик, сшитый из сегментов красной, желтой и голубой ткани и украшенный веселенькой оборочкой в цветочек.

Тут же выяснилось, что держать одной рукой бинокль, а другой зонтик не очень-то удобно. Ведь для страховки нужно было еще и цепляться за мокрый сосновый ствол! Вдобавок ко всему, зонтик мощно надувался при каждом порыве ветра, угрожая превратиться в парашют и унести свою хозяйку. Ника вспомнила, как в детстве лихо прыгала с крыши трансформаторной будки с раскрытым маминым зонтом над головой. Сейчас повторять эту забаву ей ну абсолютно не хотелось.

Через некоторое время сыщице-самоучке все же удалось сосредоточиться на предмете наблюдения — окнах напротив. А за ними явно разгорался скандал. Укоряюще-интеллигентные восклицания («Господи, ну сколько можно лгать?» — женский голос) перешли в отчетливо доносившийся до ушей Лосовской ор («Скотина!! Бабник!!!» — тот же голос).

До драки дело, к счастью, не дошло. За апогеем женских криков последовала напряженная, монументальная тишина. Но смысл подслушанной и подсмотренной сцены был уже и так ясен Лосовской: в семейной жизни наступил полнейший облом. Правда, разглядеть новоявленной сыщице удалось не так уж много, все-таки она сидела на сосне несколько ниже, чем требовалось, и перед окулярами бинокля в основном маячили лишь ярко-рыжие кудри, украшавшие чью-то мужскую голову.

Взволнованная Ника уже приготовилась покинуть свое зрительское место, но в этот момент исполнительница главной женской роли подошла к окну, еще шире распахнула форточку и, закурив, нервно стряхнула пепел чуть ли не на голову скрючившейся в развилке сосновых веток шпионки.

Ника замерла. В своей желтой курточке и красных джинсах, с ярким зонтом в оборочку и белым биноклем прославленной Александринки она была близка к провалу. Мало того, что свет из окон падал прямо на нее. Вдобавок к этому, ее эффектно выделяла на фоне вечерней мглы удачная подсветка снизу — от ближайшего фонаря.

Лосовской показалось, что молодая женщина за окном смотрит прямо на нее. Сыщица остолбенела от ужаса, а потом, судорожно вздохнув, снова подняла бинокль к глазам и уставилась на свою старую знакомую Любу Левкасову — драматическая женская роль исполнялась именно ею. Ника отчаянно надеялась, что лицо за биноклем все же не так узнаваемо, как «голое» лицо. Приятельницы внимательно и отнюдь не дружелюбно созерцали друг друга в упор. В Никиной голове вертелась строчка из советской лирической песни Валерия Ободзинского «Эти глаза напротив…».

Докурив сигарету, Люба метнула ее в дерево, громко хлопнула форточкой и рывком задернула плотную штору.

Окурок попал в аккурат на мокрую ткань Никиного зонта и гневно зашипел. Ника чуть было не полетела кубарем со своего наблюдательного пункта. Вцепившись в сосновую ветку, она встряхнула пострадавший зонтик и собралась слезать на землю, но руки после пережитого стресса предательски тряслись. Узнала ее Люба или нет?

Она решила подождать еще немного, чтобы успокоиться. Направила бинокль на незашторенное окно, соседнее с тем, у которого только что стояла Люба. За окном была кухня. На кухне за обеденным столом сидела, подперев рукой голову, пожилая женщина. Форточка кухонного окна была открыта, и до Ники донесся хорошо поставленный мужской голос:

— Вот, к примеру, тельняшка. Наши исследования показали, что ее поперечные полосы излучают сильную положительную энергию, которая одновременно подпитывает владельца тельняшки и распространяется на всех, кто находится рядом. Именно этим можно объяснить теплое отношение большинства людей к морякам…

Окончательно обалдевшая Лосовская не сразу догадалась, что источником мужского голоса служит стоящий перед женщиной радиоприемник.

— Это надо же! — Женщина за столом покачала головой. — А что же я-то его все время пилю? — И, обращаясь к кому-то, пока еще невидимому, громко спросила: — Ты не знаешь, куда подевалась Славкина тельняшка? Ни на нем, ни в корзине с грязным бельем не вижу ее уже который день…

— Не знаю, мама, — раздраженно ответила Люба Левкасова, появляясь в окулярах бинокля. — Наверное, в своей холостяцкой берлоге оставил, когда ночевал там последний раз.

— Не нравятся мне эти его ночевки! — тоже начала закипать Любина мама. — И чтиво его не нравится. Ну, что это такое — «Exquisite Corpse»[3]?!

Продемонстрировав отличное английское произношение, она взяла с холодильника яркий журнал и гневно потрясла им перед дочерью:

— Ты хоть понимаешь, как это переводится? «Изысканный труп», прости, Господи! Что за некрофильское название! Лучше бы твой охламон Библию почитал, а то ведь только для форсу крестится.

Диалог матери с дочерью был также самым внимательным образом прослушан Никой, после чего она убрала бинокль, сложила зонтик и стала, наконец, сползать с сосны. Эта процедура заняла у нее едва ли не час — спуски всегда давались Лосовской тяжелее, чем восхождения.

* * *

Вернувшись домой и сбросив промокшую одежду, Ника по телефону обрадовала студента «Кулька» и улеглась в постель, дабы при уютном свете настенной лампы проверить реферат об Айвазовском на предмет наличия или отсутствия грамматических и прочих ошибок.

Повествование о жизни художника, обожавшего воду, пробудило в девушке ностальгическую грусть. Черное море… Белый пароход…

Погасив свет, она долго наблюдала свою любимицу Луну в обрамлении полуциркульного оконного проема и представляла себе лунные дорожки на морской глади, которые так замечательно изображал Айвазовский. Вспоминала крымские ночные прогулки с друзьями, шелест подлунного моря и свое желание подольше не возвращаться в промозглые северные края… А какие дивные морские панорамы Барселоны, Лиссабона, Стамбула есть у Айвазовского. Увидеть бы всё это воочию, а не только на картинах!

На пороге сна сами собой всплыли хрестоматийные строчки:

Серебром холодной зари

Озаряется небосвод,

Меж Стамбулом и Скутари

Пробирается пароход…

Засыпая, Ника блаженно улыбалась:

И плывем мы древним путем

Перелетных веселых птиц,

Наяву, не во сне плывем

К золотой стране небылиц…

12

Я странствую по городу родному,

по улицам таинственно-широким…

В. Набоков

Телефонный номер, который раз за разом набирал следователь Семен Мармеладов, отзывался неизменными короткими гудками. Семен звонил в коммунальную квартиру, где был прописан Петр Петрович Карасиков — а именно так звали электрика, в последнюю ночь своей жизни любовавшегося пейзажами Айвазовского. Фамилию бывшего сотрудника припомнила та же «кадровичка», которая ранее опознала его по фотографии. После этого узнать адрес Карасикова было минутным делом.

«Наведаюсь-ка туда сам — это ведь совсем близко», — вздохнул Семен.

Уже через пять минут он шагал в требуемом направлении, пытаясь воротником куртки защитить уши от злющего северного ветра и чертыхаясь про себя: «И чего я, дурак протокольный, официальной зимы дожидаюсь, чтобы шапку надеть?»

Активно рефлексируя по поводу собственной косности, Семен добрался до угла улицы Восстания и Невского проспекта. Там, на ремонтируемом доме напротив станции метро, уже целый год красовалась гигантская реклама в виде красной кружки свежезаваренного, с восхитительной пенкой кофе. «Вот бы отхлебнуть сейчас! Но не растворимого, а настоящего, смолотого в домашней кофемолке», — размечтался Мармеладов.

Свернув на Восстания, он отметил, как изменился начальный отрезок этой улицы. Появились новые дорогие магазины, и на их фоне обветшалые здания поблизости стали казаться прямо-таки неприличными трущобами.

Миновав салон «Интим», Мармеладов подумал, что по природной скромности ни разу не осмелился зайти в подобное заведение. Может быть, посетить салон под прикрытием служебного расследования? Снять, например, с продавцов свидетельские показания по какому-нибудь мифическому инциденту…

Искомый подъезд сиял, в отличие от своих ближайших соседей, лакированным бизнес-понтом. Так, понятно: судя по вывеске, сюда вселилась одна из новоиспеченных риэлтерских фирм.

Поднявшись на лифте до четвертого этажа и найдя там нужную квартиру, Семен озадачился. Еще один сюрприз! Вход в заурядную коммуналку защищал пуленепробиваемый металл. Причем не ширпотребовского «гаражного» образца, а выкованный явно по спецзаказу — с многочисленными фигурными филенками и замысловатым рельефным узором.

Над роскошной дверью висела камера видеонаблюдения. «Ни фига себе! — изумился следователь. — Да здесь, похоже, не рядовые граждане с рядовыми алкоголиками тусуются, а коммуна юных бизнесменов-неформалов обустроилась…»

Он нажал кнопку звонка и насладился электронным исполнением фрагмента сороковой симфонии Моцарта. Нажал еще раз — звонок выдал «Осень» из «Времен года» Вивальди. «Интересно, а летом эта шарманка наигрывает «Лето» из тех же «Времен года» или осенняя тематика у нее круглогодична?» — задумался обалдевший Семен.

Наконец, безо всяких «кто там?», дверь распахнулась. Яркая милашка с серебристо-пепельной прической — вероятно, ровесница Мармеладова — встретила его какой-то блуждающей улыбкой. Она сразу же сообщила Семену, что квартиру эту ее муж купил около года назад, а имя Петра Петровича Карасикова она слышит впервые в жизни.

Мармеладов оглядел доступную обзору часть теперь уже частных, как выяснилось, апартаментов. Их хозяйка, догадываясь, что разговор не закончен, пригласила его в огромную гостиную.

Присев за вытянутый в овал дубовый стол на двенадцать персон, дамочка приподняла стоявший на столе бокал и, кивнув на бутылку розового мартини, предложила гостю присоединиться.

— Нет, спасибо, — Мармеладов уже понял, почему хозяйка безбоязненно отворила ему входную дверь и отчего такой странной была ее улыбка.

— У вас что, синдром жён новых русских? Не работаете, скучаете и томитесь в золотой клетке от недостатка мужского внимания?

Семен безошибочно чувствовал, когда с собеседником можно было говорить таким тоном, без риска обидеть или попасть впросак.

— А вот и не угадали, товарищ следователь! — встрепенулась его визави, представившаяся как Мария Асламазян. — Супруг у меня и не новый, и не русский. Он армянин, работает в ателье модельером. Просто отец ему солидное наследство оставил. И я дома не рассиживаю, работаю, как все. Вчера вот, правда, немного простыла и решила по этому поводу отгул взять — полечиться народными средствами.

— Так кто же от простуды мартини лечится?! Для этого водка с перцем существует! — взвился от негодования Мармеладов.

— Не люблю я водку — ни с перцем, ни без перца, извините, — почему-то начала оправдываться Мария Асламазян. — А мужу прямо сейчас на работу позвоню. У него в записной книжке должны быть координаты того агента по недвижимости, что нам эту квартиру подыскал.

Она потянулась к телефонному аппарату, и Семен сообразил, почему не мог полдня соединиться с госпожой Асламазян. Трубка телефона была сдвинута с предназначенного ей места — наверное, в результате не слишком точных телодвижений хозяйки.

Вызвонив мужа, она несколько путанно объяснила ему ситуацию и через минуту что-то записала дорогой паркеровской ручкой в лежавший на столе блокнот.

Блокнот привлек внимание Мармеладова — его добротную обложку украшал необычный рисунок: в большой круг был вписан квадрат, в этот квадрат заключен круг поменьше, затем шел квадрат еще меньше и так далее. Круг, квадрат, круг, квадрат… Рисунок завораживал взгляд, затягивая его в своеобразный туннель, сужавшийся, в конце концов, до точки. Этот же рисунок красовался и в левом верхнем углу листа, который Мария вырвала из блокнота и подала слегка загипнотизированному Семену.

Тот очнулся и сразу же попытался связаться с риэлтером, помогавшим чете Асламазян. Но анонимный тенор на другом конце провода разочаровал Мармеладова сообщением, что таковой здесь больше не проживает. Тогда Семен набрал номер агентства по недвижимости, в котором маклер числился, по крайней мере, год назад. Нежно вибрирующий девичий голосок доложил, что риэлтерская фирма давно ликвидирована и офис теперь занимает ООО «Всерослег».

— Девушка, милая! Объясните мне, пожалуйста, как расшифровывается название вашей конторы? — не удержался от вопроса дотошный Мармеладов и даже на мгновение размечтался о высокооплачиваемой альтернативной работе. — Неужто «Всероссийские легавые»?!

— Нет, что вы! Всё гораздо проще и приличнее: «Всесторонняя российская легализация».

— А что вы легализуете, если это, конечно, не слишком интимный вопрос? — заинтересовался Семен.

— Абсолютно все! Многоженство, многомужество, освобождение от воинской повинности, провоз экзотических животных из-за границы и за границу… Можем легализовать конкретно вас — под новым именем и, конечно, с новой биографией.

— Да меня пока и старая устраивает, — пробормотал Семен, положил трубку на место и поднялся из-за стола. Прощаясь с Марией Асламазян, он пожелал ей скорейшего выздоровления и настоятельно посоветовал не пускать в квартиру незнакомцев.

Теперь ему предстояло навестить паспортный отдел местной жилконторы. Там-то уж наверняка должны быть сведения о том, куда выписался товарищ Карасиков.

* * *

Жилконтору Мармеладов разыскал быстро. После роскошных хором четы Асламазян интерьер заштатного госбюджетного учреждения неприятно поразил его своей убогостью.

Востребованная Семеном паспортистка оказалась безнадежно дряхлой, подслеповатой и почти глухой. После получасовых поисков в картотеке она авторитетно заявила притомившемуся следователю:

— Нету. Акуловы у нас не значатся.

— Да мне не Акулов нужен, а Карасиков.

— И Карасёвых тоже нету, — безапелляционно выдала старушка еще через полчаса.

— Господи!!! КАРАСИКОВ мне нужен! КАРАСИКОВ ПЕТР ПЕТРОВИЧ! — возопил Семен, изнемогший от столь явной профнепригодности паспортистки.

— Вот вам Карасиков Петр Иванович, тридцатого года рождения. Выбыл по адресу, который я на этом листочке написала.

— Не Иванович, а Петрович, — обреченно выдохнул Мармеладов.

— Ну, да — Петрович, всё я правильно сказала. Что это вы, гражданин, такой нервный? Совсем молодежь из ума выжила!

13

Тебе примерещился город,

Весь залитый светом дневным…

К. Вагинов

Семен бестолково топтался перед обшарпанной пятиэтажкой на прегрязнющей улице с гордым названием Хрустальная. Квартира 31 в табличке с перечнем номеров не значилась.

Белобрысый мальчуган лет десяти меланхолично отколупывал штукатурку с и без того облупившейся стены. На вопрос Мармеладова белобрысый ответил, что «без понятия», где тут какая квартира, поскольку сам он живет на соседней улице.

— А экстерьер зачем портишь? — укоризненно проговорил Семен.

— У нас я уже всё ободрал, — важно промолвил юный балбес и продолжил свое занятие.

Обход дома Мармеладов начал с «парадной» лестницы. Несмотря на кодовый замок, полутемные лестничные площадки были завалены мусором и весьма специфически благоухали. Не обнаружив квартиры с интересующим его номером, Семен перешел к ознакомлению с «черной» лестницей. Не в пример «парадной», она была ярко освещена и чисто убрана. Последней на пятом этаже значилась квартира под номером 30, выше располагался только чердак.

На всякий случай Семен наведался и туда. Чердачное помещение было открыто, но не хранило следов проживания бомжей — ни человеческих, ни кошачьих. Мармеладов приблизился к маленькому полукруглому окошку под самой крышей: вечернее небо быстро меняло окраску с хмуро-голубоватой на отчаянно-синюю. Засмотревшись, Семен вдруг отчетливо понял, что не хочет возвращаться домой. Не хочет слушать в оставшееся до сна время иронические замечания жены по поводу очередного свитера, связанного его, Сёмкиной, мамой.

Он, наконец, признался себе в том, что мечтает засыпать и просыпаться в блаженном одиночестве. После работы слушать не голос вечно недовольной Стеллы, а какую-нибудь тихую музыку. А по выходным — ходить на блины к Нике Лосовской и обсуждать с ней что-нибудь действительно важное или болтать о всякой ерунде, но так, чтобы им обоим было интересно…

14

Думать — не развлечение, а обязанность…

Братья Стругацкие

Ника Лосовская уже второй час подряд думала о Любе Левкасовой. Когда-то они вместе учились в Академии художеств.

После двух лет, проведенных на юрфаке, Ника начала подозревать, что не желает всю оставшуюся жизнь заниматься юриспруденцией, и ее потянуло к светлому миру искусства.

С Любой она познакомилась во время вступительных экзаменов на искусствоведческий факультет. На экзамене по истории искусств девушки сидели в учебной аудитории рядышком и, переглядываясь, хихикали над уморительными репликами нелепо одетой абитуриентки из Минска.

На вопросы экзаменаторов она отвечала примерно так:

— В каком году были написаны «Бурлаки на Волге» Репина? Да, вы знаете, потрясающая картина! Я буквально рыдала, когда стояла перед нею и смотрела на этих униженных и обездоленных рабов подневольного труда. Репин был гениальным художником, безусловно гениальным!

— Кто такая была боярыня Морозова? Ой, вы знаете, я была просто потрясена мастерством Сурикова, когда разглядывала репродукцию этой картины в школьном учебнике! Ведь этот юродивый, который в нижнем правом углу, он сидит по-турецки, в одних лохмотьях и совсем без обуви, прямо на снегу!

При этом девушка возбужденно размахивала руками, вдохновенно розовела и даже иногда подпрыгивала на месте.

…Ника Лосовская в очередной раз разочаровалась в выбранной ею специальности, когда поняла, что критиковать чье-то искусство при собственной бесталанности ей стыдно. После того, как она покинула монументально-холодные стены Академии, ее приятельские отношения с Любой Левкасовой быстро сошли на нет — так уж получилось… Но она и представить себе не могла, что когда-нибудь будет подозревать Любу в преступлении!

А согласно Никиной версии идиотское злодейство в зале Айвазовского совершила именно она, причем с таким расчетом, чтобы все подозрения пали на ее неверного мужа Славку. Ведь если сыщики всерьез возьмутся за дело, то они обязательно выйдут на Славу Курочкина!

Логика Никиных рассуждений была, на ее взгляд, безукоризненной. Поскольку убийца Карасикова работал в перчатках или после совершения злодеяния тщательно вытер с музейного ведра свои «пальчики», то он уж точно не стал бы оставлять их на брошке, приколотой к тельняшке несчастного. Значит, он использовал эту брошку специально, чтобы подставить того, чьи отпечатки на ней сохранились.

Ника не сомневалась, что «пальчики» Курочкина на брошке есть. Ведь наверняка эта злополучная брошка — одна из тех, что Любин муж закупал в Москве, но не смог сдать в художественный салон из-за дефекта, о котором упомянул Мармеладов. Вставить в преступный сценарий дефективную Славкину брошь мог только очень обозленный на него человек, располагающий к тому же более или менее свободным доступом в музей. Итак, Люба Левкасова идеально подходила на роль преступницы… К тому же, других кандидатов на эту роль у Ники не было, а она уважала знаменитый принцип «Используй то, что под рукою, и не ищи себе другое».

Левкасова надеялась, рассуждала ее бывшая сокурсница, что благодаря брошке с мужниными отпечатками подозрение падет на него. А потом милиция отдаст на экспертизу тельняшку и выяснит, что тельняшка тоже Славкина — на ткани наверняка сохранились какие-нибудь волоски, микрочастицы кожи… Ведь куда еще, мысленно вопрошала Ника, могла деться тельняшка, которая служила Курочкину привычной домашней одеждой и о пропаже которой так сокрушалась Любина мама?

Мотивы Любиного поступка были ясны — Ника запомнила, как Левкасова обзывала Славку лгуном и бабником в тот дождливый вечер, который сама Ника провела на сосне. Значит, это элементарная бабская месть. Значит, ревность и гнев могут иногда найти и вот такой выход!

Интересно, как отнесется к ее логическим рассуждениям Мармеладов? Скорее всего, сморщит свой узкий нос и пухлые эфиопские губы, потом одарит Нику язвительной ухмылкой и сообщит, что поговорка «шерше ля фам» актуальна далеко не всегда.

На этот случай у Ники имелись контрдоводы, Мармеладову пока не известные. Он ведь не в курсе, что точно такую же бескозырку, как была на почившем Карасикове, почти перед самой его смертью купила в комиссионном магазине именно девушка. И не ведает, что эта же самая девушка (то есть Люба) умеет рисовать — на первых двух курсах Академии художеств студентам-искусствоведам преподавали, помимо теории, еще и основы практического рисунка. Значит, подозреваемая вполне могла изобразить кукиш на полотне Айвазовского.

А вот умеет ли рисовать Славка Курочкин?

15

Если бы залы Эрмитажа вдруг сошли с ума…

О. Мандельштам. Разговор с Данте

Ника пила утренний чай — с цветами магнолии и апельсина.

Потом она оделась и вышла на улицу: ей нужно было заглянуть в «Розу мира» — магазин духовно-околодуховной литературы, который циник Мармеладов обзывал иногда «Рожей мира». Далеко идти не пришлось — сто метров по Садовой и под арку во двор.

Ее с порога окутал флер улётно-медитативных мелодий и курящихся индийских благовоний. Отметив новых мальчиков-консультантов, менявшихся тут почему-то очень часто, Лосовская миновала разделы религиозной, психовыживательной и астрологической литературы и устремилась в дальний зал магазина.

Здесь располагалось скромное вегетарианское кафе и поблескивала всевозможными амулетами, талисманами, четками и прочими магическими игрушками экзотическая витрина. В маленькой нише разноцветной шеренгой висели совершенно натуральные индийские платки по смешной после дефолта девяносто восьмого года цене.

Сюда Нику привела не только извечная женская любовь к красивым тканям, но и еще одна — вполне конкретная — причина. Сегодня вечером Лосовская собиралась в гости к двоюродному брату с женой. Поэтому она неспешно, с удовольствием, перебирала расписные платки, представляя себя на шумном базаре под палящим индийским солнцем. Вдруг кто-то очень невежливо постучал сзади по ее плечу и произнес голосом Семена Мармеладова:

— Чем затовариваемся, гражданочка?

Вздрогнувшая Ника мгновенно вернулась из жаркого Индостана в осенний Петербург. Сёмка был до чертиков доволен произведенным эффектом.

— Гад ползучий, — прошипела Ника. — Напугал меня до полусмерти. Швырнул прямо с небес на землю!

— Ах извини, Ева дорогая! Ты себе покрывалце выбираешь, чтобы на Землю голой не спускаться? — заёрничал Семен, пошло намекая на библейскую легенду о совращении Змием первой в мире женщины. — Между прочим, Никуша, я тебя уже целый час повсюду разыскиваю. Хорошо хоть сюда заглянуть догадался. Давай-ка посидим с тобой, побеседуем, — он обвел взглядом пустовавшие столики экзотического кафе.

Напрасно Ника пыталась убедить приятеля в том, что ей надо торопиться в библиотеку из-за очередного срочного реферата, заказанного очередным нерадивым студентом, а потом мчаться к двоюродному брату на другой конец города. Уверенным жестом Мармеладов потащил ее к деревянным столикам и, отодвинув стул, усадил за один из них.

— Я сейчас!..

Через минуту он вернулся с дымящимся чаем и парой внушительных плюшек.

— Райских яблочек в ассортименте нет, но взамен этого я поведаю тебе содержание второй серии музейного ужастика.

— Неужели опять кто-то среди шедевров отъехал к праотцам? — ахнула Ника.

Но, верный своим пакостным традициям, Семен начал рассказ лишь после того, как доел необъятную плюшку до последней крошки и основательно истомил свою нетерпеливую слушательницу.

— Мне, Никуша, опять странное дело подкинули. В общем, сегодня в одном музее был еще один фарс разыгран.

— Что, опять там же? — Ника затаила дыхание.

— Да нет, — поморщился Мармеладов. — На этот раз все произошло в музее зарубежного искусства. Черт его знает почему, но там прошлой ночью на плановую проверку музейных залов отправился один охранник, хотя по правилам он должен был делать это вместе с электриком и пожарным. Так вот, вошел он в зал номер двести пятьдесят четыре и остолбенел…

— А что это за зал такой? — бесцеремонно прервала его рассказ Ника.

— Не задавай глупых вопросов, женщина. Всему свое время, — успокоил ее Мармеладов. — Ну так вот… Войдя в зал номер двести пятьдесят четыре, он остолбенел…

Сёмкин рассказ заставил Нику забыть о спешке.

…Старинные музейные стулья, обтянутые багровым плюшем, были отодвинуты со своих привычных мест у окна в середину зала и составлены в аккуратный ряд — наподобие дивана. На этом импровизированном диване возлежала на боку почти обнаженная дама. Помимо тусклой лампочки над дверью в соседний зал, даму озарял зловеще-синеватый свет от фонарика, прицепленного к ближайшему подоконнику.

Согнутой левой рукой дама опиралась на маленькую подушечку на сиденье стула, правую же руку она вытянула призывным жестом вперед и вверх. Ее пухлые запястья обвивали браслеты, ювелирные украшения блестели и на убранных в замысловатую прическу волосах.

Мощный бюст дамы был погружен в цветастый бюстгальтер явно советского образца. Необъятные бедра терялись в теплых, с начесом, панталонах. Дама была немолодой. И — совершенно мертвой. Глаза ее, несмотря на громкий окрик охранника, не открылись. А потом ошарашенный охранник разглядел, что правая рука дамы подвешена тесемочкой к гвоздику, вбитому в спинку одного из антикварных стульев!..

Когда парень пришел в себя, он, не решаясь приблизиться к трупу, вызвал по рации своих коллег. Самый старший и опытный из прибежавших деловито дотронулся до ледяной женской ноги и подтвердил летальный диагноз. Он же вызвал милицию, включил верхний свет и, поглядев на даму, присвистнул:

— Ох ты! Да ведь это же наша уборщица Анастасия Степановна!

А потом перевел взгляд на живописное полотно напротив и только и смог, что вымолвить изумленное: «Ба-а-а…»

На знаменитой картине была изображена обнаженная полная женщина, лежащая в такой же позе, что и труп. Только украшения на ее руках и в прическе были более изысканными, глаза светились ожиданием любви, а на розовых щечках играла теплая улыбка. Да и расшитые домашние туфельки, скинутые у роскошного ложа, несколько отличались от стоптанной рабочей обувки, стоявшей возле ложа уборщицы Анастасии Степановны.

Остолбенение работников охраны внезапно прервал громкий всхрап. Рука Анастасии задергалась в тесемочной петле, желая вырваться на свободу…

Затем уборщица приоткрыла мутные глаза и непонимающе взглянула на толпу мужиков, беззастенчиво уставившихся на ее дебелые телеса. «Холодно», — еле слышно просипела Анастасия и стала неловко сползать со своего ложа. Самый сердобольный из охранников поспешил накинуть на ее голые плечи свою форменную куртку и повел восставшую из мертвых уборщицу в подсобное помещение.

Прибывшие вскоре милицейские оперативники не обнаружили в зале, где произошло ЧП, ничего примечательного. Снимать отпечатки пальцев со спинок музейных стульев, на которых только что почивала Анастасия Степановна, было делом совершенно бессмысленным. За день их касались сотни посетителей музея.

Правда, оставалась надежда обнаружить «пальчики» злоумышленника на фонарике, прикрепленном к подоконнику: к нему-то уж наверняка никто, кроме него, не прикасался. Но увы! Фонарь был чист. Манипуляции с ним производились, очевидно, в перчатках.

Но, по большому счету, никто из оперативно-следственной бригады особенно не расстроился: все-таки в музейном зале не произошло ни убийства, ни кражи какого-нибудь бесценного шедевра…

Уборщицу Анастасию Степановну одели и отвезли в больницу, так как чувствовала она себя не лучшим образом. На все вопросы о случившемся заплетавшимся языком она выдавала один и тот же партизанский ответ: «Не помню, не знаю…»

А когда Мармеладов связался с врачом, обследовавшим Анастасию Степановну, он узнал, что в ее организме обнаружено высокое содержание алкоголя и клофелина. К тому же, у потерпевшей начисто отшибло память на события последних суток. Сейчас она приходила в себя и к вечеру должна была возвратиться из больницы домой…

Закончив отчитываться перед притихшей подругой, Семен Мармеладов отошел к стойке кафе — взять еще по чашечке чая. Им обоим было искренне жаль пожилую уборщицу Анастасию, попавшую в такую идиотскую ситуацию.

— А ты сам-то с ней разговаривал после того, как сна пришла в себя? — спросила Ника.

— Нет еще, — отозвался Мармеладов. — Пусть окончательно очухается, завтра к ней наведаюсь. Кстати, я ведь тебе не дорассказал, чем закончились мои поиски истинного местопроживания Петра Петровича Карасикова. Мало того, что наша компьютерная база данных выдала адрес, где он не жил уже больше года. Когда я поехал по новому адресу, который мне выписала из «листка убытия» паспортистка тамошней жилконторы, то не обнаружил указанной квартиры вообще. Ясно, что эти данные — липовые, и квартирный маклер при расселении коммуналки просто выкинул Карасикова на улицу. Где он прозябал после этого — неизвестно. Возможно, просто бомжевал: патологоанатом тоже склоняется к этой мысли. Я вот что думаю, Никуша: похоже, в нашем городе объявился серийный музейный маньяк. Он весьма оригинален по части своих… инсталляций, но совсем неоригинален в использовании клофелина — наверное, насмотрелся или начитался популярных детективов. Каким образом он заманил Карасикова и Анастасию Степановну в свои дурацкие шоу — неясно. И самое непонятное во всем этом: каким путем он забирается по ночам в оснащенные сигнализацией музеи и как из них никем не замеченный выбирается? Может быть, это какой-нибудь могучий экстрасенс, а?

— Ну, насчет последнего ты, по-моему, загнул, — кисло улыбнулась Ника. — Может, это атмосфера эзотерического магазина на тебя подействовала одуряюще? Здесь ведь каждый посетитель мнит себя сверхчеловеком или колдуном…

16

Кто ходит в гости по утрам,

Тот поступает мудро…

А. Милн — Б. Заходер

Вечером того же дня Ника галопом неслась из библиотеки домой. Потому как опаздывала на день рождения к двоюродному брату.

Выросли они с ним в разных городах и начали общаться не так уж давно. После окончания средней школы Клим Лосовский приехал из далекой провинции в Питер. Здесь он закончил филфак университета и преподавал теперь немецкий на курсах иностранных языков с выпендрежным названием «Реноме».

Несколько месяцев назад Клим женился. Он очень хотел заманить к себе на свадьбу Нику пусть и не родную, но все же сестру. Но она отдыхала тогда с подругами в бирюзовой палатке серии «Тортилла» на берегу Черного моря.

За промелькнувшие после бракосочетания месяцы Ника так и не удосужилась, несмотря на регулярные приглашения, побывать в гостях у молодоженов. Но проигнорировать последний телефонный звонок не смогла: двоюродный братец сообщил о своем приближающемся двадцатипятилетии как об архиважном для всего здравомыслящего человечества юбилее, отказаться от празднования которого способен только совсем уж безмозглый кретин.

Заскочив домой на десять минут, Ника быстренько облачилась в подходящую для такого случая нарядную блузку, неизменные брюки (гостевой вариант) и легко, почти незаметно, подкрасилась. Трясясь в метро, она четко определила свое предгостевое настроение как «саркастически-тревожное». Ника живо представила классические приметы стереотипа под названием «неравный брак» — ведь именно этот вариант супружества ей предстояло увидеть через какие-нибудь сорок минут…

Юная жена Клима с трудом закончила школу-восьмилетку, потом не смогла осилить ПТУ (тьфу ты, сейчас же это лицеем называют!) и устроилась продавщицей в табачный киоск в том самом доме, где родилась и прожила все свои семнадцать лет. В Никиной голове непроизвольно проигрывался следующий сценарий.

Она звонит в дверь квартиры, в которой сейчас временно обретается Клим с супругой и ее родителями. На пороге появляется существо по имени Катя — со славной, но аляповато разодетой фигуркой и с милым, но чересчур ярко размалеванным личиком. Золотой кулончик на девичьей груди имеет форму пухлого сердечка.

Катя сочтет медитативную индийскую музыку на аудиокассете, которую Ника собирается подарить брату, занудной, а индийский платок, который Ника презентует ей самой, «невзрачным и каким-то старушечьим».

В квартире наверняка будет пахнуть колбасой и водкой. В широкой, как кастрюля, хрустальной вазе на телевизоре Ника увидит искусственные цветы, а дверь туалета будет обозначена пластиковым изображением малыша со спущенными трусами.

Катины родители не успеют до прихода гостей переодеться в «парадную» одежду. Глава семейства встретит их в обвисших на коленках трико, а его половина — в застиранном, старом халате. Они будут сердиться, если мало выпьешь за именинника… Да, они могут быть добры и сердечны, но к концу застолья Ника ужасно устанет от их разговоров об инфляции и безработице…

И вот всё агрессивнее становятся их недовольные постперестроечной жизнью голоса. Глава семейства не прочь побуянить «под занавес» и курит вонючий «Беломор» прямо за праздничным столом…

Ника вышла из метро и натянула капюшон куртки на лицо чуть ли не до подбородка, дабы мокрый снег не испортил ее деликатный макияж. С трудом вычислила нужный дом и подъезд. Нырнув в лифт, долго решала, какую кнопку нажать — цифры на всех были аккуратно замазаны белой масляной краской.

Посчитав для верности два раза, она нажала на тринадцатый этаж. Там, куда доставил ее лифт, требуемой квартиры не оказалось. Она поняла, что просчиталась, и поднялась выше.

Звонок. Дверь открывается. На пороге стоит изящно одетая девушка с милым, совсем чуть больше интеллигентской нормы подкрашенным личиком. И на ее груди нет никакой цепочки с кулончиком в виде пухлого сердечка! Кате нравится музыка на выбранной Никой аудиокассете и, надев свой элегантный плащ, она демонстрирует гостям, как подходит к нему только что подаренный индийский платок.

В квартире нет искусственных цветов в хрустальных вазах-лоханках. Катин папа пьет умеренно, в основном молчит, а свою «Золотую Яву» курит на лестничной площадке…

* * *

За столом слева от Ники сидел брат. Но не ее брат, а брат жены брата. Он напоминал средних размеров шкаф и назойливо пытался «закадрить» свою соседку — то есть Нику. Заметив, что она «манкирует» спиртными напитками и пьет только квас, он возмутился:

— Ты чего не пьешь? Больная, что ли?

— Ну, как сказать… — замялась Ника. Не делиться же соображениями о возможной собственной беременности? Она пока что не осилила очередь в поликлинике, а аптечные тесты разных производителей показывали разные результаты.

— Ты в какой фирме трудишься?

— Ни в какой.

— А что заканчивала — училище или институт?

— Да ничего я не закончила…

— Понятно, — вздохнул Катин брат. — Послушай, если ты водку не уважаешь, так на том конце стола вино стоит. Давай я тебе плесну…

— Спасибо, не надо. Я мартини люблю и темное пиво, а их здесь нет, — слукавила Ника.

— Ну, оригиналка! — рассмеялся ее навязчивый ухажер. — Так не бывает. Кто любит мартини, тот пиво не уважает. А кто пьет пиво, тем более темное, тот не любит мартини. Финтишь ты, что ли?

— Нет, правда… В последнее время я вообще ничего не пью…

— В монашки, что ли, подалась? Или в секту какую записалась?

Ника рассмеялась. За последние дни ее уже называли и Пенелопой, и Евой. Только монахини и сектантки в ассортименте не хватало…

От обязательно последующего — она это чувствовала! — приглашения на медленный танец Ника заранее решила откреститься вежливым: «Извините, у меня что-то голова кружится…»

А голова у нее кружилась и в самом деле. Почему-то квас всегда пьянил ее не меньше пива. Но, конечно же, не только поэтому она не желала сливаться в танцевальных объятьях с докучливым соседом.

Во-первых, он ей просто не нравился. Во-вторых и в-третьих, он был одет в деловой костюм, белую рубашку со строгим галстуком и от него пахло парфюмом. Таких мужчин Ника не воспринимала как Мужчин. Они не пробуждали в ее душе никакого вдохновения. Ей нравились молодые люди в свободных, мягких одеждах, от которых пахло не парфюмом, а солнцем, свежестью и мечтой. Такие, как ее Вовка…

— Пойдем, потанцуем, — сосед по-хозяйски потянул Нику за плечо.

— Извините, у меня что-то голова кружится, — пробормотала она.

И тут ухажер вознегодовал! Он даже пристукнул кулаком по столу, отчего вилка с кусочками оливье выпрыгнула из тарелки прямо на его дорогие черные брюки с идеально отглаженной «стрелочкой».

— Да что ты из себя строишь?! Перед кем выпендриваешься?! Водку она, видите ли, презирает, танцует и разговоры разговаривает, похоже, только с избранными. А кого ты этими избранными считаешь? Мужа, что ли, своего придурошного, который живет не пойми как и не пойми где? Мне брат твой, именинник, про него рассказывал… Ты сама-то по каким принципам существуешь? Можешь мне конкретно объяснить? Выложи свое кредо, если оно, конечно, у тебя имеется!

— Да пошел бы ты со своим кредо куда подальше, — себе под нос пробормотала Ника и ретировалась на кухню, чтобы окончательно не завестись и не наговорить чего не следовало.

* * *

На кухне царила уютная тишина. Веселенькие шторы на окнах удачно сочетались с разноцветным чайником со свистком, стоявшим на газовой плите.

На табуретке у батареи сидела маленькая черноволосая девушка. Когда она подносила сигарету к своему кукольно-крохотному рту, невозможно было не удивиться узким кистям ее рук с неправдоподобно длинными наманикюренными пальцами.

— Решили отдохнуть от громкой музыки и танцулек? — приветливо встретила она Нику.

— Да. А еще — от своего соседа… Ой, мои любимые сигареты! — воскликнула Лосовская, заметив на кухонном столике распечатанную пачку «Парламент лайтс». — Можно я возьму?

— Конечно, берите, — ответила черноволосая, протягивая Нике зажигалку.

Они познакомились. Миниатюрную брюнетку звали Кирой и работала она экскурсоводом в том самом музее зарубежного искусства, где произошел недавний инцидент с уборщицей Анастасией Степановной.

«Этого не может быть! Это уж слишком!» — изумилась такому совпадению Ника. Правда, на самом-то деле она была уверена, что в жизни возможно всё и невозможного просто не бывает… Ее потянувшаяся к зажигалке рука остановилась на полпути: она вспомнила о своем невыясненном состоянии и отложила сигарету в сторону, как можно более очаровательно улыбнувшись удивленной Кире.

Поболтав о том о сем, девушки решили, что час уже поздний и им надо торопиться на метро. Прощаясь с хозяевами, Кира охотно выпила «на посошок». Ника отказалась, сказав что ей «уже достаточно».

17

В шумном платье муаровом вы такая эстетная…

И. Северянин

Ника Лосовская и Кира Ампирова успели забежать в метро перед самым его закрытием. Изящной наманикюренной ручкой Кира достала из специального кармашка своей элегантной сумочки проездную карточку и миновала метрошные турникеты с достоинством королевы, направляющейся к лимузину. Ника с трудом отыскала где-то на дне рюкзачка последний жетон и чуть в коварном турникете не застряла.

Принятая «на посошок» рюмка сделала свое дело: сдержанная Кира вдруг стала безумно болтливой. Пока девушки добирались до станции «Гостиный Двор», где им предстояло разъехаться в разные стороны, Ника многое узнала о жизни очередного теоретика изобразительного искусства, встретившегося на ее пути.

Как и ожидала новоявленная сыщица, разговор коснулся ЧП, недавно произошедшего в музее, где трудилась ее новая знакомая.

— Представьте, уборщица — совершенно «ню»[4] и декорированная украшениями из «Золотой кладовой»! — щебетала Кира.

На всякий случай, Ника решила не афишировать свою осведомленность о музейном инциденте. Ей стало ясно, что никакой новой и ценной информации от Киры она не получит.

Тогда ее новая знакомая перешла к рассказам о своей личной жизни. Она сообщила, что необычная внешность досталась ей от прадедушки. Он был настоящим турецким подданным, но в свое время перебрался в Россию, а точнее — в российскую Удмуртию.

Там, в Удмуртии, Кира и выросла. А в семнадцать лет приехала в Ленинград, где через год выскочила замуж за подававшего надежды рок-музыканта. Он очень любил ее, правда, через год супружеской жизни сильно запил. Разводиться Кира не спешила, потому как поступила в институт, а собственного жилья в городе не имела. Приходилось терпеть.

Правда, в последнее время всё это стало неважным: Кира встретила свою настоящую любовь…

Зовут его Влад. Он умен, образован, слушает только классическую музыку и пьет лишь по большим праздникам. Он романтичный, эстетичный, прекрасно разбирается в живописи и увлекается индийской йогой. Но, несмотря на все эти замечательные достоинства, жизнь его складывалась непросто.

Папочка Влада, узнав, что его сын-студент занимается таким «непотребством», как йога, повесил на холодильнике в кухне замок, дабы «свихнувшийся» отпрыск не залезал туда без спросу, и тем самым выжил его из родного дома. Пришлось Владу переселиться к бабушке, которая вскоре умерла, оставив ему неблагоустроенную квартирку в центре Питера.

— …Когда мы летом едем с ним за город в разных вагонах электрички…

— А почему в разных? — удивилась Ника.

— Я очень боюсь случайно встретить свою свекровь, — призналась Кира. — А вдруг она расскажет моему законному супругу и он выгонит меня из дому? Где я жить-то буду?

— Так значит, нужно развестись с ним и снова выйти замуж, за Влада, — предложила Ника. — С милым рай и в шалаше, не то что в квартире в центре Питера, пусть и неблагоустроенной…

— Если бы всё было так просто! — Кира прикусила губу. — Стоило мне на месяц уехать к маме, как Влад умудрился жениться…

— Неужели? — стандартно удивилась Лосовская.

— Да! И его жена толстая и конопатая!

На это Ника уже вообще не нашлась, что ответить. Только вспомнила веснушки, возникающие весной на носу ее мужа Вовки и исчезающие зимой. Они ей так нравились!..

18

Надо стараться понять всё,

Что берешь в руки.

Рембрандт

Следователь Мармеладов сидел за неудобным рабочим столом на неудобном казенном кресле и рассматривал браслеты и бусы, украшавшие совсем недавно потерпевшую музейную уборщицу Анастасию Степановну.

Во время вчерашней беседы со следователем уборщица заявила, что эти вещи ей не принадлежат. «Но чем черт не шутит, — размышлял Семен. — Может, придя в себя, она их еще и признает…»

Накануне Мармеладов, вопреки всем служебным инструкциям, принес это добро к себе домой, чтобы послушать компетентное мнение жены о данных — чисто бабских — штучках. Комментарий Стеллы был, как всегда, безапелляционным: «Зачем ты в квартиру всякое барахло тащишь? А вдруг оно заразное или, не дай бог, радиоактивное?!»

Резюме супруги подтвердило предположения Мармеладова: на Анастасии Степановне в момент ее обнаружения в музейном зале номер двести пятьдесят четыре была дешевая бижутерия. Такая продается в любом галантерейном магазине.

— А как тебе вот эти янтарные бусы? — наивно поинтересовался Семен.

Стелла смерила мужа снисходительным взглядом:

— Это, милый мой, пластмасса. Неужели ты не способен отличить пластмассу от настоящего янтаря?

— Ну не способен, извини, — смущенно пробормотал Мармеладов, убирая «цацки» в портфель.

Перед походом домой к уже отпущенной из больницы уборщице он решил устроить перекур и отправился на лестничную площадку, потому как в собственном кабинете не курил.

На площадке юный оперативник Шурик фасонисто пускал изо рта почти идеальной формы колечки дыма. В одной руке Шурик держал сигарету, другой же рукой методично подбрасывал вверх и вбок — по дуге — маленькую монетку, стараясь, чтобы она проскочила сквозь колечко дыма, как цирковой тигр прыгает сквозь огнедышащий обруч дрессировщика.

— Ну что, получается? — приветствовал Шурика Мармеладов.

— Пока нет. Работаю над увеличением радиуса колец… Не сомневайтесь, Семен Семеныч, всё будет о’кей!

«Что за денежка? — прищурился Семен. — Больше по размеру, чем пять копеек, но меньше рубля… Как пятидесятикопеечная, но почему-то не желтого металла, а белого».

— Шура, а что за монетка-то у тебя? — полюбопытствовал он.

— Монетка ненашенская. Я ее в музее нашел, когда мы по вызову тамошней охраны выезжали.

— Здрасьте, Настя! — моментально взъярился Мармеладов. — А почему я ничего о ней не знаю? Почему эту дурацкую деньгу к вещдокам не приобщили?!

— Так она же никакого отношения к ним не имеет! Я ее на полу под стульями, где эта баба раздетая дрыхла, подобрал. Наверное, какой-то турист-иностранец обронил. А музейные уборщицы зал к тому времени убирать еще не начали, поэтому монетку и не заметил никто. Я ее теще подарю на Новый год. Она как двадцать лет назад по профсоюзной путевке в Болгарию съездила, так прямо заболела собирательством иностранных дензнаков. Всех знакомых просит привозить. Она вообще у меня забавная, — продолжал откровенничать Шурик. — Прочитала недавно книгу, где разъясняется, что надо делать, чтобы желания исполнялись. Ну и стала все строго по-написанному выполнять. Каждый вечер в постели перед сном представляла, как находит на улице тысячу долларов одной бумажкой — не для коллекции, само собой, а чтобы жить покучерявей…

— Да нет такой бумажки, в тысячу долларов-то! — усмехнулся Семен.

— Да вы дальше слушайте, Семен Семеныч! — воскликнул юный оперативник. — Ведь нашла она деньги! Провожала сестру с Витебского вокзала. Зашла там в буфет. Глядь, а на полу купюра зеленоватая лежит. И на ней — единица с тремя нулями нарисована. Теща моя ее быстренько подобрала, в карман сунула и бежать! А домой приехала, деньгу достала и чуть не заплакала: тысяча-то тысяча, да только не баксов, а белорусских рубликов девяносто второго года выпуска. А на них теперь и бутылку молока не купишь… Но хоть коллекция пополнилась!

Дослушав рассказ Шурика, Мармеладов рассвирепел еще больше:

— Ты чего меня от дела уводишь, путаник? Чего мозги мне своей тещей грунтуешь?! Давай сюда монету, разгильдяй! Если она к делу отношения не имеет, я ее твоей теще самолично на Рождество презентую. А упражняться ты и нашей родной копейкой можешь, пижон! — Решительным жестом он экспроприировал у растерянного Шурика монету и пошел обратно в кабинет.

Там Мармеладов, подойдя к окну, принялся внимательно ее изучать.

На одной стороне монеты было написано: «10 GROSCHEN, 1996». На другой — «REPUBLIK ÖSTERREICH». Так, кое-что понятно. Перед ним десять грошей республики Остеррайх — то бишь страны Австрии. Над рельефным словом «REPUBLIK» красовался австрийский герб в виде освободившегося от тяжких эксплуататорских оков орла. С его лап свисали оборванные звенья этих самых оков. Изо рта коронованной птицы торчал язык, похожий на змеиное жало, а ее цепкие коготки сжимали до боли знакомые каждому, родившемуся в СССР, пролетарские атрибуты — серп и молот.

«Что нам это дает? — подумал Мармеладов. — Ничего. Возможно, на этой денежке, как и на брошке с фольклорным рисунком, были отпечатки преступника, но теперь-то они наверняка смазаны «пальчиками» другого паразита — оперативника Шурика. Господи, каких только недоумков в милиции не встретишь — как, впрочем, и в любом другом месте!.. Надо будет вечером Нике позвонить, рассказать об этой находке. А сейчас пора к Анастасии Степановне отправляться…»

19

Муж тебе выпал недобрый на долю:

С бешеным нравом, с тяжелой рукой…

Н.А. Некрасов

Маршрут Семена Мармеладова вновь пролегал мимо красной чашки с пенящимся кофе на рекламном щите у метро «Площадь Восстания». Пройдя вереницу магазинов, следователь нырнул под арку, миновал пару страшноватых проходных дворов и отыскал дверь подъезда, на которой висела перевернутая вверх ногами табличка с номером нужной квартиры.

Пересчитав двадцать пять щербатых ступенек и встретив пятерых облезлых котов, окруживших на площадке алюминиевую миску с гуманитарной помощью, он добрался до места. Привычной пуговки звонка рядом с дверью не оказалось. Из углубления в стене торчала проволока, изогнутая на конце колечком. Кривые буквы, начертанные белой краской на стене повыше, доброжелательно призывали: «Дергайте железячку на себя! Это механический звонок!»

Семен послушно выполнил рекомендации и услышал за дверью странный звук — словно бы металла о металл. Похоже, так о его приходе возвестили две бьющиеся друг о друга пустые консервные банки.

Потом перед ним предстала полная пожилая женщина во фланелевой ночной рубахе до пят и валенках на босу ногу. Волосы женщины были убраны в косичку, перевязанную ленточкой.

После дикой музейной истории Анастасия Степановна явно была не в лучшей форме, по крайней мере Мармеладова она не вспомнила. Однако, даже не взглянув на ментовские «корочки», сразу повела его в комнатку.

«Ну, святая простота! Каждому встречному-поперечному доверяет. А ведь в глубине души боязливая: вон и топорик наточенный прямо у двери держит — на случай самообороны наверное», — хмыкнул Семен.

— Анастасия Степановна, — наставительно начал уже уставший от подобных инструктажей следователь, — вы бы хоть спрашивали «кто там?», когда слышите звонок, если уж не имеете средств дверной глазок купить!

— Конечно, конечно, товарищ следователь, правильно говорите! — охотно согласилась уборщица. — Вон и по радио каждый день объявляют об этом. А сколько по телевизору кажут случаев, когда люди-дураки без спросу всяким разным мазурикам дверь отворяют, а их по голове — бац! — и готово смертоубийство. Ведь эти гады, грабители чертовы, даже коммунальные квартиры целиком вырезают. Всё скопом оттуда уносят: не только золото, но и подушки с утюгами прихватывают!

— Вот видите! — сказал Мармеладов. — А сами-то что?

— По вы же мне по телефону позвонили, так что я вас поджидала, — резонно возразила пострадавшая.

Семен уселся за стол под зажженной средь бела дня покалеченной люстрой — свет из глухого двора-колодца в комнату почти не проникал, — и с тоской оглядел пронафталиненный интерьер, не менявшийся, наверное, лет тридцать.

На незастеленной кровати из-под отогнутого одеяла торчал край простыни с деревенским подзором. Посреди одеяла вальяжно посапывал короткошерстный кот, напоминавший упитанную свинку. Старенькие обои оживлял плюшевый коврик с бодающимися оленями и два фотопортрета — самой Анастасии Степановны в молодости и Горбачева в период его недавнего президентства. И без того маленькое оконце было вплотную заставлено глиняными горшками с буйно разросшимся алоэ. Справа от окна темнела в углу икона с накинутым по верху расшитым полотенцем.

Хозяйка предложила Семену «чайку с пирожками», но обеденный стол с неопрятной клеенкой и шеренгой граненых стаканов с остатками чайной заварки не пробудил у него аппетита. Скользнув взглядом по упаковке клофелина и видавшему виды прибору для измерения давления, лежавшему тут же на ободранной пожелтевшей газетке, Мармеладов спросил:

— Вы клофелин от гипертонии принимаете?

— Да, уж двадцать лет этой напастью мучаюсь. Муж у меня совсем сумасхожий был. Он, фашист, так куролесил и надо мной изгалялся, что от нервов-то я и занедужила…

В последующий час Семен узнал массу подробностей неказистой биографии Анастасии Степановны. Она родилась в псковской деревушке, закончила четыре класса тамошней школы. Позже перебралась в Ленинград к старшей сестре, отучилась в ремесленном училище и тридцать лет пропахала маляром-штукатуром — «подновляла», как она выразилась, питерские дома внутри и снаружи.

— При социализме-то работали быстро, качественно — не то что нынешние халтурщики и неумехи, — посетовала Анастасия.

Не согласный с такой точкой зрения, Семен еще больше усомнился в выводах уборщицы, когда рассмотрел ее потемневшие обои и потолок мертвенно-синюшного цвета.

— Мы-то в давешние времена знали, сколько синьки в известку для побелки потолков положить надобно, чтобы они и вправду красивыми были… — вещала воодушевленная молчаливым вниманием гостя хозяйка. — В блокаду в дом моей сестры попала бомба. Я сразу сознание потеряла — контузило меня, значит. Но ничего! В больнице оклемалась — врачи тогда хорошие были, не то что теперешние платные жулики. А после войны замуж вышла по глупому, — Анастасия покачала головой. — Пока в девках сидела, так со всячинкой жила — то весело, то не очень. А уж с мужем всё житье сикось-накось понеслось. Он у меня совсем никчемушный был и дрянной, особенно как водки налакается. Весь хрусталь и шубейку мою единственную загнал за гроши. Потом и вовсе совестину растерял: получку на работе получит и в тот же день всё с дружками спустит. А как домой воротится, так меня еще и отдубасит. Изморилась я с ним до невозможности. Терпела, терпела, так что сердце совсем худым сделалось. Ну и порешила: хватит с этим идолом окаянным вожжаться. В общем, развелись мы и квартиру разменяли. Мне с сыном эти хоромы отсудили, а мужа в коммуналку выселили. Так я теперича сильно жалею, что сама в коммуналку не поехала…

— Почему жалеете? — удивился Мармеладов.

— Ну, так сын-то вырос. Нынче на другом конце города с женой обитает. А я боюсь одна, особенно по ночам. И скучно мне очень, поболтать не с кем. Балакаю иногда с котом, но он, толстобрюхий, беседы не любит поддерживать. Даже «неотложку» некому будет вызвать, если давление чертово вдруг подскочит и до инсульта меня доведет. А сын редко навещает, тоже попивать стал. Да и внук мой…

— Анастасия Степановна, — поняв, что рассказ будет бесконечным, Семен решил перейти к делу, — постарайтесь вспомнить, что случилось с вами позавчера вечером. Почему вы провели ночь не у себя дома, в обнимку с котом, а на рабочем месте в музее?

— Так я ж и начала вам объяснять про внука своего! Он с какими-то тунеядцами заколобродил. Техникум бросил, болтается неизвестно где и у родителей деньги вымогает. Дайте, говорит, и всё тут! А то, мол, я назло вам наркоманом заделаюсь…

— При чем тут внук? — удивился Мармеладов. — Он как-то связан с… со всей этой историей?

— Да конечно связан! — воскликнула Анастасия. — В музее-то нашем позавчера выходной был, а мы — уборщицкий персонал, значит — генеральную уборку наводили. Драили всё подряд. Я дольше всех задержалась: жвачку буржуйскую отшкрябывала с подоконника в зале Ивана Дейка… Это художник такой, тоже буржуйский, но древний, — просветила она Мармеладова. — А звали его по-нашему — Иван. Я вообще всё заграничное терпеть не могу: и жвачки, и сникерсы, и ножки Буша. Но особенно американцев не перевариваю!

— Чем же они перед вами провинились? — удивился Семен.

— Так ведь они целый мир под себя подмять норовят и над русскими олухами только насмешничают. Всех нас изничтожить хочут! — Голос уборщицы неожиданно стал густым и низким, и Мармеладов поспешил успокоить ее — от греха подальше:

— Да что вы, Анастасия Степановна! Простому американскому трудяге до России никакого дела нет. Давайте вернемся к Ван Дейку.

— Сильно я тогда рассерчала, — вздохнув, продолжила собеседница Семена. — Жвачка никак не желала от подоконника отлипать, а я всё о внуке беспутном думу думала… Пошла в подсобку, где мы переодеваемся. Хотела хлебнуть отвар травы лечебной для успокоения сердца. Я его в термосе иногда на работу приношу. А тут почувствовала, что давление мое вверх полезло. Поэтому я быстренько травяного чайку с клофелининой вприкуску тяпнула, а потом в карман пальтеца полезла — за носовым платком. Карман-то у меня большой, глубокий. Руку туда сунула, а там что-то гладкое и твердое. Вынула, глядь, а это шкалик с рябиновой настойкой! Откуда взялся — неизвестно. Посмотрела я на него посмотрела и думаю: я ведь сто лет уже рябиновкой не баловалась, дай, пригублю — может, мысли невеселые отойдут и работу проворнее закончу. Ну, приложилась я чуток, посидела малёхо, а что дальше делала — ничего не помню, хоть убейте… Помню только, что вкус у этой настойки странным каким-то был…

Мармеладов достал из дипломата бижутерию, украшавшую Анастасию Степановну во время музейного «перформанса».

— Посмотрите на эти вещи. Они ваши?

Она подозрительно оглядела украшения и покачала головой.

— Нет, милый, я этих финтифлюшек сроду не видала. Есть у меня трое бусов — так я их, как «Отче Наш», назубок помню. Двое мужем были подарены, третьи я себе сама с первой получки купила. Раньше на все праздники надевала. А теперь вообще ничем таким не увлекаюсь: ни к чему в моем возрасте расфуфыркой ходить, народ смешить…

«Да уж!» — подумал Мармеладов.

— А что, товарищ следователь, — вдруг забеспокоилась хозяйка, — я, когда в беспамятстве была, витрину что ли какую с царским добром порушила? Мне сказали, что я голяком на стульях перед картиной залегла, а перед этим черт-те что на себя понавесила. И как меня бес на такое непотребство попутал?! Ведь как проститутка панельная себя перед людьми на позор выставила! Срам-то какой! Уволят меня теперь, буду с хлеба на воду мыкаться. И кота Тихона придется в подвал командировать, пусть мышами там пробавляется… А ведь я, поверьте, всю жизнь такая стеснительная была. Даже перед мужем завсегда раздетая конфузилась и его пристыживала, что он меня неправильно целует…

— Это как — неправильно? — заинтересовался Мармеладов.

— А вот гляньте, товарищ следователь, на мои синие губы, — сказала Анастасия. — Он меня, паразит, неприлично — взасос чмокал. От этого губы и посинели. Я ему объясняла, как надо по-людски, по-христиански — быстро и нежно — губками к губам прикасаться. У нас в деревне все раньше только так целовались, о другом и не слыхивали. Стыд у людей на нужном месте был…

Иллюстрируя «правильный» поцелуй, Анастасия вытянула губы вперед и звонко причмокнула ими воздух.

— Я думаю, — пробормотал слегка ошарашенный Семен, — что губы у вас бледные не от поцелуев неправильных, а от хронической сердечной недостаточности. Вы же сами мне про болезнь свою рассказывали!

— Болезнь болезнью, — сказала уборщица, — а поцелуи тоже свое дело сделали. — И неожиданно добавила: — Ну что, чайку-то не надумал попить, товарищ следователь?

— Ладно, уговорили, Анастасия Степановна, — смилостивился Мармеладов. — Только вот это уберите подальше, а то как бы я рукой нечаянно не задел…

«Вот это» было омерзительной склизкой массой под названием «чайный гриб». Гриб плавал в трехлитровой стеклянной банке, стоявшей на столе, и Мармеладов понял, что в его присутствии не сможет сделать ни глотка.

Анастасия ушла хлопотать на кухню, включив перед тем и радиоприемник, и свой черно-белый телевизор, «чтобы товарищ следователь не заскучал». Вскоре Семен уже запивал жидким чаем черствые пирожки с капустой, стараясь осмыслить ситуацию. Он почти сумел отключиться от громких телерадиоголосов и от неумолчной болтовни самой Анастасии Степановны, лишь иногда в его раздумья вклинивались разнообразные обрывки фраз:

— …Я помню тебя, круглоликая, и взор твой раскосый чуть-чуть. Я помню поток света лунного, упавший на голую грудь…

— …А правда, что первый вариант знаменитого «Черного квадрата» Малевича не был запланирован им как самостоятельная работа, и этим квадратом художник просто замазал какую-то неудачную композицию?

— …Это надо же — заснуть прямо посередь картин!

Как понял Мармеладов, уборщица не обвиняла в случившемся ничего и никого, кроме себя самой и непонятно откуда взявшейся рябиновой настойки. Ей даже не приходил на ум простой вопрос: как это она сподобилась на такие неадекватные для своего возраста и «морального облика» поступки? Зачем обнажилась и для чего обмотала себя бижутерией, которая, кстати, тоже неизвестно откуда взялась?

Семен с трудом дожевал пирожок, и Анастасия тут же пододвинула к нему всю тарелку.

— Не стесняйся, товарищ следователь! Я их неделю назад испекла и всё никак доесть не могла. Хорошо, что не выбросила, вот и пригодились…

Мармеладов чуть не подавился и вспомнил свою любимую поговорку: «Семь раз отмерь, один отъешь». Глотнув чаю, он решительно отодвинул тарелку с пирожками и, порывшись в дипломате, извлек отобранную у оперативника Шурика монетку.

— Анастасия Степановна, меня время поджимает. Давайте я вам по-быстрому задам еще пару вопросов, а вы постарайтесь коротко на них ответить. Посмотрите, пожалуйста, сюда, — он протянул хозяйке раскрытую ладонь с иноземной деньгой. — Эта монета лежала под теми стульями в музее, на которых вы лежали. Вы ее раньше видели?

Анастасия повертела монету в руках и так и сяк, после чего важно заявила:

— Никогда не видывала.

— Ну что ж? — вздохнул Мармеладов, убирая монету и поднимаясь со стула. — Спасибо вам за чай.

Видя, что гость собрался уходить, уборщица заволновалась:

— Так что ж теперь-то, товарищ следователь? Меня только с работы уволят или еще и судить будут?

— Никто вас не уволит, Анастасия Степановна, — посмотрев в ее испуганные глаза, Семен снова вздохнул. — Живите себе спокойно.

Он уже взялся за ручку двери, как Анастасия вдруг ойкнула и бросилась к шкафу, при этом ее косичка с бантиком на конце взметнулась по воздуху.

Порывшись на полке, она протянула Мармеладову измятый клочок бумаги. Разгладив его, следователь уставился на замысловатый черно-белый узор, представлявший собой множество поочередно вписанных друг в друга квадратов и кругов, постепенно уменьшающихся в размерах.

— Эта бумажка у меня в больнице из лифчика выпала. Может вам зачем сгодится…

— Может и сгодится, — пробормотал Мармеладов, убирая «бумажку» в дипломат.

Прощаясь с Анастасией, Семен пытался вспомнить, где же он видел совсем недавно такую же графическую картинку…

20

Скажи, зачем узор

Такой был даден…

И. Бродский

На обратном пути Мармеладов размышлял, не надо ли было сказать уборщице Анастасии, что в случившемся с ней «позоре» он подозревает чужой коварный умысел. Умысел, лишь чудом не закончившийся самым печальным образом: ведь, по словам Анастасии, она приняла таблетку клофелина как раз перед тем, как приложилась к «рябиновке». А в шкалике, согласно экспертизе, уже и так содержалась изрядная доза клофелина, растворенная в каком-то винище.

Следователь перебирал в памяти вещдоки. К старым — бижутерии и австрийской монетке — теперь прибавился еще один — бумажка с узором, выпавшая из бюстгальтера уборщицы. И ничего из этих предметов Анастасия не видела раньше — до того, как очнулась в больнице. К тому же она сообщила, что позавчера в музее был выходной день и происходила генеральная уборка. А значит, гипотеза оперативника Шурика о том, что монетку потерял интурист, лопнула, как мыльный пузырь. После уборки и до момента обнаружения охранником полуживой Анастасии никакие туристы сорить в музее деньгами просто не могли.

Следовательно, эту монетку обронил случайно или зачем-то оставил специально автор преступного перформанса. Причем уже второго.

* * *

Вернувшись на работу и немного отогревшись в своем кабинете, Мармеладов вспомнил, где уже видел узор, состоявший из кругов и квадратов. Порывшись в нижнем ящике письменного стола, он достал из него листок из блокнота с телефонными номерами, записанными Марией Асламазян, и положил рядом с Анастасьиной «бумажкой».

Так и есть! Рисунки похожие, но не совсем: графическая композиция в левом верхнем углу блокнотного листка начиналась (или заканчивалась?) с большого круга, а на Анастасьиной бумаженции — с большого квадрата.

Мармеладов долго разглядывал оба узора и понял, что они вызывают у него совсем разные ощущения.

Рисунок слева явно вызывал положительные эмоции, успокаивал и как бы… завораживал. Рисунок справа чем-то беспокоил и даже давил на тонкоорганизованную мармеладовскую психику. «Надо же!» — подумал Семен, нередко подтрунивавший над «продвинутыми» живописными пристрастиями Ники Лосовской. Теперь он определенно чувствовал силу абстрактных графических штучек на себе!

С трудом оторвавшись от собственноручно организованной художественной экспозиции, Мармеладов пододвинул к себе телефонный аппарат и набрал номер Марии Асламазян. Та оказалась дома.

Представившись, Семен спросил напрямик:

— Опять «мартини» лечимся? На этот раз розовым или белым?

— Никаким! — обиженно сказала Мария. — Я, представьте себе, в положении. Еще только второй месяц, но муж все равно запретил мне ходить на работу. Услышал в какой-то телепередаче, что беременность в наше время — это отнюдь не расцвет женщины, как считали раньше.

— А что же это тогда такое? — озадачился малосведущий в вопросе Семен.

— Что-то вроде болезни, — грустно ответствовала Асламазян.

Семен тактично выдержал сочувственную паузу и перешел к делу:

— Мария, во время нашей беседы вы дали мне блокнотный лист с телефонами вашего квартирного маклера. Скажите, пожалуйста, откуда у вас этот блокнот?

— Я его в Австрии купила, — удивленно ответила дама. — Мы с мужем прошлой зимой ездили в Альпы, на горнолыжный курорт. Две недели катались на лыжах, а потом на несколько дней заглянули в Вену. Там я и купила этот блокнот, вместе с набором открыток. А что?

— Я потом объясню, — пообещал Мармеладов. — А вы бы не могли достать его и посмотреть: может быть, на нем написано, где он выпущен?

— Сейчас посмотрю… Да, вроде есть что-то.

Семен старательно, по буквам, записал то, что ему продиктовала Мария, и распрощался, так и не удовлетворив ее вполне естественного любопытства. Потом следователь поднялся из-за стола, чтобы размять затекшие от долгого сидения ноги, и подошел к запыленному окну кабинета.

Внизу проехал микроавтобус пивзавода «Вена» с соответствующей надписью на блестящем синем боку. «Вот именно», — подумал Мармеладов.

В деле о музейном маньяке вот уже три ниточки тянулись к столице Австрии.

Во-первых, два листка с узорами. Блокнот, из которого вырван один из них, точно выпущен в Вене. Логично предположить, что и второй оттуда же — ведь бумага того же качества, да и размер такой же.

Во-вторых, австрийская монетка, найденная в музее рядом с телом уборщицы.

А в третьих, Семен вспомнил предположение Ники Лосовской, что брошка, приколотая к тельняшке покойного Петра Петровича Карасикова тоже может быть связана с заграницей.

21

Сюрреализм — это козни дьявола против искусства и человечества…

Из трудов советских искусствоведов

А сама Ника в это время писала мужу Вовке — о том, что ее надежды на пополнение семейства, увы, не оправдались… Закончив послание многочисленными «целую» и пририсовав внизу смешную рожицу с капающими из глаз огромными слезинками — так она изобразила свою тоску по Вовке, — Лосовская собралась на почту, чтобы отправить письмо и заодно прогуляться.

Ноги вывели ее к Инженерному замку и тому кусочку реки Фонтанки, где она всегда останавливалась, непременно перегибаясь через парапет — чтобы полюбоваться памятником Чижику-Пыжику. Тому самому, из знаменитой песенки:

Чижик-Пыжик, где ты был?

На Фонтанке водку пил!

Этот крохотный памятник умилял всех, в том числе и любителей цветных металлов, которые время от времени умыкали его в неизвестном направлении. Но всегда находился меценат, готовый раскошелиться на новую копию.

Сейчас очередному Чижику было, наверное, не сладко — ветер, холод… А птичьему затылочку вообще круглогодично доставалось по полной программе: туристы и просто прохожие придумали бросать Чижику монетки. Большой удачей считалось, когда монетка не падала в воду, а ложилась точнехонько на миниатюрную квадратную площадку, служившую пташке постаментом.

Ника вспомнила, как прошлым летом они гуляли здесь с Вовкой. На набережной толклись мальчишки с длинной веревкой. На одном конце веревки был привязан круглый магнит. С его помощью ушлая ребятня доставала денежки не только с постамента, но даже и со дна Фонтанки!

От реки веяло холодом. Ника помахала Чижику рукой и продолжила променад.

Летний сад без лебедей, с упрятанными в стоячие дощатые гробики статуями… Марсово поле с неутомимым Вечным огнем… Прибавив шагу, Лосовская вышла по Садовой к Невскому и направилась к магазину «Маска», в который она любила заходить, чтобы погреться и просто поглазеть. Справа от входа располагался отдел, оправдывающий имя магазина. Здесь продавали балетные туфли, театральный грим, всяческие блёстки, перышки и прочую мишуру для украшения театральных костюмов.

Второй отдел был букинистическим. Помимо художественной литературы и словарей здесь лежали и стояли многочисленные книги «по искусству».

Подходя к прилавку, Ника случайно задела локтем маленькую брюнетку, изучавшую со своим спутником толстый альбом под названием «Сюрреализм». Брюнетка возмущенно обернулась, но тут же радостно воскликнула:

— Ника! Вот так встреча!

То была искусствоведка Кира Ампирова, с которой Ника познакомилась на дне рождения у двоюродного брата.

— Как я рада тебя видеть! — щебетала Кира. — Вот, кстати, познакомься, — она взяла под руку своего спутника. — Это тот самый Влад, о котором я тебе рассказывала. Он теперь увлекается сюрреализмом.

«А еще он увлекается двумя женщинами сразу», — растерянно подумала Лосовская. Лицо она могла бы и не узнать, но ярко-рыжие кудри, украшавшие голову Влада, узнала совершенно точно: ведь столько времени она любовалась ими, сидя на сосне под дождем и ветром!

Итак, другом Киры Ампировой оказался законный муж Любы Левкасовой! Что ж, значит, не напрасными были Любины подозрения и крики в тот бурный вечерок…

Для жены этот рыжий тип был Славкой, а для любовницы — Владом. Правда, этому есть простое объяснение: Курочкина зовут Владиславом, так что его можно называть и так, и этак. «Вот он — один из возможных участников музейно-криминальных дел! — подумала сыщица-любительница. — Если, конечно, именно он купил в Москве ту злополучную брошку…»

Со студенческих времен, когда Курочкин забегал в Академию к Любе, он мало изменился. Однако сам он Нику не узнал. Возможно, как утверждала Левкасова, он тогда ее просто не запомнил. «Ну и слава Богу!» — решила девушка.

Тем временем Влад, он же Славка, расплатился за альбом и потянул Киру к выходу. Лосовская среагировала оперативно:

— Кира, Влад, а не могли бы вы одолжить мне ваш альбомчик? Буквально на два дня! У меня как раз заказ на курсовую работу по сюрреализму, а хороших книг по этой теме днем с огнем не сыщешь! Да и очереди в библиотеках ужасные, просто километровые — студенческая сессия на носу…

Лицо Курочкина напряглось от такой наглости, но Кира решительно выхватила альбом из его рук и протянула Нике.

— На, пользуйся! Уж на такой-то срок можно, правда, Влад? Ты пока что-нибудь другое почитаешь.

Курочкину не оставалось ничего, как мрачно кивнуть.

* * *

Не снимая, как и прочие читатели, верхней одежды, Ника сидела в библиотечном зале и хитренько ухмылялась, чрезвычайно собой довольная:

«Какая я все-таки сообразительная! Этот альбомчик пригодится мне не только для курсовой. Я его Мармеладову на дактилоскопическую экспертизу отдам: на такой замечательно-лакированной суперобложке должны остаться очень качественные «пальчики». Интересно, совпадут ли они с теми, что были на брошке, пристегнутой к тельняшке Петра Петровича Карасикова?»

Потом она углубилась в критические исследования по сюрреализму. В советские времена, когда и был выпущен купленный Курочкиным альбом, это направление искусства принято было ругать, так как в почете был просто реализм, а не какой-то там непонятный сюр. Бегло просматриваемые Никой книжные проклятия в адрес сюрреализма нарастали по экспоненте:

— …зараженное нигилизмом и человеконенавистничеством течение…

— …занимается эстетизацией безобразного, вносит в человеческую душу сумятицу, калечит ее…

— …стремится увлечь зрителя в бездну темного безумия, глумления и издевательства надо всем живым…

«А ведь эти веселенькие характеристики описывают того маньяка, который измывался над Карасиковым, попортил картину Айвазовского, а потом «обесчестил» музейную уборщицу Анастасию. Очень даже вероятно, что этот тип обожает сюрреализм», — задумалась Ника, разглядывая изображение Моны Лизы с усами и Венеру Милосскую с ящичками, выдвигающимися прямо из ее торса.

Лосовская не была согласна с охаиванием «сюрного» искусства — временами оно ей очень даже нравилось. Недоучившаяся искусствоведка считала, что оно замечательно отражает психику человека в минуты суровых жизненных встрясок. А сам человек в представлении творцов сюра — это безнадежно одинокое, испуганное и порочное существо, которое потворствует своим порокам и заморочкам. Вот и музейный маньяк им тоже потворствует…

Взгляд девушки выхватил из текста несколько занимательных строчек. Свои вечера-собрания сюрживописцы называли «снами наяву». Они увлекались известной детской игрой, когда каждый участник пишет на листке бумаги какое-нибудь слово, потом сворачивает листок, чтобы скрыть написанное, и передает соседу, а тот приписывает ниже что-то своё. Таким образом, пройдя по кругу, листок обретает целую фразу. Эту игру сюрреалисты назвали «Изысканный труп», потому что однажды сложилась следующая, очень понравившаяся им фраза: «Изысканный труп хлебнет молодого вина».

Нике внезапно стало жарко. Нет, коммунальные службы Питера не взялись вдруг за дело. И у девушки не поднялась температура от подхваченной в библиотеке простуды. Просто она сложила вместе два потрясающих факта.

Ведь Любина мама ругала Славкин журнал, который назывался именно так — «Изысканный Труп»! А еще во фразе, забавлявшей когда-то художников, Ника отметила словосочетание «молодое вино». Она знала от Мармеладова, что в обоих музейных происшествиях фигурировало молодое домашнее вино — оно было обнаружено в шкалике из-под рябиновой настойки, подложенном в карман уборщицы Анастасии, и, при вскрытии, в желудке бедного Карасикова! И это могло означать, что преступник был фанатично одержим сюрреализмом и сюрреалистами — настолько, что следовал причудам своих кумиров буквально. И, вполне возможно, этим фанатом был Владислав Курочкин, купивший сегодня альбом!

А значит, Никина версия о преступнице Левкасовой, якобы из мести подставляющей своего мужа, может рассыпаться на глазах, как прах кремированного индуса над священным Гангом!..

Правда, есть еще Кира Ампирова… У этой особы, похоже, не все в порядке с психикой. Тогда, в метро, Ника заметила на ее запястье давний, но заметный шрам и подумала, что это след от попытки самоубийства. Кира, конечно, ревнует Курочкина к его законной жене. Ведь она с такой горечью и завистью сообщила Нике, что «ее» Влад ездил с Любой в свадебное путешествие в Вену…

Итак, подозреваются все! Любая из дам могла совершить преступление из ревности, желая отомстить Курочкину. Кроме того, преступником мог оказаться сам Курочкин.

Однако, поразмыслив еще немного, Лосовская решила, что Курочкин конечно же гад, но точно не дебил. А если он не дебил, то почему, стерев отпечатки пальцев с ведра, оставил их на брошке? И какие, собственно, у него были мотивы, чтобы устраивать эти жуткие представления? Или он ненормальный?..

…За соседним библиотечным столиком противно шмыгала носом какая-то пожилая тетка, не подозревающая о существовании носовых платков. Она шумно листала подшивки газет и то и дело подносила их близко к глазам. Сзади безостановочно болтали и хихикали девчонки-школьницы, наевшиеся на обед чеснока.

Ника поняла, что ненавидит общественные читальные залы, и начала мечтать о собственной библиотеке в уютном, тихом и жарко натопленном особнячке…

22

Пытливый гость не может угадать

Связь между вещью и владельцем вещи…

В. Набоков

— Ну почему все женщины такие идиотки? — возмущалась телефонная трубка.

Задохнувшись от праведного негодования, Ника заорала сама:

— Слушай, ты, мармелад просроченный! Что ты вопишь, как сопляк прыщавый? Почему вместо того, чтоб объяснить по-человечески в чем дело, ты беснуешься, как крыса в подвале, прошедшем внеплановую санобработку?!

Телефон умолк. Ника заподозрила, что нокаутированный Сёмка достает сейчас из письменного стола зеркальце, чтобы убедиться в полном отсутствии каких бы то ни было прыщей на своем узком, гладкосмуглом лице. По понятным причинам Мармеладов с детства был болезненно неравнодушен к своей внешности.

Наконец, раздался его более или менее нормальный голос. А поскольку на такое словесное паскудство он осмелился в разговоре с Никой впервые, то теперь нужно было восстанавливать реноме и в ее, и в собственных глазах.

— А как я еще могу с тобой разговаривать, если у тебя хватает ума запросто якшаться с преступниками да еще их сомнительные книжонки почитывать?

До сего дня Ника считала Семена почти что интеллигентным человеком, но теперь сильно в этом засомневалась.

— С какими это преступниками я якшаюсь? — для начала спросила она.

— С тем, кто оставил свои «пальчики» на брошке! Те же самые отпечатки обнаружены на книге, которую ты мне вчера подсунула! Теперь почти стопроцентно ясно, что отпечатки — мужские… Кто тебе, наивная ротозейка, дал этот альбом?! Имя, фамилия, адрес и особые приметы!

«Так я тебе сразу всё и выложила! — возмутилась про себя Ника. — А через час-другой Владислав Курочкин окажется в кутузке: ты, Мармеладов, на расправу быстрый…»

— Знаешь что, Семен, — безапелляционным тоном заявила она, — у меня есть еще ряд сомнений по поводу виновности этого человека, так что я пока не намерена афишировать его координаты.

Мармеладов молчал, и Ника решила, что он язык проглотил от возмущения. Когда Сёмка наконец заговорил, в его голосе звучала нешуточная угроза.

— Вот что, гражданка Лосовская. Даю вам ровно сутки на явку с повинной. Вы сознательно укрываете возможного преступника! — Он опять помолчал, а потом добавил, уже совсем другим тоном: — Давай, Никуша, я у тебя в квартире пока поживу. Защищу, если что. А то когда еще твой Вовка вернется…

Не услышав в этом предложении никаких корыстных происков, Ника улыбнулась и сердце ее защемило от столь очевидного мармеладовского человеколюбия. Вот они какие — эти русские эфиопы!..

Отказавшись от защиты, она попрощалась с Сёмкой и стала размышлять о том, как ей реабилитировать в ментовских глазах Курочкина: все-таки она отвергала его в качестве подозреваемого. Можно, конечно, предположить, что, покоряя сердца сразу двух музейных сотрудниц, он преследовал одну единственную цель — проникать с их помощью в музеи в нерабочее время и готовить там свои перформансы. Но Ника не верила, что мелкий коммерсант Курочкин способен на такой полёт фантазии.

Нет, она по-прежнему усматривала в обеих музейных историях проявление знаменитого женского коварства. Которое совершенно не желал принимать во внимание Мармеладов, рассуждавший примерно так:

— Ну ты сама посуди, Никуша. Разве какая-то деваха способна на это? Ведь это даже физически тяжело! Как, по-твоему, она доволокла отключившуюся уборщицу от подсобки до зала? Анастасия Степановна, между прочим, не Дюймовочка, а пауэрлифтинг — не самый популярный вид женского спорта. Не-е-т, тут определенно задействованы мужские мозги и мужские руки…

23

Счастье, шаг твой благосклонный

Не всегда проходит мимо…

Н. Гумилев

Леонида Сергеевича Мельпоменова разбудил звук сильного, прямо-таки театрального, дверного хлопка и рокот легковой машины. Леонид Сергеевич (впрочем, так его звали только в России, а здесь, в Австрии, он был, несмотря на свои семьдесят, просто Леонидом) выглянул в окно и увидел удаляющийся «хвост» красного «опеля».

Куда так рано умчалась его внучка, можно было лишь гадать. Выпендрежница еще та. Недавно решила, поддавшись моде, сменить на своей машине номерной знак на буквенный и сменила-таки. Заплатила за это тысячу шиллингов, то есть около семидесяти долларов. Теперь вместо привычных цифр автомобильный зад украшала горделивая надпись: «PRIMA».

Да, внучка — действительно прима. Всегда старалась и старается быть первой — в школе, а теперь в университете. В выходные она гостила у него и вот, почему-то уехала не попрощавшись. Это на нее не похоже. Леонид Сергеевич взглянул на циферблат каминных часов и обомлел: уже десять! Теперь понятно, почему она перед дорогой не чмокнула его, как всегда, в щечку. Выходит, внучка, как и ее дедуля-пенсионер, жутко проспала! И это при ее-то пунктуальности! Как же так получилось? Вроде и спать вчера улеглись не поздно…

Спустившись на первый этаж небольшого коттеджа, расположенного в курортном городке Бадене неподалеку от австрийской столицы, Мельпоменов улыбнулся: его супруга уже сидела в гостиной перед телевизором и наблюдала повтор развлекательной передачи, над которой они накануне долго смеялись вместе.

Участница игры, уверенно подбиравшаяся сквозь череду каверзных вопросов к заветному выигрышу, погорела на самом простом, на взгляд Леонида, вопросе. В переводе с немецкого вопрос звучал следующим образом: в какой стране благодарят друг друга словом «спасибо»?

Участница из четырех предложенных вариантов сразу отмела Турцию с Испанией и теперь колебалась между Таиландом и Россией. Выбрав в конце концов Таиланд, она выбыла из игры.

Просмотрев еще раз этот забавный эпизод, Леонид сказал поцеловавшей его жене русское «спасибо» и выслушал в ответ немецкое «пожалуйста, милый». Жена Леонида довольно терпимо изъяснялась по-русски, но все же этот язык был ей чужим: она родилась и всю жизнь прожила в Австрии.

А советская часть жизни Леонида Сергеевича Мельпоменова закончилась уже давно, в семидесятых, и как-то разом. Умерла от запущенного аппендицита первая жена, ушла в молчаливую депрессию пятнадцатилетняя дочь. А самого Мельпоменова уволили с должности главного технолога полиграфического комбината, выгнали из партии и записали, по каким-то совершенно смехотворным причинам, в диссиденты.

Леонид Сергеевич эмигрировал в Австрию, и здесь ему сказочно повезло: благодаря любви к музыке Вольфганга Амадея Моцарта, он встретил свою Амалию…

Взгляд Мельпоменова скользнул по стене над телевизором. Кроме четырех фотографий одного и того же раскидистого дуба в разные времена года, здесь в рамочке под стеклом красовалась денежная купюра достоинством в пять тысяч шиллингов. На ней — лирический памятник Моцарту на одноименной площади в Вене. Эту купюру в рамочке подарила Леониду Сергеевичу и Амалии на жемчужную свадьбу любимая внучка — та, что сегодня проспала и уехала в университет, не простившись с дедом.

Итак, тридцать лет назад Леонид с дочерью-подростком приехал в Вену. Он носился по городу в поисках работы и однажды, в перерыве между двумя интервью, оказался на той самой площади Моцарта, украшенной бронзовыми героями оперы «Волшебная флейта». Принц Тамино играл на очень длинной флейте, а принцесса Памина обнимала его, и изгиб ее бедра был удивительно женственным.

Леониду очень понравился памятник. А еще ему понравилась женщина, примерно его ровесница, изучавшая табличку позади скульптурного постамента. Почувствовав спиной его пристальный взгляд, она обернулась, и Леонид остолбенел. Именно такие глаза он любил почти двадцать лет своего внезапно оборвавшегося супружества. Темно-серые, чувственные и умные… Ну, и немного хулиганские…

Леонид и Амалия как-то очень быстро и естественно познакомились и пошли выгуливать ее рыжего спаниеля в садик у церкви Св. Карла. По дороге Амалия рассказала, что ее родители живут под Веной, что она незамужем и, увы, бездетна.

Через несколько месяцев они поженились. Леонид начал работать по прежней специальности — на полиграфическом комбинате, которым управлял его тесть. Спустя какое-то время тесть отправился на пенсию, и Леонид унаследовал его пост… А теперь он, уже сам став пенсионером, тоже передал управление комбинатом зятю. На заслуженном отдыхе он собирался заняться небольшим цветочным садом возле дома, и, конечно же, мечтал попутешествовать по свету.

Через полчаса Леонид Мельпоменов сидел в уютном трамвае, разложив перед собой на столике свежую газету, и предвкушал приятную сорокаминутную поездку по знакомым и милым сердцу местам. Вскоре замелькали поля и перелески, аккуратные поселки и церкви. Встречались, правда, и промышленные комплексы, но они как-то умудрялись не уродовать окружающий пейзаж — возможно, благодаря своей разнообразной и жизнерадостной раскраске.

И вот, наконец, Вена. Выйдя из трамвая, Леонид Сергеевич пешком свернул на Ренёсльгассе. Там жила когда-то Амалия. Она попросила мужа заехать в ее старую квартиру и забрать оттуда металлическое распятие. Она много раз напоминала о распятии внучке, которая недавно поселилась здесь. Но девушка проявляла пунктуальность, только когда это было нужно лично ей…

«Давненько я тут не бывал», — подумал Леонид Сергеевич, открывая маленьким ключиком дверь подъезда. Его взгляд скользнул по табличке с перечнем жильцов, прикрепленной рядом с домофоном. «Опять братья славяне мансардный этаж оккупировали», — улыбнулся он, отметив в списке фамилий строчку безо всякой фамилии, но зато с именем «Петруша»…

Из почтового ящика на первом этаже он достал охапку рекламных проспектов и хотел сразу же выбросить их в мусорный контейнер во внутреннем дворике. Но, уловив вдруг какой-то очень приятный запах, вытащил из пачки конвертов один и вскрыл его. В конверте лежала открытка, рекламирующая новую марку духов. От открытки пахло жасмином. Надо будет отвезти жене — она так любит жасмин…

Нажав на кнопку лифта, он кинул взор по лестнице вверх. Там роскошно кустились на подоконнике лестничного окна кактусы, которые чрезвычайно уважала здешняя домоправительница.

В лифте Леонид Сергеевич машинально рассматривал себя в настенном квадратном зеркале.

— Господи! — не удержался он от восклицания. На одной из щек, старательно выбритых сегодня утром, осталась лужайка нескошенной щетины. Пора заказывать новые очки…

В квартире он сразу же прошел в ванную. Снова, теперь уже в круглом зеркальце под светильником с лампочкой в двести ватт, обозрел левую щеку. Ну, вылитый бездомный — из тех, что обитают летом в парке у Южного вокзала…

В апартаментах внучки был беспорядок. На журнальном столике в гостиной сгрудились немытые тарелки от трапезы неизвестного срока давности. С телевизора пикантно свешивались прозрачные кружевные трусики. В туалете прямо на унитазе лежал дорогой альбом под названием «Сюрреализм»…

«Надеюсь, он не заменяет ей крышку унитаза», — пожалел Леонид собственноручно подаренный внучке альбом. Он помыл посуду и прибрался в комнате. Потом снял распятие со стены в прихожей и, аккуратно упаковав его, опять побрел на трамвайную остановку. Сегодня была годовщина смерти его тещи, матери Амалии, а сама Амалия умудрилась на днях подвернуть ногу. Так что конечным пунктом одинокого путешествия Леонида было Центральное кладбище, где покоилась теща.

По чисто выметенным кладбищенским аллеям деловито сновали экскурсии и отдельные туристы с фотоаппаратами. Как всегда, казалось, что среди них преобладают японцы, во всяком случае, на скамеечке, куда присел отдохнуть Леонид, валялся путеводитель по Вене именно на японском языке. Он был разодран на отдельные странички, меланхолично слетавшие на землю при каждом порыве ветра.

Леонид полюбовался старинными надгробиями и «композиторской» полянкой, где дружно полеживали Бетховен, Штраус и Шуберт и стоял памятник Моцарту — хотя сам автор «Реквиема» покоился в другом месте. Потом подошел к более современному надгробью. Имя усопшего на нем отсутствовало. «Видимо, покойник был неформалом», — подумал Мельпоменов, с изумлением глядя на памятник.

На каменную плиту падал, мучительно изгибаясь, металлический обнаженный мужчина. Одна из его мускулистых ног заканчивалась в аккурат на колене, а у другой не хватало всего лишь ступни. В изголовье могилы, там, где обычно ставят какую-нибудь светло-печальную скульптуру, действительно располагалась мраморная композиция. Упитанная голая тётенька без головы, но в туфлях с высокими каблуками, страстно обнималась с безголовым же скелетом. Причем они не просто обнимались, а занимались, если можно так выразиться, «любовью»…

Отойдя от многозначительного памятника, Леонид остановился у тещиной могилы, увенчанной простым католическим крестом.

В одной из его металлических развилок серебрилась паутина. Сквозь нее умиротворенно просвечивало заходящее за горизонт декабрьское солнце. Леонид невольно залюбовался увиденным, но вспомнил, что теща уважала чистоту и строгий порядок. Он смёл романтичное паучье кружево, положил рядом с крестом новый зеленый венок и зажег свечу в четырехгранной стеклянной лампадке.

На обратном пути он снова разглядывал нарядные венские улицы под веселый перезвон мобильных телефонов. Развлекалась новомодным средством связи в основном, конечно, молодежь. Телефонные трубки пиликали из карманов курточек и брюк, из дамских сумочек и спортивных рюкзачков…

Внезапно затренькало где-то совсем близко — как показалось Леониду, чуть ли не на его собственной груди. И тогда он вспомнил, что утром, перед самым отъездом, Амалия положила ему мобильник во внутренний карман пальто. Вынув черную трубку и нажав кнопку, он услышал незнакомый голос и чистейшую русскую речь:

— Здравствуйте! Это Леонид Сергеевич Мельпоменов? С вами говорит капитан милиции Семен Семенович Мармеладов из Санкт-Петербурга. Мы только что звонили по ряду вопросов на вашу фабрику, но там нам посоветовали связаться лично с вами…

— Здравствуйте, — удивленно отозвался Леонид. — А в чем дело?

— Скажите, пожалуйста, на вашей фабрике выпускаются блокноты с графической композицией в виде вписанных друг в друга квадратов и кругов?

Леонида охватило некоторое беспокойство, но отвечать он начал очень обстоятельно:

— Да, такие блокноты мы начали выпускать в этом году. Наш дизайнер предложил использовать для них два варианта рисунков из древней тибетской пещеры. Квадрат и круг символизируют в них очень многое: материю и дух, земное и небесное, женское и мужское… То, что они вписаны друг в друга и составляют единую композицию, означает их естественную связь и плодотворный союз взаимодополняющих качеств…

— Спасибо, — сказал Мармеладов. — Тогда, если позволите, еще один вопрос. У вас есть родственники и знакомые в Санкт-Петербурге?

— Да, есть. В Ленинграде, — Леонид употребил название города, к которому когда-то привык, — живет моя чуть ли не пятиюродная сестра, Елена Васильевна Мельпоменова, со своей взрослой дочерью Юленькой. Недавно я был у них в гостях.

— Скажите, пожалуйста, Леонид Сергеевич, — продолжил расспросы капитан, — а не привозили ли вы своим питерским родственникам эти самые блокноты?

С памятью у Леонида Мельпоменова было пока все в порядке.

— Да, конечно, — мгновенно «признался» он. — Что касается нашей полиграфической продукции, особенно новой, то я всегда беру ее с собой, куда бы ни отправлялся. И, знаете, по тому, какой вариант блокнота выбирает человек, я сразу могу кое-что о нем рассказать. Рисунок, где задает тон квадрат, предпочитают люди упрямые и суровые, с угловатым характером и не очень-то гибкой психикой. Ну а композиция, начинающаяся с круга, нравится более гармоничным и жизнерадостным натурам — с легким складом ума и светлыми устремлениями души…

— Какой же рисунок предпочла ваша племянница Юля? — поинтересовался Мармеладов.

— Она, к сожалению, выбрала квадрат. Но я этому не удивился. Девочка очень недовольна своей жизнью. Говорит, что все у нее наперекосяк…

— Последний вопрос, — сказал Семен. — Вы помогали вашим родственникам материально? Я имею в виду: дарили ли вы им валюту?

— Да, я оставил им некоторую сумму, — пробормотал Мельпоменов. — И еще несколько мелких монет — ну, в качестве сувениров, что ли… Но, кажется, теперь у вас это не запрещено?

— Разумеется, не запрещено! — успокоил его Мармеладов, распрощался и повесил трубку.

24

Я с детства не любил овал,

Я с детства угол рисовал…

Е. Евтушенко

…Так, вот и зал древнегреческой скульптуры — не настоящей, конечно. Целый склад всяческих копий разного калибра и качества. Господи, столько гипсовых болванов в одном месте!

Ну, а следующий зал — уже мой. Как мне повезло на этакую красотищу — сквозь стеклянный потолок почти полная луна светит! Какая грандиозная игра светотени — еще более мистическая, чем тогда, на ночной экспозиции Айвазовского…

Вот только пол здесь мерзкий донельзя, из какого-то тошнотворно-розового камня — с мелкими беловатыми вкраплениями. Ну, прямо как ностальгическая советская колбаса с жиром, которую я всегда терпеть не могла — и на вид, и на вкус.

Уж и не припомню, когда я тут была в последний раз. Но вроде бы всё осталось, как прежде. Включу-ка фонарик и полюбуюсь на самую лучшую картину в этом зале. Какая она благородно-матовая, сдержанная — будто выбеленная веками фреска… Какой монументальный мужчина изображен на ней! Но, несмотря на гору мышц, у него умное и проникновенно-печальное лицо. То, на чем он сидит и думу горькую думает, как раз под стать ему. Оба — и дядька, и куб под ним — основательны и весомы.

Ну, а пигалица эта — наверное, его дочка. Вспорхнула, дурочка малолетняя, на подлый сферический объект. И почему это всякие кругляшки считаются символами умиротворенности, спокойствия и чуть ли не полноты бытия? Ведь сразу видно, что шар под девчонкой какой-то нервный, агрессивный и страшно неустойчивый. По-моему, ясно, что он ей не подчиняется.

Как лихо я с него кувыркнулась много лет тому назад! Кажется, до сих пор ощущаю боль в ушибленном об пол плече.

Я занималась тогда в ДХШ — детской художественной школе. Перед праздником 8-го Марта мы, ученики, устроили праздничный вечер для себя и для учителей, среди которых традиционно преобладали женщины. Мы представляли «живые картины», то есть изображали настоящие скульптурные и живописные шедевры.

Мне очень нравился тогда мой одноклассник из ДХШ. Его звали Валентин. Он был большим, даже могучим, а я — совсем миниатюрной. В общем, мы отлично подходили для парочки акробатов со знаменитой картины Пикассо.

И я уговорила Валентина изображать ее. Это давало мне возможность проводить с ним много времени — пока мы подбирали подходящие костюмы и мастерили куб для него и шар для меня.

Репетиции удавались нам прекрасно. Валька научился целых три минуты подряд держать «взрослое» лицо, озабоченное суровой нуждой и нелегким житейским опытом. А я овладела грациозным изгибом торса и изящным полётом рук над головой.

И вот настал день выступления.

В первом ряду зрительного зала сидела с фотоаппаратом «Смена» моя взволнованная мама. Она должна была запечатлеть в торжественный момент нашего триумфа. А я думала, что взглянув потом на этот снимок, Валентин увидит меня, наконец, как бы со стороны и по-новому — не просто как примелькавшуюся одноклассницу.

Я любовалась собой, стоя перед огромным зеркалом в гардеробе ДХШ. Я была просто бесподобна в перламутрово-сером цирковом трико, которое выпросила у знакомых артистов цирка моя тетя. Впервые в жизни я накрасила ресницы и губы. Воткнула в забранные наверх волосы ярко-красный цветок, срезанный мамой с ее любимой домашней бегонии.

Валька подошел сзади совсем неожиданно и принялся оценивающе изучать мое зеркальное отражение. Я ощутила его скептический взгляд на своей обтянутой трико и почти незаметной груди.

— Да-а-а, — ехидно скривился он, — кое в чем ты явно отстаешь от других девчонок.

Мое лицо зарделось, как цветок бегонии в праздничной прическе. Я не была больше красивой и неотразимой!.. Я была маленьким худым заморышем, не смеющим и мечтать о большой взаимной любви.

С великим трудом я все-таки заставила себя выйти на сцену. За опущенным занавесом мы с Валентином приняли хорошо отработанные позы.

Мне было совсем несложно стоять на шаре, даже не приходилось балансировать, хотя по физкультуре я всегда имела трояк. Шар был очень удобным, сделанным из большого резинового мяча, который мы обшили двумя слоями старого ватного одеяла. Он казался совсем неопасным и почти таким же живым, как у Пикассо.

Занавес открылся. Валентин нахмурил лоб, и я вновь почувствовала на себе его изучающий взгляд — но уже не на груди, а где-то на бедре, чуть повыше колена.

Мне полагалось смотреть вниз. Вот я и посмотрела. В том месте, куда устремился Валькин взор, на моем трико бесстыдно зияла большая дыра!

Когда она успела появиться? В полном противоречии с оригиналом, я взглянула Вальке в лицо. Его рот уже не следовал замыслу художника и не подтверждал горьким изгибом тяжелую судьбу бродячего циркача, напротив — губы моего партнера предательски разъезжались в стороны: он был готов вот-вот заржать!

Мне уже было не важно, замечают ли мой позор в зале. Ухмылка Валентина меня просто убила! Мои грациозно поднятые руки суетливо запорхали в пропахшем масляными красками школьном воздухе, и — о ужас! — я не сумела удержаться на шаре и грохнулась на деревянный пол.

…Сразу после того вечера я бросила художественную школу и никогда больше не видела Валентина. Да мне и не хотелось с ним встречаться. В тот вечер я потеряла не только равновесие тела. Я потеряла душевное равновесие, что гораздо страшнее. Перестала нормально спать, принялась строчить слезливые дневники. В районной поликлинике мне поставили диагноз «неврастения», через некоторое время диагноз стал еще хуже…

Почему-то я не смогла выкинуть сделанную мамой черно-белую фотографию. Она до сих пор спрятана в моей комнате в письменном столе. Справа на деревянном ящике сидит спиной к зрителю не по годам крупный подросток. Левее — что-то серое и размазанное: то ли привидение, то ли падающий Тунгусский метеорит.

С того времени я зауважала квадраты и кубы. Ну и что, что они с углами! Зато стоят себе и стоят, несмотря ни на что и назло всем.

А вот круги и шары я невзлюбила. Очень уж они ненадежные, того и гляди, перевернутся. Зачем мне их обманчивый покой?..

…Еще чуть-чуть краски. Ну вот, отныне я спокойна. Теперь эта юная акробатка уж точно не брякнется о землю — ведь, благодаря моим стараниям, у нее под ногами уже не глупый шар, а солидный прочный куб!

Я свое дело сделала, надеюсь, всё у девчушки будет теперь в жизни о’кей. И как здорово, что картина висит именно на такой высоте! Дурацкий шар оказался на уровне моих глаз, и было очень удобно трансформировать его в более благородное геометрическое тело.

Ну что ж, пора уходить. Чем бы еще полюбоваться на прощание?..

Эти деревянные негритяночки с Берега Слоновой Кости — вылитые панки! Головы почти лысые, только посередине спереди назад убегают вздыбленные «ирокезы». Лица у девиц почему-то печальные, а животы торчат вперед жёсткими конусами — то ли они слонов прямо вместе с костями у себя в Африке наелись, то ли беременны на свой национально-анатомический манер…

А эта композиция не то испанца какого-то, не то латиноамериканца — просто жуть! Внутри стеклянного блока — страшная полусгоревшая скрипка… Как чья-то обугленная душа или жизнь!

25

Девочка плачет: шарик улетел.

Ее утешают, а шарик летит…

Б. Окуджава

После недолгих колебаний Ника подняла телефонную трубку:

— Да! Привет! Да… Да ты что?! О боже!.. О-о-о… Ну?.. Ну и ну!!!

Ей, конечно, не терпелось выспросить у Мармеладова все пикантные подробности, но он лишь кратко отрапортовал о случившемся и безжалостно попрощался, дав понять, что ему некогда и он просто подкидывает Нике очередную порцию «информации к размышлению». Ну что ж, придется ждать его вечернего звонка — в свободное-то время он более словоохотлив…

Итак, прошлой ночью в московском музее зарубежного искусства здорово повеселился какой-то шутник — скорее всего тот же, уже известный по Питеру маньяк. То ли он насовсем перебрался в Первопрестольную, то ли находится там в «служебной» командировке.

На этот раз он не стал превращать невинных живых людей в диковинные артефакты, а всего лишь модифицировал очередную музейную картину. Ему приглянулся шедевр Пабло Пикассо «Акробатка на шаре», который в русской версии носит более задушевное название — «Девочка на шаре». Ну, а теперь рядом с этим живописным творением можно было смело вывешивать новую табличку: «Девочка на кубе» — но Фидель Кастро тут совсем ни при чем!

Надо ж было до такого додуматься! Намазюкать поверх шара, на котором изящно балансировала акробатка, безобразный куб! Как будто одного, уже имеющегося на полотне, этому идиоту было мало. Орудием преступления, как и на выставке Айвазовского, послужила обычная темпера — значит, и здесь реставраторам несложно будет восстановить картину в изначальном виде.

После разговора с Семеном Ника вспомнила другую девочку без шара: себя саму — маленькую — в ту эпоху, когда еще был жив Советский Союз.

…Никина мама, отправившись с театром на длительные гастроли по Уралу, взяла с собой дочку. День всемирной солидарности трудящихся Первое мая, с неизбежной демонстрацией, застал их в провинциальном городке.

На главной городской площади собралась огромная толпа, готовая промаршировать по улицам с криками «Ура!» и с нужными и важными лозунгами в руках. Рядом с установкой для надувания воздушных шаров столпились озабоченные родители и возбужденные дети. Лосовские, конечно, опоздали. Они подошли к надувателю шаров, когда у того их осталось всего два вместо запланированных Никой трех. Хорошо, что хоть цвет оставшихся шаров вполне ее устраивал.

Вскоре она превратилась из просто девочки в сияющую от восторга владелицу двойного желто-зеленого чуда. Это чудо натягивало ниточки в Никиных руках и неутомимо рвалось в утреннее майское небо.

Из радиодинамиков звучали советские песни, Никина мама застенчиво улыбалась своему коллеге — тромбонисту Вениамину, а сама Ника была еще очень далека от той поры, когда праздники становятся привилегией души, а не календаря.

И тут явился он — Генка Гришичкин, ребенок-поросенок из местной школы, куда временно пристроили Нику. Он презрительно взглянул на огромный бант в ее волосах и не говоря ни слова ткнул острием булавки в упругий зеленый шар.

Вздрогнув от оглушительного хлопка, Ника непонимающе уставилась на Генку. Неужели это правда? Да как же он посмел?!. А подлый Гришичкин, насладившись болью и ужасом в ее глазах, приступил ко второму шарику: перерезал бритвой ниточку, связывавшую его с Никиной рукой.

Отчаяние девочки, провожающей взглядом быстро тающее в небе ярко-желтое пятно, сменилось, наконец, праведным гневом. Она накинулась на обидчика с кулаками и пинками. Белые Никины колготки почернели в яростной схватке за считанные секунды. Генке с превеликим трудом удалось вырваться и, юркнув в праздничную сутолоку, раствориться в ней без следа…

Слезы стояли в Никиных глазах на протяжении всего долгого пешего маршрута, намеченного городскими руководителями. В те далекие семидесятые надуть шарик газом, то есть оживить его и сделать летящим, в российском захолустье было возможно только по большим праздникам.

Чтобы хоть немного утешить дочь, Никина мама купила на следующий день такие же шарики, но надула их сама, поэтому, вместо того чтоб парить, они грустно висели вниз головой. Желто-зеленая парочка надолго обосновалась с тех пор на стене Никиной комнатки. Когда старые шары приходили в негодность, они заменялись новыми тех цветов.

Ну а после выпускного школьного бала девушка выдернула и выкинула стенной гвоздик, на котором скучали ее привязанные любимцы. Она уже знала, что самые лучшие шары падают с неба прямо в руки!..

…Вынырнув из детских сантиментов, Ника сосредоточилась на обдумывании реалий.

После Сёмкиного сообщения о беспрецедентной арт-акции в Москве проясняется следущее: тот, кто решил осчастливить человечество собственноручным римейком гениальной картины Пикассо, явно недолюбливает обтекаемые круглые формы, предпочитая им жёсткие и угловатые. Сразу два диагноза — шарофобия и кубофилия.

Может быть, прав Мармеладов, и эта музейная скотина вовсе не женского, а мужского пола? Понятное дело, у кого меньше природной мягкости (то есть у мужиков) — у того больше прямолинейных умствований и соответствующих предпочтений… Неужели придется согласиться с Семеном и признать, что второй куб на полотне «Девочка на шаре» намалевали не тонкие дамские пальчики, а классическая мужицкая лапа — грубая и волосатая?! Это объяснило бы и выбор брошки, приколотой преступником к тельняшке покойного Карасикова, — она ведь тоже была не по-женски квадратной.

26

«Раз письмо — значит, к кому-то, — сказал король, — писать никому пока не в обычае!»

Л. Кэролл

Бежали дни, становясь к середине декабря всё короче. В музеях пока было подозрительно спокойно… Складывалось впечатление, что маньяку надоело «облагораживать» знаменитые картины и превращать музейные залы в площадки для садистских перформансов.

Выдалось тихое и солнечное утро. Минул уже целый час с тех пор, как Ника заняла свое любимое на кухне место. Не у плиты, конечно, и не у раковины-мойки, а на удобном мягком стульчике за старинным круглым столом, с видом на окно и на всё, что за ним находилось.

Окно кухни было обращено на северную сторону. Свет солнца заглядывал сюда только отраженным от белой стены дома напротив. Но Ника не очень-то горевала по этому поводу: две южные комнаты позволяли иногда понежиться и погреться под прямыми солнечными лучами — конечно, не в декабре, а летом…

Кухня отличалась своим особым шармом. Хоть ее окно и выходило во двор-колодец, но, поскольку Ника жила на последнем — пятом — этаже, большую часть этого окна занимало изменчивое и потому никогда не надоедавшее небо… Ника давным-давно сделала для себя открытие, что во дворах-колодцах небо обладает особенной значимостью. В широких, ничем не загороженных окнах оно казалось бескрайним и недостижимым. Здесь же небо, ограниченное пятачком двора, ощущалось как близкое и родное и становилось естественной частью домашнего интерьера.

Лосовская пила «Тибетский чай» и разглядывала стоявшую перед ней чайную упаковку. Она не была сильна в буддийской иконографии и потому не понимала, какое — женское, мужское или вовсе двуполое — божество изображено на фабричной картонке. Рук у него было много, а ног — всего две. Зато перечень ингредиентов на торце коробочки сомнений не оставлял: здесь не было и грамма того чая, к которому привыкла обыкновенная русская душа.

«Тибетский чай» представлял собой скучную смесь всяких полезных травок. Ника попивала его в знак солидарности с мужем Вовкой, который наверняка кайфовал сейчас на вершине какой-нибудь потрясающей тибетской горы. Она же утешалась всего навсего «Тибетским чаем», произведенным в обычном российском городе Новосибирске на улице с необычным названием — Золотодолинская.

Вспомнив Вовку, Ника улыбнулась. С ее точки зрения, он был идеальным мужчиной. О чем бы он ни говорил, всё в его устах было интересным: и мысли о Боге, и описание рядового похода на рынок за картошкой. Только вот слишком часто и подолгу он бывал вдали от Ники…

Размечтавшаяся девушка вздрогнула от внезапной барабанной дроби в квартирную дверь. Стучать (и именно таким характерным стуком!) могла только соседка по лестничной площадке. Остальные Никины визитеры предпочитали пользоваться звонком.

Пока она возилась с заедающим замком, соседка быстро-быстро проинформировала ее из-за закрытой двери:

— Я, Ника, побегу дальше, только на секундочку к тебе поднялась. Там что-то белеет в вашем почтовом ящике. Может, письмо какое важное… Так что ты уж поторопись, а то неровен час, мальчишки-сорванцы опять горящих спичек в ящик накидают!

Действия Лосовской приобрели небывалую скорость, и уже через несколько минут она привычно расшифровывала малоразборчивые Вовкины каракули, прилетевшие прямо со священных горных вершин.

Привет, Никушонок!

Как я понял из твоего последнего письма, тебя обуяла запоздалая любовь к геометрии. Что случилось? Я ведь знаю, что в средней школе у тебя была по этому предмету скромная двоечка с плюсом. Причем плюс объяснялся исключительно тем, что ты регулярно списывала контрольные работы у соседа по парте. Хотя, конечно, я не прав: любовь всегда своевременна и никогда не бывает запоздалой — дерзай!

Правда, мне показалось, что твои рассуждения о квадратах и кругах грешат некоторой однобокостью: квадрат у тебя всегда плохой, а круг, наоборот, хороший. Извини меня, дорогая, но ты скатилась к стандартному черно-белому мышлению.

Всё не так однозначно. У твоих отрицательных героев — квадратов и кубов — есть масса замечательных качеств, например, благонадежность и ответственность, а «положительным» кругам и шарикам свойственны, между прочим, неуравновешенность и некоторое легкомыслие.

В разных ситуациях эти фигуры преподносят себя по-разному. И эта их особенность то помогает нам, то раздражает и мешает. Старайся всё же не давать категоричных оценок вещам и людям — тогда ты поймешь их более глубоко.

Как поживает дружище Мармеладов? Надеюсь, он не втянул тебя в очередное авантюрное расследование, и твой задвиг на геометрии не связан с каким-нибудь его опупенным детективным делом, а просто отражает очередной этап умственного взросления.

Люблю. Опять люблю.

И снова…

Р.S. Пейзажи здесь потрясающие, но нищета страшная. Твоего кумира — Ричарда Гира — пока еще не встречал, хотя приезжает он сюда часто. Но сейчас, наверное, соблазняет очередную красотку в каком-нибудь новом фильме или медитирует, на крыше своего дома в Штатах…

Р.Р.S. Поразмышляй на досуге над старинной философской истиной — «Большой квадрат не имеет углов». Чрезвычайно полезное занятие и как раз тебе в тему!

27

Сегодня я плакал: хотелось сирени…

И. Северянин

Я сижу на Марсовом поле. Нет, не в Париже, а всего лишь в Питере. На белой скамейке среди сиреневых кустов.

Уже битый час вспоминаю, как читала когда-то в старом путеводителе о том, сколько видов сирени здесь посажено. Какое-то невероятное количество — то ли семьдесят, то ли сто пятьдесят… Странно: здесь и кустов-то столько не наберется.

Я помешалась на сирени с тех пор, как стала встречаться на этом месте с Ним… Когда-то в России сирень называли рай-деревом. Не помню, Он мне об этом рассказал или тот же путеводитель в потрепанной мягкой обложке… Нежный аромат овевал самую первую нашу встречу, он же сопровождал все наши любовные разборки, бесконечные повторы примирений и ссор…

Явственно ощущаю волны сиреневого аромата даже сейчас, когда на кустах нет ни одного цветка. Но зато на них много снежинок, которые сначала тают, а потом медленно превращаются из капель в ледяные шарики и сосульки.

Сигарета опять намокла и погасла. Я бросила ее на землю и взялась за новую. Но через пару затяжек умерла и эта, не успев стать достойным окурком.

…Впервые я встретилась с Ним у «Дома Книги» на Невском проспекте. Он показался мне безумно интересным, а мой внутренний голос отчего-то заорал: «Беги!» Но я уже привыкла к тому, что не умею дружить с этой таинственной частью самой себя. Я так часто ошибалась, принимая за глас Божий неверные подсказки ума, что стала игнорировать и шепот, и крик истинной интуиции…

В книжном магазине Он долго топтался у прилавка с философской литературой, а потом предложил мне прогуляться на Марсово поле — подышать пышной июньской сиренью. Когда мы проходили мимо храма Спаса-на-крови, Он поднял лукавые глаза на блестящий купольный крест и привычно перекрестился. Мне, непонятно почему, стало неудобно за Него, и, понятно почему, — неудобно за себя. Оба неудобства быстро исчезли. Особенно второе: ну и что, что я некрещеная и не знаю, с какой стороны осеняют себя крестом православные! Зато я точно знаю, что католики делают это справа налево: сколько раз самолично наблюдала в латиноамериканских сериалах.

Очередная сигарета потухла. Ну и ладно, дольше проживу без табачных канцерогенов.

— Женщина! Ну что же вы зимой, под снегом и дождем, в такой легкой курточке сидите?! Без шапки, без зонта! — громко удивился какой-то субъект крайне неопрятного вида.

Вот наглец!!! Неужели это он ко мне обращается?! Вокруг никого — мокрое Марсово поле, да этот болван, который меня женщиной обозвал. Меня, маленькую девочку! Мне ведь только совсем недавно тридцать стукнуло…

— Женщина! Зачем же вы такие дорогие сигареты, даже до половины не выкурив, на землю бросаете?! Совсем у бабы ум за разум зашел: устроила перед скамейкой свалку почти целых сигаретин «Парламент лайтс»! Да на такие деньги девятью пачками «Беломора» можно было отовариться и неделю потом заботы не знать. Наверное, под кайфом. Глюки ловит, дура… Как бы воспаление легких не схватила в такой одежонке! Развелось наркоманов и среди бедноты, и среди богачей, а ума у тех и у других — как у меня недвижимости в Ницце и тугриков в швейцарском банке!

…Ну, наконец-то отвалил, идиот. Еще неизвестно, у кого ума больше! Уж точно не у него, раз он этот поганый «Беломор» не в белой горячке, а вполне осознанно и добровольно потребляет.

Зачем я здесь?.. Ах да! Чтобы попрощаться с Ним. То есть, конечно, не с Ним персонально, а с памятью о Нем…

Почему же на сирени нет ни одного цветка?.. Куда они подевались, ведь еще вчера были на месте — лиловые и фиолетовые, белые и голубые. Нет, что я болтаю?.. Это незабудки голубые. Сосредоточься: лиловые и фиолетовые, белые и розовые. Вот теперь всё правильно, но где же цветы?! Одна пустыня вокруг сахарская. Хотя нет, в пустынях так сыро не бывает.

Болото на Марсовом поле, болото в моей душе! Недавно я здесь мечтала… Нет, не здесь, а на скамейке вон у того красавца-дуба, затесавшегося в сентиментальное сиреневое царство. Присоседилась ко мне интеллигентная пожилая дама в умопомрачительных очках. Глаза за стеклами жутко выпученные — прямо как бильярдные шары. Такие очки носят при дальнозоркости.

Так вот, дальнозоркая дама вдруг начала мне рассказывать историю этого места. Я ее не перебивала, хотя и сама кое-что об этом знаю. Оказывается, во времена Петра Первого поле называли Потешным. А Марсовым стали именовать уже в девятнадцатом столетии, когда его назначили официальным местом для проведения военных смотров и парадов — Марс ведь был богом войны…

В двадцатом веке тут устроили кладбище — хоронили борцов революции и чуть ли не двести цинковых гробов в землю закопали. Потом Вечный огонь рядом соорудили. А еще позже новобрачные начали регулярно возлагать к этому самому огню цветы…

Затем дама поведала мне совершенно потрясающую историю, которую выудила в каком-то журнальчике.

В середине семидесятых годов один ленинградский социолог подсчитал, что Дзержинский район города («где мы сейчас с тобой находимся, деточка») лидирует по количеству разводов у молодоженов. Причиной разводов были, в основном, наркомания, пьянство и криминал, причем разводились чаще всего именно те пары, что после ЗАГСа тащили цветочки к Вечному огню. В этих же молодых семьях был почему-то очень высокий процент преждевременных смертей. Конечно, за такие идеологически неправильные выводы социолога выгнали и с работы, и из партии.

Потом дальнозоркая дама сообщила, что Марсово поле — место энергетически негативное, это подтверждают многие питерские экстрасенсы. И будто мемориальный ансамбль архитектора Руднева эту негативность еще усиливает, ведь Руднев был членом секты поклонников каких-то индейских культов, и его ансамбль — это стилизованная копия заупокойных храмов Юкатана, которые концентрируют энергию мертвецов, разрушительную для всего живого.

После таких рассказов мне стало и вовсе неуютно. Может, не только мы виноваты в неудаче нашего романа, но и это место, которое мы выбрали для своих встреч?..

Что-то стало прохладно, пожалуй, придется прощание с Ним отложить. Закончу когда-нибудь потом. Надену свою любимую черную шапочку с красным квадратом на отвороте, черные брюки, черную куртку. Эти цвета вполне соответствуют моему траурному настроению и зимнему Марсову кладбищу, где до сих пор развеваются советские красные флаги. А еще надо будет в следующий раз шоколадный батончик «Марс» купить, чтобы слаще было хоронить прошлое…

Сейчас вернусь домой, сделаю перед зеркалом нормальное, симметричное лицо (а то оно у меня во время депрессии как-то по-дурацки перекашивается) и забуду обо всем на несколько дней…

28

Держи подальше мысль от языка…

В. Шекспир. Гамлет

Повесив куртку на вешалку в виде железной палки с рожками, Ника пристроилась в конец немногочисленной очереди.

Возглавляла эту очередь старушка из питерской богемы. Таких ни за что не встретишь в провинции. На крашеные смоляные кудряшки она водрузила огромный берет — зеленый, бархатный, с задорным перышком на боку. Зелеными и бархатными были также бриджи с манжетами под коленками. На оранжевой блузе белело пышное жабо.

«Интересно, для чего бабулька решила запечатлеть себя в этаком эпатажном наряде — на память правнукам или для подарка поклоннику? От такой всего ожидать можно!» — подумала Ника. Сама же она пожаловала в фотографический салон ради нового членского билета клуба «Юный стрелок».

— Мне на документик, пожалуйста, — сказала бабулька, заходя за шторку, — а то у меня прежний на улице Скороходова из сумочки выкрали. Представляете, кошелек не тронули — а я только-только пенсию получила! — ключи от дома целехоньки, а удостоверение почетного члена ДООПОП умыкнули. Самое ценное, что у меня есть! Я ведь самолично его двадцать лет назад основала, когда мой муж, начальник пожарной бригады, выехал на пожар и погиб при исполнении служебного долга, спасая самого…

Фамилию спасенного «самого» Ника не расслышала, зато вся очередь тут же узнала, что загадочный ДООПОП — это Добровольное общество охраны пожарных от пожаров.

Никины раздумья о том, что могла делать на улице Скороходова старушка в бархатных бриджах, прервал детский голосок:

— Мама, давай туда съездим, купим сапоги-скороходы. Их ведь там продают?

— Не знаю… — пробормотала слегка задремавшая в очереди мама.

— А вы как думаете? — Девочка повернулась к Нике.

— Да, конечно, — с серьезным видом произнесла Лосовская. — По-моему, у всех людей на этой улице имеется дома по паре волшебных сапог — на всякий пожарный случай. А еще могу тебе рассказать по секрету, что жители Гороховой улицы каждый день едят на обед гороховый суп, а на улице Зверинской в домах обитают не люди, а жирафы, слоны, бегемоты и другие звери…

Ника приготовилась уже расписать особенности улиц Моховой, Ракова и Миллионной, где всё-всё-всё поросло зеленым мхом и раки ползают туда-сюда стадами на радость любителям пива, а миллионы валяются аккуратно упакованными банковскими пачками на всех углах… Но смышленая девчушка решительно прервала завравшуюся тетю:

— Нет, на Зверинской не звери живут! Там живу я, с мамой и дедушкой, — и отправилась за шторку на смене вышедшей богемной старушке.

Фотография девочки была сделана за пару минут. Настал черёд Ники, и, входя в рабочий зал, она привычно заволновалась. От яркого света она всегда моргала в самый ответственный момент. Но сейчас ее охватили иные эмоции — девушка очутилась в очень необычном помещении с черно-белыми фотографиями на белоснежных стенах, ярко контрастирующими с красным металлическим стулом для клиентов.

Пока фотограф, молодая женщина, готовилась к съемке, Ника рассматривала фотографии на стенах. На одной была странная вызывающе-агрессивная композиция, составленная из деревянных детских кубиков, на другой — чайный сервиз, но отнюдь не располагавший к душевным посиделкам: здесь были чайник-параллелепипед, квадратные блюдца и кубические чашки с прямоугольными ручками.

Еще здесь висели три отличного качества репродукции: «Черный квадрат» Малевича, «Венера Милосская с ящичками» Дали и «Девочка на шаре» Пикассо.

Ника засмотрелась на последнюю картину.

— Вам она нравится? — перехватив взгляд клиентки, женщина-фотограф улыбнулась.

— Да, очень, — честно призналась Лосовская. — Тем более, что здесь она в своем нормальном виде…

— О чем вы? — насторожилась фотограф, занимая привычное место у штатива.

— Вы знаете, — Ника решила поделиться сведениями, полученными от Мармеладова, — на днях подлинник картины был обезображен… Я думаю, что действовала какая-то свихнувшаяся мадам. Другие, наоборот, видят в этом преступлении чисто мужской почерк. Мой упёртый дружок-следователь почему-то до сих пор не прислушался к моему мнению, но уж я постараюсь как-нибудь его убедить…

После этих Никиных слов фотограф повернулась к репродукции, словно желая получше ее рассмотреть, и задела ногой штатив с лампой-подсветкой. Конструкция с грохотом полетела на пол. Лосовская от испуга сильно отклонилась в сторону — вместе со своим красным стулом, и от падения ее спасла только хорошая реакция: девушка успела упереться вытянутой рукой в пол.

После всех охов и ахов хозяйка принялась суетливо сметать осколки лампы.

— Извините, пожалуйста! Придется вам в другой салон идти. Я работать не могу, у меня лампы кончились, надо в магазин бежать…

Ника вздохнула, решив отложить съемку на неопределенный срок, и вышла на улицу. Сегодня был замечательный день, теплый и без дождя, а такое удачное сочетание в зимнем Питере бывает нечасто. Девушка решила посидеть в сквере и подышать свежим воздухом.

Она любовалась сияющими на солнце куполами Никольского собора. На соседней скамейке оживленно болтали две молодые мамочки. Парочка их деток резвилась рядом, пуская разноцветные мыльные пузыри.

Игрушка принадлежала мальчику, и в детском дуэте он был явным лидером: девочке никак не удавалось подержать в руках вожделенную пластмассовую трубочку, но когда наконец ей это удалось, она выдула прямо-таки настоящего мыльного короля.

Это был огромный и чрезвычайно гордый собой радужный шар. Подхваченный порывом ветра, он выдержал его напор и стал совсем уж независимым — и от девчушки, и ото всех погодных стихий.

Он реял над сквериком, и люди поблизости отвлеклись от бесед, восхищаясь его необычайно долгой и яркой жизнью… Но вот ветер стих и внезапно уставший шар снизил высоту. Не рассчитав безопасной траектории, он врезался в угол скамейки и исчез навсегда.

Девочка, напряженно следившая за передвижениями шара, отчаянно разревелась.

— Мама, я хочу, чтобы он летал еще!

— Цыпленок мой, — утешала малышку юная мама, — никто не умеет летать бесконечно!..

Девочка зарыдала еще пуще. Возможно она еще не созрела для таких серьезных истин. А может, мама просветила ее как раз вовремя — кто знает.

Стало быстро темнеть. Добравшись до дома, Ника оглянулась еще раз, но очки надеть постеснялась (она доставала их только тогда, когда включала телевизор и изучала ценники в магазинах).

Весь последний час ее не покидало странное ощущение, что за нею следят. Но кого могла заинтересовать ее ничем не примечательная персона?

«Ох, пора переходить на классическую литературу и интеллектуальный кинематограф, а не забивать мозги любовными и детективными романчиками», — посетовала Лосовская и зашла в подъезд.

На втором этаже она привычно глянула в покосившийся почтовый ящик. Пусто! На полпути между третьим и четвертым этажами услышала стук подъездной двери и замерла на энной ступеньке в кромешной темноте, сообразив, что на лестнице одновременно погасли все лампочки.

И вдруг — совсем рядом! — раздался чей-то топот и в ту же секунду кто-то начал суетливо молотить Нику по плечам и спине. Девушка настолько обалдела, что неловко оступилась и полетела по ступенькам куда-то вниз.

29

— Отчего вы всегда ходите в черном?

— Это траур по моей жизни. Я несчастна.

А. Чехов. «Чайка»

Сегодня я оделась, как подобает. Всё на мне черное — такой «продвинутый» похоронно-молодежный прикид. Только кровавый квадрат на вязаной шапочке оживляет его и превращает из просто траурного в рекламно-трагический.

С утра я почувствовала, что не способна на трудовые подвиги: в груди и горле всё горит, дрожит. Позвонила на работу, соврала, что заболела, а сама сюда — на наше незабвенное местечко. Вытрясу наконец-то все воспоминания, как пыльный коврик. И оставлю пробел на этом отрезке биографии, чтобы начать новую жизнь — пустую. Пустую, потому что без Него…

Я так и не смогла Его полюбить. Восхищение слишком быстро переросло в болезненную привязанность. Я физически погибала, если больше суток не слышала густого, низкого голоса, над которым поначалу лишь посмеивалась: его тембр и интонации напоминали мне то комсомольских лидеров, то религиозных проповедников. Но позже именно этот голос стал главным канатом, соединяющим меня с Ним. Поводком в Его руке, на нижнем конце которого болталась, как собачонка, жалкая и гнусная я…

Почему же не было любви?

Я окунулась в нее лишь однажды — несколько лет назад. У того моего избранника была куча проблем. Он — единственный мужчина в семье, а там — больная мама, больная бабушка, собственный дом с огородом и коровы, хрюшки, индюшки…

Понятное дело, я не понравилась его матери: худая, городская, и не телятница, и не хозяйка. От явного неодобрения в ее глазах я и вовсе скукожилась… Тот мой избранник оставил меня, но ни разу не проснулись во мне обида или гневная горечь. Я помню её, любовь, и ни с чем не спутаю… Но в отношениях с Владиславом ее опередили совсем другие чувства.

Когда мы впервые оказались вместе на его широченной кровати, он сказал мне сразу же после близости, как «настоящему другу, с которым можно обсудить буквально всё», что собирается жениться. И, конечно же, не на мне… К тому времени он успел представить меня своей невесте, но обозначил нас обеих в момент знакомства как своих приятельниц.

Я попыталась от него сбежать — такое не для моих нервишек. Влюбись я тогда, то наплевала бы и на бестактность Владислава, и на его невесту… Но не было ни влюбленности, ни страсти, а только один-единственный вопрос: «Неужели ты не мог признаться, что собираешься под венец, в иную — не такую обнаженную минуту?!»

Он удержал меня тогда, сказав, что ещё сомневается в правильности своего решения.

Пролетели три тревожных месяца. Накануне намеченной регистрации брака Владислав так и не знал, пойдет ли в ЗАГС. И его невеста Люба Левкасова, естественно, не знала. В тот предсвадебный день он предложил мне начать на пару с ним длительную голодовку — чтобы очистить тело, душу и ум, как это делают все порядочные йоги.

Я поддерживала его увлечение йогой и охотно согласилась. Всё ж таки это лучше, чем травиться, а именно этого мне хотелось тогда больше всего.

Второй день голодовки — дата бракосочетания Владислава и Любы — едва не стал для меня последним. В животе и голове было так мерзко, что я не соображала, на каком свете нахожусь. И мне было решительно всё равно, осчастливил Владислав свою невесту или нет. Физическое страдание из-за голодных спазмов стало спасением от душевных мук.

Свадьба не состоялась. Он убедил Любу еще проверить свои чувства. Последним аргументом стало его «отвратительное состояние, наступившее вследствие тягот лечебного голодания».

Через неделю голодовки мы вполне адаптировались и чувствовали себя настолько сносно, что даже ездили собирать грибы. В полупустом пригородном автобусе я ловила на нас косые взгляды. Наверное, мы были похожи на опустившихся наркоманов, недоедающих, чтобы сэкономить деньги на дозу.

На шестнадцатый день голодания я ощутила себя детдомовским ребенком, которого никто и никогда в жизни не гладил по голове. Ночью мне приснился роскошный магазинный прилавок с колбасой, утром я поняла, что кризис наступил и решила не выдерживать сорокадневного срока, рекомендуемого в оздоровительных книжках. Начала пить какой-то сок и варить овощной бульончик, не известив об этом Владислава.

А он позвонил тем же вечером. Объявил, что тоже закончил голодание и слопал, вопреки всем правилам, обед в кришнаитском кафе, а затем еще две тарелки грибного супа в гостях у своей экс-невесты! После этого он, представьте себе, не только выжил, но даже не получил заворота кишок.

Потом я уехала на месяц к подруге в Таллинн. После возвращения провела чудесный день с Владиславом. А вечером того же дня он сказал, что ему пора к Любе. Он, оказывается, теперь живет у нее, поскольку в его квартире почему-то перестали греть батареи, «а на дворе, сама понимаешь, зима…»

Через какое-то время мы встретились у него дома. Там давно уже стало тепло, но теперь для того, чтобы жить у Любы, нашлись еще какие-то важные причины.

Владислав болтал с кем-то в комнате по телефону. Увидев в полутемной прихожей его симпатичный импортный рюкзак, я ощутила непреодолимый импульс и заглянула внутрь. Открыв паспорт Владислава, я узнала, что в «эпоху холодных батарей» он стал женатым человеком.

Мне захотелось сбежать, но он вновь убедил меня остаться. Сказал, что просто обязан был жениться, что это судьба и дело чести: надо ведь дать «бедной толстой Любе» шанс самой убедиться в том, что он ей не пара.

Что же касается его отношения к ней, то тут, по его словам, всё просто. Во-первых, за два года близости ему надоедает любая девушка, а с Любой Левкасовой этот срок истек давным-давно. Во-вторых, она не интересуется сексом и он с ней давно уже не спит. Ну, а на роль заботливой жены она и вовсе не годится — ей важнее работа и диссертация. Так что скоро, заявил Владислав, он опять переедет в свою холостяцкую квартиру — по их обоюдному с Любой согласию.

Я, конечно, воодушевилась, но нервы мои уже так истрепались, что общение давалось мне все труднее и труднее… Я успокаивала себя тем, что глава по имени «Люба Левкасова» дописана почти до конца. И тут появилась Кира Ампирова. То есть она всегда маячила где-то на горизонте и тоже была в свое время представлена мне, как и Люба, в качестве давнишней приятельницы.

Когда Кира поселилась у него, Владислав уверил меня, что это временно. Якобы у нее случилась размолвка с мужем. Она нашла приют в одном из монастырей, но там к ней стал приставать какой-то монастырский служитель. Владислав предложил ей уехать оттуда и отдохнуть-пожить в его квартире.

Кира ему совсем не нравится, поведал он мне по секрету. Она позволяет себе шастать перед ним с грязными волосами. Если достаёт из холодильника его заветную банку с медом, то обязательно слопает сразу половину. А когда собирается на дни рождения к подружкам, то, не спрашивая разрешения, таскает расписные брошки и шкатулки из его неприкосновенного коммерческого запаса. Владислав ездил за этими брошками и шкатулками в Москву, а потом сдавал их на комиссию в питерские художественные салоны, где их раскупали иностранцы.

…Вспоминая сейчас характеристики, которые он давал Любе и Кире, я думаю, что он говорил им обо мне, недотёпе Юле Мельпоменовой? Какие из моих недостатков вручал представительницам своего гарема в качестве утешительного приза?

…Чтобы развеять последние сомнения, я в его отсутствие наведалась к нему домой. Кира призналась мне, что их отношения не только дружеские и длятся уже около двух лет — то есть дольше, чем у меня с ним. А я ей сообщила, что спала с ним три дня назад. «Козел», — спокойно констатировала Кира и мы отправились в ларек за бутылкой вина, чтобы смягчить двойной душевный удар.

Вскоре вернулся Владислав. Он заглянул на кухню, где сидели мы с Кирой, и успокоил меня: «Я не собираюсь перед тобой оправдываться».

Мне пришлось остаться на ночь в этой проклятой квартире, потому что метро уже закрылось. Я выпила так много, что не смогла утром даже подняться с кровати, когда он сказал: «Юля, я хочу, чтобы ты удалилась».

Тогда он ушел сам, а в комнате появилась бодрая, несмотря на вчерашнюю попойку, Кира. Присела на мое ложе, посмотрела на меня со снисходительным сожалением: «Наверное, в твоем возрасте надо употреблять спиртные напитки поаккуратнее». (Она моложе меня). Потом счастливые любовники уединились на кухне, смеялись, варили душистую гречневую кашу…

Он ни разу не проведал меня. Долгие-долгие часы я пролежала с головной болью, неукротимой тошнотой и тазиком под кроватью. Лишь одно воспоминание всплывало вновь и вновь в моем воспаленном мозгу.

Когда-то мы ездили с Владиславом на книжную ярмарку. Накупив кучу книг по так называемому духовному развитию, он с улыбкой указал мне на пособие «Как победить соперницу» и посоветовал его приобрести. Я засмеялась и сразу же забыла об этом. Светофор моих иллюзий отчаянно мигал красным глазом, а мне все было нипочем!..

Под вечер я вернулась к себе домой. Миновали сутки, двое, трое… Сначала я стала маленькой девочкой, которую мама бросила в чужой стране на произвол судьбы. Потом превратилась в человека, зачем-то уцелевшего после ядерного взрыва и оставшегося на обожженной планете в безнадежном одиночестве. Раньше я думала, что так теряют любимых. Горячо любимых. Но не тех, к кому испытывают всего лишь привязанность — пусть даже и сильную.

…Через четыре дня, тянувшихся словно четыре года, я не выдержала и позвонила ему — как бы с того света. Сказала, что все хорошо и мы остаемся друзьями. Он не пробовал утешить меня — ни тогда, ни позже. Говорил о какой-то ерунде и сожалел о нелюбви людей друг к другу вообще и к нему, никем непонимаемому, в частности. И он был прав. Моя нелюбовь к нему была уже не только отсутствием любви, но и началом искренней ненависти…

30

Опьяняет душу человескую не одно вино. Опьяняют еще и страсти.

Из речи адвоката Ф.Н. Плевако

Она лежала в яростно продуваемой, тускло освещенной трубе. По одной из щербатых стен деловито пробегал таракан. Сил, чтобы поднять руку и прихлопнуть его чем-нибудь, не было. Зато вспомнилась народная мудрость о том, что лучше маленькая рыбка, чем большой таракан.

Ага! Значит, она все-таки жива и даже хочет есть, а это уже обнадеживает.

— Дочка, может тебе кашки принести? Сама-то ты, похоже, в столовую не собираешься… Я тебе свою тарелку-ложку одолжу. Родственников твоих еще не разыскали, а общественной посуды тут нету, надоть со своей ложиться.

— А какая, бабуля, кашка?

— Перловая, деточка, перловая. Правда, прохладная, прям как это твое койко-место…

Ника Лосовская приподняла голову с тощей и комковатой подушки, оглядела окружающий интерьер и сделала неутешительный вывод. Она не просто попала в какую-то заштатную больничку. Вдобавок к этому она лежит в узком проходном коридоре со сквозняками и тараканами. Крысы, видимо, нагрянут ночью. Потом как-то разом вспомнилось вчерашнее: ощущение слежки, драка в темном подъезде, страх, боль и, наконец, избавление от страха и сознания вообще…

Наверное, она сломала руку, падая со ступенек. Запястье правой руки было загипсовано и ныло-ныло-ныло, а голова пылала и плавилась… Чувство растерянности, неизбежное для таких случаев, было явственным. Она совсем одна: Вовка далеко, мама, как всегда, странствует со своим театром. Никто ее не ищет и никому, видимо, Ника Лосовская не нужна.

Над ней склонилась смуглая физиономия. Угольно-курчавые волосы, озабоченные черные глаза… «Ну вылитый эфиоп», — подумалось полусонной и одуревшей от таблеток Нике. Внезапно этот эфиоп полез к ней с объятьями и поцелуями — слава богу, только в щечку.

— Наконец-то я тебя нашел, — смущенно и виновато пробормотал Сёмка Мармеладов, который, к счастью, был эфиопом только наполовину.

Уже через полчаса Ника сменила кровать с прогибавшейся до пола панцирной сеткой на вполне приличное ложе в чистенькой и светлой палате. Благодаря стараниям Мармеладова, она полеживала на свежайшем белье и уплетала фруктовый торт, закусывая его конфетами «Красный мак» фабрики «Волжанка». На фантиках было написано: «Конфеты с пралиновыми корпусами».

— Как здорово, Ника, что твой собственный корпус практически цел, — посмеялся вместе с нею Семен. — Могла ведь запросто парочку ребер сломать, да и шею впридачу… И хорошо, что я перед больницей в кондитерскую заскочил — вспомнил твою любимую поговорку: «Друзья познаются в еде». А на душе-то у тебя как, милая?

При слове «милая» Ника, конечно, всплакнула — и от пережитого потрясения, и от благодарности к заботливому и преданному Мармеладову, который всю ночь искал ее по больницам и моргам.

— Всё нормально, Сёма, только как-то неожиданно и больно…

Потом Ника рассказала Мармеладову обо всем, что произошло с ней накануне вечером.

— Ох, как хорошо, что я ту фотку из сумки в кабинете не выложил, — обрадовался он. — Посмотри внимательно, не она ли фотографом в ателье работает?

Ника взглянула на заурядно-молодое женское лицо с не по годам глубокой складкой над переносицей.

— Да, это она. Но я не уверена, что именно она следила за мной и потом напала на меня в подъезде. Может, мне вообще вся эта слежка примерещилась, а злодейское покушение совершил какой-нибудь дебильный подросток. Я не ощутила запаха духов или еще чего-нибудь дамского — настолько была ошеломлена.

Семен протянул Нике ее рюкзачок:

— Проверь-ка, всё ли на месте.

— Как ни странно, да, — улыбнулась она, порывшись в рюкзачке. — Ключи, кошелек, книжки и даже пакет молока. Наверное, уже скисло.

— Ну, уж если молоко на месте, — подмигнул Сёмка, — значит твое имущество этому агрессору точно было без надобности. А вот ты лично чем-то о-очень его обозлила. И я думаю, что агрессором была именно она, Юлия Мельпоменова, фотосалон которой ты посетила. Похоже, у нее было веское желание избавиться от тебя раз и навсегда…

— Но почему? — изумилась Лосовская.

— Я сильно подозреваю, Никуша, что в фотоателье ты сболтнула — случайно или намеренно — чего не следовало. Разнервничавшись, она опрокинула штатив, отправила тебя в другое ателье, а сама устроила слежку с последующим членовредительством твоей не в меру разговорчивой персоны…

Ника молча проглотила мармеладовские предположения и поинтересовалась биографией преступной Юлии:

— А кто она вообще такая?

Семен обстоятельно пересказал свою беседу с Леонидом Сергеевичем Мельпоменовым и признался, что, после того как Мельпоменов упомянул свою питерскую племянницу, ему, Мармеладову, впервые подумалось, что «женская» версия в музейном деле может оказаться верной. К тому же, музейные перформансы явно отдавали сумасшедшинкой, а Юлия, по утверждению Мельпоменова, была весьма неуравновешенной особой с неудавшейся личной жизнью. И тогда Семен решил, подобно Нике Лосовской, опереться на легкомысленный девиз: «Используй то, что под рукою».

Начал он с продукции фабрики Мельпоменова. В Петербурге ему были известны две владелицы блокнотов с тибетским рисунком — Мария Асламазян и Юлия Мельпоменова. Но у Марии был «круглый» вариант рисунка, а у Юлии — «квадратный», то есть именно тот, что красовался на листе, выпавшем из бюстгальтера уборщицы Анастасии Степановны.

Итак, Семен добыл фотографию Юлии и через некоторое время получил сведения о том, что она состоит на учете в психоневрологическом диспансере, хоть и была признана на очередной медкомиссии трудоспособным и социально адекватным членом общества.

— А потом выяснилось следующее, — наклонившись к Нике, Мармеладов поправил на ней одеяло. — Юлия Мельпоменова была давно знакома с погибшим Карасиковым, так как раньше он жил с нею в одном доме и даже в одном подъезде. Я поговорил с жильцами, и они сообщили, что, выехав из этого дома после расселения своей коммуналки, Карасиков частенько наведывался туда и обходил все квартиры подъезда подряд, чтобы выпросить у кого-нибудь денег на бутылку. Потом я показал фотографию Юлии потерпевшей Анастасии Степановне, — продолжал Семен, — и та вспомнила, что недавно фотографировалась в ее мастерской на удостоверение ленинградского блокадника. И еще один факт — тоже интересный. Диспетчер железнодорожных касс по моей просьбе отыскал корешок билета до Москвы, приобретенного Юлией Мельпоменовой. И представь, она гостила в нашей славной столице как раз в ту ночь, когда пострадала «Девочка на шаре»!

— Ты молодец, Сёмка! — воскликнула Ника и даже приподнялась на кровати.

— Лежи, лежи, — испуганно остановил ее Мармеладов. — На самом деле это не я молодец, а ты… Вот только одного я не могу уразуметь, Никуша. Чьи же это мужские «пальчики» остались и на «музейной» брошке, и на альбоме по сюрреализму, который ты мне подсунула?

Тут уж Нике пришлось расколоться и выложить Мармеладову всё, что она разузнала о Владиславе Курочкине, о его жене Любе Левкасовой и любовнице Кире Ампировой. Неужели Юля была еще одной пассией этого Дон-Жуана и специально подставляла Курочкина, используя его вещи — тельняшку и брошку с «пальчиками»?! К тому же, во время свадебного путешествия по Австрии Курочкин вполне мог купить точно такой же блокнот с тибетским рисунком, как и тот, что достался Юлии от дяди. И тогда, чтобы усугубить улики против Владислава, девушка положила в бюстгальтер уборщицы лист, вырванный из его блокнота… Но и этого ей показалось мало. Коварная Юлия решила поехать в Москву именно в тот день, когда туда должен был отправиться за очередной партией фольклорного товара сам Курочкин. В таком случае уж точно все подозрения пали бы на него. Но она не могла предугадать, что Владислав сдаст свой железнодорожный билет, проведет эти сутки в Питере и даже побывает в магазине «Маска», где его вместе с Кирой Ампировой встретит Ника…

— Ты знаешь, Семен, — задумчиво сказала Лосовская, — похоже, что эта компашка — Курочкин и все его бабы — буквально помешалась на изобразительном искусстве. Как минимум двое из них задвинуты на сюрреализме. К тому же, трое сами умеют рисовать. Я только одного не понимаю: сколько среди них чокнутых и умеет ли рисовать сам Владислав?

— Ну, это я узнаю в самое ближайшее время, — пообещал Мармеладов. — И выясню, была ли Юля Мельпоменова номером третьим в курочкинском гареме.

31

Я — часть себя. И страшно и пустынно.

Я от себя свой образ отделил…

К. Вагинов

Поезд в метро несмотря на поздний час был переполнен. Я стояла, прислонившись к двери, ведущей в соседний вагон. Рассеянно наблюдала сквозь эту дверь за многолюдным, но безмолвным «аквариумом» отделенного от меня стеклом и железом пространства.

Иногда я прислушивалась к разговору двух своих соседок. Одна из девушек — с очень умным видом — сидела. Другая стояла рядом, вожделея, как и все, о свободном местечке. Мне же жутко хотелось лечь и свернуться калачиком. Солнечное сплетение было сжато спазмами отчаянья и гнева, как и все предыдущие месяцы. При каждом вздохе казалось, что какая-то змеюка вытягивает из меня последние крохи моей тающей жизненной силы…

Девушки продолжали беседовать. Я поняла, что сидевшая училась на психфаке университета. Сейчас она демонстрировала усвоенные знания:

— Могу тебя прямо сию секунду протестировать. Если хочешь, конечно. В арсенале практикующего психолога есть такой нехитрый опыт. Он наливает полстакана «аш два о» и спрашивает пациента: «Что вы видите перед собой?» Что бы ты, Люсьен, ему ответила?

«Передо мной стакан, который до половины заполнили водой», — мысленно ответила я, невольно включившись в чужую экзаменовку — давно мне известную, но сейчас по-новому значимую.

— Я вижу, профессор, что стакан пустой даже не на половину, а — о ужас! — почти на две трети, — съязвила стоявшая девушка.

— Опять ты, Люська, выпендриваешься! Хотя, возможно, у тебя сложностей в жизни больше, чем мне казалось… Ну так вот. В ходе этого теста психически здоровые люди утверждают, что видят стакан, наполовину заполненный водой. Те же, у кого в данный момент жизни есть психологические проблемы, обычно констатируют, что перед ними наполовину пустой стакан…

«Всё понятно, — ухмыльнулась я. — Раз мой стакан до половины полный, то проблем у меня нет и психике моей ничто не угрожает. Вот уж утешили, психологиньки недоделанные!»

— «Московская», — объявил магнитофонный мужской голос. — Следующая станция — «Звездная».

«А мне и с «Московской» будет до звезд рукой подать» — промелькнуло в моей голове.

Я вышла из вагона и, изучив указатели в вестибюле, выбрала направление «Автобусы в аэропорт». Когда-то я очень любила этот маршрут и, если подолгу не случалось никуда летать, то изредка навещала аэропорт Пулково просто так. Хотелось подышать предчувствием иных городов и стран. Поверить, что каждый человек может поставить здесь если и не точку, то хотя бы запятую на осточертевшем отрезке жизни и начать всё заново — в новом месте, с новыми людьми и с новым душевным настроем… Сегодня я впервые в жизни смогу улететь дуриком: без билета и багажа. Даже регистрироваться перед вылетом не придется…

Засунув руки в карманы легкой ветровки, я поднялась из подземелья. Пройдя мимо скопившихся на остановке автобусов и такси, направилась по Московскому проспекту к площади Победы. Миновала длиннющее здание уже закрывавшегося на ночь универмага и вошла в подъезд одного из высотных домов-башен, обрамлявших площадь с двух сторон. Эти двадцатидвухэтажные дома, в отличие от своих соседей-пятиэтажек, стоят не прямо на земле, а парят над нею на железобетонных сваях. Издалека они напоминают гигантские спичечные коробки на курьих ножках.

Я улыбнулась чаевничающей консьержке и прошмыгнула в огромный лифт. Привычно нажала кнопку со своей любимой цифрой «13». Лифт домчался до места, как сверхзвуковой лайнер. Мог бы и поумерить свою прыть — ведь сейчас всё должно происходить медленно и печально…

Я предполагала, что окно на улицу может быть накрепко заколочено гвоздями и его придется долго взламывать или разбивать стекло. Но мое везение на цифру «13» сработало и на этот раз. На тринадцатом этаже кто-то решил проблему за меня: стекло в оконной раме отсутствовало напрочь и, видимо, уже давно…

За окном царила темнота. Поле для решительных действий было расчищено во всех смыслах. Даже привычного мусора и окурков на лестничной площадке не наблюдалось. Зато было налицо отсутствие свидетелей и полное отсутствие защиты, хотя бы в виде стекла. Защиты от того пустынного, бездушного пространства, куда надо было перебраться из этого почти райского пятачка у мусоропровода.

Это несколько смутило меня — слишком уж идеальные условия для задуманного. Ужасно захотелось найти предлог, чтобы сделать паузу и скушать неизбежный «Твикс», но я забыла заглянуть в продуктовый ларек… Ищущий хоть какой-то зацепки взгляд скользнул по настенному творчеству местных тинейджеров.

Среди прочих граффити уверенно выделялось написанное черной краской:

«Запомни эту фразу — не люби двух сразу!»

Ниже кто-то привел два веских довода «за» и «против»:

«Если будешь двух любить, оба будут морду бить»

и

«Плюнь на эту фразу и люби трех сразу».

Размышляя над актуальной этической дилеммой, я перевела взгляд на красное граффити под окном. Здесь, наоборот, всё было предельно ясно: «Любовь — это ваза, ваза — стекло, ваза упала и нет ничего».

Да уж, пора падать…

Я вплотную приблизилась к окну, взялась рукой за пыльную шершавую раму и выглянула наружу. Взгляд вверх — жёсткие звезды уколом в глупую душу. Взгляд вниз — обледенелый асфальт, слегка поблескивающий в свете тусклой лампы у входа в дом.

Когда-то я читала о людях, сигающих вниз со стометрового моста «Голден Гейт» в Сан-Франциско. Те из них, кто случайно оставался в живых, позже никогда уже не повторяли подобных трюков. За несколько секунд свободного падения у них происходил такой суперкатарсис психики, что они начисто избавлялись от неврозов и множества других болячек.

Ну, не буду обольщаться. Мне это не грозит. Да и высота здесь всего метров сорок… А главное — не хочу я этого. Устала жить с мыслями о погубленном, пусть и не специально, Карасикове. Да и за опозоренную Анастасию Степановну стыдно — как будто над наивным ребенком поиздевалась. Ну, а про саму себя и упоминать не стоит.

Говорят, что циниками часто становятся разочарованные идеалисты… Сколько было у меня в жизни идеалов? Не так уж много: верный принц да взаимная любовь до гробовой доски. И к чему же привела возня с этими дурацкими идеалами? Я просто возненавидела того, кто ненароком подул на мои песчаные замки.

Почему же я сдалась без боя ревнивому бешенству, как обыкновенная дура-баба? И не пошли мне впрок прочитанные философские трактаты, занятия йогой и оздоровительные голодовки…

Захотелось попрощаться с самым родным, что было у меня в жизни, — с собственным лицом. Я достала из рюкзачка квадратную пудреницу. Открыв ее, протерла запыленное круглое зеркальце и взглянула себе в глаза…

Ничего колдовского и мистического — совершенно обычные глаза. А ведь тот, кто сейчас по долгу службы расследует мои музейные шалости, наверняка уверен в какой-нибудь ведьмовщине: чем же еще он сможет объяснить мои беспрепятственные ночные проникновения в музеи, оснащенные сворой охранников и современной сигнализацией?

Название у этой «ведьмовщины» очень простое — психологические тренинги, где учат тому, как незаметно и эффективно влиять на других людей и превращать их в послушные тебе марионетки. Конечно, многие после этих тренингов не в состоянии даже в трамвае без билета проехать, но я-то оказалась способной ученицей — освоила «целенаправленное воздействие на объект» на пять с плюсом. Так что облапошить музейную охрану и бомжа Карасикова вкупе с уборщицей Анастасией было для меня проще простого. Я стала как Карабас Барабас и вертела своими лопоухими марионетками как хотела!

Оказывается, мои глаза очень похожи на мамины… Нет, о ней думать нельзя! Сейчас для меня важны только я сама и моя неспособность справиться с болезнью. Ведь никто в ней, кроме меня, не виноват…

Я помню, как в первый раз прикоснулась к границе, отделяющей разум от безумия. Я прекрасно осознавала тогда, что могу сказать «Стоп!». Но так велик был соблазн откинуть сердечную боль подальше, отшвырнуть эту житуху-нескладуху и перебраться в жизнь иную, где всё возможно!

Позволив себе отпустить тормоза, я мгновенно перескочила пограничную линию. Теперь болтаюсь то здесь, то там и жутко устала от бесконечных переездов. Здесь всё ужасно негармонично. А туда — в мир безумия — тоже насовсем мигрировать не хочется. Статус чокнутой девицы, в которую тычут пальцем и крутят тем же пальцем у виска, не очень-то привлекателен!..

Было бы здорово, если бы приступы моей ненормальности были тихими и лирическими: бродила бы по питерским улицам как малахольная шекспировская Офелия и бормотала себе что-нибудь под нос. Но нет же — меня в такие часы тянет на боевые подвиги, на изощренные театрализованные акции!

Как заедающая грампластинка, я все время повторяю одно и то же, набившее уже оскомину. Не удался мне в детстве номер с «Девочкой на шаре» в праздничном концерте под названием «Живые картины», вот я и зациклилась на продолжении этих «картин», только в экстремальном варианте.

Владислав увлек меня сюрреализмом, который так созвучен моей душевной ущербности! Я усложнила мои «картины» и стала вносить в них элементы сюра. Использовала в качестве статистов посторонних людей и выставляла в смешном свете их, а не саму себя, как когда-то произошло в детской художественной школе.

Правда, с Петром Петровичем Карасиковым я переборщила: соседи сказали, что он умер как раз в тот день, когда я затащила его на выставку Айвазовского. Как хорошо, что следователь с дурацкой фамилией (то ли Марципанов, то ли Рахат-Лукумов), навещавший этих самых соседей, не застал никого в нашей квартире! Будь я в тот момент дома, наверняка бы выдала себя.

Карасиков, бедняжка, видимо, скончался от передозировки клофелина, который я подмешала ему в алкоголь. Он хлебнул вина, которое каждое лето делает моя мама из дачных плодово-ягодных даров, и, в своем необычном одеянии, действительно стал изысканным трупом — в полном соответствии со знаменитой фразой, придуманной когда-то художниками-сюрреалистами: «Изысканный труп хлебнет молодого вина…»

Может, и существует на свете высокое поэтическое безумие, но я-то — не поэт, это точно. В своих безумных выходках я становлюсь или насмерть обиженной девочкой, или гадким зверьком, кусающим всех подряд. И фигу на картине Айвазовского «Сотворение мира» я пририсовала не случайно. По-моему, боженька тоже был не в своем уме, когда творил этот нелепый земной мирок…

А вот когда я использовала в моих постановках вещи с отпечатками пальцев Владислава, то делала это из чисто детской мести, смешанной с озорством. Несмотря на периодические отключки разума, я все же соображала, что вряд ли кто-то начнет подозревать в авторстве музейных забав именно его.

На самом деле мне не важно, выйдут ли на след Владислава. Подставляя его, я всё же делала эту игру исключительно для себя. Но сейчас я хочу покоя и свободы…

Я опять выглянула в окно. А чего, собственно, бояться? У американцев есть замечательная поговорка: «Если падать очень долго, это может показаться полетом».

32

Бездна бездну призывает…

Библия. Псалом 41/8.

«Интересно, почувствую я удар или умру от разрыва сердца прямо в полете?»

Она закрыла глаза и шагнула…

И сразу почувствовала удар. Боль, сердце, упавшее в живот…

Потом она открыла глаза и через мгновение сообразила: расхулиганившаяся кошка, совершая полеты на шкаф и обратно, задела книги, стоявшие на полке над кроватью.

Книжная россыпь почти полностью завалила ее. Потерев левый висок, наиболее пострадавший от нежданной бомбардировки, она перевернула книжку, упавшую ей на грудь «лицом» вниз. Это был детективный роман «Самоубийство Немезиды», недочитанный вчера вечером.

Когда сердце Юлии Мельпоменовой вернулось на свое привычное место и сама Юлия начала потихоньку отходить от шока, на нее накатила вторая волна ужаса, вновь перехватившая дыхание. Опять вспомнилось кошмарное сновидение: тринадцатый этаж, раскрытое в темень окно. Асфальт, покрытый льдом, где-то далеко-далеко внизу…

33

Я жив, и жить хочу, и буду…

И. Северянин

Провалявшись в больнице два дня, Ника возвращалась в родные пенаты. Ее вез на своем «жигуленке» Мармеладов.

— Я, Никуша, вчера побывал у Мельпоменовых, — рассказывал он по дороге. — Правда, Юлии так и не дождался. Ее мать утверждает, что она на выходные уехала к подруге за город. Фамилию и координаты подруги она не знает. Ну так вот. Я порасспросил Юлину мамочку о том вечере, когда на тебя напали. Но представил дело так, будто я расследую нападение на саму Юлию. Мельпоменова-старшая сразу заволновалась. По ее словам, дочь в тот день возвратилась с работы раньше обычного и сказала, что упала в мастерской со стремянки, когда развешивала на стенах свои новые фотографии. Под глазом у нее красовался свежий синяк, а на пальто зияла дырка от вырванной «с мясом» пуговицы. Мать еще удивилась, почему она полезла на стремянку в пальто — неудобно же! — но Юлия ответила, что в мастерской у нее очень холодно… — Мармеладов помолчал, а потом добавил с усмешкой: — По твоим рассказам, Ника, ты вела себя во время нападения как овца на заклании. Или как тряпичная кукла. Ничего себе кукла! Попортила дамочке не только ее молодое личико, но и дорогущее новое пальто. Жив курилка!.. Слушай, может ты покурить хочешь?

Ника покачала головой и улыбнулась, посмотрев на свой гипс:

— У меня сейчас самый удобный момент для полного отказа от табачных изделий — знаешь, как неудобно сигарету левой рукой держать? И еще один плюс: по некоторым теориям активное использование левой руки развивает правое полушарие мозга — то, которое обеспечивает проблески художественной гениальности. Так что учти, Мармеладов, пока у меня правая рука не работает, я, возможно, сочиню симфонию или стану новым Пикассо! Кстати, и шишка на затылке тоже может этому поспособствовать, если, конечно, она на «том самом» месте… Одна моя подруга как-то брякнулась головой об асфальт, катаясь на скейтборде. Так после этого она, никогда в институте не блиставшая, сдала сессию на одни пятерки!

Семен засмеялся, а потом решил похвастаться своими последними достижениями:

— Я всё-таки нашел отодранную тобой пуговицу с Юлиного пальто. Все ступеньки на лестнице облазил — нигде нет! Думал уже, что она успела до меня вернуться на место вашей схватки и забрать опасную улику. Потом открыл твой почтовый ящик, вынул оттуда журнал «Четвертый глаз» и углядел на самом дне ящика пуговицу. Кто ее туда подкинул, понятия не имею. Вынул — точно она, с пальто! Я никогда раньше таких пуговиц не видел: квадратная, из красного металла, а в центре — черный пластмассовый кружочек… Слушай, — посерьезнел вдруг следователь, — то, что Мельпоменовой за все содеянное отвечать придется, это понятно. А лично ты собираешься подавать на нее заявление в милицию по поводу хулиганского нападения?

— Вряд ли, — вздохнула Ника. — Она ведь не очень-то здорова…

— Твое дело, — согласился Мармеладов и вдруг заволновался: — Ты, Никуша, сейчас нуждаешься в поддержке. Попроси мужа прервать духовные искания — пусть поможет тебе по хозяйству!

— Да он и так собирался на днях вернуться в Питер. Сейчас, наверное, в дороге. А если вдруг уже приехал, то сразу и не сообразит, что меня давно дома не было. Ты ведь сказал, что котиков моих кормил регулярно, всю посуду грязную перемыл и даже цветочки на окнах полить не забыл. Прямо как герой рекламы!..

…Подкатили, наконец, к дому. Поднялись на пятый этаж. Семен достал из своего кармана ключ от Никиной квартиры и открыл дверь.

В прихожей Ника сразу же почувствовала цветочный аромат… Так и есть! Гостиную украшал букет, какие дарил ей только Вовка: две ветки цветущего жасмина вперемежку с белоснежными пионами. А за окном — зима!..

Нику охватило блаженство. Ведь где-то совсем рядом — наверное, в душистой пенной ванне, — нежился сейчас ее уставший с дороги муж, дожидаясь возвращения своей единственной и любимой…

Ника Лосовская и законы физики

Луна, что тридцать дней растет и гаснет неизменно,

Теперь за тридцать лет свой прежний курс пройдет.

Сатурн, свершающий за тридцать лет поход,

Вдруг станет ветреней, чем быстрая Селена.

Ночь превратится в день, свет обернется тьмой

Скорей, чем я сгорю в любви иной.

Амадис Жамен.

«Стансы о невозможном»[5]

Глава 1

Он стоял у окна и смотрел на небо.

Приближалось его любимое время суток, когда пейзаж в оконной раме становился таинственно-синим, с особым — городским — оттенком из-за света уличных фонарей.

Скоро загорится Венера. Он называл ее звездой, хотя знал, что это планета. Венера была «его» звездой: оттого что зажигалась в этот замечательный час и оттого, что так ярка, велика и видна ему без очков. Несколько лет назад он внезапно увлекся астрономией. Узнав, как зовут очаровавшую его звезду, стал приветствовать ее по имени. Она почувствовала его внимание, отозвалась и подарила женщину по имени Любовь…

Налюбовавшись вечереющим небом, Венерой и ее звездными соседями, он отошел от окна и расположился за письменным столом, освещенным настольной лампой с прозрачно-голубоватым абажуром. Раскрыв толстую тетрадь, начал писать:

В этот день, ровно год назад, я впервые увидел Любу.

Незадолго до того я набрал как-то вечером телефонный номер своего знакомого по фамилии Оленёвский. Милый женский голос бодро сообщал, что оленей в здешних лесах не водится и в наличии только лоси. Выслушав в ответ мое озадаченное молчание, женщина засмеялась и пояснила, что хотя олени и лоси — представители одного и того же семейства, но всё же я ошибся номером и попал в квартиру не Оленёвских, а Лосовских.

Мне так понравился ее смех, что я снова позвонил ей через неделю. Потом еще и еще. А потом мы встретились и вскоре были уже неразлучны.

Веселья и шуток в моей жизни прибавилось. Я впервые полюбил женщину, в которой было всё то, что я искал и чего не находил прежде: женственность и ум, богатая фантазия и неуёмная жажда нового. Моя Люба в студенческие годы слыла лихой наездницей и покоряла в альпинистском снаряжении высоченные горы. При этом она пекла чудесные торты и вязала крючком кружевные кофточки, то есть совершенно непонятным образом сочетала в себе все мыслимые и немыслимые таланты.

Иногда мы часами болтаем без умолку, хохочем надо всем подряд и дурачимся. А иногда сядем рядышком, пьем чай и, взглянув друг другу в глаза, забываем обо всём на свете. Смотрим, смотрим минута за минутой — как будто прощаемся навеки…

Она умеет быть очень разной, и именно это мне нравится в ней больше всего. Порой кажется, что я обзавелся целым гаремом Люб, среди которых есть не только скромные и уступчивые Любашка и Люня, но и хулиганистые, а временами даже грозные Любищи и Любации…

Любимая моя, ты подарила мне дивный год.

Спасибо тебе, родная, за понятливость и нежность, за изысканность и детскую простоту, за тебя саму и твою любовь ко мне…

Дописывая эти строки, он услышал свисток чайника и в задумчивости пошел на кухню. Достал из холодильника вазочку с брусничным вареньем, поставил на обеденный стол. Стол был покрыт скатертью из той же клетчатой бело-голубой материи, что и шторы с оборочками на кухонном окне.

Через двадцать минут в соседних домах той окраины города, где собирался пить чай немолодой высокий мужчина, услышали взрыв. Спокойный электрический свет в незашторенных окнах сменился яростным пламенем, не пощадившим ни дом, ни его задумчивого хозяина в синей футболке и джинсах.

Глава 2

Восходящее солнце, казалось, ускоряло и без того бодрый стук колес поезда, спешившего из Петербурга в Москву. В одном из его вагонов стояла у окна молодая сероглазая женщина, которую, впрочем, гораздо чаще называли девушкой. Она не привыкла просыпаться так рано, но утешала себя тем, что впереди маячило четыре дня и четыре ночи непрерывной добровольно-обязательной спячки и никаких других забот. А сейчас у нее было в запасе несколько часов, чтобы побродить по любимой Москве.

Ника Лосовская не была в столице очень давно и отмечала теперь все новшества, почти до неузнаваемости изменившие город. Добравшись на метро до станции «Кропоткинская», она поднялась по эскалатору и подивилась вновь отстроенному храму Христа Спасителя. «Наверное, теперь это самый большой собор России», — решила слегка расстроенная Ника: ей показалось, что от величавой громадины веяло помпезным холодом.

По пути на Красную площадь она заглянула в две недавно отреставрированные веселые типично московские церквушки. В одной из них поймала на себе внимательный взгляд пожилой прихожанки. И поняла, что, не осеняя себя крестом в храме, она, возможно, задевает чьи-то чувства. Чувства людей, для которых соблюдение ритуалов — это не просто святое, но и как бы сама жизнь.

Ника нередко навещала церкви — чтобы подышать их намоленным пространством, полюбоваться пышными или, наоборот, скромными интерьерами. Она порадовалась тому, что в последнее время в храмах перестали одергивать женщин без головных платков и в брюках, поскольку сейчас была одета именно так.

Неподалеку от Исторического музея она поглазела на конный памятник генералу Жукову, купила эскимо и, послонявшись еще немного, отправилась обратно на вокзал. Часы показывали полдень. Как бы не опоздать…

Взяв вещи из камеры хранения, Ника села в поезд «Москва — Чита» и не поверила своим глазам. Она всегда считала себя чертовски удачливым человеком, но почему-то сейчас госпожа Фортуна решила показать ей увесистый кукиш.

Вообще-то в доперестроечные и перестроечные времена Нике нравился самый быстрый способ передвижения — самолетом. В постперестроечную эпоху пришлось пересесть в купейный поезд. А теперь, в первый год третьего тысячелетия, хочешь не хочешь, предстояло освоить плацкарту. И сходу — такое… Весь вагон был плотно укомплектован молоденькими солдатами и бравыми лесорубами с Западной Украины, устремившимися на заработки в Сибирь. И среди этих любителей крепчайшего папиросного дыма она, похоже, была единственной женщиной!

Никино сердце обреченно замерло, но тут же забилось в надежде. В общем гуле она различила бодрые женские голоса, а минуту спустя увидела их владелиц… Час от часу не легче! Дальнюю часть вагона занимали две цыганки с бесчисленными детьми и, может быть, внуками.

Ника не пошла искать начальника поезда и проситься в другой вагон. Намотавшись по Москве, она впала в легкое отупение… И потом, она была отчасти готова к разным неудобствам уже со вчерашнего дня, когда купила в Питере билет на этот поезд. Ну что ж, решила она, пусть будет так! Посмотрим на жизнь и с этого бока.

Глава 3

На какое-то время Нике Лосовской необходимо было стать очень экономной: в ее сезонной работе наступил перерыв, и тут же она получила это письмо.

Два дня назад она вынула его из почтового ящика и, только взглянув на конверт, разволновалась. Послание из далекого сибирского городка, где жила любимая Никина бабуля, было надписано чужой незнакомой рукой.

Девушка нервно вскрыла конверт и достала листок бумаги в клеточку, вырванный из школьной тетрадки. Ее бабушка никогда бы себе такого не позволила. Она любила большие белоснежные листы и, несмотря на возраст, писала изящным летящим почерком. А здесь некрасиво корявились по клеточкам буквы, явно выведенные рукой, к письму не привыкшей.

Содержание послания тоже не располагало к веселью.

Здравствуй Никачка! Не знаю помнишь ли ты меня. Это тетя Муза, саседка твоей бабушки Любови Эмильевны этажом ниже. Она папрасила меня написать тебе это письмо, сама то не может попала в больницу с инфарктом а Илюша-сирота теперь у меня живет. Сичас ей палучше но еще очень слабая, ручку в руке трудно держать и писать. А я к ней хожу по-соседски с кефирчиком морсиком пиражками. И друзья к ней тоже ходют не забывают но лучше бы кто из родных приехал, паухаживал за ней апасля больницы. У меня внуки малые, я не смогу много для нее делать. А ей помощь нужна будет.

На данный момент в российском отечестве у заболевшей бабушки была в наличии всего лишь одна близкая родственница — внучка Ника. Двое детей Любови Эмильевны находились за границей: сын-физик работал по контракту в Германии, а дочь — скрипачка в театре оперетты и по совместительству Никина мама — гастролировала в знойном Египте. Муж Ники тоже в очередной раз укатил — в любимом восточном направлении.

А вот у нее самой на ближайшие месяцы не предвиделось никакой работы и никаких особо важных дел. Последние два года она сочиняла курсовики и рефераты для небедных студентов, но сейчас летняя сессия уже закончилась, а вместе с ней прекратились и телефонные звонки со срочными и несрочными заказами от студентов и их озабоченных мам.

Ника сидела на кухне своей квартиры и лихорадочно курила. Вообще-то покуривала она редко: только в большой радости, с большого горя и в минуты душевной смуты.

«Ну, хорошо, — размышляла она. — Денег до октября, когда опять начнутся звонки, мне хватит, хотя ехать в Сибирь, к черту на кулички, я могу себе позволить только в поезде и исключительно плацкартой. Но вот куда девать котов? (У Ники жили две кошки, которых она всегда называла «котами», — ей казалось, что это звучит гораздо выразительнее.)

Предложить бы подружке Лене здесь с ними потусоваться, так она с муженьком в Индию умотала. Наташка с Лешкой на резиновой лодке по Ладожскому озеру рассекают. А прочие друзья-приятели безвылазно на дачах под Питером окопались. Приятно, конечно, что народ в городе не квасится, а активно по планете снуёт-перемещается. Но котам-то моим привычный дом нужен! Они переездов терпеть не могут. Даже заболевают от этого, хвостатые-полосатые. Попробую-ка я Зосе звякнуть — может, хоть она до сих пор в нашем мегаполисе парится, не охваченная поголовным туризмом?»

На другом конце телефонного провода растянулось томное женское «Да-а-а…»

— Зося, привет, это Ника. Неужели ты в такую чудную погоду киснешь дома?

— Привет, Никуша! Да, представь себе, к великому сожалению. Но вот уж про тебя-то я была уверена, что ты с Вовкой в заграничный вояж отправилась. У вас же вроде интересы общие?

— Да… Только так уж получилось. Знаешь, у меня с бабушкой неприятность, так что нужно к ней в Сибирь съездить. Ты случайно не хочешь пожить у меня и, заодно, с моими котами понянчиться?

В телефонной трубке на минуту-две воцарилось молчание. Подруга явно взвешивала все «за» и «против».

— А знаешь, Ника, пожалуй, хочу, — ответил наконец рассудительный Зосин голос. — Я ведь жутко устала всю жизнь с мамашей моей под одной крышей существовать. То по одному поводу полаемся, то по другому. Пора нам отдохнуть друг от друга. Так что я согласна.

— Здорово! — возликовала Ника. — Ты тогда вещички собирай и ко мне вечерком подгребай. А я помчусь за билетом на поезд.

Уже через полчаса после этого разговора она подходила к Нотр-Дам де Казан, как запросто называют французы Казанский собор, расположенный в центре Петербурга. Неподалеку от него находятся кассы предварительной продажи железнодорожных билетов.

«Жаль, что прямой поезд из Питера несколько лет назад отменили, — озабоченно думала девушка. — Придется мучиться с пересадкой. Возьму сейчас билет от Москвы до места на завтрашний день, а билет на Москву сегодня вечером на вокзале куплю».

В очереди долго маяться не пришлось. Но Нике очень не понравилось то, что она увидела, уже отойдя от кассы, в своем билете: шестое июля, шестой вагон, шестое место. Лосовская не относилась к людям, страшащимся числа «666» как зловещего знака грядущего Апокалипсиса, однако шестерки часто одаривали ее по жизни разнообразно-неприятными сюрпризами. Но не менять же билет по такой несерьезной причине!

Слегка расстроенная, она покинула здание касс и, свернув мимо универмага «Гостиный Двор» на Садовую улицу, потопала по ней домой — в ту часть Садовой, которая звалась когда-то Коломной и была воспета Пушкиным в «Медном всаднике».

Добравшись быстрым шагом до Сенной площади, Ника притормозила. Всё здесь было как всегда. Ларьки, куда устремлялся небогатый народ со всего города, чтобы купить продуктов подешевле. Толчея возле небольшого здания с колоннами, которое Лосовская прозвала «гадюшником», потому что внутри него действительно водились гады: там обитала выставка рептилий и змей. И надо всем этим привычным безобразием, размягченным летней жарой, плыл голос Сары Брайтман, уже второй год почитаемый местными продавцами аудиокассет. Лирическое сопрано пело под мелодию Альбинони о мимолетности жизни, безвозвратности времени и обещало разлученным влюбленным встречу в раю…

Дослушав последние аккорды, Ника встряхнула головой и решительно направилась к ларьку с кошачье-собачьей едой, где купила целый пакет недорогого корма «Лапка». Потом в ларьке, торговавшем парфюмерией, выбрала в подарок бабушке ее любимый крем «Пани Валевска» в баночке синего стекла и поспешила дальше.

Проходя мимо дома на углу площади, Лосовская взглянула на витрины с мраморными домашними фонтанчиками и вспомнила о розовом окуне. Развернулась и зашла в знаменитый когда-то «Океан», ныне совсем обмельчавший. Почти всё бывшее помещение огромного рыбного магазина и его парадный вход оккупировал универмаг импортной сантехники, а сам «Океан» со скудным набором рыбёшек на полупустых прилавках доживал век в виде маленького отдельчика со входом со стороны канала Грибоедова.

Притащившись наконец домой, Ника сразу же — без передышки — взялась за укладывание дорожной сумки, хотя до появления Зоси оставалось еще немало времени. Просто Лосовская знала свою способность собираться мучительно долго, создавая реальную угрозу опоздания, даже если и собиралась она всего-то на дачу к подружке на выходные.

С сожалением отложив несколько книг, как всегда не влезающих в багаж, Ника закончила сборы. Потом она смолола кофе на электрической кофемолке и несколько раз мечтательно вдохнула восхитительный аромат. Устроилась с чашкой свежесваренного кофе со сливками у кухонного окна и уже без суетных мыслей стала наблюдать за голубиным толковищем на карнизе дома напротив.

Вскоре раздался звонок. В дверном глазке слегка плыла по горизонтали и без того растянутая в улыбке физиономия. Лосовская распахнула дверь. Перед ней предстала роскошная молодая блондинка с фигурой Мэрилин Монро и потрясающими карими глазами на вдохновенно-скорбном (несмотря на улыбку) лице. То была Зося. За ее дивными плечиками возвышался Эверестом станковый туристский рюкзак. У изящных ног красовалась пара больших чемоданов.

— Это все твое? — удивилась Ника, мгновенно потеряв привычное стеснение за свою, как ей всегда казалось, неприлично большую дорожную сумку.

— Ага, — засмеялась Зося, — я к тебе с приданым. Может, теперь я наконец-то подыщу себе кого-нибудь. На всякий случай все наряды прихватила.

Кассирше магазина стройматериалов, несмотря на яркую внешность, никак не удавалось выйти замуж.

Наливая гостье кофе, Ника думала: «Дай ей Бог и вправду обрести личное счастье на моих квадратных метрах. Тогда и волки будут сыты, и овцы целы». Под сытыми волками она подразумевала своих «котов», а под уцелевшими овцами — Зосю, готовую, судя по ее настрою, пуститься во все тяжкие.

Девушки поболтали о том о сем, и, взглянув в очередной раз на настенные часы, Лосовская произнесла суровое «Пора!». Она заранее решила не обременять приятельницу никакими наказами, поскольку та была исключительно хозяйственной особой. Ника ни на минуту не сомневалась, что передает жилище в надежные руки. Полы и посуда будут радовать глаз чистотой, цветы на окнах не засохнут, а коты, подлые, даже не заметят, что их хозяйка отсутствует.

— А кисок-то чем кормить? — вдруг забеспокоилась Зося, когда Ника уже застегивала босоножки в прихожей.

— Ах да! Я же, разиня, тебя не проинструктировала, — спохватилась Ника. — Большой и толстой — Просто Марии — давай сухой корм. А маленькой и тощенькой — Луизе-Фернанде — вари по утрам манную кашку — она любит на сухом молоке и с сахаром, в обед вынимай из морозилки фарш из куриных желудков, а на ужин предлагай розового окуня.

Глава 4

В вагоне очень нескорого поезда «Москва — Чита» заметно потемнело. Солнце неотвратимо скатывалось с небес за бесконечную уральскую степь.

Разместившимся в Никином отсеке украинским хлопцам за долгую дорогу надоело всё: игра в карты, анекдоты, воспоминания о прошлогодней рубке леса в сибирской тайге и перемывание костей невестам, женам и тещам.

Этот вечер они коротали с купленным на предыдущей станции пивом и напористо уговаривали одинокую соседку присоединиться к застолью. Выпив за компанию половину пластмассового стаканчика, Ника захмелела. Она сидела на нижней полке и расслабленно созерцала стремительно убегавший сумрачный пейзаж сквозь собственное отражение в стекле.

Рядом притулился один из соседей-лесорубов, явно симпатизировавший ей с самого первого дня поездки. Его характерной формы глаза, встречающиеся только на Западной Украине и в Польше, напомнили Нике друга ее юности, давнюю любовь.

Молодой лесоруб, неправильно истолковав Никину ностальгию, нежно взял девушку за руку и предложил провести романтическую ночь вдвоем на верхней полке.

Ника не относилась к тем благовоспитанным девицам, которые в подобных ситуациях начинают обморочно ахать, театрально возмущаться и бормотать, что они «совсем не такие». Она просто миролюбиво произнесла: «Знаешь, у меня есть муж. И я, мальчик, лет на десять тебя старше».

Возрастную разницу Лосовская приплела не случайно — знала, что в западно-украинской провинции относятся к ней гораздо трепетнее, чем в больших российских городах. Когда-то несостоявшийся Никин жених предупредил ее перед знакомством со своей украинской мамой, чтобы девушка ни в коем случае не признавалась, что старше его — о, ужас! — на целый год.

Лицо лесоруба, не убиравшего своей руки с Никиной, стало обиженно-удивленным:

— Так мне уже двадцать в этом году стукнуло! — гордо заявил он.

— Ну, вот видишь, мой прогноз почти оправдался.

— Не может быть, ты настолько старой не выглядишь!

Пришлось Лосовской, которую до сих пор незнакомые пожилые люди на улице называли девочкой, доставать из сумочки паспорт и уже документально усмирять ухажера. К счастью, это сработало.

* * *

На следующий день прибыли в Красноярск, и Никин вагон опустел почти наполовину. Прощаясь с девушкой, лесорубы предупредили ее, что здесь в поезд иногда садятся освободившиеся из зоны зэки. И вот они появились… Трое, угрюмых, недомашних… Да уж, дорога у Ники явно не задалась!

Один из бывших заключенных подсел к оробевшей девушке и ласково пробормотал: «Ты меня не бойся, у меня незаконченное высшее образование. Будешь меня держаться — эти двое тебя не обидят. В общем, защищу если что».

«Приехали!» — ахнула про себя Лосовская и даже не нашлась, что сказать в ответ.

— А чего это ты от меня всё отодвигаешься? Брезгуешь что ли? — поинтересовался недообразованный зэк.

— Да нет, — вежливо пролепетала Ника. — Я просто вообще никогда слишком близко с малознакомыми людьми не сажусь.

— А ты не понимаешь, что это задевает людей и оскорбляет даже? Народ ведь начинает думать, что ты шибко гордая, раз нос воротишь и от дружеского общения отказываешься, — нравоучительно сообщил попутчик. — Ну да ладно, живи, оставлю тебя в покое. Хотя жаль, конечно, что не хочешь со мной в тамбур прогуляться, чтобы у нас с тобой всё было «в ёлочку». Мне ведь тяжело, когда рядом молодая и симпатичная, а ножки у нее так обтянуты…

Ника пристыженно насупилась и начала прятать ноги в стареньких спортивных брючках подальше от тоскующего мужского взора. «Какое счастье, что у меня нет таких шикарных форм, как у Зоси, — тихо радовалась она. — А вот Мэрилин Монро, бедной, вообще было бы от него не отделаться. Хотя вряд ли она когда-нибудь путешествовала по Сибири плацкартой и в подобной компании».

К Никиному удивлению оставшиеся сутки промелькнули достаточно спокойно. Освободившиеся зэки ушли в другой вагон, где ехали их товарищи по зоне…

И вот уже девушка лихо спрыгивает с вагонной лесенки-подножки на низкую платформу. Почему-то здесь, в городе с населением почти в треть миллиона человек, поезд, часами прозябавший на забытых богом полустанках, останавливался всего на три минуты. Как тут справлялись с посадкой и высадкой люди постарше Ники оставалось загадкой.

Лосовская вышла на площадь перед вокзалом и стала дожидаться автобуса. В центре площади, лицом к городу и задом к ожидающей транспорта толпе, стояла скульптура, изображавшая молодого человека в фартуке сталевара на эротично обнаженном торсе и с залихватским чубчиком на голове. На ладони привокзальный юноша держал первый в мире искусственный спутник Земли с обломанными антеннами, и казалось, что он только что собственными руками создал это чудо и собирается метнуть его прямо в космос. Юноша явно приходился родным братом садово-парковым девушкам с веслами, но Нике он чем-то нравился: возможно тем, как доверчиво он устремлен к звездам…

Показался нужный автобус. Через пару минут Лосовская уже проезжала мимо бетонкой плиты, загораживавшей проезд в своеобразные парадные городские ворота. «Воротами» здесь именовали два одинаковых дома с колоннами, стоявшие по обеим сторонам дороги. Один из них был сейчас полуразрушен.

Ника знала, что на первом этаже этого дома располагалась редакция самой популярной и старой городской газеты, называвшейся когда-то «Пять минут до коммунизма», а потом переименованной просто в «Минутку». Бабушка писала, что в прошлом году однажды ночью в здании произошел взрыв, от которого погиб редакционный сторож. Жильцов — а дом был жилым — расселили, но сам дом пока восстановить не удалось, хотя на носу был первый крупный юбилей города — его пятидесятилетие.

Ангарск — а именно сюда почти пять дней добиралась из Питера Лосовская — носил неофициальный титул «города, рожденного победой» — победой над фашистской Германией. После войны оборудование одного из крупных немецких заводов было перевезено на берег далекой реки Ангары, и здесь, среди тайги, началось строительство нового промышленного города. Так вышло, что в детстве Ника несколько лет прожила у своей сибирской бабушки и Ангарск, наравне с Питером, стал для нее родным.

Вообще-то бабуля была коренной ленинградкой, но перебралась в эти края уже очень давно. По пути до ее дома Ника с грустью разглядывала из окна автобуса знакомые места, соболезнуя облезшим зданиям, которые встречались даже на центральных улицах. «Сейчас на полчаса в ванну залезу, — мечтала девушка. — Потом в магазин слетаю и с корзинкой вкусностей, как Красная Шапочка, заявлюсь в больничную палату. То-то охов и ахов будет! Как бы бабуле от радости опять с сердцем плохо не стало… Надо было мне, растяпе недогадливой, позвонить перед отъездом кому-нибудь из ее знакомых, чтобы ее предупредили-подготовили. И чего это вдруг с ней инфаркт случился? Она ведь о сердце всегда только в переносном смысле упоминала — когда сердечные переживания описывала. Ни с того, ни с сего инфарктов, по-моему, не бывает. Так что же могло довести бабулю до такой беды?»

Глава 5

Добравшись до знакомого светло-зеленого дома, Ника застыла у железной двери подъезда, выкрашенной голубой краской. Во-первых, девушку смутила явная несочетаемость зеленого и голубого. Во-вторых, новая железная дверь, сменившая привычную деревянную, была наглухо закрыта. Кодовый замок, домофон и прочие приметы цивилизации отсутствовали, но при более внимательном осмотре обнаружилась дырочка для ключа. На счастье Ники, вскоре к подъезду подрулил на самокате мальчишка лет десяти и, задрав голову, истошно заорал: «Ма-а-ма-а!!!» Высунувшаяся из окна мама привычно метнула на асфальт ключ, и Лосовская едва успела отскочить в сторону, потому что он летел ей прямо на голову. Минуту спустя она вслед за мальчишкой проникла в прохладное нутро подъезда.

Позвонив в квартиру соседки Музы Ивановны, сообщившей в Питер о бабушкиной болезни, Ника прислушалась, но не услышала ни приближающихся шаркающих шагов, ни криков и смеха многочисленных Музиных внучат. Постучала кулаком — тот же результат. «То ли они на даче, то ли в квартире у бабули цветы на окнах поливают», — предположила девушка.

Она позвонила в другую дверь — с веселым номером «55». За дверью раздался мягкий шелест домашних тапочек по линолеумному полу. Ника приготовилась увидеть простое лицо тети Музы, апельсиновый перманент мелкими барашками на ее голове, старенький халатик с недостающими пуговицами и шлепанцы с вечными дырками на больших пальцах.

Шаги замерли возле самой двери. Наверное, тетя Муза разглядывает нежданную гостью в глазок и не узнает ее.

— Тетя Муза, это я — Ника Лосовская! — закричала девушка.

— А это я, — удивленно произнес слегка растерянный интеллигентный голос. — Извини, очки надеть забыла, а глазок так искажает лица, что и не узнать тебя, девочка…

Дверь в просторную «сталинскую» квартиру наконец распахнулась. Перед Никой стояла слегка похудевшая и побледневшая, но не растерявшая дружелюбного достоинства дама с красиво зачесанными серебристыми волосами. И как всегда, она была очень хороша в изящных домашних брючках, светлой блузке и элегантных мягких туфельках. Любовь Эмильевна раскрыла объятья потерявшей дар речи внучке. Взвизгнув от радости, Ника бросилась ее целовать.

— Как здорово! — говорила Ника через некоторое время. — А я думала, что ты еще в больнице. Признавайся, Ба, — именно так она с детства называла любимую бабушку, — тебя уже выписали домой как совсем здоровенькую или ты сама сбежала?

— Ну-у, — уклончиво протянула Любовь Эмильевна, — совсем-не-совсем, а валяться там мне точно надоело. Да и Илюша без меня сильно скучала. Исхудала малышка от беспризорной жизни…

— А почему ее не слышно? Она ведь раньше всегда гостей встречала.

— Пойди на балкон, взгляни. Только тихо дверь туда открывай, не испугай бедную крошку. Она сейчас такая ранимая после пережитого!

Ника осторожно протиснулась в балконную дверь и привычно умилилась. На полосатом напольном коврике лежало коротенькое, но очень увесистое бревнышко — белое с круглыми черными пятнами. Бревнышко мирно похрапывало. Возле Никиных ног свернулся крохотным колечком спящий хвостик. Французская бульдожка Илюша, несмотря на свое мужское имя — девочка, безмятежно и сладко почивала на свежем воздухе. Почувствовав Никин взгляд, она приподняла круглую большеухую голову с забавным приплюснутым носиком и огромными глазищами, приветливо фыркнула и бросилась на гостью с бурными приветствиями, едва не сбив ее с ног.

— Привет, собакевич! Как поживаешь? — ласково пропела совершенно растаявшая от родственных чувств Ника. Илюша лизнула Никину щёку и широко улыбнулась: все семь Илюшиных лет жизнь поворачивалась к ней только мягкой и вкусной своей стороной. Пришлось, правда, недавно немного потосковать… У тети Музы почему-то никто не кормил ее мясом, свежими огурцами и клубникой, да и спать на Музиной кровати, положив голову на подушку, не позволялось. Зато теперь вернувшаяся хозяйка холит ее и лелеет с утроенной силой. Похоже, что и эта девушка со смутно знакомым запахом ее без внимания и ласки не оставит. Замечательно все-таки жить на свете!

Ника угадала примерное содержание Илюшкиных мыслей и подмигнула бульдожке:

— Повезло тебе, псинка. Сумела ты счастливый лотерейный билет вытянуть!

Пока девушка лобзалась с Илюшкой, бабушка наполнила для нее ванну.

— Иди, поплавай с дороги, а я пока что-нибудь вкусненькое приготовлю.

Сомлев от теплой воды в чистенькой и уютной ванной, Ника едва услышала сквозь подступающую дремоту бабулин голос:

— Ты доехала-то как? Попутчики в купе нормальные были? — спрашивала Любовь Эмильевна через дверь.

— Да, Ба, хорошо. Три тихие женщины. Одна всю дорогу мужу свитер вязала, другая детективчики почитывала, а третья кроссворды разгадывала. Я и тебе, Ба, их штук пятьдесят привезла, все газеты и журналы дома искромсала!

Второй — после Илюши — страстью Любови Эмильевны были кроссворды. Она покупала их целыми сборниками и щелкала как семечки за два-три дня. Никина бабушка знала всё на свете: где обитают племена кукуруку, собо и урхобо, чем отличаются уакари от мирикини, в каком городе жил инициатор Хремонидовой войны и даже кто такой бинтуронг.

Мысли разнежившейся девушки потекли по нехитрому руслу самопохваливания. Она удовлетворенно улыбнулась: ее характер несомненно в последнее время улучшился. Года три назад она непременно бы расписала бабуле свои дорожные неприятности во всех подробностях. Да еще прибегла бы для пущей красочности к увесистым гиперболам. А теперь, отвечая на бабушкин вопрос, девушка в первую очередь заботилась о ее сердце, ради которого не грех было и приврать.

Ника повалялась еще минут десять в янтарного цвета воде — бабуля добавила в нее отвар каких-то душистых и полезных трав. Вновь услышав шаги за дверью ванной, девушка крикнула:

— Ба, я сейчас проезжала мимо разрушенного здания, где была редакция «Минутки». Ты мне так толком и не объяснила в письме: что все-таки там случилось?

— Там произошел взрыв, — отозвалась Любовь Эмильевна.

— А почему? Газета была слишком правдолюбивая или кто-то из жителей боеприпасы в подвале складировал?

— Я точно не знаю, Никуся… Потом в самой «Минутке» писали, что там газовые трубы неисправными были. Работники санэпидемстанции об этом во всякие высшие инстанции сообщали, но власти, как водится, реагировать не торопились. Вот газ, видимо, и взорвался… Да ну тебя, болтушка, у меня сейчас на кухне все подгорит!

Вытершись после ванны махровым синим полотенцем и облачившись в такой же халат, Ника опять оторвала от дела хлопотавшую у плиты Любовь Эмильевну:

— Ты где такой чудненький ванный комплект отхватила?

— Это мне мой друг на день рождения подарил… В прошлом году.

— Интересно, а что он тебе нынче презентует? Такой ведь юбилей намечается — семидесятилетие!

После этого вопроса Любовь Эмильевна как-то странно замолчала.

— Ба, ты не расстраивайся, пожалуйста, — суетливо пробормотала Ника, заметив реакцию на свою отменную бестактность. — Больше шестидесяти тебе ведь точно никто не даст.

— Не в этом дело, Никуся… Ничего мне теперь Боренька не подарит. Он умер месяц назад.

Любовь Эмильевна механически наполнила чем-то глубокую тарелку, поставила ее перед внучкой на стол, а сама села напротив с остановившимися вдруг глазами.

— Ой, Ба, извини… — окончательно смутилась потерявшая аппетит Ника. — А что с ним случилось?

— Никто ничего толком не знает. После взрыва… — Пытаясь справиться с подступившими слезами, Любовь Эмильевна недоговорила.

— Так он из того дома, где редакция была? — тихо спросила девушка.

Ее бабушка уже не сдерживала слез:

— Нет, он жил совсем в другом месте. В своем собственном маленьком домике.

— Господи, Ба, извини, но я ничего не понимаю… Его дом тоже взорвался? У вас в Ангарске мода на домашние фейерверки завелась, что ли? — сморозила внезапно поглупевшая девушка.

— Не знаю, внучка, — грустно качнув головой, повторила Любовь Эмильевна. — Следователь у меня дотошно выспросил всё, что я о жизни Бориса знала. О его друзьях, врагах, родственниках… Но мне-то он, следователь, ничего не поведал. Раз я потерпевшему и не родня и не жена — значит, не стоит на меня время тратить.

— А он был женат, Ба?

— Да, давно уже. Он ведь всю жизнь преподавателем литературы в интернате для детей-сирот проработал. Жена его день и ночь пилила за низкую зарплату и немужскую профессию. И очень уж ее раздражало, что Борис любил на работе задерживаться. А он учеников после уроков то в музей водил, то в лес. Нередко и к себе домой всей толпой приглашал. После таких гостей супруга по три дня его не кормила, компенсировала то, что его ученики съели.

— И он это терпел? — тихо спросила Ника.

— Да, Никуша. Он не решался на развод из-за маленького сына. А когда понял, что не может больше существовать с женой под одной крышей, она сама его бросила… Отдыхала летом на курорте в Судаке и познакомилась там с отставным полковником. Женщина-то она, судя по фотографиям, была видная: черноглазая яркая брюнетка, лицо властное… Наверное, полковнику захотелось, чтобы кто-то им самим покомандовал. В общем, через пару месяцев после этого курортного романа она перебралась с сыном на Дальний Восток. С тех пор Борис жил один. А я с ним год назад познакомилась. Сначала мы просто дружили — очень много общих интересов оказалось. А потом… — Любовь Эмильевна запнулась, но тут же преодолела смущение. — Потом, Никуша, мы полюбили друг друга. И начали подумывать о совместном житье-бытье.

— И тут… он погиб? — взволнованно спросила Ника.

— Нет, Никуша, судьба нам еще много счастья подарила, — сквозь все еще стоявшие в глазах слезы улыбнулась Любовь Эмильевна. — Дело в другом… Внезапно объявился взрослый сын Бориса, Георгий, и всё тогда покатилось кувырком…

Ника машинально жевала, не сводя глаз со все еще красивого бабулиного лица. А Любовь Эмильевна всё говорила и говорила…

* * *

Сын Бориса хотел какое-то время пожить у родного отца. Он поссорился с отчимом, а мать, по словам Георгия, совсем его загрызла.

Вырос Георгий каким-то непутевым. Учился в университете, но был отчислен из-за постоянных прогулов. Потом стал работать где придется, но чаще сидел на шее отчима, доводя привыкшего к строгой дисциплине полковника до настоящей ярости.

Бабушкин друг — Борис Сергеевич Романов — понял, что новый муж его бывшей жены просто выгнал тунеядца-пасынка из дому, и, конечно же, приютил Георгия, надеясь, что вскоре сын встанет на ноги.

Через две недели Георгий сказал отцу:

— Слушай, батя, по-моему, для таких неумех, как я, здесь выгоднее всего шить меховые шапки. Начну с них, а потом на что-то и посолиднее смогу раскрутиться.

Борис Сергеевич намерений сына не одобрил. Он был поклонником французской актрисы Бриджит Бардо, активно защищавшей зверюшек от истребления на меховые шубы и шапки. Сам он всю жизнь носил вязаные шапочки, опровергая распространенный миф о невозможности пережить сибирскую зиму не прикрывая голову чьей-то теплой и пушистой шкуркой. Но несмотря на такие гринписовские убеждения Романов-старший не стал препятствовать сыну, понадеявшись, что вскоре он найдет что-нибудь «более достойное».

Шефом по шапкам у Романова-младшего стал приятель его детства — они дружили до отъезда Георгия с матерью на Дальний Восток. И тогда и сейчас этого парня звали Шпырем — кличкой, произведенной от его фамилии Шпырин.

Первое время всё у Георгия шло нормально. Сначала он шил шапки и подклады к ним собственными руками, а позже подрядил для этого дела трех девушек, сам же стал разъезжать по другим городам в поисках оптовых покупателей. У Романова-младшего завелись деньги, и он даже начал помогать отцу.

В тот день, когда домой к Георгию заявился Шпырин с просьбой подержать у себя недолгое время партию дорогих шапок, ничто не предвещало неприятностей. Просто шеф Георгия собирался с молодой женой в Таиланд и боялся оставлять товар в своей квартире, не слишком доверяя сигнализации.

— Твой старикан наверняка целые дни дома кемарит, вот пусть и постережет, — уговаривал он приятеля.

Конечно, Георгий согласился. Когда Борис Сергеевич вернулся домой после очередной прогулки с Любовью Эмильевной, то не поверил своим глазам. Одна из двух комнат квартиры была полностью заставлена коробками. Кроме огромной партии шапок, здесь нашли приют и дорогие комплекты видеоаппаратуры, которые Гошин шеф тоже ухитрился под шумок сюда притащить.

— Гоша, почему же ты со мной не посоветовался? — растерянно возмущался Борис Сергеевич. — У нас ведь на входной двери замок совсем хлипкий!

Сын только отмахнулся: «Если уж вору понадобится дверь взломать, его никакой замок не остановит. Да ты, папаня, не нервничай. Никому и в голову не придет, что у нас в квартире такие дорогие вещи могут храниться. Так что оно и лучше, что дверь старенькая да бедненькая. Зато лишнего внимания не привлекает».

Накануне возвращения Шпырина Георгий ушел по своим «шапочным» делам, а Борис Сергеевич отправился за хлебом в булочную. Он долго томился в очереди в кассу, потом так же долго ждал отлучившуюся куда-то продавщицу… Поднимаясь наконец на свой третий этаж с аккуратно завернутым в полиэтиленовый пакет батоном, пожилой учитель уговаривал сам себя: «Ну что это я так разнервничался? Никакие грабители не могут за полчаса столько добра вынести…»

Войдя в квартиру и убедившись, что все коробки на месте, Борис Сергеевич облегченно вздохнул. Допивая полуденный чай, услышал нетерпеливый звонок в дверь. «Опять Гошка ключи дома забыл. Трезвонит, сорванец, как в детстве!» — проворчал он, перед тем как открыть дверь. Но это был не сын. Одинокая молодящаяся соседка по лестничной площадке, несколько раз извинившись, попросила Бориса Сергеевича повесить на стену купленное сегодня утром зеркало.

Благовоспитанный Романов-старший отказать ей, конечно, не мог. Если его о чем-то просили, он никому и никогда не отказывал. За десять минут он ввинтил шурупы в капитальную стену и закрепил на них новое зеркало. Выслушав на прощание кучу похвал своим золотым рукам и, как выразилась соседка, «галантности истинного кавалера», Борис Сергеевич вернулся к себе. Он собирался позвонить Любови Эмильевне и пригласить ее съездить за город.

Любови Эмильевне идея понравилась — ей вообще нравилось все, что предлагал Борис Сергеевич. Договариваясь о встрече, Романов поискал глазами электронные часы, которые всегда стояли на тумбочке рядом с телефоном, но на обычном месте их не обнаружил.

— Подожди, Любочка, я сейчас… — произнес он и пошел в комнату сына, чтобы узнать точное время.

Любовь Эмильевна терпеливо ждала с телефонной трубкой в руке. Наконец, после немыслимо затянувшейся паузы, она услышала голос своего друга, прозвучавший как-то глухо и незнакомо:

— Любочка, у нас неприятность. В нашей квартире побывали грабители и вынесли из комнаты сына все. Я даже не могу себе представить, на какую сумму там хранилось добра…

«Это не неприятность, Боренька. Боюсь, что это самая настоящая катастрофа», — пронеслось в голове у Любови Эмильевны. Но вслух она сказала только то, что, по ее мнению, сейчас необходимо было услышать ее другу:

— Не волнуйся дорогой. Выпей валерьянки, а под язык валидол положи. Потом вызывай милицию. Я приеду через полчаса.

Борис Сергеевич послушно пошел на кухню искать валерьянку и валидол. Ему они были не нужны. А вот его заботливой подруге очень даже могли пригодиться.

Глава 6

Ника лежала без сна в комнате, в которой она всегда останавливалась у бабушки. Все, что могло вызвать нередкую для девушки бессонницу, Любовь Эмильевна постаралась отсюда убрать. Окно было тщательно зашторено плотной гардиной, громкие настенные часы унесены на кухню. Ника не умела спать рядом с тикающими часами — ей казалось, что уже через несколько минут такого соседства ее собственное сердце начинает биться в такт с часами, и ощущать это было неприятно. Поэтому она даже ручных часиков никогда не носила.

«Выдумщица ты моя, мнительная дурёшка», — смеялась Любовь Эмильевна и поверила Никиным жалобам лишь тогда, когда сама прочитала в каком-то журнале об исследованиях японских ученых, подтвердивших внучкины наблюдения.

Чтобы посмотреть, не близится ли уже утро, Ника нажала кнопочку-подсветку своего «Хуахая». Этот электронный китайский будильник она всегда носила с собой — он нравился ей своим тактичным молчанием и негромким мелодичным звонком. У будильника, правда, имелся один недостаток: за месяц он убегал на шесть минут вперед. Предшественник «Хуахая» был случайно обронен с карельской скалы во время турпохода с друзьями. Как ни странно, он спешил на те же шесть минут. Но Лосовская с этим мирилась, рассудив, что спешка для часов — более простительная слабость, чем отставание.

Перед мысленным взором девушки стояла фотография, на которой ее Ба и Борис Сергеевич, взявшись за руки, улыбались в объектив. Было видно, что этих людей многое связывает — доброта, ум, юмор, общие мечты…

И все это так страшно закончилось!.. Девушка невольно представила себе последние минуты жизни Бориса Сергеевича… Взрыв, пламя, боль… И смерть — дай Бог, быстрая. За что? За что?..

Потом Ника стала вспоминать невеселый рассказ бабули о последствиях кражи в квартире Бориса Сергеевича.

…В милиции, конечно же, завели дело по факту хищения шапок и видеоаппаратуры, но ничего утешительного не обещали.

Таким подавленным Борис Сергеевич не видел своего сына никогда. Оставшееся до приезда Шпырина время он провел на кухне, скособочившись на стоявшей у окна табуретке. Пил пустой чай и молчал.

Приехал Шпырь. Тоже помолчал. Потом подсчитал что-то на карманном калькуляторе и назвал Романовым сумму, которую им предстоит выплатить. Отец и сын окаменели. Шпырь помолчал еще немного, а потом добавил, что он добрый и подождет погашения долга целую неделю.

В доме Бориса Сергеевича не было дорогих вещей. Была большая, собранная за всю жизнь библиотека. Но раритетов в ней, увы, не числилось.

Через сутки Гошиного молчания Романов-старший понял, что его сын в таком состоянии способен сделать что угодно — даже наложить на себя руки. Медлить больше было нельзя.

Он собрал все документы на свою квартиру и отправился с ними в агентство недвижимости «Карточный домик». Чтобы добыть для сына деньги, он решил продать квартиру и купить какое-нибудь дешевое жилье. Разница должна была пойти на погашение долга.

Через две недели Романовы переехали в старый кирпично-бревенчатый домишко на окраине города. Георгий не мог смотреть отцу в глаза и сообщил, что возвращается к матери и отчиму на Дальний Восток.

Любовь Эмильевна успокаивала своего друга, как могла:

— Рано или поздно, Боренька, но у Гоши все еще наладится. И ты из-за квартиры сильно не горюй. Мы ведь с тобой уже успели до Гошиного приезда помечтать о совместном житье-бытье. Ну так вот, Боренька, я делаю тебе предложение руки и сердца. Видишь, какая у тебя современная подруга! Поселимся у меня — благо, места достаточно. А твой домик будет у нас вместо дачи. Смотри, на соседнем участке хозяева сколько всего понасажали! И все отлично растет-цветет. Заведем петуха и будем тут выходные проводить. Ты только представь себе, как хорошо будет, правда, милый?

— Хорошо-то хорошо, да не очень, Любочка. Не хочу я свои проблемы на тебя сваливать. Надо мне какое-то время одному побыть… Разобраться, привыкнуть к новой обстановке, к новой жизни… Люди ведь везде живут: и в пещерах, и в банановых шалашах. А моя избушка не так уж плоха. Даже ванна сидячая есть и нагреватель воды «Калифорния»… Нужно только трубы для газовой плиты заменить, стекла недостающие в окна вставить да забор починить. И вполне существовать можно. Зато соседи теперь не будут мне ни сверху, ни снизу мешать, — оживленно рассуждал Борис Сергеевич. И тут же замолкал удрученно, с тоской вспоминая свою уютную и основательно обжитую за четверть века квартиру…

«…Итак, — подытожила в полуночной темноте Ника, — сначала Гоша избавил бабулиного друга от «излишнего» комфорта, а потом и от себя самого. Борис Сергеевич снова оказался один — только по другому адресу и в жилище классом пониже. Да еще, вдобавок, с ощущением несправедливости в душе: ну почему с ним такое случилось на старости лет?.. А еще, говорила бабуля, Борис Сергеевич все время думал, что ему нужно сделать, чтобы сын не винил себя в случившемся до конца жизни?»

Перед отъездом к матери Георгий говорил отцу, что когда-нибудь обязательно разбогатеет, вернет ему долг и купит хорошую квартиру. Борис Сергеевич держался при расставании молодцом. Он улыбался и шутил, что собирается полюбить деревенскую жизнь и завести кроликов со свинкой. «Свинка у тебя уже есть, папа, — сказал тогда Георгий. — Это я, сынуля твой, бизнесмен хренов…»

Ника знала, что до взрыва Борис Сергеевич успел прожить в своем домике три месяца. Приход весны смягчил грусть от расставания с привычным жилищем. На «дачном» участке появилась первая травка, зацвели плодовые деревья, и через какое-то время бывший стопроцентный горожанин Романов не жалел уже ни о чем. Оптимист по натуре, он был рад новой полосе своей жизни и называл себя юным натуралистом на пенсии. Изучал книги по садоводству и вскоре научился разбираться даже в том, чем отличается репа миланская белая красноголовая от репы майской желтой зеленоголовой… Он ужасно веселился, когда покупал для посадки семена овощей, названных именами литературных героев:

— Люба, посмотри какие баклажаны: «Робин Гуд» и «Щелкунчик»! А сладкий перец кто-то умудрился назвать «Отелло»!.. И очень интересно, какой вырастет картошка «Золушка» — неказистой маленькой замарашкой или красавицей на королевском балу?..

Иногда он разыгрывал Любовь Эмильевну:

— Любочка, я теперь предпочитаю Пастернака-студента.

Никина бабуля искренне удивлялась:

— Тебе же раньше его зрелые стихи больше нравились…

— А пастернак «Студент» — это, милая моя, сорт такой у съедобной огородной травки!

…А потом произошел взрыв. И не суждено было узнать Борису Сергеевичу, какой выросла его картошка «Золушка»… А для Любови Эмильевны мир без него опустел.

Ника старалась утешать ее, чем могла:

— Может быть, Ба, в следующей земной жизни вы встретитесь еще раз. Надо только очень-очень этого захотеть!

— Хорошо, девочка, я постараюсь. A-то ведь в этой жизни мы не успели наговориться-нарадоваться друг другу. — И опять Любовь Эмильевна обращалась печальной улыбкой к единственной фотографии, на которой они были вместе.

Ника переводила взгляд туда же. На снимке хмурились облака, но вдохновенно цвели яблони, и казалось, что жизнь непременно подарит этим двоим еще много счастья…

Глава 7

Первым проснулся Никин нос — от дивных кулинарных ароматов. Потом пробудились глаза и недовольно отметили, что в комнате для утра мрачновато. Девушка подскочила к окну и распахнула шторы. Радостно поприветствовала ярко-синее небо и тут же, опустив взгляд вниз, ойкнула.

За ночь она успела забыть свое вчерашнее потрясение от модернизации бабушкиного двора. Главным в его новом облике стали голые древесные стволы, заканчивающиеся круглыми спилами как раз на уровне Никиных глаз. Перед ней была демонстрация того, что городские дендрологи называли очень красиво — омоложением тополей.

Эти тополя сажали в молодом сибирском городе полвека назад. С приходом лета они мучили горожан тоннами вызывавшего аллергию пуха, а в последние годы страдали и сами — от древесного рака и тополиной моли, пожиравшей молодую листву и залетавшей в раскрытые окна квартир. Приходилось срезать с больных тополей все ветви и укорачивать оставшиеся стволы. А еще позже выяснилось, что меры эти не помогают, и надо просто рубить деревья под корень.

…Любовь Эмильевна завтракала в уютной светлой кухоньке. Она вальяжно обмакивала блинчики собственного приготовления в стоявшие перед ней вазочки с вишневым, малиновым и брусничным вареньем. Уговаривать Нику присоединиться к трапезе не пришлось.

«Вот это настоящая жизнь! — блаженствовала девушка, налегая на пятый блин. — Когда на столе такая вкуснотища, а рядышком с тобой — бабушка по имени Любовь… Но что же это я? Сижу тут, обжираюсь, а надо ведь серьезно поговорить с бабулей о ее сердечном приступе и о том, как всё это случилось…»

— Ба, — осторожно попросила она, — расскажи мне поподробнее о твоей последней встрече с Борисом Сергеевичем.

— В тот день мы ездили с ним в местный самодеятельный театр, — начала рассказ Любовь Эмильевна. — Посмотрели очень славный спектакль, погуляли и безо всяких дурных предчувствий разошлись по домам.

— А он не говорил тебе, что ему кто-то угрожает? Ну, этот Шпырин, например? Может, он у Бориса Сергеевича еще денег потребовал?

— Нет, Никуся, ничего такого Боря мне не говорил. Он вообще не любил плохими новостями со мной делиться. А в последний наш месяц он заметно духом воспрянул, развеселился… Временами просто искрился от радости. И глаза у него иногда становились такими хитрющими, что у меня, дуры старой, порой даже нехорошая мыслишка проскакивала: уж не втрескался ли мой разлюбезный пенсионер в какую-нибудь соседку по саду-огороду — покрасивее меня да помоложе? К тому же и о браке со мной он почему-то перестал заговаривать. Не удержалась я однажды и спросила его напрямую. А он и говорит, что свадьба наша состоится тогда, когда судьба натолкнет меня на находку какого-то сюрприза. Сюрприз этот якобы у меня под носом спрятан и может сделать нашу жизнь еще интереснее и радостнее…

«Господи! Кто как на старости лет с ума сдвигается!» — охнула про себя Ника, а вслух деликатно заметила:

— Да-а-а, эксклюзивный у тебя поклонник был.

— И не говори, Никуся, — охотно согласилась Любовь Эмильевна. — Вообще фантазер и выдумщик он был отменный. Ты знаешь, как он меня иногда на свидания приглашал? Смотрю я свой любимый сериал по кабельному телевидению и вдруг вижу внизу экрана «бегущую строку»: «Гражданку Л.Э. Лосовскую ожидают субботним полднем в синей дали…»

— Где-где? — изумилась Ника.

Любовь Эмильевна улыбнулась.

— «В синей дали» означало, что он будет меня ждать у магазина «Синенький» — есть у нас такой в одном дальнем районе… А в газетных объявлениях я иногда такие обнаруживала: «Поздравляю Любашку и Илюшку с первыми подснежниками. Приглашаю в ближайший уикенд съездить за город. Целую ручки и лапки. Ваш Б.» — Немного помолчав, она заговорила снова: — Борису даже меня удалось заразить своим озорством. А я ведь всю жизнь совсем другой была. И лишь с Боренькой что-то во мне развернулось. Он учил меня жить легко — в хорошем смысле этого слова… Ты, внученька, американский фильм «Титаник» смотрела?

Ника кивнула.

— Так вот, «Титаник» — это не просто мелодрама о гибели знаменитого корабля. Это еще и удивительная история преображения светской барышни в отважную зрелую женщину… А случилось с ней это потому, что она встретила паренька, который открыл ей иной мир, мир свободы от глупых условностей… Вот и со мной тоже на старости лет преображение произошло. Оно и помогло мне после внезапной Бориной смерти не согнуться. Хоть и случился этот инфаркт сразу после похорон, но душевно я все-таки выстояла… Ты понимаешь меня хоть немного, Никуся? Или для тебя, молодой, это сплошное занудство?

— Да, Ба, понимаю. Даже больше, чем ты думаешь… Я ведь не такая уж и маленькая, — отчего-то смутилась Ника. Наверное, от той невыразимой светлой печали, которая была в словах Любови Эмильевны.

Пока бабушка мыла посуду после завтрака, девушка переместилась в гостиную и по-новому рассматривала фотографию Бориса Сергеевича Романова. После рассказа Любови Эмильевны она испытывала к нему какое-то трепетное уважение…

Рядом с фотографией на бабушкином серванте лежала толстая тетрадь в мягкой аквамариновой обложке. Ника приоткрыла ее и, увидев незнакомый строгий почерк, прочла первые фразы:

Когда я заглядываю к нему в комнату, он сидит, неуклюже сгорбившись, и строчит на швейной машинке очередной дурацкий подклад для очередной дурацкой шапки. На его затылке петушится тот же вихор, что и двадцать лет назад. Я будто вновь слышу недовольный голос бывшей жены: «Пригладь космы, не сутулься, как старик. Ничего-то у тебя не получается!»

Сколько раз я объяснял ей, что так нельзя разговаривать с нашим мальчиком, что это развивает в нем слабоволие. Она же только отмахивалась и продолжала пилить его день за днем…

А ведь в нем было столько хорошего! Сам физически не очень сильный, Гоша всегда заступался за слабых. Не случайно ведь и на юридический факультет в университет поступил. Хотел адвокатом стать, чтобы защищать людей с помощью закона. Но, понаблюдав взрослую жизнь, разочаровался в выбранной профессии и стал неприкаянно болтаться по жизни.

Надо было мне почаще его к себе приглашать, побольше в письмах к нему мыслями о жизни делиться…

Услышав за спиной шаги, Ника торопливо захлопнула тетрадь и смущенно взглянула на вошедшую бабушку.

— Извини, Ба, я тут без спросу залезла в чью-то исповедь…

— Это Боренькин дневник, — сказала Любовь Эмильевна. — Я сама хотела тебе предложить почитать его… Ты ведь всегда любила тайны разгадывать, а Боренькина смерть тайной и осталась. Вот я и подумала: может, у тебя после чтения дневника мелькнет какая-нибудь догадка о причинах взрыва?

— Хорошо, Ба, я обязательно почитаю. Борис Сергеевич был, по твоим рассказам, замечательным человеком. Мне он очень симпатичен. А как к тебе попал его дневник?

У Любови Эмильевны опять потемнели глаза, но она удержалась от слез.

— После взрыва в домике почти вся обстановка сгорела. Уцелел лишь холодильник. А в нем, помимо банок с соленьями-вареньями, почему-то стояла металлическая шкатулка. Я ее и до этого видела, Борис говорил, что она досталась ему от покойной матери. И, представь себе, девочка, в шкатулке оказалась эта свернутая в трубочку тетрадь.

— Оригинально! — пробормотала Ника. — Но почему же он ее в холодильнике хранил?

— Я уверена, что он поставил туда шкатулку от рассеянности, — пожала плечами Любовь Эмильевна. — Он не был настолько экстравагантен, чтобы делать подобное специально. Но рассеян был, это точно. Задумавшись, мог в суп вместо соли питьевой соды бухнуть, — она улыбнулась сквозь непролившиеся слезы. — А однажды я обнаружила в стиральной машине его очки, которые он разыскивал до этого несколько дней. В другой раз в морозильнике того же холодильника наткнулась на электробритву и поняла, почему он ходит ко мне на свидания небритым… Тогда он все шутил, что двухдневная щетина нынче в моде… В милиции обрадовались, когда дневник нашли. Думали, что там Борис про врагов своих каких-нибудь написал. Ан нет! Ничего такого в дневнике не было. Потом они вычислили, что «Любочка», которая там упоминается, это я, ко мне с расспросами приставали. Да только чем я могла расследованию помочь? — Любовь Эмильевна тяжело вздохнула, но потом опять улыбнулась: — Знаешь, Никуся, когда следователь мне дневник отдавал, то сказал, что нашей любви завидует… Но вот и кончилась наша любовь…

— Любовь не может кончиться, — быстро сказала Ника, не зная, чем утешить расстроившуюся бабушку. — Я уверена, что вы еще обязательно встретитесь!..

Пожилая женщина вытерла слезы, помолчала и после паузы снова заговорила:

— Я не знала о том, что Борис пишет дневник и уж конечно предположить не могла, что он столько написал в нем обо мне — обыкновенной немолодой женщине… Эту тетрадь следователь мне в больницу принес. Я Боренькины слова читала, в себя впитывала… И плакала. Он о своей любви ко мне писал, а я ответных слов сказать ему уже не могла…

— А что за следователь вел дело Бориса Сергеевича? — деловитым тоном поинтересовалась Ника, чтобы увести бабушку от опасной темы. — Как его фамилия?

— Ой, Никуся, я ведь ее уже забыла. Помню только, что какая-то редкая и смешная… Как же его величали-то? — призадумалась Любовь Эмильевна.

* * *

Во время обеда взгляд Никиной бабушки задержался на вазочке с конфетами, стоявшей на кухонном столе.

— Ой, тепло, тепло: сладкая у следователя фамилия была…

— Сахаров, Сахаревич, Цукерман? — попыталась помочь бабушке насторожившаяся внучка.

— Нет, не то! — отмахнулась Любовь Эмильевна. — Карамелькин, Ирискин, Мармеладов?

«Ну, это уж явный перегиб! — хмыкнула про себя Ника. — Неужто с юрфаковских конвейеров Мармеладовы пачками выходят?!»

— Горячо! — воскликнула вдруг Любовь Эмильевна с таким лицом, словно на «Поле чудес» СВЧ-печку выиграла. — Майор Зефиров! Зефиров его фамилия! Это ж надо, чудо какое! Его в детстве, наверное, «зефирчиком» называли…

— Ну, поздравляю, Ба, молодец, не подводит тебя память! — обрадовалась Ника. — Хотя я бы, конечно, в любом случае этого сладкого следователя разыскала. Сейчас наведаюсь в отделение милиции и побеседую с ним. Может быть, пока ты в больнице лежала, в деле что-то прояснилось… А тебе сейчас с твоим слабым сердцем волноваться нельзя. Ступай-ка лучше на свой балкончик и какой-нибудь легкий роман почитай…

Любовь Эмильевна вняла внучкиному совету и удалилась на тенистый балкон, превращенный стараниями Бориса в уголок райского сада. Здесь, под синеоким вьюнком и розовыми мальвами, уютно разместились плетеные кресло и столик. В жаркие летние дни на балконе было не так душно, как в комнатах, а цветочный аромат пробуждал лирические чувства.

Глава 8

Ника ехала в трамвае по длиннющему Ленинградскому шоссе города Ангарска. Вот промелькнул слева универсам «Ленинградский», справа и позади остался ресторан «Белые ночи»… «Неужели меня так быстро ностальгия по Питеру одолела? — удивилась девушка. — Мерещится Бог знает что…» На первом этаже ее питерского дома был ресторан с таким же названием. Но тут краеведческие познания, почерпнутые из давних бабулиных рассказов, всплыли со дна Никиной памяти. Все совпадения объяснялись просто. Сибирский город Ангарск проектировали ленинградские архитекторы, и это отразилось в названиях некоторых его улиц.

Трамвай свернул на Московский тракт и миновал скромный памятник декабристам. Осужденные мятежники следовали из Петербурга «во глубину сибирских руд» именно по этому тракту.

Вскоре Лосовская добралась до нужного отделения милиции.

— Вы к кому? — спросил ее молоденький милиционер на пропускном пункте.

— К следователю Зефирову.

— Зефиров у нас больше не работает. Он уволился полмесяца назад, — вежливо проинформировал ее милиционер.

— А с кем я могу поговорить вместо него? Кому дела Зефирова передали?

— Пройдите в двадцать третий кабинет, к следователю Ушастову…

«Ну и везет же мне на блюстителей закона с прикольными фамилиями!» — хмыкнула Ника, поднимаясь на второй этаж здания.

Капитан Ушастов носил свою фамилию не зря: его уши были необыкновенно огромными! Нике очень захотелось натянуть на них какой-нибудь головной убор, чтобы избавиться от дурацкой улыбки, которая невольно появилась на ее губах и которую она никак не могла прогнать.

Размякший от жары и духоты Ушастов встретил Нику вполне доброжелательно. Выяснив, кто она и зачем пришла, он сообщил ей, что Зефиров подался на вольные хлеба — уволившись из милиции, стал частным детективом. Дело о взрыве в доме Романова он передал своему преемнику практически готовым к закрытию. Ушастов с ним ознакомился и действительно закрыл.

— То есть, вы не допускаете и мысли, что Романов был убит, а его дом взорвали потом — чтобы никто не заподозрил убийства? — возмущенно спросила Ника. — А может быть, в его дом была подложена бомба?!

По всей видимости, у Ушастова не было сил реагировать на выпады юной особы, явно переносившей июльский зной легче, чем он сам.

— Никакой бомбы там не было, — спокойно возразил он. — Сначала следствие придерживалось той версии, что в доме произошла утечка газа из-за дефектов в старых трубах. Но позже выяснилось, что трубы были в порядке и получили повреждения уже в результате взрыва. Тогда возникло предположение, что Романов пытался зажечь конфорку на газовой плите, не заметив, что она уже долгое время включена, но огонь отчего-то погас…

— Но ведь для такого мощного взрыва нужна была очень сильная концентрация газа! — воскликнула Ника. — А у потерпевшего, по словам моей бабушки, с обонянием все обстояло в порядке. Неужели бы он не почувствовал запаха газа?

— Не знаю, — развел руками капитан. — Судя по тому, что мы нашли шкатулку с дневником Романова в холодильнике, он был очень рассеянным человеком, а с такими все что угодно случается. Может, он в тот момент настолько углубился в свои мысли, что ничего вокруг не замечал. Следов насилия на теле не обнаружено.

— Но ведь тело сильно пострадало от взрыва! — продолжала нападение Ника. — Как же вы можете утверждать, что следов не было?

— Конечно, я не могу утверждать это стопроцентно, — Ушастов пожал плечами. — Но все же мне кажется, что это просто несчастный случай.

— Когда кажется… — вновь начала входить в раж Ника, но вовремя притормозила. — А не возникало ли у следствия предположения, что к этому несчастному случаю мог приложить руку Шпырин?

— Не возникало, — невозмутимо ответил следователь. — Потому что фамилия «Шпырин» в деле вообще не фигурирует и я слышу ее в первый раз. Извините, девушка, но мне работать надо, а не разговоры с вами разговаривать…

Ника поняла, что пора отчаливать из душного кабинетика восвояси. Уже у двери она обернулась и попросила:

— Дайте мне, пожалуйста, номер телефона Зефирова. Я все-таки хотела бы уточнить у него кое-какие детали.

Ушастов снова пожал плечами и, черкнув на клочке бумаги несколько цифр, протянул его девушке.

Глава 9

По пути домой Ника решила, что ей нужно позвонить в Петербург Сёмке Мармеладову. Вдруг у него здесь, в Ангарске, есть какой-нибудь знакомый мент или, например, частный детектив вроде Зефирова? Им с бабушкой сейчас очень пригодилась бы чья-нибудь помощь, чтобы побольше выяснить о взрыве и успокоиться на том, что они сделали всё, что могли.

«Так… С Питером здесь временная разница аж в пять часов, — вычислила Лосовская. — Сколько там на моем «Хуахае» натикало?»

Она достала «Хуахай» из кожаного рюкзачка и удовлетворенно констатировала: «Ага, утренняя планерка у Мармеладова уже закончилась. Он сейчас наверняка в своем кабинетике после начальственных разносов крепкий черный кофе потягивает. Так что мой нежный голосок будет ему как раз кстати!»

Едва переступив порог бабушкиной квартиры, девушка бросилась к телефону.

— Семен, привет!

— Никуша! Ты уже вернулась, золотце? — обрадовался Мармеладов.

— Вернуться-то вернулась, да только не в Питер, а в бабулины пенаты — прямиком из отделения милиции города Ангарска.

— Ты что, коварная, и там решила в органах дружка завести? — возмутился Семен.

— Так точно, Отелло Мармеладович, — съязвила развеселившаяся Ника. — Я надеюсь, ты подкинешь мне координаты кого-нибудь их твоих сибирских коллег?

— Ну никак не ожидал я от тебя, Лосовская, такой наглости! Ты ведь отправилась за больной бабушкой ухаживать! Опомнись, женщина, при живом-то муже, при беззаветно преданном поклоннике! — Ника поняла, что здесь имелся в виду сам Мармеладов. — Ты там что, местной самогонки на кедровых орехах настоянной перепила?

— Да ладно тебе, Сёмка, успокойся. Сейчас я всё объясню…

И она рассказала ему о взрыве и наскоро проведенном следствии. А под конец добавила, что поскольку в Ангарске нет такого ценного во всех отношениях кадра, как Мармеладов, то очень хочется найти кого-нибудь взамен.

— Заменить меня?! — заорал он. — Меня заменить невозможно, женщина!

— Да понимаю я это, понимаю, — льстиво заворковала Ника. — Потому к тебе и обращаюсь…

— Ну ладно, — смилостивился Мармеладов и уже нормальным тоном добавил: — Ты деньги-то понапрасну не трать: от вас к нам звонки гораздо дороже, чем наоборот. Я подумаю, повспоминаю и сам тебе звякну. Тем более, что у меня телефон служебный — то есть бесплатный. Пока, целую в ушки!

Семен отключился. Ника продолжала сидеть в прихожей и рассматривала свое тройное отображение в трельяже, на столике которого стоял телефонный аппарат. «Интересно, почему «в ушки»? — размышляла девушка. — Они ведь у меня совсем неприметные — не то, что у капитана Ушастова или у нашей бульдожки Илюши».

После обеда Любовь Эмильевна пошла вздремнуть, а Ника тихонько перенесла телефон из прихожей к себе в комнату и набрала записанный на клочке бумаги номер бывшего работника органов, а ныне частного детектива Зефирова.

На том конце провода не было ничего, кроме полной тишины. Ни длинных гудков, ни коротких, ни даже потрескивания.

«Или у него номер поменялся, или аппарат сломался, или местные безработные кусок телефонного кабеля вырезали, чтобы сдать в пункт приема цветных металлов», — предположила девушка. Бабушка писала ей, что в Ангарске подобный вариант зарабатывания денег очень популярен у пьющих и хулиганствующих слоев населения. После такой операции жители сразу несколько домов долгое время сидели без связи, как чукчи в тундре…

Все-таки Ника надеялась, что хулиганы тут ни при чем. Ведь Любовь Эмильевна говорила, что большинство телефонов города перевели в последнее время на шестизначные номера, а номер, написанный Ушастовым, был пятизначным.

Девушка набрала две полезные в любом уголке России цифры — «09».

— Будьте добры, мне нужен номер домашнего телефона. Зефиров Аркадий Павлович, — прочитала она по бумажке.

Было слышно, как на другом конце провода мягко защелкали компьютерные клавиши:

— Такой у нас не значится.

— Ну, а вообще Зефировы у вас значатся? Дайте, пожалуйста, всех, — попросила Ника, надеясь, что список абонентов телефонной сети Ангарска вряд ли отличается избытком носителей этой экзотической фамилии.

— Записывайте… — ответили ей.

«Слава местным властям! — обрадовалась Ника, положив трубку. — И как здорово, что дело происходит не в Питере! Там, чтобы заполучить в справочной какой-нибудь телефон, нужно знать адрес. А я ведь не поинтересовалась, где этот мент в отставке живет».

Перед ней лежал список с тремя представителями фамилии Зефировых. Все представители были женского пола. «Пусть среди них обнаружится мать или жена того, кто мне нужен», — мысленно попросила Ника и набрала первый номер.

— Здравствуйте! Будьте любезны Аркадия Павловича.

— Какого Аркадия Павловича? — поинтересовался недовольный сонный бас.

— Зефирова, — уточнила девушка.

— А кто его спрашивает? — чуть потеплел бас.

— Это по работе, долго объяснять. А что, Аркадия нет дома?

— Нет, он в детский сад ушел.

«Работает охранником? Или следит за какой-нибудь воспитательницей по заданию ее ревнивого мужа?» — пронеслось в голове у Ники.

— Так он теперь в детском саду работает? — спросила она вслух.

— Да, это на данный момент его постоянная работа, — ответил развеселившийся отчего-то мужчина. — Но боюсь, девушка, вы для него староваты…

— Это еще почему? — искренне возмутилась Ника. — Сколько же Аркадию Павловичу лет?

— Пять, девушка. Правда, он у нас орел…

— Ой, извините, пожалуйста, — смутилась Ника. — Я, наверное, не туда попала.

— Это бывает, — сказал мужчина, и в трубке зазвучали короткие гудки.

«Тогда идем дальше», — пробормотала девушка уже самой себе и обратилась ко второму пункту списка.

«Ну, а здесь уж точно телефонный кабель на металлолом пустили», — решила она, прослушав скорбную минуту молчания три раза подряд.

Оставалась надежда на третий пункт списка.

Девчоночий голос сообщил обрадовавшейся сыщице, что «папа уехал по делам и будет вечером». Чтобы убедиться в правильности попадания, Ника пустилась на хитрость:

— Девочка, передай, пожалуйста, папе, что в отделения милиции, где он раньше работал, ему задним числом премию выписали. Так что пусть зайдет за деньгами.

— Хорошо, передам, — послушно сказала девочка.

Ника удовлетворенно вздохнула. Раз дочь Зефирова не стала убеждать ее, что отец — известный фокусник или директор агентства недвижимости, значит, требуемый субъект обнаружен и ждать контакта с ним осталось недолго.

* * *

Она растянулась на кровати и продолжила начатое вчера чтение дневника Бориса Сергеевича.

Стоя у окна, долго искал за деревьями луну. Даже испугался, что зрение опять ухудшилось. А потом вспомнил, что сейчас тот период, который астрологи называют днями богини Гекаты. Луна практически не видна, но вот-вот проклюнется ее тонкий серп. Пишут, что в это время у людей очень уязвимая психика.

Сегодня ходили с Любашей на спектакль местного театра. Она все-таки очень тактичная: хвалила самодеятельных артистов и не сравнивала их со столичными профессионалами, хотя, я знаю, в Ленинграде она была заядлой театралкой.

Спектакль мне понравился, и название у него интересное — «От красной крысы до зеленой звезды». Это рассказ о нескольких любовных союзах: от парочки подвальных крыс до влюбленных хомо сапиенсов.

В конце спектакля понимаешь, что человеку для счастья нужен просто долгий взгляд в бездонное небо. Такой взгляд может остановить даже самоубийцу, уже выбравшегося на крышу. Когда долго смотришь на звезды, то ощущаешь родство всего со всем. И люди вокруг перестают быть чужими. Но почему же они так редко поднимают глаза от земли?

Погрузившись в созерцание воображаемых звезд, Ника невольно последовала бабулиному примеру и задремала. Однако междугородный звонок не дал ей насладиться объятьями соблазнителя-Морфея.

— Никуша, это я, — приветствовал девушку Мармеладов. — Покопался в записных книжках и нашел того, кто тебе нужен. Этот парень у нас на юрфаке учился, только тремя курсами старше. Мы с ним вместе в секции по спортивному ориентированию занимались. Я бы и не знал, где он сейчас обретается, но год назад встретил его случайно в московском аэропорту. Мы успели поговорить всего несколько минут. Он сказал, что в Сибири живет, но в каком городе — я забыл. А сейчас посмотрел на номер телефона, который он мне оставил, и увидел, что код — ангарский! Крупно повезло тебе, Лосовская, я имею в виду — на меня повезло. Записывай номер…

И он стал диктовать девушке уже знакомый ей пятизначный номер.

— А хочешь я две последние цифры угадаю? — прервала она Мармеладова. — И фамилию твоего знакомого? Дело в том, что у меня тут внезапно дар ясновидения открылся… — скромно добавила девушка. — Знакомого зовут Аркадий Зефиров, не так ли?

— Ну, ты, мать, даешь! — выдохнул после паузы ошарашенный Семен. — Хотя чему тут удивляться?! Я всегда знал, что ты необыкновенная женщина…

Ника не стала разубеждать Мармеладова, так как была с ним полностью солидарна.

Глава 10

Всю вторую половину дня девушка усердно хозяйничала, помогая еще недостаточно окрепшей после болезни бабушке. Прополаскивая выстиранное белье, сквозь шум воды в ванной она услышала телефонный звонок и затем строгий голос Любови Эмильевны:

— Здравствуйте!.. Нет, я вам не звонила… Простите, а с кем я говорю? Мне ваш голос определенно знаком. Может быть, вам моя внучка звонила? Подождите, сейчас я ее позову…

Внучка наскоро вытерла руки и взяла протянутую бабушкой телефонную трубку:

— Я слушаю!

— Так это вы меня с премией разыграли?! — заорал на нее свирепый мужской голос. — Как же вы, разлюбезная, не догадались, что у меня телефон с определителем номеров стоит? Из-за вас я, как последний идиот, в отделение за премией побежал, а мне там подтвердили, что я действительно не в своем уме…

— Ой, извините, что так глупо вышло! — заверещала, оправдываясь, Ника. — Я просто проверяла, тот ли вы Зефиров, который мне нужен. А теперь точно знаю, что именно тот.

— И для чего это я вам, интересно, понадобился? — зловещим тоном спросил Зефиров.

— Я привет вам хотела передать, от Семена Мармеладова из Питера! Мы с ним друзья…

— Так что ж вы сразу не сказали? — моментально подобрел Зефиров. — За привет спасибо. Сёмка еще что-нибудь просил передать?

— Да… То есть, нет, — пролепетала Ника. — Дело в том, что я вас сама искала.

— Чтобы привет передать? Это я уже понял.

— Я вас не только за этим искала, — призналась девушка. — Я хотела побеседовать с вами об одном деле, которое вы вели, когда работали в милиции.

— Наверное, вы имеете в виду дело о взрыве в доме Бориса Сергеевича Романова, — догадался Зефиров. — Ведь ваша бабушка была знакома с погибшим. Я ее узнал по голосу… Но сразу скажу вам, что дело о взрыве закрыто. И добавить мне тут нечего.

— Но Семен посоветовал мне обратиться именно к вам! — в отчаянии воскликнула Ника. — Хотя он даже не знал, что это дело вели вы.

— Ну что ж?.. — после долгой паузы вздохнул бывший мент. — Если уж вам так хочется поговорить, приходите завтра ко мне домой в первой половине дня. Сможете?

— Ну конечно! — обрадовалась Ника.

Зефиров продиктовал свой адрес и добавил:

— Это недалеко от Феликса, вы сразу найдете.

— От какого Феликса?

— Железного, естественно, — усмехнулся Зефиров. — Феликса Эдмундовича. Его бюст стоит лицом к отделению милиции, а затылком к улице Красной. Жилой дом по диагонали налево от его носа — мой…

— Так я вчера ездила в милицию. Бюста у нее не было, — пробормотала Ника.

— Я, девушка, говорю про другое отделение милиции. Не про то, в котором я работал и где вы вчера побывали. У нас же не деревня, и много их, этих самых отделений!..

Глава 11

На следующее утро бабушка накормила се оладушками со сметаной и, услышав про бюст Дзержинского, улыбнулась:

— Знаешь, Никуся, для меня этот бюст служит сезонным определителем погоды.

— Как это? — удивилась Ника.

— А так. Где-то весна знаменуется прилетом грачей, где-то — цветением авокадо и папайи. У нас же в Ангарске, кроме сосулек и орущих котов, есть своя весенняя примета. Всю долгую сибирскую зиму на голове «железного Феликса», контролирующего работу милиции в здании напротив, красуется папаха из снега. С приходом первых оттепелей эта папаха уменьшается до размеров узбекской тюбетейки, а к концу марта от нее остается сдвинутый набекрень мини-беретик. Как этот беретик на макушке у Феликса растает, так и я свою шапку снимаю…

* * *

Аркадий Зефиров оказался невысоким и рыжеватым, одет он был в обычный спортивный костюм.

Ника сидела в тесной «хрущевке» на старом диванчике и разглядывала мармеладовского приятеля. «Волосы он носит ёршиком, чтобы казаться выше ростом, а усы отрастил, чтобы придать более строгий вид своему не по годам юному лицу», — решила девушка.

Зефиров рассказал ей о том, как проходило следствие, и повторил, что не обнаружил в этом деле никакого криминала.

Она задала ему тот же самый вопрос, что уже задавала следователю Ушастову, — о возможной причастности к загадочному взрыву «шапочника» Шпырина. В отличие от Ушастова, Зефирову эта фамилия была знакома.

— Не думаю, — покачал он головой. — Ведь он получил от Романовых все деньги, и даже в срок. К тому же, погибший Романов подробно описывал в дневнике все свои встречи. После того, как Романов-младший отдал Шпырину деньги, тот в дневнике ни разу не упоминался.

— А вы с Романовым-младшим беседовали? — спросила Ника.

— К сожалению, нет, — ответил бывший следователь. — Мы не смогли его разыскать. Я звонил его матери в Благовещенск, куда он собирался уехать после того, как деньги были возвращены Шпырину. Она сообщила, что сын не вернулся и даже не звонил. Где он теперь — неизвестно.

— А почему вы не объявили его в розыск? Вы не думаете, что он каким-то образом причастен к смерти своего отца и поэтому скрывается?

— Вряд ли, — подумав немного, возразил Зефиров. — Несмотря на неприятности, которые он доставил отцу, отношения между ними не испортились. Да и ваша бабушка никакой агрессивности в нем не заметила.

— Возможно, это и так, — протянула Лосовская, а потом добавила: — Но все же я попытаюсь найти этого незадачливого предпринимателя. Кто его знает… А бабушке моей ангельские крылышки за спиной не мерещатся разве что у Сатаны.

Глава 12

Итак, Ника решила провести собственное расследование гибели бабушкиного друга. Первым делом она наметила осмотреть остатки дома, где Романов-старший поселился незадолго до своей внезапной кончины.

Резвый трамвайчик домчал ее до окраины города. Попав в частный сектор Ангарска, она долго бродила в поисках улицы Весенней, удивляясь местным контрастам.

Новые кирпичные особняки, построенные с архитектурно-финансовым размахом, соседствовали здесь с убогими дощатыми сараюшками-развалюшками. Вычурные каменные ограды с фигурными башенками примыкали к заборчикам, составленным из старых кроватных сеток.

Сквозь груды мусора, скопившегося, видимо, за годы забвения апрельских ленинских субботников, девушка пробиралась по улочкам Заводской, 40-летия Октября, Крупской, Жданова… И вдруг ее взору предстало то, что наверняка шокировало бы вышеупомянутых пролетарских лидеров: новенькое добротное здание — «Дом Молитвы».

«Ну и ну!» — удивилась Ника. И тут же, за поворотом, обнаружила улицу Весеннюю. Прошла ее почти до середины и остановилась.

Полусгоревший домик просматривался насквозь в пустые проемы окон и дверей. Вдавленные в землю осколки оконных стекол устилали весь участок вокруг. Глядя на них, Ника почему-то вспомнила детскую игру под названием «секретики», когда под стеклышки в земле прятались разноцветные фантики от конфет. Какой же секрет хранят эти стекла? И этот дом? Помнит ли он того, кто погубил его хозяина?

Нике всегда казалось, что дом, в котором давно не живут, со временем обретает свое собственное лицо, проявляет черты, затушеванные или сглаженные до этого его хозяевами. Она ощущала сильное волнение при виде разоренных домов, зданий на капитальном ремонте, какой-то инстинкт тянул ее к ним… У каждого из этих домов была своя тайна, возможно, опасная для окружающих.

Она осторожно приблизилась к дому и почувствовала укор, исходящий от почерневшего кирпича и перламутрово-обугленных деревянных балок. Переступила через порог, осмотрелась. Наверное, всё, что осталось здесь после взрыва, растащили окрестные бомжи… А это что такое?!

На одной из стен почему-то висела на гвозде пружина. Обычная пружина, возможно, от старой кровати. Приподнявшись на цыпочки, девушка сняла ее с гвоздя и задумалась: пружина в ее руках была закопченной — наверное, в пламени пожара. Но гвоздь был новеньким и блестящим. Неужели кто-то принес его сюда уже после пожара и вбил в стену? Но зачем?

Может, теперь здесь устраивает сходки какая-нибудь необычная секта? Странно… Сколько Ника не вертела в руках пружину, никаких других предположений у нее не возникло.

Она в последний раз взглянула на железяку, туго закрученную на одном конце и растянутую — на другом, повесила ее обратно на гвоздь и пошла к выходу.

Самый простой способ для смягчения душевной смуты — посмотреть куда-нибудь повыше собственного носа. Возвращаясь к трамвайной остановке, Ника смотрела на крыши.

Вот вырезанный из дерева якорь под коньком одной из них. А вот вращающийся на ветру разноцветный петушок-флюгер… Дальше, над красноватой черепицей дома побогаче, круто выгнул спину и задрал хвост трубой металлический черный кот. Ника вспомнила, что таких котов она часто встречала в Прибалтике.

Подняв взгляд еще выше, она залюбовалась четким рисунком телевизионных антенн и хитросплетением проводов, сквозь которые проплывали редкие облака и пролетали птицы. Над одним из домов несмотря на июль ностальгически поднимался дымок печной трубы…

К остановке девушка подошла уже умиротворенной. Она мечтала поскорее оказаться дома, где ее встретит любимая бабуля и обязательно попытается облизать с ног до головы веселая бульдожка Илюша.

Глава 13

За чаем Ника пересказала Любови Эмильевне свой разговор с Зефировым. Про посещение улицы Весенней и найденную в доме пружину она упоминать не стала.

— По-моему, надо еще раз позвонить бывшей жене Бориса, — рассудительно заявила Любовь Эмильевна. — Ведь уже целый месяц прошел с тех пор, как следователь с ней беседовал. Скорее всего, Георгий уже вернулся.

— Мне, Ба, точно такая же мысль в голову пришла. Я даже взяла у Зефирова номер телефона этой женщины в Благовещенске. Давай прямо сейчас туда и позвоним, а то позже будет неудобно — у нас ведь с ними разница во времени.

Ника дозвонилась в Благовещенск с первого же раза. Мать Георгия Романова потребовала у девушки отчета в том, зачем ей нужен сын, потом спросила, как ее зовут, сколько ей лет, где она живет и по какому адресу прописана. Лосовская уже готовилась сообщить этой бдительной женщине номер своего паспорта, а также группу крови, но не успела: властный голос в трубке вдруг дрогнул и перешел в плач.

— Девушка, я вас не знаю, — сквозь рыдания проговорила бывшая жена Бориса Сергеевича, — но чувствую, что вы человек неравнодушный. Я не знаю, куда пропал мой сын… Я просто с ума схожу от переживаний… У вас есть какие-то сведения о нем?

— К сожалению, нет, Ираида Ивановна… Поэтому я вам и звоню. Но скажите, Георгий знает о смерти отца?

— Да, — проговорила мать Георгия, — я ему сообщила. Он звонил мне три недели назад, и я не поняла откуда. Он говорил, что доставил отцу ужасные неприятности, подвел его и поэтому возвращается в Благовещенск. Я спросила, когда его ждать. Гоша ответил, что через некоторое время, потому что якобы он собирается заменить на работе какого-то своего друга. Тогда я сообразила, что он не знает о несчастье с отцом, и рассказала ему то, что знала… Он ужасно закричал: «Это моя вина, это я его убил!» Я стала его уговаривать, чтобы он поскорей приезжал домой, но Гоша повесил трубку… — Она зарыдала снова.

— Успокойтесь, пожалуйста, — растерянно пробормотала Ника. — Я постараюсь разыскать вашего сына… И обязательно сразу же свяжусь с вами.

* * *

На желто-зеленом клетчатом пледе, укрывавшем Никину кровать, белел почтовый конверт, надписанный почерком ее мужа — Вовки Иванова. Незадолго до Никиного отъезда из Питера Вовка отправился в собственное путешествие. Сейчас он находился не так уж и далеко от Ангарска.

Никин муж всегда был неравнодушен к Китаю. Посмотрев как-то по телевизору рекламу, сулившую покупателям китайской лапши «Доширак» многочисленные призы, в том числе и поездку в Китай, он полностью отказался от любых кулинарных изысков и мужественно перешел на трехразовое потребление многообещающего «Доширака». Конечно, уже через неделю Вовка его возненавидел, но все же продолжал покупать в прежних объемах, однако теперь не ел его сам, а великодушно предлагал жене, всем забегавшим в дом знакомым и даже бездомным кошкам. На двадцать первый день доширакомании безумец был вознагражден. Под крышкой очередной упаковки он нашел приглашение получить свой законный приз. Причем упорный и везучий Вовка выиграл именно то, что вожделел — двухнедельное путешествие по Китаю!

Ника вскрыла скромный нерусский конверт и развернула пахнущий нерусским духом лист бумаги. Сердце ее сладко сжалось уже от одного только Вовкиного приветствия:

Здравствуй, ясноглазая моя!

Как там твоя бабуля? Очень огорчился из-за ее сердца.

Впечатления от Поднебесной у меня пока сумбурные. Сейчас, после положенных мне в качестве выигрыша двух недель, путешествую на свои деньги автостопом. Гулял сегодня по Пекину. Его название переводится как «Северная столица», но этот город больше нашей северной столицы — то есть Питера — раза в два. Народ здесь душевный, но невероятно шумный. На улицах все толкаются и не извиняются.

Описывать то, что я повидал, сложно. Лучше посмотришь потом все на фотографиях, а я прокомментирую. Пока же насладись дивными названиями тех мест, где я побывал: Сад Пурпурных Осенних Облаков — в Шанхае, Сад Гармонии и Добродетели — под Пекином. И там же — Алтарь Неба и Павильон Нефритовых Волн. В парках повсюду звенят нежные колокольчики на крышах беседок и домиков. Тебе бы понравилось!

Пишу тебе, сидя на тенистой лавочке в пекинском скверике. Жара здесь невыносимая! Сейчас вот подошел пожилой китаец, повесил на ветку березы (да, да!) клетку с орущим скворцом и сел рядом со мной. В отличие от России, самые любимые домашние зверюшки тут не кошки и собаки, а всякие разные птахи. Днем их выносят проветриться на свежем воздухе!

Скворец моего соседа по лавочке оказался говорящим. Я китайский язык, конечно, не осилил, но китаец объяснил мне по-английски, что его питомец верещит одну и ту же цитату из философа Конфуция: «Благородный человек всегда доволен, низкий человек всегда удручен».

Конечно, это не значит, что благородные люди вечно хохочут, а неблагородные — сплошь и рядом меланхолики. Просто умные и тонкие люди воспринимают жизнь шире и ярче, а дураки не видят ничего дальше своего носа и всегда найдут повод быть недовольными.

Конфуций здесь в большом почете — не только у скворцов, но и у людей, даже если они никогда не читали его трудов. И это вполне объяснимо. Его благочинная философия отражает мышление среднего китайца — жутко регламентированное. А еще его учение — идеальная государственная идеология: оно обязывает уважать вышестоящую власть.

Ты пишешь, что в Ангарске вещевой рынок называют «шанхайкой» из-за обилия продавцов-китайцев, и поражаешься тому, что ни один из них не смог прочитать иероглифы на будильнике, который ты там купила. Не удивляйся — двести пятьдесят миллионов китайцев, то есть пятая часть населения страны, не умеют читать и писать. Наверное, тебе попались субъекты именно из этого числа.

Китайцы смеются над очень длинными, по их мнению, носами европейцев и называют пас «долгоносиками». Наши волосы для них «желтые» (даже если они темно-русые, как у меня), а голубые и серые глаза — просто «белые». Купил тебе очаровательный шелковый шарфик и зеленого чаю с хризантемой и лотосом…

Обнимаю, целую.

И еще раз в обратном порядке.

Твой «желтоволосый белоглазый долгоносик»

Вовка

Глава 14

Прочитав несколько раз долгожданное письмо, Ника отправилась отчитывать Любовь Эмильевну — за то, что та не сообщила о письме сразу.

Бабуля сидела в любимом плетеном кресле на благоухающем цветами балконе и отгадывала очередной кроссворд. На столике перед ней лежала кипа полезных справочников: географический атлас мира, мифологический словарь, краткая зоологическая энциклопедия…

Ника устроилась на балконном половичке, погладила спинку блаженно посапывающей Илюши и высказала свои претензии.

Любовь Эмильевна своей вины явно не ощутила и лишь театрально захлопала глазами, изображая раскаяние.

— Никуся, дорогая, ты же пришла с улицы, голодная. Тебе было совершенно необходимо подкрепиться в спокойной обстановке. В Ленинграде в блокаду иные дистрофики толще тебя выглядели! Так что я решила, что сначала обед, а потом уже все остальное. Мало ли что тебе твой муж-шалопай мог из своего Китая написать?

— Ба! — возмутилась девушка. — Кто из нас лежал в больнице и занят сейчас выздоровлением?! Я сюда приехала тебе помогать, а не брюхо ежедневной пятиразовой кормежкой набивать!..

— Ну ладно, ладно, — примирительно проговорила Любовь Эмильевна и перевела разговор в другое русло: — Попробуй-ка лучше отгадать слово в моем кроссворде. Специалист по Китаю, семь букв, четвертая и шестая — «о».

— «Китолог», — мгновенно выпалила Ника.

— Ну, ты, внучка, даешь, — рассмеялась бабушка. — Если уж такое слово и есть, то, наверное, означает специалиста по китам… У тебя другие варианты есть?

— Нет, — призналась внучка.

— «Синолог», темная ты моя, — наставительно произнесла Любовь Эмильевна и стала вписывать слово в клеточки. Помолчав немного, она задумчиво продолжила: — Вот ведь как все интересно получается… Все мои мужья Китаем интересовались, — а их у Любови Эмильевна было трое, — и твой Вовка тоже на этой стране помешался, раз уж смог ради поездки туда столько резиново-целлюлозной китайской лапши слопать… Интересно, как бы это прокомментировала моя знакомая экстрасенша Маргарита?

— Ты имеешь в виду ту Маргариту, которая несколько лет назад в психушке лечилась? — ехидно спросила Ника.

— Ту самую, — спокойно подтвердила Любовь Эмильевна. — Нервный срыв у нее прошел. А теперь она людей как-то по-своему лечит и ясновидение у нее открылось, представляешь?

— Представляю, — ухмыльнулась внучка. — В Питере таких ясновидящих много…

— Не знаю, как у вас в Питере, Никуся, а у меня такая знакомая всего одна. Я вас как-нибудь познакомлю.

— Ну, ты, Ба, отвлеклась, — сказала девушка. — Расскажи-ка лучше о синологических пристрастиях своих мужей. Я ведь ничего об этом не знала…

Любовь Эмильевна перевела взгляд с внучкиного лица куда-то в пространство и начала рассказ:

— Мой первый муж вырос в детдоме. Повзрослев, он устроил себе праздник живота на всю оставшуюся жизнь… Когда завод, на котором он работал, стал сотрудничать с Китаем, муж увлекся китайской кухней. Тогда ведь у нас китайских ресторанов не было. Так что кулинарные шедевры, которые он готовил для наших праздничных застолий, всегда становились главным номером программы. Во время одной из служебных командировок в Китай он даже купил палочки для еды, с такими рельефными дракончиками, и быстро научился ими орудовать, а у меня все как-то не получалось…

При этих словах проснулась Илюша и потянулась к стоявшей на плетеном столике вазочке с конфетами. Угостив свою любимицу конфеткой, Любовь Эмильевна продолжила:

— В общем, осточертела мне эта кухня и мы тихо-мирно развелись…

Внучка рассмеялась, бабушка тоже улыбнулась.

— А второй мой муж был помешан на китайской гадательной системе «И-Цзин». Время от времени он шесть раз подбрасывал в воздух пятнадцатикопеечные монетки и смотрел, орлом или решкой они упадут. Записывал результаты на бумажке и сверял потом с какими-то таблицами. А гадал он на всякую ерунду: даст ли ему начальник премию, брать ли на службу зонтик… Выяснял, есть ли у меня любовник… А потом он узнал, что гадать лучше не на монетках, а на высушенных стеблях тысячелистника. Стал дожидаться лета, чтобы набрать тысячелистника, да не где-нибудь, а на Байкале, в благодатном месте. А когда лето пришло, уехал он на Байкал и не вернулся…

Обделенной вниманием Илюшке окончательно надоела болтовня двух ее хозяек, и она запросилась на колени к старшей.

— Что-то холодать уже стало, — сказала Любовь Эмильевна, поглаживая бульдожку. — Пойдемте-ка, девочки, в комнату.

И они дружно переместились в гостиную. Устроившись на диване и уютно обложившись диванными подушками, Ника потребовала продолжения «китайских рассказов».

…Последнего бабушкиного мужа девушка помнила. Николай был на десять лет моложе Любови Эмильевны. В начале девяностых годов завод, где он работал инженером, остановился, но надо было чем-то кормиться, и решил бабушкин муж ездить «челноком» в Китай. Она сильно переживала — не хотела, чтобы ее муж торговцем становился. Он и не стал, вернее, не сумел стать. Магнитофоны ломались у него, не доехав до границы, а расклеившиеся кроссовки покупатели возвращали на следующий же день. Хорошо, что вскоре бывший коллега организовал фирму по продаже импортных холодильников и пригласил туда незадачливого бизнесмена на должность механика.

Но оказалось, что Китай уже успел занять важное место в его душе. Перестав ездить туда, третий бабушкин муж в порядке компенсации начал собирать библиотеку китайской поэзии, а жену, которую всегда называл Любаней, переделал в Бань Лю. Себя же он попросил именовать не иначе, как Ко Лянь…

Бань Лю рассталась с Ко Лянем на пике культурной китайской революции, совершаемой в одной отдельно взятой российской квартире. Причиной развода послужили, естественно, не какие-то банальные бытовые разборки, а глубокие и серьезные идеологические разногласия.

Пока супруги читали друг другу перед сном китайские стихи о невыразимо прекрасных лунах и камышах на полуночных озёрах, их души запросто сливались в сладком унисоне. Но когда они взялись с утра дискутировать о китайской философии, между ними разверзлась пропасть.

Ко Лянь безмерно уважал законопослушного Конфуция, а Бань Лю предпочитала ему вольнодумца Лао-Цзы.

К философскому компромиссу они, увы, так и не пришли.

Глава 15

Весь следующий день Ника Лосовская строила планы розыска Георгия Романова. Где же он может находиться и кто тот друг, которого, по словам Гошиной матери, он собирался заменить на работе? Что это за работа? И вообще, как говорится, жив ли мальчик?.. Ведь он даже не появился на похоронах отца.

Поскольку никаких хитроумных гипотез у девушки не было, она периодически приставала с расспросами к Любови Эмильевне:

— Ба, а когда ты бывала у Бориса Сергеевича, ты каких-нибудь приятелей его сына не встречала?

— Нет, Никуся, не встречала. И Боря ничего мне о Гошиных друзьях не рассказывал. Похоже, все они остались в Благовещенске, ведь бывшая Боренькина жена туда переехала, когда Гоша еще маленьким был.

— А как ты думаешь, — не унималась Ника, — этот самый Шпырин не может хоть что-нибудь о нем знать?

— Вряд ли, — качала головой Любовь Эмильевна. — После истории с кражей Георгий полностью порвал с ним отношения. Даже имени его не мог слышать! По-моему, он даже обрадовался, когда у Шпырина пожар случился…

— Какой такой пожар?! — Девушка даже подпрыгнула. — Когда?

— Когда, когда… — поджала губы Никина бабушка. — Да я уж точно и не помню. Я-то ведь дневников не веду. А о пожаре я узнала случайно, от одной приятельницы. Встретила ее как-то на почте, Боренька тогда еще жив был. Пока в очереди стояли, она рассказала мне, что накануне ночью ее разбудил какой-то шум. Высунулась она в окно, а там пожарная машина с лестницей чуть ли не до неба и пожарные работают — тушат чью-то полыхающую квартиру в ее же доме. Позже выяснилось, что это как раз Шпырин погорел. Он-то сам в это время на даче был, когда кто-то в окно его квартиры бутылку с подожженной горючей смесью закинул. Причем в ту комнату, где у Шпырина всё самое ценное находилось. Никто из соседей особенно не жалел погорельца, потому как этот невоспитанный тип постоянно давил своей иномаркой цветочки на газонах перед домом. Да и сигнализация на его машине была хамская — иногда по несколько раз за ночь будила всех своими воплями.

— Если Шпырин ночевал на даче, — остановила разговорившуюся бабушку внучка, — то, скорее всего, пожар произошел в ночь с пятницы на субботу или с субботы на воскресенье. Отделения связи по воскресеньям не работают. Значит, это была суббота?

— По всей видимости, да, — задумалась Любовь Эмильевна. — Я тебе тогда заказное письмо с фотографиями отправляла. Посмотри в прихожей в ящике трельяжа почтовые квитанции — может, найдешь.

Ника достала аккуратную бумажную пачечку, скрепленную декоративной скрепкой. Совершенно невообразимое явление в ее собственном безалаберном питерском быте! Квитанций, относившихся к концу весны, было всего две: первая, на почтовый перевод в Новосибирск заболевшей бабушкиной подруге, Нику не интересовала, зато вторая, на заказное письмо в Санкт-Петербург, была именно той, что надо. Посмотрев на дату, девушка вычислила, что Георгий Романов в это время еще находился в Ангарске.

«Итак, что же у нас получается? — задумалась Ника. — Очень даже интересненький расклад получается… А что, если поджигателем был Георгий Романов? Он вполне мог желать отомстить Шпырину! К тому же, Георгий был прекрасно осведомлен о том, что на уикенды его бывший шеф всегда уезжает на дачу, и, конечно, знал, где что хранится в его квартире. Шпырин не подал заявления в милицию, значит, он вычислил поджигателя сам. Узнав об этом, Георгий Романов спешно уматывает в неизвестном направлении. А Шпырин осуществляет ответную акцию: взрывает домик Романовых, возможно, даже не подозревая, что Гоши там нет… Что из всего этого следует? То, что надо срочно найти Романова-младшего».

Стараясь найти подтверждение (или опровержение!) своей версии Ника вновь взялась за дневник Романова-старшего.

Через несколько минут сосредоточенного чтения одно место ее особенно заинтересовало.

Сегодня мой сын вернулся домой и сказал, что только что встретил свою бывшую одноклассницу.

— Ее зовут Лена Логинова, — говорил он. — Может, ты ее помнишь — такая красивая кареглазая буряточка. Она очень любила читать на уроках разные книжки, поэтому глаза еще в первом классе испортила и очки носила. Оказывается, она в этом смысле совсем не изменилась. Окончила институт культуры и работает теперь в детской библиотеке — здесь, в Ангарске.

Я, честно говоря, не очень помнил эту девочку, но понял по интонациям сына, что когда-то мой мальчик очень ей симпатизировал.

«Так-так-так, — воодушевилась Лосовская. — Попробую-ка я поговорить с Леной Логиновой. Может быть, ей что-нибудь известно…»

* * *

Узнать Лену Логинову было нетрудно. Ника помнила, что в дневнике она была названа «буряточкой», к тому же Лена носила очки. Разглядев миниатюрную молодую женщину за библиотечной стойкой, Лосовская поняла, что не ошиблась. Несмотря на летние каникулы, к стойке выстроилась длинная очередь беспокойных читателей — школьников разного возраста. Замыкала эту галдящую очередь Ника. От нечего делать она стала рассматривать объявления, вывешенные на библиотечном стенде, и увидела среди них целый список ребячьих «перлов». Оказывается, читатели иногда требовали у библиотекарей следующие литературные произведения:

«Вечера на хуторе близ Глуханьки» Гоголя,

«Станционного водителя» Пушкина и даже повесть «Быть или не быть» Гамлета.

Развеселившаяся Ника не заметила, что подошла ее очередь и симпатичная библиотекарша в очках в изящной оправе вопросительно смотрит на нее.

— Вы хотите что-нибудь взять для ребенка?

— У меня нет детей, — привычно ответила Лосовская. — Я просто хотела с вами побеседовать. Вы ведь Лена, правда?

— Правда, — кивнула библиотекарша. — А о чем вы хотите побеседовать?

— О вашем бывшем однокласснике Георгии Романове.

— С ним что-то случилось? — встревожилась Лена.

— Я не знаю, — призналась Ника. — Надеюсь, что нет. Дело в том, что он мне очень нужен, а я понятия не имею, где он может сейчас находиться. А вы что-нибудь о нем знаете?

— Знаю, — просто сказала Лена Логинова.

Лосовская попала в яблочко. Уже через минуту ей стало известно местонахождение Георгия. Оказывается, именно Лена предложила ему поработать на бурятском курорте Аршан — заменить в одном из пансионатов сторожиху, дальнюю Ленину родственницу.

— Когда мы с ним случайно встретились, — рассказывала библиотекарша Нике, — у Гоши был очень измученный вид, я его даже не сразу узнала. Он сказал, что ему хочется пожить вдали от города, на природе, поразмышлять о жизни и всякое такое… Вот я и вспомнила свою аршанскую двоюродную бабку. Гоша взял у меня адрес пансионата, записал, как туда добраться, и попросил никому не говорить, где он… Из-за этой секретности он не сразу узнал о смерти отца. Я бы, конечно, ему сообщила, но я сама не знала — меня тогда в Ангарске не было. У меня в июне отпуск по графику — я по «Золотому Кольцу» путешествовала…

Девушки помолчали.

— А вам в детстве Гоша нравился? — спросила Ника, вспомнив вывод, сделанный в дневнике Романовым-старшим.

— Да как вам сказать? — Лена пожала плечами. — Я тогда более ярких мальчиков выделяла. А он тихий ходил, незаметный…

— Понятно, — вздохнула Ника. — Спасибо вам, Лена, вы мне очень помогли.

Глава 16

Ранним утром Ника садилась в автобус, направлявшийся на популярный в Восточной Сибири курорт Аршан. Трястись в автобусе предстояло целых пять часов, поэтому девушка обрадовалась, когда ощутила, что проваливается в сон…

Проснулась она уже у Байкала, в Слюдянке. Этот небольшой райцентр на берегу знаменитого озера ужасно портил его вид своими многочисленными фабричными трубами, и поэтому Ника опять закрыла глаза. Второй раз она пробудилась почти на самом подъезде к Аршану — Иркутская область уже осталась позади и теперь автобус ехал по Бурятии.

За окном открывался великолепный вид на Тункинскую долину — с таинственными конусами потухших вулканов и скалистыми гольцами, увенчанными снежными шапками. Пронзительно-синее небо, необыкновенно прозрачный воздух, многочисленные водопады… Залюбовавшись, Ника вспомнила, что это место часто называют «Сибирской Швейцарией». Курорт и деревня Аршан раскинулись по горному склону и были почти с трех сторон окружены высокими горами.

Ника брела по бурятскому поселку, разглядывая ветхие дома. Их хозяева сидели на крылечках и созерцали движение облаков по небосклону. Улица братьев Домышевых, где располагался пансионат, представляла собой почти не выровненный участок гористого рельефа с огромными белыми камнями. Прямо посередине улицы кренились в разные стороны деревянные столбы линии электропередач.

Вскоре Ника увидела небольшой бревенчатый дом пансионата. Во дворе у костра сидел загорелый молодой человек в одних шортах и что-то варил в котелке.

Войдя во двор, Ника подошла к нему и, поздоровавшись, предложила помочь чистить грибы, горкой лежавшие рядом с котелком. Парень поднял на Нику глаза, очень похожие на глаза Бориса Сергеевича Романова с той единственной фотографии, молча протянул ей нож, а сам стал подкладывать в костер поленья.

— Георгий, — обратилась к нему Ника, — а почему вы не спрашиваете, кто я такая?

— А что тут спрашивать? — Георгий пожал плечами. — Это пансионат химического НИИ, раз вы сюда приехали, значит, имеете к этому НИИ какое-то отношение. Разве не так?

— Не так, — сказала девушка. — Совсем не так. Я — внучка Любови Эмильевны Лосовской, хорошей знакомой вашего отца.

— Вы знали моего отца? — удивился Георгий.

— Лично не знала. Но моя бабушка мне много о нем рассказывала, и так получилось, что я читала его дневник… Мне очень жаль, что всё так вышло…

Георгий не поднимал глаз от костра, при ослепительном солнце горевшего посреди двора.

— Вы, наверное, считаете, что это я во всем виноват, — глухо проговорил он. — И правильно делаете. Ведь я даже на похороны к нему не приехал… Потому что ничего не знал. Как последний идиот, горами любовался да грибочки каждый день собирал…

Ника помолчала, а когда заговорила снова, то как-то естественно стала обращаться к парню на «ты»:

— Я думаю, что Борис Сергеевич не хотел бы, чтобы теперь ты так терзался. К тому же, в дневнике он писал, что сам чувствует вину перед тобой.

— Какую вину? — Георгий недоверчиво посмотрел на девушку.

— Он считал, что уделял тебе в детстве недостаточно внимания. Твоя мама слишком на тебя давила, а он ничего не мог с этим сделать. Борис Сергеевич писал в дневнике, что из-за этого у тебя нет в характере твердости.

Вообще-то Ника не была уверена, что такие вещи можно говорить человеку, с которым она только что познакомилась, но, кажется, Георгия это не смущало. Они разговорились.

Тем временем вода в котелке выкипела почти наполовину. Ника помогла Георгию сварить грибной суп, а когда кушанье было готово, Георгий позвал ее в дом. Девушка подхватила свой рюкзачок, а парень взял в руки котелок с грибным супом. С раскаленного от солнца и жара сосновых поленьев двора они попали в кухню-столовую, где было почти прохладно.

— А почему ты здесь еду не готовишь? — удивилась Лосовская, осмотрев уютное помещение с диванами, телевизором, двумя импортными холодильниками и электрической плитой.

— Мне на костре больше нравится. Совсем другой вкус!

Ника была с ним согласна.

— Сейчас поедим, — деловито сказал Гоша, — потом я тебя в комнату отведу, сможешь там отдохнуть. А потом, если хочешь, прогуляемся. Я тебе все местные достопримечательности покажу.

Пансионат был пуст. Одни отдыхающие уже уехали, а другие должны были прибыть только завтра. Гоша предложил девушке самой выбрать комнату и предусмотрительно задернул в ней шторы, чтобы свет не мешал Нике, если она захочет с дороги поспать.

…Она лежала на одной их двух кроватей, поставленных вдоль стен, и разглядывала шторы. На светло-бежевой, явно недешевой ткани были изображены странные профили каких-то сказочных существ.

«У Гоши нет никаких предположений о причине взрыва в доме отца, — резюмировала она свои мысли. — И вряд ли это он был поджигателем, забросившим бутылку с горючей смесью в квартиру Шпырина».

Для последнего вывода было серьезное основание. Дело в том, что перед отъездом в Аршан она побывала у дома Шпырина. Все следы пожара были уже ликвидированы. Квартира «шапочного» короля на четвертом этаже сверкала свежевставленными стеклопакетами. Ника попыталась представить себе поджигателя и его действия. Для того, чтобы забросить бутылку в окно четвертого этажа, надо быть достаточно сильным и тренированным человеком. Но кто сказал, что он бросал ее с земли?

Ника осмотрелась и буквально в двух шагах от себя обнаружила широкий тополиный пень, уже обросший по бокам новыми ветвями. Значит, недавно здесь росло высокое дерево. И, вполне возможно, поджигатель сделал свое черное дело, предварительно на него забравшись. В таком случае преступнику уже совсем необязательно быть сильным — достаточно просто суметь забраться на дерево, хоть даже с помощью приставной лестницы… Так когда же возник этот пень — до или после пожара?

Старушки на лавочке у подъезда подозрительно косились на девушку, нацепившую на нос очки, чтобы исследовать древесный спил на предмет его давности. Поэтому их опрос ничего вразумительного не дал. Тогда Ника отправилась в местную жилконтору. Там с помощью шоколадки ей удалось заполучить журнал работ по озеленению двора. «Разве пилить деревья — это значит озеленять двор?» — удивилась девушка и чуть не пропустила в журнале нужную запись. Ника перечитала ее два раза. Сомнений быть не могло: дерево, пень от которого она сегодня изучала, было спилено ровно за неделю до поджога шпыринской квартиры.

Пришлось опять вернуться к теме спортивного и тренированного бутылкометателя. Узкоплечий Георгий Романов, на теле которого мускулатура практически отсутствовала, на эту роль не подходил.

А если Гоша не поджигал квартиру Шпырина, то и тот, вероятно, не взрывал дом Романовых, так как мстить-то было не за что!

Реабилитировав таким образом и Шпырина, и Гошу, Ника искренне порадовалась за последнего. Романов-младший был ей симпатичен.

Но кто же в таком случае преступник? Может быть, есть какая-нибудь связь между взрывами в редакции газеты «Минутка» и в доме Бориса Сергеевича? Неужели в Ангарске завелся настоящий маньяк-подрывник?

Глава 17

Поднявшись с кровати, Ника вышла на кухню. Георгий сидел, уставившись в телевизор с почти выключенным звуком.

— Давай сделаем погромче, — предложила девушка.

— Не поможет, — отозвался Романов-младший и нажал кнопку на пульте. Так вот в чем дело! Местные новости шли на бурятском языке. Прислушиваясь к незнакомой речи, Ника в который раз подивилась тому, насколько по-разному говорят люди, живущие на нашей планете не так уж и далеко друг от друга.

В качестве дополнения к непонятным новостям Гоша подал необыкновенно вкусный чай с шоколадным кексом. Кекс испекла накануне Любовь Эмильевна, а привезла сюда Ника.

— Что ты добавляешь в чай? — поинтересовалась девушка. — Никогда такого не пробовала.

— Это растение по-научному называется рододендрон Адамса, — объяснил Гоша, — а по-бурятски — сагандайля, что значит «белое крыло». Достаточно два-три маленьких листочка в чайник положить, чтобы потом целый день носиться, как лошадь, без устали. Буряты утверждают также, что это растение повышает мужскую силу и снимает похмельный синдром. Насчет последних достоинств не знаю — специальными наблюдениями не занимался…

Когда чай был допит, а кекс доеден, Георгий поднялся из-за стола и скомандовал:

— Ну, собирайся, гостья, на прогулку, — а сам стал укладывать в заплечную сумку пластмассовые стаканчики.

Заметив вопрошающий взгляд девушки, Гоша сказал:

— Попробуешь аршанскую минеральную воду. Ее не только больные из здешнего санатория потребляют, но и все, кто сюда заглядывает.

Сначала Ника честно осилила почти полный стакан «благоухавшей» сероводородом воды в специальном павильоне. А позже, когда Гоша привел ее в лес, попробовала той же воды «в диком варианте» — из источника, бившего прямо из-под земли. Здесь запах сероводорода был уже совершенно невыносимым.

По местной традиции Ника умыла этой водой глаза, а потом бросила на дно текущего из источника ручейка мелкую монетку — чтобы никогда не болеть, как объяснил девушке ее провожатый.

На деревьях возле источника висели узкие лоскутки ткани. Было заметно, что некоторые из них висят уже очень давно.

— Что это за тряпочки тут болтаются? — спросила Ника.

— Буряты исповедуют буддизм, — ответил Гоша. — А у буддистов принято так обозначать святые места. В основном эти тряпочки оставляют люди, которые приезжают сюда лечиться от самых разных болезней. А сейчас я тебе местный буддийский храм покажу, дацан называется.

Они неспешно шли, и Никин провожатый все время что-то рассказывал. Впереди открылся неширокий, но бурный поток.

— Это река Кынгарга, — сказал Гоша. — Она даже в самые лютые зимы не замерзает.

Они постояли на мостике через прозрачную Кынгаргу, полюбовались россыпями белых камней и камушков, устилавших ее дно и берега. Потом пошли дальше и вскоре добрались до маленького буддийского храма. Он был деревянным, выкрашенным в желтый и зеленый цвета. Дверь дацана оказалась запертой.

— Говорят, что здешний лама со своими учениками-хувараками все лето в Саянских горах проводит. Они собирают там лекарственные растения.

Вокруг дацана было необыкновенно красиво. За низким храмовым заборчиком росла шелковистая трава, из нее поднимались мощные кедры. Тут и там были установлены побеленные ритуальные ступы с позолоченными фигурками Будды в нишах. Тишину не нарушало даже пение птиц.

Полюбовавшись, Ника с Георгием углубились в лес. Такого множества грибов Лосовская не встречала никогда! Но Гоша сказал, что он уже насобирал столько, что не знает теперь, как с ними поступить. Поэтому девушка просто бродила по полянам, трогала руками высокие травы и цветы и жадно впитывала в себя их незнакомые запахи.

Вскоре она потеряла Гошу из виду. Позвала его негромко, но никто не откликнулся. Ей показалось, что в лесу стало быстро темнеть. Девушка подняла глаза вверх: лучезарный совсем недавно небосвод уже стал сизоватым. А потом раздался первый оглушительный раскат грома… Что же ей делать? «В первую очередь — не психовать!» — сказала себе Ника.

Она сидела на корточках под развесистой многовековой елью, писала и размышляла. Когда-то она читала, что охотники иногда выбираются из тайги по своим следам. Но как их найти? Девушка опустила глаза, но не увидела ничего, кроме собственной струйки. Задумчиво глядя на нее, она вдруг заметила, что струйка похожа на вертикальную спираль, слегка закрученную по часовой стрелке. «Что за мысли дурацкие лезут в голову?» — в сердцах выругала себя Ника, и тут же подумала, что, может, эта мысль была не такой уж и дурацкой…

На нос девушки упали первые дождевые капли. И вдруг где-то совсем рядом раздался тревожный крик Георгия:

— Ника, ау-у-у!!!

— Ау, Гоша, — как можно приветливее улыбнулась она, выбравшись из своего убежища.

Спасаясь от грозы, молодые люди дружно мчались по лесу. Обрушившийся на них ливень словно бы предвещал очередной сорокадневный потоп. В небе то и дело сверкали молнии, а в Никиной голове тоже происходили периодические вспышки какой-то очень важной догадки. Но что-то мешало им перейти в победоносное озарение. Было ясно лишь одно: пружина, висевшая на стене сгоревшего дома Романова-старшего, висела там совсем не случайно…

В помещениях пансионата после грозы резко похолодало. Перед сном Гоша предложил девушке все тридцать имевшихся в наличии шерстяных одеял, но Ника поскромничала и взяла пять. Закрывшись всеми пятью сразу, она быстро заснула, но предчувствие близкого открытия не покинуло ее и во сне.

* * *

С утра пораньше что-то толкнуло ее изнутри. Она вспомнила ту струйку, которой орошала вчера аршанскую землю… Подпрыгнув на кровати, девушка сбросила на пол груду разноцветных одеял. Она ощущала себя гениальным ученым накануне получения Нобелевской премии!.. Быстро закинув в рюкзачок немногочисленные пожитки, сложила одеяла аккуратной стопкой и постучала в комнату к Георгию.

— Гоша, проснись, я хочу с тобой попрощаться! Мне нужно срочно бежать на автобус!

— Я ничего не понял, — раздался из-за двери сонный голос Георгия. — Зачем бежать?

— Я возвращаюсь в Ангарск! — крикнула Ника.

— Но мы же собирались с тобой на Пик Любви взобраться. И на водопады сходить…

Взъерошенный молодой человек появился на пороге комнаты. Он выглядел опечаленным и очень одиноким. Ника быстро чмокнула его в колючую щеку и хотела уже бежать, но вдруг остановилась.

— Ой, чуть не забыла! — воскликнула она и достала из рюкзачка металлическую шкатулку с фигурными перламутровыми вставками. — Возьми, это ваша семейная реликвия. Твой отец в ней дневник хранил.

— Да, я помню ее, — глухо отозвался Гоша, принимая шкатулку из рук девушки. — Подожди, я хоть до автобуса тебя провожу.

Глава 18

Наскоро ответив на вопросы успевшей соскучиться бабушки и пощекотав пузико требовательной Илюши, Ника понеслась в свою комнатку.

С волнением взяв в руки лежавшую на письменном столе аквамариновую тетрадь, она начала торопливо перелистывать страницы. Где же, где это было?

Вот! Запись от двадцать второго апреля:

Сегодня Люба рассказывала мне, как ездила два года назад в Германию к своему сыну-физику. Он там по контракту в Техническом университете работает.

Люба не избежала шока, обычного для русских, впервые попадающих на запад. Шока от уровня бытовой культуры. Она восхищалась цветами в горшочках в чистых подъездах жилых домов, входными дверьми из лакированного дерева и стекла. С ней приветливо здоровались в лифте незнакомые люди, и за три месяца, проведенные в Германии, ей никто ни разу не нахамил.

А когда она вернулась в Ангарск, то в первую же ночь не смогла сомкнуть глаз. Местные подростки до трех часов утра орали и жгли прямо под ее окнами костер, разломав на дрова последнюю во всем дворе скамейку. Что им были Любины просьбы пожалеть людей, которым завтра на работу, и ни в чем не повинную скамейку! А кроме нее, никто из соседей не решился призвать охламонов к совести…

Остро пожалев бабушку, Ника прервала чтение и поспешила на кухню. Любовь Эмильевна мыла вазу — с орнаментом, как будто скопированным из учебника по первобытному искусству.

— Вот, полюбуйся, Никуся. Это чудо вчера целый день возле нашего дома валялось. Никто не подобрал, а я польстилась: ничего подобного раньше не встречала!

Ника засмотрелась на воду, текущую из крана и упруго окатывающую бок вазы. Потом чмокнула Любовь Эмильевну в темечко, вернулась к себе и снова взялась за чтение.

Сейчас, перемывая посуду после завтрака, я воспроизвел в памяти наш последний диалог:

— Ты опять подошла к тому, о чем спорила когда-то со своим третьим мужем, — сказал я.

— О чем это я с ним спорила? — Люба посмотрела на меня подозрительно.

— О ваших философских пристрастиях, — успокоил ее я. — Ты ведь, помнится, недолюбливала Конфуция…

— Ну и при чем тут Конфуций, когда я рассказываю, как оплакивала последнюю скамейку в нашем дворе? — не поняла меня Люба.

— Очень даже при чем, — ответил я. — К сожалению, большинство людей пока не может жить без строгих законов. Получив свободу, они немедленно впадут в свинство — именно об этом говорил Конфуций. И именно это свинство мы и наблюдаем сейчас по всей нашей стране. То, что произошло в твоем дворе, — еще одно маленькое доказательство того, что Конфуций до сих пор актуален, хоть я и не являюсь большим его поклонником.

…Вот что значит столько лет проработать школьным учителем! Никогда не могу обойтись без нравоучений, даже в разговорах с Любой. Расстроенный воспоминанием о нашей беседе, я продолжал мыть посуду. Мыть теперь приходится дольше — вода в мое новое жилище поступает тоненькой струйкой. Я смотрел, как она течет, эффектно закручиваясь против часовой стрелки…

— Стоп! — чуть не закричала Ника. — Почему «против часовой стрелки»? Ведь, согласно эффекту Кориолиса, который в школе проходят, должно быть — «по часовой стрелке»…

Возбужденная, Ника вернулась на кухню.

— Ба, познакомь меня, пожалуйста, со своей экстрасеншей Маргаритой, — попросила она.

— А зачем она тебе? — поинтересовалась Любовь Эмильевна.

— Да так, — проговорила девушка. — Почему-то вдруг любопытно стало.

— Я бы с радостью, Никуся, но наша общая знакомая сказала мне, что Маргарита недавно в другой район города переехала.

— А эта знакомая ее нового адреса случайно не знает?

— Может быть, и знает. Но она сама недели на три в деревню к родственникам укатила.

И тогда Ника решила вновь побеспокоить Аркадия Зефирова. Он узнал ее по телефону и живо поинтересовался результатами ее самодеятельного расследования. Она поведала ему о поездке в Аршан и встрече с Романовым-младшим, а еще о том, во что бывший милиционер «въехал не сразу»:

— Не сочтите меня ненормальной, Аркадий, но меня ужасно заинтриговало вот что. В своем дневнике Борис Сергеевич упомянул, как однажды наблюдал за струйкой воды, текущей из крана у него на кухне. В том самом доме, где потом произошел взрыв. И, представьте себе, эта струйка закручивалась против часовой стрелки!

— Ну и что? — спросил слегка обалдевший Зефиров.

— А то, что это противоречит известному эффекту Кориолиса! — воскликнула девушка. — Струйка должна закручиваться ПО часовой стрелке.

Зефиров немного помолчал, а потом неуверенно спросил:

— А что это такое — эффект Кориолиса?

— Это реально существующий физический эффект, — затараторила Ника. — Его в школе проходят, но я никак не могла его понять, поэтому мой дядя, он физик, все мне про него объяснил. А называется он в честь французского физика, Гюстава Гаспара Кориолиса, который в девятнадцатом веке жил и этот эффект открыл. Он связан с вращением Земли вокруг своей оси…

Про свое собственное созерцание означенного эффекта Лосовская упоминать не стала, хотя именно оно подтолкнуло ее к догадке.

После паузы Зефиров сказал:

— Подождите, Ника, пожалуйста, минутку, я сейчас кое-что проверю. У меня тут есть одно интересное издание…

«Минутка» затянулась едва ли не на полчаса, в течение которых в трубке раздавался только шелест переворачиваемых страниц. Наконец снова послышался голос Зефирова:

— Вынужден огорчить вас, Ника. Я ваш эффект в интернетовском справочнике «Желтые страницы» нашел. В разделе «Псевдонаука».

«Приехали», — вздохнула девушка, а вслух спросила:

— И что же там написано?

— Эффект Кориолиса, — стал рассказывать бывший милиционер, — описывается здесь как один из примеров псевдонауки. Когда автор справочника, его имя Харли Хан, учился на медицинском факультете университета, то поспорил с однокашником, который утверждал, что, согласно эффекту Кориолиса, вода в ваннах северного полушария стекает в отверстие по часовой стрелке, а южнее экватора — против нее. Потом Харли побывал в южном полушарии. И внимательно наблюдал там, куда закручиваются струйки воды в ванных комнатах. И подтверждения эффекту Кориолиса не обнаружил. Так что он до сих пор мечтает встретить того своего однокашника, чтоб получить у него пять долларов выигрыша. Ну, а если серьезно, Хан считает, что эффект Кориолиса в природе существует, но заметен он лишь при определенных условиях. А вращение утекающей воды в ваннах в разных направлениях в зависимости от полушария — это миф.

Ника удрученно молчала. Точные науки никогда не были ее коньком.

— Понятно, — растерянно пробормотала она. — Вы знаете, Аркадий, тогда у меня будет к вам другая просьба. Не могли бы вы узнать телефон и домашний адрес Маргариты Юрьевны Шапиро? Эта дама недавно переехала…

— Маргариты Юрьевны Шапиро? — переспросил Зефиров. — Нет проблем. Я вам перезвоню. Только вот никак в толк не возьму: какое отношение имеют ваши физические изыскания к взрыву в доме пенсионера Романова?!

Вечером того же дня перед Никой лежали координаты ангарской экстрасенши. Любовь Эмильевна позвонила Маргарите и сосватала к ней в гости внучку.

Глава 19

На следующий день Ника Лосовская сидела в квартире, расположенной на последнем этаже ангарского «небоскреба» — новенькой зелено-белой десятиэтажки. Более высоких домов в Иркутской области не строили, поскольку рядом был Байкал с его повышенной сейсмичностью.

За чаем выяснилось, что с экстрасеншей Нику объединяет пылкая любовь к котам — в квартире Шапиро их тоже было двое. Пушистые Маргаритины питомцы сидели у стола, не сводя четырех пронзительных глаз с обожаемой хозяйки и ее гостьи.

— А почему вы их так назвали? — подивилась Ника.

Маргарита Юрьевна улыбнулась:

— Я их обоих на улице подобрала. Среди прочих бездомных они выделялись необычной смелостью. В нашем доме живет грозный пёс по кличке Гиппарх. Когда хозяин выводит его на прогулку, все окрестные кошаки сразу по подвалам разбегаются. А вот мои не хотели признавать этого наглого тирана. Так на него шипели и спины выгибали, что он сам стал обходить их стороной — от греха подальше. А как зима наступила, я их к себе домой взяла и в честь древнегреческих борцов с тиранией назвала Гармодием и Аристогитоном. Ну, а попросту — Гармошей и Аристошей.

Со слов бабушки, Ника знала, что Маргарите уже за пятьдесят, но выглядела она очень моложаво. Девушка рассказала ей немного о себе и не удержалась от вопроса:

— А как вы стали экстрасенсом, Маргарита Юрьевна?

— Честно говоря, Ника, я себя и не считаю экстрасенсом. Просто открылись однажды способности чувствовать то, чего раньше не ощущала. Так ведь они у всех могут проявиться, если сознательно их развивать, а не ограничивать образование таблицей умножения и поваренной книгой. Я всю жизнь в технической библиотеке проработала, заводная была, компании шумные любила. Ни в бога, ни в черта не верила и о сверхъестественных силах никогда не задумывалась… А несколько лет назад положили меня в больницу — операцию на щитовидке делать. Уже на операционном столе обнаружилось, что в больнице нет расширителя для моей трахеи — она нестандартно узкой оказалась. Перенесли операцию на другой день. Вставили подходящий расширитель, а он в трахее не удержался, выскочил оттуда да еще и зуб мне передний сломал…

Девушка сочувственно покачала головой.

— Да, — вздохнула Маргарита. — Пришлось операцию второй раз отменять, а меня домой выписывать — для восстановления душевного равновесия… Некоторое время прошло, и я на третью попытку решилась. За день до операции выползаю на улицу сигарет в киоске купить, — при этих словах Никина собеседница вытянула сигарету из лежавшей перед нею пачки «Мальборо», — а навстречу мне одна моя старая знакомая идет. Сообщаю ей, что ложусь в больницу, а она так уверенно заявляет: «Не нужна тебе, Маргоша, никакая больница. Давай лучше ко мне. Я тебя сама вылечу, без операции!» В общем, провела я у нее дома трое суток, — закурив, продолжила рассказчица. — Она надо мной всё руками махала. Это называется у экстрасенсов энергетические пассы. И стали мне на третий день какие-то голоса странные слышаться. Они мне настойчиво предлагали то из окна без парашюта выпрыгнуть, то в зимней проруби на Ангаре утопиться. В общем, самоубийство совершить — якобы это высшим силам так нужно.

— Ужас какой! — впечатлительная Ника поежилась.

— Да, ужас был настоящий, — кивнула Маргарита, выпуская кольцо дыма. — Щитовидку-то мою, как ни странно, знакомая действительно вылечила. Тьфу-тьфу-тьфу, который год не жалуюсь. А вот с головой определенно нелады начались, я от этих голосов чуть совсем умом не тронулась. И на работе, и дома был один сплошной кошмар безо всякой улицы Вязов. В конце концов, решила я к психиатру пойти — чтобы меня в больницу положили. Страшно, конечно, было, но делать-то нечего… В конце концов, всё там оказалось не таким уж и ужасным. Только трудотерапия мне не нравилась — на машинке трусы мужские семейные в цветочек строчить. Но я сразу врачу заявила, что я — директор библиотеки и трусами заниматься не буду. Никто и не настаивал. Вместо этого стала я порядок в больничной библиотеке наводить, а заодно книжечки почитывать, которых раньше никогда не открывала: очень меня теперь паранормальные явления интересовали…

— Как раз по этому поводу я к вам и пришла, — сказала Ника, прервав словоохотливую хозяйку. — Хочу одно место на окраине Ангарска проверить. Оно мне не совсем нормальным кажется. — И она поведала Маргарите о взрыве в доме Романова и о своих подозрениях. — А вы, Маргарита Юрьевна, умеете определять паранормальные зоны? — спросила девушка.

— Да, — кивнула головой Шапиро, — я умею. Именно поэтому в новостройку и перебралась. В прежнем моем жилище единственная комната вся была сплошной аномалией — хоть на кухню или в прихожую кровать выставляй! А я в последние годы стала очень чувствительной к неблагоприятной энергетике… От «голосов»-то я после больницы почти полностью избавилась. А если они и возникали, то я придумала, как их перехитрить. Я когда-то музыкальную школу закончила, чувство ритма у меня в крови. Вот я и заметила, что у этих «голосов» свой определенный ритм есть, и стала его перебивать другим ритмом. Взяла у подруги том с частушками и, как только «голоса» в голове появятся, я начинаю частушки громко распевать. Вот эти, например:

Мине милый изменил

Под железным мостиком.

Я иду, а он стоит,

Как мартышка с хвостиком,

— неожиданно пропела она задорным голосом. — А еще полюбила песни боевые распевать. Вот так и справлялась, а когда я эти «голоса» окончательно прогнала, так и для светлых сил место во мне освободилось. Стала писать стихи, рисовать картины… Даже в журналистике себя попробовала. Но охота к этому занятию у меня быстро пропала — после того, как в нашей местной газете мою лирическую статью напечатали впритык к бесстыжей исповеди какой-то особы под названием «Мой первый оргазм».

Светло-дымчатые очки Маргариты отразили возмущенный блеск ее глаз. Ника взглянула на спавших в обнимку Гармошу и Аристошу и подумала, что поступила очень дальновидно, не сообщив их хозяйке о том, что одноименные древнегреческие герои были не только борцами с тиранией, но и влюбленными друг в друга геями.

— А что касается того сгоревшего домика, то мы можем прямо сейчас туда отправиться, — предложила Маргарита. — Это ведь недалеко… А вообще, паранормальную зону определить не так уж сложно. Это и ты, Ника, при желании можешь освоить. Кстати, ты фотографию этого человека, который погиб, принесла?

— Да, — сказала девушка. — Я даже фотографию домика, в котором случился взрыв, принесла. — Она действительно прихватила с собой любительский снимок «дачи» Романова, который нашла между страницами дневника. Наверное, снимок был сделан самим хозяином незадолго до смерти.

— Так я прямо при тебе их и проверю, — заявила Маргарита и попросила заинтригованную Нику положить снимки на столе изображением вниз — «для чистоты эксперимента», как она выразилась. Сама же удалилась на кухню, чтобы покормить заволновавшихся котов.

Ника позаботилась о «чистоте эксперимента» по-своему. Она положила «лицом» к полированной поверхности стола снимки Бориса Сергеевича с бабушкой, его дома и весьма удачную фотографию бабушкиной бульдожки Илюши.

— Готово! — провозгласила девушка. Она была возбуждена, как ребенок на цирковом представлении перед появлением фокусника.

Маргарита вернулась в комнату и достала с книжной полки камешек полупрозрачного янтаря. В нем была дырочка, в дырочку была продета плотная шелковая нить. Правой рукой экстрасенша взяла нить за конец и стала по очереди держать янтарь над каждой фотографией.

— Ага… На этой фотографии двое людей. С одним все в порядке, а другой уже покинул этот мир. Наверное, это и есть хозяин того дома. Следующий снимок… Ну ты, Ника, и шутница! Здесь какое-то животное, собачка, наверное. С ней тоже все в порядке. А это, — Маргарита некоторое время подержала камешек над третьей фотографией, — и есть тот самый дом, о котором ты рассказывала. Знаешь, здесь действительно что-то не в порядке. Видишь, как лихо вращается нить над этой фотографией? Над первыми двумя такого не было. Похоже, ты права. Дело в самом доме, а не в его хозяине.

Ника перевернула фотокарточки и изумленно выдохнула: Маргарита все увидела правильно…

* * *

Подходя к полусожженному домику на улице Весенней, Маргарита вынула из сумочки уже знакомый Нике «индикатор паранормальных явлений» и взялась за свободный конец нити. Повисший над землей камешек резво закачался перед экстрасенсшей вперед-назад.

— Здесь всё в порядке, — объявила та. — Я дала индикатору установку двигаться именно так, если состояние этого места в норме.

Затем обе женщины осторожно ступили внутрь домика. Ника сразу заметила, что гвоздь и висевшая на нем пружина исчезли без следа.

Маргарита вошла в бывшую кухню Бориса Сергеевича — как установило следствие, эпицентр взрыва, унесшего жизнь хозяина домика, был именно здесь — и «подвесила» янтарь в воздухе. Нить сразу же закрутилась — как над фотографией домика при проверке в квартире у экстрасенши, но чуть менее беспокойно.

— На этом участке земной поверхности есть геомагнитная аномалия, такая же, что порождает иногда полтергейста и всяческих барабашек, — важно пояснила Маргарита. — И я бы никому не посоветовала здесь жить. Немудрено со временем заполучить какую-нибудь болезнь. О конкретной причине взрыва я ничего пока сказать не могу. Но ты, Ника, все же оставь мне эти фотографии. Я еще над ними помедитирую и, если что-то узнаю, то тебе сообщу.

Глава 20

Вернувшись домой, Ника не стала ничего рассказывать любопытствующей бабушке и с ходу бухнулась на кровать. Теперь она была почти уверена: причиной взрыва в доме Романова явились не чьи-то злые происки, а загадочные аномалии. Ведь это подтвердила и Маргарита Юрьевна Шапиро.

Но все-таки надо было еще раз заглянуть в потрепанную «Физическую энциклопедию», которую Любовь Эмильевна использовала для разгадывания кроссвордов. А раньше энциклопедия принадлежала ее сыну, тому самому Никиному дяде, что когда-то рассказывал ей об эффекте Кориолиса, а теперь работал по контракту в Германии. Все-таки Ника больше доверяла собственному дяде, чем какому-то неизвестному ей составителю интернетовского справочника, на который ссылался Зефиров.

Найдя нужное место, девушка несколько раз тупо перечитала абзац, гласивший: «На Земле эффект Кориолиса, обусловленный ее суточным вращением, заключается в том, что свободно падающие тела отклоняются от вертикали к востоку (в первом приближении), а тела, движущиеся вдоль земной поверхности, отклоняются в Северном полушарии вправо, а в Южном — влево от направления их движения…»

«Если бы я была физиком и автором этой заумной энциклопедии, — вздохнула Ника, — то сформулировала бы всё гораздо проще. Насчет свободно падающих тел не знаю, а вот свободно льющиеся жидкости не льются строго по вертикали вниз, а немного вращаются — как бы по очень растянутой спирали, закручивающейся по часовой стрелке.

Но главное для меня даже не это. Когда дядя рассказывал об этом эффекте, он упомянул и о том, что иногда, в исключительных случаях, струйка может закручиваться и в обратную сторону. И чаще всего это происходит в геопатогенных зонах. То есть, проще говоря, в тех местах, где что-то в земной коре не так. Судя по всему, домик Бориса Сергеевича стоял именно на таком месте. Кстати, Аркадий Зефиров говорил, что в тот день, когда домик взорвался, сейсмологи зафиксировали землетрясение в районе Байкала, и сейсмические волны докатились до Ангарска. Вообще-то, землетрясение не отличалось особой мощностью, но, возможно, и такого было достаточно для «нехорошего» места, на котором стоит теперь полусгоревший домик».

Ника погружалась в полудрему, а перед ее глазами все качался на красной шелковой нити полупрозрачный желтоватый камешек. Потом нить вдруг стала удлиняться, а камешек — увеличиваться… Нить уходила всё выше в небо и, толщиной с корабельный канат, свисала уже из самого Космоса. А на ней угрожающе раскачивался, готовый сорваться, огромный желтый камень. «Тунгусский метеорит», — решила девушка, зарылась с головой под одеяло и провалилась в сон.

Глава 21

Солнечное июльское утро заглядывало в окно, Ника пила какао, закусывая свежеиспеченными бабушкиными плюшками, когда вдруг кто-то постучал в дверь.

Выскочив в прихожую, девушка заглянула в дверной глазок, но ничего там не увидела и тогда поинтересовалась: «Кто там?»

Из-за двери негромко и официально ответили: «Маргарита Юрьевна Шапиро».

Ника удивилась — оказывается, экстрасенша умеет становиться невидимой! — и отворила.

Прочитав, вероятно, ее мысли, гостья улыбнулась:

— Металлическую задвижку на дверном глазке лучше всё же открывать, когда в него смотришь.

Ника раздосадованно хлопнула себя по лбу, а Маргарита деловито произнесла:

— Извини, что без телефонного звонка к вам нагрянула. У меня вчера после твоего ухода почему-то телефон перестал работать. И у вас, похоже, неполадки: звонок на двери онемел, как на него не дави…

В этот момент в прихожую выглянула Любовь Эмильевна и, поприветствовав гостью, недоуменно взглянула на внучку. Та выскочила на лестничную площадку, нажала на кнопку — звонок действительно не работал.

— Чтой-то с ним, родимым, приключилось?! — вдруг запричитала Любовь Эмильевна. — Ведь вчера еще пел-заливался, рулады выводил, как влюбленный соловушка на заре…

«С чего это у моей бабули такой фольклор прорезался? — оторопела Ника. — Что, вообще, за чертовщина происходит?!» Ответ на свой невысказанный вопрос девушка прочла в устремленных на нее глазах Маргариты. Та словно бы говорила: «Успокойся. Просто мы, как обычные экзальтированные тётки, завелись от разгадывания таинственной смерти. Поэтому и всё, что рядом с нами находится, взбудоражилось».

Нежданную гостью провели в комнату. Уютно вписавшись в бабушкино кресло, она достала из сумочки оставленные вчера Никой фотографии.

Обе Лосовские уставились на нее вопросительно. Нике хотелось поскорее узнать о результатах «экстрасенсорного медитирования», а Любовь Эмильевна никак не могла понять, каким образом их единственная с Боренькой совместная фотография оказалась в Маргаритиной сумке.

— Ба, ты только не волнуйся! — затараторила застигнутая врасплох внучка. — Я вчера навещала Маргариту Юрьевну, не просто так, а чтобы поговорить о причинах взрыва в домике Бориса Сергеевича…

— Да, Любовь Эмильевна, — поддержала ее Маргарита. — Некоторые экстрасенсы обладают способностью узнавать то, что не под силу узнать милиции. С этими фотографиями у меня так и получилось. Легко открылся канал ясновидения и я увидела, что происходило с этим человеком в последние минуты его жизни…

Любовь Эмильевна схватилась за сердце, Ника побежала на кухню за сердечными лекарствами. Через некоторое время бабуля успокоилась и тихо произнесла:

— Что случилось, то случилось. Бореньку уже не вернешь… Рассказывайте, Маргарита Юрьевна.

— После ухода Ники, — сказала экстрасенша, — я прилегла на диван и положила ладонь на эту фотокарточку. Сосредоточилась и через какое-то время стала наблюдать, как в кино, следующее:

…Мужчина с фотокарточки стоит у окна и смотрит на яркую звезду. Потом отходит от окна, садится за стол и пишет что-то в тетрадь. Потом он закрывает тетрадь, кладет ее в какой-то светлый ящичек и идет с ним на кухню. Убавляет газ под чайником на плите, но не выключает его до конца. Открывает холодильник, достает из него какую-то вазочку, а туда ставит ящичек с тетрадью. Вдруг всё на кухне начинает мелко дрожать. Вазочка и кружка пляшут по столу, как живые, и со звоном падают на пол. Внезапно распахивается окно, и ветер с улицы так сильно задувает в кухню оконную штору, что ее край с оборочками задевает пламя конфорки. Штора мгновенно вспыхивает. Дверь между комнатой и кухней с грохотом захлопывается. Мужчина подбегает к окну и закрывает его. В этот момент один конец металлического карниза срывается и падает ему на голову. Мужчина медленно оседает на пол и, наверное, теряет сознание… Огонь от полыхающей шторы перекидывается на бело-голубую клетчатую скатерть на обеденном столе. Дом продолжает дрожать, потом происходит какой-то сильный толчок. Кухня уже полыхает. На трубе, подводящей к плите газ, образуется большая трещина. Газ быстро заполняет кухню и вскоре взрывается…

В комнате повисла тишина. Потом Любовь Эмильевна заплакала. Обняв ее, Ника громко зашмыгала носом.

— Я не могу утверждать наверняка, что всё происходило именно так, — смутилась гостья. — Я лишь пытаюсь описать то, что явилось на моём внутреннем экране.

— Мне кажется, Маргарита Юрьевна, — вымолвила наконец Любовь Эмильевна, — что всё так и было на самом деле. Ведь оконная занавеска действительно была с оборочками, а на столе, как вы и сказали, лежала клетчатая скатерть. Эту скатерть я сама подарила ему на праздник богини Фортуны…

В ответ на удивленный взгляд экстрасенши Любовь Эмильевна добавила:

— Мы с ним любили дурачиться. Поздравляли друг друга то с именинами шекспировского Ромео, то с несостоявшимся совершеннолетием Джульетты… Кельтский Новый год отмечали, День старых болтунов… Ну, а День богини Фортуны мы одиннадцатого июня отпраздновали. Кроме удачи, Фортуна у римлян еще и за плодородие садов отвечала. А Боренька к тому времени уже был заядлым садоводом… — Никина бабуля немного помолчала, вздохнула глубоко и продолжила, обращаясь к Маргарите: — Ну так вот. Вы своим особым внутренним зрением все правильно увидели. Тетрадь в «ящичке», который он положил в холодильник, это его дневник. А сам «ящичек» — старинная металлическая шкатулка. Мы уже с Никой думали, как эта шкатулка в холодильнике оказалась. Ведь после пожара ее нашли именно там. Я полагаю, что когда Борис свой дневник в эту шкатулку положить собирался, он услышал свисток чайника на плите. Да так и пошел на кухню с тем, что у него в руках было. А доставая из холодильника вазочку с вареньем, вместо нее по рассеянности туда шкатулку засунул.

Ника добавила к рассказу экстрасенши и предположениям бабушки то, что она узнала о землетрясении на Байкале.

— А я ничего и не заметила, — грустно проговорила Любовь Эмильевна. — Наверное, спать в тот день рано улеглась. Дрыхла себе спокойно, дура старая, не подозревая, что творится с моим Боренькой…

Ника подсела к бабушке еще ближе и обняла ее еще крепче. Маргарита произносила какие-то утешительные слова, а Илюша тыкалась носом в ноги хозяйки. Но слезы еще долго текли по осунувшемуся лицу Любови Эмильевны…

После ухода Маргариты Ника на минутку выскочила в подъезд. Спустилась к почтовому ящику посмотреть, не принесли ли от кого письмо или хотя бы какую-нибудь рекламную газетку, которой можно было бы отвлечь бабулю от тяжелых мыслей. Но в круглых дырочках ящика проглядывала лишь пустая темнота.

Поднявшись обратно на третий этаж, девушка сообразила, что захлопнула за собой дверь, а ключ-то взять забыла! Она машинально протянула руку к кнопке звонка, и Любовь Эмильевна тотчас же отозвалась на его негромкую трель.

— Звонок сам собой наладился! — сказала она, впуская внучку в квартиру. — А на меня, Никуся, перед этим снизошло какое-то успокоение, смирение… И даже сердце меньше болеть стало…

Ника тоже почувствовала что-то подобное. Возникшее вдруг ощущение невидимой помощи откуда-то свыше смягчило их общее страдание.

Ближе к вечеру Любовь Эмильевна напекла ритуальных блинов, и они с Никой помянули Бориса Сергеевича. Теперь было ясно, что погиб он не от руки бандита-грабителя, не от бомбы неизвестного злодея, а из-за малопонятных нам могучих и безличных сил природы. Такая смерть была более естественной и легче принималась умом и сердцем…

Глава 22

Все последующие дни Ника пыталась, как умела, помогать выздоравливавшей после инфаркта бабуле. Бегала по магазинам, убиралась по дому, поливала цветы в горшочках на окнах и в ящичках на балконе. А еще выгуливала Илюшу, которая из примерной и домашней пай-девочки превращалась на улице в настоящую террористку, державшую в страхе всех окрестных кошек и даже более крупных, чем она сама, собак.

И всё же какое-то чувство незавершенности смущало Нику. Что-то не давало ей поставить последнюю точку во всей этой истории. Что?..

* * *

Любовь Эмильевна разгадывала в гостиной очередной кроссворд.

— Никуся, помоги мне, пожалуйста, — обратилась она к внучке. Наверное, она уже знала, как всегда, правильный ответ, и ей просто хотелось лишний раз поболтать о том, о сем… — Три по вертикали — «чувство полного удовлетворения».

— Нирвана, кайф, отпад… — начала перечислять Ника.

— Ты что?! — возмутилась бабушка. — У меня в руках не молодежный, а вполне серьезный, почти академический журнал. Итак, семь букв, предпоследняя — мягкий знак.

— Не знаю, — вздохнула девушка. — Я такого чувства давно уже не испытывала.

— Счастье! — торжественно провозгласила Любовь Эмильевна. — И пропела строчки из старой советской песни:

— «Счастье мое

Я нашел в нашей дружбе с тобой»…

«А я бы ощутила себя счастливой, если бы позвонил мой затерявшийся в Китае Вовка, — размечталась Ника. — Но как замечательно, что Ба поет такие простодушные песенки! Значит, дела у нее, тьфу-тьфу-тьфу, и правда движутся на поправку. Пойду-ка я, пожалуй, готовить обед…»

Минут через двадцать затрезвонил междугородный звонок. Любовь Эмильевна смахнула спавшую у нее на коленях и оторопевшую от такой бесцеремонности Илюшу, поднялась с дивана и вышла в прихожую. С другой стороны квартиры — из кухни — пулей вылетела раскрасневшаяся Ника в кухонном фартуке и с багровым от свекольного сока ножом. Две женские руки одновременно потянулись к телефонной трубке…

Ника вдруг очень кстати вспомнила одну из дневниковых записей Бориса Сергеевича Романова: «Изучение философии Конфуция исключительно полезно для юнцов, хронически не уважающих старшее поколение». И пристыженная девушка решила уступить первенство бабуле.

Любовь Эмильевна же, в свою очередь, подумала: «Бедная девочка, ждет-не-дождется известий от своего муженька. Пусть возьмет трубку — возможно, это он…»

Они улыбнулись друг другу и опустили — опять одновременно! — протянутые к телефону руки. Телефон надрывался, а бабушка с внучкой вели себя как гоголевские герои, которые все расшаркивались друг перед другом и никак не могли войти в дверь.

— Это, наверное, тебя, Ба, — смущенно пробормотала Ника, в глубине души все же надеясь, что звонит ее Вовка.

Любовь Эмильевна неспешно подняла трубку.

— Да… — важно произнесла она. А потом вдруг громко и радостно воскликнула: — Да! Да! Это я, дочка! Ты откуда?.. Ну и как там? Пирамиды уже видела?..

Стоявшая рядом Ника поняла, что это звонит ее мама. Девушка знала, что мамин театр оперетты находится сейчас на очередных гастролях — на этот раз в Египте. После десяти минут восторженно-вопросительных реплик Любови Эмильевны, перемежаемых ее не менее выразительным молчанием, связь оборвалась. Ника аж захлебнулась в праведном возмущении:

— Ба, вы что, обе так от жары обалдели — одна от африканской, другая от сибирской, что про меня и забыли вовсе?! Я ведь тоже с мамулей пообщаться хотела!

— Прости, Никуся, прости, родная, — возбужденно заохала Любовь Эмильевна. — Твоя легкомысленная мама описаниями Египта увлеклась, а я и заслушалась!

— И что же она тебе рассказала? — ревниво поинтересовалась девушка.

— Рассказала, что пирамиды ее не особенно впечатлили, но зато ей жутко понравились тамошние жилые домики — белёные и сверху расписные, — начала виновато перечислять бабушка. — Еще понравились разноцветные рыбки в Красном море. А египтянки, оказывается, очень красивые и точь-в-точь такие, как на древних фресках… Ой, Ника, до меня только сейчас дошло: ведь она и не знает, что ты здесь у меня гостишь! А я-то уши развесила, заслушалась! Но ведь интересно, какая там жизнь, правда? Вот съездить бы, посмотреть… Тяжко всё время на одном месте жить.

Чтобы отвлечься от переполнявших ее эмоций, Любовь Эмильевна включила телевизор, а слегка обиженная Ника пошла на кухню — доваривать борщ. Нарезая петрушку, она думала: уж если кто-нибудь сейчас и счастлив в семействе Лосовских, так это ее любимая мамочка. Хотя — что оно такое, это самое «счастье»?

— Счастье! Счастье? Счастье!? — распевала она на все лады. И вдруг замерла, приподняв кухонный нож над доской…

Ника стояла у кухонного окна, забыв о выкипающем из кастрюли борще. Она бездумно смотрела, как соседка кормит во дворе прыгающую вокруг нее дворняжку, и вспоминала слова Любови Эмильевны.

«…А в последний наш месяц он заметно духом воспрянул, развеселился, — говорила она о своем Бореньке. — Временами просто искрился от счастья. А когда я его о свадьбе спросила, ответил, что она тогда состоится, когда судьба натолкнет меня на находку какого-то сюрприза. Сюрприз этот якобы у меня под носом спрятан и может сделать нашу жизнь еще интереснее и радостнее…»

В этот момент из гостиной раздались позывные новой телевизионной лотереи «Золотая рыбка».

— Лотерейный билет! — ахнула Ника. — Как же я забыла?! Ведь Гоша рассказывал мне в Аршане, что перед отъездом он подарил отцу лотерейный билет. «Это наш общий шанс, папа, — сказал он тогда. — Для меня — свою вину перед тобой хоть как-то изгладить, а для тебя — съездить куда-нибудь, в Париж или Лондон, например».

— И что же он тебе ответил? — спросила тогда у Гоши Ника.

— Он сказал, что Лондон и Париж ему не нужны, — тяжело вздохнул Романов-младший. — Что они с твоей бабушкой хотят посмотреть Ла-Венту, Стоунхендж и остров Пасхи.

— Ну, про древнюю каменную обсерваторию в Стоунхендже я еще знаю, — удивилась Ника. — А зачем им остров Пасхи и какая-то Ла-Вента?

— Они однажды вместе телевизионный «Клуб путешественников» смотрели и заинтересовались огромными каменными изваяниями человеческих голов. Эти головы по десять-тринадцать тонн каждая весят, представляешь? Они есть на острове Пасхи и в этой самой Ла-Венте, в Мексике. Это тебе не то, что голова Феликса перед зданием милиции в Ангарске…

Потом Гоша сказал еще, что его отец был человеком азартным и лотереями интересовался.

«А что, если Борис Сергеевич и в самом деле выиграл по этому лотерейному билету много денег? — задумалась Ника. — Может, именно этому он и радовался?»

Конечно, можно было бы послать телеграмму в аршанский пансионат: пусть Гоша вспомнит название лотереи — их ведь так много сейчас развелось. Но она решила не тревожить парня из-за своих фантастических гипотез. Надо попробовать догадаться самой!

Ника покрутилась рядом с бабушкой, наблюдавшей очередной тираж «Золотой рыбки», и как бы невзначай поинтересовалась:

— Ба, а тебе какие лотереи больше нравятся? Те, где надо самому цифры в билете зачеркивать, или такие, где все уже напечатано?

— Наверное, вторые, Никуся. Раньше я, когда билеты «Спортлото» покупала, всегда долго мучилась: ту или эту цифру зачеркнуть. До головной боли себя доводила. А вот Бореньке моему это нравилось. Давно, правда, когда он тоже в «Спортлото» играл, а ведь это уже лет двадцать назад было…

«Ага… — размышляла Ника. — Значит, при бабушке Борис Сергеевич не упоминал о билете, подаренном сыном. Значит, возможность сюрприза, то есть приятной неожиданности, здесь есть. И еще вот что: Гоша знал, что его отец лотереями интересуется. Логично предположить, что он знал и какими именно. Он сказал, что этот билет может стать их общим шансом. Возможно, к этому его подтолкнуло название лотереи — «Шанс»?.. Ладно, остановимся пока на этом предположении. А вот какие номера мог выбрать Романов-старший?»

…Ника уже второй час слонялась по квартире, придумывая варианты цифровых наборов, которые мог использовать в билете бабулин друг. Свои паспортные данные? Дату рождения и номер квартиры?.. Нет, пожалуй, это слишком плоско для такого человека, каким был Борис Сергеевич. Наверняка он придумал что-нибудь поинтереснее. Но что? Номера трех первых проехавших мимо него машин, когда он спешил на свидание к бабуле? А может, количество лепестков на тех цветах, которые он подарил ей на какой-нибудь очередной, придуманный им самим праздник?

Любовь Эмильевна, углубившаяся в гигантскую словесную головоломку, не выдержала, наконец, хаотичных перемещений озабоченной внучки:

— Что ты, родная, то мечешься по нашим квадратным метрам, как шимпанзе в клетке, то застываешь в непредназначенных для этого местах, как витязь на распутье?

— Ба, а давай я тебе какое-нибудь словечко помогу отгадать, — вдруг подозрительно охотно предложила Ника свою помощь. Она вспомнила, что участие в бабушкиной кроссвордомании уже однажды вывело ее на нужную тропинку.

Простодушная Любовь Эмильевна обрадовалась проклюнувшемуся у внучки энтузиазму:

— Помоги, девочка. Номер первый по диагонали — «источник фиги».

— Греция, — сходу брякнула Ника.

— А при чем тут Греция? — непонимающе взглянула на нее Любовь Эмильевна.

— Это одна их тех стран, где растут фиговые деревья и где на инжир можно не тратиться, а спокойно срывать его прямо с дерева. Я когда-то смотрела фильм «Греческая смоковница», оттуда и знаю…

— Нет, Никуся. Ты, конечно, молодец, раз знаешь, что инжир, смоковница и фиговое дерево — это одно и то же. Но в данном случае это не то. Думай дальше.

— Пальцы, — выдала Ника новую версию. — Ведь именно из них строится комбинация под названием «фига».

— Ты близка к истине, — улыбнулась бабушка, и Ника поняла, что сейчас она пустится на откровенные подсказки, как это делают ведущие телевизионных шоу, когда им нравится какой-то участник игры. — Ну, Никушонок, вспомни хоть одно выражение, где упоминается фига.

— Пожалуйста, Ба. «Смотрю в книгу, а вижу фигу». О-о-о! — вдруг азартно закричала девушка. — Так «источник фиги» — это книга?

— Именно она! Здесь загадано слово «книга», — подтвердила удовлетворенная интеллектом внучки Любовь Эмильевна.

И тут душа Ники возликовала, озаренная предчувствием победы. «Книга! Конечно же — книга! Борис Сергеевич обожал книги и наверняка намек на нужные цифры скрывается в одной из них. Ведь он говорил бабуле, что сюрприз находится у нее под носом. Правда, здесь так много книг… В какой же из них?»

— Ба-а, — протянула уже вслух девушка, мгновенно охладевшая к кроссворду. — Я, пожалуй, пойду к себе, полежу, почитаю… Ты в последнее время ничего интересного не покупала? Или, может, Борис тебе что-то презентовал?

— Да, он мне в этом году замечательную книгу стихов подарил. Поэта Тарковского. В книжном шкафу, на верхней полке слева — васильковый томик.

Найдя томик, девушка спросила:

— А какие стихотворения ему тут больше всех нравились?

Любовь Эмильевна мечтательно полистала книгу.

— Он многое из этого знал наизусть. Иногда читал мне вслух и замечательно, между прочим, это делал. Чаще других он, пожалуй, вот эти вспоминал…

Вскоре Ника удалилась к себе, держа в руках васильковый томик с вложенными в него несколькими закладками. Закладки лежали на страницах 5, 41, 15, 47 и 25, и девушка была почти уверена в том, что именно эти числа зачеркнул пожилой учитель в выигрышном лотерейном билете.

Засыпала она с тем самым «чувством глубокого удовлетворения» из кроссворда Любови Эмильевны. Завтра она совершит первый успешный шаг по дороге к сюрпризу, приготовленному Борисом Сергеевичем для ее любимой бабушки.

Глава 23

Заметив оживленный блеск в глазах куда-то стремительно засобиравшейся внучки, Любовь Эмильевна поинтересовалась ее непривычно ранней вылазкой из дому.

— Я скоро вернусь, Ба, — уклонилась от ответа Ника, ощущавшая на губах сладостный вкус близкой победы, а не только что умятой манной каши.

Как к волшебной пещере Аладдина она направилась к торговому киоску на соседней улице. В его витрине были выставлены всевозможные лотерейные билеты, обещающие (но не гарантирующие!) новые квартиры, машины, музыкальные центры и путешествия в самые экзотические страны на свете.

— Девушка, — обратилась Ника к юной хозяйке киоска, — покажите мне, пожалуйста, выигрышные таблицы лотереи «Шанс»! Номер тиража я не знаю, но он месяца три назад происходил.

— Как это вы номер тиража не знаете?! — и без того задорный, веснушчатый носик киоскерши возмущенно вздернулся вверх. — Посмотрите его на вашем билете… А если потеряли билет, то накрылась ваша удача безвозвратно!

— Девушка, ну будьте добры, покажите, — заскулила Лосовская. — У нас в семье такое несчастье случилось! Мы не знали, что наш дедушка, ветеран Первой мировой, Второй мировой, финской, японской и афганской войн, купил лотерейный билет и зачеркнул в нем какие-то числа. И как раз перед самым тиражом — представляете? — он вдруг потерял память. От многочисленных контузий, — деловито пояснила Ника. — А недавно вдруг вспомнил об этом лотерейном билете и говорит, что даже номера помнит, какие выбрал. Это даты самых крупных сражений, в которых побеждала Красная армия… Но вот одна беда — куда он этот билет заполненный подевал, дедушка вспомнить никак не может! Поэтому мы, его родственники, в больших сомнениях: стоит ли нам ради этого билета всю квартиру перетряхивать — может, он и не выиграл вовсе?! А вдруг выиграл? Ведь тогда деньги можно было на лечение того же дедушки потратить!

Конечно же, киоскёрша прониклась Никиным рассказом и протянула в окошко киоска целую пачку выигрышных таблиц. Но как Лосовская ни старалась, знакомой комбинации чисел в этих таблицах не обнаружилось. Разочарованная, она вернула пачку посочувствовавшей ей девушке и несолоно хлебавши поплелась домой.

Энтузиазм хитроумной сыщицы увял ровно наполовину.

* * *

— Ты откуда такая понурая? Что-нибудь случилось? — забеспокоилась Любовь Эмильевна, встретив внучку на пороге квартиры.

— Да нет, Ба, все в порядке, — промямлила та и проследовала в свою комнату — напрягать мозги дальше.

Весь день ее мысли крутились вокруг всевозможных цифровых комбинаций. Что могло послужить для Бориса Сергеевича Романова источником этих комбинаций?..

Уже вечером Никин взгляд упал на аквамариновую тетрадь, девушка начала ее перелистывать… И вдруг ее озарило: надо выбрать из дневника даты, самые важные и счастливые для автора! Ведь это так естественно…

Она лихорадочно начала вычислять эти дни. Девятое мая — мало того, что дата сама по себе важная, так она же еще и день заочного телефонного знакомства Бориса Сергеевича Романова и Любови Эмильевны Лосовской! Восемнадцатое июня — он первый раз пригласил ее на свидание. Тринадцатого сентября он признался ей в любви, а двадцатого сентября она сделала ответное признание. Первого апреля следующего года они — не в шутку, а всерьез! — решили пожениться.

Была и еще одна дата, о которой Борис Сергеевич писал как об очень важной — двенадцатое апреля. Конечно, это День космонавтики, рассуждала Ника, но, наверное, у автора дневника были и свои собственные таинственные причины относиться к ней по-особому. Причем, судя по записям, важность этой даты открылась Романову только две недели спустя…

Подкравшись к сидевшей на балконе Любови Эмильевне, Ника обняла ее и как бы невзначай спросила:

— Ба, а ты не помнишь, как провела в этом году двенадцатое апреля?

— Помню, — удивленно отозвалась бабушка. — А почему ты спрашиваешь?

— Да понимаешь… — Девушка уже не знала, как извернуться. — В общем… В общем, мы с Вовкой как-то поспорили: отмечаешь ты День космонавтики или нет?

— Раньше я этот праздник не отмечала, — проговорила Любовь Эмильевна. — Но с Боренькой мы действительно День космонавтики праздновали. Ведь среди его фантазий была и такая: туристом в космос слетать. Вот и решила я поздравить моего космонавта. Купила двенадцатого апреля шампанское, шоколадку и отправилась к нему в гости без предупреждения. Он тогда уже на новое место перебрался, но телефона туда еще не провел. Боренька очень меня благодарил, но я сразу почувствовала, что он чем-то расстроен. А потом он сказал, что его сын накануне принял решение в Благовещенск вернуться. В тот же день он и уехал. Только тогда мы думали, что в Благовещенск, а теперь знаем, что на самом деле он поехал работать сторожем в аршанский пансионат.

«Вот все и подтвердилось! — обрадовалась Ника. — Гоша сказал мне, что лотерейный билет он подарил отцу в день отъезда. То есть — двенадцатого апреля. А через две недели Борис Сергеевич проверил билет и узнал, что он выиграл. Тогда он и отметил в своем дневнике эту дату, как очень важную. Еще бы! Ведь в тот день было зачато чудо, если можно так выразиться. Чудо, которым Романов-старший собирался обрадовать мою бабулю…»

Девушка уверенно занесла двенадцатое апреля в составленный ею реестр «важных и счастливых дней Романова-старшего» и легла спать.

Глава 24

На следующее утро Ника повторила маршрут к киоску. Веснушчатая киоскерша узнала ее и кивнула приветливо. Лосовская поздоровалась и сказала:

— Знаете, мне еще раз нужно просмотреть таблицы лотереи «Шанс». У дедушки — я вчера вам о нем рассказывала, помните? — сегодня за ананасовым йогуртом вдруг прорезалась фрагментарная память. Он отчетливо вспомнил, что те числа, которые он зачеркнул в лотерейном билете, — это не даты победных сражений Красной армии, а дни его выпускных экзаменов в средней школе города Моруйска.

— Господи, в каком же году это было? — искренне заинтересовалась продавщица, протягивая Нике таблицы.

Ника долго не отвечала, а затем, возвращая в окошко таблицы, кисло протянула:

— Ну, вероятно, в двадцать седьмом году, если он в тысяча девятьсот десятом родился…

Киоскерша похлопала ресницами, облепленными махровой синей тушью:

— Как же он мог воевать в Первую мировую войну, если только в десятом году родился? — проявила она знание исторических дат и неплохие арифметические способности.

— Так он в ту войну сыном полка был, — грустно сказала Ника. — То есть сначала он был сыном Анки-пулеметчицы. А когда она погибла на поле боя, то Чапаев объявил дедушку официальным сыном полка… Ну, мне пора домой, а то я зонтик с собой взять забыла, — суетливо заторопилась она, поглядывая на небо. Ника уже успела сообразить, что Чапаев с Анкой геройствовали в Гражданскую войну, а не в Первую мировую, и теперь готова была от стыда за свой ляп провалиться в тартарары.

Но любознательная продавщица не хотела ее отпускать:

— А что же ваш дедушка делал в столь преклонном возрасте в Афганистане?

— О! — важно ответила Лосовская. — Там он уже был генералом, на добровольных началах. И нет, чтоб спокойно в теплом штабе отсиживаться, так он с молодыми солдатиками всё в бой рвался!

Глава 25

Умеренно теплым августовским днем к центру Ангарска шествовали две дамы. Если говорить по-честному, то на даму тянула только одна из них — та, которая отличалась безупречной прической, деликатным макияжем и была одета в ослепительно белую блузку, легкие струящиеся брючки и премодные туфельки. Туалет дамы дополняла маленькая соломенная шляпка.

Вторая «дама» смахивала на хипповатого тинейджера. На ней были полинявшие до белёсой голубизны джинсы и необъятная оранжевая футболка с залихватской пальмой на груди и надписью «Florida» сзади… Длинные волосы, спутанные шкодливым ветерком, и никаких следов косметических стараний на симпатичном, но бледноватом личике.

Первой даме доброжелательно улыбались все встречные мужчины. На вторую не реагировал никто.

Дама в шляпке, не выдержала, наконец, столь вопиющей дискриминации своей спутницы:

— Никуся! — возмущенно воскликнула она. — Я же прекрасно помню, что раньше ты и глазки подкрашивала, и щечки румянила, и таких хламид, как эта, не напяливала. Ну почему же, почему ты так запускаешь себя теперь? Разве тебе не хочется радовать всех своим видом?!

«Запущенная» Ника Лосовская неожиданно взорвалась:

— Ну что ты такое говоришь, Ба! Уже давно пора смириться с тем, что я не светская барышня! Мне нравятся свободные одежды! Имею я право чувствовать себя человеком, а не его женской половинкой? Имею я вообще право жить так, как мне хочется, или нет?

— Имеешь, имеешь… — испуганно проговорила Любовь Эмильевна. — Не нервничай, родная, извини меня, пожалуйста…

Но Ника, уже устыдившаяся своего взрыва, сама искала повод сменить тему.

— Ой, какая прелесть! — воскликнула она, увидев магазинную вывеску, на которой было написано «У МИЛЕНЬКОЙ».

— Это колбасный магазин, — объяснила Любовь Эмильевна. — А называется он так потому, что одна из начальниц нашего мясокомбината носит фамилию Миленькая. Ну, вот мы с тобой и пришли.

Они приближались к двухэтажному зданию, покрытому черной копотью — из-за соседства с оживленной проезжей дорогой. Сюда недавно переселился ангарский Музей часов, ютившийся до этого в крошечном помещении на первом этаже жилого дома.

По рассказам бабушки, в России существовало всего три специализированных музея часов. Один их них как раз находился в Ангарске и был главной культурной достопримечательностью этого города. Накануне Ника предложила Любови Эмильевне посетить музей, объяснив свое желание тем, что еще ни разу не видела собрания часов в просторных новых интерьерах.

Гуляя по музейным залам, Лосовские постоянно натыкались на экскурсоводок, терпеливо просвещавших группы школьников:

— Основатель музея Павел Курдюков родился в простой крестьянской семье в селе с православным названием Сретенье…

— В музее хранится более тысячи часов, но сейчас в экспозиции представлено всего четыреста пятьдесят экземпляров…

— Послушайте, дети, как кукует кукушка в этих замечательных ходиках с гирьками — совсем как живая!..

— Ничего общего с настоящей кукушкой, — ехидно прошептал какой-то юный натуралист своему приятелю, а Ника вдруг сообразила, что давно уже не слышала «настоящей» лесной кукушки. Но гулять в одиночку в лесах Иркутской области было небезопасно: здесь располагалось множество исправительно-трудовых колоний, чей контингент оставался после отсидок в этих же краях.

— А какие часы больше всего понравились Борису Сергеевичу? — с невинным видом поинтересовалась Ника. — Я ведь знаю, что вы были тут вместе…

— Ему было по душе всё веселое, забавное, — сказала Любовь Эмильевна. — Помню, что он долго стоял вот у этих французских часов.

Девушку тоже привлекла замысловатая бронзовая композиция с прославленным сенбернаром по имени Барри. Пёс, со спасенным ребенком на спине, стоял посреди монастырского двора. Было любопытно рассматривать крошечный церковный колокол на столбе, сторожевую монастырскую башенку с черепичной крышей и кувшинчик с водой, висевший на ошейнике собаки… Очень вовремя подоспела экскурсоводка с очередной группой:

— В средневековом монастыре Сен-Бернар в Швейцарских Альпах выращивали огромных лохматых псов, прозванных сенбернарами. Они вместе с монахами помогали заблудившимся путешественникам, выручали людей во время снегопадов и сходов лавин в горах. В Париже есть памятник самой знаменитой из этих собак — сенбернару по кличке Барри. Он спас сорок человек, а сорок первым был вот этот малыш, найденный им в снегу…

Любовь Эмильевна повела внучку в другой конец зала:

— И вот эти каминные английские часы Бореньке приглянулись.

Нике тоже нравился модерн рубежа девятнадцатого-двадцатого веков. Она залюбовалась фаянсовыми часами с рельефными накладками из позолоченной бронзы в виде двух изображений солнца: дневного, с широко открытыми глазами, и ночного, спящего — с глазами закрытыми. Фасад часового корпуса украшала цветная роспись по эмали — желтые и лиловые ирисы.

— Борис очень любил ирисы, даже начал разводить их у себя на участке. Поэтому и здесь стоял, как зачарованный…

Потом бабушка показала Нике витрину с часовыми устройствами, вынутыми из настоящей японской мины, снятыми с советского танка «Т-34» и с немецкого «Тигра». Здесь были даже часы с орбитальной станции «Салют». Их подарил музею космонавт Гречко, зачем-то однажды посетивший Ангарск.

— А вот, Никуся, обрати внимание на этот экземпляр. Мы с Борей долго над ним потешались. Называется «Копилка». Эти деревянные немецкие часы заводили раз в неделю, но начинали тикать они при одном непременном условии — в щель на задней панели корпуса нужно было бросить монетку.

Последних бабушкиных слов Ника не расслышала. Ее внимание переключилось на другие часы, стоявшие рядом. Из бронзовой львиной пасти, украшавшей корпус этих часов, стекала в бронзовую же чашу хрустальная «струйка воды». Экскурсовод, подошедшая сюда с очередной детской группой, завела старинный механизм, и хрустальная струя «полилась» — то есть закрутилась вокруг собственной оси, и происходило это в строгом соответствии с эффектом Кориолиса — то есть по часовой стрелке.

Неожиданно к Лосовским подскочила пожилая смотрительница музейных залов, приметившая, что Ника время от времени что-то деловито записывает в блокнот.

— Вы, наверное, журналистка, — предположила она. — А удостоверение у вас имеется?

— А зачем вам мое удостоверение? — удивилась Ника.

— Да я просто так полюбопытствовала, — ответила смотрительница. — У меня внучка в московском университете учится, а летом, когда на каникулы приезжает, то подрабатывает в нашей местной газете. Так у нее соответствующий документик всегда при себе есть…

Ника пожала плечами, не представляя, что на это сказать. Но музейной работнице наверное просто хотелось пообщаться.

— Видите, на той стене резные деревянные ходики висят? Гирька у них сделана в виде березового полешка, а маятник изначально имел форму топорика, снующего туда-сюда мимо полешка. Так этот топорик недавно украли. Слава Богу, не в мою смену. А смастерил эти ходики наш местный зэк. Он на зоне с семнадцати лет сидит почти беспрерывно. Сейчас-то ему уже за пятьдесят.

* * *

Дома Ника просмотрела свои записи, сделанные в блокнотике с осликом Иа-Иа на обложке, и среди них подчеркнула три:

часы с сенбернаром — 13 час. 12 мин.

часы с ирисами — 8 час. 20 мин.

часы «Копилка» — 22 час. 05 мин.

Идти в киоск с лотерейными билетами было уже поздно, и Ника очень жалела об этом. Вчера, уже почти ни на что не надеясь, она воззвала к богине удачи Фортуне и попросила дать внятный намек на верное направление поисков. Мысленно Ника даже сорвала с ее глаз повязку — чтобы богиня увидела ту, которая так нуждалась сейчас в ее помощи!

После этого она открыла наугад романовский дневник и попала в аккурат на запись о посещении Музея часов:

«Я никогда не любил носить ручные часы, а будильник прятал в тумбочку. Но музей этот воспринял как чудо… Некоторые часы идут, некоторые стоят, и почти все показывают при этом разное время. Несмотря на то, что я находился чуть ли не в храме часов, меня охватило состояние, когда осознаёшь вдруг всю условность времени.

Я ощутил, что реальное время для меня вдруг исчезло. В этот момент я находился не только в сибирском городке Ангарске, но везде и всегда: знойным полднем наблюдал за каплями воды в клепсидре в Древней Греции; промозглым осенним вечером грелся перед камином, поглядывая на стрелки каминных часов в Англии девятнадцатого века; следил за приборами на орбитальной космической станции «Салют»…»

Решив довериться подсказке свыше, девушка пригласила Любовь Эмильевну посетить Музей часов еще раз.

Как и писал Борис Сергеевич, большинство старинных часовых механизмов не работало. Неработающими оказались и те часы, которые ему особенно понравились. Застывшее на них время Ника записала себе в блокнот.

Глава 26

Наутро она опять стояла у знакомого киоска, виновато улыбаясь знакомому веснушчатому личику в окошке.

— Ваш дедушка вспомнил новые цифры? — доброжелательно встретила Нику киоскерша.

Ника кивнула, вновь мысленно призвав на помощь Фортуну, и в этот момент ее взгляд скользнул по прикрепленному к стеклу билету лотереи «Обыкновенное Чудо». Она подумала, что фильм с аналогичным названием наверняка нравился Борису Сергеевичу — ведь он так часто употреблял в дневнике слова «чудо» и «чудесный».

— Ой, извините! — сказала она киоскерше, уже достававшей таблицы лотереи «Шанс». — Он ведь не только новые цифры вспомнил… Теперь дедушка говорит, что он покупал билет лотереи «Обыкновенное Чудо», а вовсе не лотереи «Шанс»!

Порывшись в папках с таблицами многочисленных лотерей, девушка с улыбкой протянула Нике то, что она просила, и, открыв дверь киоска, стала разговаривать с только что подошедшей приятельницей.

Так что у Ники Лосовской было время справиться с постигшим ее потрясением. Богиня Фортуна не подвела!..

Не чувствуя под собой ног, она протянула таблицы обратно в окошко, охрипшим вдруг голосом пробормотала оторвавшейся от увлекательной беседы киоскерше:

— Извините, спасибо… Наверное, дедушка опять что-то напутал… — и пошла прочь.

Произошло обыкновенное чудо: старинные часы сохранили тайну Бориса Сергеевича Романова и передали ее, сами того не ведая, доморощенной сыщице Нике Лосовской. Все зачеркнутые в билете числа выиграли в одном из апрельских тиражей «Обыкновенное чудо». Скромный пенсионер, бывший учитель русского языка и литературы, стал в одночасье миллионером!..

С трудом осознав это, Ника задала себе новый вопрос: как Борис Сергеевич поступил с такой гигантской суммой? И тут же похолодела от новой, внезапно посетившей ее мысли: а что, если Романов-старший успел получить эти деньги и они сгорели во время пожара в домике на улице Весенней?.. Неужели улыбка богини Фортуны — всего лишь ехидная насмешка?

* * *

Ника задумчиво размешивала ложечкой чай, забыв положить в него сахар. Любовь Эмильевна наблюдала за ней с тревогой.

— Никуся, — наконец не выдержала она, — я прекрасно понимаю, что ты грустишь по своему Вовке… Но нельзя же доводить себя до такого состояния! Поверь мне, никуда твой муженек не денется. Сама увидишь, что он скоро вернется!

Ника внезапно расхохоталась — да так, что опрокинула чашку. Знала бы сентиментальная бабуля, что голова ее внучки настроена сейчас исключительно на меркантильный лад! А о Вовке Ника уже третий день не вспоминает!..

— Ну вот, бедная, у тебя уже истерика начинается, — запричитала Любовь Эмильевна. — Иди, девочка, почитай что-нибудь веселенькое, отвлекись от тяжких женских дум. Только очень тебя прошу, не рыдай. Скоро твоему мужу осточертеют и тамошний рис, и палочки для еды, и девицы узкоглазые. Захочется ему русского борща ложкой похлебать да на твою курносую и ясноглазую мордашку полюбоваться…

Любовь Эмильевна нежно чмокнула пристыженную обладательницу «мордашки», и та отправилась к себе — дальше ломать голову над местонахождением романовских денег.

* * *

Ника лежала на кровати и бездумно созерцала висевшую на стене политическую карту мира, где несуществующая уже страна СССР укрывала серо-розовым пятном добрую половину Евразии. Все имеющиеся в Никином распоряжении умственные извилины работали на пределе возможностей.

Если деньги лежат под самым бабулиным носом, как намекал Борис Сергеевич, значит ли это, что они находятся в ее квартире? Куда здесь можно было спрятать сверток с купюрами? Каких размеров должен быть этот сверток?

Никины извилины не выдавали ничего, кроме избитых литературно-киношных вариантов. Сундук, зарытый на необитаемом острове в море Фиджи. Кулек, закопанный старухой-процентщицей из «Преступления и наказания» в кадке с фикусом. Это — если Борис Сергеевич успел получить деньги. А если нет? Лотерейный билет, свернутый трубочкой и вставленный через полую шею в туловище бедной куклы с отворачивающейся головой — именно так прятала от злодейки Джины важный документ очередная жена Мэйсона в телесериале «Санта-Барбара».

Что же делать? Перетряхивать чемоданы на антресолях? Вспарывать пуховые подушки? Просматривать вазы с засушенными декоративными букетами?

Можно, конечно, пролистать все книги Любови Эмильевны, но сколько времени на это уйдет?! Ведь в каждой из трех комнат квартиры по два книжных шкафа, и на каждой полке книги стоят в два ряда! Если учесть к тому же Никину аллергию на книжную пыль, то непременно потребуется противогаз… Девушка вспомнила, что в одном из подвалов бабулиного дома располагается бомбоубежище, противогазы там вполне могут храниться. Но тут Ника представила себе, каким уродом она будет выглядеть в этом милом головном уборчике и что подумает о ней бабушка… Нет, от мыслей о противогазе лучше пока отказаться: любую проблему надо стараться разрешить красиво!

Она наугад открыла томик стихов Арсения Тарковского.

Я не буду спать ночью новогодней,

Новую тетрадь я начну сегодня.

Год переберу, месяцы по строчке

Передам перу до последней точки…

В стихотворении говорилось о дневнике. Опять дневник! Похоже, ей никуда от него не деться. Взяв аквамариновую тетрадь, Ника снова взялась изучать вдоль и поперек перечитанные строки…

Весь вечер она провела лежа на кровати с дневником в руках. Никина интуиция дремала. В конце концов задремала и сама Ника. Перед тем, как окончательно провалиться в сон, она прочитала:

Официальные названия улиц Ангарска очень редко употребляются здесь в разговорной речи — разве когда водитель в трамвае объявляет остановки. А всё оттого, что архитекторы разбили когда-то наги город на квадратные участки-кварталы с порядковыми номерами. Эти номера сразу прижились и до сих пор более популярны, чем появившиеся позднее названия улиц. Но есть в Ангарске одна топонимическая изюминка: три квартала обозначены не номерами, а буквами — «А», «Б» и «Л»[6].

Историю возникновения «А» и «Б» я знаю. Этими начальными буквами алфавита назвали для удобства первые кварталы городского района, привязанного к комбинату по обогащению урана. (Из-за этого комбината Ангарск и был так долго засекреченным). А вот происхождение «Л» покрыто тайной — кого я ни спрашивал, никто не знает.

Жаль, что в Ангарске нет квартала «Ю», а то можно было бы вместе с Любой совершить прогулку по маршруту ее имени: связать единой нитью кварталы «Л», «Ю», «Б» и «А»…

Глава 27

Свое утро Любовь Эмильевна начала со сканворда, запивая его чаем и закусывая вишневым пирогом.

— Внученька, — попросила она Нику, — посмотри, пожалуйста, одно словечко в Большой Советской Энциклопедии. Ой, я же совсем забыла тебе похвастаться! Мне Боренька сделал потрясающий подарок — всю многотомную энциклопедию. Я о ней давно мечтала. Мало того, что вещь в быту исключительно полезная, так еще и жутко занимательная: полезешь иногда за каким-нибудь словом, а рядом с ним натыкаешься на что-то интересное и про всё на свете забываешь. А вручил он мне свой подарок пятого мая. Знаешь почему? Боренька сказал: «Сегодня праздник — День печати. Вот я и дарю тебе целых тридцать томов печатного слова». — Рассказчица грустно улыбнулась. — Энциклопедия дорогая, да и везти ее на машине пришлось, Бореньке грузчик из книжного магазина помогал… И где он только денег на такой подарок нашел — не знаю.

«А я, кажется, уже знаю», — подумала девушка. А потом спросила:

— Бабуля, ты уже все эти тома прочитала?

— Нет, Никуся. Я даже не успела к ним привыкнуть. Ведь Бореньки совсем скоро не стало, я попала в больницу… Да и сейчас пока не хочу в них заглядывать — боюсь, что реветь начну. А до больницы всего пару раз открывала, когда отгадывала кроссворды. Слова искала, на буквы «К» и «X».

— Не помнишь, какие слова?

— Помню, конечно: «Хабнарфьордур» и «криманчули»…

Ника не стала пытать бабулю о значении этих непонятностей. Сейчас ее интересовало совсем другое… Она поспешила в гостиную, взяла из шкафа четыре увесистые синие книги и тихонько, не привлекая внимания Любови Эмильевны, прошмыгнула к себе.

Она начала листать том номер пятнадцать — на букву «Л». На сто второй странице были помещены фотография «Фонтана словенских рек» в югославском городе Любляна и статья, объясняющая непонятливым читателям, что же такое есть «Любовь». Ника заинтересовалась. Автор статьи утверждал: «Любовь необходимо включает в себя порыв и волю к постоянству, оформляющиеся в этическом требовании верности…»

Вздохнув, девушка перевернула страницу и сразу увидела небольшой листок бумаги… Неужели?! Да! На листке почерком Бориса Сергеевича Романова было написано:

Люба, наконец-то ты нашла тропинку к нашему свадебному подарку. Поздравляю! Ищи дальше. Ищи быстрее. Я жду твоего звонка.

Почти не дыша, Ника открыла том на букву «Ю». На странице со статьей, объясняющей, что «юань» — это «денежная единица Китая», лежал лотерейный билет! Значит, Борис Сергеевич не успел получить выигранных денег. Она поднесла билет к глазам… И, внезапно охнув, села прямо на пол. Как же она, глупая, об этом совсем не подумала?.. На билете было написано: «Последний день выплаты выигрышей — 31 июля»! Если бы она догадалась обо всем две недели назад…

Борис Сергеевич был счастлив, а счастливым людям не свойственно задумываться о смерти. Он был уверен: если Любовь Эмильевна сама не найдет сюрприза в положенный срок, он сумеет направить ее поиски в нужную сторону… Ника чуть не разрыдалась вслух — от несправедливости судьбы, которая так жестоко обошлась с людьми, нашедшими свое позднее счастье. И решила ничего не рассказывать бабушке. Ведь она ужасно расстроится, и не из-за денег, конечно, а от жалости к любимому, от того, что их общие мечты так и не сбылись, хотя могли бы…

Ника с тоской смотрела на желтую в сиреневую полосочку бумажку. Она могла бы стать для несостоявшихся молодоженов-пенсионеров пропуском в незнакомый мир, увидеть который они так мечтали. Но живя в Стране Советов, они не имели права путешествовать по свету, а перебравшись в страну Россию, не имели для этого денег. А теперь желто-сиреневая бумажка стала просто макулатурой…

Отупевший от огорчения взор Лосовской-младшей внезапно приобрел некоторую осмысленность. Она что-то вдруг поняла… Вернее, она опять ничего не понимала.

На билете были зачеркнуты совсем не те числа, которые она за последние сутки запомнила наизусть! На душе у девушки даже полегчало. Выходит, она ошиблась, Борис Сергеевич зачеркнул иные номера и, следовательно, ничего не выиграл. А ее хваленая интуиция не проснется уже никогда! Но что же тогда Романов предлагал искать бабуле?!

Ника взяла том Большой Советской Энциклопедии на букву «Б» и потрясла его над ковром. Из книги выпало новое послание! Девушка схватила его и быстро прочла:

Милая! Гоша перед отъездом подарил мне лотерейный билет. Он, представь себе, выиграл. И этот выигрыш я дарю тебе на нашу свадьбу. А в придачу к нему, по начатой моим сыном традиции, дарю тебе новый билет (смотри в предыдущем томе). Надеюсь, что он тоже выиграет. Правда, призы там очень скромные.

Изучив записку, Ника утешилась тем, что приз по просроченному лотерейному билету, даже если этот билет и выиграл, был небольшим. Кроме того, она убедилась, что ее предположения изначально были верными. Надо продолжать поиски, настоящая удача ждет ее впереди.

Зря она сомневалась в своей интуиции! Окончательно поверив в нее, Ника уже догадывалась, что найдет в томе на букву «А». И не ошиблась. Из книги выпала сберкнижка на предъявителя.

Глава 28

Пролетела неделя. С трудом пережившая шок по поводу свалившегося на нее нежданного богатства, Любовь Эмильевна объезжала фирмы ритуальных услуг в поисках самого лучшего — «элегантного и непременно светлого» — памятника для Бориса Сергеевича Романова, чтобы установить его там, где пока стояла унифицированная металлическая пирамидка.

А еще она внимательно изучала проспекты туристических фирм. Когда Ника принесла ей первый, Любовь Эмильевна была возмущена:

— Никуля?!

— Бабуля!

— Как же я одна, без него, поеду?

— Очень просто. Сядешь на самолет, теплоход, или поезд и отправишься туда, куда вы мечтали. И не одна, а вместе с ним. Ведь ты же с ним не рассталась. Ты ему обо всем рассказываешь, я знаю…

— Подслушиваешь, негодница, — тихо сказала Любовь Эмильевна и вздохнула. — Ну, хорошо, я подумаю. Если бы Боренька сейчас видел меня, наверное, твоя идея ему бы понравилась…

Теперь Ника была за бабушку относительно спокойна. Любовь Эмильевна начала строить планы на будущее, а это в ее возрасте, да еще после такой тяжелой потери, что-то да значило.

А вот сама Ника заметно скисла. Пока ее голова была занята расследованием, она не так уж часто думала о Вовке. Но оставшись не у дел, девушка затосковала всерьез. А Вовка не писал и не звонил — неизвестно почему.

Заметив, что внучка уже не подскакивает, как раньше, при каждом телефонном звонке и не спускается по десять раз на дню к почтовому ящику, Любовь Эмильевна забила тревогу:

— Ника, давай съездим сегодня на озеро. Смотри, погода какая замечательная!

— Ой, Ба, мне что-то не хочется…

— А в лес за грибами?

— Не-а-а…

— Никушонок, а тетя Муза зовет нас к себе на дачу клубнику собирать. Ты же ее так любишь.

Но и от этого заманчивого предложения девушка отказалась. Бабуля поняла, что пора менять тактику…

— Так, гражданка Лосовская, — сурово скомандовала она в один прекрасный полдень. — Вставай со своего лежбища и марш в ванную. Через час мы отправляемся в магазин покупать тебе самое красивое, самое модное, самое дорогое платье. А потом мы посетим кафе-мороженое, чтобы отпраздновать День вещего сна.

Ника уже третий час после пробуждения валялась в постели, обводя пальцем причудливые фигурки, украшавшие настенный ковер.

— Какого вещего сна, Ба?

— На меня сегодня снизошел вещий сон, — вдохновенно начала Любовь Эмильевна, никогда не отличавшаяся хорошей памятью на свои сновидения. — Снилось мне, что я звоню Бореньке и жалуюсь ему на твои настроения. А он внимательно выслушал мои причитания и посоветовал: «Вытащи свою красотку из постели и засунь под контрастный душ. Напои крепким чаем, отвези в магазин, купи ей новый наряд, а потом своди в кафе. Побеседуй там с нею о греховности уныния и о добродетельности терпения. А муж ее скоро вернется».

Выслушав бабулю, Ника скептически хмыкнула. «Правда, вставать все-таки придется, — подумала она. — Нужно, наконец, пожалеть бабулю и поднять настроение — хотя бы ей, если уж себе не получается».

— А еще мне позвонила наша дорогая экстрасенсша Маргарита. Она поведала мне, что у нее тоже был пророческий сон. Она в нем твоего Вовку видела, с двумя кошками на руках.

— А кошки у него на руках наверное китайские были, — сказала Ника, спуская ноги с постели.

— Маргарита сказала, что самые обычные — «помоечного» окраса…

— То есть цвета давно опавшей осенней листвы, с темными пятнышками и полосочками? — уточнила Ника, внезапно оживившись. — Ура! Значит, это мои коты — Просто Мария и Луиза-Фернанда. А в каком они были интерьере, то есть Вовка и они?

— Наша ясновидящая знакомая уверяет, что за спиной твоего мужа висела картина с дамой, одиноко гуляющей по лесу, — важно ответила бабушка.

— Нет в нашем питерском жилище такой картины, — вздохнула девушка. — Или Маргарита завирается, или Вовка ласкает, подлец, чьих-то чужих котов… Да и как она могла Вовку-то узнать? Ведь она даже его фотографий не видела.

— Как это не видела? — возмутилась Любовь Эмильевна. — Я же сама ей те снимки показывала, что ты мне присылала. А на них вы вместе.

— Ладно, Ба, верю, — примирительно пробормотала Ника, отправляясь в ванную и думая о том, что контрастными душами пусть сам Борис Сергеевич в следующей земной жизни балуется — она-то холодной воды терпеть не может…

Через пару часов бабушка и внучка Лосовские сидели в кафе под названием «Пингвин». Любовь Эмильевна была неотразима как всегда. Ника была неотразима непривычно: полупрозрачное кружевное мини-платьице намертво приковывало к ней все мужские взгляды. Дамы поедали вкуснейшее мороженое с коньяком и беседовали о добродетелях.

— Есть такие человеческие достоинства, — говорила Лосовская-старшая, — которые являются идеальным фоном для развития всех других хороших качеств. Боренька одно время интересовался философией индийских йогов и рассказывал мне, что в этой философии есть понятие «сантоша».

— А что это такое? — спросила Лосовская-младшая.

— Сантоша — это, попросту говоря, довольство жизнью. То, что позже на Западе назвали оптимизмом. Бореньке нравились люди, умеющие во всем увидеть светлые стороны. Ведь умучивать себя самого и близких — дело нехитрое. А вот разглядеть в жизни радость — это уже искусство. Помни, что удача любит неунывающих…

На обратном пути Ника убеждала себя в том, что она всем довольна. Вот только бы еще обнаружилось в почтовом ящике долгожданное письмо от Вовки…

Ящик был пуст, но девушка не позволила себе впасть в уныние. «Письмо обязательно будет завтра», — сказала она себе.

— Ничего не понимаю, — недовольно проворчала Любовь Эмильевна. — Сегодня утром по дну ванны ползал мой дружок-паучок — а это верная примета к письму.

Когда они вошли в квартиру, Ника полюбовалась на себя в большое зеркало, в очередной раз пожалев, что сейчас ее не видит Вовка…

Зазвонил телефон. Она сняла трубку, и мужской голос сразу окутал ее хорошо знакомым родным теплом.

— Никошечка, а мы тут с кошечками сидим, без тебя скучаем!

«Знаем мы этих кошечек…» — пронеслось в голове у девушки, и она ощутила, что радостное чувство вот-вот потухнет.

— Ну и сиди со своими узкоглазыми кошками! Мне-то ты зачем звонишь? — вскипела она.

— Милая моя, мы — это я, Просто Мария и Луиза-Фернанда. Мы ждем тебя ужасно. Прилетай скорее, если, конечно, бабушка уже поправилась…

Ника буквально задохнулась от радости, представив, что Вовка уже в Питере, сидит в их уютной квартирке на Садовой и ждет ее…

— А я тут без тебя по хозяйству хлопочу, — гордо сообщил ее муж на прощание. — Повесил наконец на стену репродукцию Анри Руссо, которую ты давно просила повесить. Ну ту, где дама по лесу идет в одиночестве…

Глава 29

Ника любовалась в иллюминаторе раскинувшимся внизу белоснежно-облачный ковром, который сверху золотило солнце. Потом стюардесса разносила сок и минеральную воду, а потом Ника вынула из рюкзачка книгу стихов, которую Любовь Эмильевна дала ей почитать в дорогу. Книга сама собой раскрылась на странице, заложенной новым, подаренным бабулей лотерейным билетом.

Улыбнувшись, Ника приблизила ее к глазам, и в ее ушах зазвучал Вовкин голос. Он читал для нее «Стансы о невозможном» старинного французского поэта Амадиса Жамена:

Скорее средь зимы придет внезапно лето,

Тяжелым станет воздух, и свинец утратит вес,

А рыбы полетят в голубизне небес,

И запоёт немой, как птицы в час рассвета,

Скорей окажется вода огнем или огонь водой,

Чем я когда-нибудь отдам любовь другой.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Идентификационный номер налогоплательщика.

2

Левкас — белый меловой грунт, применявшийся в русской средневековой живописи.

3

Литературный сборник, издаваемый в США.

4

Обнаженная натура (от фр.).

5

Здесь и далее стихи перевел автор.

6

Это истинная правда: такие кварталы действительно существуют в Ангарске.

Content

Галина Полонская
Девушка нелегкого поведения

Девушка нелегкого поведения

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

Ника Лосовская и законы физики

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Примечания